В полдень войско Пугачёва переправилось на илецкий берег через восстановленный мост. По велению «ампиратора» казаки расположились для отдыха на поляне.

Сам «государь», спасаясь от палящего солнца, присел под раскидистой берёзой. Рядом, прислонившись к стволу и смотря себе под ноги, стоял Иван Зарубин-Чика.

– Где же Овчинникова черти носят? – проговорил недовольно Пугачёв. – Ещё вчарась послал его в Илецк объявить о моём приходе. Солнце уже высоко, а его всё нет, поганца.

– Почто меня в Илецк не отрядил, государь? – спросил Чика.

– Ты в уговорах не разумен, – ответил Пугачёв. – В бою ты казак наипервейший! Боевой, геройский казак. А тут надо спокойно и разумно. С людьми не только саблей, но и словом ладить надобно!

– Государь мудро поступил! – добавил Егор Бочков, лежавший на траве неподалёку от Пугачёва. – Овчинников кто? Атаман государева войска! Вот он и должон сперва уметь языком ворога уболтать, но а уж ежели не получится…

– А ты почто кручинишься, Ивашка? – спросил Пугачёв, хмуро глядя на Чику. – Аль не доверяшь Андрюхе?

– Доверяю, – ответил Зарубин. – Только вот медлительный он какой-то. Через губу не переплюнет. Мы б наскоком скоренько крепостицу взяли и не рассусоливали понапрасну. А он…

– Шустрый ты, как я погляжу, – усмехнулся Бочков. – А когда к Яицку подошли, чтой-то я тебя не разглядел впереди войска. А когда по нам из пушек пальнули, так от тебя…

– А что я, – покраснев от досады, растерянно забубнил Чика. – Ежели бы государь не велел от Яицка вертать, то я бы ещё показал, на что зараз пригоден!

– Не можно нам было нынче на Яицк переть, – вздохнул Пугачёв, поглаживая бороду. – У коменданта Симонова, язви ему в душу, ещё много войска, да и пушки имеются. Дык какого ляда нам головушки зазря ложить? Покуда Илецк приберём, в Рассыпную крепостицу заглянем, а тогда… Ежели людишками и пушками зараз обрастём, тогда и в Яицк сызнова наведуемся!

В то время, пока «государь» разъяснял Чике причины ухода от Яицка, Бочков на четвереньках подполз к ним ближе. Как только Пугачёв замолчал, он тут же присел, обхватил руками колени и сказал:

– Пожалуй, Ивашка прав, государь. А чего мы здесь собственно выжидаем и время зря тратим? Да и к чему ждать Овчинникова, который, может быть, заснул по дороге? До Илецка-городка рукой подать. Да и от возвращения Овчинникова ничего эдакого не зависит. Ежели сдадут городок казаки – значит, сдадут. А ежели нет, то всё едино силой брать придётся! Может, прямо сейчас и двинем, ваше величество?

– А ведь ты прав! – ответил Пугачёв. – Чему быть – того не миновать. – Он повернул голову к притихшему Чике. – Пойди передай войску, что мы сейчас идём к Илецку.

Вскоре над поляной зазвучал горн, казаки построились, развернули знамёна, и войско тронулось, оглашая воздух криками и радостными возгласами.

Там, где река Илек впадает в Яик, на возвышенном левом берегу, в стороне от большого тракта на Оренбург, притаилась Илецкая крепостица. Она мало чем напоминала мощное укрепление, способное выдержать осаду войска и тем более обстрел пушками. Четырёхугольная, обнесённая земляным валом, с бревенчатыми стенами… Крепость Илецкого городка могла выдержать разве что набеги племён кочевников, защищая казаков от их стрел и копий.

По сторонам единственной улицы, посреди которой находились базар, каменная церковь, казармы, провиантский магазинчик и соляная управа, жались друг к другу несколько домов зажиточных казаков. Скромные домишки казаков победнее, которых насчитывалось не более трёхсот, были выстроены у вала. Тесовые крыши почернели, оконца маленькие, невелики и деревянные крылечки.

Утром двадцатого сентября тысяча семьсот семьдесят третьего года над городком навис плотной пеленой туман. Несмотря на это, в Илецке царило необычайное оживление, как в праздник. У соляной управы разложили большой костёр, возле которого суетились люди. Их лица светлы, радостны и приветливы. Почему? Да потому, что они ожидали войско Пугачёва и самого «ампиратора»!

Казаки были одеты празднично, шапки набекрень. А казачки выглядели ещё краше. У них вздымалась грудь, блестели глаза, и они украдкой, наклонив голову, улыбались гостям.

Поодаль, за установленным прямо на улице столом сидели казаки, прибывшие в городок вместе с Андреем Овчинниковым. Они бросали голодные взгляды на дымящиеся котлы и на вертел, на котором жарился годовалый боровок.

– Чего приуныл, Андрюха! – дружески хлопнул Овчинникова по плечу Иван Творогов. – Ты только погляди – не жизнь, а раздолье! Да на что нам рай? Ведь сам государь Пётр Фёдорыч нынче пожалует! Ты за ним вестового услал?

– Услал, не заботься, – ответил, ухмыльнувшись, Овчинников.

– Брякни мне кто раньше, что самого ампиратора встречать буду, дык ни в жисть не поверил бы! – нервно барабаня пальцем по столу, вещал Творогов. – У меня аж руки зараз чешутся. Так охота царя-батюшку самолично хоть пальцем коснуться.

– Тише, браты! – проговорил Овчинников.

Все притихли.

– Мы, слуги государевы, – продолжил Андрей, – договорились о наших делах. Чтоб перед ампиратором рылами в грязь не ударить, его встретить надо как полагается!

– Ждём, ждём государя мы! – восторженно воскликнул Творогов. – И встретим, как подобат евоной особе! А может, отрядить ещё казаков ему навстречу?

– А что, государю сея почесть по сердцу придётся, – согласился Овчинников, успевший хорошо изучить Пугачёва.

Несколько илецких казаков тут же оказались на ногах и бросились заряжать для салюта ружья.

– Ты бы сам с ними съездил, Иван, – теперь уже Овчинников дружески саданул по плечу Творогова. – Зараз в почёте у государя окажешься. Поезжай сейчас же, не тяни время!

– Еду! – воскликнул возбужденно тот, засияв от счастья. – О Господи, не дай мне перед царём зараз осрамиться!

– А вы, люди добрые, – обратился Овчинников к казакам и казачкам, – не теряйте зазря головы! Государь не любит, с дороги устав, жалобы выслухивать да склоки разбирать. Надо, чтоб порядок был во всём и веселье!

В это время два казака сняли с вертела поджарившегося боровка и принесли его на стол.

– Казаки! – крикнул Андрей, настроение которого сразу же улучшилось. – Я вижу, что вы с добром ожидаете государя! Жаль, что нам придётся обождать ещё маленько, а у меня аж нутро сводит. Спасибо Господу, что он послал нам на пищу этого вот боровка!

– Господу-то спасибочки раздаёшь, только вот боровка не он прислал, а у аспида Портнова забрали! – загоготали илецкие казаки.

– У атамана вашего? – уточнил Овчинников.

– У бывшего, – ответили казаки.

В это время за крепостной стеной прозвучали выстрелы. Туман растаял, а на небе ярко светило солнце.

– Вот и всё. Дождалися мы ампиратора!

Овчинников поднялся, выпрямился, глаза загорелись, и, махнув, как саблей, рукой, скомандовал:

– Вперёд, казаки, за ворота! Только хлеб да соль поднесть ампиратору не запамятуйте!

Встречать «самодержца» за ворота вышло всё население городка. Повсюду толпились люди. ЕДЕТ ЦАРЬ! ЕДЕТ ЦАРЬ! У ворот выстроились старики, а перед ними красивая молодая казачка, державшая на расшитом полотенце краюху свежего хлеба и солоничку.

– Слышь, Никифор? – обратился один из встречающих казаков к стоявшему рядом. – Только погляди, как шумно его приветствуют. Все зараз веселы, будто Масленица на дворе. А у меня чтой-то на душе кошки скребут. Станет ли день этот для всех нас поистине счастливым?

– А кто его знат, – пожал плечами Никифор. – Поживем – поглядим!

– Царь! Царь! – пронеслось в толпе.

Тем временем войско Пугачёва не спеша приближалось к воротам городка. Впереди ехал сам «государь». За ним его «свита». Чуть поодаль следовала сотня казаков со знамёнами. Далее двигалась вторая сотня, а за ней третья и четвёртая. Ни одного пешего в войске не было.

Конь под «царём» гордо, как и седок на нём, покачивал головой. Встречающие с любопытством присматривались к «ампиратору». Не высок, не низок, в плечах широк, а в талии поджар. Круглое лицо в густой чёрной бороде с лёгкой проседью; волосы подрублены по-кержацки, под горшок, на лоб зачёсана подстриженная чёлка. Глаза тёмные, жаркие, колючие. «Царь» был одет в бешмет из верблюжьей шерсти, подпоясанный кушаком, на голове мерлушковая шапка с красным напуском.

Пугачёв как влитой сидел в своём высоком с острыми луками седле с таким видом, будто всё это торжество ему неприятно, утомительно, и только время от времени надменно поднимал голову, как обычно делают люди, желающие казаться намного весомее, чем являются на самом деле.

Перед воротами «царь» остановил коня. Загремели выстрелы. Казачки поднесли ему хлеб-соль. В круг, образовавшийся около «государя», вступили Андрей Овчинников и Иван Творогов.

Кашлянув раз-другой, Творогов низко поклонился:

– Милости просим в наш городок, твоё ампираторское величество!

«Царь», как ни казался строгим, не удержался от улыбки, кивнул и протянул руку для лобзания.

Творогов начал беспокойно моргать.

– Просим к столу, – поцеловав протянутую руку, продолжил он, смутившись. – Отведайте кушанья нашего, гости дорогие!

«Государь» был очень доволен оказанной ему встречей, но умышленно держал себя в рамках. Подняв руку, он милостивой улыбкой поприветствовал собравшихся, попробовал хлеба и соли. Продолжая играть свою «августейшую» роль, Пугачёв поскакал сопровождаемый «свитой» через распахнутые ворота в городок.

А несчастный Иван Творогов так и остался стоять с разинутым ртом, пока толпа не увлекла его за собой.

Проскакав по городку взад-вперёд, Пугачёв наконец остановил коня на площади возле накрытых столов. Горожане тут же оказались рядом, открыто ликуя и выкрикивая приветственные фразы, полные почитания и восторга.

Пугачёв вначале с превеликим удовольствием смотрел на всё, что делалось вокруг. Ничего подобного он в жизни не видел. Но, когда «приветствия» стали затягиваться, он обратился к стоявшему рядом Овчинникову:

– Я жрать хочу, Андрюха! Командуй всем за столы, а всё остальное уж опосля…

Много гостей съехалось на торжества по случаю годовщины коронации императрицы. Улица и двор у губернаторского дома не могли вместить экипажи, которые доставили на бал господ.

По личному приглашению генерала Рейнсдорпа пришёл и Александр Прокофьевич Артемьев со своим управляющим Безликим.

Огромные залы наполнились шумом, а по блестящим от воска полам расхаживали гости в лаковых туфлях, в шёлковых чулках, в расшитых бархатных кафтанах и белых париках. Со всех сторон слышалось шуршание шёлковых шлейфов дам, которых сопровождали важные кавалеры.

Торжественный приём затянулся до ночи, столы ломились от яств, выпитое вино побуждало к танцам и играм. Здесь были роскошь и изобилие, шум и веселье, музыка и танцы…

Граф Артемьев, изболевшаяся душа которого не воспринимала веселья, с Безликим, майором Курбатовым и капитаном Бурцевым перешли из танцевального зала в библиотеку. Здесь, опустошая бутылки выдержанного вина, вели непринуждённую беседу. Глаза искрились, лица раскраснелись, беседа лилась живо и легко. Громче других разглагольствовал уже изрядно подвыпивший Курбатов. Положив ногу на ногу, майор оживлённо рассказывал различные истории из военной жизни, которые он считал крайне смешными и вполне уместными. Он прерывал свою речь лишь для того, чтобы опрокинуть в себя очередную порцию вина, после чего продолжал хвастливые россказни.

– Целый день мы прождали пруссаков в засаде, – вещал майор Курбатов, подкрепившись очередной порцией прекрасного вина. – Кругом лес, и лишь одна едва заметная дорожка пробегает сквозь него. Мы уже все жданки прождали, а пруссаков всё нет и нет. Спрятался я за осину, приготовил ружьё и приказал отряду стрелять только по моему приказу. Когда наступило утро и плотный туман опустился на лес, вдруг послышался отдалённый шум. Сомнения не было – идут пруссаки. Я взял ружьё на изготовку. Мои солдаты сделали то же самое. Вот из тумана показались первые ряды неприятельского отряда. С трудом, но мне удалось разглядеть их кивера, мундиры и ружья, которые они несли не на плечах, а держали в руках наготове. Впереди шёл офицер: он держал в руках по пистолету на изготовку. У меня затрепетало сердце и забурлила кровь. Подожди же! Прицелился, нажал курок. Грянул выстрел. Офицер что-то выкрикнул и рухнул навзничь. И тут загремели выстрелы моих солдат. Пруссаки валились наземь, как скошенная трава. Но следом за первым в лес вошёл второй отряд противника, за ним и третий. Пруссаки быстро пришли в себя и заняли оборону. Они вскинули ружья, и тысячи пуль полетели в нашу сторону. Я даже слышал их визг, слышал, как падают на землю отстрелянные ветки с деревьев. Пруссаки произвели второй залп. Несколько пуль впились в ствол дерева, за которым прятался я. Одна из пуль сразила моего денщика. Он тут же и умер. Но и мои солдаты продолжали стрелять. Их пули наносили большой урон отрядам противника.

Затем пруссаки выстроились рядами и пошли на нас в атаку. Первых мы уложили, но за ними шёл второй ряд, затем третий… Я приказал солдатам отступать на свои прежние позиции. Но было уже слишком поздно! Путь к отступлению отрезали. Мои солдаты разбежались по лесу. Ну а я надёжно спрятался в кустах, у берега реки. Но вскоре, к несчастью, я убедился, что моё временное убежище не настолько надёжно, как мне казалось…

– Тебя сцапали пруссаки, – поддел майора капитан Бурцев, скучающий вид которого говорил, что эту историю он слышит не впервые.

– Андрей Макарович, – повернулся к нему Курбатов. – Почему вы взяли за привычку перебивать меня на полуслове?

– Прошу меня простить, Антон Семёнович, – довольно улыбнулся капитан. – Просто эту вашу историю знает весь Оренбург. Точнее, все его жители. И, видимо, графу Артемьеву она тоже известна.

Офицеры посмотрели на озабоченное лицо Александра Прокофьевича, который делал вид, что слушает болтовню майора, а сам тем временем сосредоточенно размышлял о чём-то своём.

– Давайте выпьем, господа! – предложил Безликий, наполняя бокалы вином. – Лично мне эта история показалась захватывающей и пришлась по душе. И, между прочим, господа, я слышал её впервые!

– Вот видишь! – воскликнул майор, торжествуя. – Тогда послушай, милейший Андрей Макарович, как я угодил в плен к пруссакам и как из него бежал.

– Лучше бы вы всем нам рассказали о своём забавном приключении с женой мясника, – предложил Бурцев. – Там действительно есть над чем посмеяться, хотя и эту байку я тоже услышу не впервые!

– Ха-ха-ха! – рассмеялся жизнерадостно Курбатов. – А почему бы и нет? Это очень позабавит Александра Прокофьевича и господина, э-э-э, – видимо, позабыв фамилию, майор посмотрел на Безликого.

– Андрей Соболев, – вежливо напомнил тот.

– Вы должны послушать эту чушь болотную, господин Соболев, – поправился Курбатов. – Её тоже все горожане уже выучили наизусть, но для тех, кто не слышал, рекомендую набраться терпения.

– Жаль, что муженька этой красотки нет сейчас с нами рядом, – расплылся в улыбке Бурцев. – А он, как я слышал, весьма ревнив и тяжёл на руку.

– К тому же он туп как пробка и спит так крепко, что залпом из пушек не разбудишь! Ха-ха-ха…

– А ты её ублажал, когда она спала рядом с мужем в постели? – очередной раз поддел весёлого майора Бурцев.

– А то ты не знаешь. Ты же все мои истории наизусть выучил? – парировал майор.

В библиотеку вошёл стройный молодой офицер – адъютант губернатора. Он был бледен и, видимо, взвинчен до предела.

– Что принёс нам новенького, милейший Павел? – обратился к нему капитан Бурцев.

– Налейте мне лучше побольше вина, господа, а потом уж и расспрашивайте, – угрюмо бросил поручик и, покосившись на графа Артемьева, устало присел.

– Судя по твоему виду, мир вокруг нас уже провалился в тартарары, – невесело пошутил Курбатов.

– Да по мне, господа, лучше бы он туда и провалился, – в сердцах воскликнул офицер, беря бокал с вином из рук Бурцева. – Сегодня ещё один гонец прибыл с вестями об изменнике Пугачёве!

– Он ещё в доме? – оживился Безликий.

– Да, его кормят сейчас на кухне, – отпив несколько глотков, ответил адъютант. – Но коня ему уже седлают. Как брюхо набьёт, так сразу и ускачет.

– И чем дурны вести, привезённые гонцом? – полюбопытствовал граф Артемьев с видимой заинтересованностью.

– На первый взгляд ничего особенного, – нахмурился адъютант. – Именно так отозвался о донесении его высокопревосходительство. Только вот я думаю об этом иначе.

– Иначе? А это как, позвольте спросить?

– Пугачёв и его шайка захватили Илецк! – ответил графу и всем остальным поручик. – Лично я считаю, что это бунт черни, а не то, что можно назвать «ничем особенным»!

– Надеюсь, вы не шутите, милейший Павел? – побагровел майор Курбатов.

– Какие тут шутки, – воскликнул нервно адъютант. – От таких шуток скорее расплачешься, нежели расхохочешься.

– Так уж всё плохо? – дождавшись своей очереди, спросил граф.

– Достаточно ясно ответить на этот вопрос я не могу, – пожал плечами адъютант и допил вино. – Думаю, что хуже и быть не может. Тот факт, что Пугачёв осмелился казнить илецкого атамана, как мне кажется, говорит о многом. К тому же, пока мы здесь развлекаемся на балу, самозванец весьма возможно уже штурмует Рассыпную!

Он выпил залпом ещё бокал вина, который учтиво подал ему капитан Бурцев, и горько вздохнул:

– Ещё прошлый раз я говорил Ивану Андреевичу, что…

Молодой офицер встретился взглядом с графом Артемьевым и тут же замолчал.

– Так что, уже ранее сообщалось о «безобразиях» Пугачёва? – живо поинтересовался граф, продолжая сверлить сконфузившегося адъютанта пронзительным взглядом.

– Было дело, – ответил за поручика майор Курбатов. – Комендант Симонов не раз присылал с донесением нарочных, когда Емелька со своей шайкой к Яицку подбирался.

– И что? Почему Иван Андреевич как губернатор не принял соответствующих мер? – упрямо наседал с вопросами граф.

– А уж это вы у него сами спросите, ваше сиятельство, – вступил в разговор капитан Бурцев. – Гонцов губернатор принимал, но не придавал привозимым ими сведениям должного значения. Однажды гонец прибыл и, как оказалось, «не вовремя». Иван Андреевич день рождения супруги отмечал. Бал, гости… Всё, как и сегодня! Гонец ему рассказал, что Пугачёв себя царём Петром Фёдоровичем называет и тем самым задурил головы казакам. А губернатор к тем весьма грозным вестям отнёсся как к милой шутке…

– Пока генерал развлекался, – продолжил майор Курбатов, – Емеля бунт развязал, пообещав казакам волю вольную и жизнь развесёлую!

– Наверное, не так прост Пугачёв, раз казаки поверили ему на слово, – покачал головой граф. – А это может означать только то, что самозванец – серьёзный и опасный противник.

– Да что он может? – крикнул адъютант, у которого винные пары в голове разбудили чувство уязвлённой гордости. – Да он всего лишь простой казак! Да у него мозги куриные!

– Если у кого мозги куриные, так только не у Пугача, – ухмыльнулся Бурцев и выразительно посмотрел на дверь библиотеки. – Вот он ещё пару-тройку крепостей захватит, тогда в его значимость и умение все поверят!

– Пока Иван Андреевич раскачается, Пугачёв силой обрастёт, – посетовал адъютант. – К нему голытьба со всех краёв толпами валит, и войско его разбойное не по дням, а по часам растёт!

– И эти сведения гонец привёз? – спросил граф.

– А кто же ещё. Он самый, – ответил раздражённо поручик.

– Господа, да пусть всё к чертям катится, – откупоривая очередную бутылку, наигранно весело крикнул Бурцев, желая отвлечь погрустневшую компанию от мрачных мыслей. – Подёргается Пугач, спесь собьёт, да и поостынет. Содержать войско деньги нужны. Много денег. Очень много! Грабежами и разбоем столько не заработаешь!

«Он их уже заработал, уважаемые господа! – с тревогой подумал граф. – Флоран и Анжели подсуетились, сволочи!»

Александр Прокофьевич вдруг вспомнил намёки пленённых им в подвале шляпного салона французов, их подозрительную дружбу с яицкими казаками. Теперь ему стало ясно, для каких целей должно было послужить золото, которое он обнаружил в бочонках и которое французы с казаками хотели вернуть. А вслух он сказал:

– Деньги у Пугачёва есть. У него много денег, поверьте мне, господа. Их настолько много, что хватит не только содержать огромную армию, но и перевернуть с ног на голову всю Россию!

– Где же он смог их раздобыть, Александр Прокофьевич? – с плохо скрываемой тревогой в голосе поинтересовался поручик, у которого вытянулось и побелело лицо.

– Я не знаю, а всего лишь предполагаю, – уклонился от честного ответа граф, не желая посвящать временных собутыльников в свои тайны. – Всё очень просто, господа. Если бы самозванец не мог содержать войско, то не решился бы на такую отчаянную авантюру.

– Но где он мог их раздобыть? – всё ещё недоумевал майор Курбатов. – Даже тысячи рублей не хватит, чтобы…

– Господа, мы пить будем или нет? – снова крикнул Бурцев, пытаясь отвлечь всех от неподходящей случаю беседы. – Мы сейчас что, к смерти готовимся или пришествие императрицы на престол празднуем? Придёт то время, когда мы сцапаем Пугача, вот тогда он нам скажет, где нацыганил столько много денег!

– Столько не украдёшь и не отнимешь, – вздохнул Курбатов, берясь за бутылку и вытягивая из неё пробку.

– Украсть и отнять нельзя, а вот одолжить можно, – взболтнул Безликий. – У «хороших» людей денег много.

Встретившись с укоризненным взглядом графа, он тут же прикусил язык и замолчал. Но его реплики, к счастью, никто не услышал.

Подвыпившая компания пришла в уныние. Всем стало ясно, что продолжение веселья не получится.

– Будь я на месте губернатора, немедленно взялся бы за укрепление города, – сказал, вставая, адъютант. – А ещё…

Поручик вдруг умолк и покраснел. В дверях стоял генерал-губернатор Иван Андреевич Рейнсдорп.

Вид у него был не генеральский и тем более не губернаторский. Иван Андреевич невысокого роста и с круглым брюшком. Ножки тонкие, в длинных чулках, башмаках и серого цвета атласных кюлотах. Такой же, со срезанными полами кафтан, расшитый серебряной травкой. На кафтане – звезда, кресты, медали… Яйцеобразное раскрасневшееся от выпивки лицо губернатора было маловыразительно: преобладали черты туповатости, чванства.

– Опять ты, молодой болтун, мелешь вздор? – строго прикрикнул он на вытянувшегося в струнку адъютанта. – Сам трус, баба, да ещё других запугиваешь? Зачем везде трезвонить? А вы напрасно его слушаете, господа! – добавил он более сдержанным, но не менее строгим тоном, обращаясь ко всем присутствующим.

Графу Артемьеву было жаль юношу, которого, впрочем, заслуженно отчитали за его болтливость. Но он не смог удержаться от улыбки при виде того, как губернатор нёс себя от двери к столу. Он шёл как бы на цыпочках, прижав локти к бокам, оттопырив мизинцы и слегка повиливая бёдрами. У стола Иван Андреевич приостановился, вскинул к глазам лорнет, через который осмотрел каждого из присутствующих в библиотеке. Приветливо улыбнувшись графу Артемьеву, губернатор заговорил:

– Что вам успел наплести этот трусливый заяц, Александр Прокофьевич?

– Он был краток, но, думаю, что сказал только правду, – глядя ему в глаза, ответил граф. – Юноша беспокоится о городе, справедливо считая Пугачёва коварным и опасным врагом. Этот посланник, навестивший вас только что, вероятно, ничего обнадёживающего вам не принёс?

– Ничего скорбного он тоже не привёз. И я не вижу причин для беспокойства. Вельгельмьян Пугатшофф всего лишь самозванец и разбойник. Я распорядился выслать в Татищеву крепость барона Билова с отрядом. Он и надерёт самозванцу задницу!

Странная усмешка искривила губы губернатора.

– Всего лишь отряд? – одновременно удивились присутствующие.

– Достаточно, чтобы разгромить Вельгельмьяна и притащить его в кандалах ко мне!

– Да его разбойники этот отряд одними шапками закидают! – воскликнул возмущённо майор Курбатов, осмелев от выпитого.

– Не извольте беспокоиться, Антон Семёнович! – глянул на него через свой лорнет губернатор. – Барон знает своё дело! Он разнесёт в пух и прах мерзавцев!

– Но это невозможно! – крикнул Бурцев.

– Молчите, капитан, а то я и вас назову трусом! – погрозил ему холёным пальчиком Рейнсдорп. – Пусть численность отряда вас не заботит. Предоставьте это мне. Барон Билов опытный военачальник и воюет не числом, а умением!

– Я и не боюсь, ваше превосходительство! – поспешил ответить Бурцев. – Просто мне почему-то тоскливо.

– И скучно, – поддержал его, вздохнув, Курбатов.

– У страха глаза велики, – сказал губернатор, беря графа Артемьева под руку. – Мужицкая дерзость – вот всё, на что эти грязные казаки способны. Дурачьё и невежи! Нашли себе в атаманы беглого каторжника, осмелившегося назвать себя царём, и думают, что с ним горы свернуть смогут!

– А если смогут, Иван Андреевич? – спросил граф.

– Тогда мы всех их переловим, перевешаем и снова наступит полное спокойствие, – холодно ответил губернатор.

Разговор оборвался. Безликий, подавив зевоту, посмотрел на Александра Прокофьевича. И в это время в библиотеку вошёл слуга, чтобы сообщить о поданном ужине.

– Прошу вас, ваше сиятельство, – не отпуская руки графа, направился к двери губернатор, увлекая его за собой.

Александр Прокофьевич молча шёл с ним рядом. Слова Рейнсдорпа не выходили у него из головы.

Даже за столом граф был занят своими мыслями и не произнёс почти ни единого слова, а после ужина он сразу засобирался домой.

Граф Артемьев и Безликий распрощались с Иваном Андреевичем, его супругой и вышли на улицу. Александр Прокофьевич шагал молча, унесясь мыслями куда-то очень далеко.

Безликий шёл рядом и то и дело поглядывал на графа, как бы ожидая, что он скажет. Но Александр Прокофьевич молчал, словно не понимая этих вопрошающих взглядов.

Печальным было их возвращение домой. Никто из них так и не произнёс ни звука. И вдруг, уже на подходе к шляпному салону, неожиданно раздался спокойный голос графа Артемьева:

– Это конец. Если Пугачёв, не дай Бог, узнает, какой в Оренбурге губернатор, то он захочет взять город немедленно, не затрачивая особых усилий…

Быстрее ветра комендант Яицка Симонов мчался в городок на своём вороном коне. В его сердце бушевала буря и шевелился страх. Ночью вдалеке от Яицка в это неспокойное время скакать по степи одному было крайне неразумно и опасно. И вот он уже скачет по лесу. До городка не так уж и близко, а тут…

– Стой! – раздался из-за деревьев требовательный окрик.

Конь вздыбился и шарахнулся в сторону. Из-за дерева метнулась тень и схватила коня за уздечку.

– Это я тебя на встречу вызвал, комендант! – прокричал незнакомец. – Признаться, я и не надеялся, что ты приедешь. Храбрецов нынче заметно поубавилось.

– Это ты, Ярёма? – спросил Симонов, сойдя с коня и озираясь по сторонам.

– Я, а кто же ещё. А ты не сумлевайся, комендант.

– А почему ты вызвал меня сюда, да ещё ночью?

– Не шибко хотелось мелькать перед людьми зазря, – ответил Ярёма. – Слухи бы поползли да пересуды разные. А это нам обоим зараз не с руки!

– А я бы ни за что не приехал, если бы ты не передал мне письмо от…

– Ступайте за мной, – взяв его за руку, потянул за собою в лес Портнов.

– Куда ещё? – насторожился комендант, всё ещё чувствуя тревогу в душе.

– Там полянка есть, за кустами. Никто нас там не сыщет.

– Для чего? Ах, Господи, я же прочёл в письме для чего. Только не разобрал некоторых слов.

– Письмо промокло. Под ливень я попал и промок до нитки.

– Но почерк я узнал. Это рука…

– Пойдёмте, говорю вам, господин комендант. В лесу всё обсудим, – прошептал горячо Ярёма. – Тут не место о делах говорить. Могут и лазутчики Емельки-самозванца зараз объявиться.

– Постой, что-то мне не нравится твоя настойчивость, любезный? – забеспокоился Симонов. – А не в засаду ли ты меня заманиваешь?

– Ни слова! Ступайте за мной! – настойчиво и властно потребовал Портнов и сам шагнул в лес. Коменданту ничего не оставалось, как набраться храбрости и последовать за ним, ведя под уздцы коня.

Они вышли на просторную поляну, посреди которой теплился небольшой костёр. Симонов привязал коня к ветке, Ярёма бросил свой факел в костёр. Оба уселись на траву друг перед другом.

– Надеюсь, мне незачем повторять то, что написано в письме? – спросил Портнов, глядя на тлеющие в золе угли.

– Я прекрасно помню, что в нём написано, – сердито буркнул комендант.

– В таком случае предлагаю обсудить все наши дальнейшие действия, а самое главное – ту помощь, которую вы собираетесь мне оказать?

– На какую помощь ты рассчитываешь, любезный, когда вокруг такое творится?

– Не спешите! Сейчас всё в порядке. Бояться нечего. В это время спят даже самые отъявленные злодеи и лазутчики. До утра нам ничего не грозит!

– Скажи мне, казак, – разглядывая заросшее бородой лицо собеседника, спросил комендант, – мы нигде не встречались с тобой раньше? Хотя бы в Оренбурге? Уж очень мне твой голос знаком? Как будто только вчера его слышал?

– Возможно, мы и встречались, – ответил загадочно Ярёма с горькой улыбкой, подперев подбородок.

– Казак, ты хочешь, чтобы меня задушило любопытство? – воскликнул Симонов.

– Давайте перейдём к делу, – продолжил Портнов, не обратив внимания на восклицание собеседника. – Мне во что бы то ни стало надо найти девочку! Только она одна сейчас интересует меня и того, кто написал вам письмо!

– Так ищите, – прервал его комендант. – Я-то здесь причём?

– А вы мне подсобите, – сказал Ярёма. – Я наслышан о вас много хорошего от графа Артемьева. Вы честный и благородный человек не только именем, но и сердцем! – подсластил он для верности пилюлю. – Александр Прокофьевич рассчитывает на вас. Да и на меня тоже.

– Но что могу я, скажите мне на милость? – заюлил, морщась, Симонов. – Я должен сейчас заботиться об обороне Яицка! Да, Пугачёв ушёл. Но он вернётся, уверяю вас!

– Вернётся, когда людьми обрастёт, – поправил Портнов. – Так что у нас ещё есть немного времени.

– Откуда ты раздобыл такие сведения? – удивился комендант.

– Да это знают все разбойники в округе, – ответил Ярёма. – Я сам слышал, когда самозванец говорил о том своим соратникам.

– А что говорил он ещё, скажи на милость? – спросил Симонов заинтригованно.

– Да много о чём…

И Портнов, пожав плечами, пересказал внимательно слушавшему собеседнику всё, что видел и слышал в лагере Пугачёва.

По тому, как хрустел пальцами и чертыхался комендант, нетрудно было догадаться, что рассказ Ярёмы произвёл на него сильнейшее впечатление.

– А теперь у него ещё и пушки появились, – заёрзал беспокойно, размышляя вслух, Симонов. – Он уже успел взять крепость Илецкую и казнить атамана. Кстати, у него тоже фамилия была Портнов? Не из родственников он твоих случайно?

– Седьмая вода на киселе, – увильнул от правдивого ответа Ярёма. – Однако мы отвлеклись, господин комендант, не так ли?

– Нет, мы определённо где-то встречались, – ещё пристальнее взглянул на него Симонов. – Вот только… Одет вот только ты был не как казак, а… Да и говор у тебя всё больше благородный, чем казачий.

Комендант понемногу успокоился. Весь этот разговор не укладывался у него в голове. Размышляя, он невольно посмотрел на Ярёму.

– Александр Васильевич! – сказал он. – Ведь вы адъютант губернатора – капитан Барков? Как же я вас сразу-то не узнал? Что за чудо? Ты прибыл из Оренбурга с письмом графа Артемьева! Ну конечно! Тогда почему…

Портнов молча опустил голову.

– Ты меня слышишь, Александр Васильевич? – напрягся комендант, боясь, что, может быть, всё-таки ошибся.

– Не спрашивайте меня, что да как, если узнали! – бросил тот угрюмо.

– Но для чего вы мне-то голову морочили, Александр Васильевич? – облегчённо вздохнул Симонов. – Разве ваше место здесь, а не при особе губернатора?

Барков безмолвствовал. Его охватило беспокойство, грудь высоко вздымалась, капитан недовольно посматривал на коменданта, словно утратил к нему доверие. Наконец, подняв голову, он отчётливо произнёс:

– Мне необходимо найти дочь графа Артемьева, господин комендант. Для того я и здесь.

Симонов вскочил и молча уставился на своего разоблачённого собеседника.

– Но это невозможно! – сказал он. – Если девочку привезли в Яицк, то её прячут. Не могу же я ходить по избам с обыском?! Настрой казаков вам известен. И если перегнуть сейчас палку, вы представляете, во что это выльется? Тогда самозванцу не надо будет обрастать людьми. Весь Яицк перейдёт на его сторону!

– Тогда надо придумать что-то эдакое, чтобы не злить казаков, – настаивал Барков.

– Но что? Что в данном положении можно придумать?

– Есть у меня мыслишка шальная на сей счёт, – ответил Барков с каким-то скрытым намёком. – Но она осуществима опять же только при вашей посильной помощи!

– Будь по-вашему, я помогу чем смогу, – сдался комендант. – Выкладывайте, что задумали, Александр Васильевич…

Барков не помнил, как выбрался из реки. Он также не помнил, как брёл по степи, пока не набрёл на казачью заимку одинокого старика. Ненастная погода не выпускала хозяина из избы. Он молча сидел на завалинке, прислушиваясь к завыванию ветра и покачивая головой, и беспрестанно посматривал на реку, словно ожидая, что она вот-вот успокоится и позволит ему воспользоваться ветхой, как и он сам, лодкой.

Удары вёслами по голове, которыми его щедро «наградили» казаки, пытаясь утопить в реке, не прошли бесследно для здоровья капитана Баркова. Он превратился в злого, холодного, строгого и даже чересчур строгого и требовательного человека. И в то же время он проявлял большую осторожность, только изредка покидая стены лачуги рыбака.

Старик замечал, что его постоялец, оставаясь наедине, подолгу расхаживает по избе и о чём-то угрюмо размышляет. Не раз украдкой наблюдая за ним, рыбак видел, как Барков вдруг хватался за край стола и, придя через минуту в себя, громкими выкриками проклинал головокружение. Постоялец иногда жаловался на боль в висках и на то, что часто яркая радуга заволакивает всё перед глазами. А ночью он мог внезапно проснуться от того, что в глазах у него мелькали яркие молнии.

Жаловался Барков изредка, мельком, сердито, скрывая при этом, что по ночам его часто мучают кошмары. А рыбак умалчивал о том, что каждую ночь слышит, как стонет и кричит во сне его постоялец.

За день до своего ухода от гостеприимного старика Барков проснулся от сильной головной боли. Встревоженный рыбак стоял рядом с лучиной в дрожащей руке. Смахнув пот с лица, Александр Васильевич поморщился:

– Как долго я у тебя проживаю, старик?

– Почитай ужо три недельки, сынок.

– А до Оренбурга от тебя далеко?

– Не близко. А вот до Яицка-городка рукой подать!

Барков вздрогнул и тут же спросил:

– А если быть точнее? За день дошагать можно?

– Да нету нужды ноги стаптывать, сынок. Я тебя и на лодке довезу, ежели пожалаешь.

– Это хорошая мысль. С утра и отплываем!

– Да рановато тебе, сынок, – сказал старик испуганно. – Слаб ты ещё.

Но Барков настоял на своём, и рано утром они отплыли на лодке в Яицк.

– На-ка вот, возьми за беспокойство, – капитан вложил в руку рыбака десять серебряных монет и сошёл на берег.

– Ежели прибиться некуды, к сродственнице моей ступай, – обрадованно выкрикнул старик, заворачивая монеты в платочек. – Нюркой её кличут. Нюркой Рукавишниковой!

– Спасибо, – буркнул на прощание Барков. – А тебя-то как зовут, раб Божий?

– Меня Семёном кличут. Тожа Рукавишников я! – отозвался старик, оттолкнувшись веслом от берега. – Ежели что, дык наведывайся зараз. Дорогу поди не запамятуешь!

Барков воспользовался советом рыбака и встал на постой к его сестре, милой пожилой женщине, которая в прошлом году схоронила мужа. Нюра жила одна, если не брать в расчёт внуков, навещавших свою бабушку чуть ли не ежедневно. Но капитана дети не касались. Они побаивались чужака, суровое лицо которого из-за постоянных головных болей выглядело мрачнее тучи.

Болезненные приступы никогда не продолжались у Баркова долго. Но в последнее время они повторялись всё чаще и чаще. И тогда капитан становился более угрюмым, раздражительным и молчаливым. Тщетно Нюра уговаривала его обратиться к местному лекарю.

– Проживу, сколько наверху, в небесах отпущено, – мрачно отговаривался Барков.

– Почто эдак к себе относишься? – удивлялась женщина.

– Да так я. Сразу не помер, знать, ещё долго жить буду, – уходил от ответа Александр Васильевич.

Вдруг он неожиданно рассмеялся. Но от его смеха хозяйку дома бросило в дрожь.

Хотя капитан и отказывался от посещения лекаря, участившиеся боли и необходимость лечения заставили его обратиться за помощью к знающему толк в лечении болезней человеку уже на следующее утро. Всю ночь Барков стонал и метался по постели. Дикая боль сжигала голову. Он страдал и мучился, мучился и страдал. У него было такое ощущение, как будто мозг превратился в раскалённый свинец и перетекал внутри головы, словно ища выход наружу.

Вокруг крепости Рассыпной и внутри неё всё было довольно спокойно; не слышно ни жалоб, ни стенаний; каждый солдат из малочисленного гарнизона думал, что всё так и будет продолжаться, и благодарил Бога, что войско Пугачёва не спешит появляться у крепостных стен.

Но комендант крепости майор Веловский был опытен и осторожен. Он не питал доверия к этому зловещему затишью. «Пугачёв мимо не пройдёт, – думал он, – тем более что он уже заявил о своём приходе в возмутительном письме, которое я не принял!»

Майор, с тревогой на сердце, чуть ли не каждый час обходил стены крепости. Было уже далеко за полночь, когда дозорный у ворот поднял тревогу. Спавший дома Веловский подскочил как ужаленный и крикнул так, что крик его отозвался по всей крепости:

– Вставай! Вороги идут!

В крепости выстрелила пушка. Эхо прокатилось далеко вокруг. Через минуту майор выбежал на крепостной двор. Луна ярко сияла над головой. Со стороны степи донёсся глухой шум. Это шло казачье войско Пугачёва. Тяжело дыша, майор прильнул к бойнице, а потом, обернувшись, взволнованно крикнул:

– Солдаты! Казаки! Самозванец и его шайка идут к нам! Так встретим их так, как велит наш долг и присяга государыне императрице!

Войско бунтовщиков остановилось за версту от стен крепости Рассыпной. К воротам подскакали двое с ружьями в руках. Они придержали коней и осмотрелись. Веловский взвёл курок пистолета и выстрелил. Один из всадников свалился с коня на землю, а второй ускакал прочь от ворот. Но вскоре ещё два всадника подскакали к стене крепости. У одного из них в руках была пика с белым полотнищем на конце. Всё было спокойно. Казак помахал флагом над головой и крикнул:

– Эй вы, крысы поганые? Айда покалякаем с глазу на глаз?

– Кто вы такие? Что вам надо? – спросил майор через бойницу.

– Я атаман государева войска Андрей Овчинников! – крикнул казак с флагом. – Меня послал ампиратор Пётр Фёдорыч! Он повелевает вам открыть ворота и сложить оружие. Тогда все живёхинькие останетесь! Ежели вы пойдёте супротив государевой воли, то Пётр Фёдорыч завладеет крепостью с помощью Господа и оружия!

– Убирайтесь к чёртовой матери отсюда, разбойники! – заорал в ответ комендант Веловский. – Пётр Фёдорович давно умер! А ваш Емелька – вор и самозванец!

Как только переговорщики ускакали, войско бунтовщиков пришло в движение. До крепостных стен докатился звук горна и выкрики командиров, строивших свои ряды.

– Огонь из пушек! – послышался в ночи громкий крик.

Грянул залп. Затем послышалась трескотня пистолетов и ружей. Выстрелы гремели непрерывно, как гром, так что всё вокруг грохотало.

– Огонь! Огонь! – орал и майор из-за стен частокола. – Разите бунтовщиков, чтоб на всю жизнь, до самой виселицы нас запомнили!

Пугачёвцы двинулись к стенам под грохот, стоны и свист пуль. «За государя-ампиратора!» Проклятия, треск, крики, но всё равно – вперёд, через груды раненых «братов», через окровавленные трупы.

– Накажи его Бог! – закричал майор охрипшим голосом, ударив кулаком о бревно частокола, а глаза его засверкали, как у дикого бабра. – Пусть наша кровушка ливнем прольётся на его злодейскую бошку!

Казаки из войска Пугачёва приближались к стенам крепости, как муравьи. Малочисленный гарнизон крепости оказывал вялое сопротивление. Солдаты и казаки были подавлены многократным превосходством сил бунтовщиков.

Майор Веловский схватил ружьё, шапка слетела с его головы, но ему было не до неё, и бросился с непокрытой головой к бойнице в частоколе. Дым, пыль, грохот, ничего не видно, кроме пик, сабель и огоньков выстрелов; всё это вертелось в каком-то жутком клубке.

Атакующие ломали ворота и, встав на спины коней, легко перепрыгивали через невысокий частокол. Сабля коменданта сверкала, как молния в ночи. Он остервенел. Сначала его пробирала дрожь, когда он думал о приближающейся смерти, но потом майор Веловский позабыл обо всём.

Войско бунтовщиков прорвалось через ворота. Казаки мчались на конях, как черти, через брёвна, через трупы защитников и своих собратьев.

Майор обернулся и что было сил крикнул:

– Все, кто жив остался, марш в комендантский дом!

Близился полдень. Ярмарка в Сакмарском городке в самом разгаре. Празднично одетые казаки и казачки прогуливались по площади у церкви. Повсюду слышались оглушительные крики, восклицания, шутливые споры и препирания. Сквозь толпу медленно протискиваются с лотками на груди оренбургские купцы-коробейники.

Все вокруг толкаются, теснятся, грызут семечки. Это ярмарка простых людей, и настроение у них отличное. Ведь должны же они повеселиться, поразвлечься, порадоваться жизни.

Над головой ярко светит солнце, воздух наполнен ароматом осени, на фоне неба чётко вырисовывается золотисто-белый фасад церкви, а весёлые крики и песнопения нисколько не оскверняют эту чудесную картину.

Мариула пришла на ярмарку с Радой на руках. Она вежливо разговаривала с сакмарцами, любезно им улыбалась, и казаки, привыкшие видеть её обычно дома, не могли прийти в себя от удивления.

Настроение у старой ведуньи было далеко не праздничное. Прохаживаясь по площади, Мариула вдруг о чём-то задумывалась, окидывала взглядом толпу, словно выискивая кого-то.

И наконец она облегчённо вздохнула. На ярмарке показался атаман Данила Донской со Степанидой под руку. «Ну, наконец-то все в сборе, – подумала Мариула, – сейчас всё и начнётся!»

Степанида была по-праздничному весела, она сердечно здоровалась со всеми, спрашивала, что нового, охотно рассказывала про свои дела. А её муж хмуро отмалчивался. Исподтишка посмотрев на него, Мариула заметила, что и он наблюдает за ней украдкой.

Оставив супругу болтать с казачками, Донской подошёл к Мариуле и, глядя ей в глаза, напрямую спросил:

– Ну? Говори, что сказать хотела. Я слухаю!

– Ты сон нынче дурной зрил, Данилушка, – прижимая к груди Раду, сказала так же прямо Мариула, – и мне понятна заботушка твоя!

– Фу ты чёрт! – беззлобно выругался атаман. – Да не ходи ты вокруг да около. Сказывай, откель про сон мой проведала?

– Да у тебя всё на лице написано, Данилушка, – грустно улыбнулась Мариула. – А сон твой вещим был! Беда в наши двери стучится, атаман!

– Что нас ждёт, говори? – пробубнил Донской, отводя глаза в сторону и готовясь таким образом услышать самое страшное.

– Сейчас сам всё узнашь, – загадочно ответила Мариула. – Уже гонец из Оренбурга к Сакмарску подъежжает!

Атаман осмотрелся, но, не увидев гонца, нахмурился.

– Что за вести везёт ко мне гонец? – спросил он, недоверчиво глядя на ведунью.

– Узнаешь сам, – уклонилась она от ответа. – Могу сказать только, что нерадостные они. А ещё упрядить хочу – не теряй головушку, Данила. Сатана верховодить над всем спешит и тебя соблазнами умилять хотит. Пропадёшь, атаман, коли на посулы вражьи поддашься. Раскол по Сакмарску пойдёт. Казаки, будто псы цепные, промеж себя разлаются. Кто-то с тобой останется, а кто-то к сатане переметнётся на своё горе, на свою погибель!

Рада на руках Мариулы проснулась и закапризничала.

– Ну, мне пора, Данилушка, – встрепенулась она. – Мне домой пора. А ты не уходи. Гонец уже прямо сейчас и объявится.

Не успела Мариула отойти от растерянного атамана и скрыться в толпе, как возле него появился писарь Гордей Тушканов.

– Данила, айда, – сказал он. – Тебя нарочный от губернатора у атамановой избы дожидается.

– С худыми вестями, – вздохнул атаман, уже не видя в гудящей толпе сакмарцев ведуньи.

– Истинно эдак! – вскинул удивлённо брови писарь. – А ты откель об том проведал?

– Проведал, как сам зришь, – ещё раз вздохнул Данила и пошагал в направлении избы.

– Чудеса! – развёл руками Тушканов и поспешил за ним следом.

– Ваше высокопревосходительство, приглашённые на совещание офицеры ожидают вашего позволения! – доложил адъютант, вытянувшись перед губернатором.

– Подождут, не сломаются, – угрюмо ответил Иван Андреевич и брезгливо отшвырнул от себя письмо хана Нурали. – Вот негодяй! Вот скотина! – воскликнул он, вытирая кончики холёных пальцев носовым платком.

– Кто, хан? – осмелился спросить адъютант и тут же пожалел о своей несдержанности.

Но кипевший от гнева губернатор даже не заметил оплошности офицера.

– Какой к чёрту хан! – вспылил выведенный из себя Иван Андреевич и яростно замахал руками. – Этот Вильгельмьян Пугатшофф, штоб ему сдохнуть, совсем выпрыгнул из рамок! Подумать только, он написал этому идиоту Нурали письмо, в котором потребовал сына в заложники и сто кайсаков вспомогательного войска! И этот дурак Нурали отписал мне своё письмецо. Ладно ума на то хватило! Вот, почитай…

Губернатор сложил перед собой на столе руки и указал мизинцем адъютанту на письмо.

Тот, косясь на взвинченного до предела Ивана Андреевича, взял письмо и прочёл: «Мы, люди, живущие в степях, не знаем, кто сей разъезжающий по берегу: обманщик ли или настоящий государь? Посланный от нас воротился, объявив, что того разведать не мог и что борода у того человека чёрная».

И ещё хан в письме требовал от губернатора возвращения аманатов, отогнанного скота, выдачи бежавших из орды рабов и возвращения дочери Ании.

Адъютант отложил письмо и посмотрел на задумчивое лицо губернатора.

– Как прикажете ответить, ваше превосходительство? – осторожно полюбопытствовал он.

– Садись за стол, бери бумагу и пиши, – распорядился Иван Андреевич, указав на перо и чернильницу на своём столе.

Когда адьютант, исполнив приказ, вопросительно посмотрел на него, губернатор встрепенулся:

– Кончина императора Петра Фёдоровича Третьего известна всему свету! Я сам видел государя в гробу и целовал его мёртвую руку. В случае побега самозванца в киргизские степи настоятельно прошу выдать его правительству! За это получите великую благодарность императрицы и её безграничную милость.

Он продиктовал ещё несколько ничего не значащих фраз, после чего распорядился:

– Пусть писари перепишут письмо и отправят сегодня же этому киргизину с нарочным! И пригласи ко мне всех, кто явился на совещание!

Офицеры вошли в кабинет и расселись кому где понравилось.

– Садитесь, садитесь, господа! – приветливо лепетал губернатор, разглядывая входящих через лорнет. – Как я вижу по вашим лицам, вы знаете, что наши дела обстоят неважно. Вильгельмьян Пугатшофф безнаказанно грабит, зорит наши крепости, казнит офицеров и их семьи. Так он и до нас доберётся.

– Ему и его шайке вот бы что показать! – сказал бригадир барон Билов, кичливо похлопав по шпаге на боку.

– Гм-м-м, это не совсем правильно, барон, – мягко возразил Иван Андреевич. – У вас слишком горячая кровь! Чтоб собака не тявкала, не надо ей грозить палкой. Кажется, так говорят казаки?

Он поднёс к глазам лорнет и посмотрел на бравого бригадира.

– Берите отряд, дорогой мой барон, – продолжил, улыбаясь, губернатор, – и с утра выступайте в Татищево.

– Одного отряда может оказаться мало, – заметил кто-то из офицеров.

– Не беспокойтесь, вполне хватит, – бросил Иван Андреевич. – Шайка Пугатшоффа всё время имела дело с предателями и перебежчиками, которые вливались в неё! Но с солдатами регулярного войска им не совладать. Я уверен, что барон Билов разгонит разбойников по степи, как стадо баранов, а самого самозванца привезёт в Оренбург!

– Но мы не знаем способностей Пугачёва и его шайки! – снова засомневались офицеры. – Мы не знаем, на какие ухищрения эти разбойники способны.

– Какие ещё ухищрения, господа? – воскликнул Билов. – Я быстро справлюсь с бунтовщиками! Вот увидите!

– Ошибаетесь, барон, – сказал, не выдержав, граф Артемьев, который тоже был удостоен чести присутствовать на совещании. – Противника никоим образом нельзя недооценивать!

Я знаю, какая кровь течёт в жилах этих людей. Хоть у вас и горячая кровь, господа, но и казаки далеко не трусы. Они отлично владеют и ружьём, и саблей. Шпагой, господин барон, – граф выразительно посмотрел на бригадира Билова, – вы их не запугаете. Только всё дело испортите и людей погубите. Однако казаки отличаются и непостоянством. Это их ахиллесова пята. Надо всего лишь убедить их, что Пугачёв не царь, а самозванец, и они поостынут! Вот тут-то мы его и обуздаем!

– Склоняюсь перед мудростью вашего сиятельства, – льстиво хихикнул губернатор, выслушав графа. – Сам знаю, что слова ваши правильны. Пусть Пугатшофф остаётся тем, кто он есть – бунтовщиком и самозванцем, а правильнее сказать – ничем! Барон Билов сумеет «растолковать» изменникам-казачишкам, кто хозяин в губернии и чьи приказы им следует исполнять. Они же шайка разбойников, только и всего. А их намерения – погулять, попить, пограбить! И мой разговор с воровским сбродом будет недолог. Без особого труда мы сметём с лица земли всю эту нечисть!

– Ого-го, полегче, Иван Андреевич! – остановил его задетый за живое граф Артемьев. – Говорите «сметёте нечисть»?! Отлично! Я тоже за разгром войска бунтовщиков. – Он оглядел собравшихся. – Вот именно, господа, не шайку, а войско, которое с каждым днём всё разрастается. Казаки – отличные воины, а именно они составляют основной костяк войска Пугачёва.

– Да мы! Да вы… – Билов вскочил, судорожно теребя эфес своей роскошной шпаги.

– Пока не уберём Пугачёва, бунт будет разрастаться! – отрезал граф. – И если не примете меры немедленно, скоро «Вильгельмьян» появится у стен Оренбурга!

– Всё, всё, всё! Успокойтесь, господа! – замахал руками губернатор. – Не будем же себе портить настроение из-за таких пустяков.

– И это вы называете пустяками? – побагровел граф.

– Вот именно, пустяками, – заулыбался растерянно губернатор, с опаской посмотрев на него.

– Тогда для чего вы меня сюда позвали? – загремел Александр Прокофьевич, позабыв о правилах приличия. – Чтобы пустяки выслушивать?

– Нет, нет, нет, ваше сиятельство, – поспешил с заверениями губернатор, с лица которого сползла улыбка. – Александр Прокофьевич, и вас, господа, – он скользнул взглядом по озабоченным лицам офицеров, – пользуясь случаем, я приглашаю вас сегодня на праздничный ужин, который устраиваю в честь… Впрочем, какая разница, в честь чего я его устраиваю.

Шагая в направлении шляпного салона, граф Артемьев с раздражением думал: «Какая же пустышка этот жалкий человечишка Рейнсдорп! Как не повезло Оренбургу, что на должность губернатора назначен такой непроходимый тупица! И куда только смотрели в Петербурге, назначая хронического идиота на такую ответственную должность? И как мудр оказался король Людовик Пятнадцатый, сделав беспроигрышную ставку на Оренбург и бездарность губернатора! Наверное, более подходящего места для бунта нигде более в России не сыщешь!»

Придя домой, Александр Прокофьевич выдворил слуг из своей комнаты, откупорил бутылку вина и задумался.

Откуда у Пугачёва деньги на ведение войны, он знал. И тех, кто ввозил эти деньги в Россию, он знал тоже. Но как самозванцу удалось взбунтовать и сплотить вокруг себя казаков? И кто мог надоумить Пугачёва назваться умершим императором? На эти вопросы он не знал ответа. И это угнетало теперь его не меньше, чем судьба дочери и сына.

Александр Прокофьевич налил в бокал вина и выпил. Мысли о Пугачёве так и не покидали его головы.

Решиться на такой размах сам Пугачёв отважился бы едва ли! Значит его кто-то на то подтолкнул! Допустим, что это сделали французы. Они же его и финансируют. Но на что надеется Людовик? Какой такой его интерес в этом бессмысленном, но кровавом бунте? Что связывает интересы Франции с самозванцем, которому никогда не победить армию императрицы?

Вопросов, на которые граф не находил ответа, становилось всё больше и больше. Александр Прокофьевич вдруг понял, что тупеет, а потому налил в бокал ещё вина и выпил.

«Франция – союзница Турции, – пробилась более-менее здравая мысль, – а Россия с Турцией ведёт войну! Так вот где собака зарыта! Так вот для чего понадобился союзничкам этот бунт! Чтобы оттянуть часть войск императрицы на подавление бунта и обеспечить Турции победу!»

Граф Артемьев отдал изрядную дань французскому вину. Лицо его пылало, глаза горели. В скверном расположении духа он вскочил на ноги. Открыв дверь в коридор, он громко позвал:

– Демьян! Эй, Демьян! Где ты, каналья?

Слуга немедленно отреагировал на зов барина. Вбежав в дверь, он отвесил низкий поклон и замер в ожидании приказа.

– Где тебя носит лихоманка, Демьян? – с укором в голосе спросил граф.

– Дык, посетителя выпроваживал.

– Какого ещё посетителя? – удивился Александр Прокофьевич.

– А кто его знает, – пожал могучими плечами Демьян. – Постучал какой-то проходимец и вас видеть напрашивался.

– Так чего же ты меня не спросил – желаю я его видеть или нет? – сдвинул брови граф, недовольно глядя на слугу.

– Дык…

В дверь постучали.

– А он и не ушёл, видать, – улыбнулся облегчённо Демьян. – Что, позвать али как, Ляксандр Прокофьевич?

– Давай зови, – велел граф, поворачиваясь. – Я буду ждать, как и всегда, в холле.

Как только он присел в кресло, дверь открылась и в комнату вошёл закутанный в плащ молодой человек. Когда он снял треуголку и отвесил лёгкий поклон, Александр Прокофьевич печально ухмыльнулся:

– К чему такой маскарад, поручик? Или вы считаете, что открытый визит ко мне может причинить ущерб вашей репутации и карьере?

– Ну зачем вы так, Александр Прокофьевич? – смутился и сильно покраснел адъютант Рейнсдорпа. – Просто губернатор почему-то не доверяет мне. И я беспокоюсь, что мой визит к вам Иван Андреевич истолкует неправильно.

– Вот как? – усмехнулся граф. – Впрочем, может быть, ты и прав, поручик. Иван Андреевич до того непредсказуем, что смысл его умозаключений, пожалуй, известен только ему одному!

Он указал гостю на стул и продолжил:

– Надеюсь, ваш приход ко мне не просто визит вежливости, а несёт в себе что-то более существенное?

– Вы абсолютно правы, Александр Прокофьевич, – ответил адъютант, присаживаясь. – Я, видя в вас человека здравомыслящего, пришёл обсказать ещё кое-какие моменты, которые… не знаю почему, но не были затронуты на совещании!

– А для чего мне знать о них, поручик? – рассмеялся граф. – Я видел, как губернатор относится к своим прямым обязанностям. Но, как вы, наверное, себе представляете, чем-либо повлиять на это не могу!

– Можете, если вам дорога Россия! – ошарашил его полной патриотизма фразой адъютант.

– Чем же, если не секрет?

– Вы должны написать письмо в Военную коллегию и отразить в нём всё, что происходит в крае на самом деле!

– И вы думаете, что к моему письму отнесутся с должным вниманием?

– Несомненно. Не поверят мне! Я молод и могу оценивать происходящее не совсем верно. Но вы… Ваши связи…

– Хорошо, – кивнул граф. – Но, прежде чем я возьму в руки перо, хотелось бы знать, что утаил или недосказал на совещании губернатор?

Взволнованный адъютант снял с головы парик и вложил его в треуголку.

– Губернатор не сказал о том, что Илецк взят самозванцем и встречен населением хлебом-солью.

– Об этом нам с вами, да и всем на совещании было доподлинно известно, – скептически усмехнулся Александр Прокофьевич.

– Но меня возмущает то обстоятельство, что губернатор относится к таким вещам весьма халатно! – воскликнул поручик. И тут его прорвало. Краснея, сжимая кулаки, он запальчиво высказал графу всё, что у него накипело. – Это возмутительно и… и… – не находя слов, он махнул рукой и уставился в окно, словно увидел в нём что-то интересное.

– Я думал, Иван Андреевич более ответственный человек, – после недолгого молчания разочарованно выдавил из себя молодой человек и с досадой скрипнул зубами.

– Я думал до сих пор, что мирный путь предпочтительнее, – сказал граф. – Но я вижу, что бунт заходит слишком далеко. Достоинство и авторитет власти требуют, чтобы такие случаи, как бунт Пугачёва, больше не повторялись.

– Губернатор направляет в Татищево отряд во главе с Биловым, – горько усмехнулся поручик. – Да это же капля в море! Я бы двинул на Пугачёва всё войско, какое только можно собрать в наших условиях! Это преступно – дожидаться врага за ненадёжными укреплениями города!

– А по-моему, лучше всего было бы изъять главарей этих смутьянов, – высказал своё предположение граф.

– Вы изволите знать их?

– Прежде всего это Пугачёв. Впрочем, ещё опаснее Егор Бочков, француз по национальности. Мне кажется, он сейчас самое важное лицо в войске бунтовщиков на сегодняшний день.

– Что, у самозванца в шайке есть и французы?!

– Есть. И очень сведущие в военном искусстве, – ответил ледяным тоном Александр Прокофьевич. – Вот потому-то этот месье «Бочков» опаснее всех. У него, бесспорно, огромное влияние на Пугачёва. Если он захочет, – а вы можете не сомневаться, что он захочет, – он разожжёт бунт до неслыханных масштабов. Убрать Бочкова и Пугачёва, и бунт быстро уляжется.

– Всею душою уповаю, что это случится весьма скоро! – с надеждой в голосе воскликнул офицер. – Но, думаю, что у бунтовщиков не хватит дерзости идти на Оренбург.

– А я думаю иначе, – нахмурился граф, наливая себе и гостю вина. – Я почти уверен, что скоро мы услышим гром пушек и звон сабель за городскими стенами!

И холодные глаза Александра Прокофьевича вспыхнули злобой при одном только упоминании об этом…

Утром 25 сентября 1773 года отряд бригадира Билова вышел из Оренбурга и взял направление на Татищево.

Медленно продвигались солдаты по степи, хотя до Татищева всего ничего, чуть более шестидесяти вёрст. Отряд проходил через умёты и небольшие селенья. Где же люди? Никто их не ждёт. Только изредка из окошек изб выглядывали настороженные лица. Солдаты в тревоге. Где они идут – среди друзей или врагов? А может быть, люди в селеньях ждут Пугачёва и заранее ненавидят его врагов?

Вскоре отряд остановился на привал. Идти дальше не было сил. С каждой минутой становилось всё темнее. То тут, то там зажглись костры. Они были уже недалеко от Татишева, как вдруг к их временному лагерю прискакал офицер.

– Где Иван Карлыч? – спросил он.

Его подвели к поручику.

– Вы кто? – спросил тот.

– Комендант крепости Елагин, – с радостью ответил тот. – А где же бригадир Билов?

– Он подъедет чуть позже, – ответил поручик. – А что у вас? Случилось что?

– Пока не случилось, но ждём, – со вздохом ответил пожилой комендант. – Вы бы поспешили Бога ради, братцы? Не теряйте ни минуты! Самозванец уже к Нижне-Озёрной крепости подошёл!

У лагеря остановилась коляска, с которой сошёл барон Билов.

– Ох, Иван Карлович! – поспешил к нему навстречу Елагин. – А мы ждём вас! Ох, как ждём, батюшки!

Тучный, коротконогий, но очень важный Билов поправил на себе обмундирование, после чего спросил:

– Сколько душ в шайке самозванца?

– Больше трёх тысяч… говорят… – неуверенно ответил комендант.

– Ско-о-олько?! – вытаращил глаза Билов.

Он побледнел, руки его задрожали, а в горле пересохло. Это уже был не герой-смельчак, каковым барон выставлял себя на совещании губернатора, а жалкий испуганный человечек, отчаянно нуждавшийся в чьей-то помощи.

– До Татищева далеко? – спросил он поблекшим голосом, пугливо озираясь.

– Да нет, рукой подать! – заверил его комендант, не заметив, в каком состоянии пребывал бригадир.

– Тогда чего мы здесь, в степи, расселись? – набросился Билов на поручика. – А ну живо подъём и шагом марш до места назначения!

– Поспешите! Поспешите, братцы! – умолял Елагин. – Народ из крепости разбегается. Особенно казаки. Все бегут к самозванцу!

– Ну быстрей же, быстрей! – простонал бригадир, глядя на строящихся в походную колонну солдат. – Вперёд, солдаты, на Татищево. Иначе ночь и мы пропали! О Вильгельмьян Пугатшофф, чтоб тебя перекосило, собака!

Отряд выстроился в походную колонну. Было уже совсем темно, когда в крепости услышали шум. Народ перепугался. Со степи к стенам крепости продвигалась колонна. Друзья или враги – разобрать в темноте было невозможно.

– Это я, комендант! – крикнул громко Елагин. – А ну, отворяй ворота, сукины дети! К нам выручка пожаловала, а вы…

Он крепко, но беззлобно выругался и для порядка погрозил кулаком людям, спешно отворяющим крепостные ворота.

В центре Яицкого городка, напротив церкви стоял большой бревенчатый дом, известный как атаманова изба. За стенами дома «вершились» все административные и военные дела Яицкого казачьего войска. Здесь же находились канцелярия и управление городка.

У атамановой избы, именуемой также с недавних пор «палатами коменданта», громко бил барабан. Это означало общий сбор по случаю приезда в Яицк важного гостя.

Весь сыр-бор был из-за того, что хан Нурали пожаловал в Яицкий городок под видом переговоров «с начальством», коему он якобы собирался предложить свои услуги.

Его встретили на крыльце комендант Симонов, опухший после длительного запоя войсковой старшина Бородин, капитан Крылов и еще несколько офицеров гарнизона. Гости и хозяева, запершись в избе, приступили к переговорам.

Все жители городка собрались у избы, сгорая от любопытства и нетерпения хоть что-то узнать о причинах приезда «важного кыргызина».

Среди возбужденно гудевшей толпы появился юродивый. На нём была старая, во многих местах заплатанная одежда, с плеча свешивалась странного вида сумка.

– Юродивый! Ополоумевший бедняга! – зашептались люди.

– Ратуйте, люди! – закричал вдруг юродивый. – Чёрт кыргызина на себе притащил! Знать, в степи жареным запахло!

– Вы только послухайте, послухайте! – послышалось в толпе. – Что юродивый болтает, послухайте!

– Но Господь отвернулся от вас, забыл он вас, ха-ха-ха, забыл… Потому это, что вы от него отвернулись! Господь высоко, а сатана рядышком. По степи гуляет да царём себя называет!

Пожилая казачка, трепеща, пробиралась сквозь толпу, стараясь разглядеть лицо юродивого.

– Эй, люди, чего же вы охмурились? Призовите Христа в обрат к себе, и сатана из степи сам исчезнет!

Юродивый подпрыгнул на одной ноге и захохотал.

– Да это ж Ярёма Портнов, постоялец мой! – Пожилая казачка побледнела и, не отрывая взгляда, пристально смотрела на несчастного безумца. А Портнов ударил себя по коленям и воскликнул:

– У Ярёмы денег много,

На берегу Яика, напротив крепости выстроилось войско Пугачёва. Из-за крепостного частокола выглядывали защитники, следя за всем, что происходит. Среди солдат, готовящихся больше к смерти, чем к сопротивлению, находился и комендант Нижне-Озёрной крепости – майор Харлов.

Перед казачьим войском стоял сам Пугачёв, а рядом с ним полковники и советники из его «свиты».

– Браты! – крикнул «государь» растроганным голосом. – Вот ещё одна твердыня встала на нашем пути! Но нутро у неё гнилое. Все казаки из крепости уже к нам перетекли. А те, кто за стенами остался, – знать не желают под мои знамёна идти! Господь им судья. Знать, жить не хотят, вороги! Сейчас мы сильны, потому что стоим за дело правое!

Пугачёв снял шапку и, подняв глаза к небу, сказал:

– Господь! Ты зришь нас, стоявших здесь! Ты ведашь, что не со зла мы тут стоим, и пришли мы не зло сотворять, а добро выручать! Пошли нам благословенье своё, Господи!

– Государь, – сказал Андрей Овчинников, – не изволь беспокоиться. Ещё к полудню мы эту крепостицу по брёвнышкам разнесём! А сейчас порадуем коменданта Харлова сурпризом!

Он махнул рукой, и один из казаков вскочил на коня. К нему подвели лошадь с привязанным к седлу мёртвым седоком, и казак поскакал к крепостным воротам, увлекая лошадь следом за собой.

Строительством церкви Архип руководил лично сам, а Ерофею Злобину и Матвею Беспалову доверил возводить дома. Казаки проявляли на непривычном для себя поприще большую энергию и умение.

– Я только сейчас уразумел, что горазд и охоч к строительству! – сказал как-то Злобин Архипу.

– К зиме бы поспеть, – вздохнул тот, с тоскою глядя на отстраиваемый посёлок.

– В струнку вытянемся, но поспеем! – заверил всех Беспалов. – Кабы вот небеса только надолго не прохудились!

Но «небеса прохудились» долгим обложным дождём, который сыпал, не переставая, дни и ночи напролёт. Земля, перенасыщенная влагой, превратилась в жидкую грязь, и подводы с трудом перевозили из леса в посёлок мокрые тяжёлые брёвна. Хотя стройка шла рядом с лесом, леса не хватало. Казаки уже повырубили поблизости все пригодные для строительства деревья.

Деревьев было много, но лиственница, используемая в строительстве, встречалась всё реже. Зато преобладали нестроевые породы. Хорошие участки лиственницы были найдены на значительном расстоянии от умёта, в двух десятках вёрст.

Чтобы не останавливать стройку, было решено срочно наладить лесозаготовку и перебросить лиственницу в посёлок на подводах. Архип понял – не останься казаки в умёте, со строительством ему бы ни за что не справиться.

Невзирая на дождь и сырость, работа в лесу кипела. Казаки, зная, что «зима спросит, чем летом занимались», работали не покладая рук.

Во время обеда казаки перемигивались, незлобно переругивались, разговаривали сдержанно. Но, набив пищей желудки, все без приглашения спешили в лес на валку деревьев.

В этот день Архип промок и промёрз насквозь. Сырой стремительный ветер непрерывно пронизывал его, и тело под влажной одеждой ныло от холода. Надвигались сумерки. Уставшие и промокшие не меньше его казаки собирали инструмент и готовились к возвращению в посёлок.

Гружёные лесом телеги тронулись в путь.

Верст через пять от места вырубки первая подвода остановилась. Правивший ею Гафур Ураев стоял рядом, озабоченно покачивая головой. Дело было дрянь. В повозке сломалась ось, и она не могла двигаться дальше.

Окружившие её казаки, смачно поматерившись, разбрелись к своим повозкам и поехали дальше в посёлок.

Архип остался с Ураевым. Они облегчили повозку, сбросив с неё брёвна.

– Ничего, с утречка починим, – сказал Архип, осмотрев поломку. – А до умёту так, лошадьми доташшим…

Стоявший в стороне Гафур вдруг вскрикнул и отскочил от кустов, возле которых справлял малую нужду.

– О Аллах, что это? – пробормотал он, присаживаясь.

Архип поспешил к нему и присел рядом. Из кустов виднелись ноги, обутые в сапоги: одна подвёрнута, другая вытянута.

– Сдаётся мне, что сапоги татарские, как у Салима, – предположил Гафур.

– Я тожа узнал их, – хриплым голосом согласился Архип. – Так вот где нашёл свой конец Салим.

Морщась и чертыхаясь, они вытащили полуистлевший труп Салима из кустов.

– Может, обратно его зашвырнём? – спросил Гафур. – А в умёте обмозгуем, что с ним опосля делать.

Вскоре вернулись казаки, озабоченные долгим отсутствием Архипа и Ураева. Они окружили труп.

– Негоже оставлять ево здесь, – сказал Архип. – Казаки, грузите его в телегу.

– А может, опосля? – спросил Гафур, бледнея.

– Свезём в умёт и захороним, – отрезал Архип. – Средь нас проживал и плохого не сотворял, как… – Он вспомнил про Чубатого и замолчал, нахмурившись.

Труп Салима уложили в телегу поверх брёвен. Поехали. Повозка скрипела и вздрагивала на ухабах. При каждом толчке труп хрустел и ломался.

Ураев нервно дёргал за вожжи, мертвея от суеверного страха. Труп «ворочался» сзади, как живой. Дымка тумана клубилась вокруг. Жуть… Хоть бросай всё и беги впереди телеги.

И вдруг – треск, толчок, телега осела посреди огромной лужи. Гафур спрыгнул и по колени провалился в воду. Колёса повозки наполовину скрылись под водой, а труп…

Ушедшие вперёд казаки вернулись снова.

– А ну подсоби! – крикнул Архип, подойдя к телеге и берясь за колесо.

Казаки окружили повозку, нехотя войдя в воду. Ураев взял в руки вожжи. Но засевшая в жидкую грязь телега не двигалась с места.

Упираясь в скользкое дно лужи промокшими сапогами, казаки дружно раскачивали повозку. И вскоре их усилия увенчались успехом.

Измотанные, обессилившие люди выбрались из лужи, которая прямо на глазах увеличивалась в размерах, превращаясь в озеро. Матерясь и чертыхаясь, они побрели вперёд. Сушиться было некогда, да и негде.

Обоз медленно пополз вперёд. Казаки спрашивали друг друга:

– Сколько ещё до умёту?

– Рукой подать уже.

– Покуда доберёмся, все жилы зараз вытянем.

– Вытянем – не вытянем, а топать надо б…

Сдвинув брови, напрягая мышцы, вперив упрямо вперёд глаза, навострив слух – казаки упрямо следовали в посёлок. И каждый, подавляя внутреннею дрожь, вызванную холодом и нервным напряжением, думал: «Ничего, уже доберёмся. А там пожрём, да и в баньке попаримся!».

Телега Ураева жалобно хрустнула и застопорилась. Тащившая её пара измотанных лошадей тоже встала, даже не пытаясь сдвинуть её с места.

– О Аллах! Нет больше мочушки!

Архип оглянулся и увидел Гафура. Тот качался, и было видно, что он вот-вот рухнет прямо в грязь. От его промокшей одежды валил пар.

Казаки посматривали на него и ничего не говорили. Ураев, опустив голову, сел на куст корушатника. Он долго безучастно слушал, как пыхтят казаки, ладя его телегу. Неожиданно Гафур вскочил и бросился помогать им. Но Архип легонько отстранил его.

– Отдышись покуда.

Ураев хотел возразить, но покорно сел.

Подладив телегу, казаки вернулись к своим повозкам. И Гафур, думавший, что больше не может, снова взял вожжи в руки. Дождь прекратился, и на лес опустилась ночь.

– Не поспели засветло добраться, – сказал Ураев и тут же свалился в телегу, вытянувшись рядом с опостылевшим трупом Салима.

Архип, не оставлявший его без внимания, помог Гафуру подняться и усадил на место.

Гафур пожевал ссохшимися губами:

– Сколько ещё осталось?

– Сейчас сам чёрт не поймёт, – взглянув на небо, ответил Архип.

Ураев с усилием выдохнул:

– Ничего, всё одно дотянем. Али мы не казаки?

Архип видел, что Гафур болен. Его вдруг охватила такая усталость, что тоже захотелось махнуть рукой и послать всё к чёрту.

Обоз прополз сквозь лес ещё немного. Архип утешал себя мыслью, что дорога стала лучше, как вдруг первая телега встала посреди очередной лужи.

Сбежались казаки. Подошёл и Ураев.

– Ступай обратно, без тебя сдюжим, – сказал ему Архип.

Мужики вертелись около телеги, загородившей проезд всем остальным. Пробовали и так, и эдак – ничего не выходило. Телега прочно застряла.

– Давайте разгружать, казаки! – вздохнул Архип. – До умёту всево ничаво осталось, а тама и отдохнём зараз…

Никому не хотелось разгружать. И ноги, и руки уже отказывались слушаться. Но делать было нечего. Начали выгружать и относить в сторону от повозки тяжёлые брёвна. Ураев тоже присоединился. Архип нахмурился, но не препятствовал: каждая пара рук была нужна.

Освободив телегу, попытались вытолкнуть её из лужи. Гафуру вручили вожжи. Он как мог погонял уставших коней, а казаки выталкивали сзади повозку. Они крепко ругались, скользили, падали и снова наваливались на неё. Вскоре повозка выскочила. Её протолкнули ещё немного вперёд и стали нагружать брёвнами.

Архип осмотрел лужу критическим взглядом, почесал залепленный грязью подбородок:

– Браты, выпрягай коней и айда до умёту!

Казаки недоумённо посмотрели на своего атамана, но промолчали.

– Что зазря пупы рвать будем! – гремел в ночи простуженным голосом Архип. – Мы с этой телегой сколько промудохались, а их ещё вон сколько. Ежели каждую выгружать да в обрат загружать станем, то…

– Не дури, атаман, – прохрипел простуженно Гафур. – Дождь вон как из ведра хлыщет. Ежели сегодня лес не доташшим, то до зимы об нём можно и не вспоминать вовсе.

– Ты что мелешь, Гафур? – спросил Архип, подойдя к нему.

– Атаман, уже морозы на носу, сам ведаешь, – прошептал обессилено Ураев. – А сколько ещё дожди лить будут – одному Аллаху известно. Дороги уже размыты, а завтра…

– Что, думаешь, дотянем?

– Выдюжим, не сумлевайся!

Подошедшие казаки уложили Гафура на брёвна, закутали его снятой с себя промокшей одеждой.

Изнемогая от усталости, казаки всё-таки умудрились перевезти гружёные лесом повозки через злополучную лужу и продолжили свой путь. Настроение немного улучшилось. Остаток ночи люди надеялись провести в посёлке.

Далее дорога была лучше, лужи встречались реже. «До полуночи дотянем, – думал Архип. – Вот ведь невозможно казалось, а щитай дотянули!»

Вскоре обоз дотащился до посёлка. Архип едва управлял повозкой. Он боролся с усталостью, уже ни о чём не думая, сосредоточив все физические и духовные силы лишь на том, чтобы не свалиться без сил на мокрую землю…

Архип увидел бегущих к обозу людей только тогда, когда они были рядом. Он сошёл с повозки и тупо смотрел, как подбегавшие казаки сменяли своих измотанных собратьев и разгружали брёвна. Потом до его сознания дошло, что рядом с ним стоит Ерофей Хмелёв и теребит за плечо.

– А тебе чего в тепле не сидится? – спросил Архип.

– Дык невтерпёж стало, – ухмыльнулся старик.

– Что, соскучился?

– Можно и эдак сказать.

– А мы в лесу Салима нашли, – вдруг вспомнил о страшной находке Архип. – Его бы…

– Ужо позаботимся, не сумлевайся, атаман, – заверил его Хмелёв. – А сейчас марш в баню. Телеги разгрузят, я сам за выпряжкой коней пригляжу. И ещё, там тебя казак от Ивашки Кирпичникова дожидается. Он с вестью к тебе пожаловал. А уж с доброй али нет, сам рассуди.

Архип кивнул и поплёлся домой. Что за весть ждёт его? Почему Кирпичников сам не приехал в умёт?

Архип так ничего и не понял. Он пошагал к своей землянке, позабыв об усталости. Навстречу ему выскочил Ерофей Злобин, и первое, что увидел Архип даже в сумерках, – были его сияющие каким-то особенным светом глаза.

Войдя в землянку, Архип почему-то сразу обратил внимание на руки посланца Ивана Кирпичникова. Широкие крепкие ладони, с толстыми короткими пальцами. И эти сильные, натруженные руки вызвали в нём ещё большее почтение к человеку, прибывшему от атамана, который оставил о себе очень хорошее впечатление.

В ожидании чего-то необычного Архип натянуто улыбнулся гостю, которого знал как казака Сафрона Щуплова. Но усталость после многочасовой езды по лесу сказалась именно в этот момент, и он едва не упал. Щуплов схватил его и поддержал.

– Да ты прямо с ног валишься, атаман! Садись скоренько к печурке, а то ещё продрог до соплей, как я погляжу?

Архип сбросил с себя пропитанный водой полукафтан и присел на табурет между столом и пышущей жаром печуркой. Ерофей Злобин и вошедший только что в землянку Матвей Беспалов расположились на нарах напротив. Сафрон Щуплов посмотрел на Архипа. Лицо его было серьёзным.

– С чем пожаловал к нам, Сафрон? – спросил Архип, разглядывая при тусклом свете лучины гостя.

– Вот тебе на! – ухмыльнулся тот. – Сразу не в бровь, а в глаз.

– С делом государевым пожаловал, – ответил за Щуплова Злобин. – А ты наберись терпения, атаман, зараз всё и услышишь!

– Иван Кирпичников послал, – ответил гость. – Вот уже соберусь с мыслями и как на духу обскажу зараз всё.

– А каким боком дело государево прикипелось? – насторожился Архип. – Нас что, на службу сверстать хотят?

– Можно и эдак назвать, – ответил загадочно Щуплов, покосившись на притихших Злобина и Беспалова.

Он вскочил и сделал несколько шагов взад-вперёд по землянке, а потом снова сел на тихо скрипнувший табурет.

– Дык вы не ведаете, что вокруг творится? – заговорил он. – Я вам сейчас обскажу, и вы всё поймёте. Вы узрите, что времячко нынче нашенское пожаловало, и мы отомстим зараз всем, кто на вольности наши казачьи роточки разевал! – Щуплов грохнул кулаком по столу.

Архип слушал его, широко раскрыв глаза.

– Царь-государь наш, Петр Фёдорыч Третий, в степи объявился! – выкрикнул Сафрон.

– Дык разве у нас теперь не государыня на престоле? – удивился Архип.

– Покудова она ещё, – скрипнув зубами, ответил гость. – А кто она, знате? Немка… Змеюга подколодная! Скинула Петра Фёдорыча с престола, а сама евоное место заняла! А он-то жив оказался и сейчас в степи объявился! Вот как оно.

– А для чего он к нам пожаловал? – вытаращил глаза Архип.

– Защиту и справедливость искать, – охотно пояснил гость.

– У кого? У нас? – прошептал обалдело Архип.

– У всех, кто в степи проживат! – важно, со знанием дела ответил Щуплов. – Мы, казаки, самые что ни на есть защитники государства, признающие только одну родину – Россею! И чтоб доказать это, мы должны вычистить отсель всех еёных врагов! Вот почему все казаки сейчас к государю примкнули. Сейчас войско у него крепкое. Вы поняли, казаки?

Поняли или нет гостя Архип, Матвей и Ерофей, но до них дошло, что сейчас им говорили что-то очень важное. И с чувством глубокой озабоченности они лишь утвердительно кивнули.

– Ну вот, – восторженно продолжил Щуплов, – а прибыл я нынче за вами! Всё бросайте зараз и к войску государеву поспешайте!

Но его призыв не заставил слушателей тут же подскочить и бежать седлать коней. Они лишь задумчиво переглянулись. Азарт, в котором пребывал Щуплов, вызванный собственной речью, развеялся. Лицо его посерело. Положив руки на колени, Сафрон уныло посмотрел на догоравшую лучину.

– Вы что, али сумлеваетесь в моих словах, казаки?

– Нет, – сказал Архип. – Я вот только не уразумею никак, для какого ляда мы государю понадобились? И взялся откель «государь» этот?

– Издалека он прибыл, – оживляясь, вскочил Щуплов. – Из-за границы, где от супружницы своей хоронился, – объявил он с такой гордостью, словно сам всё это время находился с «государем» рядом и расценивал это как наивысшую честь. – Поймите, казаки, что мы зараз все должны любить и почитать Петра Фёдорыча и быть готовы завсегда помереть за него!

Громкие и возвышенные призывы совсем оглушили Архипа. Он с усилием пытался запомнить всё, о чём так горячо ему втолковывали, и выяснить, каким же образом он сможет вернуть «государю» отнятый у него трон. Из вежливости, ради поддержания разговора, спросил у гостя только об одном:

– Почто государь, ежели это взаправду он, к нам пожаловал, а не к донцам али кубанцам?

– К донцам? – переспросил ошеломлённый Щуплов.

– Ну да.

– А, почто к ним, а не к нам? – Гость укоризненно покачал головой. – Знать, к нам у ампиратора доверия гораздо больше! А хотите знать, почто так?

Стараясь не заснуть, усердно раздирая слипающиеся веки и зевая, Архип выслушал полный восторга, хорошо заученный рассказ о том, почему «государь» выбрал себе в союзники именно яицких и оренбургских казаков. И почему все казаки готовы отдать свои жизни за спасение «ампиратора»!

Архипу стало не по себе и тоскливо оттого, что «государь» громит крепости на своём пути. А если он пожалует в умёт Степные огни? Но он ничего не сказал Щуплову, его одолел сон, голова безвольно упала на грудь.

– Спокойной ночи, Архип, – недовольно пробормотал над ним Щуплов, с помощью Злобина и Беспалова помогая ему перебраться на кровать. – Ежели вдруг, не дай Господи, жизнь государя будет зависеть от эдаких вота атаманов, то…

Он не договорил, только озлобленно сплюнул себе под ноги.

Архип проснулся рано утром. В землянке никого не было. Голова болела, в горле пересохло. Встав с постели, он прошёлся взад-вперёд по землянке. «Государю помощь казаков нужна в восстановлении справедливости…» Он потряс головой, думая, что в ней всё ещё кружится хоровод вчерашних слов Щуплова, но это долетали обрывки фраз с улицы.

Архип прислушался. За стенами землянки раздался гул десятков голосов. Немного огорчившись, что его как атамана не удосужились позвать на круг, Архип вышел на улицу и присел на пенёк.

Равнодушно следил он со стороны за тем, что происходит в центре умёта, у колодца.

– Казаки! Нам оказана великая честь! К нам прибыл гонец от самого ампиратора Петра Фёдорыча Третьево! – кричал, обращаясь к собравшимся, Ерофей Злобин. – Мы снимаем шапки перед ним!

Он сорвал с головы шапку и осмотрел всех, желая убедиться, что казаки дружно последуют его примеру.

Архип, сидя на пеньке, с сожалением отметил, что большая часть казаков тоже поснимала шапки.

Щуплов, сидевший недалеко от Злобина, довольно улыбнулся и удовлетворённо потёр ладони. Он встал и махнул рукой.

– Я хочу вам сказать, казаки, – выкрикнул Щуплов, – цените время и государево доверие!

Он принялся пересказывать слово в слово всё то же, что говорил ночью в землянке.

В голове Архипа всё перемешалось. Щуплов твердил о всеобщей борьбе за «государя ампиратора» и обещанные им вольности. Он говорил, что казаки – сила, которая сметёт всех недругов Петра Фёдорыча, и в России не останется никого, кроме вольного казачества.

Круг заволновался. Крики ликования переплелись с воинственными возгласами. Обычно рассудительные и трезво мыслящие казаки вдруг превратились в спесивых и невыдержанных мальчишек.

Едва страсти улеглись, а гул у колодца затих и смолк, Щуплов рубанул рукой воздух и воскликнул:

– А ну, собирайтесь в путь-дорогу, казаки! Государь ждёт нас!

Архип встал с пенька и подошёл к Сафрону:

– Почто без меня горло дерёшь? Почто не разбудил меня?

– А какой от тебя прок? – зло рассмеялся Щуплов. – Я мыслил, что ты атаман. И Иван Кирпичников эдак же мыслил. А ты? – Он грязно выругался в адрес Архипа и отвернулся.

– Из штанов гляди не выпрыгни, смутьян горластый! – крикнул оскорблённый Архип. – Ты почто людей зазря баламутишь, ирод? Наплёл с три короба, а ещё…

Щуплов замахнулся и ударил его плетью по лицу.

За первым ударом последовал второй, третий…

Архип закрыл лицо руками, но удары плети обрушились на его голову и плечи.

Ерофей Хмелёв, повинуясь чувству жалости, подбежал к нему, чтобы прикрыть своим телом, но Матвей Беспалов потянул его за ворот полукафтана и негодующе закричал:

– Прочь! Не трогай, не пачкай руки. Этот нелюдь обскорбил государя нашего и евонова посланца!

– Что произошло с вами, казаки? – оттолкнув Беспалова, закричал, потрясая клюкой, Хмелёв. – Мы вам кров дали, к себе допустили, а вы?

– Оставьте их, казаки, – распорядился Щуплов, незаметно для всех беря «бразды правления» в свои руки. – Ступайте и к походу готовьтесь. А умёт этот… Да пущай горит себе синим пламенем сообча с трусливым атаманом и стариком ополоумевшим!

Татищева крепость никогда не испытывала своими стенами всей мощи вражеского натиска. За краткую историю своего существования она довольствовалась мирным спокойствием, нарушаемым лишь мелкими набегами кочевников, которые рыскали небольшими отрядами вокруг да около, даже не пытаясь штурмовать крепкие бревенчатые стены.

С приближением войска Пугачёва крепость переживала крайнюю тревогу.

Комендант Елагин схватил бригадира Билова за грудки и закричал:

– Дайте мне свою шпагу, Иван Карлович! Немедленно отдайте её мне!

– Пожалуйста, любуйтесь, – спокойно сказал Билов, передавая ему свою шпагу. – Можете идти с ней на Пугачёва. Я не буду против.

– Вы подлец и трус! – выкрикнул Елагин, хватая шпагу и ломая её об колено. – Эта шпага запачкана, осквернена! Она не вынималась из ножен. – Он швырнул презрительно обломки в ноги остолбеневшего Билова, который густо покраснел и закричал, сотрясаясь от гнева:

– Свинья! Как ты смеешь обвинять меня в трусости?! Я старше тебя по должности… да я…

– Ты не достоин носить оружие, трус!

– А это мы ещё посмотрим! – сказал Билов, гордо выпрямляясь.

– Вы трус и мерзавец! – продолжал обвинять Елагин. – Вы трусливо вернулись обратно, когда требовалось оказать помощь коменданту Харлову!

Побледнев, бригадир замахнулся, как саблей, своей длинной курительной трубкой и бросился на Елагина.

– Не подходи, зарублю, негодяй! – Комендант выхватил саблю и приготовился к схватке. Но, вовремя опомнившись, он опустил руку. – Но нет. Я этого не сделаю. Рука моя не тронет безоружного, не тронет офицера, хотя и трусливого, как заяц. Иди, беги, Иван Карлович! Бери коня. Ты ещё успеешь спасти свою шкуру, ускакав в Оренбург!

Билов шагнул к двери.

– Иван Карлович, – остановил его Елагин, – ещё одно слово. Выслушайте меня!

– Что вам угодно, господин полковник? – спросил холодно бригадир.

– Мы здесь одни в канцелярии. Не кажется ли вам, что вы поступили подло?

– Отход отряда решал не я один, а все мои офицеры, – оправдывался, хмурясь, Билов.

– Хорошо. Забудем распри, – справившись с собой, заговорил примирительно Елагин. – У нас около тысячи солдат и казаков, пятнадцать пушек. Дадим отпор самозванцу?

– С этого и надо было начинать, – пробубнил недовольно бригадир, возвращаясь на место. – Ломать шпаги всяк сможет, а вот противостоять смутьянам…

Войско Пугачёва расположилось в трёх верстах от стен Татищева. Минула ночь. Сторожевые на стенах не сомкнули глаз. Но в лагере противника не замечалось никакого движения.

Защитники крепости немного приободрились, но бдительности не утратили. Тяготившие всех опасения казались напрасными.

Комендант Елагин пребывал в недоумении: почему мятежники не атакуют крепость? А может, хотят взять измором, рассчитывая, что голод заставит защитников сдаться?

Полковник не переставал призывать людей к бдительности и осторожности. Он был уверен, что войско мятежников может напасть неожиданно и нужно с удвоенной бдительностью следить за врагом. Лицо его осунулось и сделалось хмурым. Он понимал, что солдаты в крепости могут не выдержать напряжения, а казаки… Он не верил прибывшим из Оренбурга с бригадиром Биловым людям, а особенно разбитному сотнику Тимофею Падурову. Сотник больше заглядывался на девок, чем готовился к смертельному бою с врагом.

Ближе к полудню комендант Елагин снова подошёл к стене и заглянул в бойницу. Он был погружен в свои мысли, но сразу очнулся и вздрогнул, когда подошедший сзади Билов сказал, что мятежники – он указал в сторону лагеря пугачёвцев – не атакуют потому, что ждут подхода артиллерии. Таково было мнение и самого Елагина.

– И ты боишься этого? – резко спросил он барона.

– Бояться не боюсь, но их много, и воюют они на удивление умело.

– А у тебя душа в пятки прячется, Иван Карлович? – И Елагин презрительно рассмеялся.

Билов покраснел и хотел что-то ответить, но в это время лагерь мятежников пришёл в движение. Послышались крики. Сидевшие вокруг костров казаки вскакивали и приветствовали радостными криками медленно приближающийся к лагерю обоз.

– Вот и артиллерия пожаловала, – вздохнул полковник и посмотрел на притихшего у бойницы Билова. – Вы тут присмотрите, Иван Карлович, а я пойду, пожалуй, попрощаюсь с семьёй.

– Зря, государь, ты меня не послушал, – вздохнул Анжели, хмуря брови. – Эта крепостица сама бы покорилась тебе без боя, когда её защитнички прознали бы, что ты уже завладел Оренбургом.

– Что мне теперь Оренбург, господа советчики! – ухмыльнулся самодовольно Пугачёв, глядя на него и притихшего Флорана. – Мы ещё до столицы дойдём и ковырнём Катьку! Сейчас вот возьмём Татищеву крепостицу, апосля Чернореченскую, и Оренбург у моих ног!

– Сейчас самое время на столицу двинуть, – высказал своё мнение Флоран. – Царица погрязла в войне с Турцией, и там задействованы лучшие войска. Дошагав только до Москвы, мы соберём такое войско, что императрице и не снилось! А когда мы с Божьей помощью усилимся, то и ударим по Петербургу.

Пугачёв задумался, а слово взял Анжели.

– Людей посылать надо, государь! – сказал он. – Пусть поднимают народ по тем областям, где потом пойдём мы, поднимайте его и дальше, у башкир, у Самары. Сейчас все крепостные ненавидят своих господ. Потому-то и война ваша с успехом набирает силу! У вас есть деньги на содержание войска. Офицеры получают плату в десять раз больше, чем офицеры в армии Екатерины.

– Ваши советы мудры и предусмотрительны, господа, – ласково посмотрел на французов Пугачёв. – Я пошлю людей везде, куды укажете.

Флоран и Анжели делали вид, что внимательно слушают «ампиратора», потягивая вино. Но при последних словах Пугачёва Флоран поднял голову:

– Послушай, государь, ещё один мой совет. У вас будет большое войско, но состоящее не из кадровых военных, а из народа; народ же, знаете, колеблется, как ковылинка на ветру. Войско могут и разбить. А потому не следует казнить офицеров, которые добровольно согласятся перейти к вам на службу!

– Штой-то я не вразумляю, об чём бормочешь, Егор? – сказал Пугачёв.

– Надо убеждать пленных офицеров в том, что вы истинный царь, а не палач! – продолжил Флоран. – Вы же казните их направо и налево, даже не пытаясь переманить к себе на службу.

– Дык вороги они все проклятущие! – воскликнул Пугачёв удивлённо. – Они же Катьке-лярве уже присягнули?

– Как присягнули, так и отмахнутся от присяги той, если в вас настоящего царя увидят.

– Да ты что, ошалел что ль, Егор? – вспылил Пугачёв. – Апосля жди от них предательства али удара в спину? Я что, хороших полковников средь казаков не сыщу?

– Государь, прав Егор, – вступился за Флорана Анжели.

– Слухай ты, советчик, – вскочил Иван Зарубин-Чика, – ежели твой паршивый язык ещё эдак болтать будет, я тебе и Егорке зараз сдавлю бошки так, што мозги сами наружу вытекут! Офицеров щадить… Да разве можно верить этим гавнюкам в париках с косичками? Подите вы к чертям на рога, советчики хреновы!

Анжели, побледнев, пожал плечами и промолчал. В шатёр вбежал замешкавшийся Андрей Овчинников.

– Государь, пушки подвезли! – выпалил он, сорвав с головы шапку.

– Вот это ужо по-нашенски! – воскликнул Пугачёв, вскакивая. – Теперь за дело, господа. Сейчас покажем пердуну старому Елагину, на чьей стороне сила и правда!

Защитники крепости пришли в смятение. Намерения бунтовщиков, устанавливающих пушки, были слишком красноречивы. Ни у кого не оставалось сомнений, что скоро начнётся штурм.

– Сдаваться надо! – вопили одни в отчаянии. – У царя-то вон войско какое. Вооружённое с ног до головы! А у нас какое оружие? И помощи ждать нам неоткуда.

– Молчать, ироды! – загремел Елагин, выбегая из дома.

Он успел переодеться в свой парадный мундир с боевыми наградами и шагал к воротам твёрдой походкой уверенного в себе человека. Бодрые возгласы со всех сторон поддержали его боевой настрой.

Но и сторонники «сдаться» не остались без поддержки, причём значительной. Многие из тех, на чью храбрость уповал комендант, оказались трусами и паникёрами.

– Не слухайте его, люди! – орал кто-то из толпы, прячась за спинами других. – Всех, кто сдастся, государь всенепременно пощадит! Разве вы желаете, чтоб ваши избы пожгли, а вас перевешали?

– Пусть жгут, пусть вешают! – гремел Елагин. – Но живым я не сдамся! Лучше пусть меня убьют, чем я самозванцу в ноги буду кланяться!

В крепости поднялся невообразимый шум. Люди спорили и кричали. Все были так возбуждены, шум и гам был такой, что никто не слышал упреждающих возгласов караульных.

Вдруг раздался оглушительный выстрел, и голоса разом стихли. Следом за первым выстрелом грохнул другой, третий… По степи прокатился грохот пушечной пальбы. Белые дымки выстрелов, клубясь, сползали на землю.

Возле орудий сотнями выстраивались казаки. Пока прильнувшие к бойницам защитники, поражённые и растерянные, смотрели на построение бунтовщиков, комендант подбежал к бригадиру Билову, который с побелевшим лицом осматривал свои пистолеты.

– Ну, и вы ещё собираетесь воевать? – крикнул взволнованно барон, указывая на готовящихся к штурму пугачёвцев.

– Я собираюсь подороже продать свою жизнь и жизни моих близких! – закричал в ответ Елагин. – И тебе советую того же. Хватит труса праздновать, и все те, кто ещё верен присяге, за мной!

Дочь коменданта Елагина, одетая в чёрное вдовье платье, горько плакала в объятиях матери. Из её глаз катились слёзы, а губы вышёптывали молитвы. На улице грянула пушка. Лидия Фёдоровна вздрогнула, изменилась в лице и вскочила. Второй выстрел, третий… Зазвучал церковный колокол. Лидия Фёдоровна задрожала. С улицы, через распахнутое окно, слышались крики и бряцание оружия. В испуге она подбежала к окну и закрыла створки.

В комнату ворвался бледный слуга Гришка.

– Барыня, – закричал он в отчаянии, – мы пропали! Казаки идут стеной на крепость!

– Пусть идут, – воскликнула в гневе комендантша, и глаза её засверкали, – мы будем защищаться!

– Не выдюжить нам, барыня! Не выдюжить! – зарыдал слуга. – Казаки с Тимошкой Падуровым предали нас и к самозванцу переметнулись. А сейчас разбойники уже ворота топорами ломают и, как тараканы, на стены лезут!

– Ничего, этих собак пушками посшибают! – закричала комендантша в остервенении.

– Господин полковник уж этим занят. Но всё напрасно. Ядра летят в толпу бунтовщиков, десяток их падает, а взамен пять десятков лезет.

Громче зазвонил колокол. С улицы в дом просочился запах гари. Это наступающие подожгли намётанные возле крепостных стен большие стога сена. Теперь раздавались выстрелы из ружей; пушки слышались лишь изредка.

Вдруг раздался такой треск и грохот, что казалось, изба подпрыгнула на месте. Крепостные ворота были сломаны, и полная торжества толпа казаков хлынула в крепость. В комнату ворвался бледный, окровавленный сержант Сбруев.

– Спасайтесь, барыни, Бога ради, спасайтесь! – закричал он. – Казаки перебили почти всех солдатушек.

– Нет! – дрожа от гнева, но гордо ответила комендантша. – Нет, никуда я отсюда не пойду! Здеся смерть свою дождуся! А ты, доченька, – она обняла Лидию Фёдоровну и жавшегося к её ногам семилетнего сынишку Коленьку. – А вы, детки мои, уходите. Могёт статься, что Господь пощадит вас, ежели родители уберечь не смогли!

Пожар охватил погибающую крепость. Люди, объятые ужасом, спасались от удушья, срывая с себя одежду и обматывая ею головы. Спасали скот, скудные пожитки. Спасали детей.

Поддавшись панике, жители Татищева умоляли Елагина и преданных ему солдат прекратить сопротивление.

– А я что вам, Господь Бог! – огрызался комендант, страдая от бессилия и невозможности прекратить бойню. – Хотите, ступайте к самозванцу, а кто со мной… Мы сумеем за себя постоять!

Елагин бросился к пушке и поднёс к ней запал. Грянул выстрел.

Душераздирающий крик огласил крепость. Все невольно оглянулись.

Это кричала комендантша, таская воду из колодца и поливая ею дом. Она не плакала, но лицо её было бледно.

К воротам двинулся строй солдат. Впереди шагал барон Билов. Над ним развевалось знамя. Остальные смотрели на них полными ужаса глазами, прислушивались к звукам барабанной дроби.

К Билову подбежал спрыгнувший со стены солдат.

– Плохо дело! – кричал он. – У ворот большое войско бунтовщиков. И если мы откроем их…

Барон истерично всплеснул руками:

– Так что прикажешь, болван? Живыми здесь гореть?

Между тем Елагин суетился у пушек. Он позабыл о семье, о бедственном положении крепости. Комендант видел лишь врага и хрипло отдавал суетящимся рядом офицерам едва разбираемые при грохоте приказы:

– Заряжай… товсь… пли!

А в крепости паника. Женщины со слезами на глазах умоляли мужчин сдаться «царю». И тут же кричали, чтобы мужчины не оставляли их в огненном аду, а взяли с собой…

Лидия Фёдоровна Харлова не видела и не слышала ничего. Она сидела в своей комнате в комендантском доме и прижимала к себе плачущего братишку. Она знала, что всё кончено, и готовилась к смерти.

Бряцанье оружия становилось всё слабее, колокола на церкви умолкли, изредка слышались выстрелы, но крики не прекращались. На улице шла резня. Ворвавшиеся в крепость казаки рубили всех направо и налево. Зубы оскалены, в глазах дикий блеск.

Огонь, дым, лязг сабель. Всё перемешалось.

Двери распахнулись. В комнату влетел сержант Сбруев. Он повернулся спиною к окаменевшей от ужаса Лидии Фёдоровне и грудью встретил разъярённых казаков, пытавшихся ворваться вслед за ним.

В бешенстве он стал размахивать вокруг себя саблей. Несколько казаков упали под его ударами. Но вдруг Сбруев выронил саблю, схватился за пробитую пикой грудь и, обливаясь кровью, упал к ногам Лидии Фёдоровны, которая изо всех сил прижимала к себе голову братишки.

– Смерть поганке! Смерть всем Елагиным! – ревели разъярённые казаки, вдавливаясь в комнату.

– А ну стоять! – раздался громкий голос.

Казаки притихли и опустили сабли. В комнату вошёл новоиспечённый полковник Тимоха Падуров. Весь, с головы до ног, он был забрызган кровью своих жертв. Его глаза горели, а губы были плотно сжаты.

– Кто её тронет, сам башку срублю! – объявил всем Тимоха. – А сейчас марш все на двор! Государь пожар велел тушить и спасать от огня всё, что ещё можно!

Флоран и Анжели, стоя в стороне, угрюмо наблюдали за казнью. Пугачёв приказал повесить всех взятых в плен офицеров и комендантшу Елагину. Она с оружием в руках разила казаков из укрытия. Её повесили рядом с бригадиром Биловым, который, позабыв о трусости, очень долго сопротивлялся мятежникам, отлично понимая, что на пощаду едва ли можно рассчитывать.

Самую страшную смерть принял комендант Елагин. С него содрали кожу, вынули сало и мазали им сапоги и раны.

Нескольких солдат и башкирцев расстреляли картечью, остальных «забрили в казаки» и насильно присоединили к войску бунтовщиков. Никто из казнённых о помиловании не просил.

– Не слишком-то «государь» прислушался к нашим советам, – прошептал Флоран, покосившись на Анжели. – Не пора ли ему указать на его место?

– Поздно, – так же шёпотом ответил Анжели. – Теперь придётся терпеть все его прихоти! Главное, что всё идёт так, как угодно его величеству королю Людовику.

– А я думаю, что надо намекнуть собаке, чью кость гложет, – процедил сквозь зубы Флоран. – За те деньги, что мы на него угрохали…

– Не мы, а король Франции, – напомнил ему Анжели. – Пусть тешится Емеля, пока его время. Ещё не известно, как долго его везение продлится!

– Первые удачи вскружили мужицкому «государю» голову, – усмехнулся Флоран. – Ему бы на Петербург двинуться, а не размениваться на мелкие крепостишки!

– Тут ты прав, можно к бабке за советом не ходить, – согласился Анжели. – Именно сейчас императрица не в силах ему противостоять! Но так долго продолжаться не может. Скоро она соберёт войско и двинет его на Емелю.

– А это уже можно считать нашей победой! – довольно улыбнулся Флоран.

– Да, русская армия не получит подкрепления на войне, – кивнул Анжели.

– Что тогда предпримет императрица?

– Всё, что взбредёт в её царствующую головку! А я смею предположить, что Екатерина будет вынуждена заключить с турками мир!

– И наша миссия в дремучей России будет наконец-то выполнена! – мечтательно вздохнул Флоран.

– Я бы повременил на вашем месте радоваться, месье, – остудил его радость Анжели. – За вами должок.

– Я помню о нём всегда, – нахмурился Флоран. – А ещё я готовлюсь нанизать вас на шпагу в первом же поединке!

– Мне бы вашу уверенность, месье, – тихо рассмеялся Анжели, у которого от разговора с «соотечественником» улучшилось настроение. – Но всё в руках Божьих.

– О чём это вы? – не понял Флоран.

– Твоё предательство не увенчалось успехом, и я жив! – ответил Анжели. – И если представится случай, то собираюсь отплатить вам той же монетой!

– Спасибо за предупреждение, месье. Я буду настороже!

– Храни вас Бог, месье.

– Он хранит меня от ваших козней весьма надёжно!

– Хотелось бы полюбопытствовать, откуда у вас такая уверенность?

– Я знаю, что вы убили бы меня сразу, как только вернулись из Оренбурга, месье, если бы не одно маленькое обстоятельство.

– И насколько оно маленькое?

– Вас сдерживает девочка. Дочь графа Артемьева!

– И чем же она меня сдерживает?

– Она козырная карта в вашей, как всегда, дурно пахнущей игре.

– Вы так считаете?

– Так и не как иначе!

– И чем сильна эта карта?

Флоран взял Анжели под руку, и они выбрались из толпы.

– Вы делаете ставку на девочку как на свою защиту! – ответил Флоран, когда они остались наедине. – В нашем шатком положении может случиться всякое. Сегодня мы на коне, а завтра… Мы можем оказаться в руках войска императрицы!

– Хорошо хоть не под конём, – сдержанно хохотнул Анжели.

– Но у вас ничего не получится, месье, – поспешил огорчить его Флоран. – Девочку вы никогда не найдёте. А это может означать, что граф Артемьев не придёт к вам на помощь, когда, возможно, у вас появится в ней острая необходимость! И вы не решитесь убить меня, потому что только я один знаю, где находится дочь графа, единственная, быть может, надежда на ваше и моё спасение!

– Чёрт побери, да я вас просто недооценивал, месье Флоран! – захлопал в ладоши Анжели. – Ваше место не здесь, а в кабинете первого министра Франции!

– Чего это вы? – насторожился Флоран, вспомнив, кто такой Анжели и на что способен его коварный ум.

– Вы всё грамотно разложили по полочкам и, что самое удивительное, без единой ошибки! – ответил Анжели. – Я действительно надеюсь на дочку графа, как на веский аргумент в вопросе о спасении своей жизни. Но это крайняя мера. Я рассчитываю улизнуть сразу, как только почувствую, что тучи над бунтовщиками сгущаются! А что касается девочки… Желая вернуть дочь, граф Артемьев вытащит меня из любой передряги, если я вдруг в таковой окажусь. Вас же, месье, я всё ещё не убил только потому, что скучно будет среди этого грязного сброда без соотечественника! Пусть подлого, глупого и гадкого, но француза… Которого, впрочем, убить никогда не поздно!

– Почему вы надеетесь на помощь графа, месье? – зло рассмеялся Флоран. – Я же сказал, что девочка у меня и тебе никогда не увидеть её. А граф будет вытаскивать того, у кого его дочь!

– А не пора ли нам перекусить, месье Флоран? – меняя тему, улыбнулся Анжели. – У казаков так: кто не успел к столу, того ждать не будут!

Сказав это, он неторопливо направился к столам на крепостной площади, которые накрывали казаки. Флоран с угрюмым видом последовал за ним.

– Да, вот ещё что, месье, – остановившись, обернулся Анжели, – на девочку тоже не надейтесь. Машенька Артемьева… Пардон, Груня Коновалова, как вы её переименовали, месье… В настоящее время в другом «надёжном» месте, а не в Яицке, как вы, грешным делом, всё это время надеялись!

Тоскливо и печально было в кабинете оренбургского губернатора Рейнсдорпа. Но вскоре произошло нечто, что вывело Ивана Андреевича из состояния апатии и заняло все его мысли. Это не была, однако, нежная улыбка его милой супруги…

Возглавляемый Пугачёвым бунт разрастался. Успехи самозванца обсуждали в каждом доме. Во всех населённых пунктах края, даже ещё не захваченных войском бунтовщиков, наблюдалось необычное волнение. Достаточно было одного толчка, малейшего сигнала, чтобы всё пришло в бурное движение. Покорность и смирение людей исчезли, они потонули в общем потоке разрастающегося бунта. Слухи и толки всё возрастали. А потому и беспечность сползла с губернатора, заставив его крепко призадуматься.

Иван Андреевич был на распутье. Он не знал, что ему предпринять. В Петербург сообщения о бунте он отправил. И пока не пришёл ответ, он должен управляться собственным умом и собственными силами. Но подавление мятежа требовало быстрых и решительных действий. А у него всё дрожало внутри при мысли, что придётся возглавить военные действия против бунтовщиков, да ещё руководить ими! И он долго и часто раздумывал, как ему быть.

Вот и сегодня Иван Андреевич ожидал офицеров на очередное совещание. Локоны его парика ниспадали со лба на руки, которыми он закрыл лицо. Губернатор думал о плохо защищённом городе и о своём долге. Мысли в его голове кружились, подобно рою докучливых мух, но он не мог остановиться ни на одной из них.

В это время распахнулась дверь, и адъютант, переступив порог, вытянулся по стойке смирно.

Иван Андреевич поднял голову и нахмурился:

– Ах, это ты, поручик, а я уже собирался звать тебя. Что нового?

Он видел, что адъютант пришёл с какой-то важной новостью.

Поручик подошёл к столу и передал губернатору пакет.

Вскрыв пакет, Иван Андреевич обнаружил в нём несколько листов. Он взял первый лист, пристально и удивлённо посмотрел на него, затем, точно во сне, посмотрел на адъютанта, который всё ещё стоял навытяжку, в напряжённом ожидании уставившись на губернатора.

Иван Андреевич быстро прочитал строчки, и, как видно, содержание документа произвело на него сильное впечатление. Он швырнул бумагу на стол, хлопнул по ней ладонью и, разразившись проклятиями, стал ходить по кабинету. Немного успокоившись, он вернулся за стол и посмотрел на адъютанта тяжёлым взглядом.

– Передай всем офицерам, – сказал он, – что совещание переносится на завтра. Графа Артемьева, если он подошёл, пригласи в мой кабинет.

– Слушаюсь! – чётко ответил адъютант и выскользнул за дверь.

Иван Андреевич пересмотрел остальные документы и отложил их в сторону. В кабинет вошёл граф Артемьев.

– Надеюсь, новости не совсем мрачные, Иван Андреевич? – спросил он, внимательно глядя на хмурое лицо губернатора Рейнсдорпа.

Не сказав ни слова в ответ, Иван Андреевич подал графу так разозлившую его бумагу. Прочитав документ, Александр Прокофьевич положил его на стол. На его бледное лицо легла тень.

– Когда вы это получили?

– Только что.

– Значит, Пугачёв уже у стен Оренбурга?

– Он разгромил Татищево, убил коменданта Елагина и барона Билова! – выпалил, краснея, Иван Андреевич. – Он захватил Чернореченскую без боя и повесил капитана Нечаева, остававшегося в крепости за коменданта майора Крузе!

– А где Крузе? – спросил граф.

– Он… он, по моему приказу, находится в Оренбурге, – явно смущаясь собственной лжи, промямлил губернатор. Но Александр Прокофьевич его понял.

– Повесьте Крузе вы – за предательство, трусость и дезертирство, Иван Андреевич!

– Что-о-о? – не понял губернатор.

– Это принесёт большую пользу, поверьте мне, – ответил серьёзно Александр Прокофьевич.

– Пользу? О чём вы говорите?

– Мятежники сразу же зауважают вас, прознав, что вы строго караете за трусость. А те, кто ещё не предал вас, но в мыслях собирается это сделать, уже призадумается – а стоит ли?

В это время в кабинет заглянул кто-то из офицеров.

– Проклятье! Приходите завтра! – заорал губернатор. – Я вас пригласил посоветоваться, Александр Прокофьевич, а не шутки шутить! – Рейнсдорп посмотрел на графа с осуждением. – Мои офицеры люди достойные, но мыслят неважно. А мне сейчас очень не хватает совета здравомыслящего человека!

– Приятно слышать, что вы считаете меня таковым, – улыбнулся граф. – Но предложить что-нибудь «эдакое», чего вы от меня ждёте, не берусь.

– Но почему, Александр Прокофьевич? – удивился губернатор.

– Потому что война – это не моё поле интересов. И я не смыслю в баталиях ничевошеньки!

Губернатор задумался. Слова графа Артемьева не подняли ему настроения, на что он очень надеялся. Ещё большее уныние овладело всем его жалким существом.

– А я, признаться, искренне надеялся услышать от вас что-то для себя полезное, – тяжело вздохнув, произнёс он.

– Ну хорошо, будь по-вашему, – улыбнулся Александр Прокофьевич. – Что вы хотите от меня услышать?

– Да всё, что вы скажете! – оживился губернатор. – Я даже не знаю, что предложить офицерам на совещании.

Граф задумался.

– Начни с укрепления города, Иван Андреевич, – сказал он, наконец. – Не дай бог, если Пугачёв подойдёт к Оренбургу. Он войдёт в город в любом месте, где только захочет!

– Увы, но уже придётся надеяться на то, что есть, – сделав на листе пометку, угрюмо сказал губернатор.

– Как можно надеяться на то, чего нету? – ухмыльнулся граф.

– Так вот и можно. Я же не чудесник, способный за ночь воздвигнуть вокруг Оренбурга надёжные стены.

– А ещё бы я мосты через реки приказал сломать, – продолжил Александр Прокофьевич. – Сакмара и Яик реки бурные, и в данное время вода в них холодная. Для бунтовщиков будет проблематично форсировать их с наскока.

– Очень своевременный совет! – расцвёл радостной улыбкой губернатор, делая ещё одну пометку.

– Убери из города тех, на кого положиться не можешь, Иван Андреевич, – продолжил граф. – Если, конечно, есть такие.

– Есть, есть, не сомневайся, Александр Прокофьевич, – заверил его губернатор.

– Людей назначь пожары тушить, – продолжил граф. – Пожары при осаде значительный урон приносят.

– Господи, как я об этом-то не подумал?! – воскликнул губернатор и сделал ещё пометку на листе.

Граф Артемьев высказал ещё несколько предложений и засобирался уходить, но Иван Андреевич остановил его.

– А как мне поступить со своей семьёй?

– Наверное, этот вопрос вы могли бы решить и сами, Иван Андреевич, без советов со стороны.

– Моя дражайшая супруга не верила, что казаки злой и дерзкий народ. А сегодня и она, и мы с вами, ваше сиятельство, видим, что моё мнение о казаках не так уж и ошибочно.

Губернатор встал из-за стола и подошёл к окну:

– Мы не можем считать себя здесь в Оренбурге в безопасности. Жену и дочь мне придётся, конечно, отправить отсюда. Надеюсь, что вы разделяете моё решение?

– Безусловно, Иван Андреевич, – кивнул граф. – Сейчас никто не сможет предсказать судьбу города. Отъезд вашей семьи в безопасное место очень своевременное и верное решение!

– Благодарю вас! Благодарю вас! – смахнув слезу, губернатор проводил Александра Прокофьевича до двери.

Закрыв дверь, он замер и прислушался.

Шаги графа, мерные и тяжёлые, удалились от двери и замерли. Кругом стало тихо. Иван Андреевич вернулся к столу. С минуту он неподвижно смотрел на стопку документов, словно боялся дотронуться до них. Затем вынул наудачу один из листов и пробежал первые строки.

Это было письмо графа Чернышёва, в котором тот требовал немедленно извещать обо всех действиях войска бунтовщиков.

Губернатор достал другой лист, но не успел прочесть его. Ему помешали. Дверь открылась, и вошёл адъютант.

– Отправьте кого-нибудь ко мне домой, поручик, – сказал Иван Андреевич. – Пусть жена и дочь меня не ожидают к ужину. У меня много спешной работы, и я допоздна задержусь в кабинете.

Взяв со стола документы, Рейнсдорп перебрался в канцелярию, в которой какой-то чиновник старательно что-то писал.

Губернатор заглянул через его плечо:

– Пиши всё как есть, Никифор. Ничего не забудь: разбой и смута повсеместно, захват бунтовщиками крепостей. И ничего не смягчай. Наоборот, не жалей красок: на бумаге всё выглядит иначе, чем на самом деле. Для людей, которые не видели всего, что есть, собственными глазами, надо описать всё поживее. Ну, да тебя нечего учить. Не забудь и про Вильгельмьяна Пугатшоффа пострашнее описать, что он – смутьян, каких свет не видывал!

– Об этом уже написал, ваше превосходительство, – поднял голову писарь.

– Вот и правильно. Не жалей чернил-то!

– А я и не жалею, – улыбнулся писарь и кивнул на кипу уже исписанной бумаги.

– Вот тебе ещё стопка, на которую ответы расписать надо, – сказал губернатор, положив на стол принесённые документы.

– Ответим, ваше превосходительство, вы же меня знаете! – бойко ответил писарь. – Бумага… она всё стерпит!

– Где что непонятно, ко мне обращайся. Я у себя буду.

– Как скажете, ваше превосходительство!

Оставив чиновника сочинять ответы в Петербург, Иван Андреевич направился к себе. Войдя в кабинет, он закрыл дверь, прошёлся несколько раз по комнате, потом, остановившись, прислушался. Всё было тихо. Он запер дверь на ключ, подошёл к секретеру и выдвинул один из ящиков…

Граф Артемьев вышел из кабинета губернатора. Вместо того чтобы вернуться домой, он направился к городским воротам.

У ветхой крепостной стены стоял шум и гам. У столбов было привязано много коней; у ворот и на прилегающей к ним территории суетились и орали казаки, солдаты, драгуны. Все вооружены, с необычными, дерзкими лицами; казалось, будто они только что съехались со всех концов света в Оренбург и делят места для постоя.

Прислушавшись к их гневным выкрикам, граф понял, что это собираются защитники города по приказу губернатора. Съезжавшиеся воины вели себя до того воинственно, что горожане старались обходить их стороной. Но Александр Прокофьевич решил, что ему нечего опасаться этих «головорезов».

Городские ворота были широко открыты; казаки, солдаты, офицеры с криком и шумом сновали взад и вперёд. Недалеко от ворот, прислонившись к стене, стоял маленький толстый человек в тёмной одежде и внимательно наблюдал за тем, что происходило у крепостных стен.

– Послушайте, любезный, – обратился к нему граф.

– А? Что? – встрепенулся тот, смерив Александра Прокофьевича взглядом с головы до ног.

– Здесь поблизости не останавливались сакмарские казаки?

– Там вон они, – ответил незнакомец, показав на отряд, расположившийся в ста метрах от крепостной стены.

У ворот на коне гарцевал казак. Рядом с ним стоял мужчина постарше и с восторгом наблюдал за юношей.

– Ну-ка, Стёпка, прогони его ещё разочек по двору! – крикнул он.

Юноша пришпорил коня и понёсся, как сумасшедший.

В это время к наблюдавшему за скачкой казаку подошла женщина с ребёнком.

– Ваша милость, – проговорила она сквозь слёзы.

– Ну что тебе опять?

– Коня возверни, Христа ради.

– Что-о-о?

– Вы отняли у моего мужа коня. Прошу возверни, Христа ради?

– На что он тебе? Без коня у вас и заботушек поубавится! – засмеялся казак и помахал приветливо рукой возвращавшемуся юноше. – Давай, давай, Стёпка!

– Но ведь не можно нам без коня?!

– Не можно? Дык ты кто, казак или баба?

В эту минуту Стёпка подскакал к месту, где стояла женщина с ребёнком, и сбил бы её с ног, если бы не граф Артемьев, который успел схватить коня за узду. Женщина с плачем отошла. Конь встал. Старый казак остолбенел и посмотрел на графа.

– Ты ещё кто будешь, чулочник оренбургский? – прорычал он, недобро глядя на Александра Прокофьевича.

– Не твоего ума дело, – спокойно, но смело ответил граф.

Казак смерил его дерзким взглядом.

– Видать, из благородных будешь? – спросил он язвительно. – И что, уже мыслишь, напугал меня?

– А ты что, ничего не боишься? – ответил граф не менее язвительно.

– Я ничего, – ответил насмешливо казак. – Упреждаю зараз тебя, чулочник, ежели не уберёшься, то башку срублю и не погляжу, что из благородных!

– Ты чего сюда пожаловал, негодяй? – в сердцах крикнул Александр Прокофьевич. – Город от разбойников защищать или горожан грабить?

– Для чего пожаловал, дык это моё дело! – гаркнул в ответ казак. – И не путайся у меня под ногами!

– Отдай коня женщине, и я уйду, – пообещал граф, хотя особо и не надеялся, что казак последует его предложению.

– Бабе? Коня? – удивился тот и посмотрел на сына, словно призывая его в свидетели. – Да ты что, белены обожрался, чулочник?

– Не отдашь сам, я выдерну его из-под тебя, гнида бородатая!

– Стёпка, ты слыхал, что этот хлыщ вякает? – обалдел от такого нахальства казак.

– Батька, да он…

Вокруг стали собираться зеваки. Всем было интересно, чем закончится стычка между казаком, которому по понятным причинам все сочувствовали, и дворянчиком, которого, конечно же, недолюбливали.

– Верни женщине коня! – настаивал граф, не обращая ни на кого внимания.

– Значит, коня тебе захотелось? – вспыхнул казак, чувствуя поддержку, и поднял плеть. – А может, в рыло твоё холёное зараз заехать? – и он замахнулся плетью на Александра Прокофьевича.

– А ну цыц, паскуда!

Из толпы зевак в круг вышел атаман Сакмарского городка Данила Донской.

– А ну цыц, сказал! – И, посмотрев на опешившего казака, Донской с серьёзным видом поднял руку. – Ежели не опустишь камчу, я отрублю твою руку!

Казак разинул рот. Рука его опустилась. Он прищурился и окинул атамана сакмарцев злобным взглядом.

– А теперь отдай коня и ступай себе с Господом! – потребовал Донской.

– А может, тебе ещё и бабу мою впридачу, каналья? – огрызнулся казак.

– Надобность в том приспичет, то и бабу приведёшь, – нахмурился Данила, теряя терпение.

В круг стали протискиваться и другие сакмарские казаки, спеша на выручку атаману.

Прочувствовав неладное, задиристый казак стиснул зубы, посмотрел на стоявшего рядом сына и прошептал:

– Отдай бабе коня, Стёпка. – Он тяжело посмотрел на Донского. – А с тобою ещё поквитаемся, заступничек! Ещё своего конягу мне зараз приведёшь, чтоб…

Он нахлобучил поглубже на голову шапку и, толкнув сына плечом, пошагал от ворот к центру города.

– Вы как раз вовремя, – натянуто улыбнулся граф казакам и их атаману. – Ещё минута, и я бы проткнул наглеца шпагой.

– А мы полагали, что всё зараз наоборот? – удивился Донской. – Мы полагали, что этот варнак вас изрубит? И почто вы эдак не в духе, Ляксандр Прокофьевич? Ведь всё сладилось подобру-поздорову?

– Вы правы, – ответил спокойно граф, – да и как я могу быть в духе? Самозванец угрожает, казаки уже прилюдно грабят горожан на улицах Оренбурга!

Донской ухмыльнулся:

– Да не казак это был, а проходимец, коих не перечесть сейчас. Он уже в который раз нарывается на горе для своей башки, да всё никак не нарвётся.

– Но оставим это! – сказал Александр Прокофьевич. – Я вас искал для того, что могу только на казаков-сакмарцев всецело положиться.

– Вот значит как, – озабоченно хмыкнул Донской. – А я полагал, что это случай свёл нас нынче?

Граф взял атамана под руку и отвёл его в сторону.

– У меня есть к вам дело огромной важности, – сказал он. – Оно настолько важно, что я опасаюсь говорить о нём на улице.

– Может, подальше отойдём, Ляксандр Прокофьевич? – покрутив головой, предложил Донской.

– Этим мы ещё больше привлечём к себе внимания, – перешёл на шёпот граф. – Но… прежде чем попросить у вас помощи, мне хотелось бы знать – согласны ли вы мне помочь?

– Вам завсегда услужить рады, Ляксандр Прокофьевич! – позабыв об осторожности, воскликнул атаман. – Да мы за вас…

– Вы здесь по приказу губернатора?

– А то как же. По его повеленью, значится.

– Таким образом вам известно, что призваны для защиты города?

– Доподлинно, Ляксандр Прокофьевич.

– Но я считаю, что город не выдержит осады.

– Всё в руках Господа!

– Если в Оренбург войдут бунтовщики, то начнутся грабежи, убийства и казни!

Атаман промолчал.

– Пугачёв самозванец, – продолжил граф, – и очень жестокий человек! Но, что хуже всего, в его войске есть и мои личные враги!

– Нам уже ведомо, что самозванец изверг, – ответил в раздумье Донской. – Но ещё много казаков поддерживают его.

– И ваши, сакмарские? – усмехнулся не без злобы Александр Прокофьевич. – А я-то надеялся…

– Дык он же волю и свободу всем зараз сулит, – вздохнул атаман. – А что казаку ещё надоб?

– Свободы? – возмущённо зашептал граф. – Свободы грабить и разбойничать? Так, что ли? А присяга? А право? А закон?

– Мы послужим вам, Ляксандр Прокофьевич, не сумлевайся, – и Донской слегка поклонился.

– Тогда всех сакмарских казаков я беру в свой дом на постой, – сказал граф. – А много вас?

– Много.

– Тогда тех, кто не поместится, поселим в соседнем доме!

– Любо.

– Второе дело поважнее. Дайте мне честное слово, что никому не выдадите моих намерений.

– Чтоб мне сдохнуть зараз, ежели хоть словечко где вякну!

– У меня, в подвале дома, хранится очень много денег в золоте. Если в город войдёт Пугачёв, то мои враги, что придут с ним, всенепременно захотят забрать это золото и передать его самозванцу! Тогда он без труда увеличит своё войско, закупит много оружия и утопит Россию в крови!

– Боже упаси! – воскликнул Донской.

– Этого допустить нельзя. Вот я и прошу у вас помощи в том, чтобы обеспечить сохранность золота и не допустить, чтобы оно попало в руки бунтовщиков.

– Но ежели войско самозванца войдёт в город, разве мы выстоим супротив него? – спросил атаман, пристально глядя на графа.

– Поступим по обстановке, – ответил Александр Прокофьевич. – Если город выдержит осаду, то и голову ломать не придётся. Но а если… – он грозно нахмурил брови, – прорываться будем и уходить! Иного нам ничего не останется!

Растроганный атаман схватил руку графа и сжал её.

– Дивлюсь я вашей государственной мудрости, Ляксандр Прокофьевич! – горячо зашептал он. – Но ежели город будет окружён бунтовщиками, то как же мы прорвёмся из него?

– Об этом не заботься, – и граф улыбнулся. – Где прорываться будем, я знаю!

– Знаете? – Донской от удивления даже попятился.

– Знаю! – Александр Прокофьевич утвердительно кивнул. – Ваша задача жить в моём доме и нести службу, как прикажет губернатор. Но чтобы ни он, ни казаки о нашем уговоре ничего не знали. Согласен?

– Согласен, ваше сиятельство, и даю честное слово, что буду поступать только по вашим указаниям, – сказал атаман.

– Да хранит всех нас Бог!

Они помолчали.

– Собирай казаков, атаман, и милости просим ко мне на постой, – сказал Александр Прокофьевич. – Губернатору я изложу всё как надо.

Данила Донской скривил губы.

– У нас с вами всё сладится, Ляксандр Прокофьевич, – сказал он. – Мы казаки, как дети малые, потому что верим во всё что ни попадя. Вот и в самозванца многие уверовали, что будто царь он. Вот поди и разберись, где брехня, а где и правда-матка хоронится…

Пресытившись победами над мелкими крепостицами, Пугачёв дал отдых войску, а сам, в сопровождении нескольких казаков, решил навестить Сакмарский городок. По слухам жители Сакмарска с нетерпением дожидались приезда «ампиратора», и это очень льстило самолюбию Пугачёва.

По пути в Сакмарск «государь» заглянул в Сеитову слободу.

Тридцатого сентября тысяча семьсот семьдесят третьего года небо было покрыто светло-серыми тучами, моросил мелкий дождь, по степи стелился туман. Небольшой отряд всадников не спеша двигался по направлению к Сеитовой слободе. Впереди ехал Емельян Пугачёв, рядом с ним Иван Зарубин-Чика. Оба молча смотрели вперёд из-под надвинутых на лоб мокрых шапок. На лицах их, угрюмых и озабоченных, просматривалось какое-то нервное напряжение.

У ворот слободы возникло радостное возбуждение, затем ворота распахнулись, и отряд въехал в слободу.

Всадники молча проехали мимо бакалейных, галантерейных и мясных лавок, мимо торговых рядов.

Несмотря на промозглую погоду, в слободе царило необычайное оживление. Небольшая ярмарочная площадь была заполнена людьми, которые копошились в тумане, как муравьи.

Население с хлебом-солью встречало «государя».

Пугачёв важно сошёл с коня и осмотрел встречавших его людей потеплевшим взглядом.

В промокшем суконном кафтане, в красных сапогах, для людей, никогда не видевших царя, он казался едва ли не богом, сошедшим прямо с иконы.

– Здравия вам всем жалаю, подданные мои! – не мудрствуя крикнул Пугачёв, с удовольствием наблюдая, как люди, сняв шапки, пали ниц. – Вставайте, вставайте, детушки! – крикнул «государь», подняв руку. – Я не спины ваши зрить сюды пожаловал!

– Якши, якши, бачка-осударь, – вскочив с колен, засуетился рядом хаджи Забир Сулейманов. – Какой день счастливый, что привёл вас к нам!

– Не очень-то он и счастливый, – взглянув на пасмурное небо, невесело ухмыльнулся Пугачёв. – По совести сказать, зябко нынче. Впрочем, – продолжил он, – и тем утешимся!

Он замолчал, разглядывая женщин, одетых в нарядные широчайшие с нагрудниками рубахи и разноцветные шаровары. И мужчин в цветных полосатых халатах, бешметах и тюбетейках на выбритых головах.

Юная красавица с шёлковым колпачком, унизанным монетами, на голове поднесла к нему хлеб-соль и, не поднимая глаз, вымолвила:

– Поцведайте, бачка-осударь…

У Пугачёва даже язык отнялся, как только он увидел перед собой это божественное создание. Не спуская с девушки горячего взгляда, он отломил кусочек хлеба, ткнул его в солонку и отправил в рот. Немного приободрившись, он посмотрел на толпящихся людей и начал:

– Хотите знать, какой случай привёл меня к вам, детушки? Сейчас поясню. Может, счастливый, а может…

– Только счастливый, бачка-осударь, только счастливый! – ожил и засуетился рядом хаджи Забир.

– Знать, вы ведате, кто я, и толковать сызнова в этом надобности нет. А заглянул я к вам, чтоб почтить своим присутствием! Я, государь – ампиратор россейский, воочию зрю лояльность вашу и потому соизволяю погостить в слободе вашенской до отъезду в городок Сакмарский! А вот как долго я задержусь здесь, всё от вашего гостеприимства зараз зависеть будет!

Последние слова Пугачёва вызвали волнение в толпе, однако, откашлявшись, он спросил:

– Что, аль не прав я в словах своих?

– Истинную правду говорите, бачка-осударь – загудела толпа.

– Тогда угощенья подавайте и за стол приглашайте. Поизголодалися мы, однако, в пути.

Пугачёв и прибывшие с ним казаки прошли в дом хаджи Забира. Переступив порог, они тут же были приглашены к заставленному яствами столу.

– Прошу к столу, бачка-осударь, – пригласил Забир, безостановочно кланяясь.

– Прошу, господа, – кивнул «свите» Пугачёв, опускаясь в установленное специально для него кресло. – Поцведаем зараз чем хозяева угощают!

Насытившись и вдоволь испив вина, «государь» откинулся на спинку кресла и, удовлетворённо вздохнув, обратился к собравшимся.

– А теперь меня послухайте, подданные мои – сказал он, глядя на них сытыми посоловевшими глазами. – Все, кто сейчас здесь, перед моими очами, вдоволь хлебнули за жизнь свою и добра, и лиха! Думаю, что лиха зараз вдвое больше будет. Все вы, следует полагать, люди мудрые! С тех самых пор, когда матушки породили вас на свет Божий, мы зрим только кровушку да смертушку! Мы захлёбываемся в крови. Гибнут казаки, татары, кыргызы… Все гибнут. А как нам с лихом тягаться? Беда! Надеяться и уповать нам более не на кого, акромя как на себя, да ещё на Господа! И всё бы снесли ваши спины привычные. Пущай себе! Всё бы выдюжили: никакое лихо не страшно, покуда души наши праведны! А что вам зараз всем надо б? Вольность! Вот что! Но знать мне сейчас дюже хочется, где она волюшка наша? Где она? Всё нынче в ручищах Катьки моей паскудной да прихвостней еёных! Сейчас всем худо, но, чую я, что ещё хужее станется! Потому за волюшку, мной даруемую, ещё крепко постоять надо б! Казакам, татарам и всем иным магометянам зараз сплотиться округ меня следует! Только со мною вы смогёте вздохнуть свободно. Но а с дворянами церемониться не станем. А покуда… За встречу вашу отрадную велю именовать теперь слободу вашенскую не Сеитовой, а Москвой-городом! Ивашка, – он поискал взглядом Почиталина. – Отпиши о сеём указ мой ампираторский!

– Слава тебе, государь-батюшка! – закричали казаки.

– Якши, бачка-осударь! – закричали татары.

Их крики слились в один радостный гул. Однако все вдруг тут же умолкли. В сенях послышались торопливые шаги, дверь распахнулась, и на пороге показался Андрей Овчинников.

– День добрый тебе, государь! – поклонился он Пугачёву и лишь после этого переступил порог.

– Добрый, добрый! – почуяв недоброе, нахмурился тот и жестом пригласил атамана сесть рядом. – Почто прискакал вслед? Ты ж с войском пребывать должен?

– Дык я бы рад-радёшенек с войском оставаться! – ответил Овчинников, присаживаясь рядом. – Вот только весть худую прознал я. Даже вот не решился гонца вслед слать, а сам на коне за вами подался.

Он опустился на стул рядом с Пугачёвым, а остальные придвинулись ближе.

– Давай, атаман, выкладывай всё прилюдно! – сказал «государь», готовясь слушать.

– Губернатор Рейнсдорп… – начал важно Овчинников.

– Что с ним? – спросили все едва ли не в один голос.

– С ним ничегошеньки, – ухмыльнулся, отвечая, атаман. – Он сейчас городские стены крепит!

Воцарилась тишина.

– Давно пора, – промолвил Пугачёв. – Эка спохватился, вражина.

– Дык времячко упустим? – Овчинников удивлённо вскинул брови. – Егорка Бочков и Никита Караваев, советчики ваши, государь, сетуют на отъезд ваш от войска безвременный! Калякают, дескать, в самый раз сейчас на город всем кагалом обрушиться, а то апосля трудов великих сеё стоить будет и кровушки немалой.

– Ишь, советчики сыскались, – нахмурился Пугачёв. – Я государь и сам ведаю, когда и что делать! Сказал войску отдых нужен – знать, эдак и быть сему! А город Оренбург не твердыня вовсе. И за два-три дня, что меня у войска не будет, немчура Рейнсдорп ничегошеньки укрепить не смогёт! Об том загодя надо было думать!

– А может, на сей раз и впрямь советчиков послухать бы? – пробубнил тихо Овчинников. – Они почитай завсегда советы мудрые дают.

– Они тоже не семи пядей во лбах! – крикнул Пугачёв раздражённо и вскочил, точно его ужалили.

– Не знаю, – понурив голову, ответил Овчинников. – Полагаю, что нет. Вам, государь, лучше ведомо, когда баталии открывать. Однако, – он поднял глаза и встретился взглядом с Пугачёвым, – может, послухаем их, государь?

– Придёт время, послухаем, – отрезал Пугачёв, усаживаясь в удобное кресло.

– Ворота в Оренбург не отпираются ни днём, ни ночью…

– Вот сам зришь, пужаются вороги нас, – заметил лукаво Иван Зарубин-Чика, – а городские укрепления мы враз расшибём!

– Ну и будя долдонить о сеём, – промолвил, выпрямляясь, Пугачёв, и глаза его заискрились весельем. – Давайте пировать и веселиться! – он посмотрел выжидательно на хаджи Забира. – Ты ещё хотел чем-то душу мою усладить, старик?

– Хотел, хотел, бачка-осударь! – оживился старый татарин. – Ещё праздник в степи ожидает. Ещё…

– Праздник так праздник! – воскликнул Пугачёв и осушил бокал вина. – Я весь ваш нынче, детушки! Весь как есть ваш! И вы не пожалеете, что ко мне примкнули – государю вашему истинному! Поднатужимся же, чтоб вернуть всё у вас отнятое! А с утра в баньку – и на Сакмарск двинем! Чую, и там заждалися меня подданные мои верные, об чём мне уже не единожды доложили!

Хозяева и гости потянулись было за жареным бараном, но «государь» грохнул кулаком по столу и воскликнул:

– Обождите! Неужто мы эдак вот сожрём мясо, не испив вина за моего войскового атамана?

Взяв в руки кувшин, он сам наполнил свою чашу и поднял её над головой.

– Любо, детушки! Любо!

– Любо, государь! – подхватили с хохотом присутствующие, после чего все весело и радостно загалдели.

В это время на пороге показался сын хозяина дома и с ним два воина. Они подошли к замолчавшему Пугачёву и упали перед ним на колени.

– Это Саитов и Алиев, бачка-осударь, – не называя имён, представил воинов хаджи Забир. – Они командуют полком из трёхсот нерегулярных казаков. Они хотят вступить в твоё войско, бачка-осударь!

– Хосподь в помощь, детушки! – радостно расхохотался Пугачёв. – И здесь счастье за нас! Ещё триста сабель зараз с нами!

Он осмотрел крепкие фигуры воинов и усадил обоих за стол с собою рядом. Пир продолжился.

К Пугачёву тихо подошёл Иван Почиталин и, склонившись, прошептал:

– Батюшка-государь, я написал указ войску, как вы велели.

– Об чём? – удивился тот, начисто позабыв о своём «повелении».

– О том, чтоб в готовности пребывать, – напомнил Почиталин. – Я описал, чтоб к вашему приезду все готовы были на Оренбург идти.

– Ах, да, – вспомнил Пугачёв. – Давай-ка подпишу и с гонцом отправим.

– Пущай лучше атаман Овчинников сам свезёт, – подавая бумагу, перо и чернила, осторожно посоветовал писарь. – Ведь он это заместо вас над войском верховодит?

Согласно кивнув, Пугачёв подписал «указ» и повернулся к Овчинникову.

– Вот документ для войска, – сказал он, – когда насытишься, собирайся в дорогу!

– Да, я хоть сейчас готов! – вскочил Овчинников, вытирая губы.

– Обскажи войску моё пожелание в готовности всех зрить, когда из Сакмарска возвернусь, – сказал напутственное слово Пугачёв. – И чтоб все сыты были и ни в одном глазу! Кто пьян будет, казню не жалеючи!

– Обскажу, государь, не сумлевайся!

Овчинников поклонился, вышел, сел на коня и понёсся обратно к войску.

Было уже далеко за полночь, и переименованная в Москву слобода мирно спала. Однако спали далеко не все жители посёлка. Люди, настроенные против Пугачёва, под покровом ночи и густого тумана скрытно покинули слободу и ушли в Оренбург.

У моста через реку Сакмара остановились трое.

– Всё, дальше ни ходу, – распорядился старший из них.

– Отец, а может со всеми? – спросил его молодой татарин, стоявший рядом.

– Я сказал – больше ни шагу! – строго прошептал отец. – Майди Кайсаров остался. Ещё кое-кто… А мы, Загировы, разве хуже их? Пока самозванец в Сакмарск едет, соберём провианту побольше, вот тогда и уйдём в Оренбург!

– А нас люди поймут, отец? – спросил с сомнением второй сын. – Мы ведь со всеми клятву самозванцу давали?

– Да нужно ли перед сабарманами клятву держать? Ведь они по закону-то разбойники. Значит…

– Ладно, согласны мы! – заверили сыновья отца.

– Тогда домой поспешим. У нас, чтобы разом во всём успеть, времени маловато!

Второго октября тысяча семьсот семьдесят третьего года над Сакмарским городком зазвучал колокол. Сакмарск встречал «ампиратора», который ехал верхом в сопровождении нескольких казаков.

Одет он был в красный казачий кафтан, обшитый галунами, в который обрядился сразу после бани. Голову Пугачёва венчала высокая соболья шапка с кистями.

У атамановой избы, на застланной коврами площади, был установлен стол.

Девушки-казачки встретили «государя» хлебом-солью, а поп Серафим благословил его иконой.

Народ встречал Пугачёва с обнажёнными головами. А когда он сходил с коня, казаки из «свиты» сняли его под руки. Встречающие пали ниц. «Государь» поцеловал крест, перекрестился, глядя на иконы, и сел в уготовленное для него кресло.

– Здравствуй, народ сакмарский, здравствуй, люд знатный, да простой, работный да весёлый, мастеровой да служивый! – крикнул он. – Здорово, купцы, ежели водятся средь вас таковые, казаки-молодцы удалые да казачки красные! Как вы, други мои, прежним царям служили, послужите теперь Отечеству, мне, великому государю-ампиратору Петру Фёдорычу Третьему! И жалую я вас рекою с вершин до устья и землёю, и травами и денежным жалованьем, и свинцом, и порохом, и хлебным провиянтом! – Пугачёв осмотрел собравшихся и нахмурился. – А где атаман ваш? Почто у ног своих не зрю его?

К нему приблизился поп Серафим и полным горечи голосом заговорил:

– Не серчай, батюшка-государь. Почитай все казаки в Оренбург, по службе, губернатором призваны, с атаманом Данилой Донским во главе. Десятка два только для почтовой гоньбы оставлены.

– А где они? – сдвинул брови Пугачёв.

– Дык разбежалися, – пробубнил поп.

– Как это разбежались? – разгневался Пугачёв. – Всех сыскать немедля и ко мне подвести! – Он пристально посмотрел на замолчавшего Серафима. – Ежели нет здесь атамана, знать, недоброжелатель он мой, коли за стенами Оренбурга прячется. Вот возьму город, найду его и казню зараз!

– Дык не по своей воле он, – залепетал поп, пытаясь заступиться за Донского. – Он же подневольный… он же…

Из толпы вышел старый казак и поклонился:

– Прошу ко мне на обед, государь. А за сына свого я сам и ответ держать буду.

– А сын твой кто будет? – удивился Пугачёв, с интересом глядя на старика.

– Атаман сакмарский – Данила Донской! – ответил тот, с достоинством глядя на «ампиратора».

Пугачёв разозлился и вскочил на ноги.

– Почто сына своего непутёвого при мне атаманом называшь? – закричал он, багровея. – Был бы он здесь, где быть ему положано, тогда и атаманом зваться не зазорно было б! А разве можно звать атаманом того, кто место своё покинул? И обед твой мне поперёк горла от сего стрянет! – Он повернул голову к стоявшему рядом Давилину и приказал: – Схватить его и казнить опосля. Пущай за сына своего ответ держит, коли сам вызвался!

Немного поостыв, «государь» снова уселся в кресло и жестом подозвал к себе попа.

– Тебе быть атаманом над Сакмарском! – сказал он, глядя на его побледневшее лицо. – Эдак я велю, слышишь?

Серафим прижал к груди крест, закрыл глаза и утвердительно кивнул.

– А теперь и трапезы черёд пришёл, – потеряв к попу интерес, объявил Пугачёв. – А апосля и о делах здешних судить-рядить станем!

Пока на площади Сакмарска шёл пир, в доме Мариулы собрались несколько казачек. Жена атамана Степанида пришла к ведунье в поисках утешения и за советом. На душе у неё лежал камень, снять который могла лишь одна женщина на целом свете – Мариула.

Степанида проснулась утром с ощущением какой-то щемящей тоски в душе. Ночью она тоже спала беспокойно. «Что это? – удивлялась Степанида. – Может быть, так тяжело и тревожно из-за плохой погоды? Или потому, что на сердце тревога за уехавшего в Оренбург мужа? Скоро он приедет. А скоро ли? Может, сегодня, а может, завтра? Данила, Данила! Сколько уже дней тебя не зрила! А вдруг нельзя ему нынче в Сакмарск? Вдруг…»

Она боялась даже думать о том, что должно произойти сегодня. Приезд «царя», который большая часть населения ожидала с нескрываемой радостью, в душе Степаниды вызвал сильную тревогу. Она боялась думать об этом, не зная, как отнесётся самозванец к отсутствию её мужа.

И тревога всё усиливалась, уже огнём сжигала её душу.

Свёкор тоже ходил по двору как в воду опущенный. Он торопил женщин с приготовлением пищи, пробовал еду, недовольно морщился и злился. За всё утро он не проронил ни одного слова. А когда подошло время идти на площадь встречать «государя», он тяжело вздохнул, перекрестился и натянул шапку на самые глаза.

Степанида с тяжёлым сердцем выслушала всё «непотребности», которыми щедро осыпал её мужа Пугачёв. А когда он приказал схватить свёкра, она осторожно выбралась из толпы. Степанида не знала, что делать. Мысли путались в голове, а сердце колотилось так сильно, будто собиралось выскочить из груди. Пока бедная женщина приводила мысли в порядок, ноги сами принесли её к избе Мариулы.

Как только убитая горем атаманша переступила порог, Мариула с доброй улыбкой поспешила к ней навстречу.

– Ну-ка, выкладывай, что у тебя на сердце, касатушка, – сказала ведунья, обняв Степаниду за плечи.

– О Господи, слов сыскать нет мочушки! – зарыдала атаманша, сложив руки на стол и уронив на них голову.

– Ой ли! – присаживаясь рядом, вздохнула сострадательно Мариула.

Её глаза лукаво прищурились, а губы поджались, словно в упрёке:

– Явился не запылился самозванец окаянный?

Степанида всхлипнула и промолчала.

– Можешь не говорить. Я и сама о том ведаю. И мне близко твоё горе, касатушка. Так всё понятно.

– Откуда ты знаешь об том?

– Вижу. Да и внуки мне уже обсказать успели. Чего скрывать-то? Хулил Данилушку нелюдь чёрный. И свёкра твоего свободы лишил, лихоимец.

Смущённо опустив голову, Степанида жалобно вздохнула.

– Ничего, не горюйся, касатушка, – продолжила Мариула вкрадчиво. – Уже завтра уйдёт самозванец искать погибель свою. А ты утешься тем, что муж твой Данилушка живым и невредимым к тебе зараз возвернётся!

Подняв голову, атаманша удивлённо и растерянно посмотрела на ведунью.

– Аль правда всё эдак и сладится, как ты говоришь? – тихо спросила она.

– Верь мне и в Господа, – улыбнулась ей ободряюще Мариула. – Всё эдак и случится. И свёкор твой живёхонек будет. Помяни моё слово, касатушка.

В избу вошли Прасковья Барсукова, Агафья Вороньежева, Софья Мастрюкова и ещё несколько казачек. Женщины были подавлены и пришли к Мариуле за советом и утешением.

– Давайте чай пить, бабоньки, – предложила ведунья. – А там и обскажу о том, об чём сама ведаю. Самозванец приехал и уедет зараз, а мы… мы ещё порадуемся мужьям и детушкам нашим. Об том Господа просите и верьте ему!

Ближе к вечеру казачки засобирались по домам. Успокоенные Мариулой женщины улыбались и прощались с гостеприимной хозяйкой. В это время перед избой появился верховой:

– Бабы, государь приказал зараз всем завтра на площади у церкви собраться!

– Нам?! – удивились казачки. – Но для чего?

– Для того, что государь повелел! – выкрикнул верховой.

– И что, я тожа идти должна? – спросила Мариула.

– И ты тожа! Так Пётр Фёдорыч повелел!

– Придём, коли так! – заверили посыльного казачки, недоумённо переглядываясь и пожимая плечами.

Женщины окружили Мариулу.

– Ничего, с нас не убудет, бабоньки, – успокаивала она. – Всё одно бы пошли. И без приглашенья даже.

– А почто тебе идти велено? Что это означает? – спрашивала Степанида, подняв голову и широко раскрыв глаза.

– Повеленье эдакое, – сказала Мариула задумчиво. – Ну ничего! Раз велено, знать, поковыляю.

Она отвела глаза в сторону, обдумывая что-то.

– Чего-то внучики мои запропостились. Боюся, что самозванец их куда-то определить поспел…

Стояло прекрасное, ясное осеннее утро. Вышедший на крыльцо Пугачёв дышал полной грудью, словно стараясь вдохнуть побольше жизни. Около пятисот всадников прискакали ночью из Сеитовой слободы, что значительно улучшило его настроение.

Население городка стекалось на площадь. Сопровождаемая внуками Мариула не спеша шагала к атамановой избе.

Вскоре над толпой собравшихся пронёсся шёпот. И люди подняли головы.

– Царь идёт!

И правда, это был Пугачёв, а с ним поп Серафим и «царская свита». Лицо «государя» было бледно и припухло после большого количества выпитого вина. Глаза горели, губы кривились как от боли.

Мариула внимательно разглядывала самозваного царя, стоя рядом с трясущейся от страха Степанидой Донской. Встретившись взглядом с Пугачёвым, она почувствовала, словно что-то оборвалось внутри. «Ампиратор», проходя мимо, вдруг остановился, прищурился и показал на неё пальцем. У шедшего рядом казака сдвинулись брови, глаза загорелись, и он кивнул.

– Где казаки, коих я сыскать давеча велел? – спросил грозно, глядя на попа, Пугачёв, усаживаясь в кресло.

– Здесь они, государь, – ответил Серафим, перекрестившись.

«Ампиратор» посмотрел на склонивших повинно головы казаков и неожиданно для всех улыбнулся.

– Всех зараз прощаю и с собою забираю! – объявил он, ласково глядя на «провинившихся». – Ступайте и к походу готовьтесь!

У Мариулы сильнее забилось сердце, когда перед самозванцем поставили отца атамана Донского. Один из казаков Пугачёва подошёл к атаманше и грубо схватил её за руку.

– А ну айда со мною, – сказал он, – государь тебя требует.

– Не пойду я, – упёрлась Степанида, бросая на Мариулу просящие о помощи взгляды. – Я ни в чём не виновата и…

– Айда говорю! – повторил требовательно казак и потянул её за собою.

Но атаманша, покраснев, отскочила и гневно крикнула:

– Прочь от меня, поганец, не то я тебе все зенки выцарапаю!

Но в ту же минуту ещё один казак схватил Степаниду за другую руку и выдернул из толпы.

– Пустите меня, злодеи! – закричала атаманша, содрогаясь от ужаса.

– Не пужайся нас, голуба, – усмехнулся казак, – тебя государь зовёт.

– Какой ещё государь? Брешешь! Что ему от меня надобно?

– У Пятра Фёдорыча к тебе вопросы имеются, – настаивал казак. – А ну кончай брыкаться, лохудра.

На площади между тем царили возбуждение, негодование, недоверие и тревога. Степанида отвечала на задаваемые Пугачёвым вопросы. Она пересилила свой страх и чувствовала себя гораздо старше и умнее, чем вчера.

Глядя на хмурое лицо «ампиратора», она вначале растерялась, но тут же пришла в себя. Она быстро отвечала на все вопросы, изо всех сил защищая мужа и свёкра.

Затем наступила пауза. Она видела нахмурившегося Пугачёва, искажённую нервной судорогой щёку стоявшего с ним рядом казака, напряжённое лицо попа Серафима, строгий и настороженный взгляд Ивана Зарубина-Чики.

– Мой муж не по своей воле уехал в Оренбург, – уже в который раз повторяла Серафима. – Он хороший казак и никогда не нарушал присяги!

– Был бы хорошим казаком, меня бы в Сакмарске ждал! – сжав подлокотники кресла, процедил сквозь зубы Пугачёв.

Заинтересованная и спокойная Мариула внимательно смотрела на каменное лицо самозванца.

– Обскажи тогда, почто он в Оренбург попёрся, да и казаков с собою увёл? – вместо «царя» спросил Зарубин-Чика.

Толпа зашевелилась и стихла. Мариула увидела, как дрогнуло, вспыхнуло и побледнело лицо Степаниды. Но она ответила громко и уверенно:

– Губернатор приказал, вот он и уехал!

– А почто он губернатора послухал, а царя свово ждать не стал? – наседал с вопросами Пугачёв.

По толпе сакмарцев прошёл ропот. Но голос Степаниды прозвучал громче:

– Потому и послухал, что присяге верен! Только трусы выбирают, где потеплее и получше, а мой Данилушка не из тех прохвостов будет!

Все взгляды устремились на Пугачёва. А тот, растерявшись от столь смелых слов, восхищённо воскликнул:

– Однако смела, чертовка! Так и быть, прощаю тебя за слова дерзкие и мужа твоего тоже прощаю! Одумается, ко мне соберётся – приму, не побрезгую! – Он перевёл взгляд на стоявшего, понурив голову, свёкра Степаниды. – Этого недотёпу тоже прощаю. Ответ за сына отец держать не должен!

Тишина на площади лопнула. Выкрики, шум. Казаки и казачки с радостью восприняли слова «ампиратора». Мариула тоже облегчённо вздохнула. До этой минуты она едва надеялась на милость самозванца. Не может быть! Неужели? Она ждала, что он прикажет схватить несчастную Степаниду и предаст её вместе со свёкром страшной казни. Но всё завершилось, как и показали карты, благополучно.

Но, может быть, конец для атаманши и её свёкра был счастливым, а для Мариулы…

– Старуху сюды ведите! – распорядился Пугачёв, указав на неё пальцем. – Что-то глаз еёный не по нраву мне пришёлся.

Один из его казаков тут же подскочил к Мариуле и, схватив её за руку, потянул за собой. Внуки попытались заступиться за бабушку, но им быстро вывернули руки и отвели в сторону.

– Ты почто на меня эдак зыркаешь, старуха? – спросил Пугачёв, с интересом разглядывая ведунью. – Али в толк не возьмёшь, кто я есть таков?

– Не возьму, – ответила Мариула.

Поп Серафим склонился к уху «царя» и что-то горячо зашептал, кивая на ведунью.

– Знать, ты колдовка здешняя? – удивился Пугачёв, смотря на Мариулу полными испуга глазами.

– Наверное, эдак, раз люди говорят, – совсем тихо подтвердила она.

– Это всё, что я вызнать хотел.

Пугачёв кивнул. Ему тут же подали ковш с квасом. Он пил медленно, спокойно. Толпа смотрела, как он пьёт, и ждала. Наконец, он отдал ковш и заговорил:

– Моим боярам ведомо моё отношение к колдунам. Я их казню, ежели удумают сотворять мне козни! И не удумают – тожа казню.

– Подтверждаю! – тут же закричал Зарубин-Чика.

– Мне вот зазорно больно старуху в петлю совать. Но и жалость проявлять к ней не можно! Еёный взгляд волчий нынче заставил меня призадуматься. Злобный взгляд. Злобный!

– Да безобидная она старуха, государь, – пробубнил поп, – порчу не наводит. Людей от хвори излечивает.

– А ты помолчи, покудова роток разевать не велел! – с неожиданной грубостью откликнулся Пугачёв. – Вякать будешь, когда скажу, а покуда…

Мариула вскинула голову.

– Почто на людей лаешься? – спросила она. – Не срывай зло на других, каково мне уготовил!

Пугачёв нахмурился.

– Ты тоже язык свой бесовский прикуси, – неприязненно сказал он. – Когда велю, тогда и вякать будешь.

Мариула поджала губы, расправила плечи, но промолчала. А голос «ампиратора» зазвучал над площадью громко и уверенно:

– Колдуны, что и сам Сатана, враги рода человеческого! На вид все зараз добренькие, а что внутри? Кто из сакмарцев замолвит за неё слово, акромя попа? Ежели не вякнет более никто, то на осину вздёрнуть колдовку старую велю!

Толпа заклокотала. Непонятно было со стороны, возмущены ли люди «посулами государя», или целиком поддерживают его прихоть. И вдруг кто-то закричал:

– Помилуй её, государь! Она завсегда только добро несёт людям!

Мариула стояла лицом к самозванцу. Она ещё не пришла в себя от неожиданности, не собралась мыслями, не поняла толком, что происходит. На осину? О ком это? О ней? Её на осину?! Её?! Да нет, это ослышалась она!..

– Государь, помилуй её! – всё сильнее гудела толпа сакмарцев.

Снова «без дозволения» решил высказаться поп Серафим. Он был бледен, говорил через силу.

– Батюшка-царь, – начал он, – я никак в толк не возьму – чем Мариула перед тобой провиниться успела?

– Колдуны ужо виноваты в том, что они колдуны! – громко и холодно ответил Пугачёв. – А я не хочу ждать, когда старуха мне погибель наворожит! А ты-то, поп, почто об колдовке эдак заботишься? Тебе же вера в Христа не дозволят с нею шашни разводить?

По словам самозванца, которые были только что произнесены, Мариула вдруг до конца осознала, как сильно зол на неё «государь» и как трудно будет убедить его в чём-то обратном. Она молчала. Вся жизнь вдруг нахлынула на неё, и вот она висит на волоске. И от того, что сейчас скажешь, как сумеешь сказать, зависит – оборвётся волосок или нет…

Мариула опомнилась. Картины прожитого померкли, перед нею снова самозванец в кресле, лицо которого недоброжелательно, а она стоит перед ним как обвиняемая.

Ведунья смахнула набежавшие на ресницы слёзы. Всё вокруг плыло перед глазами.

– Что ж, на осину так на осину, – вздохнула Мариула. – Знать времячко моё пришло. Пожила я, спасибо Господу, уже достаточно. Только смерть моя на твою голову падёт зараз, разбойник окаянный. Душа моя, от тела ослободясь, за твоим бесовым войском последует! Всюду рядышком с вами будет. Везде чинить препятствия вам будет. А успокоится она, когда ты башку свою злодейскую на плахе сложишь! Обсказать, когда случится сеё?

Мариула смолкла. Народ молчал. Молчал, побелев, и сам самозванец. «Не брешет она, – думал он, – эдак брехать нельзя!» А вслух он сказал:

– Уберите её с глаз моех долой. Да обид и смерти не причиняйте!

Мариулу и её внуков отпустили. Когда они покинули площадь, Пугачёв задумался. Думал он долго и мучительно. Вокруг зависла тишина.

Стряхнув с себя оцепенение, «ампиратор» оглядел толпу сакмарцев и, желая казаться бодрым и далёким от страха, выкрикнул:

– Спаси Христос за гостеприимство, детушки! Мне пора к войску вертаться. А вот за приём знатный велю отныне называть Сакмарск ваш Петербургом-городом!

Час спустя забили барабаны. Пугачёву подвели коня.

– А нам куда? – спросили сысканные казаки-сакмарцы.

– С собою беру, – усаживаясь в седло, важно сказал «государь».

– А сколько прикажете припасов с собою взять?

– Возьмите по краюхе хлеба. Вы только до Оренбурга меня сопроводите!

Пугачёв и его отряд, усиленный пятьюстами сеитовских татар, перешёл реку через мост, который вопреки приказу губернатора не был разобран казаками, и поскакал в направлении крепости Пречистенская.

Казаки и татары ехали верхом. Одни в шапках из овчины, другие в лисьих, на одних кафтаны из грубого сукна, на других пёстрые халаты. Все весело смотрели вперёд. Они ведь не шайка сабарманов-разбойников, а царево войско! У всех ружья, пики, сабли на боку.

А впереди, в руках у Ивана Зарубина-Чики, развевается знамя.

Впереди на коне, прямо под знаменем, устремив вперёд задумчивый взгляд, с царским достоинством ехал Пугачёв. Волевой человек. Взгляд независимый.

Так и доскакали они до Пречистенки. Уже вечер, туман, пасмурно. По ту сторону крепостного частокола в окнах изб мерцали огоньки.

Пугачёвцы взяли крепость без сопротивления. Офицеры гарнизона, «возглавив» солдат, с поднятыми руками вышли навстречу бунтовщикам.

Вспомнив слова Мариулы и советы французов, Пугачёв впервые помиловал офицеров и вместе с солдатами принял в своё войско.

После тяжкого оскорбления, нанесённого ему Щупловым, Архип не спал, не ел, ходил по посёлку с покрасневшими от бессонницы глазами; нервный тик всё чаще подёргивал его щёку.

А до прихода зимы оставалось совсем мало времени. Напряжение жителей посёлка было так остро, что люди, отстраивая умёт, не могли спать ночами, не могли отдыхать вволю. Как только казаки уехали из Степных Огней, вся тяжесть по строительству легла на плечи умётцев. Старики, женщины и дети до конца выкладывались на строительстве посёлка.

Архип, сидя в землянке, не пускал к себе никого. Лишь изредка он посещал стройку, давал скупые указания и возвращался вновь в своё жилище. И днём и ночью он был один, без облегчающего сна, без слёз, с опустошённой и ноющей душой. Стараясь занять голову, он пытался представить своё будущее. Но и это сделать для него было трудно. Слишком сильно затмевало всё его горе. Широкая жизнь в одночасье вдруг стала тесной. Не было света. Очнувшись от короткого тяжёлого забытья, он с горечью удивлялся, что дни по-прежнему идут один за другим, как будто ничего не изменилось вокруг.

Казачки приносили ему еду и ставили узелки у порога. И вот однажды…

Архип вышел из землянки мрачнее тучи. Он присел на пенёк у входа и хмуро посмотрел на небо.

Уже смеркалось. Он забил трубку табаком и закурил. В это время к нему подошёл Ерофей Хмелёв.

– Дозволь присесть, атаман? – осторожно спросил старик, неуклюже топчась на месте.

– Что ж, садись, коли пожаловал, – хмуро согласился Архип. – Только атаманом меня больше не называй. Срамно слухать. Будто хула матерная.

– Ишь ты, как обсердился, – ухмыльнулся, присаживаясь рядом, Хмелёв. – А на кого? На кого обиду таишь, атаман?

Архип вцепился пальцами в посох Ерофея. Задёргался подбородок. Он чувствовал, как двигается челюсть, слышал, как скрипят зубы. Потом задёргались губы, щёки, глаза. Это было ужасно. Глаза как будто сошли с ума и двигались в глазницах сами по себе. И их нельзя было унять…

– Я ж тебя упредил, хрен старый, – прохрипел он, прикрыв глаза веками, – я ж тебя…

– А мне начхать на упрежденья твои! – воскликнул Хмелёв. – Ишь ты, девица красная. Будто и не казак отроду, а барчук какой! Я из тебя дурь-то вот этой клюкой зараз вышибу!

Злой окрик подействовал. Архип усилием воли преодолел дрожь, повернулся лицом к Ерофею и вздохнул. К нему вдруг вернулись спокойствие и уверенность. Он неожиданно почувствовал, что от обиды и след простыл. И действительно, а на кого он обижался? На людей, кто не покинул и не отвернулся от него? «Я, наверное, только теперь становлюсь казаком, – подумал Архип. – Я недомысливал этого, покуда Щуплов не отхлестал меня плёткой прилюдно». А он-то думал, что уже казак. Он-то думал, что любые невзгоды ему по плечу. Как бы он мог вынести, если люди отвернулись бы от него? Но ведь не случилось этого?

«Нет, пора очухиваться, – говорил он себе, – люди не в ответе за ту чёрную неблагодарность, которой отплатили за гостеприимство беглые яицкие казаки».

Его жгло воспоминание о том, как Щуплов стегал его плёткой. Он не находил его поступку оправдания. Казак унизил его прилюдно, запятнал грязью.

– Ну что, поостыл, атаман? – спросил Хмелёв, оторвав Архипа от его размышлений.

– Тебе-то что с того, – нехотя ответил он, глядя в землю. – Говори с чем пожаловал, коли надобность есть в том.

– Казак тебя давеча из Сакмарского городка разыскивал, – ошарашил его неожиданной новостью Хмелёв. – Саввой Погадаевым обзывался.

– Ке-е-м? – прохрипел Архип сорвавшимся от волнения голосом. – Знать не знаю эдакова!

– Не знай, – пожал неопределённо плечами Хмелёв. – Он ещё говорил, что Мариула какая-то бабкой ему приходится.

– Ке-е-м?!

Архип вскочил и, не зная, что делать, затоптался на месте.

– Где он? – воскликнул он, глядя на старика. Перед глазами вертелись круги, круги, круги… Мариула! Сердце сдавило…

– Что с тобой, атаман? – встревожился Хмелёв, вставая. – Что это на тебя нашло, Архипушка?

– Да нет, ничго со мной, – сдавленным голосом ответил Архип. – Куда внук Мариулы подевался? Неужто в обрат ускакал, не покалякав со мной?

– Угомонись, у меня он осел, – улыбнулся полубеззубым ртом старик. – Я поостерёгся с собою его брать. Вот в землянке у себя и оставил.

Архип вздохнул. Как всё сразу переменилось вокруг! Как посвежел воздух. Как…

– А ну айда к тебе, Ерофей, – сказал он, хватая старика за руку. – Ещё не ведаю, как и что, но нутром чую, что не зазря Савва явился к нам в посёлок!

Внук Мариулы встретил Архипа у порога землянки Хмелёва. Высокий, смуглый, худощавый, с длинными усами, с живыми глазами. Массивная сабля на боку, два пистолета за поясом, на голове меховая шапка.

– Вечер добрый и доброго здравия! – приветствовал гостя Архип. – Каким ветром к местам нашим прибило?

– Ты что, аль не признал меня, Архип? – воскликнул радостно Савва, распахивая руки для объятия. – Видать, бабуля права была. Из сакмарцев она одна верит, что жив ты, и ждёт не дождётся тебя!

Казаки обнялись и расцеловались, потом вошли в землянку Ерофея.

– Ну что ж, давай говорить, – сказал Архип, усаживаясь на лавку.

– Давай покалякаем, – улыбнулся Савва, присаживаясь рядом. – Но ты не серчай, Архип, потому что я буду говорить с тобой прямо, и тебя не пожалею, я обскажу всё как есть.

Архип нахмурился, пригнулся и опустил виновато голову. Он вдруг испугался предстоящего разговора.

– Как казак с казаком, – проговорил с нажимом на каждое слово Савва. – Ну что ж, слухай. И первое, что хочу сказать: эдак поступать не можно. Никак не можно! Бабуля ждёт тебя не дождётся, а ты…

– Но послухай… – возразил было Архип, но тут же осёкся и замолчал.

– Что послухай? Ты совесть свою порастерял зараз. Она ж к тебе, ровно, как к нам, внукам своим, относится! А ты? Все в Сакмарске мёртвым и похороненным тебя считают, а вот бабуля… Не верит она в смерть твою и ждёт не дождётся, когда объявишься!

Щёки Архипа запылали. Он снова захотел что-то сказать в своё оправдание, но сдержал себя. Перед ним сидел внук Мариулы, обвиняя его вполне справедливо. Он хорошо знал Савву и не смел ему сейчас перечить.

– Но сейчас ни к чему этот разговор, – сказал он печально. – Твои слова, что соль на рану. Всё собирался вот Сакмарск навестить, да, зрит Господь, так и не собрался.

– Пустой лепет твой, – пристыдил его Савва. – Ребёнок и тот разумнее оправданье сыщет. Сейчас вот за тобою я прибыл. Хочешь не хочешь, а собирайся в путь-дороженьку!

– Почто спешка эдакая? – удивился Архип. – Аль стряслось что?

– Стряслось, собирайся, – ухмыльнулся Савва, вставая.

– А что?

– Апосля обскажу.

Ерофей Хмелёв, который до сих пор не проронил ни слова и только, нахмурившись, слушал разговор, вдруг поднял голову:

– Поезжай, атаман, поезжай. Мы уж тут и без тебя поднатужимся.

Он поднялся, кряхтя, с нар, служивших постелью, и, прихрамывая, подошёл к столу. Из-за низкого потолка старик казался высокого роста, только годы согнули его спину. Лоб его заметно облысел, а вот сзади на ворот рубахи спадали длинные седые волосы. Брови Хмелёва были нахмурены, а в глазах искрился огонёк от лучины. Громким, слегка надтреснутым голосом он произнёс:

– Управимся мы, не сумлевайся, Архипушка. Поезжай. Понаведай старушку.

Савва повернулся к Архипу вполоборота и, взглянув ему прямо в лицо, спросил с сердечным участием:

– Эй, атаман, почто молчишь, будто у тебя язык отсох?

– Обскажи лучше ты сперва – что в Сакмарске случилося? Что люди калякают обо мне? Небось, что казак я никчёмный. Так оно?

– Во дурень-то! А ещё атаман. С чего ты взял, что мыслят о тебе эдак плохо?

– С чего взял, с чего взял… С пальца зараз высосал.

Савва пожал плечами.

– Помер ты для всех в Сакмарске, акромя бабули моей, – сказал он. – Она прослыхала про умёт вашенский и про атамана Архипа проведала. Вот и отправила меня сюда прознать что и как!

Архип повернул к казаку своё опечаленное лицо.

– Всё, нынче же едем! Не могу я больше эдакого выносить. Одно только горе лежит у меня камнем на сердце. Все меня в чём-то повинным считают. Казаки яицкие, что в умёте нашем на постой становились, и те плёткой с плеча приласкали. Да и стыдно мне в глаза Мариуле глядеть! Господи Боже! Ежели бы ты только ведал, как тяжело мне!

– Да что с тобой, Архип? Что язык твой мелет?

– Что мелет, всё эдак и есть. Слухай, Савва, сейчас я всё зараз обскажу тебе…

Он на мгновение умолк, затем медленно, обдумывая каждое слово, начал свой рассказ. Архип рассказывал о своей жизни после похищения его Нагой с шайкой сабарманов из Сакмарска, о последующей жизни в умёте, о Чертовке, об Амине, об Ание, о казаках, принятых им сердечно на постой в умёт, о том, как они «отблагодарили» его плетью…

Архип говорил с большим жаром, и волнение его всё возрастало.

– Щуплов, паскуда, меня камчой отходил, – изливал он душу с подступившим к горлу комком и увлажнившими глаза слезами. – Видать, были у него на то причины. И всё ж не должны они были эдак по-скотски поступать. Они мыслили, – не пошёл с ними, знать, переменился, не эдакий казак стал, не эдакие мозги в башке. А я что? Повелят в огонь сигануть – сигану и словечком не обмолвлюсь. Это верно, иной я стал, не эдакий, как завсегда был. Что-то треснуло во мне. Бывалочи, всё мне нипочём было. А нынче… Будто треснуло и загнулось внутри что-то. Все, кого чту и люблю, помирают, со мною соприкоснувшись. Померла Амина – хозяюшка умёта этого. Полюбил Анию, дочку ханскую, и она смертушку страшную зараз приняла. В полынье потонула, сердешная! Ежели бы ты только ведал, Савва, что значит любить! И всё же кровушка во мне кипит! От чего, сам того не ведаю. А когда Амина померла, чуть не спалили меня заживо злодеи здешние…

Архип замолчал, перевёл дыхание и задумался. Глаза его горели, лицо раскраснелось.

– Жизнь моя будто стороною меня обтекает, – продолжил он. – Будто и не живу я вроде как, а барахтаюся в ней, как в болоте, и зрю на себя со стороны. С тех пор как поселился я здесь, всё время зараз об том и думаю. И чем дальше, тем шибче. Что же ожидат меня впереди? Эта думка неотступно, как гвоздь вбитый, в башке торчит. И не боюсь я за себя. За всех, кто рядом, боюсь. Вот оттого в Сакмарск и не являюсь. Всё как лучше хочу сделать, а выходит, что не эдак всё. Как-то наперекосяк. Будто грешник я, Господом проклятый и самим Сатаною помеченый!

– Ну уж ты загнул, Архипушка! – воскликнул потрясённый его словами Савва. – Послухаешь, аж жуть берёт! А может, те, кого ты в башке похоронил уже, вовсе и не померли?

– Нечего мне зубы-то заговаривать, – недовольно поморщился Архип.

– Да почто ты грызёшь себя зазря и поедом ешь? Придёт времячко…

– Вот-вот, и ты эдак же, как все. Нечего утешать меня. Придёт, видишь ли, времячко… а покуда всё стерпи.

– В Сакмарск поехали, там много чего разъяснится!

– Проветри башку свою удалую, атаман. Поезжай зараз с гостем! – горячо добавил Ерофей Хмелёв. – Глядишь, и чтой-то в судьбине твоей зараз переменится.

– Ты полагаешь, что надо?

– Поезжай, не сумлевайся. Сердцем чую, что ко времени всё!

Наступило утро. Небо было затянуто серыми облаками, предвещавшими дождь. Сидя у печи в землянке Архипа, Ерофей Хмелёв наблюдал за собравшимся в дорогу атаманом и шептал слова напутственной молитвы. Савва, готовый в путь, стоял у двери. Горящая лучина отбрасывала слабый отсвет на сосредоточенное лицо Архипа.

Он осматривал свои пистолеты. Проверив заряды, воткнул их за пояс, после чего взял в руки саблю. Попробовав остриё оружия, казак, вытерев клинок рукавом, с шумом опустил его в ножны.

Старик Хмелёв вздрогнул. Освещённый лучиной, в кафтане, увешанный оружием, молодой атаман казался ему очень грозным и неуязвимым. Если бы он был одет не как казак, а как барин, то выглядел бы непривычно благородно.

Молча и серьёзно Архип прикрепил саблю к поясу. Ерофей Хмелёв готов был расплакаться. Он знал от яицких казаков, какие наступили времена. И вот теперь атаман уходил в неизвестность. А вернётся ли он обратно? Трудно судить об этом…

В землянку вошёл внук Ерофея Гордейка.

– Коней запряг я, – доложил он, шмыгнув носом.

Архип ещё раз повторил последние распоряжения.

– Поезжай с Господом и береги себя, атаман! – напутствовал его Хмелёв.

– Ничего, выдюжим, – вздохнул Архип и вышел из землянки. Перед дверью его ожидал осёдланный конь, которого держал за уздечку Савва. Лицо атамана прояснилось. Подойдя к коню, он потрепал его по гриве:

– Ну что, Чалый, прокатимся по степи? – Ответом ему было приветливое фырканье.

Казаки легко вскочили в сёдла. Архип выпрямился, расправил плечи. На боку звякнула сабля. Конь всхрапнул и затряс головой. Стоя у землянки, старик Хмелёв крестил отъезжающих казаков.

– Господь с вами, сыночки! – невольно вырвалось у него.

– Он завсегда с нами! – ответил Архип и хотел было добавить «прощай», но это слово замерло у него на языке.

Кони рысью выбежали из посёлка. Ерофей и его внук смотрели вслед отъезжающим казакам, пока их фигуры не растворились в клубах сгущавшегося тумана.

Когда умёт остался позади, Савва пересказал Архипу всё, что знал о приезде Пугачёва в Сакмарск и о том, как относится к самозванцу Мариула.

– Господи, до чего я разозлился тада! – закончил он и сплюнул.

– Ну, дальше. Ещё что было, сказывай! – торопил Архип.

– Да всё вроде. – Савва замолчал, Архип вопросительно посмотрел на него. – А ещё барин тебя по Сакмарску разыскивал, – продолжил парень. – Бабуля сказывала, что будто батюшка он твой.

– Да будя брехать! – не поверил Архип. – Я ведаю, кто есть батька мой. Он казак сакмарский. Вот только признать меня не хотит!

– Как это не хотит?

– Бастрюк я, вот и не хотит! Зазорно ему признать сеё, что согрешил с моей матушкой в молодости!

– Это ты про Лариошку Санкова? – догадался Савва, улыбнувшись.

– Про него самого, – кивнул утвердительно Архип. – Он прямо бежал от меня при встречах нечаянных, угорелый будто. Что чертяка от ладана.

– А вот бабуля нам с братом сказывала, что барин батька твой, который сейчас тебя разыскивает. Да и схож ты с ним, что две росинки на одной былинке!

– Не могёт барин быть батькой моим, – замотал упрямо головой Архип. – Брехня всё это. Мне даже барынька, что Чертовкой кликали, дочурку свою приплести хотела. Брехала стерва, будто я отец девочки!

– А вот про это я не слыхивал! – рассмеялся весело Савва. – Это почто на тебя бары запали? А? Может, ты ещё сын самозванца Пугача, коей царём себя, Пятром Фёдорычем называет?

– Я ужо и думать не хочу, кто есть родители мои, – ответил угрюмо Архип. – Живу себе на свете белом – и то ладненько. Я батьку-то годов пять искал, а он от меня рыло воротит!

Пошёл дождь. Холодный, пронизывающий ветер трепал гривы коней. Савва привстал на стременах и напряжённо вгляделся вдаль. Архип наблюдал за ним, начиная мёрзнуть. Из-за сильного дождя невозможно было рассмотреть местность.

– Что будем делать, Архип? – спросил Савва. – Ни зги не видно. Может, ты дорогу распознаешь? А?

Архип пришпорил коня и, ничего не ответив, поехал вперёд. Савва поехал за ним. Лошади вязли в грязи, прилипавшей к копытам. Казаки пришпоривали бока животных, но усталые лошади, проскакав не больше десятка метров рысью, снова переходили на шаг.

Дождь прекратился лишь к вечеру. Темнело. Казаки промёрзли до костей в промокшей одежде. С наступлением сумерек усиливались порывы ветра, который дул им в спины. Они ехали наугад. В темноте пасмурного осеннего вечера ни один огонёк не попался им на пути, который мог бы послужить хоть каким-то ориентиром.

Потеряв всякую надежду добраться засветло до моста через Сакмару, Архип остановил коня. Дальнейшее блуждание по степи не прельщало его.

– Ну что, наугад поскачем к лесу али как? – спросил он, едва шевеля посиневшими от холода губами.

Савва не ответил. Он вздрогнул, подался вперёд и, повернув голову, стал прислушиваться. В ночной тишине до его слуха донеслось ржание лошадей.

Казаки встревожились и, на всякий случай, выхватили из ножен сабли. Шум и топот неумолимо приближались из темноты. Вскоре они увидели едва различимые силуэты. Впереди ехал высокий всадник, видимо, старший отряда. За ним – другие вооружённые всадники.

– Что делать будем? – шёпотом спросил у Саввы Архип, вытягивая из-за пояса пистолет и взводя курок.

– Трудно сказать, – прошептал тот, делая то же самое. – Может, мирно разойдёмся?

– Сумлеваюсь я в том, – так же шёпотом ответил Архип. – Добрые люди в эдакую ночь по избам сидят, а лихие…

– Тпру-у-у! – остановил коня старший отряда, видимо, тоже достаточно хорошо разглядев казаков.

За ним остановился и весь его отряд.

– Опустите оружие и сойдите с коней, – грубо потребовал старший, его люди тем временем окружили Савву и Архипа.

– Ишь ты, – ухмыльнулся задиристо Савва, крутя головой. – А кто ты таков, чтоб от нас подчинения истребовать?

– Делайте, что говорю, а не то в лапшу изрубим! – ещё жёстче потребовал старший.

– Что ж, знать, судьбина нашенская эдака! – воскликнул Савва и вскинул руку с пистолетом.

Щёлкнул курок, но выстрел не прозвучал. Видимо, порох отсырел и пистолет дал осечку. Архип тоже сдавил рукоять пистолета. Он хотел выстрелить, но почему-то не сделал этого. А всего-то… Взять и прицелиться! Так просто. И так не просто, когда не уверен враг или друг перед тобой! Что же ещё удерживало его? Бесполезность выстрела? Боязнь смерти? Эх, не время сейчас погибать. Он опустил руку. И вдруг понял, зачем он хочет жить. Чтобы увидеть того, кто ищет его, называясь отцом! Вот почему он бережёт себя.

Савва пришпорил коня. Ударом сабли он выбил из седла вставшего на пути всадника и пустился вскачь.

– Держи его! – закричали всадники и, подстёгивая лошадей, бросились за ним следом.

– Стреляйте! Стреляйте в него, сукины дети! – загремел басом старший. – Застрелите этого сабармана, чтоб ему пусто было!

Грянуло несколько выстрелов, но… Пули, видимо, не достигли цели.

– Стреляйте, чёрт подери! – исступлённо орал старший.

Он сам скинул с плеча ружьё. Но конь под ним поскользнулся. Старший выстрелил. Архип рассмеялся.

– Хреновые вы стрелки, как я погляжу, – сказал он с плохо скрываемой издёвкой. – Вы и в коней под собой с эдаким умением промахнётесь!

Савва исчез в ночи бесследно. Несколько человек, бросившихся за ним в погоню, скоро вернулись ни с чем.

Крепко выругавшись, старший отряда кивнул на Архипа.

– Заберите у него всё оружие, а самого покрепче свяжите, – распорядился он. – Когда до места доберёмся, враз за двоих спрос учиним!

И вскоре отряд продолжил свой путь.

«Да хранит тебя Господь, Савва!» – подумал Архип, морщась от боли, вызванной врезавшейся в запястья рук мокрой верёвкой.

Он верил, что внук Мариулы, которому была знакома степь, вернётся в Сакмарск целым и невредимым. И эта вера как-то отвлекала его от мрачных мыслей относительно своего пленения и от того, что теперь ждёт его в ближайшем будущем…

Карета ехала по степи вдалеке от дороги. Лошади бежали довольно быстро. Кучер часто оглядывался назад, но, не видя погони, успокаивался и понукал четвёрку кнутом. Когда пошёл дождь, он даже обрадовался. Но, оглянувшись очередной раз, кучер заметил позади всадника, а за ним второго, третьего… Он замахнулся кнутом.

– Жаклин, а ну глянь, за нами кто-то скачет или мне мерещится? – крикнул он своей спутнице, не доверяя собственному зрению.

– О Боже милостивый, за нами гонятся! – взвизгнула Жаклин, выглянув в окно.

Она не ошиблась. Всадники приближались. Четвёрка коней, тянувшая тяжёлую карету, не могла соперничать в скорости с скакунами преследователей. Расстояние между ними и каретой стремительно сокращалось.

– Садык, погоняй быстрее! – с ужасом закричала Жаклин, обращаясь к кучеру. – Гони! Гони! Гони…

Вскоре расстояние между преследователями и каретой сократилось настолько, что были слышны яростные выкрики всадников, которых было не менее десятка. Самый упорный из них уже скакал в нескольких метрах от кареты, потрясая пистолетом и выкрикивая ругательства. Он требовал остановиться.

– Господи, да это казаки! – разглядев преследователей, истерично взвизгнула Жаклин. – Они же…

– Не выглядывай из кареты и заткнись! – обрубил её Нага, нахлёстывая кнутом спины лошадей. – Говорил же тебе, что на пролётке ехать надо, а не на этой неповоротливой уродине!

– О Боже, что же будет? – заламывая руки, кричала Жаклин. – Это же бунтовщики! Они же…

– Молчи и спрячься! – приказал Нага. – И не ори, как проклятая в аду. Ты меня от дела отвлекаешь!

Устав от тяжёлой, размытой дождями дороги, кони начали сбавлять ход.

– Погоняй, Садык, миленький!

– Они не могут быстрее. Я выжал из них всё, что мог.

Нага взмахнул кнутом, и лошади ускорили бег. Скакавший рядом с каретой казак лихо присвистнул:

– А ну тпру, ядрёна вошь! Остановите коней, подлюги!

Жаклин замолчала. Нага больше не слышал ничего, кроме топота коней и криков преследователей. Он выхватил из-за пояса пистолет и взвёл курок. Его лицо раскраснелось от холода и возбуждения, брови сошлись у переносицы. Держа оружие наготове, он пытался не выпускать из виду настигающих карету всадников. Вновь послышались их матерные ругательства, и грохнул предупредительный выстрел.

Один из коней четвёрки взбрыкнул и начал заваливаться на бок. Но пока он ещё не выпал из упряжки, Нага обернулся и выстрелил. Казак нелепо взмахнул руками и, вывалившись из седла, потащился за конём по степи, зацепившись сапогом за стремя.

С ловкостью кошки Нага перепрыгнул с козел на спину коня, скакавшего рядом с раненым животным. Несколько взмахов кинжалом, и раненый конь отбежал в сторону, перестав служить помехой карете.

– А теперь помоги нам, Всевышний! – крикнул Нага, с трудом вернувшись обратно на козлы и беря в руки вожжи.

Коней в упряжке осталось только три. И это стало заметно почти сразу: скорость кареты заметно замедлилась.

Преследователи уже скакали по бокам от кареты, лихо посвистывая и раскручивая над головами арканами. Грохнул выстрел, и пуля сшибла шапку с головы Наги.

– О, Садык! – взвизгнула Жаклин, высунувшись из окна кареты. Не зная, как ему помочь, она лишь с ужасом наблюдала, как Нага пытается спасти свою и её жизни.

Брошенные казаками арканы не достигли цели. Нага сумел увернуться от них. Тогда вновь зазвучали выстрелы. Пули казаков пролетели мимо кучера, а Наге удалось подстрелить ещё одного преследователя, который вылетел из седла и рухнул на землю.

– Скачут, как черти! – процедил сквозь зубы Нага, глядя на остальных всадников, которых, видимо, не смутила потеря своих товарищей. Ему уже становилось ясно, что скоро погоне наступит конец. Но так просто умирать он не собирался.

Дождь усилился, и казаки немного поотстали.

– О Всевышний, до реки бы дотянуть, – прошептал Нага. – Совсем немного осталось.

До реки Сакмары оставалось действительно немного, вёрст пять-шесть, не более. Но что их ждёт за рекой? Лояльные губернатору войска? Смешно. На это рассчитывать не приходилось. И Нага решил ради спасения собственной жизни прыгнуть с козел в воду, как только карета выедет на мост. Бросить Жаклин на произвол судьбы? А что? Сама виновата, Чертовка, что настояла на этой поездке, хотя… В наступившие времена не следовало даже кончика носа высовывать из укрытия. И он её предупреждал об этом. Он настаивал на…

– Окружай! – прозвучало откуда-то спереди. Нага вздрогнул. Впереди, сквозь дождь, он рассмотрел ещё пять всадников, которые поджидали карету с ружьями наготове.

– Будьте вы прокляты! – крикнул он в отчаянии, наматывая на руку вожжи. Он хотел отвернуть карету в сторону, чтобы избежать столкновения с поджидавшими их казаками. Но грянул залп, и кони повалились на землю, ломая упряжь и переворачивая карету с колёс на бок.

Нагу и Жаклин казаки привезли в лагерь Пугачёва, который расположился на казачьих лугах в пяти верстах от Оренбурга. Сам «ампиратор» и большая часть его войска отсутствовали. В это время Пугачёвым была предпринята первая попытка испытать на прочность оренбургские укрепления и проверить бдительность защитников города. Все «полковники» самозванца находились «при его особе», а Флоран и Анжели предпочли остаться в лагере. К чему рисковать головой? Они очень хорошо усвоили поставленные королём Франции задачи и предпочли не высовываться лишний раз, предоставив Пугачёву полное право самому нести «свой крест», хорошо оплаченный венценосным Людовиком.

В шатре «государя», в его кресле, у маленькой переносной печи, в которой ярко пылал огонь, расположился Анжели. Рядом, на оббитой медвежьей шкурой скамейке, сидел, уперевшись локтями в стол, Флоран. Пристально глядя холодными глазами на вытянувшегося Ивана Кирпичникова, французы внимательно слушали его «доклад». Казак пересказывал, что произошло во время погони за каретой.

– Вас для чего в разъезд послали? – грозно хмуря брови, спросил Флоран. – Вы должны были разведкой заниматься, а не за каретами гоняться!

– Дык мы того, – растерялся казак, – мыслили, что лазутчики там. Они же зараз из Оренбурга ехали, и не по большой дороге, а в стороне от неё, по степи?

– Правильно поступили, что задержали, – неожиданно одобрил действия Кирпичникова и его казаков Анжели. – Сколько их?

– Да двое всего, – ответил Иван. – Баба француженка да слуга еёный!

– Кто из них больше упорствовал?

– Слуга. Отстреливался до последнего. Когда вязали, дык покусал подлюга нескольких казаков!

– Гм-м-м…

– Покуда остальные карету оглядывали, но ничегошеньки в ней так и не углядели, я у француженки выпытывал: почто, мол, утекали от нас? Но она ничегошеньки не обсказала. Белугой ревела, но… А может, они и не лазутчики вовсе, а сами утекальцы из Оренбурга?

– Ты так думаешь?

– А что ж ещё остаётся? Мы слугу еёнова сгоряча эдак малость подмолодили… – И Кирпичников рассказал, как они отделали под орех слугу француженки за то, что он убил двух казаков, как он вёл себя вызывающе и каких трудов стоило доставить его в лагерь живым.

– Что, так крепко сопротивлялся?

– Не то слово. Супротивлялся, как раненый бабр! Покуда до полусмерти камчой не отходили, так и брыкался.

– А в карете что-нибудь нашли?

– Ничегошеньки. Покуда казаки в ней рылися, я на француженку давил. Но баба эта – что камень! Рыдат, трясётся со страху, но роток так и не разевает. Аж сомненья одолели, что она вообще про что-то ведает.

– Так, а они хоть что-то сказали о том, куда из Оренбурга ехали? – и взгляд Анжели остановился на лице Кирпичникова.

– Мололи что ни попадя. Будто наш отряд для них, точно снежный ком на голову! Дескать, чаяли они легко из Оренбурга на Самару утечь.

– А слуга?

– Он тоже об этом же долдонил. Он ещё крепче своей барыньки оказался. Только мотает головой и мычит, как бугай невыложенный. Он даже плевался, нехристь косорылый, когда руками и ногами шевелить не мог. «Скоты!» – орал он, – дескать, мы ещё пожалеем, что связалися с ним.

– А по дороге сюда смирно себя вели?

– Кто? Мужик али баба?

– Оба.

– Только когда уже к лагерю подходили, тогда и присмирели чуток. Грохот пушек государевых заслышали и не супротивлялись боля, ни француженка, ни узкоглазый слуга еёный!

– И куда вы их определили?

– Бабу в повозку с крытым верхом запихнули, а слугу в другую, чтоб порознь были. Ежели угодно по-иному, то зараз…

– Нет, вы правильно поступили. – Анжели слегка кивнул поощрительно.

– Ещё какие приказанья будут?

– Нет. Ступай себе, Ивашка. Отдыхайте и сил набирайтесь.

– Не. Не можно сейчас нежиться в постельке, а то салом обрастёшь! – ухмыльнулся Кирпичников. – Я прямо сейчас к государю к Оренбургу подамся. Уж очень заскучал по нему в ссылке сибирской!..

В лагере было тихо. Вокруг шатров и повозок сновали казаки, оставленные Пугачёвым для охраны обоза. В «государевом» шатре, вокруг стола нетерпеливо расхаживал Анжели, время от времени останавливаясь у выхода и выглядывая на улицу. Тогда он подзывал кого-нибудь из казаков и спрашивал:

– Посыльных от государя не видно?

И, получив отрицательный ответ, снова принимался расхаживать по шатру с задумчивым видом.

– Месье, перестань маячить перед глазами! – воскликнул не выдержавший его хождений Флоран. – Может, сходим и на пленных Кирпичникова поглазеем?

Анжели резко остановился посреди шатра:

– Хочешь угадаю, про что ты сейчас думаешь, месье?

– Не хочу, но забавно было бы услышать, – ответил Флоран, смотря на соотечественника колючим, полным недоверия взглядом.

– Ты думаешь, что захваченные казаками пленники – не кто иные, как наша разлюбезная Чертовка-Жаклин и её прихвостень – хитрозадый азиат Нага?

– Честно признаюсь, месье, что ты попал в самое яблочко! – удивился Флоран.

– Ничего удивительного в этом я не нахожу, – продолжив хождение по шатру, принялся размышлять вслух Анжели. – Хотя удивиться есть чему. Если пленники действительно те, о ком мы думаем, то какого чёрта они выперлись из города в такое время? Они или разум растеряли, или… В толк не возьму, что заставило их решиться на подобное безрассудство! Поистине пути Господни неисповедимы.

– Если это Жаклин и Нага, то что с ними делать будем? – спросил Флоран озабоченно. – Они в нашей игре теперь пешки битые и лишние, сошедшие с доски.

– Я согласен с тобою, месье, – кивнул Анжели. – Теперь для нас эти проходимцы не только помеха, но и угроза! Да и с Пугачёвым их встреча нам весьма невыгодна!

– Тогда от них нам следует избавиться, – предложил Флоран, – и чем быстрее, тем лучше!

– Казнить мерзавцев, «уличив» их в измене и шпионаже, может только «Военная коллегия» или сам Пугачёв, – продолжил размышлять Анжели. – Значит, нам следует поторопиться, чтобы умертвить «сладкую парочку» до возвращения «ампиратора»!

– Нет ничего проще, – усмехнулся Флоран. – Напоим их ядом, и взятки гладки! Эти негодяи всё равно зря коптили небо, и их смерть ничего не изменит в этом сумасшедшем мире.

– Попотчевать ядом практично, но слишком просто, – неожиданно усомнился Анжели. – Пугачёву обязательно донесут об их пленении. А их смерть, весьма подозрительная, скажем так, может заставить «государя» задуматься и, что хуже всего, насторожиться!

Французы помолчали.

– И что ты собираешься предложить, месье? – спросил Флоран.

– Этот самый вопрос я только что собирался задать тебе, – хмуро ответил Анжели. – Очевидно одно: в живых их оставлять неразумно!

«Советчики» снова погрузились в глубокое раздумье.

– До возвращения Пугачёва мы их не тронем! – подвёл наконец черту Анжели. – Пусть полюбуется государь на этих, гм-м-м… на этих прохвостов! Может быть, он, выслушав Кирпичникова, сам порешит предать их казни!

– А если не решит? – усомнился Флоран.

– Тогда мы подведём «государя» к такому «правильному» решению! – улыбнулся довольно Анжели. – Или мы не «советчики», месье Егор?

– Настроить Пугачёва против Наги и Жаклин нам труда не составит, – ответил Флоран. – Вот только…

– Они нас здесь не увидят, – оборвал его Анжели, без труда догадавшись, о чём хотел сказать его сообщник. – Чертовка и Нага никогда не узнают, что мы вообще находимся в лагере «ампиратора» и настраиваем «его величество» на их скорейшее умерщвление!

– Хорошо, в этом что-то есть, – согласился угрюмо Флоран. – Будем действовать по обстановке.

– Отличный и своевременный ответ, месье! – не удержался от издёвки Анжели. – А теперь я предлагаю тебе навестить ещё одного пленника!

– Какого ещё пленника? – удивился Флоран.

– Самого настоящего, – беря шапку, ответил Анжели. – Его ночью отловил в степи другой отряд казаков, возвращавшийся из разъезда.

– И чем мог заинтересовать тебя именно этот пленник, а не какой другой? – иронично поинтересовался Флоран. – Их каждый день и ночь десятками приводят, а то и сотнями. Если мы каждого рассматривать будем, то…

– Что-то мне подсказывает, что этот пленник не каждый, как ты изволил заметить, месье Егор, – бесцеремонно оборвал его Анжели. – Поверь моему чутью, месье, что пленник этот особенный!

– Особенный? С чего такая уверенность?

– Пока ещё сам не знаю, – пожал плечами Анжели. – Но почему-то он очень хорошо принят яицкими казаками. И ещё… Твой кровожадный Прохор Бурнов аж бурлит от желания немедленно его повесить!

– Так ты уже видел этого пленника?

– Нет. Пока ещё нет, но уже много о нём наслышан!

– Казаки пожаловали и Архипа привели, – сказал Гурьян Сосновцев, заглянув в шатёр. – Вот только Ивашку Кирпичникова упрядить об госте не успел. Уже к государю ускакал, шальная головушка!

Щуплов нехотя поднялся, застегнул ворот рубахи и мысленно выругался.

Казаки гуськом, друг за другом вошли в шатёр и обменялись с Щупловым рукопожатиями. Вместе с Архипом их было восемь человек.

Щуплов предложил всем сесть. Казаки, не церемонясь, расселись где кому приглянулось. Когда они, наконец, разместились, Сафрон, занявший место на войлочной подстилке, расстеленной прямо на земле, спросил:

– Чего привело вас, браты? Только давеча виделись и калякали обо всём.

– Да вота с Архипушкой мы, атаманом с умёта, – ответили казаки. – Его ещё прошлой ночью зараз подвезли, а теперь казни предать вознамерилися. Лазутчика будто!

– Что ж, милости просим! – Щуплов хмуро покосился в сторону притихшего Архипа. – Почто ночами по степи шляешься? Почто в умёте не сиделось?

– Да вот надумал и я к государю прибиться, – солгал вынужденно Архип. – Когда вы из умёту уехали, вот и порешил я.

– Видать, не зазря я тебя тогда камчой отходил, – усмехнулся уже приветливее Щуплов. – Зараз мозгов прибавилось.

Казаки расставили по расстеленной на земле скатерти «угощения»: разложили лепешки, куски холодной баранины и водрузили бутыль с медовухой. Затем все дружно набросились на еду и выпивку.

– Да ты не серчай на меня, Архип, – наполняя чашу хмельным напитком, заговорил Щуплов. – Разозлился я тогда на тебя эдак, что в башке помутнилось. Ну ничего, теперь зараз сызнова братьями станем!

Скрепя сердце, Архип улыбнулся:

– Когда казаки меня в степи сцапали и сюда везли, я слыхивал от них, что государь уже много крепостиц завоевал. Верно это?

– Не сумлевайся, верно сеё, – кивнул утвердительно Щуплов. – Вот теперь ещё Оренбург под себя подомнём и дальше двинем!

– Кто-то из казаков сказал, что государь уже и сейчас у стен городских с войском промышлят?

– Слабые местечки в обороне сыскивает! – со знанием дела пояснил Щуплов. – Уже скоро зараз крепко по немчуре Рейнсдорпу вдарим.

– А сейчас что держит? – спросил с «простодушным» видом Архип.

Щуплов задумался, но вскоре объяснил:

– Оборона в городе невесть какая. Где покрепче, а где и дырява как сито! Вот государь сейчас самолично эти дыры и сыскивает!

– А почто он самолично-то? – удивился Архип.

Пленённые его показным «простодушием» казаки рассмеялись:

– А он завсегда эдак. Доверяй, да проверяй брата нашего казака. На то он и государь.

– Послухайте, казаки, а почто Архипа казнить мыслят? – вдруг вспомнил Щуплов. – Ведь только «Военная коллегия» и сам государь вольны суд да расправу вершить.

– Да Прошка Бурнов того желает! – зашумели казаки. – Как увидал злыдень Архипа, дык аж дерьмом изошёл. «Лазутчик! – кричит. – На виселицу его!» Вот мы и явилися за советом к тебе, покуда Ивашки нет Кирпичникова.

– А ты как мыслишь? – обратился Щуплов к Архипу. – Почто тебя палач государев эдак люто невзлюбил?

– Сам в толк не возьму, – пожал плечами Архип. – Я его знать не знаю, а он…

– Да и мы в толк не возьмём, почто Прошка эдак оклычился, – загудели казаки. – Душегуб, он и есть душегуб! Завсегда молчит как сыч, ни словечка клещами не вытянуть.

– Да он на всех, как на мясо, глядит! – сказал Гурьян Сосновцев. – А как Архипа узрил, зараз рылом изменился. Спозаранку самова не слазит с Давилина. Поедом его жрёт! Тот отбрыкивается да на батюшку царя ссылается. Обозлится, говорит, амператор за своевольство эдакое и самих апосля подвесить велит. А Прошка всё одно своё твердит. Говорит, что Архипушка, дескать, лазутчик вражий и что его ещё до возврашшения государя повесить надо б.

Щуплов нахмурился.

– Словечко замолвить надо бы! Перед ампиратором самим. Бурнов кто? Палач государев – и всё. И не волен душегубец этот решения эдаки самолично выносить.

– Разве не волен? – оживились казаки. – А Давилин?

– И этот не волен! Они только государева повеления исполнять горазды! Хотя… Ещё советчики государевы вольны за государя решать в евоное отсутствие.

– Это Егорка Бочков и Никита Караваев?

– Они самые. Ежели Прошка смогёт их уболтать, то Архипушка до возврата государя никак не доживёт.

Казаки приуныли. Щуплов попробовал ободрить их:

– Да не горюйте вы покуда, черти бородатые! Сам государь вот-вот пожалует. А мы все зараз челом ему вдарим и за Архипа сообча словечко и замолвим.

Но, подумав, он сокрушённо вздохнул:

– Хотя сумлеваюсь я, однако, что он послухает нас, ежели обозлённым от стен городских вдруг возвернётся!

Наполнили бокалы медовухой и молча выпили.

– А может, мне того, в обрат скакать, покуда ещё бошка цела? – спросил встревоженно Архип, отставив свою чашу.

– Ты что, совсем со страху ополоумел? – едва не поперхнувшись медовухой, крикнул Щуплов. – Кордоны государевы на кажном шагу почитай. Попадёшься – вовек не оправдашься апосля. Повесят и государя ждать не станут!

В это время полог распахнулся, и в шатёр вошли «советчики» Пугачёва.

– Ах, вот где пленник! – воскликнул Анжели, сразу же увидев Архипа среди казаков. – А я уже думал – не убежал ли он?

Архип глазам своим не поверил, когда узнал коварного француза, даже невзирая на отпущенную тем густую бороду. Он даже думать о нём позабыл, а сейчас…

– Я так и знал, что пленённый «лазутчик» именно ты, Архип! – воскликнул Анжели. – Теперь все участники пьесы в сборе! Нам только графа Артемьева не хватает. Бывает же такое, чёрт возьми!

Щуплов и находящиеся в шатре казаки недоумённо переглянулись, затем перевели взгляды на Архипа, который, в свою очередь, не спускал с французов напряжённых глаз.

– Пойдём-ка с нами, Архип, – улыбнулся ему Анжели. – Тебя, как я успел услышать, казаки хотят спасти от смерти. Так вот, идём и не сомневайся, что у меня спасти тебя получится лучше, чем у них!

Жаклин лежала в повозке на ворохе сена и, прикрыв глаза, думала. Стараясь не вспоминать прошлое, она усиленно осмысливала настоящее, пытаясь предугадать, что её может ожидать впереди. Но прошлое оказалось сильнее всех её надежд.

Скрываясь от преследования графа Артемьева, она вместе с Нагой поселилась в Оренбурге на съёмной квартире. Жаклин считала, что освободилась от того рабства, на которое её обрёк Садык. Снова доверившись ему, она не подумала, что Садык – часть её прошлого. И лишь теперь поняла, что негодяй снова поработил её, что она до сих пор продолжает быть рабыней его злой воли.

Но всё-таки первое время Жаклин надеялась, что вместе с Садыком ей удастся затаиться в Оренбурге, а затем незаметно убраться подальше из опостылевшего города. А ещё она надеялась, что Садык заберёт из тайника в степи золото, которое обеспечит ей блестящее будущее. Жаклин собиралась отомстить негодяю, как только они вывезут золото подальше от Оренбурга, в безопасное место.

Но не всё было гладко. Жить в городе стало опасно. В любой день Жаклин могла случайно встретиться с графом, и тогда всем её надеждам и мечтам пришёл бы конец. Вот поэтому она никогда не выходила на улицу, а Садык… Этот проходимец словно впал в спячку. Жаклин несколько раз пыталась выяснить у него причины бездействия, но натыкалась на глухую стену молчания и равнодушия.

Вскоре она стала понимать, что с Садыком её соединяет не крепкая дружба, а скорее соучастие в каком-то бесконечно длящемся преступлении. Жаклин заметила, что Садык тяготится её присутствия, но почему-то не бросает на произвол судьбы.

Стараясь лишний раз не навлекать на себя его гнев, Жаклин униженно переносила подчёркнутое пренебрежение негодяя. Она старалась потакать ему во всём. Но это была бессмысленная игра, и Жаклин знала, что обречена в ней на поражение. Она уже предвидела крах в их отношениях. Развязность и цинизм, которыми воздействовал на неё Садык, были маской, под которой он прятал свой страх. Негодяй никогда не был храбрецом. Но после того как на него свалилось огромное богатство, Садык стал вдвое трусливее и вдесятеро осторожнее.

Вот и сейчас, сидя в повозке с закованными в цепи руками и ногами Садык хмурился. Жаклин заговорила о случившемся, но он её грубо прервал:

– Замолчи! Вечно я должен выслушивать твою пустую бабью болтовню! Я не хочу тебя слушать!

Но Жаклин не собиралась подчиняться его требованиям.

– Хочешь не хочешь, а выслушать меня придётся!

– Даже не надейся, сучка поганая, – злобно прошипел Нага. – Ты мне уже доставила столько хлопот, сколько звёзд на небе!

Жаклин в сердцах схватила кувшин, в котором казаки приносили им воду, и швырнула его в ненавистную физиономию негодяя.

– Ты, ублюдок… ты изломал всю мою жизнь! – закричала она. – Я долго терпела твои гадкие выходки, но сейчас…

Увернувшись от кувшина, который, пролетев над его головой, разбился, Нага ухмыльнулся:

– Сиди тихо, тварь. Я уже поддался твоей бредовой прихоти, и в результате мы сейчас здесь!

– Ты ещё обвиняешь меня в… – Жаклин вспыхнула и замолчала, не находя достойных для ответа слов.

– Я же тебя предупреждал, что не время сейчас покидать город, пока бунтовщиков не разгромили? – спросил он насмешливо, звякнув кандалами.

– Я вижу, что ты сейчас раздражён, – «миролюбиво» сказала Жаклин. – Но, может, всё же послушаешь меня?

– Я озабочен мыслью о бегстве, а не твоей болтовнёй, – ответил Нага.

– Но убежать отсюда невозможно. Посмотри, сколько казаков кругом?

– Вини во всём только себя, а меня не беспокой!

Он не спеша провёл ладонями по лицу, словно сбрасывая с него усталость и озабоченность. По всему было видно, что Нага собирается, хотя и медлит, нанести главный удар. И вдруг он сказал с наглой, оскорбительной усмешкой:

– Мы-то с тобой хорошо знаем, что связаны одной прочной верёвочкой. И никуда друг без друга. Верно?

Жаклин почувствовала себя так, словно он стеганул её плёткой по лицу, – таким издевательским тоном были сказаны эти слова. Но она попыталась улыбнуться и, стараясь скрыть, как она оскорблена и унижена, ответила:

– Ты всё ещё считаешь меня своей рабыней! Но я не позволю больше издеваться над собой. Я хотела указать тебе путь к спасению. Но довольно, теперь выбирайся сам!

Он сделал вид, что задумался. Даже прикрыл лицо ладонями.

– Возможно, я зашёл слишком далеко. Но всё-таки мне хотелось бы знать… Что ты смогла придумать?

Жаклин покраснела и порывисто вздохнула.

– Ты готов выслушать мои соображения?

– Наверное, – сказал он пренебрежительно. – Может быть, действительно услышу что-то полезное.

Жаклин передёрнуло. Она тихо вскрикнула, затем сказала упавшим голосом:

– У меня есть план, но делиться с тобою я не собираюсь! Если получится, как я задумала, то живыми останемся мы оба.

Она говорила ровным голосом как человек, твёрдо веривший в свою удачу.

Нага ухмыльнулся и сказал спокойно и безжалостно:

– Ну да…

Жаклин промолчала, обиженно поджав губы. Молчал и Нага. Когда молчание стало тяготить обоих, она сказала:

– Можешь мне не верить, но только я могу спасти наши жизни.

В её словах не прозвучало ни насмешки, ни сарказма. В голосе не чувствовалось горечи.

Но Нага будто только и ждал такого ответа – он тотчас насмешливо бросил:

– Не удивлюсь, если ты решила предложить себя вместо подстилки Пугачёву, дешёвка.

Этого Жаклин не выдержала. Она отвернулась и разрыдалась.

– О чёрт, ты только погляди! – воскликнул удивлённо Нага и затряс её за ногу.

– Отстань, скотина! – сквозь рыдания потребовала Жаклин. – Ты…

– Заткнись, дура, – злобно зашипел негодяй. – Подними голову и полюбуйся на своего Архипа. Его как раз сейчас проведут мимо нашей повозки…

Ни разу в жизни Архип ещё не чувствовал себя так скверно. Перед ним на скамье сидел и посмеивался француз Флоран. Справа стоял его недруг Анжели и не спускал с него глаз. Из-за полога шатра, с улицы, выглядывало несколько казаков, в том числе Щуплов, который, казалось, любовался его растерянностью. Архип понимал, что должен найти способ обратить едкие насмешки француза против него же. Он стоял красный, онемевший и кривил рот, стараясь изобразить улыбку, жалкий и несчастный.

Но Анжели не знал жалости. Он хотел ещё больше унизить несчастного казака и не собирался останавливаться теперь, когда Архип был в его власти.

– Как, Архип, ты молчишь? Да неужели же ты не рад нас видеть?

– Послухай, ты, – сказал, наконец, Архип, стараясь придать своим словам оттенок сдержанного упрёка. – Я не знаю, как называть тебя, оборотня…

– Оборотня? О каком ещё оборотне ты мелешь, скотина?

– О том, кого зрю прямо сейчас перед собой.

– Но в шатре, кроме меня и месье Флорана, никого больше нет. Значит, ты оскорбляешь нас? На мой взгляд, казак, ты говоришь о нас в непозволительном тоне!

И, присев на табурет, Анжели весело расхохотался. Его не тревожило, что подглядывающие казаки могли уловить смысл их разговора. И он не опасался, что они догадаются, кто есть «Егор Бочков» и «Никита Караваев» на самом деле.

Архип смотрел на француза. Кто был этот человек, читавший в глубинах его души и облекавший в слова его тайные тягостные раздумья? Он пристально всмотрелся в бегающие глаза Анжели:

– Выходит, я оболгал вас, назвав оборотнями? Тогда хотелось бы знать, кто вы?

– Мы вполне нормальные люди, как и ты, кузнец! Хотя… Может быть, повыше тебя сословием и тем более…

Анжели не договорил и, покосившись на казаков у входа, замолчал. А Архип, глядя на него, задумчиво потирал лицо, стараясь понять, почему ему говорят всё это. Француз тем временем продолжил:

– А ты случайно не знаешь, где сейчас твоя «красотка» Чертовка? Как мне помнится, она без памяти любила тебя.

– Разве? – задумчиво и рассеянно спросил Архип.

– Можно подумать, что ты впервые слышишь об этом, – противно хихикнул Анжели, с превосходством глядя на него. – Она даже девчонку выкрала у графа Артемьева, чтобы выдать её за вашу совместную дочь!

Архип брезгливо поморщился:

– Твой взгляд подлючий полон удивления, а не восторга. Ты хочешь прознать – ведомо ли мне сеё?

– Да, пожалуй.

– Ведомо!

– И тебя не тронула такая необыкновенная любовь?

– А почто она должна меня тронуть?

Анжели растерялся. В разговоре с Архипом он не был искренним. Для него всё это было игрой: его лаптой, его охотой, его скачкой, его прятками в тёмной комнате. Он развлекался беседой с недалёким казаком, за которого было некому вступиться.

– А тебе не кажется, олух, что ты предал женщину, которая бросила ради тебя всё на свете? – спросил француз.

– Я не понуждал её делать это.

– Следовательно, она тебе глубоко безразлична?

– Эдак оно и есть.

– И тебе не жалко её? Она же дворянка благородных кровей, а ты?

– Она блудница и грешница, – упрямо твердил Архип. – Еёное место в аду, а не среди людского племени!

– И у тебя хватает дерзости говорить мне такое?! – воскликнул Анжели.

– А мне всё одно теперь, – усмехнулся невесело Архип. – Всё едино жизни лишусь…

С улицы послышался шум. Анжели прекратил свой «шутливый» допрос и поспешил к выходу. Флоран последовал за ним. Оставшийся один Архип облегчённо вздохнул. Не спрашивая «дозволения», казак присел. И тут он понял, что ко всему вдруг стал относиться снисходительно и равнодушно: к казакам, к французам и… лично к самому себе.

В лагерь возвращалось не всё войско Пугачёва, а лишь небольшой отряд казаков. Во главе ехал сам «ампиратор» и часть его «бояр».

Едва отряд въехал в лагерь, как от него стали отделяться всадники, которые разъезжались к своим шатрам. Остальные остановились у шатра Пугачёва. Появление товарищей всполошило весь лагерь. Гул многочисленных голосов мгновенно оборвался, когда казаки по команде разом спешились.

Над толпой раздался полный изумления возглас:

– Шапки долой! Поглядите! Сам государь возвернулся!

Все взоры обратились в сторону Пугачёва, а над толпой прозвучал уже другой возглас:

– Государь-то тучи мрачнее! Видать, чтой-то не заладилось у Оренбурга?!

Пугачёв молча направился к шатру. По бокам шли Андрей Овчинников и Иван Зарубин-Чика, а сзади писарь Ивашка Почиталин. Сам «ампиратор» шёл уверенным твёрдым шагом с надменно вскинутой головой. Его холодные глаза с деланным равнодушием – а в действительности очень внимательно – оглядывали собравшуюся толпу. Морозный ветерок развевал полы его шубы.

Вышедший вперёд Давилин строго приказал собравшимся расступиться и дать «государю» дорогу. У входа в шатёр взгляд Пугачёва встретился с мрачным сверкающим взглядом, впившимся в его лицо. На него смотрел Анжели.

Когда Пугачёв с «полковниками» вошёл в шатёр, Анжели многозначительно посмотрел на Флорана и, хмурясь, сказал:

– Чего-то у него не заладилось под Оренбургом. Будь начеку!

– Сколько годков я живу среди казаков, всё время начеку! – сухо сказал тот.

В это время раздражённо загремел голос Пугачёва, который приказывал созывать всех на совет. Его грозный взгляд устремился на Архипа, который исподлобья рассматривал «государя» и его «свиту».

В богато украшенной шубе Пугачёв резко выделялся среди своих «полковников». Справа от него, сняв шапку, стоял Чика. По его жестам и ужимкам нетрудно было догадаться, что он очень энергичный и бойкий человек. О том же говорил и лиловый сабельный шрам на левой щёке.

Слева от «государя» стоял войсковой старшина Андрей Овчинников. Он исподтишка наблюдал за встречавшими «царя» советниками и то и дело переводил взгляд на Архипа. Архип заметил, что Овчинников осторожно и понемногу продвигается к «государю», очевидно, желая шепнуть ему что-то на ухо. Но помехой ему служил здоровенный «канцлер» Давилин, который словно врос в землю у плеча Пугачёва.

Собравшиеся на совет казаки напряжённо, некоторые – не без страха, смотрели на «ампиратора». Большинство, однако, мрачно, но спокойно ожидало, что будет. Спокойнее всех выглядел писарь Почиталин, стоявший со скромно опущенной головой сзади «августейшей особы».

– Рассаживайтесь кто куда, бояре мои, – сказал Пугачёв уставшим голосом и уставился колючими глазами на казаков, желая убедиться, какое впечатление произвели на них его слова.

В шатре наступила глубокая тишина. Приказ «государя» явно произвёл впечатление. И он, удовлетворённо хмыкнув, заговорил:

– Нынче нам пришлось отступить, казаки. Но это мною эдак задумано!

Вначале Пугачёв говорил медленно, как бы раздумывая и подыскивая подходящие слова. Но вскоре речь его полилась неудержимым потоком. Он говорил горячо и убеждённо. На заросших бородою щеках даже при тусклом свете свечей проглядывался румянец. Глаза его заблестели. Его речь произвела очень сильное впечатление на слушателей, тяжёлым камнем легла на их сердца. Поражённый Архип не мог оторвать глаз от пламенного оратора, которого он видел впервые и ранее считал обыкновенным самозванцем, не достойным доверия. Приободрились и все присутствующие на совещании казаки, уже совсем было готовые повесить головы.

Французы перевели взгляды с Пугачёва на Андрея Овчинникова, который, с трудом владея собой, произнёс:

– Мы расшибём Оренбург в щепки! Верь нам, государь!

Такие же заверения высказали все присутствующие на совещании казаки. Когда очередь дошла до Архипа, тот посмотрел в напряжённое лицо Пугачёва и сказал:

– Я прямо и не знаю, что молвить. Не обессудь, государь, но я здесь всего-ничего и болтать об чём языком ведать не ведаю.

Пугачёв громко выругался и подошёл к Архипу вплотную. Его рот искривился в злобной усмешке.

Лицо Архипа побледнело. Анжели и Флоран что-то зашептали ему в оба уха, но было уже поздно.

– Кто таков? – спросил Пугачёв, рассматривая Архипа полным любопытства взглядом. – Почто в шатре моём?

– Лазутчик он, государь, – неожиданно прозвучал голос от входа и в шатёр вошёл, низко кланяясь, Прохор Бурнов.

– Лазутчик значится? – Пугачёв с ещё большим вниманием помотрел на Архипа. Но тот не отвёл глаз от его тяжёлого взгляда.

– А чего тогда он в моём шатре позабыл? – спросил Пугачёв, отыскивая глазами лица французов.

– Допрашивали мы его здесь, государь, – вздохнув, ответил Анжели.

– И что из него вытянуть успели?

– Да так, ничего ценного. Его казачий разъезд в лагерь прошедшей ночью привёл. Ну и всё на том.

Пугачёв знаком приказал Бурнову приблизиться и громко сказал стоявшему рядом Давилину:

– Утром коллегию собери, да повесьте его! Даю вам на сеё полномочия!

Архип вздрогнул:

– За что, государь?

– Чую, враг ты, – равнодушно ответил Пугачёв. – И глядишься ты не как казак, а как барин! Эдаких, как ты, столько повидал я в столице, что от казаков враз отличу!

Он посторонился, подпуская к остолбеневшему Архипу Прохора Бурнова.

– Уведи его с глаз моих долой. А спозаранку правосудие вершить будем.

В шатёр принесли пищу, и изголодавшийся Пугачёв сразу потерял интерес к «лазутчику». Он и его «бояре» стали рассаживаться за стол, готовясь к трапезе.

– Айда со мной, Архипушка, – взяв его за руку, хищно осклабился Бурнов. – Утром я тебя лично повешу, но прежде… Я обещаю тебе полную воспоминаний ночь.

– Кто ты? Я тебя знаю? – спросил, едва ворочая языком, Архип. – Почто ты меня перед царем лазутчиком выставил, старик?

– Об том я тебе позже обскажу, Архипушка, – ответил загадочно Бурнов. – Нам есть об чём с тобой покалякать на досуге. Айда за мной!

Они вышли из шатра Пугачёва, и Прохор повёл осужденного на смерть пленника к своей повозке. Анжели и Флоран вышли следом и проводили их долгим взглядом.

– Что ты обо всём этом думаешь, месье? – спросил Флоран тихо по-французски.

– Ровным счётом ничего.

– Спасать будем?

– А для чего?

– Но ведь ты имел на него какие-то виды?

– Вот именно – имел.

– И что теперь?

– Да ничего. Одним бараном меньше – вот и всё! Мне приятно будет видеть на виселице рядом Чертовку и этого недотёпу! Если они не смогли быть вместе при жизни, то их соединит смерть! А болтающийся в петле Нага ещё больше усладит наши с тобой «нежные души»!

Бурнов подвёл Архипа к повозке с закрытым верхом и сцепил его руки и ноги кандалами. Затем он куда-то ушёл. Для Архипа потянулись часы одиночества, полных дум, печальных и мучительных. Время ползло томительно медленно.

Часа через два Бурнов вернулся. Он забрался в повозку, зажёг свечу и долго смотрел на пленника. Наконец, как бы решившись, сказал:

– Послушай, Архипушка, что я тебе сейчас обскажу…

Архип выпрямился, поднял голову и весь превратился в слух.

– Вот и наступил тот самый день, которого я очень долго ждал.

Архип вздрогнул, почувствовал, как вся кровь хлынула к его лицу. Не отрываясь, смотрел он на лицо палача.

– Наконец-то мы встретились, кузнец. А я только и жил надеждой на это!

– О чём ты мелешь? – взволнованно воскликнул Архип, почувствовав, что он знаком с человеком, сидевшим напротив, но не узнаёт его.

– А ты поднатужься. Глядишь, и вспомнишь меня? А он, – Бурнов указал пальцем вверх. Это должно было, видимо, означать, что собеседник указывает на Бога. – Может, сам Господь подсобит тебе с воспоминаниями?

– Я не ведаю, что тебе от меня надо, и калякать с тобой желаньем не горю! – отрезал Архип, отворачиваясь от своего пока ещё тюремщика.

– Тебе не спастись, кузнец. 3рит Господь, что это так! Но… Выслухай меня перед смертушкой лютой. Глядишь и раскаешься в грехе своём немалом!

Бурнов замолчал.

– Мне не в чем каяться, – сказал глухим голосом Архип.

– А ты не спеши и подумай, – настаивал палач. – Всё легче помирать будет!

Настойчивость Бурнова заставила Архипа задуматься. Пока он уяснил только одно: этот человек казнит его утром по приказу самозванца. Но кто он?

Архип не хотел умирать. Да и за что? Он ни в чём не виноват. Он верит в справедливость и в то, что Пугачёв к утру успокоится и передумает. Архип вздохнул, но тут молнией пронзили голову мысли. «Этот палач, который сейчас сидит перед ним… Он умышленно всё это устроил!»

– За что ты меня эдак ненавидишь, старик? – спросил он, глядя на Бурнова. – Мы ведь даже не встречались никогда, а ты давеча прилюдно оговорил меня? Вот только голос твой… Он мне как будто напоминат кого-то.

– Твоя правда, кузнец, – горько усмехнулся Бурнов, доставая из кармана полушубка трубку и кисет с табаком. – Не узнать меня теперь. Никому не узнать, даже матушке родимой! Совсем недавно я был молод и красив. Все девки Сакмарска взгляда моего ловили! А теперь кто я? Пень трухлявый. Не по годам, а по дням старюсь! А я ведь тебя моложе, хотя выгляжу как древний старец…

– Быть не может, Господи! – воскликнул Архип, поражённый услышанным. – Твой голос… Ты…

– А мы когда-то как братья были, – перебил его Бурнов, раскуривая трубку. – Не разлей вода вроде как. Апосля всё рухнуло в один миг не по моей, а по твоей вине рухнуло! Свет померк в глазах моих, когда ты предал меня, Архипушка. Ты растоптал всю мою жизнь и в изгоя обратил зараз бездомного!

– Лука?! Барсуков?! О Господи! – Архип, звякнув кандалами, закрыл ладонями лицо.

– Вот видишь, признал ты меня, кузнец! – усмехнулся Бурнов. – Мир тесен, верно об том калякают!

– Лука, брат! – воскликнул радостно Архип, позабыв о том, кто он сейчас, и то, что человек, беседующий с ним, утром его казнит. – Неужто ты жив? А мы ведь всем городком тебя схоронили на кладбище крепостном!

– Был брат, да вышел весь, – ответил угрюмо палач, выпустив изо рта облако дыма. – С того самого дня, когда ты предал меня, кузнец. И на дружбу нашу наплевал и на то, что я к тебе как к родному относился!

– С чего ты это выдумал, Лука?! – ужаснулся потрясённый Архип, всё ещё не веря, что разговаривает с тем, которого оплакивал всё это время. – Я и в мыслях не держал никакого злого умысла супротив тебя?

– Брешешь, подлюга! – взревел яростно Лука. – Ты что, не крутил любовь с цыганкой, когда ведал доподлинно, что по сердцу она мне пришлась?

– Не было того, Христом Богом клянусь! – возразил Архип. – Цыганка эта не от мира сего. И промеж нас тогда ничегошеньки не было!

– Я что, слепой? – ещё яростнее обрушился на него с упрёками Лука. – Шашней вашенских, думаешь, не разглядел?

– Да не было такого! – уверенно оправдывался Архип. – Вот тебе хрест – не было!

Он трижды перекрестился.

– Эх, жаль я тебя тогда в лесу не дострелил! – ревел яростно Лука. – Глядишь, и не испытал бы доли, что на меня обрушилась!

– Выходит, всё ж тогда это ты в меня стрелял, – огорчённо ухмыльнулся Архип. – А я знал об том, хотя всячески гнал от себя эту мысль недостойную.

– Сломалось чтой-то внутри у меня после предательства твоего, – немного успокоившись, продолжил Лука. – Убить тебя не смог, знать, уйти надо было. Вот и ушёл я туда, куда зенки таращились…

– И где тебя носило всё это время? – спросил Архип, не чувствуя к собеседнику ничего, кроме жалости.

– Долго обсказывать о том, да и не к чему вовсе, – устало ответил Лука. – Жизнь моя к закату клонится, и нечего ворошить её воспоминаниями слёзными!

– А почто ты состарился эдак, Лука? Ведь годков-то тебе всего-ничего, а выглядишь старше батюшки своего помершего?

Прежде чем ответить, Лука вычистил из трубки пепел, снова забил её табаком и не спеша раскурил.

– Об том и сам не ведаю, – сказал он. – Или цыганка твоя проклятье на меня наслала за то, что стрелял в тебя. А может, и дуб колдовской силу и молодость из меня высосал. На него более всего грешу я…

– Ты об том дубе, что у Сакмарска растёт? – напрягся Архип.

– Об нём, будь он проклят, – ответил Лука, тяжело вздохнув. – Когда я на тебя обиду затаил и ушёл из Сакмарска, то долго вокруг околачивался. Всё ноженьки от дома нести не хотели. В башке мысли путались. Умаялся я, и на сон потянуло. Помню, прилёг я вечером в лесочке дубовом. А когда проснулся, то углядел, что не в лесочке я вовсе, а под чёртовым дубом лежу, что особняком от остальных деревов произрастает. Ни рукой, ни ногой шевельнуть зараз не могу. Тут снова сон меня сморил. А когда зенки-то продрал, то в степи себя увидел! В чём душа теплилась…

– А мы искали тебя, – сказал Архип печально. – Всё вокруг обскакали. Апосля татары из слободы Сеитовой привезли мертвяка на арбе. Без головы он был и в твоим одежды выряжен!

Лука глубоко затянулся табачным дымом, смачно сплюнул и ухмыльнулся.

– Того мертвяка обезглавленного я у моста через Сакмару у слободы татарской узрил, – сказал он, прищурившись. – Вот и кольнула мысль в башку, штоб одежонкой с ним обменяться. Покойный аккурат, как и я был. Одного росту и размеру мы с ним были.

– Вот и покоится сейчас он в могиле заместо тебя, – сказал Архип.

– Пущай землица ему пухом будет, – хмурясь, выдавил из себя Лука. – Он хоть на месте покоится, а вот где я успокоюся – не ведомо. Могёт быть, сыщутся люди добрые и землице придадут. Хотя не быть сему!

– Почто эдак мыслишь? – спросил Архип удручённо.

– Грешник я теперь страшный. Руки по локоть в крови! – ответил нехотя Лука. – Когда дряхлеть начал, то на весь род людской разом озлобился. Грабил, убивал всех, кто только под руку попадался. А теперь вот при «ампираторе» татем заплечным состою. Не будет мне прощения, доподлинно об том ведаю я. Сотни жизней не хватит, чтоб все грехи мои замолить! И Сатана не примет душу мою чёрную, и черви меня жрать в земле не будут!

Лука немного помолчал, а потом продолжил:

– А тебя я пуще всех ненавидел, Архипушка. Не чаял, когда дорожки наши вместе сольются! Мыслил, в клочья тебя разорву, когда повстречаю, а сейчас… Чтой-то сызнова сломалось во мне. Жаль мне тебя, кузнец! Аж слеза зараз прошибается. Отпущу я тебя позднее чуток. Когда вокруг все угомонятся, сквозь кордоны проведу. Живи, Архипушка, и не поминай меня лихом!

– Меня спасёшь, сам погибнешь, – возразил угрюмо Архип, которого глубоко тронула исповедь Луки. – А я эдак не согласный, чтоб своё спасенье твоей смертушкой заменить!

– А ты не заботься обо мне, кузнец, – ухмыльнулся печально Лука. – Мне до моей жизни дела нет, а тебе почто об ней думать? Всё одно скоро подохну. Не от пули али сабельки вострой, дык от старости. Да и какая разница от чего. Конец один и уже недалече!

– Вдвоём уйдём! – твёрдо сказал Архип. – Ты матушку и родню повидать должен. Перед ними покаяться, а апосля…

– Не уйдёшь, я казню тебя! – пригрозил Лука. – Тогда не обессудь, коли меня сейчас не послухаешь.

– Казни, раз нужда в том, – огрызнулся Архип. – Моя жизнь, она моя и есть. Раз распроститься с нею предначертано, знать, на то воля Господа!

В лагере вдруг загремели выстрелы и послышались крики.

Лука оживился и выглянул из повозки.

День угасал, темнело. Люди сновали повсюду. У шатра Пугачёва, возбужденно разговаривая, толпился народ. Вдруг загремели барабаны, и все умолкли. Запылали факелы. В их свете можно было различить фигуру Пугачёва. Толпа казаков кричала, гудела, волновалась. В небе зажигались звёзды. За лагерем в степи, со стороны Оренбурга, замелькали огни.

– Что там стряслось? – спросил Лука у пробегавшего мимо казака.

– Войско отступает, – поспешно ответил тот и побежал дальше.

Не прошло и минуты, как в лагерь прискакал гонец. Он осадил коня у шатра «ампиратора», соскочил из седла и, упав на колени перед Пугачёвым, выпалил:

– Уходи, государь. Спасайся, покудова ещё не поздно! Войско зараз отступат от города!

– Что-о-о?! – закричал тот.

– Рейнсдорп с большими силами напирает, – затараторил гонец. – Казаков будто косой выкашивает из ружей и пушек!

– Что ж, отойдём, коли приспичило, – злобно процедил сквозь зубы Пугачёв и погрозил в сторону города кулаком. – Они ещё попомнят денёк этот, христопродавцы! Ох, как попомнят! Всё апосля порушу и в крови утоплю! Ох, как они меня ещё попомнят…

Степь молчала. Перевалило за полночь. Вдруг тишину нарушил протяжный волчий вой. Среди рассвирепевшей волчьей стаи виднелся всадник. Плотно прижав ноги к бокам коня, он отбивался камчой от наседавших животных. Но они, набегая со всех сторон, плотно окружили всадника. Однако ни ему, ни лошади не могли навредить.

Самые матёрые и сильные волки умудрялись подобраться к самому стремени, норовя ухватить всадника за ногу. Но мощные удары плетью отбрасывали их назад.

Положение всадника и коня с каждым часом становилось всё опаснее: если он не удержится в седле, стая волков растерзает его в клочья.

Изловчившись, крупный матёрый самец вцепился в хвост коня, но, получив страшный удар копытом, отлетел в сторону. Другой волк вцепился в сапог всадника, но тот взмахнул саблей и отрубил голову зверю. Отлетевшее туловище затерялось где-то позади, а голова так и осталась висеть на сапоге, зацепившись мощными клыками.

Стая отстала, и её напор ослабел. Всадник придержал коня и воткнул в ножны окровавленную саблю.

Волки уже не пытались нападать на коня и человека. Поджав хвосты и поскуливая, стая уходила в степь.

Всадник усмехнулся и расцепил кинжалом челюсти мёртвой волчьей головы, всё ещё висящей на его сапоге.

– Что, серый, не на того нарвался? – сказал он. – Ну ничего, не каждому везёт в этой жизни.

Пришпорив коня, всадник снова помчался вперёд. «Машенька, милая девочка, где же тебя найти? – думал он, глядя вперёд. – Как сквозь землю канула. Хоть тресни!

Он не находил ответа на свой вопрос и подумал: «А если Анжели не будет в лагере самозванца? Но где тогда быть ему?».

В сердце поселились безнадёжность и даже растерянность.

«И всё же я найду этого француза! Хоть из-под земли достану! Только от него тянется ниточка к дочке графа Артемьева!»

Увидев впереди всадников, он повернул коня в сторону, чтобы объехать незнакомых людей, встреча с которыми могла оказаться далеко не радостной.

«Если они меня заметили, значит, попытаются схватить или убить. Осторожно, Александр Васильевич, осторожно!»

Всадники поскакали навстречу. Кровь отлила от лица Баркова, а сердце заколотилось: «Не повезло, чёрт подери! Придётся выкручиваться или отбиваться. Вот только получится ли?»

– Стой, оглоед! – крикнул один из них.

Александр Васильевич выхватил саблю. И в эту минуту казак пикой выбил её из рук. Он уже замахнулся, чтобы пронзить ею Баркова, но товарищ крикнул ему:

– Обожди, Кузьма, отвезём его лучше к государю!

Казаки отняли у пленника оружие, шапку, полушубок и коня, а его самого заставили идти между своих коней. Тяжко было Александру Васильевичу. Много раз избегал опасностей и похуже, а тут не успел даже выстрелить из пистолета, как уже попался в плен. Эх, жаль, что конь устал, а то…

Вдруг один казак сказал другому:

– Послухай, Васька. Айда у реки чуток отдохнём? Я коняг напою, а ты покудова постережёшь этого утекальца!

Тот судовольствием согласился.

Кузьма ушёл к реке поить коней. Пленник присел на пень. Васька расположился рядом:

– Эй, бегунок! Давай-ка сюда лапы свои. Я свяжу их от греха подальше.

Взяв ремень, который он снял с коня, казак шагнул к пленнику.

Смерив его взглядом, Барков подумал: «Этот дятел не так уж и прыток, как хочет казаться…» И в голове у него созрела дерзкая мысль. Пленник сделал вид, что протягивает казаку руки, но в ту же минуту опустил голову и бросился Ваське между ног. Казак упал через пленника, а тот живо перевернулся, вскочил коленями на спину Ваське и, выхватив у него нож, вонзил лезвие ему в бок.

Кузьма был довольно далеко и не мог их видеть. Барков снял с мертвеца оружие, спрятал тело в густом кустарнике, присыпал пылью следы крови, вскочил на своего коня и помчался в степь. Вдруг он услышал позади себя окрик:

– Эй, Васюха! Ты куды поскакал, мать твою?

Освободившийся пленник невольно обернулся и увидел, что Кузьма скачет вдогонку. Нельзя было показывать спину. Он развернул коня и поскакал казаку навстречу. Кузьма встрепенулся. Видит шапку, полушубок, пику, но не «зрит» Ваську. Было ещё слишком далеко.

– Брательник? Ты что ль это?

– Твой брательник уже к раю подлетает! – закричал Барков и выстрелил в голову коня казака, который свалился и придавил всадника.

Долго ещё слышались громкие причитания и брань Кузьмы, но обретший свободу пленник уже спешил к Оренбургу.

Оставив казачьи луга, войско Пугачёва поспешно отступило к Бердской слободе, которая находилась в семи верстах от Оренбурга. Но «государь» не отказался от желания взять город.

Воспользовавшись отходом войска бунтовщиков, губернатор Рейнсдорп приказал выжечь всё предместье, что было немедленно исполнено. Уцелели после пожара всего лишь одна изба и Георгиевская церковь. Были предприняты вялые попытки очистить ров вокруг города, а вал обнести решётками…

Стога сена у Оренбурга, которые не успели ввезти в город, по приказу Пугачёва были подожжены. Майор Наумов, которого послали на бунтовщиков, встретил мощный отпор осаждающих и был отброшен обратно в город.

Иван Андреевич Рейнсдорп был в бешенстве. В военном мундире, на голове чуть съехавший на бок парик, в правой руке он держал лист бумаги, а в левой пенсне.

– Кто мне скажет, что делать? – вопрошал он срывающимся на визг голосом, обозревая подслеповатыми глазами приунывших офицеров и приглашённых на совет знатных особ города. – Этот самозванец Вильгельмьян Пугатшофф уже раздражает не только меня, но и империатрицу!

Он потряс над головой письмом царицы и положил его на стол. Потом посмотрел на притихшего в уголке майора Наумова.

– Может, вы расскажете всем нам про свою позорную вылазку, господин майор?

– А что я могу сказать, – встав, хмуро ответил тот. – Солдаты робеют, а казакам я не доверяю. Если бы вовремя не вернулся в город, то весь мой отряд сдался бы в плен!

– Ваша позиция мне понятна! – воскликнул губернатор. – Как это говорят… Подальше от войны – поближе к кухне?

Наумов ничего не ответил, обиженно поджал губы и опустил голову.

– Кто мне ещё хоть что-то скажет? – Иван Андреевич обвёл взглядом притихших офицеров, которые лишь отводили взгляд в сторону. – Понятно… Военным сказать нечего! А может, кто-нибудь из приглашённых штатских господ поможет мне хорошим советом перешибить хребет распоясавшемуся самозванцу?

Тут поднялся действительный статский советник Старов-Милюков:

– Нечего под защитой стен города отсиживаться и помощи от государыни дожидаться! Идти против бунтовщиков надо!

Советник присел в кресло и устремил задумчивый взгляд в сторону окна.

– А что скажете вы, Александр Прокофьевич? – обратился губернатор к графу Артемьеву.

– То же самое, что и господин советник, – не вставая, ответил граф. – Нельзя сейчас подчёркивать собственное бессилие. Защитники города деморализованы, что на руку самозванцу. Пока он ещё не обложил осадным кольцом город, следует делать вылазки за ворота. Ожидая помощи в бездействии, мы окажем медвежью услугу себе самим. Пугачёв уверует, что запугал защитников Оренбурга, и сделает всё, чтобы разгромить город. Дай бог, чтобы я ошибался, но… Я склонен думать, что в его войске присутствуют опытные в военном деле советники. Иначе ничем нельзя объяснить его громкие победы. И если эти советники действительно присутствуют при его особе, они подскажут, как надёжно обложить осадой город и разгромить посланное государыней подкрепление! А войск, как нам всем известно, у самозванца вполне достаточно.

– Гм-м-м… – Губернатор просунул пальцы под парик и озабоченно поскрёб затылок. – А я не совсем согласен с вашим мнением, Александр Прокофьевич, – сказал он. – Очередная неудача наших войск, их трусость и предательства породят опасное уныние у горожан. Уж лучше дождаться помощи от императрицы. А когда она подойдёт, мы выйдем из города и зажмём шайку самозванца в клещи!

Граф Артемьев кивнул, саркастически ухмыльнулся и больше не проронил ни слова. Губернатор тем временем снова обратился к собравшимся:

– Ну что приуныли, господа? Может, ещё у кого в голове родилось достойное мнение?

В кабинете снова зависла тишина. Сделалось ясно, что такого мнения ни у кого нет. Тогда губернатор решил высказать свои мысли, которые он как военный человек считал просто образцом военной стратегии и боевого искусства.

– А я предлагаю ловить бунтовщиков капканами! – сказал он и осмотрел онемевших присутствующих полным торжества взглядом.

– К-как это капканами? – спросил майор Наумов.

– Очень просто, господа! – улыбнулся губернатор. – Такого ещё не было в истории войн! Ни Пугачёв, ни его советники, если есть в его шайке таковые, даже не могут предвидеть от нас такого хитрого действия! Они к стенам, а вокруг капканы… Бац-бац, и вот они! Хватай и волоки в город тёпленькими на суд и расправу!

Офицеры и приглашённые застыли на своих местах как громом поражённые. Уж чего-чего, а такой ахинеи никто из них не ожидал услышать от военного генерал-губернатора большого города.

– Уж легче убийцу подослать к самозванцу, – пробубнил кто-то тихо в углу, и это высказывание не осталось не услышанным Рейнсдорпом.

– Потрясающая мысль! – воскликнул он, вскакивая из-за стола. – Наконец-то прозвучало мнение, чего-то стоящее! Убийца убьёт Вильгельмьяна, и бунту конец! Кто сказал это? Ну-ка встаньте?

В это время дверь отворилась, и в кабинет вошёл адъютант.

– Ваше превосходительство, – сказал он, – вас, весьма срочно, хочет видеть один человек.

– Кто? – нахмурился губернатор, недовольный несвоевременным вторжением офицера.

– Человек, – повторил адъютант с каменным лицом. – Он не представился, но просил вам передать, что прибыл из лагеря самозванца!

После утомительного, полного приключений пути капитан Барков приехал в Оренбург. Оставив коня у губернаторской канцелярии, он спросил, где можно отыскать Рейнсдорпа. Войдя в помещение, Барков обратился к вышедшему к нему навстречу адъютанту.

– Господин поручик, – сказал он, – мне необходимо срочно поговорить с генерал-губернатором по очень важному делу!

– Как тебя представить, казак? – спросил адъютант, смерив капитана взглядом с головы до ног. – И ещё. Сейчас у губернатора совещание, и он едва ли захочет тебя принять.

– Прошу вас! Проведите меня к нему и немедля. Я должен сообщить ему важные вести!

– Да кто ты такой, наконец? – спросил офицер.

– Весьма преданный Ивану Андреевичу и России человек! Прошу вас, проведите меня побыстрее, потому что каждая минута дорога.

Адъютант сделал Баркову знак следовать за собой и повёл его вверх к кабинету губернатора.

Извинившись перед присутствующими, Иван Андреевич вышел из кабинета.

– Ступай за мной, – кивнул он Баркову и направился в соседний кабинет.

Присев в кресло у окна и не предлагая гостю сделать то же самое, он осмотрел через пенсне замершего у двери казака и, недовольно поморщившись, спросил:

– Ты кто и откуда, разбойник?

– Я бедный казак Ерёма Портнов, – ответил Барков, радуясь, что, как он и надеялся, губернатор не узнал его.

– Что тебе от меня надо, казак?

– Я у вас ничего не прошу, ваше превосходительство; это вы должны у меня просить…

– Я? У тебя? – И Рейнсдорп рассмеялся. – Ну, говори.

– Вы, конечно, наслышаны, что войско самозванца Пугачёва у стен Оренбурга, – продолжил Барков, – что они изучают оборону города и собираются взять его штурмом?

– Мне всё это известно, казак. – Губернатор быстро вскочил с кресла.

– Вам не всё известно, ваше превосходительство. Простите меня, вы ровно ничего не знаете, тогда как я узнал всё: как, когда, где и куда, потому что я втёрся к бунтовщикам в доверие и знаю все их планы.

– Значит, и ты бунтовщик? – спросил губернатор, начиная нервничать.

– Ваше превосходительство, ну какой я бунтовщик! Я прибыл к вам лишь с целью оказать посильную услугу в противостоянии с Пугачёвым и его разбойниками.

– Ну, рассказывай, – сказал Рейнсдорп, но Барков, усмехнувшись, заметил:

– Я, господин губернатор, человек бедный, простой казак. Пообещайте, что мне ничего не будет за принесённые вести?

– Ты не торгуйся, а говори с чем пришёл, мошенник! – прикрикнул на него губернатор. – А то прикажу тебя высечь как следует и усадить в острог с кандалами на конечностях!

Барков сделал вид, что испугался, и даже побледнел, после чего сказал:

– Завтра бунтовщики собираются грабить Меновой двор. Они уверены, что вы здесь все запуганы и за городские ворота не высунетесь. Вот прекрасная возможность наверняка свернуть им шею!

Губернатор задумался, а Барков напряжённо наблюдал за ним, пытаясь угадать, какую реакцию вызвало у Рейнсдорпа его сообщение. Наконец, тот вскочил и заговорил по-немецки, чтобы казак не смог его понять.

– Этим случаем надо воспользоваться. Эта победа над бунтовщиками взбодрит моих солдат! – Он повернулся к Баркову. – А ты мне случаем не брешешь, братец?

– Никак нет! – для убедительности браво, по-молодецки гаркнул капитан.

– Если сбрехнул, лично потом шкуру спущу!

Губернатор вынул из кармана кошель с несколькими серебряными монетками и швырнул его Баркову.

– Теперь что собираешься делать? – спросил он. – В моё войско вступишь или…

– К бунтовщикам вернусь, – честно ответил капитан.

– К бунтовщикам? Что же ты там делать будешь? Против нас воевать?

– Так ведь надо же вам иметь своего человека в волчьем логове, ваше высокопревосходительство? А скажите, вам хотелось бы получить голову самозванца в корзине?

– Хотелось бы, – признался губернатор.

– И вы бы за неё хорошо заплатили?

– Несомненно.

– Честное благородное слово дворянина?

– Да, если хочешь.

– Тогда я постараюсь добыть её, – сказал Барков, разворачиваясь. – Прощевайте, ваше высокопревосходительство. Надо скорее возвращаться, чтобы бунтовщики не заподозрили измены.

Откланявшись, капитан вышел из кабинета, забрал у адъютанта своё оружие и направился к выходу. Взволнованный губернатор выбежал следом и поспешил с радостной новостью в свой кабинет, где его всё ещё дожидались знатные горожане и офицеры.

Когда Барков вышел на улицу, тут же оказался в объятиях поджидавшего его горожанина. Не успев опомниться и рассмотреть человека, так обрадовавшегося их встрече, капитан последовал за ним за угол, так как незнакомец тянул его за собой, держа за руку.

– Ну, вот мы и одни! – снова распахнул объятия горожанин, развернувшись к Баркову. – А я уже не чаял с тобой свидеться на этом свете, Александр Васильевич!

– Господи, Безликий! – рассмеялся капитан, узнав бывшего подчиненного и друга. – А ты чего здесь делаешь?

– Я-то графа Артемьева с совещания дожидаюсь, – охотно пояснил Безликий. – А вот ты чего здесь делаешь, капитан Барков?

– Тс-с-с, – приложив к губам палец, осмотрелся из осторожности капитан. – Не будем привлекать к себе внимания.

– А что? – насторожился Безликий. – Разве твой визит в губернаторскую канцелярию покрыт мраком тайны? Вот бы никогда не подумал.

– Ладно, как ты меня узнал? – поинтересовался Барков вполголоса, с любопытством разглядывая собеседника. – Губернатор не узнал, а ты…

– Я тоже сомневался, видя казака, сходящего с коня, – улыбнулся Безликий. – А вот когда тебя увидел выходящим из канцелярии, все сомнения разом исчезли.

– И борода не спасла?

– Вот именно.

Друзья снова обнялись и расцеловались, после чего Безликий предложил:

– А что, может, в кабак заглянем, Александр Васильевич? Пропустим по чаше винца и поговорим о том, о сём?

– Не время сейчас, не обессудь, – отказался Барков. – Мне обратно пора.

– Куда же на ночь глядя?

– В лагерь к Пугачёву.

– А что ты там мог позабыть, Александр Васильевич?

– Дело государственной важности!

– И как велико оно?

– Даже зажмурившись, не представишь.

– А мы с графом уже, можно сказать, мысленно схоронили тебя, Александр Васильевич! Уехал в Яицк за девочкой, а сам как в воду канул.

– Именно в воду я и «канул», – горько улыбнулся Барков. – Так «канул», что едва вынырнул! Но об этом я рассказу позже, если выживем и свидимся ещё!

– Ну хорошо, оставим это, – заторопился Безликий, понимая, что капитану пора уходить. – С Машенькой-то как? Нашёл её?

– И нашёл, и потерял снова, – уклончиво ответил Барков. – Теперь вроде как снова ниточка появилась. Ты графу не говори о нашей встрече. Снова переживать начнёт и понаделает глупостей. Вот как найду девочку, сам объявлюсь. А не найду, значит, закажите по мне панихидку!

– Так…

– Всё, прощай, Безликий! – Барков отстранился от него и пошагал к коню. – Рад был с тобой повидаться, но дело торопит! Только держи язык за зубами до поры-до времени. Не знаю, как ты, а я верю в нашу будущую встречу!

Дав себе клятву больше никогда не ходить на совещания к губернатору, Александр Прокофьевич в мрачном настроении вернулся домой. Отказавшись от беседы с атаманом Донским, которая с момента его пребывания в доме превратилась почти в традицию, он заперся у себя в комнате и взял в руки Библию.

Когда ему бывало плохо, Александр Прокофьевич думал о Машеньке, об Архипе и перелистывал главы священной книги, находя в этом душевный покой. Обычно он читал Библию в полном уединении.

Этот томик, унаследованный от покойной матушки, Александр Прокофьевич возил с собою всегда. Он находил в Библии совет и утешение, берёг её как величайшее сокровище.

Граф склонился над книгой и начал читать, как вдруг кто-то постучал в входную уличную дверь. Он выпрямился и отложил Библию.

– Кого там нелёгкая принесла? – крикнул Александр Прокофьевич. – Демьян, посмотри?

Слуга спустился вниз, открыл дверь и суровым голосом спросил:

– Кто здесь?

– Подайте ради Христа кусочек хлебца, – отозвался сбоку слабый детский голосок. – Я уже два дня ничего не ела.

Демьян посмотрел на худенькую фигурку маленькой девочки и, поразмышляв, пробубнил:

– Входи…

В подъезд вошла хрупкая бедно одетая девочка. Демьян стоял у двери в полной растерянности. Маленькая гостья промёрзла насквозь. Выглядывавшая из-под грубого старого платка чёлка, примёрзла ко лбу. Старенькая овчинная шубка была сильно потёрта, во многих местах разорвана, обутые на тонкие ножки сапожки развалились. Робко глядя на Демьяна, девочка сказала молящим голоском:

– Матушка померла, а я заблудилась в этом городе. Позвольте мне побыть у вас до утра?

Лицо Демьяна утратило безразличие. Он тут же провёл девочку в столовую.

– Сыщите что-нибудь поесть для этой птахи, – велел он повару.

– Демьян, кого привёл? – спросил граф, неожиданно появившись в столовой и с удивлением увидев в ней несчастную девочку.

Маленькая гостья, услышав голос Александра Прокофьевича, вздрогнула и в ожидании наказания зажмурилась.

– Откуда ты, дитя? – спросил мягко граф.

– Не знаю, – тихо прошептала девочка.

– А как ты заблудилась? – спросил Александр Прокофьевич, переглянувшись с Демьяном.

– Матушка померла, а я пошла от ворот просить милостыню. – Тут девочка запнулась. – Я к церкви шла, а она закрыта. Я ещё походила по улице и… постучала в вашу дверь.

В груди Александра Прокофьевича что-то кольнуло. И кольнуло так больно, что на глаза навернулись слёзы жалости и сострадания к несчастной сиротке. Глядя на неё, он представил себе свою Машеньку. Девочка была удивительно похожа на его дочь и… Кажется, они были схожи не только внешностью, но и возрастом.

– Бедное дитя! – сказал он сочувственно и посмотрел на повара. – Макар, давай-ка сюда еду. – И он сам подал девочке пшеничную кашу и кусок хлеба.

Пока она ела, Александр Прокофьевич пристально вглядывался в её лицо.

– А тебя не Машенькой зовут? – спросил он, сам не зная почему.

Девочка вздрогнула и перестала есть. С опаской покосившись на графа, она тихо ответила:

– Нет, меня зовут Марфой… Марфой Сорокиной.

– Бедняжка Марфа, – повторил, вздохнув, Александр Прокофьевич. – А отец у тебя есть, девочка?

– Батюшка уже давно помер, – ответила пугливо гостья. – Я его и не помню совсем…

– Накормить, отмыть и переодеть! – приказал граф Демьяну и, резко развернувшись, вышел из столовой.

Александр Прокофьевич, вернувшись в свою комнату, снова уселся за стол и придвинул к себе Библию. Он пытался сосредоточиться и продолжить чтение, но образ маленькой гостьи затмил всё. Граф настолько был поражён невероятным сходством девочки с его пропавшей дочерью, что сердце разрывалось в груди от жалости и досады. Да, ему было жаль сиротку, так неожиданно явившуюся в его дом. А досада давила из-за того, что девочка эта всё-таки чужая, а не его любимая Машенька…

О кузнеце Архипе не было ни слуху ни духу. Остался ночью в степи, а в Сакмарск так и не приехал. Пропал – как корова языком слизнула.

Савва стоял посреди двора, уперев руки в бока, и мрачно смотрел в землю.

– Я звал его с собой, а он остался, – оправдывался он. – Когда разъездные казаки к нам подъезжали, Архип не пошавелился даже. Будто поджидал их.

Мариула стояла перед Саввой и горько плакала, а на скамейке у крыльца сидел с поникшей головой её старший внук Василий. Прижав руки к груди, ведунья громко застонала, и крупные слёзы покатились из распухших глаз по её лицу. Наконец, она повернулась лицом к востоку и закрестилась:

– Ангелы Божьи, заклинаю вас именем Господа, заклинаю вас кровью Иисуса Христа, подсобите Архипушке! Ежели вы не поможете, то никто ему не поможет!

– Уймись, бабуля, – сказал Савва, положив руку на плечо несчастной старушки, и у него на глазах показались слёзы.

– Брат? – позвал его Василий. – Пойди сюда, братуха, мне надо сказать тебе кое-что. В Сакмарск отряд Пугача прибыл.

– Да ну?!

– Может, к нему подадимся?

– Я вот вам подамся, неслухи! – прикрикнула на внуков Мариула, всплеснув руками. – Лучше в лес бегите со всех ног. Забейтесь в самую глухую чащу и носы не высовывайте!

– Для чего, бабуля?

– Чтоб в сети паучьи не запутаться.

– Бабуль, ты что это?

– Слухайте меня, внучики, и уясняйте. – Мариула строго, как в детстве, посмотрела в глаза Саввы и Василия. – Дорога самозванца шипами усыпана и в ад ведёт. Уже недолго ему гулять осталось! Сам башку сложит и всех, кто с ним рядом сейчас, зараз за собою в ад потянет!

На улице сгустились сумерки, и Мариула с внуками зашли в избу. Медленно текли ночные часы; тихо разговаривали они, сидя за столом.

Неожиданно залаяла собака. Внуки подняли головы, и сразу же кто-то постучал в окно. Савва отворил дверь, и в избу вошёл запыхавшийся Никодим Барсуков. Он со вздохом тяжело опустился на скамью у двери, рукавом вытирая пот с лица.

– Говори, с чем пожаловал? – строго глядя на него, спросила Мариула, поднимаясь из-за стола.

– Дай испить чего-нибудь! – прохрипел Никодим. – Слава Господу, ушёл я. Там кыргызы от ампиратора в городок пожаловали и всех сакмарцев-казаков хотят за собою в Бердскую слободу увесть. Ух! Горло пересохло. Ну дайте же воды!

– На-ка вот испей и дальше сказывай, – подав ему кувшин, сказал Савва.

Выпив всю воду, Никодим причмокнул языком и продолжил:

– Провианту требуют. Грозят силой отнять, ежели подобру-поздорову отдавать зараз не станем! И срок установили до утра зараз!

– Ты сказал, что кыргызы от царя пожаловали? – спросил Василий. – А почто кыргызы, а не казаки?

– А я почём знаю, – пожал плечами Никодим. – У ампиратора и казаков и кыргызов в войске – пруд пруди. Сам видывал!

– А мне чтой-то не нравится сеё, – высказался озабоченный Савва. – Явились посреди ночи, да ещё срок установили. А может, это сабарманы пожаловали под шумок? Сейчас сам чёрт не разберёт – где сабарман, а где казак из войска царёва.

– Ишь ты! – воскликнул потрясённый Никодим. – А ведь уже утро наступает. Что делать будем, казаки?

– А сколько их в городок пожаловало? – спросил у Барсукова Василий.

– Кабы знать, – ответил с сумрачным видом Никодим. – Ведь они посреди ночи припороли. Ну, мыслю, сабель сто наберётся!

– А казаков сакмарских? – спросил Савва.

– Всего-ничего. Кто с атаманом в Оренбурге торчит, а кто за царём зараз подался.

– Выходит, городок защищать некому! – подвёл итог Василий.

– Ежели стариков собрать да стригунков, сабель с полсотни наскребём, – вздохнул Никодим. – Только быть как? Отряд ведь вражий в городке уже. Ежели мы только зашевелимся, зараз в капусту изрубят!

– Вы в крепость ступайте и к битве готовьтесь, – перекрестившись, сказала казакам Мариула. – Я же к людям схожу и обскажу им, что да как делать надо…

Как только небо окрасили первые отблески зари, над городком зазвучал колокол. Его монотонный звон одинаково всполошил как разбойников, так и жителей Сакмарска. Сабарманы поняли, что разоблачены, а жители городка, что одурачены. Одни выхватили оружие и пустились грабить городок, а другие спасать себя и своё имущество.

Только поп Серафим, один из первых почувствовавший неладное, с каменным лицом звонил в колокол, предупреждая прихожан о нависшей над Сакмарском смертельной опасности.

Разбойники на конях рассыпались по городку, отыскивая дома побогаче и предаваясь безудержному грабежу.

Первой мыслью каждого сакмарца были спасти что можно. Насмерть перепуганные, потерявшие голову женщины бросились по домам. В панике они хватали всё, что под руку попадало, и выносили из дома. Их вопли и причитания слышались всюду. Настала страшная минута хаоса, смятения и паники.

Весь городок был на ногах. Всюду царила суета, слышались шум и крики.

Плач детей, причитания женщин, громкие выкрики готовящихся к бою казаков, ржание лошадей, мычание коров, скрип телег – всё слилось в единый гул, который перебивал всё ещё тревожно звонивший колокол.

Из домов выбегали старики и подростки, вооружённые кто чем. Они тут же вступали в схватку с грабителями, если те попадались им на пути. По улицам скакали Василий и Савва. Вопреки воле бабушки они не пошли отсиживаться за ветхими крепостными стенами, а храбро вступили в схватку с разбойниками, много раз превосходящими числом сакмарцев.

– НЕЧА-А-АЙ! – выкрикивали казачье ура братья и с плеча рубили сабарманов направо и налево.

– НЕЧА-А-А-АЙ! – подхватывали их призыв сакмарцы, приходя в себя и хватаясь за оружие.

– Всем стоять насмерть, казаки! – орал, надрывая голос, весь перепачканный вражеской кровью Никодим Барсуков. – За своё стоим, детушки! НЕЧА-А-АЙ!

– И мы! И мы! – закричали ему в ответ казачки, встречая грабителей граблями и вилами.

– Прощевай, бабуля! – заметив Мариулу, закричали в один голос Савва и Василий. – Авось ещё свидимся! А ежели нет… То нет значится.

Мариула, стоя у церкви, подняла руку и, благословляя, перекрестила рубящихся с сабарманами внуков. Она не отрываясь смотрела на своих соколиков, призывая все высшие силы помочь им в бою и уберечь от смерти. Глаза её были полны слёз.

В это время кто-то тронул её за плечо. Это был поп. В правой руке Серафим держал саблю, а в левой уже разряженный пистолет. Мариула заплакала навзрыд. Он обнял её и прижал к своей груди.

А над городком гремели выстрелы и слышался звон сабель. Оправившиеся от страха сакмарцы сошлись с разбойниками в жестокой схватке. Безвыходность положения удваивала силы казаков и казачек. Они дрались, как тигры. Ружья, пики, сабли, косы, вилы – всё шло в ход, всё обращалось против врагов. В самой гуще боя яростно раздавали удары направо и налево внуки Мариулы.

Вдоль заборов, у стен домов жались женщины. Они заряжали ружья старикам и детям, с тревогой наблюдая за ходом боя. А дети… Дети казаков, не зная страха, смело бросались под копыта лошадей сабарманов, вспарывая животы несчастных животных ножами и косами, ломая ноги камнями и дубинами.

Мариула, как каменное изваяние, продолжала стоять на ступенях церкви, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули. Шепча заклинания и призывая все кары небесные на головы врагов, она лихорадочно следила за каждым движением сражавшихся. Она видела, как столкнулись сакмарцы и разбойники: сабарманы, искусные воины, как будто застигли казаков врасплох и потеснили их. Но вскоре и те, и другие сплелись в один клубок. Сверкали сабли, слышались крики, брань и проклятия. Ничего нельзя было разобрать. Дикие вопли людей смешивались с ржанием коней и пальбой из ружей и пистолетов. Мариула тщетно пыталась уследить за внуками.

Жена атамана Степанида Донская, возглавив отряд из двух сыновей и свёкра, на коне смело врезалась в самую гущу боя. Она умело орудовала саблей, разя врагов не хуже любого казака, одновременно не забывая наблюдать за сыновьями, рубящимися с ней рядом.

Инвалид – старик Куракин, не имевший ног, но сохранивший огромную силу в руках, подползал к свалившимся с коней, но ещё живым сабарманам, душа их, как кроликов, мощными ладонями, хрипя сорванным голосом призыв казаков: «НЕ-ЧА-А-АЙ!»

Израненный поп Серафим, позабыв о своём сане, рубился насмерть в толпе своих прихожан, вышёптывая окровавленными губами не «Господи, спаси и помилуй!», а грозное слово «НЕЧА-А-АЙ!» и лез в самую гущу битвы…

Степанида Донская пробилась на коне к разбойничьему вожаку. Немало на заботясь о том, что сабарман находится к ней спиной, храбрая женщина взмахнула окровавленной саблей и ударила его по голове. Разбойник в этот момент обернулся, и удар пришёлся не на затылок, а на его перекошенное злобой лицо.

С разрубленньм носом и щекой, с обрубком уха, главарь дико заорал. Когда он попытался выбраться из боя и перестал размахивать саблей, Савва мощным взмахом сабли сразу же отсёк ему голову.

И тут сабарманы дрогнули. Отважные и умелые воины, они не смогли противостоять казакам, сакмарцам, грудью вставшим на защиту своего славного городка. А смерть главаря и вовсе повергла их в ужас. Разбойники стали поворачивать коней и поскакали прочь из Сакмарска, оставив на площади у церкви убитыми и ранеными больше половины своего отряда.

Мариула опустилась на колени и принялась, крестясь, молиться. Казаки и казачки с криками тоже опустились на колени.

А затем началось самое страшное. Пришедшие в себя после страшного боя люди стали разыскивать родных. Сакмарцы бродили на месте недавнего боя, разыскивая не только мужей и сыновей, но и сестёр и матерей. Ежеминутно то там, то здесь раздавались горестные вопли: это женщины опознавали своих в ком-либо из убитых или раненых.

Мариула тоже искала своих внуков, но не нашла их. Она с трудом поверила своему счастью. Савва и Василий, храбрые и неугомонные воины, видимо, остались живыми и пустились преследовать недобитых сабарманов.

К полудню всех легкораненых развели по домам, мёртвых занесли в церковь, а тяжелораненных занесли в атаманскую избу.

Инвалида Куракина, погибшего от удара лошадиного копыта, внесли в церковь вместе с мёртвым сабарманом. Как ни пытались казаки разжать пальцы старика, сомкнувшиеся мёртвой хваткой на горле врага, так и не смогли этого сделать.

На коленях у тела погибшего свёкра стояла Степанида Донская. Она рыдала, размазывая по лицу перемешанные с кровью врагов слёзы.

Мариула вошла в церковь. Она тоже опустилась на колени, но не перед кем-то из погибших сакмарцев. Она склонила свою седую голову перед всеми павшими земляками. Слёзы ручьями текли по её щекам. Она плакала, причитала и тяжело, надрывно вздыхала. Казаки, вносившие тела в церковь, остановились возле неё и со скорбными лицами слушали причитания старой женщины.

– О-ой, люди добрые! Да за что же Господь отвернулся от нас! За каки таки грехи наслал на нас нечисть чёрную! Ой-ой, горюшко… казаки… бабоньки… детки малые… Родненькие мои!

Снег в этом году выпал рано. Зима наступала небывало суровая. Сакмарцы собирались у церкви печальные и подавленные. Сегодня похороны в городке.

Вся округа содрогнулась от возмущения и горя. Даже у казаков, находящихся в войске Пугачёва и прибывших на похороны родственников в Сакмарск, навёртывались слёзы от услышанного. В течение трёх дней, минувших после боя с сабарманами, над городком царил траур.

А сегодня все жители Сакмарска сошлись у церкви, чтобы присутствовать на панихиде.

Девять детских гробов, двенадцать женских и пятнадцать мужских были составлены в церкви у алтаря. В Божьем храме собрались не только сакмарские казаки и казачки, но и люди из соседних поселений, прослышавшие о страшном горе и прибывшие в городок, чтобы почтить память погибших. Впереди всех, у гробов, на коленях горячо молились близкие родственники безвременно умерших. В самом дальнем углу молился какой-то пожилой невзрачный человек, прибывший с сакмарскими казаками на похороны из лагеря Пугачёва.

Когда после окончания панихиды Барсуковы проходили мимо, он низко опустил голову, чтобы его не узнали. Это был Лука. Он не смог усидеть в лагере, прослышав про страшное горе, постигшее его земляков.

Лука медленно шагал на кладбище в самом хвосте траурной процессии. Он уже не прятал своего состарившегося лица, так как перестал бояться быть узнанным. Он не притягивал к себе внимания земляков пустыми разговорами и обрадовался, не увидев мать и братьев среди участников похорон.

На крепостной площади перед кладбищем процессия остановилась. Лука подошёл ближе и прислушался к проповеди, которую затеял поп Серафим.

Высокий, длиннобородый, с раненой рукой на привязи Серафим вещал о загробном мире, пугая слушавших его сакмарцев неизбежным днём Страшного суда. Говорил так убедительно, словно сам побывал не один раз и в садах Эдема, и в кипящей смоле царства Сатаны.

Казаки и казачки зачарованно слушали разглагольствования попа, а Лука… Он отыскал глазами могилу, в которой похоронен вместо него несчастный прохожий, с мёртвого тела которого он снял когда-то одежду.

Присев у холмика, Лука провёл по нему ладонью и тяжело вздохнул. И в этот момент…

– Жених мой тама покоится, – прозвучал над головой чистый девичий голос. – Помолись за него, дедушка. Он хорошим казаком был!

Закованный в кандалы, запертый в тёмном подполе Архип был предоставлен самому себе, своим обманутым надеждам, своим тревогам и опасениям. Он страдал, тяжело переживая своё заточение.

Проходил день за днём, и занятый осадой Оренбурга Пугачёв, казалось, забыл о пленнике, которому вынес смертный приговор. О том, что о нём всё же изредка вспоминают, давал понять охранник, раз в день опускающий кувшин с водой и краюху хлеба.

Мыслями Архип был далеко от своей темницы. Он видел перед собой доброе лицо Мариулы, видел Амину, красивую и живую. А ещё он видел Анию, как она страдает и мучается. Видел он ещё Чертовку и её гадкого слугу…

Сердце казака болезненно сжималось, когда он представлял себе казаков из умёта, брошенных им и несчастных, и вызывал из глубины памяти картины прошлого – жизнь в усадьбе графа Михаила Артемьева, скитания в поисках отца…

Архип хмурил брови и невольно сжимал кулаки, припоминая слова самозваного царя, так легко приговорившего его к смерти. Он просил о своём спасении Бога, но… В глубине души он надеялся, что хоть Лука навестит его в темнице с радостной вестью. Однако и тот не приходил. Ожидания были напрасны, и Архип даже чувствовал обиду. Но, может быть, Луку к нему не пускали?

Что сулил ему завтрашний день? Ответ на этот вопрос, наверное, мог дать один лишь Пугачёв. Архип не хотел умирать. Да и за что? Он ни в чём не виноват!

Неизвестность больше всего мучила его. Отсидка в полной темноте, борьба надежды и отчаяние… За ним никто не приходил, а это переполняло чашу терпения. Как жесток самозваный «царь»! К чему эта пытка? Но никто не отвечал Архипу, никто не обращал на него внимания…

Всю бессонную ночь Архип размышлял о том, будет ли он прощён или казнён. А с наступлением утра тюремщик открыл крышку подпола:

– Вылезай, браток, наружу. Видать, отмаялся ты уже, сердешный.

– Ты думаешь, меня повесят? – ухмыльнулся Архип, выбираясь из своей темницы.

– Это не моё дело, – пожал плечами охранник. – Только вот ампиратор нынче как с цепи сорвался. Казакам давеча у Менового двора бока поднамяли. Вот и осерчал государь. Так что прощавай, молодец. Едва ли ампиратор тебя помилует!

Последнюю ночь перед казнью Нага и Жаклин провели в полном смятении. Их тоже заперли в подпол и не тревожили. Жаклин несколько раз подзывала охранника и просила встречу с «государем», но тот лишь отмахивался и отходил со словами:

– Не торопись помирать, краля. Всему своё время!

Нага и Жаклин, сидели на земляном полу друг перед другом в полной темноте. Руки и ноги негодяя были скованы цепями, а вот Жаклин была свободна от тяжёлых кандалов.

– Неделя уже прошла, а мы всё ещё здесь, – процедил сквозь зубы озлобленно Нага. – Ты не знаешь, Чертовка, почему? Где твой хитроумный план, который, как ты уверяла, вернёт нам свободу?

Жаклин нервно хмыкнула.

– Время ещё не пришло, – ответила она неопределённо. – Как только я увижу Пугачёва…

Нага промолчал.

– Я верю, что получится, – после недолгой паузы продолжила Жаклин. – Мне бы только сказать парочку слов этому выродку.

– Ты что, очаровать самозванца собралась? – ядовито пошутил Нага.

Жаклин покачала головой и сжала ладонями виски.

– То, что я задумала, тебя не касается.

– Интересно знать почему?

– Потому что я так хочу!

Когда Жаклин замолчала, Нага встряхнул головой, словно очнувшись от дум, и сказал:

– А я почему-то уверен, что смерть минует меня!

– С моей помощью, – зло прошептала Жаклин.

– А хоть бы и так. Главное выжить, а с чьей помощью – не важно!

– Может быть, ты задумал откупиться? Чтобы спасти наши жизни, ты отдашь Пугачёву своё золото?

– Ни за что! Даже с петлёй на шее под виселицей не отдам! Если даже мне придётся умереть, пускай золото так и останется в земле бесхозным!

Оба замолчали. Невесёлым было соседство Наги и Жаклин в тёмном и тесном подполе, но оно всё же несло им небольшое утешение в общении. В отличие от Архипа, мучительно размышляющего в одиночестве, они хоть как-то поддерживали друг друга разговорами и крепнущей надеждой на свободу.

О смерти они старались не говорить, но каждый из них и днём и ночью по многу раз задавал себе вопрос: помилует их Пугачёв или же нет?

Эту ночь Нага и Жаклин провели без сна. Плохое предчувствие терзало обоих. Привалившись спиною к стене, Нага унёсся мыслями куда-то далеко из мрачного подпола. А Жаклин молилась…

Она обращалась к Богу, шепча все известные ей молитвы, но мучительные думы порою уводили её от общения с небесами, и она умолкала. Жаклин думала о себе и о своей страсти к Архипу, вспоминала свою прошлую жизнь. Она утешала себя гадкой мыслью, что, быть может, Архипа ожидают муки гораздо больше, чем её собственные. Ради него она погубила свою жизнь. Ради него…

Мысли её застывали, сердце переставало биться, и она принималась читать молитвы быстрее, с большим чувством, только чтобы отогнать тягостные предчувствия, так сильно терзающие её и без того опустошённую душу.

Утром над головами узников послышались тяжёлые шаги. Крышка подпола отворилась.

– Эй, крысы, выбирайтеся наружу! – послышался требовательный окрик казака, присевшего у края прохода.

Жаклин была сражена этими чёрствыми, бессердечными словами, произнесёнными грубым неотёсанным казаком. Молча, боясь проронить хоть звук и не отваживаясь даже взглянуть на стражника, она выбралась из подпола и в нерешительности остановилась. Когда Жаклин обернулась, её взгляд встретился с полными тоски глазами Наги. Он с трудом выбрался из подпола наружу и, звякнув цепью, сказал:

– Я знал, что когда-нибудь умру. Но не предполагал, что смерть моя наступит именно сегодня!

Рано утром над Бердской слободой раздался глухой барабанный бой. Жители слободы и казаки вначале подумали, что что-то случилось. Все бросились на площадь с одной и той же мыслью: наступает войско губернатора Рейнсдорпа!

Но на площади они увидели кресло, в котором уже сидел «государь», окружённый своими «боярами» и «полковниками». Барабанщики били в барабаны с таким усердием, словно хотели разнести их в клочья. В одну минуту площадь была наводнена плотной толпой. Все сгорали от нетерпения, людям хотелось поскорее узнать, для какой цели созывает государь: присутствовать на очередной казни или собираться в наступление на стены Оренбурга.

Барабаны умолкли. Писарь Почиталин развернул лист бумаги и начал читать:

– По указу его амператорского величества государя Петра Фёдоровича Третьего, сеим повелевают и постановляют казнить повешаньем разбойников и супостатов… – Почиталин зачитал около двадцати имён и фамилий, – …как врагов государства, лазутчиков, предателей и изменщиков!»

Писарь ещё в течение нескольких минут зачитывал «указ», после чего свернул бумагу и, поклонившись государю, отошёл в сторону.

Многоголосый гул, не сразу смолкший, когда Почиталин начал читать, почти мгновенно стих, как только выяснилось, что зачитывает государев писарь. Зазвучали возгласы изумления, после чего на площади стало тихо. Все взгляды были прикованы к Почиталину. Сидевший в кресле Пугачёв, склонив голову, слушал вместе со всеми.

На площадь вывели и поставили перед «царём» вначале Жаклин и Нагу, затем семнадцать пленных солдат, которых пугачёвцы захватили у стен города. Архип стоял в задних рядах. Его бледное лицо в эти минуты стало пепельно-серым, глаза горели от возбуждения.

Почиталин выразительно зачитывал «указ ампиратора» и перечислял причины, по которым арестанты были признаны «государем и военной коллегией» виновными. Жаклин уже не слышала его слов. При упоминании о смертной казни она задрожала. А когда писарь произнёс её имя, она вскрикнула и как подкошенная рухнула на землю.

Пугачёв оторвался от своей задумчивости и выпрямился в кресле. Женщины из слободы тут же подняли крик.

Подоспевшие казаки подняли Жаклин с земли и в нерешительности остановились.

– Приведите её в чувство и повесьте первой, – распорядился «государь», брезгливо поморщившись.

Как только прозвучал страшный приказ, Жаклин вздрогнула, быстро освободилась из рук не ожидавших от неё такой прыти казаков и, подбежав к «трону», упала на колени перед «ампиратором». У неё рябило в глазах, шею и грудь сводила судорога: она не могла облегчить себя ни криком, ни плачем; она была парализована неожиданным ударом.

– Государь, пощади! – наконец, вымолвила Жаклин, сложив на груди руки. – Ты же помнишь, как мы танцевали вместе в вашем дворце! Неужели вы не узнали меня, ваше величество?! Я же любимая вами Жаклин де Шаруэ?

Удар попал в самую точку. Жаклин определила это сразу же, как только увидела вытянувшееся от глубочайшего изумления лицо самозванца. Она заранее готовила этот трюк. Жаклин вовремя сумела осознать, что публичное признание смутьяна дворянкой, да ещё «француженкой», «царём», заставит Пугачёва не только отменить её казнь, но и сделает его её защитником и благодетелем!

– Т-ты… Ж-Жаклин…

Будучи под воздействием услышанного, Пугачёв промямлил эти слова, сам не слыша их. А когда до него дошёл смысл сказанного, он мгновенно просиял и воскликнул:

– Ядрёна вошь! Конечно, узнаю! Дык… Как я это запамятовал… Как тебя, э-э-э…

– Жаклин я, ваше величество! – восторженно закричала она, готовая от радости обнять весь мир. – Мы ещё во Франции в парке Лувра гуляли с вами в ночной тиши под руку. И вы мне говорили такие красивые слова!

– Г-где гуляли? – округлил обалдело глаза Пугачёв, впервые услышав «диковинное иноземное» слово.

– В Лувре, в дврцовом парке короля Людовика, – улыбнулась «напоминая» Жаклин. – Когда вы приезжали в Париж с визитом.

Жаклин лгала с лёгким сердцем. Она знала, что Пугачёв принял её игру и непременно ей подыграет, чтобы ещё значительнее возвыситься в глазах своих безграмотных и глупых «подданных». И она оказалась права.

– Граф Чернышёв! – обратился Пугачёв к Зарубину-Чике. – Почему не доложили, что посредь арестантов есть моя, э-э-э… Моя подданная, какую я доподлинно хорошо знаю и чту?!

Чика растерялся и побледнел. Он не знал, какого ответа ожидает от него «государь».

– Дык я, э-э-э…

– Да граф тоже не узнал меня, государь! – вставая с колен, очаровательно улыбнулась ему Жаклин. – Мы всё чаще встречались с вами одни. Да ещё к тому же я сегодня плохо выгляжу. И меня очень трудно узнать!

Она была счастлива. Нет, даже больше. Жаклин чувствовала себя на вершине блаженства. Помогая Чике выбраться из затруднительного положения, она и в его лице приобрела надёжного друга, о чём ярко свидетельствовал его благодарный взгляд.

Пугачёв воспрял духом и повеселел. Выходка незнакомки, оказавшаяся такой неожиданной и своевременной, позволяла ему извлечь большую выгоду из её заявления. Подтверждение «со стороны» дворянкой его «царственного происхождения» значительно укрепило веру в него казаков и вселила эту же веру в головы и души сомневающихся. Даже неудачная вылазка отряда, посланного им на Меновой двор, отошла на задний план, а сердце едва не выпрыгивало от счастья и радости.

– Граф Чернышёв! – очень громко, чтобы все слышали, обратился Пугачёв к Чике. – Немедля отведи нашу, э-э-э… Нашу гостью в мой шатёр и проследи, чтоб отнеслись к ней уважительно! – Он моргнул Зарубину, а когда тот наклонился, быстро прошептал: – Обскажи бабам, чтоб глаз с неё не спускали.

– О государь! – ещё очаровательнее обратилась к нему Жаклин. – Помилуй, пожалуйста, и моего слугу! – Она плавным движением указала на ошарашенного не менее «ампиратора» Нагу. – Он конечно же жалок и ничтожен, но он долго мне служит и я к нему привыкла!

– Милую! – кивнул Пугачёв и отыскал глазами Давилина. – Ступай и вели расковать этого нехристя.

Далее произошло совсем невероятное. Государь, на радостях, помиловал всех приговорённых к смерти солдат, захваченных в бою у менового двора.

– Поверстать в казаки, привесть к присяге и накормить! – велел он Давилину. – Пущай Господу спасибочки скажут и… – он посмотрел в спину уводимой к шатру Жаклин. – И этой самой, э-э-э…

– Шаваре, – услужливо напомнил Чика, исковеркав фамилию Жаклин.

– Во-во, – кивнул «ампиратор», – и ей тожа!

Когда прощённых солдат увели с площади, взгляд Пугачёва остановился на Архипе, который стоял, не веря своим ушам и глазам одновременно.

– А с этим лазутчиком что делать повелишь, государь? – проследив за взглядом Пугачёва, поинтересовался Давилин.

– А его велю повесить зараз, – ответил с безразличием «ампиратор». – Пущай народ полюбуется и порадуется. Не зазря же виселицу ладили!

Архип спокойно шагнул к установленной на площади виселице. Страх исчез, улетучился, словно он уже умер и наблюдал за своим телом откуда-то со стороны.

Пугачёв пристально следил за ним, не спуская глаз. Шагает твёрдо. Не трусит, храбрый казак. Почиталин снова зачитал приговор. Архип с равнодушным видом выслушал его.

– Помилования просить будешь? – спросил Давилин.

Архип промолчал, словно не услышав его слов.

– Тогда прощевай, казак, – вздохнул Давилин и отошёл к «ампиратору».

По его сигналу к Архипу подошёл высокого роста казак и тронул его за плечо.

– Кто это? – удивился Пугачёв. – А где Прошка Бурнов?

– Занемог он, государь, – ответил Давилин. – Зараз, когда из Сакмарска с похорон возвернулся, враз и захворал! Будто подменили там палача нашего. Завалился на топчан и валяется головёшкой. Ни жрать, ни пить не хотит!

– А лекаря к нему посылали? – спросил Пугачёв озабоченно. – Может, травками какими следует Прошку попотчевать?

– Гонит лекарей он. Никого зрить не желает!

– Знать, навестить его самому мне надо б. Апосля трапезы зараз схожу и понаведую!

Тем временем осужденный подошёл к виселице и спокойно посмотрел на слегка покачивающуюся над головой петлю. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Казак, исполняющий роль палача подставил под виселицу скамейку. Всё так же твёрдо, не опуская головы, Архип встал на нее. Вот он поцеловал свой нательный крест. Всё замерло в гнетущей тишине. Тысячи людей, едва дыша, боясь пошевелиться, устремили глаза на приговорённого. И вдруг, от шатра Пугачёва, донёсся леденящий душу крик. Это закричала Жаклин. Рассмотрев, кого собираются казнить, она едва не лишилась чувств. Но, справившись с собою, она выпрямилась и обратила полный отчаяния взгляд в сторону виселицы.

Стоя на скамье, Архип обвёл глазами толпящихся вокруг площади людей. Он увидел их озабоченные лица. Некоторые казаки стояли не шевелясь, многие поджали губы. Увидел он и Жаклин, рвущуюся от шатра к виселице, но удерживаемую казачками. Затем он повернул голову туда, где восседал на «троне» Пугачёв. Его взгляд вдруг сделался не злым и полным упрёка, а добрым и всепрощающим. Пугачёву даже сделалось не по себе. Он растерянно отвёл глаза в сторону.

– Люди добрые, прощайте! – воскликнул Архип громко. – Не вспоминайте обо мне лихом. Видать, час мой смертный пробил! Только ещё прошу… Похороните тело моё по-людски, а не бросайте его на съеденье собакам, волкам и воронам!

Его голос неожиданно дрогнул и оборвался. Стоявший рядом палач встрепенулся и вышиб из-под ног Архипа скамейку.

По толпе прошёл гул, который тут же перерос в рёв. Яицкие казаки, знавшие Архипа, подались вперёд, стремясь вырвать его из петли. Но… скамейка выскочила из-под ног приговорённого. Он напрягся, дёрнулся в петле, и верёвка тут же лопнула. Архип упал на землю.

Казаки, не знавшие Архипа и относившиеся к его казни равнодушно, быстро оцепили виселицу, чтобы сдержать тех, кто старался к ней пробиться. Удручённый случившимся палач достал вторую верёвку. Архипа вновь поставили на скамейку. Давилин ещё раз подал знак, и палач выбил её из-под ног осужденного.

Казнь снова не состоялась: верёвка вдруг стала расплетаться, пока ноги Архипа не коснулись земли. Это ещё пуще возбудило толпу.

– Отпустите его! – орал Щуплов. – Это воля Господа!

Окончательно сбитый с толку палач достал третью верёвку, снова стал затягивать шею Архипа в петле, не понимая, в чём дело: предварительно весь «инвентарь» был проверен им лично и выдерживал вес куда больше, чем человеческое тело! А тут…

И снова злополучная скамейка была выбита из-под ног осужденного. А верёвка… снова лопнула!

Встревоженный Пугачёв вскочил со своего «трона». Ошеломлённый увиденным, он жадно слушал то, что стал нашёптывать ему в ухо бледный Зарубин-Чика.

– Государь, помилуй его, – шептал горячо Чика. – Не иначе колдовство это али воля небес.

– Почто ты эдак решил? – прошептал Пугачёв.

– Я зрил, когда он перед повешаньем крест лобызал, – ещё яростнее зашептал Зарубин-Чика. – А крест этот какой-то не эдакий. Казаки сказывали, что цыганский он и заговоренный…

Пугачёв слушал Зарубина бледный. Губы его кривились в растерянной ухмылке. Только когда Чика несколько раз повторил ему, что на них все смотрят, «ампиратор» опомнился.

Он бросил взгляд на виселицу.

– Чуду быть! – выкрикнул он дрогнувшим голосом. – Заприте его сызнова в темницу, покуда я помыслю, что с ним апосля делать!

– Ты чего-нибудь понимаешь, месье? – спросил Анжели у Флорана, когда они незаметно отдалились от «трона» Пугачёва и отошли в сторону повозок.

Флоран промолчал. Его лицо выражало тупое страдание. Он смотрел себе под ноги пустым взглядом. Анжели повторил свой вопрос и легонько ткнул его в бок локтем.

– Что тебе, месье? – спросил Флоран раздражённо, так как в эту минуту ему меньше всего хотелось разговаривать с Анжели.

– Мы с тобой, месье, только что стали свидетелями невероятного везения! – продолжил тот, не обратив внимания на плохое настроение соотечественника. – А может, это вовсе и не везение?

– А что тогда? – хмуро полюбопытствовал Флоран.

– Чудо или плутовство!

– Вы считаете, что была продемонстрирована комедия?

– Возможно.

– Тогда тот, кто её поставил, гениальнее Шекспира!

– И всё же я склонен верить не в чудо, а в невероятное везение. И что за день сегодня?! Емелька спятил и всех помиловал, что на него не очень-то похоже…

Анжели прекрасно видел, что Флоран его не слушает, и всё же продолжал говорить. Он понимал, что тугодуму соотечественнику нужно оправиться от изумления, и давал ему возможность сделать вид, будто его убедили веские аргументы. А сам продолжал приводить одну за другой правдоподобные причины, доказывая, что в несостоявшейся казни Архипа не всё чисто и правдиво.

– Хорошо. Всё именно так, как ты говоришь, месье, – прислонившись спиною к телеге, вздохнул Флоран. – А от меня чего хочешь?

– От тебя ничего, – ответил с усмешкой Анжели. – Сегодня Пугачёв повёл себя непредсказуемо, а мне это не нравится!

– Он всё больше и больше вживается в роль царя, – хмуро пробубнил Флоран. – Даже полковников своих боярами величать начал. Вон Ванька Зарубин – граф Чернышёв. Тьфу, какая мерзость! Сам самозванец и других такими же видеть хочет.

– Пусть тешится, образина. Тебе-то что? Мне вот не нравится, что он ведёт себя вяло! Как будто у стен Оренбурга жить собирается. Нам с тобой надо надавить на него, месье!

– Хорошо, раз надо, то надо. Но как?

– Втемяшить в его башку, что на помощь городу наверняка уже царицей войско выслано. И немалое…

– Думаешь, его это подстегнёт?

– Надеюсь. Скорее бы он город взял, бездельник. Только тогда он смог бы заявить о себе как о человеке, с которым следует считаться!

Анжели помолчал и тихо рассмеялся:

– А Чертовка-Жаклин? Как она ловко петли избежала? Кто бы мог подумать, что в её голове мозгов гораздо больше, чем я полагал!

– Она меня тоже удивила, – согласился Флоран. – Теперь Пугачёв будет держаться за неё не только руками, но и зубами. Благодаря ей все сомнения у сомневающихся, держу пари, месье, начисто исчезли.

– Хитра плутовка, ничего не скажешь. Но нам, увы, от этого не легче! Я рассчитывал, что Емеля казнит эту стерву, а видишь, как вышло?

– Жаклин не только выкрутилась сама, но и вытащила за собой этого киргизина Нагу.

– И солдат Емеля помиловал. Надо же! И не захочешь, а в Христа поверишь. Иначе всё, что случилось сегодня, объяснить довольно трудно!

Флоран пожал плечами.

– А чем она может навредить нам, месье? – спросил он, посмотрев с беспокойством на Анжели.

– Будем надеяться, что ничем, – ответил тот. – Однако расслабляться не следует. Если у Чертовки хватило мозгов избежать смерти, то у неё хватит их и на то, чтобы подчинить «ампиратора» своим чарам. Мы только что убедились, что она всё ещё умна и находчива! И кто знает, как поведёт себя эта стерва, увидев нас при Пугачёве?

– А как она может повести себя? – насторожился Флоран.

– Непредсказуемо. Например, очернить нас словесно и подвести под петлю!

– Не будет такого, – усомнился Флоран.

– Почему?

– Пугачёву трудно будет обойтись без наших знаний и советов!

– Это ты так считаешь.

– А как считаешь ты?

– То время, когда мы были нужны самозванцу, к сожалению, минуло. Денег у него предостаточно, войско собрано, дела идут. И, как он считает, весьма успешно! Емеля уверовал в свою звезду и в свою неуязвимость! И… Я думаю, что не ошибусь, если предположу, что Пугачёв уверовал так же и в то, что он не беглый разбоиник, а именно царь Пётр Фёдорович!

– Это пока спесь с него не сбили.

– Может быть, и так. Но эту спесь с него собьют ещё не скоро! Войско этого бродяги растёт не по дням, а по часам!

– А не лучше нам убраться восвояси, месье? – поёжившись, спросил Флоран. – Мне что-то неуютно становится среди этого воровского сброда?

– Может, ты и прав, месье, – ответил задумчиво Анжели. – Но я склонен ещё немного повременить с уходом. Ещё не пахнет жареным до такой степени, что нам, кроме как бежать, ничего не остаётся.

– А не будет ли потом поздно?

– Не будет, если всё время будем держать носы по ветру!

– А Чертовка? А её слуга? А Архип, чёрт его подери? Они ничего эдакого не выкинут?

– В отношении них я тоже кое-что придумал, месье, – беззвучно рассмеялся Анжели. – Я пойду к Пугачёву и…

Он умолк, словно поперхнулся.

– Месье, посмотри, кто у меня за спиной? – обратился он к угрюмо молчавшему Флорану, который, погрузившись в размышления, не замечал ничего вокруг.

– Не извольте шевелиться, господа французы! – послышался откуда-то из-под повозки знакомый голос. – Вас, месье Анжели, я проколю саблей, если захотите ослушаться. А вас, месье Флоран, я застрелю. Можете не сомневаться, что пистолет у меня уже в руке и нацелен вам между лопаток!

– Вас как раз здесь и не хватало, месье Барков! – ухмыльнулся Анжели, узнав голос капитана. – А где господин граф Артемьев? Я не удивлюсь, если он прячется где-то поблизости. Под соседней повозкой!

Барков пробирался в Бердскую слободу ночью. Вокруг было тихо. Ярко светила луна, и звёзды мерцали в вышине. Свежевыпавший снежок скрадывал стук копыт его коня. Барков ехал осторожно, оглядываясь и напряжённо отыскивая огоньки костров сторожевых постов. Встреча с дозорными была для него небезопасной.

В слободе послышался лай собак. Капитан напрягся и посмотрел на рукоятки пистолетов, торчавших впереди седла.

Опустив голову, конь шагал медленным, но уверенным шагом. Несмотря на холод, Барков не подгонял его шпорами. Пристёгнутая к его боку сабля звякала о стремя, и снова наступала тишина.

Вдруг капитан поднял голову: ему показалось, что кто-то наблюдает за ним со стороны. Он осмотрелся.

Так и не заметив ничего подозрительного, он проехал до околицы и остановил коня. Но почему он не увидел ни одного стражника? Или самозванец уверовал в свои силы настолько, что не считает нужным выставлять дозоры?

Лай собак усилился. Барков, насторожившись, внимательно прислушался. Ему показалось, что где-то сбоку мелькнула тень и сразу же исчезла, затаилась. Он собрался уже пришпорить коня, чтобы отъехать подальше, как тень мелькнула снова.

Взведя курки пистолетов, капитан напряжённо всматривался в темноту и прислушивался, но кругом было тихо.

– Что-то тут неладно, – прошептал он, обращаясь к своему коню и дёрнул поводья, – не иначе как…

Мелькнувшая из темноты тень в одно мгновение оказалась рядом и ухватила за уздцы его коня.

– Тпр-ру, – прохрипела «она» простуженным голосом. – Ляксандр Васильевич, не стреляй, я это.

– Тьфу, чёрт, Ероха, – сказал с облегчением Барков, опуская пистолеты. – Ты так больше не шуткуй, если жизнь не опостылела.

– Да я вот не чаял уж вас живым лицезреть, – вздохнул Ероха. – Государь по всей степи разъезды разослал. Уже мысль наведалась в башку мою дурью, что сцапали вас!

– Вот тебе на, – усмехнулся капитан, сходя с коня, – а я никого в степи не видел. Ни одного всадника. Думал, что вымерз самозванец уже и всё его войско!

– Ну, будя, в избе покалякаем, – прохрипел Ероха. – Айда за мной, Ляксандр Васильевич…

Пока Барков шагал за казаком, Ероха не удержался и успел рассказать ему обо всём, что произошло. Он упомянул о предстоящей днём казни и о том, что посланные Пугачёвым на Меновой двор казаки «напоролись на засаду». А ещё он вскользь упомянул, что атаман Овчинников время от времени разыскивает капитана по лагерю как «смутьяна», которого необходимо повесить…

Как только они вошли в избу, Ероха подбросил дров в печь и пригласил Баркова к столу.

Капитан сел на табурет и внимательно посмотрел за суетящимся не в меру казаком. Он знал Ероху как вора и негодяя, который помогал ему лишь ради того, что чувствовал себя червяком, нанизанным на крючок удочки Баркова. Негодяя ожидала виселица за кражу из дома старушки, и капитан поймал его тогда за руку. Поймал, но не выдал, желая заполучить Ероху как осведомителя. Нечистый на руку казак как-то умудрился просочиться в окружение Пугачёва в качестве прислужника. И это пришлось как раз кстати. Теперь Барков имел возле «ампиратора» свои глаза и уши.

Во дворе залаяла собака. Ероха осторожно выглянул за дверь, прислушался и, немного успокоившись, присел за стол напротив капитана. Плут ещё очень много говорил Баркову о разном. Желая быть в курсе всего, капитан терпеливо выслушивал его. Пусть Ероха говорит всё, он пообещал ему всепрощенье, как только бунту Пугачёва настанет конец. Тогда негодяй рассказал всё, что видел и слышал в шатре «государя». Выслушав его «исповедь», Барков побледнел.

– Вот значит как, – прошептал он и, вскочив, закружил по избе. – А когда должны начать? – спросил он, внезапно остановившись перед Ерохой.

– Не знаю, Ляксандр Василич, ещё не определились. В тайне всё держат!

– А кто ворота городские откроет?

– Кажись, казаки форштадтские, – сказал Ероха, помолчав.

– Негодяи. Не зря им доверия нет! Надо немедленно сообщить губернатору о готовящейся измене!

– А может, повременить маленько с этим? – И негодяй принялся уговаривать Баркова не забывать о нём, ведь он, ради капитана, подвергает себя большой опасности. Так же он умолял нигде в Оренбурге не упоминать его имя.

– Ладно, ложимся спать, – немного успокоившись, сказал Барков, усаживаясь за стол. – Завтра решу, что и как делать…

Когда капитан выслушал сведения о готовящемся нападении на Оренбург и предательстве форштадтских казаков, он побледнел и напрягся. Он сию же минуту готов был скакать в город. Но у него ещё оставались кое-какие неотложные дела в лагере бунтовщиков, которые требовали скорейшего разрешения.

– Завтра я ухожу, – объявил он, усевшись на постель и положив пистолеты рядом с подушкой. – Город подвергается опасности, и я не имею права допустить этого!

– А мне что делать? – спросил перепуганный Ероха. – Ежели что, то крайнего искать с меня начнут. А я…

– Не трясись, шкура! – прикрикнул на него Барков, натягивая на себя одеяло. – Как мышь, затаись и не пикай! Если Пугачёв кого и заподозрит в измене, то только не тебя!

– А почто не меня?

– Потому, что ты рылом не вышел.

Как и предполагал капитан, площадь кишела народом. Казаки стекались на грохот барабанной дроби и жадно следили за «ампиратором», который уже восседал на своём «троне». Барков быстро «растворился» в толпе.

Казнь в лагере самозванца – событие самое обычное. Людей «не своего сословия» казаки вешали регулярно – сегодня «словили», завтра повесили, а послезавтра о них начисто позабыли.

Пробираясь сквозь толпу, заполнившую площадь, Барков повторял:

– Посторонитесь, пропустите меня, братцы!

Оказавшись поблизости от виселицы, он остановился. Толпящиеся казаки ждали, когда «государь» даст знак началу казни и приведут приговорённых. Капитана зажали.

Вдруг снова загремели барабаны. Барков нахлобучил на глаза шапку и замер. Увидев тех, кого собираются сегодня казнить, которых казаки выводили на площадь, он не поверил своим глазам.

– О Господи! – прошептал он, глядя на Жаклин, потрёпанную, помятую, в какой-то рваной поддергайке. – И ты здесь, урод узкоглазый, – снова прошептал он, увидев Нагу. – А я уже думал, что вы к Франции подъезжаете.

Сам не зная почему, он зашептал молитву с просьбами к Богу облегчить смерть Жаклин, а сам посматривал по сторонам, опасаясь какого-нибудь сюрприза. Он знал, что его разыскивает атаман Овчинников, и в толпе вполне могли оказаться знавшие его казаки.

Но вокруг, к счастью, были только незнакомые люди в коротких овчинных полушубках, в шапках; азиаты – в тёплых халатах, азямах, от которых так и разило тяжёлым запахом пота. И вот он увидел Архипа, которого привели на площадь последним.

– О Господи, и ты здесь, бедолага, – прошептал удивлённо капитан. – Ну и везёт же тебе, брат кузнец, как в любви, так и в неприятностях. Как же это тебя угораздило?

Когда Пугачёв дал ожидаемый всеми знак, а писарь стал зачитывать приговор, Барков перевёл взгляд на «свиту ампиратора», толпящуюся позади «трона». Ему очень хотелось увидеть того, ради кого он явился на площадь, рискуя жизнью, и он был твёрдо уверен, что уже больше не выпустит его из виду.

Капитан, как ни старался, но так и не увидел французов возле Пугачёва. Зато Овчинников «красовался» рядом с «троном», свысока поглядывая на толпящихся казаков. «Ишь, оперился, скотина! – с неприязнью подумал он. – Но ничего. Кара Божья ещё всех вас настигнет!»

Барков не ушёл с площади до тех пор, пока не стала расходиться толпа казаков. Он, как и все, был потрясён увиденным. Капитан восхищался потрясающей находчивостью Жаклин, сумевшей ловким ходом избежать смерти и спасти Нагу. Он порадовался и за пленных солдат, которых неожиданно помиловал Пугачёв. Но те чудеса, которые случились с Архипом, едва не вывели его из равновесия. Барков не верил своим глазам. Он даже позабыл, с какой целью явился на площадь. И вдруг… Он увидел Анжели и Флорана, которые не спеша, как бы прогуливаясь, шагали в сторону повозок.

Ему ничего не оставалось, как действовать. Рискованно? Да! Но иной возможности достать Анжели он не видел. Убить французов он мог бы легко. Но вот дознаться у них, где спрятана дочь графа Артемьева…

– Умру, но дознаюсь! – решил Барков, вставая на четвереньки и заползая под повозки. И он уже не думал о том, что, узнав, где Машенька, он не сможет легко приступить к её поискам.

– Барков, ты самоубийца, – рассмеялся Анжели. – Если ты думаешь после моей смерти остаться живым, то ты самоубийца вдвойне!

– К тому же глупец и тупица, – усмехнулся и Флоран, приходя в себя от неожиданности.

– Я готов согласиться с вашими мнениями о себе, господа французы, – отозвался из-за повозки Барков. – Но иной возможности узнать о судьбе дочери графа Артемьева я не увидел!

– Ты только из-за этого сюда явился? – спросил удивлённо Анжели. – А как же долг перед Родиной и императрицей?

– С этим тоже всё в порядке, месье, – ответил Барков и слегка надавил стволом пистолета на спину француза. – Но если вы мне скажете, где искать Машеньку.

– Ты отчаянный храбрец, капитан, или полный безумец! – хмыкнул Анжели. – Ты хочешь таким примитивным способом выбить из меня тайну, способную продлить мне жизнь? Но даже если я и скажу тебе, где девочка, что ты собираешься предпринять? Унести эту тайну с собою в могилу?

– Рано хоронишь меня, месье, – ответил Барков. – Я способен на многое. Поверьте мне.

– Тогда заключим пари.

– Пари? О чём ты?

– Я говорю тебе, где девочка, и наблюдаю, как ты выберешься из этого осиного гнёздышка! А ты… Если выберешься, без труда находишь Машеньку!

– Хорошо. Как я понял, другая ставка – моя жизнь?

– Вот именно, мой дорогой капитан! Ну что, по рукам и начали?

– Постой, не гони. А Флоран как же? Он тоже участник нашего пари?

– Увы, нет! Пари касается только нас двоих, – спокойно ответил Анжели. – Так мне что, говорить, где девочка?

– Говори, – глухо ответил капитан. – Только учти, месье, не пытайся заговорить мне зубы! Я убью тебя сразу, если заподозрю подвох!

– Подвох – это удел черни, а не дворян, – противно хохотнул Анжели. – Итак, слушайте. Девочка в надёжных и заботливых руках, месье Барков, – начал Анжели. – И вам никогда не найти её! Я приберёг её так, на всякий случай. Судьба моя такова, что приходится балансировать между жизнью и смертью. А хороший игрок всегда припасает напоследок что-то вроде чёрного хода для возможного отступления.

– Ты хочешь сказать – бегства? – не удержался от реплики капитан.

– Называйте как хотите, месье Барков. Смысл от этого не меняется. Так вот, я спрятал девочку далеко и надёжно для того, чтобы спасти свою жизнь, если будет в том необходимость. Граф Артемьев – человек весьма влиятельный, не правда ли? И он вытащит меня из-под топора или петли в обмен за свою дочурку!

– И это всё, что ты хотел мне сказать? – спросил капитан полным угрозы голосом.

– Нет, что вы, месье Барков! – усмехнулся Анжели. – Я ещё не сказал того, что для графа мною подготовлена маленькая месть. Его сиятельство Александр Прокофьевич не сможет убить меня, даже окажись я теперь не в ваших, а в его руках! Не сможете этого сделать и вы, месье. Всему причина, конечно же, Машенька! Её нет рядом, но она мой надёжный щит от ваших посягательств. С моей смертью оборвётся та жалкая ниточка, которая может привести вас к девочке! Гениально! Не правда ли?

– Подонок, – прошептал в отчаянии капитан, но француз его услышал.

– Я рад, что оценён вами по достоинству, месье! – воскликнул он, не боясь быть убитым капитаном или привлечь чьё-то внимание. – И это ещё не всё, поверьте мне! Если я выживу и покину вашу убогую страну, граф никогда не узнает, где его дочь. Он никогда больше не увидит её. Вот в этом кроется смысл моей «маленькой мести». Благородная девочка вырастет простой казачкой, выйдет замуж за простого мужлана и нарожает ему детей! А потом её удел – стирать грязные портки мужа, доить коров и получать в благодарность взбучки и зуботычины! Что скажете на это, месье Барков? Игра продолжается?

– А сейчас ты жаждешь насладиться моей смертью, подлец? – прохрипел взволнованно Барков, выходя из-за повозки. – Но ты не учёл одной вещи. Раз мне всё равно предстоит умереть, так что меня удержит от наслаждения продырявить тебя?

Анжели рассмеялся.

– Премного благодарен за оказанную честь, месье. Но, к вашему сожалению, я подумал и об этом! Вот только скажите мне, для чего нужна моя смерть? Рядом со мной стоит месье Флоран. Он, дав графу слово вернуть дочь, обманул его! Он пытался убить и вас, безжалостно утопив в Яике?

– Т-ты что это?! – встрепенулся Флоран. – Ты… ты…

– Замолчите, месье, – грозно глянул на него Анжели. – Ты и меня предал, мразь, оставив заложником у графа. Так вот, месье Барков, меняю его жизнь за свою, а там…

С ловкостью кошки хитрый француз развернулся на месте и прикрылся от пули капитана телом своего соотечественника. Грянул выстрел. Флоран с пробитым сердцем закатил глаза и рухнул бы на землю, если его не удержал бы на весу всё тот же Анжели.

– Виват! – крикнул он. – Правосудие свершилось, а игра ещё не окончена! Теперь ваша очередь спасать свою жизнь, месье Барков! Берегите себя и прощайте. Знайте, что я не испытываю к вам ничего дурного, кроме сострадания, – Бог свидетель.

После того как прозвучал выстрел, Баркова точно пружиной подбросило. Он помчался в сторону от площади. Казаки, выхватив сабли, бросились за ним в погоню. Все они неслись как на пожар. А Анжели смотрел им вслед и гадко улыбался, наступив сапогом на грудь мёртвого Флорана.

Как ураган по степи, нёсся к околице Барков, где поджидал его оставленный им на случай бегства конь.

Тяжело дыша, весь красный, остановился он у берёзы, за ветку которой был привязан конь. В ушах гудело. Он весь дрожал, глаза его пылали. Из последних сил Барков сдёрнул с ветки узду и вставил ногу в стремя. Но один из преследователей как бешеный вцепился в его одежду, стараясь оттащить его от коня. Капитан озлобленно стряхнул его с себя так, что тот упал и покатился.

– Прочь от меня, сволочи чубатые! – крикнул он, выдёргивая из ножен саблю. – Как собак порублю, чалдоны ходячие!

Но было поздно. Казаки набросились на него, размахивая саблями. Завязалась жестокая схватка. Барков отбивался отчаянно. Особенно досталось тем казакам, которые набросились на него первыми. Им никак не удавалось одолеть капитана. Но долго так продолжаться не могло. Силы были неравны. Барков оступился и упал, но и лёжа продолжал отбиваться от огромного казака, уже наступившего ему на грудь коленом, по его разбитому лицу ручьём струилась кровь.

В это время откуда-то со стороны раздался полный злорадства голос:

– А ну хватит! Вяжите этого смутьяна!

Лежавший на земле капитан увидел остановившегося рядом Андрея Овчинникова. Внезапно закипевшая внутри злоба при виде врага удесятерила силы Баркова, которые, как он думал, уже иссякли. Ему удалось вывернуться из-под насевшего на него казака. Вскочив на ноги, он стал пробиваться к коню, размахивая кинжалом.

Но и эта отчаянная попытка освободиться не принесла успеха. Кто-то из казаков кинул аркан, и спустя пару минут Барков, связанный по рукам и ногам, лежал на земле в кругу весело хохочущих победителей.

Барков поник головой, из его груди вырвался стон: он надеялся, что истязательства на этом закончились, но…

– Только шевельнись, подлюга, забью до смерти! – пригрозил ему Овчинников и зачерпнул ковшом из ведра воду.

Капитан увидел, как в избу вошёл Анжели. Опять на него устремились его насмешливые глаза. Барков сидел посреди избы на скамейке, а француз стоял у двери, но капитан отчётливо разглядел, как побледнело лицо Анжели. Видимо, французу было неприятно видеть, как «высокопоставленный» казак избивает и мучает дворянина.

За дверью из сеней послышался топот сапог, звон шпор. Иван Зарубин-Чика и ещё два «полковника» вошли в избу. Высокий широкоплечий Чика в распахнутом полушубке казался великаном. Входя в избу, он нагнулся, а когда выпрямился, головой едва не коснулся потолка. Лицо «графа Чернышёва» было строго, чёрные глаза гневно уставились на капитана. Чика хмуро посмотрел на Овчинникова и сказал:

– Всё, будя, Андрюха. Государь велел не забивать лазутчика до смерти.

Но разъярённому атаману Овчинникову было всё равно. Он хотел только одного: «наказать злодея»! Кроме того, в избе не было никого другого, на ком ещё можно было бы сорвать свою злобу.

– А он ведь не казак Ерёма Портнов, а дворянин капитан Барков! – сказал Анжели. – К тому же ещё он бывший адъютант губернатора Рейнсдорпа!

Услышав такую новость, Овчинников в первую минуту даже испугался. Он застыл в нерешительности. Но, заметив искорку радости, блеснувшую в глазах француза, он взбеленился снова.

– Чего пялишься, Ивашка? – крикнул он Зарубину. – А ну подсобляй, живо!

Анжели зло ухмыльнулся и нахмурил брови: в нём ещё сильнее заговорила кровь дворянина. Не сказав ни слова, он вышел из избы. Следом за ним вышли в сени и Овчинников с Зарубиным. Они тихо посовещались, затем «войсковой атаман» бунтовщиков вернулся обратно, а Чика покинул избу и направился к Пугачёву.

Остальные казаки, всё ещё стоявшие у избы Овчинникова, разошлись по своим избам и шатрам.

День угасал. На слободу спускались сумерки. То с одного, то с другого двора доносились голоса казаков и конское ржание.

Избитого Баркова вывели на улицу. Впереди шагал Овчинников, за ним плёлся капитан со связанными сзади руками, а за ним два казака. Барков морщился от боли, но шагал молча. Шумели лишь казаки, шагавшие за его спиной. Они оживлённо переговаривались с встречавшимися на пути приятелями. Всюду вокруг слышались окрики казаков, собиравшихся в ночные разъезды по степи, лязг оружия и топот конских копыт.

Баркова заперли в холодном хлеву, немало не заботясь, что на улице уже морозно. Когда за ним захлопнулась дверь, капитан опёрся спиною о стену и с ужасом подумал о завтрашнем дне, который не сулил ему ничего хорошего.

– Ты молода и красива, голубушка! Ты настоящая казачка!

– Почему? Я же стоко выстрадала…

– И что с того, голуба? Несмотря на все страдания, ты и сейчас свежа как цветочек! В тебе столько жизни зараз, что на дюжину людишек хватит!

Авдотья посмотрела Мариуле в глаза и, в страхе закрыв лицо руками, горько расплакалась. Ведунья растерялась, и ей пришлось позвать на помощь всё своё умение, чтобы добрыми и ласковыми словами успокоить казачку.

Прежде чем возвратиться после вечерни из церкви домой, Авдотья Комлева пошла навестить Мариулу, и лишь только затворила за собой дверь, разразилась слезами.

– Мне нужно выплакаться. Не говори, ничего не говори!

Мариула поняла её горе. Она налила в чашку холодного чаю. Потом поднесла её Авдотье.

– На-ка вот, испей, – сказала она. – Зараз успокоишься.

Мариула села напротив казачки. Спросив о здоровье родителей, она сказала:

– Ты чтой-то, дева, совсем пала духом. Выше голову! Ежели эдак казнить себя будешь, то иссохнешь от тоски вся. Ну же, улыбнись! Вот и ладненько. Обскажи правду, разве эдак вот не лучше?

– Что-то и впрямь полегчало, – ответила Авдотья. – Я чуть не померла на похоронах. Как его узрила…

– Это кого ещё ты там узрила? – насторожилась Мариула.

– Луку, – прошептала девушка, покосившись на спящую Анию.

– Луку? Да разве сеё возможно?

– Вот вам крест святой, что зрила! – Авдотья с жаром перекрестилась.

– И каков он? – вкрадчивым голосом полюбопытствовала Мариула, видя, что её гостья не шутит. – Изменился, в могиле лёжа?

– Совсем на себя не похож. Его сейчас и не признать вовсе!

– Это как же?

– Постарел он! Старше отца своего покойного глядится, царствие ему небесное!

И Авдотья снова неистово закрестилась.

– Да разве можно эдак? – развела в удивлении руками Мариула. – А ты, голуба, случаем не попуталась? Разве может покойный по земле ходить? Да ещё среди бела дня?

– Что не говорите мне, но я Луку зрила! – продолжала настаивать Авдотья. – Он у могилки своей присел и ладоньками эдак ласково холмик гладил. А когда меня узрил…

Авдотья умолкла и залилась слезами.

– Ну будя, будя. – Мариула погладила несчастную девушку по голове. – Зрила дык зрила. Я ж супротив ничегошеньки и не говорю.

– Зрю, что и ты мне не веришь, – ещё пуще зарыдала Авдотья. – Он когда на меня глянул, я чуть дара речи не лишилась! Сердечко чуть не лопнуло в груди!

– Он что, сам сказал тебе, что Лукой зовётся? – осторожно поинтересовалась Мариула.

– Да нет. Он закрыл лицо своё руками и бегом с кладбища побег. Ты бы только глянула на него, Мариула. Всё одно, что батюшка евоный покойный бёг. И руками апосля эдак же размахивал!

Мариула глубоко задумалась. Слова казачки не шли у неё из головы. Оснований не верить Авдотье у неё не было. Но и верить в такое…

– Послухай, дочка, – сказала она, прервав свои раздумья, – а Барсуковы… Оне тожа Луку зрили?

– Не знаю, – успев немного успокоиться, ответила девушка. – Я вот в церкви зрила, когда покойных отпевали. Ну… Тогда он в углу стоял. Барсуковы к выходу шли и зараз мимо проходили.

– Ну и что с того? – подалась вперёд Мариула.

– Лука тогда ещё лицо от нех спрятал. Я ещё подумала, почто старик рыло воротит? Вот толька опосля, на кладбище уразумела. Не хотел он, чтоб сродственники лица евоного зрили!

Мариула задумалась. Но в голову почему-то лезли посторонние мысли, а не те, какие хотелось бы.

В люльке завозилась и заплакала Рада. Мариула встрепенулась и поспешила к ней.

– Я пожалуй пойду, – засобиралась Авдотья. – Поздно уже. Матушка беспокоиться станет.

– Ступай, ступай, голубушка, – сказала Мариула, беря девочку на руки. – Приходи завтра после полудня. Я карты раскину и, что они скажут, погляжу!

С того дня, когда сабарманы напали на Сакмарск, у Мариулы значительно прибавилось забот. Оставляя за себя в избе Авдотью, которая нянчила Раду и кормила спящую Анию, Мариула обходила дома казаков и лечила раненых. Сегодня первым она навестила дом Бочкарёвых. Их старший сын Матвей был опасно ранен.

Осмотрев юношу и его рану, Мариула задумалась.

– Глубокая, – тихо сказала она.

– Кто? – переспросила испуганно Лиза, мать раненого.

– Рана глубокая, – ответила Мариула.

– Она смертельна? – ужаснулась Лиза.

– Ничего. Выкарабкается.

Мариула осмотрелась. На постели, тяжело дыша, лежал бледный юноша. С ним рядом, опустив голову, стоял удручённый Семён, младший брат Матвея. У постели сидела Лиза; её осунувшееся лицо было полно скорби.

Мариула склонилась над раненым, чтобы смазать его рану целебным бальзамом.

– Мне что, уже маленько осталось? – прошептал Матвей потрескавшимися губами. – Пущай не отходит мамка от меня, покуда не помру. Страшно мне… – Раненый произнёс это тихим, но ровным голосом. Он не стонал, не жаловался, только спросил, сколько ему жить осталось.

– А ты не спеши помирать-то, сынок, – улыбнулась ему Мариула, смазывая рану. – Поживи ещё да родителей порадуй! Смертушке супротивляться надо. Тогда и одолеешь её!

– Ой, сыночек мой миленький! – не выдержав, зарыдала в голос Лиза и, сорвав с головы платок, вцепилась пальцами в волосы. – Чего ж я батьке-то обскажу, когда он из Оренбурга возвернётся?

– Цыц! – прикрикнула на убитую горем мать Мариула. – Матюша и сам отца встретит. А ты причитай поменьше. Своими воплями ты у сына веру в жизнь подрываешь! Лучше Господу о здравии евоном молись. Да рану его почаще этим вот снадобьем смазывай!

Полечив и утешив раненого юношу, Мариула покинула дом Бочкарёвых и сразу же пошагала к Мастрюковым. Сам глава семьи, Егор, находился с атаманом Донским в Оренбурге, а вот его семья…

– Ведаю, что мне уже никто помочь не сможет, – прошептала раненая в шею Прасковья, едва разлепив веки.

Её дочь Варвара не отходила от постели матери, которой к приходу Мариулы стало хуже.

– Боюсь, не выберется она, – сказала Варваре ведунья, поманив её в сторону.

– О Господи, только не это! – всплеснула руками девушка. – Мариула, Христом Богом молю, подсоби ей! Как же мы без матушки останемся?

Варвара горько плакала. Охваченный горем сын Игнат упал на колени перед постелью умирающей матери и стоял покачиваясь, глядя на геё.

Всю ночь брат и сестра не отходили от матушки. Прасковье становилось всё хуже, есть она не могла, её мучила жажда. Но она так и не застонала ни разу. Утром, скрестив на груди руки, Прасковья устремила сосредоточенный взгляд вверх. Дети и пришедшая Мариула замолчали, зная, что она молится.

– Похороните меня с матушкой рядом, – прошептала Прасковья. – С ней рядышком местечко для меня есть…

И она облегчённо вздохнула.

– Пущай поспит, сердешная, – сказала Мариула, собираясь уходить. – Вот попотчуйте её этим снадобьем.

Она достала из корзины бутыль и отдала её детям, после чего покинула дом умирающей Прасковьи, осторожно прикрыв за собою дверь.

В небольшой избе у окна сидела пожилая, но ещё крепкая женщина. Её седые волосы были зачёсаны по обе стороны головы, большое лицо с выступающей челостью, длинный с горбинкой нос, маленький рот с плотно сжатыми губами. Из-под густых чёрных с проседью бровей смотрели карие глаза с озабоченным, почти угрюмым выражением. И было невозможно прочесть в них, какие сейчас мысли и чувства владеют душой этой женщины. Морщины на лице говорили о том, что в её сердце бушевали нешуточные страсти. Но внешне она выглядела вполне спокойно. Лицо выражало душевную муку и печаль.

Женщина была одета во всё чёрное. Сухие, жёсткие пальцы покоились на коленях. Взгляд её блуждал по местности, видимой из окна. Губы её что-то шептали.

Вошедшая Мариула вывела хозяйку избы из состояния оцепенения. Старуха слегка повернула голову к двери и хриплым голосом спросила:

– Чего дома-то не сидится, Марья?

– Не серчай, Нюра. Понаведать вот заглянула, – ответила ведунья.

– Поздно явилась, – вздохнула старуха, снова отворачиваясь к окну. – Сегдня ночью старик мой Аверьян покинул меня и в небеса вознёсся!

– А где он? – спросила Мариула, не видя покойного в избе.

– В церковь отнесли ещё давеча.

– А ты-то как, Нюра?

– Худо, – ответила та. – Еле ноги волочу. Силушка, как водица, уплывает. Сперва хоть сон был, а сейчас…

– А ты не тоскуй. Я тебе вот снадобья дам. Зараз полегчает!

– Эх, Мариула, лякарства теперь уже не для меня. Старость ничем не излечишь. Недолго мне уже осталось. Не пережить мне зимы, да оно и лучше.

– Ещё одна помирать засобиралась, – с упрёком посмотрела на неё Мариула. – А детушки? А внуки? У тебя детишек не счесть, а внуков и того больше?

– Это правда, богата я на внуков, – улыбнулась впервые Нюра. – Но всё одно чую я, что немного мне остаётся.

– Ничего, выдюжишь. А старика твоего уже не вернёшь. Радуйся, что смертушку геройскую принял!

Нюра в ответ бессильно махнула рукой и затряслась от рыданий. Мариула с состраданием глядела на неё. Наконец, смахнув уголком платка слёзы, Нюра подняла на неё глаза:

– Сколько ещё от ран в городке померло, не ведашь?

– Акромя Аверьяна твоего, ещё несколько, царствие им небесное! – ответила со вздохом Мариула.

Нюра покачала головой:

– А я вот мыслила, что он хоронить меня будет, а видишь, как вышло? Ещё крепкий был казак! Ни на что не жаловался.

– Видать, судьбина его эдакая, – вздохнула Мариула. – Ну что, мне пора. Ты не убивайся, Нюра. Поживи ещё для детушек.

– Ещё обспросить хочу, обожди, – задержала её убитая горем старуха. – А где на небесах Господь проживает, ты не ведаешь?

Мариула удивлённо посмотрела на неё:

– Для чего тебе это знать понадобилось?

– Да так, чтоб глядеть на небушко. Может, лик его увижу?

Мариула указала рукой на иконы в углу:

– Вон там, в той стороне, где солнышко утречком встаёт!

– А ты не брешешь?

– Сумлеваешься ежели, то попа пообспроси.

Уходя, Мариула ещё раз оглянулась на притихшую Нюру. Та пристально смотрела через окно на небо.

«Эх, горюшко ты моё луковое, – огорчённо подумала ведунья. – Видать, умом тронулась от горя. Видать, и впрямь не намного переживёт Аверьяна своего…»

Переступив порог избы Дорогиных, Мариула на минуту остановилась, скользнула пытливым взглядом кругом и шагнула вперёд. Она остановилась у постели, на которой лежал Трофимка, младший сын Федота и Клавдии. На мальчика упала убитая лошадь сабарманов, когда он вспарывал ей живот.

Мать мальчика и родственники были уверены в близости смерти Трофимки. Но жизнь всё ещё теплилась в теле мальчика, который уже несколько дней пребывал в забытьи. Пепельно-жёлтый цвет осунувшегося личика и мутный взгляд говорили, что силы его на исходе. Он так изменился, что Мариула с трудом узнала его.

Он лежал измождённый, обессиленный…

Когда Мариула вошла, мальчик был в сознании. С минуту он смотрел на неё. Постепенно его исхудалое личико прояснилось, и что-то похожее на улыбку мелькнуло на губах.

– Да ты уже лыбишься, стригунок! – «весело» сказала Мариула, глядя на бледное личико Трофимки.

Она присела рядом с постелью. Мариула расспрашивала Клавдию о здоровье мальчика и, когда та сквозь слёзы и причитания кое-как ввела её в курс дела, сказала:

– Я карты на судьбину Трофимушки кидала. Жив он останется, только…

– Что только? – ни живая, ни мёртвая прошептала несчастная мать.

– Только хворать долго будет, – нехотя ответила Мариула.

– Как долго? – ужаснулась Клавдия.

– Сеё только Господу ведомо!

– Дык как же это?

– Вот эдак. Ты его, когда на ноги вставать начнёт, к попу Серафиму в услуженье отдай. Теперь у Трофимушки в храме самое место! В святых стенах он и под защитой Господа будет, и от тяжкой работы отлучён.

Мариула поглядела на мальчика, который лежал с открытыми глазами.

– А ты крепись, голуба, – сказала она на прощанье матери. – И свечку Господу за здравие стригунка своего в церкви поставь.

Оставив Клавдии настой для мальчика, она покинула избу.

Мариула возвращалась домой. Авдотья, наверное, уже заждалась её. Обход раненых утомил старую женщину, но не помогать людям, нуждавшимся в её заботе, она не могла. Пострадавших от нападения сабарманов было много, но она не в силах была всем помочь. Что делать?

Ноги привели её в крепость на кладбище. Мариула, придя в себя, сама не поняла, каким образом оказалась у могилы мужа. Осмотревшись, она вдруг увидела незнакомого казака. Лихорадочно блестевшими глазами он уставился на могильный холмик Луки Барсукова.

Казак, на вид лет шестидесяти, сдавливал виски, словно пытаясь обуздать бессвязные дикие мысли, кружащиеся в его пылающей голове. Ему мерещились умершие родные, слышались их голоса. А ещё видел он виселицы и людей, которых вешал.

– Ой, и впрямь Лука! – ужаснулась Мариула, глядя на казака. – Видать, не ошиблась Авдотья, узрив его здесь!

Набравшись смелости и нашёптывая под нос молитвы, она подошла к казаку и легонько коснулась его плеча.

– Лука, – тихо сказала она, – ты ли это, душа заблудшая?

Тот вздрогнул. Он умел притворяться, но в присутствии ведуньи… В глазах казака потемнело, он весь горел. Лука хотел вскочить, бежать прочь с кладбища, но застонал и покачнулся. Тут он почувствовал прикосновение мягких ладоней Мариулы к своей голове. Над ним склонилось лицо сакмарской ведуньи, полное доброжелательства, сострадания и участия.

– Мариула, ты это, – прохрипел казак чужим, незнакомым голосом.

– Лука! Я так и знала! – просияла она. – И Авдотья тебя узнала, хотя…

– Тоже? Но как ей это удалось?

– Наверное, сердцем, – вздохнула Мариула. – Она ведь любит тебя и завсегда любила.

Она коснулась ладонью пылавшего лба Луки.

– Ты захворал, гляжу. Тебе нельзя здесь оставаться. Ты сможешь встать и ступать за мною?

– За тобою? Куда?

– Ко мне в избу. Я подлечу твою хворь, Лука…

Он вздрогнул, услышав своё имя, от которого уже успел отвыкнуть, но встал и, покачиваясь, неуверенным шагом побрёл за Мариулой. Шёл он медленно, часто останавливаясь. Его одолевала слабость.

Уже скоро Лука выбился из сил. Он упал и стал выговаривать какие-то бессвязные слова, которых Мариула никак не могла разобрать, как ни пыталась. Её охватил страх. В поисках помощи она посмотрела по сторонам, но поблизости никого не было.

Мариула присела рядом с Лукой, обхватила его голову руками и прижала её к своей груди. Она гладила мечущегося в бреду казака, нашёптывала слова утешения, но Лука не слышал её.

– Всех… всех на виселицу! – выкрикивал он страшные слова. – Тех, кого не на виселицу, того на плаху! Отойтить всем… Я сам бошки рубить буду!

На улице показалась какая-то женщина. Мариула встала и помахала ей рукой. Женщина ускорила шаг. Когда она приблизилась, Мариула не поверила своим глазам: к ней спешила Авдотья.

– Господи, а ты почто здесь? – удивлённо воскликнула она. – А дитё на кого оставила?

– Спит Рада, – ответила, тяжело дыша, казачка, с испугом глядя на лежавшего у ног ведуньи Луку. – Он что, помират?

– Он в беспамятстве. Подсоби довести его до избы.

– Ты хочешь вести его к себе?

– А куда ещё. Ежели к Барсуковым, то Груня умом тронется. Не бросать же его посреди дороги?

– О Господи. Ну, конечно же, нет! Лука…

Авдотья не договорила и стала поднимать его с земли, помогая Мариуле.

По дороге приходилось не раз останавливаться, когда Лука начинал вырываться из рук. С большим трудом они довели его до двора Мариулы.

Луку ввели в избу и уложили на пол. Помешательство, вызванное сильным жаром, усиливалось. Казак был без сознания. На кладбище в одиночестве он непременно бы погиб, не приди туда Мариула. Она с помощью Авдотьи разжала ножом плотно сжатые челюсти казака и влила в рот жаропонижающий настойки из исландского мха.

– А я ведь тебе не верила, дева, – сказала Мариула, с трудом переводя дыхание.

– Дык что, Лука он, али я обмишулилась? – спросила Авдотья, глядя на неё глазами, полными ужаса и слёз.

– Лука он, Лука. Но какой? Он же сейчас старее свого покойного отца глядится. Али всё ещё сохнешь по нему?

– Сама того не ведаю, – пожала плечами казачка. – Жалею я его. А может, он ещё в обрат помолодеет?

– Такого не будет, не надейся, – вздохнула Мариула. – Я не ведаю, что с ним стряслось, но без чёрного колдовства не обошлось.

Услышав шевеление сзади, она обернулась и посмотрела в сторону постели Ании.

– Господи, а это ещё что?

– Ой, а я и запамятовала! – покраснела Авдотья. – Дева та от сна очухалась. Когда она глазоньки открыла, дык я зараз искать тебя побегла. А когда Луку узрила, враз обо всём и позабыла!

– О Господи!

Мариула поспешила к ложу спящей. Она склонилась над девушкой и внимательно всмотрелась в её лицо. Ания вздохнула и открыла глаза.

– Где я? – спросила она, едва пошевелив губами.

– Дома! Дома ты, голубушка! – не помня себя от радости, воскликнула Мариула. – Да ты не пужайся только. Я обскажу тебе опосля, как ты здеся очутилась!

Пугачёв вскочил на коня и один, без сопровождения «бояр» и «полковников», поскакал на околицу слободы. Придержав коня, он осмотрел окрестности. Наконец, он увидел приближающуюся точку, и вскоре перед ним осадил коня ожидаемый им человек.

– Ну, с чем пожаловал? – спросил Пугачёв, пытаясь по глазам казака выяснить, какие вести он привёз – хорошие или плохие.

– Всё хорошо, государь. Можно начинать.

Они сошли с коней и встали друг перед другом лицом к лицу.

– В Оренбурге уже голодать начинают. И сено для коней кончается. Пора, государь, город громить!

Пугачёв сердито сдвинул брови:

– Ишь ты, какой торопыга выискался! Не буду я на рожон переть да людей понапрасну тратить. Измором город возьму!

– Господи, да чего тянуть, государь? – воскликнул лазутчик. – Там же оборона тьфу! И ворота верные казаки отворят! Ну потеряем маленько людишек, зато Оренбург скоренько сничтожим!

– Как я сказал, эдак и будет! – отрубил грозно Пугачёв. – Скачи в обрат и вести собирай для меня полезные. А мы тут и без твоех поучений зараз управимся!

Они разъехались. Лазутчик поскакал в Оренбург, а Пугачёв вернулся обратно в слободу.

Осадив коня у избы, которая служила ему и жильём, и войсковым штабом, Пугачёв бросил уздечку подоспевшему казаку. Он быстро вошёл внутрь и сразу, от порога, объявил:

– Готовить войско, господа полковники! Завтра спозаранку выступаем!

Куда и каким числом никто не спросил. Люди давно уже ожидали этого приказа, и все знали, что «государь» говорил о городе Оренбурге.

– Слава тебе Господи! – пронёсся по избе вздох облегчения. – Наконец-то дождалися!

– К войску прям сейчас ступайте. Да проследите, чтоб спозаранку все зараз сытыми и трезвыми были! Не баклуши бить идём, а ворогов колошматить!

Как только «бояре» и «полковники» покинули «штаб», с улицы послышались радостные крики.

– Теперь мы им зададим!

– Надерём задницу немчуре Рейнсдорпу и евоным прихлебателям!

– В Оренбург! На город!

Вопреки существующим правилам Пугачёв сегодня сел за стол один. От жареной баранины шёл ароматный запах. Он отрезал от куска тонкие ломтики, клал их в рот и тщательно пережёвывал. «Государь» ел с жадностью, естественной для здорового, полного сил мужчины, после утренней прогулки на свежем воздухе. В дверь тихо постучали.

– Войди кто пожаловал, – крикнул Пугачёв, подумав, что это пришёл кто-то из его приближённых.

Но он ошибся.

Жаклин вошла в избу вся преобразившаяся после сидения в ожидании казни в подполе. Она причесалась, освежила лицо, привела в порядок свой туалет. Женщина очаровательно улыбнулась, показав великолепные зубки. Лицо её, однако, сохраняло своё обычное загадочное выражение. Повинуясь жесту Пугачёва, она присела за стол, но разделить с «государем» трапезу вежливо отказалась. Жаклин взяла лишь чашу с томлёным в печи молоком и поднесла её к губам.

На поверхности молока плавала плёнка. Жаклин стала ловить её кончиком языка, не спуская глаз с «ампиратора». Это внезапно возбудило в нём огромное желание, и Пугачёв посмотрел на соблазнительницу другими глазами. Отодвинув от себя поднос с бараниной, он намазал булку толстым слоем масла и тоже взял бокал с молоком. Между тем «государь» не сводил вожделённого взгляда с груди Жаклин, соблазнительно вздымавшейся под платьем.

Та заставила себя густо покраснеть, потупила взор, и на её лице тотчас появилось подходящее случаю выражение.

– Государь, – прошептала она ангельским голоском, – ты всегда делаешь то, что обещаешь?

– Не изволь сумлеваться, – осклабился тот, вытирая бороду и усы пятернёй.

Жаклин, желая придать побольше загадочности своему визиту, бросила взгляд в сторону окна.

– Ты что-то сказать хотишь, барынька? – спросил Пугачёв, сложив руки перед собой и слегка подавшись вперёд. – Говоришь, что выплясывала на балах со мною?

Жаклин облегчённо вздохнула. Начало разговора ей понравилось.

– И не только танцевали на балу, «государь», – ещё более загадочно ответила она. – А вам бы сейчас отдохнуть, «ваше величество». Поездки верхом всегда утомительны!

– Для кого? Для меня? – воскликнул Пугачёв ошарашенно. – Да я, бывало, на Дону… – Он осёкся и прикусил язык, вовремя сообразив, что не то говорит. – Сегодня я не почуял усталости. А за заботушку – спаси Христос!

Жаклин сложила перед собой свои изящные руки и подалась вперёд. Этот тонкий манёвр был предпринят для того, чтобы её грудь снова привлекла к себе полный желания взгляд «ампиратора».

– А вы когда-то поклялись мне в вечной любви, «государь», – прощебетала Жаклин, – вы не припоминаете?

Сбитый с толку Пугачёв задумался, но быстро взял себя в руки. Он решил играть в игру, предлагаемую прекрасной собеседницей.

– Ещё бы, – сказал он, – как же… припоминаю! Только вот в толк не возьму, где это было?

– И в Петербурге, и в Париже, – ослепительно улыбнулась ему Жаклин. – Я никогда не забуду те прекрасные мгновения!

Пугачёв удовлетворённо рассмеялся. Но зато на лицо Жаклин легла едва заметная тень неудовольствия. Она промолчала, и только вздох «сожаления» слетел с её уст. «Государь» пытливо взглянул на неё и отрывисто произнёс:

– Ты, краса-барынька, мне думается, хотишь что-то просить?

– Да, но не решаюсь. Я слышала, что этого казака Архипа вы снова собираетесь казнить?

– Я ещё не мыслил об том. Других забот полон рот!

– А мне его жаль, – вкрадчиво проговорила Жаклин. – Его же три раза подряд Господь от смерти отвёл. Может быть, вы помилуете его?

– Об нём лучше не хлопочи! Я и так слугу твоего помиловал! И солдат ещё в пристяжку. А почто ты интерес к нему возымела, барьнька? Он что, тоже благородных кровей?

– Да нет, казак он, – вздохнула Жаклин и, меняя тактику, выдавила на глаза слезу. – Я вот подумала, а может, знамение это? Может быть, Господь благоволит к этому несчастному и за его смерть пошлёт кару небесную на вашу голову?

Пугачёв задумался. Когда Жаклин начала терять терпение, вдруг сказал:

– Странный он какой-то. И крест на груди цыганский носит. А может, колдун он? Вот возьмёт и порчу на войско наведёт али ещё какую непотребность выкинет?

– Господь с вами, «государь», – неожиданно с жаром воскликнула Жаклин. – Да разве колдуны такие бывают? Да по нему видно, что он так – размазня юродивый и муху просто так не обидит!

Пугачёв изменился в лице, и Жаклин сразу же заметила это.

– Вот что, барынька, – глухо сказал он, – ступай к себе, красавица. Не до тебя мне нынче! Об казаке «твоём» апосля покалякаем, а покуда он ещё потомится в темнице!

Жаклин не решилась больше настаивать. Довольный вид «государя» сначала вселил в неё надежду, но теперь она уходила разочарованная, разозлённая и огорчённая.

Оставшись один, Пугачёв прошёлся по избе, затем остановился у стола, где стоял поднос с недоеденной бараниной, задумчиво посмотрел на остывшее мясо. Взяв нож, он поковырял остриём аппетитного вида рёбрышки, и вдруг рука его опустилась. Какая-то светлая мысль пришла ему в голову. Емельян вонзил нож в кусок баранины и налил в чашу вино. Так он поступал всегда, когда радость наполняла его очерствевшую душу.

– На Оренбург! На Оренбург!

Этот возглас, как призыв, как птица, летал над гудящей слободой от избы к избе, от шатра к шатру. Никто не спрашивал, кем отдан этот приказ, все знали кем! Казаки спешили поскорее занять свои места в строю.

Пугачёв был уже за околицей. Вместе с Андреем Овчинниковым и Иваном Зарубиным-Чикой верхом они стояли на пригорке. «Государь» посматривал то в сторону города, то в сторону слободы. Небо только начинало розоветь на востоке. Вокруг всё ещё было погружено в дремоту.

– В городе ещё видать ни сном ни духом не ведают, что мы на подходе, – сказал Пугачёв, прислушиваясь к шуму выдвинувшегося из слободы войска. – А мы тут как тут! Но кого-нибудь надо в Берде оставить, сторожили чтоб.

– Живей, казаки! – орали, не жалея связок, «полковники», подгоняя войско. – Шибче… шибче шагайте, увальни, да не тянитеся стадом! Чтоб все со стороны зрили, что войско царёво идёт, а не стадо баранов!

За околицей войско выровнялось и разбилось на отряды. Передвигаться стали значительно свободнее. Пугачёв с гордостью смотрел на свою армию. Когда он только начинал бунт, всего лишь четыреста яицких казаков встали под знамёна. А теперь… Около четырёх тысяч воинов шагали к стенам города. А если он возьмёт Оренбург…

На востоке алела заря. В небе над степью разрасталась багровая полоса. Когда выглянуло солнце, войско Пугачёва подошло к Оренбургу.

Отдавая приказы, ругаясь и матерясь, «полковники» рассредоточили отряды вокруг городских стен, чтобы никто не прорвался из осаждённого Оренбурга.

Казаки Пугачёва все пылали ненавистью к губернатору Рейнсдорпу и были полны решимости штурмовать городские стены. Больше всех кипел от нетерпимости Зарубин-Чика. Он говорил мало, а с одобрением слушал гневные выкрики других.

Молчал и Анжели – советник Никита Караваев. Но зато, когда «ампиратор» спросил его мнение, он заговорил в полный голос. Все его предложения и советы принимались безоговорочно. Прежде всего установили батареи именно так, как указал Анжели. Затем были разосланы разъезды к Яику для наблюдения.

Пугачёв облегчённо вздохнул. Он опасался только одного: как бы защищавшее город войско не напало на него сразу, без промедления, не позволив рассредоточиться и занять выгодные для осады позиции. Силы Рейнсдорпа и войска бунтовщиков были приблизительно равны. И будь губернатор порешительнее…

Теперь время горожанами было упущено. Когда кольцо вокруг Оренбурга надёжно замкнулось, тучи, омрачавшие лицо «ампиратора», рассеялись.

Вдруг ворота города распахнулись. Два всадника с белым флагом поскакали к войску повстанцев. Когда они приблизились к передовому краю, затрубил горн. Через пару минут к Пугачёву прибежал казак и сообщил, что губернаторский офицер и штатский с ним желают потолковать с «ампиратором».

– О чём? – спросил Пугачёв. – Мы и без того ведаем, об чём калякать они хотят. Пущай скачут в обрат, покуда задницы им не намылили!

– Опосля и за ноги не подвесили, – насмешливо добавил Андрей Овчинников.

– А я считаю, что стоит поговорить с ними, – высказал и своё мнение Анжели.

Но Пугачёв решил по-своему.

– Пущать сюда их не будем, – сказал он, – а сами навстречу поскачем!

Офицер и прискакавший с ним господин ожидали ответ, сидя в сёдлах. Когда Пугачёв, Овчинников и ещё несколько «полковников» осадили лошадей рядом, офицер сразу же приступил к делу. Он потребовал от имени губернатора и императрицы, чтобы самозванец Пугачёв распустил своё войско, а сам сдался.

Негодующие возгласы «свиты» не дали ему договорить. С трудом он снова добился слова и стал увещевать, что бунтовщики бессильны против войск и не стоит напрасно проливать кровь.

– А это мы ещё поглядим, кто кого одолеет! – побагровев, крикнул Овчинников. – Мы хорошо знаем, что за прихвостень тебя прислал! Мы со своим царём пожаловали, а вы… вы за бабу воюете, стерву подколодную, что власть плутовством и кознями захватила! И потому мы вернём трон государю нашему, а из-под Катьки, курвы немецкой, его зараз и вышибем!

Крики одобрения «свиты» и полный благодарности взгляд Пугачёва показали парламентёрам, что прозвучавшие мнение одобрено всеми. И, развернув коней, они ускакали в город.

Войско, заняв позиции, не продвигалось дальше. Но небольшие отряды удальцов смело курсировали у городского вала, держа гарнизон Оренбурга в постоянном напряжении.

Наступила ночь. В осаждённом городе было тихо, только время от времени слышались голоса перекликавшихся часовых. А вот над лагерем Пугачёва завис гул. Казаки грелись вокруг костров.

В центре лагеря у своего шатра сидел сам «ампиратор». Голова его склонилась на грудь. Со стороны казалось, что он дремлет. Но едва под чьим-то сапогом хрустнула хворостинка, «государь» тут же поднял голову. Подошёл Овчинников. С ним был Архип, которого Пугачёв пока ещё не помиловал, но приказал взять с собой.

– Вот, привёл парщивца, государь, – сказал Овчинников и ткнул небольно кулаком Архипа между лопаток.

– А теперь оставь нас, – сказал Пугачёв, делая знак рукой кузнецу приблизиться.

Как только Овчинников с недовольным видом отошёл, «государь» сказал:

– Вон пенёк у шатра. Возьми его и садись супротив.

Архип быстро исполнил и это «повеление» самозванца.

– Эдак вот лучше поймём друг дружку, – сказал тот, смотря на Архипа оценивающим взглядом. – Глядишь и поладим, ежели разногласий вдруг не сыщется.

– Мне с тобою ладить? – горько усмехнулся Архип. – Да кто такой я и кто есть ты?! Я простой самарский казак, а ты…

– Я тоже по землице хожу, хоть и царь-государь, – улыбнулся Пугачёв, которому понравилось высказывание казака. – Но я ещё близок к народу! Всех волюшкой зараз наделю, когда во дворец свой возвернусь и Катьку-блудницу прилюдно повешу!

Он помолчал, но вскоре продолжил:

– Вот обскажи мне, казак, как тебе удалось смертушки избежать? Ведь три цельных раза в петлю башкой совали? А тебе хоть бы что! Я вот зла не держу на тебя, а хотелось ещё разок полюбоваться на твою живучесть. Вот и мыслил я ещё разок тебя повесить?

– Воля твоя, государь, – пожал плечами Архип. – Вешай коли надо.

– Ишь ты, обидчивый какой! – рассмеялся Пугачёв. – А мне вот знать хочется. Случай эдакий небывалый тебя спас али колдун ты? У тебя и крест на шее какой-то не эдакий?

– Цыганский он, – ответил Архип.

– А я и у цыган эдакова не зрил. Дай-ка мне его?

Архип снял с себя крест и передал его Пугачёву.

– Мне цыганка его подарила, а взамен мой забрала, – пояснил он. – Ничего эдакого в кресте нет. Он…

– Хорошо, возьми тогда мой, а я навешу на себя этот вот цыганский? – сузил глаза Пугачёв и пытливо посмотрел в лицо Архипа.

– Как велишь, государь. Носи мой крест на здоровье. Ежели в нём сила какая охранная, то пущай и тебя сбережёт!

– Нет, каждый из нас свой крест по жизни несёт, – вздохнул Пугачёв, возвращая крест Архипу. – Ежели он тебя спас, знать, для тебя, а не для меня предназначен. И цыганка та не мне, а тебе его поднесла. Я вот что помыслил, казак. Ежели крест цыганский спасенье тебе несёт, знать, и быть тому! А я вот тебя к себе приблизить собрался. Может, и не в кресте дело вовсе? Может, ты сам Господом обласканный и удачу собою несёшь? Может удача твоя и меня грешного стороною не обойдёт?

– Как велишь, государь, – ответил Архип. – Где прикажешь, там и буду!

– А ежели без приказу? Пойдёшь в бой рядышком без повеленья моего?

– Я как-то и не мыслил о том.

– А ты помозгуй. Насильно мил не будешь – ведаю я. Но ты какой-то не эдакий. Будто не казак вовсе! Наблюдаю за тобой и диву даюсь. Будто не от мира ты сего!

– А он и есть не от мира сего, государь! – послышался голос из темноты. Минуту спустя к шатру подошёл Анжели и поклонился. – И женщины его любят до беспамятства. И смерть не берет. И люди им знатные интересуются! Всего не перечесть…

– Это ты?! – глаза Архипа округлились. – Ты…

– Да, это я, ты не ошибся, – продолжил за него Анжели. – Никита Минеевич Караваев. Не веришь мне, спроси у государя.

– Истинно, он это, – кивнул, подтверждая, Пугачёв.

– Да я… – Архип не находил слов.

– Государь, – обратился Анжели к Пугачёву, – отдохнуть бы всем надо. Спозаранку забот много появится. А за Архипа не беспокойся, Пётр Фёдорович. Он со мной заночует. Утром лично к тебе подведу и в бою за ним пригляжу, не «сумлевайся»!

В просторном шатре было уютно. Анжели указал на пустующую постель и холодно сказал:

– Спать будешь здесь, Архип. Не скажу, что я рад был тебя увидеть, но пути Господни неисповедимы!

– Как ты оказался здесь, среди мятежников? – спросил Архип, раздеваясь и укладываясь под одеяло.

– Этого тебе знать ни к чему, – делая то же самое, неохотно ответил француз. – Слепой случай свёл нас в этом логове, и я умираю от желания узнать, как ты здесь очутился.

– А то ты не ведаешь, – с горечью ухмыльнулся Архип. – Будя дурочку валять. Я не сумлеваюсь, что ты и казнью моей успел насладиться. Только вот не обессудь, что жив остался!

Анжели задул свечу и забрался под одеяло.

– Только не вздумай ночью напасть на меня, – предупредил он зевая. – Я всегда сплю и бодрствую одновременно, а палец мой всегда на курке пистолета!

– Я не вор и не разбойник, – прозвучал в темноте ответ Архипа. – А вот ты… Я не ведаю, кто ты, француз. Только доподлинно мне известно, что лихоимец и злодей!

– И откуда тебе это известно?

– Душа стонет, когда тебя вижу. А сейчас и вовсе её воротит только потому, что кров с тобою делить приходится.

– Слушай, Архип, брось трепаться, – усмехнулся Анжели. – Чертовка хуже меня, а ты с ней постель делил. Кстати, а ты её давно не видел?

– Век бы её не зрить, – вздохнул Архип как-то обречённо. – Она мне жизнь испохабила. Когда с усадьбы Артемьевых ушёл, и думать об ней позабыл. А она и здеся меня сыскала. Дочкой привлечь к себе хотела, да не вышло. Только вот дочку жалко. Во грехе рождена и… на меня похожая!

– Не ломай голову, казак, – сказал заинтригованный Анжели, поворачиваясь на бок, – не твоя дочь та девочка.

– Не моя?

– Нет.

– А чья тогда?

– Графа Артемьева.

– Михаила Прокофьевича?

– Нет, его брата, Александра.

– Ух ты, от него понесла?

– Нет, она у него девочку украла.

– Украла? Но для чего?

– Потому, что на тебя Машенька похожа.

– На меня? Но почему?

– Может быть, случайность, а может… Мне бы и самому знать это очень хотелось!

Они замолчали, и несколько минут думали каждый о своём.

– Почто всё это Чертовка затеяла? – спросил Архип, обращая свой вопрос в темноту и не зная, спит ли француз или всё ещё бодрствует.

– Привязать девочкой тебя к себе хотела, – ответил ровным голосом Анжели.

– Ишь ты. Но для чего?

– Любит она тебя, дурака. И похоже, очень сильно! – Анжели ухмыльнулся. – Бывает же такое! Злобная, лживая, порочная паскуда – и такая любовь! Как может быть, что поганая душонка может таить в себе еще возвышенные чувства?!

– Уж лучше бы их не было, чувств этих, – выдохнул уже в который раз Архип. – Жалко мне её. Но ничего не могу с собою поделать. Что ты француз, что Чертовка, будто оборотни оба. Снаружи господа как господа, а снутри…

Анжели неожиданно громко и весело рассмеялся.

– Это мы-то оборотни? – воскликнул он. – А кто тогда ты? Вурдалак? Мы с Чертовкой, как и все, смертны. А ты? Три раза вешали и жив остался? Так кто ты? Святой или нечистый? А может, батюшке царю совет дать, чтобы башку твою срубили или кол осиновый в сердце забили? Кажется, так у вас с вурдалаками на Руси расправляются?

– Я и сам не ведаю, кто я, – присев на постели, сказал Архип. – Будто без родителей на свет божий появился. Одни только беды по пятам за мною ходят. И просвету не видать нисколечко…

– Не прикидывайся бедной овечкой, – перевалившись на другой бок, ухмыльнулся Анжели. – За тобой не беды, а бабы по пятам ходят! Да какие бабы! Красавицы и дворянки! А смерть… А может, ты и бессмертен, Архипушка? А почему нет? Я своими глазами видел, что и смерть тебя забирать не торопится? Даже «государь» это заприметил и приблизил тебя к себе, словно оберег на шею свою повесил!

– Тебя послухать, аж жуть берёт, – отозвался Архип на едкие реплики француза. – Будто не человек я, а сам Сатана из ада кромешного. Давай лучше спать-почивать. Спросишь чего, не серчай, не отвечу!

– Спи, почивай, Архипушка, – прошептал Анжели, устраиваясь поудобнее и закрывая глаза. – Я присмотрю за тобой, Господом клянусь. А уж смертен ты или нет, попозже выясню. И в этом тоже Господом клянусь!

Грозная весть о подступившем к стенам города войске бунтовщиков всполошила весь Оренбург в ранний предрассветный час. Она как громом поразила горожан. Люди были в растерянности. Они не надеялись на надёжность укреплений Оренбурга, слабо верили в боеспособность гарнизона и в самого губернатора Рейнсдорпа. Горожане надеялись только на то, что войско бунтовщиков не настолько сильно, чтобы Пугачёв отважился напасть на город. Но теперь всем стало ясно, что самозванец медлил, чтобы получше подготовиться для нападения, собраться с силами и лишь после того обрушиться на Оренбург. Хорошо ещё, что по настоянию офицеров штаба караулы выставляли за городскими стенами.

Казачий урядник из Георгиевской слободы Прокоп Фролов в ту ночь как раз дежурил у городских стен. С наступлением рассвета он услышал какие-то звуки. Он толкнул дремавшего в седле Ивана Морозова:

– Ивашка, хорош дрыхнуть. Ты только послухай.

– А? Что? – Морозов открыл глаза и сладко зевнул. – Чего толкаешься? Айда лучше…

– Кажись, войско к городу движется, – привстав в стременах, осмотрелся Фролов. – Ещё не видать, но слышно!

– Ишь ты! – встрепенулся Морозов. – Айда быстрее отсюда. Ежели нас словят…

Не успели они подскакать к городским воротам и поднять на ноги полусонный караул, как показалось и само войско. Сомнений больше не оставалось. И как они могли думать, что беда обойдёт Оренбург стороной?

Услышав страшную весть, граф Артемьев сохранил хладнокровие и самообладание. Как только Демьян доложил ему о случившемся, Александр Прокофьевич не спеша оделся.

– Барин, что делать-то будем? – спросил Демьян. – Войск у смутьяна, говорят, видимо-невидимо?

Словно не слыша его, граф пошёл будить своих «квартирантов» – сакмарских казаков. Но те уже не спали. Накинув на себя одежду, казаки обеспокоенно переглядывались. Граф коротко объяснил им, что случилось, и велел немедленно привести себя в порядок. Александр Прокофьевич вышел на улицу, которая встретила его шумом и рёвом перепуганных людей.

Центральная улица была забита людьми, повозками и скотом. Люди кричали, ругались друг с другом, лаяли собаки, лошади становились на дыбы и ржали. Сквозь образовавшуюся давку можно было продвигаться только шагом и то с трудом. Лишь перед канцелярией стало немного свободнее.

На площади собирались мужчины, подростки… Все были полны решимости встать на защиту города. Те, кто побогаче, вооружены ружьями, пистолетами и саблями. Те, кто победнее, вооружались кто чем.

У дверей канцелярии два солдата стерегли пойманного на улице лазутчика Пугачёва, в одежде которого нашли крамольные воззвания самозванца. От страха лазутчик был бледен, он ждал каждую минуту, что разозлённые горожане набросятся на него и разорвут на части.

Не заходя в канцелярию, граф Артемьев поспешил к городской стене. Со стены послышалась барабанная дробь. Александр Прокофьевич напряжённо всматривался вдаль, но войска бунтовщиков пока ещё не видел. Но уже скоро, как только рассеялся туман, послышался топот копыт. Конница! Казаки из войска Пугачева! Они мчались во весь опор. Но у укреплений сдерживали коней и остановились.

Остальное войско кольцом охватило город. «Видно, это надолго!» – подумал граф и взглянул на небо, которое оставалось голубым и безоблачным.

Александр Прокофьевич занял хорошую позицию для наблюдения на передовом участке укреплений. Отсюда открывался широкий вид на степь. Граф в задумчивости наблюдал за неприятельским войском, стараясь предугадать намерения бунтовщиков. Он не был напуган численностью пугачёвцев. Он хладнокровно сопоставлял в уме возможности враждующих сторон и делал для себя определённые выводы.

«Он собирается численностью запугать защитников, – думал Александр Прокофьевич. – Он рассчитывает на добровольную сдачу. Ну нет, самозванец Пугачёв! На этот раз не будет так, на что рассчитываешь! Здесь ты сломаешь свою шею! За всё тебе воздастся. За захват крепостей, за пролитую кровь. Императрица Екатерина, наверное, понятия не имеет, что здесь творится. Но скоро она опомнится и пожалеет о своей беспечности!»

Все силы защитников города были сосредоточены на укреплениях. Везде были усилены сторожевые посты. Хотя наступившей ночью едва ли можно было ожидать нападения, стражники бодрствовали.

Со стороны осаждающих слышались громкие голоса. Виднелись отблески костров, вокруг которых собирались казаки. Наибольшее оживление царило там, где мятежники поставили шатры. Там горело особенно много костров. Казаки готовили нехитрую еду, ели и веселились.

Офицеры на укреплениях, собравшись в кучку, наблюдали за мятежниками, вполголоса говорили о неприятеле, удивляясь, почему Пугачёв не напал на Оренбург ещё сегодня.

– Они хорошо осведомлены, как слаба наша оборона, – сказал майор Курбатов.

– Вы так считаете? – спросил капитан Бурцев.

– Да это и на глазок видно. Ох, и трудно нам придётся, господа!

Мнение майора Курбатова показалось всем убедительным.

Граф Артемьев находился рядом с офицерами, но не подходил к ним. Он словно прирос к своему месту и не сходил с него до самых сумерек. Атаман Донской с трудом нашёл его.

– Ты уже здесь? – спросил граф, когда тот встал рядом.

– Уже давненько. И всё времячко вас разыскиваю, Ляксандр Прокофьевич, – ответил Донской. – Сроду бы не подумал, что вы эдак будете слоняться по ночам.

– И я тоже, Господи! Что будет!

– Что бы ни стряслось, всё одно защищаться будем!

– А что ещё остаётся. Не сдаваться же! – печально усмехнулся граф.

– Оренбург – это не Рассыпная али ещё какая захудалая крепостица. Нахрапом не возьмёшь!

– Это верно, – согласился Александр Прокофьевич. – Только вижу я, что они нас не нахрапом брать хотят, а измором! Интересно вот только, как это у них получится.

Граф и атаман покинули укрепления. Их остановили внезапно раздавшиеся возгласы.

– Это мои, сакмарцы! – воскликнул Донской. – Нас поди ищут, рыла бородатые!

Он не ошибся. Подойдя ближе, они увидели отряд казаков. Их было человек восемьдесят. Казаки взволнованно бубнили о чём-то, переговариваясь между собой.

– Ступайте к стене и ждите меня! – велел им атаман. – Я сейчас провожу Ляксандра Прокофьевича и приду к вам.

– Оставайся, – возразил граф. – Я и сам отыщу дорогу!

– Ну уж нет, – настоял Донской. – Времячко нынче не подходящее для ночных прогулок. Дык… Ты бы не противился, Ляксандр Прокофьевич, айда зараз вместе домой!

Иван Андреевич Рейнсдорп, глядя в окно, отметил про себя, что на улицы города вышло народу больше обычного. Из этого он сделал для себя вывод, что случилось из ряда вон выходящее. Почему люди сбиваются в толпы и что собираются делать – это его не интересовало, как не интересовало вообще ничего, что происходило за окном, так надёжно отделяющим его от остального мира.

Страдая от своей беспомощности перед осаждавшим город противником, губернатор казался себе узником, на которого надели кандалы и заточили в темницу, даже не объяснив, за какое преступление он наказан. Только одно обстоятельство отличало его от кандальника – он мог свободно передвигаться по кабинету, по своему дому и даже на улице. Но этого он боялся больше всего. Там, на улице, губернатор должен находиться на укреплениях, среди защитников Оренбурга, руководить обороной. Там ожидают его люди, которые надеются на него. А что он может дать им? Ведь он сам на себя не надеется?

Иван Андреевич уже смирился со своей участью и в кабинете чувствовал себя, как черепаха, скрывающая рыхлое тельце под крепким панцирем. Он давно заметил, что его окружение смотрит на своего губернатора как на беспомощное дитя. И он замкнулся, стал меньше общаться с подчинёнными и никого не пускал в свой кабинет. Иван Андреевич считал, что его понимает лишь жена.

Хуже обстояло дело с городским дворянством. Господа нуждались в твёрдой власти, благодаря которой были бы уверены в своей безопасности. Но он, в силу своей мягкости, был не в силах обеспечить таковой. На вопросы титулованных обывателей и их многоречивые взгляды он отделывался растерянными улыбочками и старался как можно быстрее удалиться, ссылаясь на занятость.

У него в душе зрела потребность высказаться, излить кому-нибудь свою душу. Но вскоре и об этом он перестал думать, разглядывая лица из своего окружения и видя только усмешки, ухмылки и едва скрываемую неприязнь. Просто все хотели бы видеть в нём героя и защитника, а он не мог быть таковым…

Граф Артемьев тоже перестал откликаться на его приглашения. Он просто игнорировал их, отправляя посыльного обратно, даже не выслушав. А поддержка такого мужественного и волевого человека, как Александр Прокофьевич, пришлась бы кстати. Губернатору даже приснилось однажды, как граф хохочет ему в лицо и говорит: «Я тебя столько раз предупреждал, что это случится, все предупреждали, а ты… Ну так сам и пожинай плоды своего разгильдяйства…»

Ну и что из этого? Губернатор растерянно обвёл взглядом толпящихся на улице людей, отошёл от окна и задёрнул штору.

«Выдержат ли шаткие городские укрепления натиск бунтовщиков? – подумал он, усаживаясь за стол. – Может быть, да, но ненадолго. Самозванец собрал вокруг себя великую силу. В отличие от защитников города, готовящихся к худшему, разбойники Пугачёва уверены в своей победе. Один хороший натиск – и все! Бунтовщики захватят город…»

Понять это и в самом деле было не трудно. Губернатор печально ухмыльнулся, но при этом в голове у него неожиданно закружил целый поток мыслей, который, извиваясь, устремился в направлении совершенно ином, как хотелось бы. Иван Андреевич, словно прозрев, увидел подходящий для себя выход.

Позвонив в колокольчик, он дожидался прихода адъютанта, после чего заявил:

– Подготовь моё оружие. Сейчас пойдём с тобою на стены!

У поручика едва челюсть не отпала от удивлении. Прошло некоторое время, прежде чем он, видимо, убедил самого себя, что не ослышался.

– Если я вас правильно понял… – Нет, всё-таки он не закончил начатой фразы. Он, видимо, решил ещё раз удостовериться, что не ослышался и услышать приказ губернатора ещё раз.

– Не пялься на меня, как на диво дивное, – сердито буркнул Иван Андреевич. – Ты понял меня правильно, и мы идём на городские стены!

– На стены? Но ведь там опасно?

– Знаю. Но я как раз и хочу, чтобы защитники видели меня на укреплениях с собою рядом!

Адъютант чуть не опёрся спиною о стену, ощутив в ногах слабость. Было видно, как он с трудом пересиливает себя, чтобы переварить услышанное. Потом ему пришло в голову, что губернатор от трусости совсем спятил, и поэтому он вытянулся и чётко произнёс:

– Слушаюсь, господин губернатор! Извольте немного подождать, пока я схожу за оружием!

Бесшумно переступая по полу ногами, обутыми в мягкие тапочки, Марфа подошла к столу, расстелила на нём скатерть, поставила поднос, быстро расставила вазочки с сахаром и мёдом и налила в пиалу чай. Всё это она сделала без слов, стараясь не смотреть на графа, внушавшего ей «священный» трепет.

Лицо Александра Прокофьевича застыло в каком-то отрешённом глубокомыслии. Казалось, он только и ждал, чтобы девочка поскорее закончила приготовления.

Он положил в рот кусочек шаньги и стал запивать его мелкими глотками горячего чая. Стало приятно от разлившегося в груди тепла.

Марфа на цыпочках попятилась, собираясь покинуть столовую.

– Почему ты накрываешь на стол? – неожиданно спросил Александр Прокофьевич. – А слуги где?

Девочка застыла на месте. Она вдавила голову в плечи и тихо ответила:

– Кто куда разошлись. А повар захворал. Он попросил меня вас накормить, если…

– А Демьян где? – спросил граф мягче, видя, как сильно напугана девочка.

– Демьян? – пролепетала она.

– Да, я жду его.

– Он пошёл вас искать в город.

– Пошли его ко мне, как только вернётся.

– Хорошо, господин.

Девочка затворила дверь и спустилась по лестнице так, что ни одна ступенька не скрипнула.

Александр Прокофьевич долго сидел за столом, в задумчивости прихлёбывая чай. Сон не шёл. И что ему оставалось делать? Раньше он коротал вечера с Безликим или Демьяном. В последнее время «гонял чаи» с сакмарскими казаками, а сегодня приходилось растягивать чаепитие в одиночестве. Он стал думать о том, какой несправедливой оказалась жизнь, послав ему сироту девочку, очень сильно напоминающую дочь Машеньку.

Напоминающую? А почему он вдруг начал думать о своей дочери в прошедшем времени? Он впервые с ужасом отчётливо представил себе это, и ему ещё нетерпеливей захотелось увидеть Машеньку.

Вскоре явился Демьян. Прислушиваясь к его тяжёлым шагам, граф приготовил целый поток нареканий и упрёков. Шаги слуги были грузными. И такой уставший он зашёл к графу, что тот забыл о словах, готовых слететь с языка, а лишь вздохнул, глядя на него.

Огромный слуга, отвесив короткий поклон, молча и печально прислонился спиною к двери. Граф молчал, глядя в сторону окна, а Демьян украдкой посматривал на него, стараясь угадать настроение барина.

– Ну и что ты выходил, шатаясь по улицам? – наконец, спросил Александр Прокофьевич.

– Да ничегошеньки, – с плохо скрываемым раздражением ответил Демьян. – Все как умом рехнулись. Снуют туда-сюда толпами. У меня аж башка закружилась!

– Их понять можно. Страх заставляет суетиться. Он же как животных, так и людей всегда сбивает в кучи.

– Плохие деньки настали, – вздохнул слуга. – Покуда вас везде искал, чего только не нагляделся.

– А чего меня искать подался? – вскинул брови граф. – Я чего, сам дорогу домой не знаю?

– Неспокойно кругом, Ляксандр Прокофьевич. Дай-ка, думаю, прогуляюсь, протрясусь маленько. Может, вас где встрену?

– Ладно. Ты мне про девочку лучше скажи? Какие дела сейчас на улицах творятся, я и без тебя знаю.

Спросив «дозволения», Демьян прошёл к окну и осторожно присел на жалобно скрипнувший под тяжестью его тела стул. Он откашлялся:

– Не Машенька она, Ляксандр Прокофьевич! Прислужница с горничной всё тельце еёное осмотрели, как вы велели. Но родимых пятен, на кои вы указывали, так и не сыскали!

– Глупец! – воскликнул граф взволнованно. – Глупец, олух и недоумок! Сам не знаю почему, но забыл вдруг вещь простую. Не бывает чудес! Не бы-ва-ет!

– Ляксандр Прокофьевич, а может…

– Молчи, Демьян, молчи! Ты видишь сейчас перед собою не барина, а идиота! На чудо понадеялся, а видишь как? А похожа девочка на мою дочь. Очень похожа!

– Похожа, да не схожа, – пробубнил Демьян. – Истосковалась душенька ваша по Машеньке. Вот теперь в кажной девчушке вы свою дочурку и зрите! А может, прогнать бродяжку от греха подальше, чтоб видом своим душу вам не изматывала?

– Прогнать? Сиротку? На мороз? Да ты в своём уме? – вспылил граф. – А если мою дочь кто-то вот так же вышвырнет на улицу?

– Прости дурака, Ляксандр Прокофьевич, – смутился слуга. – Сам не ведаю, что сбряхнул, не подумавши.

– Ладно, забыли, – поостыв, сказал граф. – Да, ещё поварам и прислуге накажи, чтобы девочку делами не обременяли! Хоть и не дочь она моя, но очень на неё похожа. И ещё… – Александр Прокофьевич с трудом проглотил подступивший к горлу ком. – А ещё, быть может, Господом Богом в утешенье мне девочка послана!

– Могёт и эдак быть, – согласился Демьян. – Хоть одним глазком бы глянуть на родителев еёных?

– Для чего тебе это понадобилось? – удивился граф.

– Чтоб уяснить, на кого она походит.

– И этот пустяк тебя бы успокоил?

– Не знаю.

– Кстати, а уже выпытали у девочки, кто её эти самые родители?

– Пытались, да не вызнали ничегошеньки. Казаки и мать, и батька. Больше ничегошеньки не говорит, а только плачет!

– Оренбургские?

– Не-а. С хутора оне были, что от Яицка недалеча.

– А как сюда попали?

– От супостата Емельки убёгли. А здесь вота матушка и померла. Царствие ей небесное!

Граф печально ухмыльнулся:

– А сколько ещё таких деток война осиротит? Подумать страшно. Эта к нам прибилась, а другие дети?

– Все под Господом ходим, – нахмурился Демьян. – Как Христос порешит, так и быть по-евоному!

Александр Прокофьевич вышел из-за стола и прошёлся по комнате.

– Ладно, о детях и других Господь позаботиться! А вот что с золотом делать будем? Вдруг Пугачёв ворвётся в город? Я даже предположить не берусь, что после этого будет!

– А прорыв? – спросил Демьян. – Вы же сами сказывали, что зараз прорываться будем и казачков сакмарских для этого дела на постой у себя определили?

– Боюсь, что на прорыв больше рассчитывать не приходится, – ответил граф. – Я был на укреплениях и твёрдо уяснил, что любая попытка вырваться из города обречена на провал!

– Тогда что с золотом делать будем? Не оставлять же разбойникам?

– А мы его закопаем!

– Закопаем?

– Вот именно! И поступим так, когда воочию убедимся, что дни обороны города сочтены!

– Запряги в телегу коней, Спиридон, – сказал Анжели казаку, присматривавшему за лошадьми.

– Дык, ты куда на ночь глядючи собрался, Никита? – удивился тот.

– К войску я собрался, к государю весть важную свезти.

– Дык ты давеча только в слободу прискакал?

– А теперь вот обратно собрался. Запрягай!

– Послухай, Никита, – упорствовал Спиридон, – вести и спозаранку свезти можно? Отдохнул бы, Никитушка. А?

– Нет, медлить не с руки мне, запрягай! – настаивал Анжели.

– Будь по-твоему, – пожал плечами казак и нехотя направился исполнять повеление «государева» советника.

– Борис, ступай ко мне, – позвал Анжели стражника Жаклин и Наги. Когда тот подошёл, спросил:

– А где арестанты?

– О ком ты? – не понял казак.

– Француженка и её слуга?

– Да туточки они. В избе Правдина.

– Немедленно приведи их сюда, в мой шатёр, – приказал Анжели.

– Дык я к войску собираюсь, Никита? А эти… Э-э-э… Всё одно никуда не денутся.

– К войску поеду я, а ты останешься, – отрезал Анжели. – Тебе поручили стеречь пленников, вот и исполняй исправно волю государеву!

Француз метнул на казака искромётный взгляд, словно желая пронзить его насквозь. Но благодаря сумеркам Борис этого не заметил.

– Поручаю их твоим заботам.

Казак кивнул и ушёл исполнять «волю государеву».

Анжели завернул влево и очутился у амбара. Услышав грохот задвижки, Барков настороженно посмотрел на дверь, в которую уже входил ненавистный француз.

– Чего притих, Александр Васильевич? – спросил Анжели, пытаясь разглядеть капитана в темноте. – Узнаёшь меня, месье Барков?

– Как не узнать, – отозвался откуда-то из дальнего угла тот. – Как только в дверь вошёл, так сразу псиной завоняло!

– Вот и делай ему добро после таких высказываний! – тихо рассмеялся Анжели. – Так вот что, месье… До утра ты должен подальше убраться из слободы!

– Это что, новая форма издевательства? Или шутка неуместная?

– А тебе что, смешно меня слушать?

– После всего, что было…

– Заткнись, а то разболтался слишком! Как только я уйду, готовься.

– Для чего ты делаешь это, француз?

– Считай, что это моя прихоть, – ответил Анжели. – Во-первых, мне очень понравилась твоя безрассудная храбрость, месье… Во-вторых ты сделал для меня неоценимую услугу застрелив Флорана. Я долго раздумывал как его прикончить, а ты одним лишь точным выстрелом снял с меня тяжкий грех, которым я готовился запятнать себя убийством соотечественника.

– А в-третьих?

– Мне очень хочется, чтобы ты не умер. Иначе некому будет огорчить графа Артемьева сведениями о его дочери! Жаль, что я лишен сейчас возможности увидеть, как вытянется лицо Александра Прокофьевича, когда он узнает от тебя, что Машенька для него потеряна навсегда! И пусть просит Бога, чтобы я попал к нему в руки! Лишь только спасая свою жизнь, я буду вынужден вернуть ему девочку!

– Ну ты и скотина, месье француз, – поморщился Барков.

– Сам знаю, но только так можно выжить в вашей дикой варварской стране, – ответил, вздыхая, Анжели. – С волками жить по волчьи выть, кажется так здесь у вас выражаются?

– Хорошо, как мне бежать, чтобы не угодить в лапы казаков? – спросил Барков, с неприязью глядя на француза.

– А это уже думайте сами, – загадочно ответил тот. – Вас будет трое, вот и посовещаетесь!

– Трое? То есть я и ещё кто-то со мной?

– Да, твои старые знакомые. Жаклин и её слуга! Компания, конечно, неважная, но опасность обычно примиряет и самых злейших врагов!

Капитан был поражён услышанным. Если бы француз мог видеть в темноте, то непременно бы заметил, как вытянулось его лицо. Но Барков оказался сильнее рвущихся наружу эмоций и спокойным, ровным голосом спросил:

– О конях ты тоже позаботился, месье француз? На ногах нам далеко не уйти от казаков в степи.

– За хлевом вас уже ждёт повозка с парой коней, – ответил Анжели. – А теперь ждём твоих попутчиков, месье капитан. Хотя нет, я сам за ними схожу, иначе будут копаться, как черви в навозе. – Голос хитрого француза зазвучал искренне и сердечно. – А ты к повозке ступай и осмотри её. Теперь спасение твоей жизни зависит только от тебя самого, Александр Васильевич! А ещё к городу советую не ехать. Он окружён таким плотным кольцом бунтовщиков, что мыши не просочиться!

Анжели развернулся и вышел. В амбаре наступила пугающая тишина; снаружи послышались шаги, звон шпор и ржание коней. Барков, ступая очень тихо, вышел на улицу. Он посмотрел на звёздное небо и сжал кулаки. Надежда на спасение пробудила в нём твёрдую решимость.

– Неужели мне удастся спастись? – тихо прошептал он. – Если это не сон, то я благодарю тебя, Царица Небесная!

Воспользовавшись отсутствием Пугачёва, Жаклин решилась пригласить в «свою избу» Нагу. С того самого дня, как она чудом избежала смерти на виселице и вытащила из петли Садыка, Жаклин больше не виделась со своим бывшим слугой и мучителем. Но сейчас у неё не было иного выхода. Жаклин решила воспользоваться неожиданной возможностью и совершить побег из логова мятежников.

С тяжёлым сердцем она впустила приведённого стражником Нагу в избу. Хмурое лицо вошедшего негодяя не обрадовало её. Жаклин с трудом заставила себя улыбнуться этому омерзительному человечишке. Тем не менее без Садыка ей не обойтись. И Жаклин, к большому своему неудовольствию, пришлось укротить в себе бурю ненависти к этому гадкому, но пока ещё нужному ей человеку. По лицу Жаклин было нетрудно прочесть, как она недовольна, и Нага, усмотрев в этом благоприятное предзнаменование для собственных планов, рассыпался в любезностях:

– Я вижу, милая Жаклин, тебе не совсем приятна наша встреча. Но что же делать! Я не напрашивался. А за моё спасение большое спасибо! Признаться, я не ожидал от тебя такой невероятной изворотливости!

– Только не надейся, что я спасла тебя из-за признательности, – сухо ответила Жаклин.

– Я не настолько глуп, чтобы надеяться на это. Ты спасла меня из-за моих денег. И я разочаруюсь, если моя догадка не верна.

– Ты как всегда проницателен и догадлив, Садык, – согласилась Жаклин. – За тобой долг. И я рассчитываю на половину твоего золота! Это будет справедливо, верно?

– Душа моя, – сказал Нага, – ты так добра ко мне, что, я думаю, ты не обидишься, если я откажусь делиться вовсе?

– Не делиться?! Какой вздор! Нет, ты отдашь мне ровно половину! Иначе…

– Тогда мы немедленно уходим отсюда. Только ты получишь не половину, а четверть!

– Вздор! И думать не смей, негодяй! Ты мне задолжал даже больше, чем я требую! Да, и что тебе, собственно, так жадничать? Только одного мешка из двух имеющихся тебе хватит на десяток жизней. В чём дело?

– Ни в чём. Просто я подумал, что деньги мои и их делить вправе только я один, как наследник!

– Ну конечно, было бы гораздо приятнее, гораздо разумнее оставить себе всё! Но я не позволю тебе сделать это.

Жаклин говорила ровно и спокойно. Но ей это давалось слишком тяжело. Она придумывала сотни планов завладеть золотом Наги, которое не давало ей покоя, и сотни планов своего спасения.

Жаклин переменила тактику не потому, что раскаялась в прежнем своём поведении, а потому, что, по её мнению, теперь это было небезопасно. Она взяла верх над Садыком и сочла необходимым подчеркнуть, что пока ей не перечат, пока он не огрызается и не мешает диктовать себе условия, она не будет давить на него. Где этому любителю наркотического дурмана тягаться с ней! Ведь она могла не только давить на него, она могла… она могла отравить его порошком, наструганным с «чёртового пальца», который передал ей узник-азиат в яме у сабарманов и который она всё ещё хранила при себе. Но она сохранит ему жизнь, если он поделится с ней золотом по-честному. Если же нет… Впрочем, жажда завладеть деньгами Садыка была настолько мучительной, что дух мщения в ней угас и затаился.

Как только Нага расслабился, придя к какому-то мнению, она продолжила:

– Надеюсь, мы обсудим наши планы мирно.

– Давай обсудим, – сдался или сделал вид, что сдался Нага. – Пусть будет по-твоему. Одна сумка с золотом твоя. Чёрт возьми, ведь ты же всё-таки спасла мою жизнь! А это стоит такой значительной благодарности!

Жаклин пришла в восторг.

– Ничего так меня не радует, как здравомыслие! – воскликнула она возбуждённо и подумала: «А теперь я поразмышляю, как всё оставить себе, а с тобой…»

После чего, наговорив кучу комплиментов Садыку, дабы усыпить его недоверие, она перешла к делу.

– Почти всё войско бунтовщиков ушло к Оренбургу вместе с Пугачёвым, – сказала она.

– Наслышан и я об этом, – ответил Нага заинтересованно. – Ну и что с того? Казаков в слободе вполне достаточно, чтобы изловить нас в степи, и если не убить сразу, то вернуть обратно.

– Завтра ночью мы бежим отсюда в Самару, Садык, – продолжила с заметным нажимом Жаклин. – Наш побег едва ли будет скоро обнаружен. Да и никто не будет разыскивать нас в том направлении.

– Мысль правильная, дорогая моя Чертовка! – расхохотался в сенях Анжели и тут же распахнулась дверь.

– Не может быть! – Жаклин едва не лишилась чувств от такой неожиданности.

Увидев вошедшего француза, она подпрыгнула на табурете и, побелев как снег, прошептала:

– Ещё его не хватало на мою бедную голову. О Господи!

– Я вижу, вы меня узнали, господа негодяи! – хохоча, воскликнул Анжели, входя в избу. – Вы хотя бы заперлись изнутри, затевая в самом логове бунтовщиков побег из плена!

Такое неожиданное появление француза вдруг лишило Жаклин дара речи и как удар молнии швырнуло её об угол печи. Она увидела Анжели! Нет, не Анжели! Это было какое-то сатанинское наваждение. Не коварный и хитрый француз, а скорее сам властелин ада появился вдруг в избе и не отрывал от Жаклин неподвижного горящего взгляда, словно решив испепелить её на месте.

Она ждала, что сейчас он выхватит пистолет или саблю и поразит её на месте. Но Анжели перевёл взгляд на приросшего к табурету Наге:

– Мне надо серьёзно с вами поговорить, господа заговорщики! Я всё равно хотел это сделать сегодня, в крайнем случае завтра. Но раз вы оба передо мной, без лишних ушей… – И он снова повернулся к дрожавшей от страха Жаклин.

Тревога, страх и растерянность сменились смертельным ужасом. Для этого Жаклин достаточно было лишь снова встретиться с ним взглядом и услышать его голос. Лицо у Анжели стало хмурое, сердитое и злобное. Тогда она, едва дыша, спросила:

– Ты, кажется, появился здесь, чтобы сообщить мне что-то нехорошее?

– Да, нехорошее! Я вижу, что вселяю ужас в твою грязную душонку, – без тени улыбки на лице ответил он. – Но обещаю, что раздавлю вас, как клопов, если не последуете моему пока ещё «доброму» совету!

Нага облизнул пересохшие губы. У него был вид побитой собаки, на которую вот-вот снова обрушится палка хозяина. Видя француза, которого он всегда ненавидел и боялся, Нага не смог удержаться от жалобного восклицания:

– О Аллах всемогущий, спаси и помилуй!

Анжели снова метнул в его сторону страшный взгляд и громким, резким и злобным голосом гаркнул:

– Успокойте нервы, подонки! А если кому хочется поплакаться– пожалуйста! Рыдайте в полную меру, да ещё можете с добавкой!

Если судить о людях по их поведению, то Нага оказался смельчаком. Внутренне борясь со страхом, он вдруг заговорил обычным голосом слуги, приниженным и покорным, но тон у него был вполне решительный.

– Не сомневайтесь, месье Анжели! Мы знаем, что значит жить на свете!

Жаклин всё ещё находилась в оцепенении. Её голову точно сдавливал стальной обруч. Подобное ощущение она испытывала очень редко. Женщина дрожала всем телом.

– Всё, моё терпение лопнуло! – нахмурил брови Анжели. – Я не чёрт из ада и не бес из омута! Но не скрою, мне приятно наблюдать ваши перепуганные рожи!

– Месье Анжели, – залебезил Нага, – мы не столько напуганы, сколько ошарашены вашим таким неожиданным появлением в этой слободе. И на пленного вы не похожи? Скорее…

– Да, я похож на казака и в лагере мятежников по своей воле, – продолжил за него Анжели. – И зовут теперь меня не так, как нарекла мамочка в Париже, а Никитой Минеевичем Караваевым! Я советник само… Извиняюсь, «императора»! И очень доволен тем постом, который сейчас занимаю!

– Перевёртыш, – наконец-то подала голос приходящая в себя Жаклин. – Теперь мне понятно, какие делишки вы проворачивали с Флораном втайне от меня. Вы…

– Мы использовали тебя и очень удачно, – хмыкнул Анжели. – И слугу твоего раскосого использовали тоже! – Он подмигнул насупившемуся Наге. – Но теперь всё позади. Мы, большей частью, сполна сделали всё, для чего пожаловали в Россию! Жаль вот только месье Флоран погиб, исполняя свой долг!

– Собаке – собачья смерть! – уже смелее заговорила Жаклин, к которой хотя и медленно, но возвращалось хладнокровие.

– Не спорю, он был именно таким, – «поддержал» её Анжели. – И смерть принял себе подобную! Но и вас я недолюбливаю так же, как и своего покойного соотечественника. А вашу смерть я как раз собирался назвать собачьей, которую вы хитроумно избежали!

– Ты что, следил за нами, месье Анжели? – спросил Нага, намеренно опередив Жаклин, которая, как он правильно угадал, собиралась оскорбить француза очередным едким словечком.

– Нет я не следил за вами, а наблюдал со стороны, – признался Анжели. – Забавно… Но мне очень хотелось увидеть, как вы болтаетесь на виселицах, раскачиваемые ветром. И как только пришло в голову Чертовке выкинуть с Пугачёвым эдакий крендель? Ты рассчитала верно и точно попала в цель! Только вот, к моему несчастью, спутала все мои карты!

– Я рада слышать, что ты наконец-то оценил мои способности, – сказала Жаклин, лицо которой после мертвенной бледности начинало розоветь. – Мой трюк настолько удачен, что и ты с нами сделать ничего не сможешь! Руки коротки…

– А вот тут ты ошибаешься, Чертовка! – злобно ухмыльнулся Анжели. – Мне ничего не стоит подпоить несколько казаков и натравить на вас! Пугачёв потом ослушников накажет, но это будут, конечно же, всё те же казаки, а не ваш покорный слуга!

– Месье, вы собираетесь поступить с нами так, как только что сказали? – ужаснулся Нага.

– К счастью для вас, нет, – успокоил его француз. – Конечно, я не был против вашей казни. Но она, по известным всем нам причинам не состоялась. А Архипа, – он лукаво подмигнул Жаклин, – этого увальня, видать, сам Господь спас! Но я не злорадствую, хотя… мне не хочется видеть вас живыми!

– Но почему? Что мы тебе плохого сделали, негодяй? – крикнула Жаклин. – Почему ты хочешь лишить нас жизни?

– Ошибочное мнение, госпожа де Шаруэ, – ответил Анжели. – Вы меня видели в лагере бунтовщиков, а потому уже опасны. Развязанная Пугачёвым война может продлиться ещё долго, а может закончиться и завтра. Как только императрица устанет бояться самозванца, она пришлёт войска и раздавит мужичьего царя, как букашку. К тому времени я, конечно же, поспешу вернуться во Францию, но вдруг… Вдруг я окажусь в руках правительственных войск, а вы опять же «вдруг» возьмёте и признаете меня как подданного короля Франции!

– Значит, вы всё же собираетесь нас убить? – спросил Нага.

– Я же сказал, что опасения ваши напрасны, – Анжели потёр ладони и продолжил. – Совсем недалеко от этой избы вас ожидает телега и пара хороших коней. Если вы не будете тянуть пустой болтовнёй время, то к утру уже будете далеко от слободы!

– А как же сторожевые посты? А казачьи разъезды? – покосился на него с недоверием Нага.

– Я уже сказал, куда ехать тому, кто повезёт вас, – ответил Анжели, делая вид, что не замечает полного тревоги и недоверия взгляда «слуги» Чертовки.

– А кто берётся нас везти? – не удержалась от вопроса Жаклин.

Анжели понял, что хочет услышать она от него, а потому с ухмылкой ответил:

– Архип сейчас с Пугачёвым у Оренбурга. Вас повезёт другой, но не менее вам известный человек.

– Кто он?

– А это уже сюрприз, прекрасная леди, – ответил загадочно Анжели. – Одевайтесь потеплее и выходите. Кучера сами сейчас увидите!

Неожиданная встреча с Анжели взволновала Жаклин до крайности. «Вот так встреча!» – думала она, упаковывая в узел кое-какие пожитки. Бешеная злоба, которую она так долго таила в себе на коварного француза, вспыхнула с дикой силой. Казалось, она задушит Жаклин, если не дать ей выхода. И раз что-то сделать Анжели она в настоящее время ничего не могла, весь её гнев обрушился на Нагу. Жаклин была разъярена и хладнокровна, как убийца.

– А вот и кучер! – услышала она шёпот Анжели и остановилась.

Жаклин и Нагу охватило такое сильное, такое единодушное изумление при виде представленного французом «кучера», что лица их вытянулись. Благодаря яркому свету луны они сразу же узнали капитана Баркова, хотя он, как и Анжели, был облачён в казачью одежду. Было от чего оробеть, удивиться и оторопеть Наге и Жаклин. Барков стоял перед ними, бестолково моргая. Он, видимо, тоже был поражён, увидев их, и не знал, как отреагировать на эту неожиданную встречу.

Свет луны озарял Нагу и Жаклин сверху и придавал их лицам призрачный, зловещий, нечеловеческий вид каких-то исчадий ада. Барков, не ожидавший подобного «сюрприза», едва дышал и не шевелился. Однако Анжели, который любовался со стороны этой встречей, шагнул к замершей троице:

– Господа, следует поспешить. Вы ещё отнюдь не в безопасности. Обговорите всё по пути, а сейчас шевелитесь!

Он взял Жаклин за руку и вдруг заметил, что у неё стучат зубы.

– О Господи, Жаклин! – окликнул её Барков. – А я думал, что француз шутит, называя мне твоё имя. Я же видел своими глазами, как Пугачёв помиловал тебя и…

– Как вы сюда попали, Александр Васильевич? – спросила она.

– Упал с неба! Но как вы узнали меня в таком виде? Или я так похож на дворянина, что никакая рогожа меня не изменит?

– Не на дворянина, а скорее на разбойника с большой дороги, – не слишком-то приветливо ответила Жаклин. – Где вы были всё это время?

– Этот же вопрос я могу адресовать и вам.

– И всё же?

– Витал в небесах, и мне снились чудовищные сны, пока только что меня не разбудил ваш «ангельский» голос.

– Господи, как трогательно! – прошипел обеспокоенно Анжели. – Так бы и любовался вами, господа, если бы над нашими головами не зависла опасность. Итак, скажите мне на милость, вы собираетесь уносить из слободы задницы, или…

Услышав предупреждение француза, Жаклин поборола в себе все чувства. Сознание опасности встряхнуло её и придало сил. Она посмотрела на Анжели:

– Мы давно уже готовы, месье. Скажите, где «экипаж», и… не поминайте лихом!

– Обопрись на меня! – Барков усадил её в повозку.

Нага уселся рядом с Жаклин.

– А ты? – капитан вопросительно посмотрел на Анжели.

– О-о-о, покорнейше благодарю, господа! – ответил тот. – Я остаюсь здесь по вас не касающимся причинам. А вам желаю счастливого пути!

– Хорошо, – беря в руки вожжи, сказал Барков. – И тебе того же желаем, месье француз.

– С Богом! – кивнул Анжели. – Александр Васильевич, только не в город. Сам знаешь, куда надо ехать!

– Храни нас Бог!

Капитан дёрнул вожжи и хлестнул по лошадям кнутом.

– Прощай, волчье логово, – промолвил он, отъезжая от слободы и оглянувшись.

Затем он бросил взгляд на дорогу, по которой советовал ехать хитрый француз. Перед его глазами, мелькая, убегали назад редкие кусты. Кусочки мёрзлой земли вылетали из-под копыт коней и падали в телегу. Барков всё время погонял лошадей, и они вихрем летели по дороге. В другое время Жаклин испугалась бы такой быстрой езды, но теперь она только с надеждой смотрела на спину капитана.

Барков старался не обращать внимания на сидящих в телеге. Погоняя лошадей, он всё время оглядывался, но погони не было видно.

– Спиридон?! – позвал конюха Анжели, как только телега исчезла в ночи.

– Здесь я, – отозвался казак и тут же оказался рядом.

– Борис, а ты где? – крикнул громче француз.

– Да вот он я, здеся, – отозвался стражник, выходя из темноты.

Анжели удовлетворённо хмыкнул:

– Вы всё помните, что надо сделать?

– Тревогу поднять, – ответил Спиридон.

– Точно! – кивнул француз и повернулся к Борису: – А ты?

– Взять десяток казаков и скакать за утекальцами!

– Тогда чего ждёте? – прикрикнул на казаков не слишком-то строго Анжели. – Опасные враги государевы утекают, а вы, как мухи сонные. Догнать и изрубить в куски, чтобы никого в живых не оставили!

– Это мы зараз поспеем, Никита, – сказал и тут же усомнился Борис. – Только вота правильно ли мы поступим? Это ты же их всех ослободил, в телегу усадил и из слободы зараз выпроводил?

– А вот про это забудьте, ослы безмозглые, – нахмурился Анжели. – Государь их помиловал. А почему? Башку они ему заморочили! А они лазутчики и посланы губернатором-немчурой для этого! Когда государь возвернётся, я обскажу ему что и как. Скажу, что сбёгли лазутчики, а мы их в степи нагнали и порубили!

– Осерчает он, что жавыми не приволокли, – угрюмо пробубнил Борис.

– Не пужайся. За всё я сам отвечу, – успокоил его Анжели. – Я «ампиратору» башку не хуже лазутчиков заморочу!

Проводив казаков, француз поднял глаза к небу, посмотрел на луну и довольно улыбнулся:

– А ты проследи, голубушка, чтобы всё по-моему вышло! Мир не обеднеет, потеряв трёх идиотов, а я…

В слободе зазвучал набат. Это Спиридон «поднимает тревогу». Анжели подмигнул луне, как заговорщику и другу, ещё раз улыбнулся и не спеша пошагал в свой шатёр с чувством выполненного долга.

Сидя в повозке, Нага чувствовал себя неуютно. В отличие от Жаклин, не спускающей глаз со спины Баркова, он напряжённо смотрел назад. Нага не верил Анжели, а особенно в его горячее участие в их судьбе. Что-то нашёптывало ему, что француз им помогает неспроста. И вскоре сомнения Наги получили своё подтверждение.

В ночи прозвучал выстрел. За ним второй и третий… Правивший лошадьми Барков пригнулся, а Нага повалился на дно повозки. Жаклин в страхе прижалась к его спине. Над ними засвистели пули.

Но умирать Нага не спешил. Мысль о спрятанном в тайнике золоте, как кнутом, подстегнула его к решительным действиям, направленным на спасение своей жизни. Он знал, что казаки, настигнув повозку, едва ли оставят их в живых! Не для того хитрый француз организовал их бегство. Он сознательно обрёк всех на смерть, и преследователи наверняка получили соответствующие указания.

– О Аллах, помоги! – прошептал Нага, приподняв голову и видя густой кустарник, мимо которого неслась телега. – Я мечеть построю на свои деньги, Всевышний, если спасёшь мою жизнь!

– Садык, чего ты там бормочешь? – истерично завизжала Жаклин.

– Я молю Аллаха о спасении, – ответил сквозь зубы Нага.

– О спасении? О чьем?

– Конечно же о своём, «госпожа». Только не о вашем!

Выкрикнув последнюю фразу, Нага выпрыгнул из повозки и, перевалившись несколько раз с боку на бок, затаился за большим покрытым инеем кустом.

– Будь ты проклят, Сады-ы-ык! – услышал он напоследок истерический полный отчаяния вопль Жаклин из стремительно несущейся вдаль телеги. – Будь ты про-о-оклят! Будь ты-ы-ы…

– И тебе того желаю! – прошептал он, вжимаясь в землю. – Аллах рассудит, кому и чего ждать в этой жизни!

– Казаки! За нами гонятся казаки! – запричитала Жаклин и забарабанила кулачками в спину капитана. – Барков! Ты меня слышишь? Да сделай же что-нибудь?!

– Я делаю всё, что могу! – крикнул в ответ капитан и, выхватив пистолет, развернулся.

Он нажал на курок, но выстрела не последовало. Давая ему оружие, Анжели, видимо, сознательно не зарядил его.

– Будь ты неладен, проклятый француз, – простонал он, отбросив пистолет в сторону. – Я лично задушу тебя собственными руками, если только ещё раз доберусь до тебя в этой жизни!

– Господи, да ты ранен! – взвизгнула Жаклин, разглядывая при ярком свете луны свои кулачки.

– Ничего. Зацепило слегка, – поморщившись, ответил Барков. – До сакмарского леса бы дотянуть. Эх, зря я поверил этому мерзавцу!

Сквозь сумерки на горизонте показались очертания леса. До него оставалось совсем немного, но лошади поубавили темп бега.

– Беда! – крикнул капитан, дёргая вожжи. Он понял, что одна из лошадей ранена, но она продолжала бежать, оставляя на припорошенной снегом дороге кровавый след.

– А ну стоять, мать вашу! – крикнул кто-то из преследователей, нагоняя телегу.

Барков стегал лошадей, и они, изнемогая от усталости, всё-таки увеличили свой бег.

– Фу ты, бляха-муха! – выругался преследователь.

Беглецы уходили. Казак обернулся. Его товарищи поотстали, и он едва разглядел их. Желая опередить беглецов, он пришпорил бока своего коня. Но тот споткнулся, и казак вылетел из седла. В довершение всего телега с беглецами вскоре пропала из виду. Чертыхаясь и матерясь, казак взобрался на охромевшего коня, сердито дёрнул поводья и повернул назад. Вскоре он встретился с «поотставшими» товарищами, и они тоже прекратив погоню, повернули назад.

Достигнув леса и убедившись, что погоня отстала, Барков облегчённо вздохнул. И тут острая боль пронзила тело. Спасаясь от преследователей, в горячке, капитан даже не почувствовал удара пули под лопатку, а сейчас… Кровь из раны текла всё сильнее.

– Бери вожжи и правь дальше, – сказал он, обращаясь к притихшей Жаклин. – Устал я…

Барков повалился мешком на дно телеги. Он хотел скрыть от неё своё ранение, но ему это не удалось.

– Господи, Александр Васильевич! – горестно воскликнула Жаклин, бросаясь к нему. – Да я не смогу управлять этими животными?!

– Бери вожжи, если жизнь дорога! Нам нельзя задерживаться в лесу.

– Ох, Александр Васильевич! – в отчаянии заломила руки Жаклин.

Она сквозь слёзы смотрела на Баркова, осознавая, что ничем не может ему помочь.

– Да бери ты вожжи, ради Бога! – прохрипел капитан, теряя силы.

– Сейчас. Беру уже, – она схватила вожжи и растерялась.

– Натяни и погоняй! Погоняй, пока кони ещё дышат!

Барков снова почувствовал боль, но не застонал, чтобы не пугать и без того паникующую женщину, а только стиснул зубы.

Жаклин тронула лошадей. Выбившиеся из сил животные с трудом потянули телегу. Барков, скрипя зубами, ворочался с боку на бок. Рана болела, а мысли путались. Он посмотрел на спину Жаклин, и сердце его сжалось. Его мучило сознание, что он не может помочь ей.

– Александр Васильевич, – обернулась она, – тебе плохо?

– Ничего, терпимо, – солгал он, кривясь от нестерпимой боли. – Ты постарайся дорогу найти, а то…

– Ой, я вижу огоньки! – воскликнула Жаклин, увидев огоньки костров впереди, среди деревьев.

– Стой! – встрепенулся капитан. – Не смей даже двигаться!

– Но там люди.

– Люди – они везде люди. Только вот какие они?

– Вы думаете, разбойники?

Но её вопрос остался без ответа. Барков лишь простонал, увидев приближающийся отряд всадников, скрипнул в отчаянии зубами и закрыл глаза.

Пробуждение Ании было настоящим счастьем для Мариулы. Девушка не потеряла память. Придя в сознание, она прошептала:

– Позовите Архипа!

Мариула кое-как объяснила, что его сейчас нет и что он на время уехал.

– Ему плохо. Я знаю это, – сказала Ания, и на её глазах засеребрились слезинки.

– Да нет, у него всё хорошо! – попыталась её разуверить Мариула. – Уже скоро возвернётся казак твой. А ты, голубушка, не мысли о плохом!

Ания после пробуждения не пугала ведунью забывчивостью, не говорила нелепостей. Она помнила всё, что случилось с ней до попадания в полынью, и сама, без просьбы Мариулы, пересказала ей всю свою жизнь. А ещё она удивляла ведунью своими размышлениями о небесах, жизни и смерти.

Мариула всегда выслушивала рассказы девушки, затаив дыхание и не задавая вопросов. «Пущай выговорится, сердешная», – думала она. А вот к рассказу о таинственных «небесах», она отнеслась с недоверием, хотя и не сказала Ание об этом.

Конечно, после длительного времени, проведённого во сне, девушка сразу не встала с постели и не пошла самостоятельно. Даже придя в сознание, она целую неделю не открывала глаза. Но окончательно проснувшись однажды, Ания заявила:

– Я хочу к Архипу! Он нуждается во мне.

Мариула приподняла девушке веки, она увидела её и успокоилась.

Затем Ания стала терять зрение. Но Мариула обратилась к Божьей Матери Скоропослушнице. К этой святой православные обращаются, когда нуждаются в незамедлительной помощи.

Рано утром, когда девушка ещё спала, Мариула пошла в церковь. По её просьбе поп Серафим отслужил молебен для пробудившейся, и налил масла из лампады перед иконой Божьей Матери. Мариула принесла масло домой и стала смазывать им голову Ании. Через два дня зрение девушки чудесным образом восстановилось.

Зимнее купание в полынье и длительный летаргический сон существенно пошатнули здоровье Ании. Её частично парализовало. Мариула помогала девушке заново учиться держать голову, подтягивать ноги. Ещё Ания училась заново справляться с ложкой, сидеть и ходить.

Помогая девушке, Мариула ломала голову: до какой степени организм Ании сумеет восстановиться и в каком состоянии она останется?

Жители городка зачастили в дом ведуньи, сгорая от любопытства. Каждому сакмарцу хотелось полюбоваться на не виданное ранее чудо.

– И надо ж, – крестясь, говорили люди, – а мы её чуть заживо не схоронили! Грех-то какой на душу бы приняли!

Внешне Ания производила впечатление вполне здорового человека. Но от пытливого взгляда Мариулы, привыкшей видеть девушку ежедневно, наличие болезни не ускользало. Она проводила над девушкой всевозможные процедуры и надеялась на их положительное воздействие на организм Ании.

Всё чаще при беседах девушка стала уклоняться от обсуждения её болезни.

– С той минуты, когда я провалилась под лёд, больше ничего не помню, – неохотно говорила она любителям задавать вопросы. – Я спала. Но спать мне было неприятно. Спала, спала, а всё равно была сильно уставшей.

Затем она переводила разговор на какую-нибудь другую тему, или ложилась в кровать и закрывала глаза, давая понять любопытным казачкам, что на том их беседа закончена.

Как-то раз женщины собрались в избе у Мариулы. Там были и Авдотья Комлева, и Степанида Донская, и Лиза Бочкарёва… Они тесно окружили Анию и Мариулу. Все были крайне возбуждены. Женщины то говорили хором, то замолкали и слушали. Внуки ведуньи поглядывали в окно, но в избу не заходили. Они не слышали, о чём говорили женщины, но улыбались вместе с ними, наблюдая за движениями их губ, бровей, за каждым взглядом. Не трудно было догадаться, что казачки крайне взволнованы. Видимо, пробудившаяся девушка рассказывала им о своих чудесных снах.

Авдотья Комлева слушала и качала на руках крошку Раду. Казачка была так увлечена, что не замечала ничего. Она даже не видела, что девочка на её руках давно уже спит.

– Это всё, что я помню, – подвела черту своим рассказам Ания и сложила перед собой на столе руки.

– Господи, чудеса, да и только! – покачала головой недоверчиво Лиза Бочкарёва. – А Христа в небесах зрила? Он ведь проживает там?

– Нет, не видела, – покачала головой девушка. – А может, и видела, но не помню!

– А мы ведь тебя чуть земелькой не присыпали, – вздохнула Степанида Донская. – И надо же… Ладно хоть нас Мариула с цыганкой вразумили, дурней неразумных.

– Спасибо вам за мое спасение, – повернув лицо к ведунье, сказала Ания. – Спасибо, бабушка. Это ничего, что я вас так назвала?

– Всем нам Господь зачтёт, что послухались, – вставила Лиза Бочкарёва. – А ведь как мёртвая возлежала. Сама зараз зрила!

– Ох, бабоньки, – сказала Мариула. – Уж завсегда я хотела, чтоб Господь ничего не забыл. Не забыл, как казаки прогоняли меня от жён и детей своих, считая колдуньей, порчу наводящей. Как шарлатаны в селеньях других плевали мне вслед и вместо моих снадобий целебных совали людям – подумайте только! – отраву всякую, от которой помирали многие! Было дело, и запугивали меня, в глаза ругали. Пущай Господь и это зачтёт. Бывалочи, мыслила, дескать брошу зараз всё и уйду куда глаза глядят. Силов нет! Так ведь нет… Не смогла я уйти из Сакмарска. Душою срослась я с городком нашим.

– И я, бывало, эдак же думала, когда меня мой Ероха смертным боем лупцевал! – вздохнула Лиза Бочкарёва.

– А почто не ушла? – поддела её беззлобно атаманша.

– Мариула тоже не ушла, хотя её от другого тоска заедала, – посетовала Бочкарёва.

– Куда же уйдёшь, ежели казаки опосля стали сами прибегать, когда приспичило, – вздохнула ведунья. – К хворым звали… На роды ещё…

– Тяжело было, – посочувствовала Авдотья Комлева, до сих пор тихо сидевшая со спящей Радой на руках.

– Белугой ревела, бывалочи, ночами я, – призналась Мариула. – И днями тоже бывало. Брякнусь на постель не раздеваяся, – и в голос реву.

– Знать, судьба твоя эдакая, – сказала Степанида Донская. – Много силушки и терпенья в тебя матушка вложила!

– У всех женщин русских силушка эдакая имется, – улыбнулась ведунья. – Одного только дитя на свет божий выродить сколько силов надо! Уж об остальном я и вовсе молчу! А про терпенье… Казачки терпеньем только и живут!

Мариула ещё долго говорила о силе женщин и о том, сколько им терпеть приходится. А сидевшие с нею за столом гостьи слушали как завороженные.

Савва внёс в избу большой самовар и поставил на стол.

Следом вошёл старший внук Василий. В руках он держал поднос, на котором лежали куски жареной баранины. В избе запахло нежным мясом.

Ещё долго сидели женщины за столом. Но всё же пришла пора прощаться. Казачки наперебой стали приглашать Мариулу и Анию к себе в гости.

– Зайдём обязательно, – заверяла их ведунья, провожая до ворот. – Дай только Господь, чтоб заботушек неотложных на те денёчки не выпало!

Женщины ушли, а Мариула и девушка вернулись в избу.

Авдотья возвращалась домой от Мариулы и с тяжёлым сердцем вспоминала, как привела Луку в свой дом. Ведунья подлечила казака, когда они привели его с кладбища больным и почти безумным. Мариула за два дня поставила Луку на ноги, а Авдотья решила привести «жениха» в свой дом и рассказать о нём всё родителям.

– Кто ты? – выпучил глаза отец, Егор Комлев.

– Лука Барсуков, – ответил казак, устремив глаза в пол.

Все, кто был в доме, остолбенели.

– Лука?! Ты… ты-ы-ы? – воскликнула матушка Анисья, вся преображаясь. – Да ты… Ох, страдалец ты мой, ох, Лукашка!

Авдотья подошла к топтавшемуся у порога казаку, обвила его шею руками и положила голову на грудь, а он неуклюже обнял её, поцеловал в лоб:

– Не глядите на меня эдак. Ведаю, что на себя не похож. Что стряслося со мной, и сам не вразумляю. Только вот эдакий теперя я, не обессудьте.

– Да-да, он это! – воскликнула Авдотья, плача и прижимаясь ещё крепче к его груди. – И Мариула его признала! Он это. Он! Он! Он!

Отец подошёл к казаку, отстранил дочь:

– Дай, теперь я погляжу – ты ли это? – Он обхватил голову Луки руками и посмотрел ему в лицо. – Да, это ты, мой «зятёк» не состоявшийся! А не хочешь ли ты нам поведать, где носило тебя всё это время и почто ты одряхлел и состарился? Краше в гроб кладут.

В это время к ним подошла Вера Комлева.

– Здравствуй, Лука воскресший, – хмуро поприветствовала она казака. – Ты сильно изменился, и я тебя зараз не признала. Но почто ты сызнова в Сакмарске объявился? Ушёл, исчез, и на тебе… А ведь ты помер, как зараз всем известно, и со слезами на кладбищах, как мученик схоронен? – И Вера обернулась строго к племяннице. – А сгож ли он теперь в женихи Авдошке нашей? Где его нелёгкая столько времечки носила? И может, ты хотишь ещё за старика дряхлого и, могёт быть, проклятого не единожды замуж идти? Моли Господа, что он вовремя отвёл тебя от напасти этой, племяшка моя разлюбезная!

– Я хочу замуж за него! – едва слышно, но твёрдо прошептала молодая казачка, побледнев.

Никто в избе не мог вымолвить ни слова.

– А ты у матушки был? – спросил Егор.

– Не был, – ответил Лука, опуская голову.

– О Господи, не был! – И Анисья застонала, схватившись за голову. – Дык как же так, Лука? Она же извелась вся, схоронив тебя?

– Не смог я, – угрюмо ответил казак. – Разве мог я предстать перед матушкой в эдаком вот виде?

– А к нам эдаким заявиться, значится, смог? – ухмыльнулся отец Авдотьи.

– Ладно, пущай погостит у нас маленько, – засуетилась Анисья. – А тама видать будет.

– Спасибочки превеликое, «люди добрые»! – с оскорбленным видом отвесил поклон задетый за живое Лука. – Эту ночь я воспользуюсь вашим «великодушием», а завтра, на заре, двинуся в путь. Государь ждёт меня! И я, от вас в отличие, и эдакий люб ему!

– А чего утречка дожидаться? – хмыкнул с неприязнью отец, – прямо сейчас и ступай.

– У Авдошки уже другой жених имеется! – поддакнула злая на язычок Верка. – Демьяном зовут, коли знать хочешь.

– Что ж, прощевайте тогда. – Лука снова отвесил поклон и повернулся к выходу. – А я к вам сызнова и не набивался в зятья! Это Авдотья меня привела вопреки моему желанию.

– Не-е-ет! Лука, родненький, вернись! – закричала ему вслед молодая казачка. – Лука, вернись! Никто не гонит тебя!

Она выбежала за ним следом и схватила за руку, когда казак уже вышел за калитку.

– Вернися, Лука, Христом Богом молю! – прошептала в отчаянии Авдотья. – Я же… я же люблю тебя!

– Нет, не вернусь я! – ответил казак, остановившись. – А ты не горюй по мне и выходи замуж.

– За кого? – спросила быстро Авдотья, с тревогой заглядывая ему в лицо.

– За Демьяна, об котором сказывали, – угрюмо ответил Лука.

– За Демьяна? За крепостного, с которым я и не знакома даже? – побледнев, воскликнула казачка.

– Да, за него иди, – отворачиваясь, пробубнил Лука.

– Дык и не мыслила я за него идти! Это тётка так, со зла набуробила!

– Не за него, так за другого ступай. Через год, а может, и раньше, я вовсе одряхлею и помру!

– Никогда! Никогда! – И Авдотья замахала руками.

Тут неожиданно вмешалась выбежавшая из дома младшая сестра Авдотьи Марья.

– А ведаешь ли ты, Лука, – зло крикнула девушка, – сколько бессонных ночей Авдотья проплакала, горюя по тебе?

– Знаю, – ответил казак.

– А разве ты не хочешь, чтоб она сызнова весело смеялась и спокойно жила в Сакмарске?

– Хочу. От всей души хочу! – ответил удивлённо Лука. – Но как?

– Ежели ты уедешь прямо сейчас из городка и никогда не возвернёшься, то она…

– Замолчи, Марья! Замолчи, сказала! – закричала Авдотья и в сердцах топнула ножкой. – Он же жених мой, а ты…

– Федот, да не тот! – огрызнулась сестра. – Этот аспид бросил тебя перед свадьбой! Опозорил на весь Сакмарск! А теперь, когда припекло, объявился. Гони его в три шеи – и сказ весь!

Бедная Авдотья не нашлась, что ответить. Она понимала, что права её младшая сестрица, но сердце думало иначе.

– Ежели он уйдёт, то и я уйду с ним! – решительно заявила девушка, обвивая шею Луки.

– Ты сумлеваешься? Сознайся? – крикнула Марья.

– Ни капли. Прямо сейчас уйду, даже в избу не заходя!

Но она не ушла. Казак быстро освободился от её гибких рук, развернулся и побежал. Не успела Авдотья опомниться, как от Луки и след простыл.

– О Господи Боже мой милостивый! – простонала, глядя ему вслед, казачка, и её жалобный, полный скорби крик громко прозвучал над двором и улицей…

Она вошла в сени и остановилась, услышав разговор матери и отца.

– А я Авдотьюшку понимаю, – сокрушалась Анисья. – Дня не проходит, чтобы своими ушами не слышала, как сплетницы судачат, – дескать, бросил её Лука и убег! Да и Авдотья всё сама слышит. Рты то поскудницам не заткнуть. И что делать станем? Только не отмалчивайся ради Христа, Егор?

Желая положить конец неприятному разговору, Авдотья распахнула дверь и вошла в избу.

– Увезите меня куда-нибудь. Я поживу подальше отсюда. Хоть к тётушке! Увезите, не хочу здесь жить!

Она говорила так жалобно и искренне, что родители опешили.

– Мы тоже об том судачим, дочка, – сказал, хмуря лоб, отец. – Но только ты не будешь жить одна. К Сидору, в Ярёминку тебя свезу, с Марьей сообча.

Авдотья с недоверием посмотрела на отца, а когда он встал и протянул к ней руки, сама бросилась к нему на шею и прижалась крепко, как в детстве.

– А почто в Ярёминку к дяде? – спросила она наконец.

– Так и для тебя и для нас спокойнее будет. И дурь зараз из башки твоей выветрится!

– О Господи! – простонала Анисья. – Что соседи-то скажут? Сейчас же начнут галдеть, что я выпроводила дочек со двора!

– Соседи, соседи, – еле сдерживая себя, раздражённо перебил её муж. – А что нам их слухать? Они сами по себе, и мы эдак же!

– Воля твоя, Егорушка, – сказала мать и заплакала. – И почто Лука объявился… Чтоб ему пусто было, ироду проклятому!

– Не говори эдак, мама! – залилась слезами Авдотья. – Он люб мне и эдакий!

– Доченька, не гневи отца-то! – плача запричитала Анисья. – Осерчает, не сдобровать нам всем. Ты же сама зрила, каков он? Старик столетний! Господом он наказан, верь мне!

– Всё, узлы вяжите! – подвёл черту разговору отец. – Чтоб к утру готовы были!

Схватив с вешалки полушубок, он набросил его на плечи и вышел на двор, громко хлопнув дверью.

– Ну вот, осерчал Егорушка, – смахнув рукавом слёзы, вздохнула мать. – Давайте собираться, доченьки. Всё одно слезами-то горюшку не поможешь!

Мариула долго стояла перед иконами. Сидевшая у окна с Радой Ания слышала её тихое бормотание. Девушка понимала, что ведунья молится.

Поднявшись с колен, Мариула подошла к ней:

– Об чём закручинилась, дочка?

– Думаю вот, как теперь дальше жить.

– А ты не шибко о том думай. Жизнь сама расставит всё на свои места.

Мариула вернулась к столу и позвала девушку:

– Айда-ка сюда, дочка. Радочку в люльку уложи, а сама ко мне подсаживайся.

Ания подошла к ведунье и замерла. А Мариула тем временем раскинула по столу карты и покачала головой.

– Тебя ожидают большие перемены, дочка, – сказала она. – И замуж ты выйдешь за красивого и богатого! Счастье всюду будет сопутствовать тебе!

Ания молчала, не смея взглянуть ей в глаза.

– Те беды, что на роду твоём написаны, ты пережила уже, – продолжала Мариула. – Апосля только счастье у тебя вижу вот отовсюду. А жених твой – красавец писаный. Вот только сейчас трудно ему. В кольце ворогов избранник твой, но… За ним всюду ходит ангел-хранитель евоный…

– Архип!

Мариула услышала в её голосе боль и замолчала.

– А хорошо бы, ежели эдак бы и было! – продолжила она тихо, но с искренней надеждой в голосе. – А я бы навещала вас и детишек нянчила…

– Так за Архипа я выйду? Что карты говорят? – заинтересовалась девушка.

– Об этом карты зараз умалчивают, – ответила уклончиво Мариула. – Придёт время – сама узнаешь. Только вот что жить долго будете в счастье и согласии – об том ведаю!

– Не говори мне больше об этом! Горе мне, горе! Ни за кого не пойду, только за Архипа!

– Дык что же это, доченька! – испугалась Мариула. – Об каком ещё горе молвишь? А может, и Архипка суженый твой. Не томись раньше времени.

– Прости меня, бабушка.

– Ничего. Да и прощать мне нечего. Я сейчас картишки скину и погляжу, чего оне ещё мне подскажут.

– А я чего-нибудь поесть приготовлю.

Девушка выпорхнула из избы.

«Какая она славная», – подумала Мариула и отложила карты. Она услышала, как звякнуло что-то в сенях. Девушка тут же вернулась в избу и прошла к стоявшему за печью столику. Мариула подошла к ней:

– Дозволь я рыдышком побуду?

Ания ответила одним кивком, быстро надела на себя чистенький передник и поставила на горячую галанку (печь) сковородку. Комочек масла заскользил и исчез. Девушка достала из лукошка несколько яиц.

– Сейчас я яичницу поджарю. Любишь глазунью, бабушка?

Она разбила над сковородой яйца. Мариула вдруг остро почувствовала голод, как будто не обедала совсем с ещё недавно с навещавшими её казачками.

– Вкусно пахнет!

– То-то! Учись! – пошутила девушка.

– Давненько я яишенку не кушала.

– Идёмте. – Ания сняла сковородку с галанки, поставила её на стол и улыбнулась: – Двигайте скорее ближе табурет, а то остынет!

Но Мариула ела мало. Она отодвигала от своего края сковороды кусочки яичницы к краю девушки и заставляла её есть, как та ни отказывалась. Может, она и не голодна вовсе? Ания ела, а она смотрела, и если бы девушка посмотрела на неё, то увидела бы, что глаза у Мариулы одновременно добрые и грустные.

«Странно человек проживат на белом свете, – думала Мариула. – Хворает, помирает… Сердце останавливается, плоть превращается в прах. Но он продолжает жить в памяти других, в мыслях родных и близких. А ежели он злодей без роду и племени…»

– О чём задумалась, бабуля?

– Да вот о жизни нашенской подумала.

Ания сразу подалась заинтересованно вперёд.

– Думаю, как сложна она, жизнь наша.

– И я об этом стала думать.

Мариула с благодарностью глянула на неё и стала разливать в чашки уже холодный чай. Девушка забелила молоком и отхлебнула.

– А медок? – посмотрела на неё Мариула. – Чего ж медок-то из сеней в избу не внесла?

– У нас в Орде сладкий чай не пили. Он жажду не утоляет.

– Тебе вот сейчас медок на пользу бы пошёл. Слухай меня, дочка. В этом я кое-что смыслю.

– В другой раз. – Девушка помолчала и неожиданно заявила: – Я вот в умёт возвратиться хочу.

Мариула поставила чашку, и внимательно посмотрела на неё.

– Куда? – стараясь скрыть волнение, еле выдавила она.

– В умёт Степные Огни.

– Для какого ляда?

– Хочу быстрее увидеть Архипа.

– Угомонись, дочка. Нет его там.

– Нет? – удивилась Ания. – А где он?

– Сказать не могу, – нахмурилась Мариула.

Она уже давно ожидала от девушки этот вопрос и старательно искала на него ответ.

– Не пущу! – сказала она после короткого раздумья. – Кругом самозванец Пугач с шайками сабарманов туда-сюда скачет по степи. А ежели эдакая красавица, как ты, в их лапища попадёшь? Ты мыслила о том?

– Так умёт недалеко отсюда.

– Сейчас носа за околицу не след высовывать. А уж ехать куда-то… Вот скоро Пугач шею свою свернёт, тогда и поезжай, куда захочешь!

Глаза Ании грозно сверкнули. В ней вдруг проснулась спесь дочки хана. Но, посмотрев на Мариулу, она тут же вспомнила, где она и чем обязана этой доброй старушке. Гнев улетучился, и она сказала:

– Тогда прошу окрестить меня, бабушка. Я хочу немедленно сменить веру!

Отвратительная промозглая погода не остудила горячую голову Емельяна Пугачёва. Его батареи палили по осаждённому городу, защитники Оренбурга отвечали тем же. Благо зарядов для пушек было предостаточно у воюющих сторон, и ни те, ни другие их не жалели.

Возглавив тысячу пехотинцев, «государь» приблизился к укреплениям со стороны реки, почти до самого вала. Они открыли стрельбу по защитникам из ружей и сайдаков.

По совету Анжели Пугачёв решил сосредоточить часть своего войска, на этом, как он думал, слабом участке обороны. Смысл замысла заключался в том, что прорыва обороны губернатор допустить не мог! Это означало бы крах всему! А со стороны реки была самая уязвимая точка обороны…

Богатый военный опыт и невероятная природная смекалка позволили французу без труда просчитать все слабые места укреплений Оренбурга. И он продумал тактику действий. Не следовало атаковать укрепления всеми силами сразу. Достаточно было сосредоточить их в заранее избранной чувствительной точке. Таким образом о трудоёмком прорыве с большими потерями речи не велось. Смысл тактики сводился к организации постоянной угрозы одному месту, что должно было заставить оборонявшихся посылать туда, невзирая ни на какие потери, всё новые и новые отряды. Анжели назвал разработанную собою тактику способом изматывания и оказался прав.

Бой был в самом разгаре. Казаки, татары, башкиры, беглые крестьяне, составлявшие пехоту пугачёвского войска, кто ползком, кто перебежками, под градом пуль защитников Оренбурга пробирались к укреплениям. В холодном воздухе с их губ вырывались клубы пара. Перед глазами сплошная пелена тумана, в ушах протяжный свист пуль, пролетавших мимо. Взрывы орудийных снарядов, визг разлетающейся картечи, вонзающейся в тела атакующих… Всё смешалось воедино!

Архип был потрясён кровавым зрелищем. Его тошнило. Люди бежали, ползли, падали, поднимались и снова бежали. Некоторые падали и оставалась лежать. Другие бились в предсмертных конвульсиях. Из уст раненых вырывались крики, стоны, мольба о помощи.

Тем, кому удалось избежать ранений или смерти, невольно и с облегчением прятались за различные укрытия. Пороховой газ вызывал кашель и рвоту.

Архип прятался за огромным валуном. В правой руке ружье, в левой шомпол. Он лежал на животе, скрестив сзади ноги. Тело напряжено, глаза закрыты. Он был неподвижен, как статуя, и не смотрел в ту сторону, в которую требовалось стрелять. Мозг в голове оцепенел – ни одной мысли, ни воспоминания, ничего…

Открыв глаза только на мгновение, он увидел, как кто-то из казаков привстал из-за укрытия, чтобы перебежать в другое. Но с ним рядом разорвался снаряд. Казак нелепо взмахнул руками и свалился на землю – животом между оторванными взрывом ногами.

– Бедняга, – прошептал Архип и снова закрыл глаза.

Он понимал, что добром предпринятая атака не кончится. Если не отступить, то занимавшие более выгодные позиции защитники перестреляют если не всех, то половину атакующих. Может, попытаться спастись? Нет, на это пойти он не хотел и не мог. Архип твёрдо помнил не допускающий никаких отговорок приказ Пугачёва: «Лупить ворогов и в хвост, и в гриву, покуда в ружьях заряды не закончатся!».

– Казаки! Стрелять! – громко скомандовал кто-то из «полковников», размахивая воинственно саблей. Но не успел он проскакать и полусотни метров, как рухнул с коня подстреленный.

Лошадь полковника, проскакав ещё десяток метров, неожиданно остановилась возле укрытия Архипа.

– Это что, снова чудо? – удивился он, глядя растерянно на коня.

Но размышлять над чудесами времени не было. Огонь с укреплений усилился. Видимо, к защитникам подошло значительное подкрепление. Больше не раздумывая ни минуты, Архип схватил коня за уздечку. А когда он уже собрался вскочить в седло и спасаться, то увидел, как казак, которому взрывом оторвало ноги, тоже ползёт в сторону коня.

Мысленно кляня себя за безрассудство, он подбежал к искалеченному казаку и, оторвав его от земли, посадил на коня.

– Держися крепче за шею! – крикнул он, запрыгивая в седло.

Пришпоривая животное, Архип, не получив ни одной царапины, под градом пуль сумел ускакать на недосягаемое для выстрелов противника расстояние. Осадив коня у повозок, он передал раненого в руки подоспевших санитаров. Соскочив с седла, он подбежал к спасённому казаку, которого санитары успели уложить на одну из повозок и, склонившись над ним, спросил:

– Ты случаем не околел, братец?

– Чтоб ты сдох, Архип, – простонал раненый. – Ты для чего меня спас, паскуда? Я ж полз к тебе не жизнь спасать свою подлючью, а за помощью, чтоб помереть подсобил!

– Господи, Лука! – воскликнул Архип, разглядев знакомые черты. – Эх, как же тебя угораздило! И надо же…

– Архип, ради всего святого, добей меня, – захрипел Лука. – Не дай мне калекой остаться и ещё большие мученья принять?!

– Ты спятил, Лука? – замотал головой Архип. – Разве я могу себе эдакое позволить?

– Молю тебя, добей! – то ли прохрипел, то ли прорычал Лука. – Я ж стрелял в тебя, в спину, подло, вспомни? Я убить тебя хотел! Ну… Озлись, брат мой Архипушка. Заруби меня, молю!

Услышав, как раненый назвал его братом, Архип остолбенел. Он вдруг вспомнил прежнего Луку – молодого, красивого. В то время они действительно считали себя чуть ли не братьями, были неразлучны, но… Судьба посмеялась над ними, превратив из братьев в злейших врагов.

– Архип, добей! – не переставал умолять раненый. – Ну чего тебе стоит? Не грех это будет! Ад уже заждался меня, а тебе Господь за то другие грехи зараз спишет!

– НЕТ! НЕТ! НЕТ! – закричал Архип в отчаянии и зажал уши, чтобы не слышать ужасных просьб Луки.

Из глаз брызнули слёзы, а из груди рвались рыдания.

Санитары тем временем стянули обрубки ног Луки сыромятными ремнями, чтобы остановить кровотечение. Затем они догрузили повозку другими ранеными и отправили её в слободу.

– Я ненавижу тебя, Архип! – прокричал напоследок увозимый санитарами Лука. – Ты с лихвой отплатил мне за всё то зло, что я сотворил…

В это время за городскую стену вышел большой отряд егерей полевой команды. Солдаты спешно выстраивались цепью, готовясь идти в атаку.

Архип вздрогнул, увидев скачущий во весь опор отряд всадников. Вперед скакал Пугачёв. По его команде отряд придержал коней и остановился.

Пугачёв, не слезая с седла, посмотрел на Архипа и крикнул:

– За то, что раненого вывез – хвалю! А за то, что из боя утёк, выпороть велю! То, что тебя Господь хранит али крест цыганский, – вину с тебя за то не снимат!

Повернувшись к Ивану Зарубину, конь которого гарцевал рядом, «ампиратор» сказал:

– Зришь, чего творится?

– Зрю, государь, – ответил тот, сдерживая пляшущую под собою лошадь.

– Кровушки много зараз прольётся.

– А что поделать-то?

– Отводить войско надо.

– Дык как это? Грохот какой… Не услышат приказа людишки!

– А ты пример подай!

– Пример? А как это?

– Да эдак вот…

Пугачёв пришпорил коня и поскакал в самую гущу сражения. Его «свита» была вынуждена последовать за ним. Архип тоже вскочил на коня и пустил его следом.

Доскакав до оборонительного вала, под свист пуль «государь» храбро отдавал своим воинам приказы об отступлении. Несколько всадников из его «свиты» уже свалились с коней, подстреленные защитниками города, а Пугачёву хоть бы что… Ни одна пуля так и не коснулась его.

«Государь» приказывал казакам отходить. Его полковники передавали «повеление» всем, кто не слышит.

– Чтоб опосля сызнова под пулями корячиться? – крикнул кто-то из казаков, не желая покидать удобного укрытия.

– Сызнова бошки под свинец подставлять?! – добавил другой.

– Не пойду назад! – орал третий.

– И я не пойду! И я! – наперебой кричали остальные.

– Окружат вас и перебьют, как щенят! – кричал «государь», привставая на стременах.

– Пробьёмся!

– За мной, неслухи! – скомандовал Пугачёв, заворачивая коня. – Кто повеленья моего не исполнит – считать буду изменниками!

После такого грозного предупреждения казаки начали потихонечку отползать. Архип видел, что вышедших за городские стены солдат очень много, и понимал, что невозможно ни отбросить их, ни устоять перед их натиском. Оставалось только одно: отступать немедленно.

Между тем солдаты пошли в наступление,

Архип круто повернул коня, изо всех сил вдарил каблуками сапог ему в бока и, пригнувшись к луке седла, поскакал во весь дух через позиции обратно, перескакивая через тела убитых и раненых казаков.

Он слышал позади яростные крики, слышал выстрелы, свист пуль и грохот рвущихся снарядов. Пули свистели мимо его ушей, но он очертя голову мчался к месту сбора отступающего войска.

Конь под скакавшим впереди «ампиратором» споткнулся и рухнул на землю. «Свиту» Пугачёва охватил страх.

– Скорей к государю на выручку, скорей! – послышались выкрики, и к Пугачёву устремились со всех сторон люди.

Среди отступающих поднялась суматоха. Архип пришпорил коня. В отличие от остальных спешащих на помощь «ампиратору» он был к нему ближе всех. Кровь прилила к лицу Архипа, глаза его сверкали.

Пугачёв вскочил, испуганно озираясь, словно после тяжёлого сна, вскрикнул и бросился бежать. Но, по присыпанному снегом полю бежать было тяжело. Он падал. Ему становилось жарко, пот градом катился по лицу.

Архип намного опередил всех.

– Государь, обожди! – кричал он вслед Пугачёву. Его лицо ещё больше раскраснелось от бешеной скачки под градом пуль, глаза блестели.

И «ампиратор» остановился. Он топтался на месте до тех пор, пока Архип не осадил рядом коня. Казак тут же спрыгнул с седла и протянул уздечку Пугачёву.

– Государь, спасайся! – крикнул он, тяжело дыша.

Все видели, как «ампиратор» вставил ногу в стремя, как он взялся за луку седла, пытаясь взобраться на коня. Вот он подтянулся, конь попятился. Однако нога выскользнула из стремени, и Пугачёв едва не упал под копыта пляшущего животного. Все, кто спешил к нему на помощь, вскрикнули. Но «государь», изловчаясь, вскочил на коня и придержал за узду рванувшееся вперёд животное.

– Сигай за меня! – крикнул он Архипу. – Сигай живо, покудова велю!

Архип не стал заставлять «ампиратора» повторять дважды и тут же запрыгнул на круп коня.

– Держись крепче! – крикнул Пугачёв и пришпорил коня.

– Ничего. Им за нами не угнаться! – успел Архип выкрикнуть в ухо «государя», как одна из пуль егерей впилась ему в спину. Он вскрикнул.

Как стрела, мчался конь, вынося седоков с поля битвы. А когда они выбрались из зоны досягаемости пуль, Пугачёв натянул уздечку. Архип, потеряв равновесие, мешком свалился на землю. «Ампиратор» тут же соскочил с седла и поспешил к своему спасителю.

– А ну все назад, ироды, – хрипел он, расталкивая казаков. – Я должон его увидеть!

Архип лежал на спине. Кровь била ключом из его раны. Увидев над собою встревоженное лицо «государя», он захрипел, кровь хлынула изо рта, он вздрогнул и затих.

– Помер что ли? – проворчал Андрей Овчинников, глядя на затихшего казака.

– Посредь спины пуля встряла! – сказал Пугачёв, склоняясь над Архипом. – А ведь она для меня предназначалась…

– Ежели бы для тебя, государь, то в тебя бы и попала, – вздохнул облегченно Овчинников.

– Дык ежели бы он не прикрывал меня сзади собою… – Пугачёв прервался на полуслове и оглядел собравшихся. – Немедля к лекарям его. Душу с того выну, кто не спасёт этого героя!

Архипа перенесли к повозке. Дав приказ излечить своего спасителя, Пугачёв собрал оставшихся в живых «полковников»:

– Здесь крепиться и дальше солдат не пущать! Апосля всех в шатёр свой прошу. Совет держать будем. Кто мог помыслить, что Рейнсдорп, подлюга, выкинет эдакие вот кренделя!

Архип вздохнул. Его внесли в избу и уложили на кровать. Привезший его в слободу казак передал лекарю повеление «ампиратора» слово в слово.

Рана Архипа была достаточно серьёзна, но не смертельна. Лекарь тут же занялся лечением казака. Он заботливо ухаживал за раненым, приставил сиделок и сам бодрствовал возле него.

Архип не боялся смерти. Он спокойно говорил о ней. Казак чувствовал, что силы его убывают, и на четвёртый день после ранения Архип отказался от еды. Но наряду с упадком сил и рана перестала беспокоить его. Но почему?

Заботливо перевязав, его перенесли в другую избу и уложили на кровать. Архип осмотрелся. Откуда здесь столько раненых?

Под крышу небольшой казачьей избы умудрились втиснуть около тридцати человек. Раненых сваливали прямо на пол, да так плотно, что лекарям и санитарам некуда было наступить. Раненых легко тут же осматривали, бинтовали и выпроваживали из избы-лазарета на улицу, а вот раненых тяжело…

Только теперь Архип вспомнил бой у стен Оренбурга и спасение самозванца. Но зачем он спас человека, развязавшего кровавый бунт? Выходит, он может теперь добавить ко всем своим бедам и осмысленное участие в бунте! А здесь он воочию видит жертв бунта – раненых и умирающих, участвовавших в кровавой бойне по чьей-то злой воле.

Были тут и искалеченные взрывами тела, в которых едва теплилась жизнь. С такими не больно-то церемонились. Их сваливали у входа. А когда жизнь покидала несчастных, их тела выносили на улицу и сваливали друг на друга.

Глядя на всё это, Архип понял, что ему повезло. Он получил свою пулю в нужный момент и, скорее всего, его участие в войне на том и ограничилось. Теперь остаётся только собраться силами и выжить.

Его перевязали. Изумлённый санитар извлёк из окровавленного бинта крестик и уставился на него непонимающим взглядом.

– Что это? – спросил он.

– А я почём знаю? – вскинул брови Архип, увидев свой нательный крестик в руках санитара. – До ранения он у меня на шее висел.

Он напрягся. Рана не болит. Собственно не болела она с самого начала. Наверное, лекарь или кто-то из его помощников впопыхах прибинтовали крестик к ране? Может, благодаря этому прошла боль?

Как объяснил впоследствии лекарь, попавшая в спину Архипа пуля пробила кожу, лёгкие и вылетела наружу, пробив кожу и мышцы на груди. Это был сквозной прострел лёгкого без серьёзного травмирования аорты. Даже ни одного ребра задето не было.

– Это чудо! – сказал лекарь. – Тебя чудо спасло, казак. И радуйся такому счастью!

– Слава тебе, Господи! – прошептал Архип и слабо улыбнулся, осознав, что ему действительно привалило невероятное счастье.

Архип проснулся ночью от жалобного, протяжного стона. В углу, на кровати, стонал казак, который пребывал между жизнью и смертью. Большей частью он был в беспамятстве, но временами приходил в себя и кричал. Он звал на помощь, но к нему никто не шёл. Потом он уже не звал, а только тихо подвывал.

У казака не было обеих ног. Его муки длились уже не первый день.

– Слышь, Семён? – обратился Архип к санитару. – А кто там стонет в углу? Может, помочь ему чем? А?

– Палач то государев помират, – ответил санитар равнодушным голосом. – Ему уже только пуля помочь смогёт.

– Палач?! – ужаснулся Архип. – А уж не Лукой его зовут?

– Прошка он Бурнов, – поморщился неприязненно санитар. – Душегуб, коих свет не видывал. А тебе-то что до него? Пущай себе мучается. Всё одно в ад попадёт!

Архипу сделалось не по себе. Но не от раны, которую промывал и перевязывал санитар, а от сознания того, что рядом, в муках умирает Лука, а он… Он не в состоянии ему помочь. Он не в состоянии даже облегчить ему муки.

– Семён, подсоби до нево добраться? – попросил Архип, как только санитар, сделав перевязку, собрался уходить.

– К нему? – удивился тот.

– Давай подсоби, – настаивал Архип. – Хочу обспросить его кое о чём, покуда дышит.

Санитар пожал плечами, бросил под ноги грязные бинты и протянул руки:

– Айда, коли хочешь. Только услышит ли он тебя?

С помощью санитара, скрипя зубами, Архип перебрался к кровати умирающего Луки.

– Лука, ты ли это, брат мой?

– Для чего ты меня с поля вывез? – прошептал в ответ калека. – Чтоб мукам адовым меня предать.

– Да ты что, Лука? – попробовал утешить его Архип. – Да ты ещё поправишься и в Сакмарск вместе поедем!

Но Лука не дал ему договорить.

– Был я там. Никому я в городке не нужен. А ты не мели языком попусту. Все тут ведают, что больше не жилец я. Видишь, даже водицы никто не подносит.

Когда санитар отошёл, умирающий обратил полный страданий взгляд к Архипу:

– Прости меня, Архипушка. Христа ради за всё прости. Вот узрел тебя, и камень с души свалился. Помирать зараз легше стало… – Он замолчал на мгновение, уставившись куда-то в потолок, затем посмотрел на сидевшего рядом Архипа. – Ежели мог бы я жизнь свою сызнова начать…

– Ты ещё начатую доживай, – вставил своё слово Архип. – Ты ещё… Ого-го…

– А мне завсегда с тобою хорошо было! – В глазах умирающего на миг зажёгся огонёк. – Железо ковали. Разговоры вели задушевные! Ежели бы бес не попутал мой разум…

Утомлённый длинной речью, Лука замолчал. Нащупав руку Архипа, он сжал её своими холодными пальцами. Затем он на несколько минут потерял сознание. Очнувшись, он облизнул слипшиеся губы и попросил воды. Когда санитар исполнил его просьбу, Лука отпил несколько глотков и снова попробовал заговорить с Архипом. Но разговор его утомлял всё больше, и он вынужденно умолкал.

Лука тяжело дышал, обливался потом, но Архипа от себя не отпускал, удерживая его руку. Он уносился воспоминаниями в родной Сакмарск, вспоминал Авдотью, горевал по отцу, по матери и очень сожалел, что похоронен будет не в родной земле. Под конец он пожал руку Архипа.

– Брат, прости меня, коли смогёшь! Похорони меня в Сакмарске, ежели…

Шепот его становился всё тише, но руку Архипа он так и не отпускал. Архип молчал. Ему нечего было сказать умирающему, нечем было утешить его. Слёзы накатили на глаза, а слова застряли в горле.

Когда вернувшийся санитар взял Архипа за руку, собираясь перевести его обратно, Лука вдруг открыл глаза:

– Всё бы отдал, чтоб жизнь начать сызнова. Но такого никому не дано. Больше не свидимся, брат… Я уже ухожу из жизни…

Но он ошибся. Лука умер лишь через неделю на руках у Архипа. Он до последней минуты был в сознании. Перед самой кончиной Лука попросил Архипа помолиться за него. Но как только тот прочёл «Отче наш», Лука порывисто вздохнул, тело его срдрогнулось, и лицо исказила предсмертная гримаса.

Когда санитар вернулся, Архип сидел у тела умершего Луки, вытирал рукавом глаза, шмыгал носом и все ещё бормотал губами молитву.

– Всё, Ляксандр Прокофьевич! – объявил Демьян, притоптав землю. – Золотишко захоронено надёжно. Можно и успокоиться теперь!

– Успокоимся тогда, когда сами в землю ляжем, – ответил граф, убирая заступы и лопаты в телегу. – А сейчас нам надо незаметно домой вернуться. Боюсь я, чтобы никто не проследил за нами.

– Не-е-е, золотишко здесь никто не сыщет! – уверенно заявил Демьян, садясь в телегу и отвязывая вожжи. – А вы мудро придумали, Ляксандр Пфокофьевич. Взять и закопать эдакое богатство несметное у всего города под носом! Ей-богу никто даже не сунется в место это!

Вернув на место сторожевую будку, Демьян, как спящего ребенка, вынул из телеги пьяного в стельку городового и бережно перенёс его внутрь.

– Ну вот теперь и стражник на месте, – хохотнул он, вынимая из кармана бутылку медовухи и ставя её рядом со стражником. – Когда зенки продерёт, пущай опохмелится. Он это заработал.

Они вернулись домой далеко за полночь.

Шагая в спальню, граф неожиданно для себя завернул в комнату Марфы.

Девочка лежала в постели. Он встал на колени у изголовья и рассеянно коснулся её волос в темноте. Затем Александр Прокофьевич поцеловал её в лоб. И его поцелуй не был ей неприятен.

– Ты спишь? – спросил он. – Хочешь поболтать?

Марфа кивнула, но не ответила.

– Ты думаешь о своей маме?

– Да, – тихо прошептала девочка.

– Тогда ты всегда о ней помнишь?

От его вопросов с Марфы разом слетели остатки сна. Она открыла глаза, увидела бледное лицо своего благодетеля, озарённого рассеянным, тускло-голубым лунным светом, и ответила:

– Да, я всегда её помню, всегда.

– А отца? Батюшку ты тоже помнишь? – подался вперёд Александр Прокофьевич.

Он заметил волнение девочки, погладил её по голове и снова поцеловал её в лоб.

– Да, – ответила она тихо. – И его я тоже помню, но плохо.

– Ты всегда должна помнить, чтить и крепко любить своих родителей, – вздохнул граф. – У меня тоже есть дочка, а зовут её Машенькой. У меня есть сын, и зовут его Архип. Вот только моих детей нет сейчас со мною рядом. А я очень люблю их и очень за них беспокоюсь!

– А почему их нет с вами? – спросила вдруг девочка дрогнувшим голоском. – Они умерли, как мои мама и папа?

– Нет, они живы, – не слишком-то уверенно ответил Александр Прокофьевич и огорченно вздохнул. – Я их найду, и мы будем жить вместе! – Он коснулся пальцами головы Марфы. – И тебя я к себе возьму. Ты так сильно похожа на мою Машеньку, что я решил… Ты будешь жить вместе с нами! Согласна?

Эти слова прозвучали в темноте подобно какому-то таинственному признанию; голос Александра Прокофьевича звучал нежно и доверительно, в его вкрадчивых нотках девочке почудилось предвестие чего-то необычного и трогательного. Комок, стоявший у неё в горле, растворялся, и она почувствовала вкус выкатывающихся из глаз слёз. А граф продолжил:

– Ты хочешь жить с нами? Хочешь?

Марфа схватила его руку, поцеловала и, смутившись, сказала:

– Хочу. Я буду жить с вами, если не прогоните…

– Я? Тебя? – Граф едва не лишился дара речи, услышав такое из уст несчастной сиротки. – Да я…

– Вы ступайте спать, господин. Вы устали, и вам надо отдохнуть.

Скрывая рвущиеся слёзы, Александр Прокофьевич пожелал девочке спокойной ночи, но продолжал стоять на коленях у её кровати, подперев подбородок ладонями и ничего более не говоря. Он стоял до тех пор, пока Марфа не сделала вид, что заснула.

Александр Прокофьевич вышел из комнаты. А Марфа тут же открыла глаза и посмотрела ему вслед.

– Господь вас наградит, – прошептала она. – Доброй вам ночи!

Только голова девочки коснулась подушки, ей захотелось помолиться. Она начала нашёптывать «Отче наш». Губы её шевелились, но в голове были совсем другие мысли. Губы Марфы двигались всё медленнее и медленнее. И вскоре она заснула…

Улегшись в постель, граф закрыл глаза, но сон не шёл. Ситуация у стен города казалась ему настолько критической, что он не мог даже поручиться, что Оренбург выдержит осаду до подхода подкреплений от императрицы.

«Итак, осада города началась, – подумал Александр Прокофьевич, – и, судя по всему, конца и края ей пока ещё не видно!»

Шестого октября тысяча семьсот семьдесят третьего года отряд майора Наумова потерпел крупное поражение при вылазке за стены города. Пугачёвцы жгли сено, заготовленное на зиму, и отряд был выслан, чтобы «угомонить» их. Но всё вышло наоборот. Действия отряда поддерживались огнём орудий со стен города. Войско самозванца оказало жесточайшее сопротивление, в результате отряд Наумова «принужден был ретироваться обратно в город».

Военные действия показали, что город обречён. Гарнизон ненадёжен и слаб как численно, так и морально. Если офицеры старались держаться мужественно, то их подчинённые не скрывали «и роптания, и великую робость, и страх». Тревогу вызывало и казачье население (около шестнадцати тысяч человек). Среди защитников ходили тревожные слухи о скорой сдаче Оренбурга самозванцу, от чего участились перебеги в лагерь пугачёвцев…

Двенадцатого октября часть войска, опять же под командованием майора Наумова, снова вышла за стены города. Пугачёв заранее знал об этой вылазке и подготовил «достойную» встречу. Завязалось ожесточённое сражение. Оно продолжалось более четырёх часов. Ненастная погода и страх перед окружением заставили Наумова бесславно возвратиться под защиту городских стен, оставив сто двадцать три человека убитыми на поле сражения…

Двадцать второго октября, используя всю свою артиллерию и большое количество боеприпасов, Пугачёв снова попытался взять город. Он сумел установить под увалом батареи и начал беспрерывную канонаду. С городских стен тоже ответили залпами пушек. Эта перестрелка длилась более шести часов. Но и на этот раз взять Оренбург не получилось. И войско Пугачёва отошло в Бердскую слободу.

Александр Прокофьевич отвлёкся от своих мрачных раздумий лишь к утру. Так и не сомкнув глаз, он встал с кровати и вышел из спальни. После ухода сакмарских казаков на городские стены в большом доме стало как-то пусто.

– Демьян? – позвал он слугу. – Ступай ко мне, бездельник!

Тот явился в ту же минуту. С всклоченной бородой, с заспанным лицом, с торчавшими в разные стороны волосами, слуга представлял собою комичную картину.

– Что стряслось, Ляксандр Прокофьевич? – спросил Демьян, пытаясь разобраться спросонья, почему так срочно понадобился своему барину.

– Приготовь оружие, и мы пойдём на стены, – прояснил все его сомнения граф.

– А я думал, что-то стряслось, – успокоился слуга, сладко позёвывая. – Когда… Прямо сейчас пойдём? Али как?

– Пойдём, когда перекусим! – ответил Александр Прокофьевич. – Распорядись, чтобы накрыли стол и собрали нам с собой что-нибудь покушать.

Граф Артемьев и Демьян остановились у гостиного двора.

– Кажется, я что-то слышу? – сказал Александр Прокофьевич.

– Я тоже, – крутя головой, сказал слуга.

Издали донёсся непонятный гул.

– Толпа гудит!

– И немалая…

К гостиному двору приближалось не менее двухсот человек. Во главе ехали верхом два казака. Один постарше, лет пятидесяти, а второй… Юноша держал в руках верёвку, за другой конец которой был привязан за руки ещё один казак. Пленник с угрюмым видом, опустив голову, шагал за конём.

Крики и громкие разговоры разносились в утреннем воздухе. Люди говорили о пленнике, который не произносил ни слова. Его называли предателем. Пленник якобы следил за теми, кто ехал на лошадях и собирался донести на них губернатору. Гнев и ненависть толпы рвалась наружу. Разъярённые люди подходили, отвешивали несчастному оплеухи, пинали и избивали плётками и палками.

У Гостиного двора толпа остановилась. Верховой казак, тот, что постарше, привстал на стременах и крикнул:

– Вот этот паскудник собирался донести на меня и сына моего губернатору! – Он указал пальцем на пленника. – А за что? Видишь ли, ему не понравилось, что я истину говорю!

– Вот тебе, изменник, получай за то, что хотел донести на нас! – воскликнул юноша и огрел пленника камчой вдоль спины.

– Эдак ему! – похвалил отец и обратился к собравшимся: – Дык вот, браты, государь зараз всех вас примет, приголубит да землицею наградит! Он же отец наш, люди!

Толпа пришла в движение. На пленника снова посыпались тумаки и полетели плевки. Несчастный извивался и уворачивался как мог.

В это время к Гостиному двору подошла ещё одна толпа, чуть меньше первой.

– Вы чего его лупите? – закричали подошедшие. – Кто он? Из какого дерьма выпечен?

– Губернаторский прихвостень! – прозвучал ответ.

– Откель сеё ведомо?

– За лапу сцапали.

– Тогда и от нас врежьте.

Разъярённая толпа двинулась на пленника, но тот неожиданно упал на колени и закричал:

– Братцы! Не погубите! Казак я, Ярёма Портнов! Раненый я, а не лазутчик! Я только ночью в город прибыл с татарами сеитовскими! Эти вот двое, – он кивнул на верховых отца и сына, – самые настоящие воры и разбойники. Они татар этих обокрасть мыслили. Те жратву в город привезли, чтоб с голудухи здесь не дохли, а эти… Когда я прознал намеренья ихние, дык они меня зараз и захватили. Сами убить побоялись, а теперь срамят на каждом углу, чтоб меня пришиб кто-то другой заместо них. А сами-то кто нелюди эти? К чему призывают? Ворота отворить, штобы ворогов впустить?

– Брешет он, люди! – взревел верховой, тот, что постарше. – Я дело говорю. Не нынче, дык завтра государь город возьмёт! Тогда все, кто противится нынче ему, зараз жизней своих лишатся. А татар это не мы, а он обокрасть мыслил, покуда те к губернатору на поклон ходили!

Вопреки ожиданиям пленника, толпа поверила не ему, а верховым. Напрасно он плакал и молил о пощаде, напрасно отрицал свою вину. Его стенания захлестнули крики беснующейся толпы. Наконец, он замолчал под градом сыпавшихся ударов и оглушённый, повалился на мостовую.

– Господи, да это же Ляксандр Васильевич Барков?! – воскликнул Демьян, узнав капитана. – Что же делать? Выручать его надо, Ляксандр Прокофьевич?

– Сам вижу, что надо, – угрюмо отозвался граф и, выхватив пистолеты, решительно ринулся в толпу.

– Вы что творите, люди? – закричал он. – Этот человек правду говорит. Так за что же вы его бьёте?

– А это ещё что за хлыщ? – спросил кто-то из притихшей толпы, удивлённо разглядывающей смельчаков, решившихся бросить всем вызов.

– Те двое… – граф указал стволами пистолетов на верховых, – не так давно отняли коня и еду у бедных людей. Сакмарские казаки чуть не наказали обоих, но сжалились и отпустили. А теперь они смуту здесь разводят. Людей баламутят! Я уверен, что они и не лазутчики даже, а простые разбойники и проходимцы! Окажись они в руках Пугачёва, он бы их сразу же, без разбору повесил!

– Люди, да охренел он! – закричали верховые, пугливо озираясь на толпу. – Да это чулочник! Да он прихвостень губернаторский! Не верьте ему?

– Хорошо, – многообещающе улыбнулся граф, – пускай в таком случае сакмарские казаки нас рассудят. Они недалеко отсюда. У стен врагов отражают, а не воду баламутят, как некоторые…

Видя, что дело становится худо, оба казака, отец и сын, начали подшпоривать лошадей, пытаясь протиснуться сквозь толпу. Но не тут-то было. Поверившие графу люди в одно мгновение стащили обоих с сёдел, и не прошло и пяти минут, как их окрававленные, раздавленные тела корчились на мостовой в предсмертной агонии.

– Дальше айдате! – после кровавой расправы загудела разгорячённая толпа. – С губернатора за всё обспросим!

– Стойте! – Граф и Демьян преградили ей путь. – Дайте мне слово, люди!

Все поутихли.

Александр Прокофьевич в течение нескольких минут уговаривал людей одуматься и никого не трогать.

– Вы же не бараны, а люди! – выкрикивал граф. – Вы сейчас на стенах должны быть и город оборонять, а не слушать всяких проходимцев и воров. Единственно, в чём я с ними согласен, – он снова указал стволами пистолетов на окровавленые тела разбойников, – так это в том, что если самозванец войдёт в город, так всем не поздоровится!

– Мы идём свои права отстаивать, – загудела толпа. – А ежели отказ получим, дык возьмём губернатора и к царю его, в Берды сведём!

– Эх вы, головы безмозглые! – горько ухмыльнулся Александр Прокофьевич. – Вы за что только что этих вот двоих выродков покарали? За то, что они воры, лазутчики и разбойники! А сами кем станете, если губернатора громить идёте? Тоже такими же, как и они? Губернатор войска вызовет, вас истребить прикажут. Так кому ж с этого польза будет? Только самозванцу Пугачёву! Для него чем защитников в городе меньше, тем лучше! Подумайте об этом!

– Ну что лупитесь, аспиды? – забубнил недовольно Демьян, забирая у толпы полубесчувственного Баркова и без труда беря его на руки. – Ступайте на стены, покуда предателями и отступниками не сочли. Апосля, когда от императрицы помощь подойдёт, от эдакова пятна ни в жисть не отмоетеся!

Хотя граф не спал всю ночь, всё происходящее казалось ему отвратительным сном. Словно кошмар преследовал его. Кто бы мог подумать, что эти вчерашние ремесленники и работяги, которые раньше пугались хоть что-то даже подумать против губернатора и повиновались с первого слова, могут вот так вот озлобиться и в трудные для города дни противопоставить себя власти? И всё же это было так.

– Как он? – спросил Александр Прокофьевич у Демьяна, кивнув на Баркова, лежавшего в беспамятстве.

– Жив, кажись, – улыбнулся гигант добродушно. – Только вот бока сильно подмяли, но дух не вышибли!

– Тогда домой идём, – сказал граф, убирая пистолеты за пояс.

– Домой? А они? – Демьян недоверчиво покосился на гудящую толпу.

– А они?

Александр Прокофьевич тоже посмотрел на толпу и пожал плечами:

– Если живыми и порядочными остаться захотят, то пойдут не к губернатору, а на городские стены!

– Проверь, он всё ещё спит? – спросил граф у Демьяна.

– Глядел уже, без задних ног дрыхнет, – ответил слуга. – Мало того, что его отлупили как собаку, ещё Ляксандр Васильевич раненым оказался. Лекарь диву давался, его оглядывая. Дескать, как ещё жив остался, удивлялся очень.

В это время в дверь постучали. Вошёл Безликий с пустой корзиной в руках.

– Вы ещё ничего не знаете, ваше сиятельство? В центре целое сражение идёт. Я только что вернулся оттуда!

Безликий был бледен. Он снял шапку, вытер ладонью лоб. Поставил корзину на пол и присел на предложенный графом табурет.

– Я всё время бежал от гостиного двора, – сказал он, переведя дыхание. – Там такая свалка, что чертям тошно!

– Ты успокойся и обскажи, что и как, по порядку, – сказал Александр Прокофьевич, подавая ему стакан воды.

Безликий заговорил более последовательно и выразительно:

– Пошёл я на Гостиный двор, чтобы прикупить кое-чего съестного. А там…

– Ближе к делу! Ну? – поторопил его граф.

– Две толпы там сцепились. Одни за защиту города ратуют, а другие, чтобы ворота для самозванца отворить. Вот и нашла коса на камень. Сначала на кулаках биться стали, а потом за сабли и ножи схватились.

– Выходит, моим советам не вняли, ослы безмозглые, – вздохнул с сожалением Александр Прокофьевич.

Безликий посмотрел на него недоумённо:

– А вы каким боком к бойне той отношение имеете? Вы что, там были, Александр Прокофьевич?

– Где нынче был барин, евоное дело! – пробубнил возмущённо стоявший как всегда у окна Демьян.

Безликий обиженно поджал губы. Ему не понравилось, что слуга графа Артемьева и к тому же бесправный крепостной, делает ему, дворянину, замечание. Но он был находчив и изворотлив по природе, а потому… Он всего лишь мысленно обругал Демьяна последними словами, а вслух сказал:

– Если ты будешь вмешиваться, Демьян, куда тебя не просят, то я утеряю нить…

И, вертя пальцами пустой стакан, он продолжил:

– Толпу разогнали солдаты, когда люди уже изрядно покалечили друг друга. Человек пять даже поплатились собственными жизнями!

Александр Прокофьевич и его слуга слушали Безликого, больше не проронив ни слова – один широко раскрыв глаза, другой озабоченно хмуря лоб.

– Что же делается, Господи! – вздохнул Демьян, когда Безликий замолчал.

Граф вздохнул, покачал огорчённо головой:

– Несчастный город. Несчастные люди. Разброд и шатание всюду. И это всё от бессилия власти! Я удивлён, что кто-то ещё сражается на стенах против бунтовщиков! А вот другие… То ли от нехватки оружия, то ли страдая от отсутствия храбреца, способного их возглавить, слоняются как неприкаянные по улицам и вот налицо результат этих брожений и шатаний…

Александр Прокофьевич посмотрел на лицо Безликого и удивился. Оно вытянулось и побледнело. Проследив за его взглядом, граф увидел раскрытую дверь в спальню, в которой когда-то содержалась Жаклин. В проёме стоял капитан Барков и молча смотрел на беседующих. Волосы на голове Баркова были растрёпаны, лицо представляло собой сплошной кровоподтёк, а сам он дышал очень тяжело, с хорошо слышанной хрипотцой.

– Кто это? – спросил Безликий, явно не узнавая капитана.

– Явление Христа народу! – не слишком-то весело и своевременно пошутил граф. – А если быть точнее, то Барков Александр Васильевич! Собственной персоной!

– Господи, да кто его так? – воскликнул, вскакивая, Безликий.

– Народ, который ты только что видел дерущимся на улице.

– Да что он им сделал?

– Мне надо поговорить с вами, ваше сиятельство, – прошептал Барков, едва шевеля разбитыми губами и страдальчески морщась.

Затем он, нетвёрдо ступая и покачиваясь, вошёл в холл. Не замечая, что раздет чуть ли не донага, но хорошо зная, где что стоит, он подошёл к столику у камина, налил в стакан из графина воду и выпил её залпом.

– Ты чего поднялся, Александр Васильевич? – поспешил к нему граф.

Капитан непроизвольно пригладил торчащий на голове волос и, глянув на него, сказал:

– Посмотри на меня, Александр Прокофьевич! Я ранен и едва жив. Но сейчас у меня нет времени на всякие церемонии. Дело очень важное и, наверное, не безынтересное для вас.

Сначала граф подумал, что Барков бредит. В таком состоянии он вполне способен на это. Но тот говорил вполне связно и разумно.

– Что с тобой случилось сегодня, я видел лично. Но что случилось до того, как ты вернулся в город? – спросил Александр Прокофьевич, подавая головой знак Демьяну, чтобы он взял едва державшегося на ногах Баркова и перевёл обратно в спальню.

Слуга, как пёрышко, сграбастал Баркова своими лапищами. Граф вошел в спальню следом и присел у изголовья раненого.

– Давайте сразу договоримся, ваше сиятельство, – сказал Барков, морщась от боли. – Если вы мне не доверяете, то я лучше помолчу. Говорить очень трудно, поверьте мне.

Александр Прокофьевич ещё раз пристально посмотрел на его лицо. Затем, желая ободрить едва живого капитана, сказал:

– Что между нами и было плохого, то прошло. – Он протянул ему руку и, как бы подчёркивая своё хорошее к нему отношение, добавил: – Однако ты мне должен рассказать всё подробно и без утайки.

– И очень многое, – прошептал Барков, с трудом пожимая протянутую руку. – А случилось со мной вот что…

Сначала медленно, едва ворочая языком, а затем быстрее и внятнее, капитан рассказывал графу, Безликому и Демьяну всё, что с ним случилось с того памятного дня, когда он отплыл с Флораном и казаками в Яицк за Машенькой. Вскоре уже Барков говорил торопливо, словно ему не терпелось поскорее дойти до самого главного.

– А потом я и Жаклин наткнулись на сеитовских татар, лояльных императрице. Они тайком снабжают осаждённый Оренбург продуктами окольными путями. Вот они-то и доставили меня и Жаклин в город…

Ближе к завершению рассказа, после каждого слова капитана взгляд графа Артемьева становился всё суровее и внимательнее. Однако он не прерывал раненого, слушал, не шелохнувшись, только крепко сжимая руки. Граф приподнялся, сам того не замечая, и встал. В его голосе зазвучали стальные нотки.

– Ну а потом что?

Оказывается, Флоран и Анжели служили советниками в войске самозванца. Они и подсказывают Пугачёву, как правильно рассчитывать силы и проводить то или иное сражение!

– Значит он, этот сволочной француз таким образом мстит мне?

– Всё, что он сказал мне относительно вас и Машеньки, я передал только что слово в слово, – прошептал Барков, будучи уже не в силах говорить громко.

Граф выпрямился.

– Демьян! – гаркнул он, глянув грозно на помертвевшего и побелевшего слугу. – Значит, так ты «похоронил» того проклятого француза?

– Барин, не серчай! – пролепетал несчастный слуга, обман которого так неожиданно открылся.

– Ты предал меня, Демьян! – прорычал потрясённый граф, багровея, а его руки самопроизвольно стали шарить по бокам в поисках оружия. – Я тебя уничтожу! Я тебя…

Не нащупав на себе оружия, красный от ярости Александр Прокофьевич схватил табурет, на котором только что сидел и бросился на слугу.

– О Господи, Ляксандр Прокофьевич! – захныкал Демьян, даже не заметив, что табурет разлетелся на куски, ударившись о его голову. – Убей, изничтожь меня, Ляксандр Прокофьевич, ибо заслужил я кару от ручек ваших справедливую!

– Пошёл вон, с глаз моих долой, скотина! – рявкнул граф раздражённо. – И не попадайся мне на глаза, увалень безмозглый. Вымахал как дуб столетний в шесть обхватов, а ум весь в напёрсток уместил!

– Прибей меня, Ляксандр Прокофьевич, только не гони от себя, Христом Богом молю!

Демьян, стоя на коленях, ревел, как раненый медведь, размазывая по щекам крупные слёзы.

– Этот француз недобитый так напужал нас, что поджилки и сейчас трясутся, – выкрикивал он сквозь слёзы. – Он когда вскочил из гроба, я чуть сам зараз не помер! Меня будто к месту пригвоздили. А когда очухался чуток – дык от француза и след простыл!

– Ты почему мне сразу не рассказал об этом, скотина? – в сердцах закричал на него граф. – Ты почему не рассказал мне об этом, скот безрогий?

– Испужался гнева вашего, Ляксандр Прокофьевич! – вопил слуга. – Лучше бы я обсказал тогда всё и в могилу лёг. А сейчас… Страх-то вокруг какой! Меня не за себя, за вас страх гложет!

– Ладно, вали отсюда, – поостыв, сказал граф, отворачиваясь от Демьяна. – Я с тобой потом на сей счёт побеседую. – Он снова повернулся лицом к притихшему Баркову и спросил: – А где Жаклин, капитан? Где мне найти эту змею ядовитую?

Барков поморщился, потянулся и, заняв позу поудобнее, ответил:

– Ищите её в доме губернатора Рейнсдорпа, Александр Прокофьевич.

– Не время для шуток, капитан.

– А я и не шучу. Татары, по настоятельной просьбе Жаклин, отвезли её к Ивану Андреевичу!

– И чего ради она так поступила?

– Чтобы спастись от вашего гнева, ваше сиятельство!

Барков сказал правду. Жаклин, возвратившись в город, тут же приняла решение искать защиту от графа Артемьева в доме губернатора. Она знала, что как только граф узнает о её приезде в Оренбург, так сразу же воспылает желанием заполучить её обратно в свои руки.

Супруга коменданта баронесса Рейнсдорп изнывала от скуки и тоски. Ввиду военного положения в городе были запрещены балы и иные увеселительные мероприятия. Но не близость войны угнетала её. Её, привыкшую быть королевой всех балов, теперь угнетало банальное одиночество. Дети, с кем она могла бы хоть как-то позабавиться, были вывезены губернатором в Петербург к родственникам.

Сегодня, изнывая от безделья и тоски, баронесса гуляла по саду. Она ожидала возвращения мужа, но вместо него в сад вошла молодая красивая женщина, хотя её простецкий вид вызывал у баронессы немалое удивление.

Следом за женщиной в сад забежал встревоженный дворецкий.

– Габриель, кто это? – спросила баронесса. – Что делает эта особа в нашем саду?

– Сам не знаю, госпожа, как она сюда попала, – оправдывался, тараща глаза, камердинер. – Может, с татарами, что нам продукты привезли?

– Но что ей надо? – недоумевала баронесса.

– Я прогнал её, когда она видеть вас напрашивалась. Но она…

Он не договорил. Уверенным жестом незнакомка отстранила его и подошла к хозяйке дома. Она была одета просто, как татарка, но чистенько и опрятно. Голова её была повязана пуховым платком, а глаза блестели высокомерием и гордостью знающей себе цену женщины не простого сословия, а из высшего общества.

Баронесса с любопытством оглядела явившуюся без приглашения «простолюдинку». Ей сразу бросилось в глаза, что у незнакомки слишком бледное лицо и измученный вид. Дворецкий попытался схватить незваную гостью за руку, чтобы насильно выдворить на улицу, но баронесса окриком остановила его.

– Кто ты, откуда и с чем пожаловала? – обратилась она к ней.

– Я Жаклин де Шаруэ, мадам! – ошарашила та её своим ответом и гордо вскинутой головой.

Баронесса нахмурилась.

– Ты хозяйка шляпного салона? – спросила она, начиная узнавать незваную гостью.

– Бывшая хозяйка, – уточнила Жаклин. – Дом и салон у меня отняты.

– Тогда что привело вас ко мне, мадмуазель?

– Надежда на защиту от моего врага.

Жаклин скрестила просяще на груди руки и выдавила слезу.

– И кто же враг ваш, Жаклин? – спросила баронесса, начиная проникаться к гостье чувством жалости.

– Граф Артемьев, мадам, – ответила явившаяся за помощью француженка. – Он сделал всё, чтобы лишить меня состояния и дома. Он выкинул меня на улицу, как бродяжку. Он…

Жаклин умолкла, заслышав приближающиеся шаги. Дворецкий тут же ретировался, не желая попасться под горячую руку губернатора. Иван Андреевич подошёл к женщинам и остановился, разглядывая гостью через лорнет.

– Кто впустил вас в мой сад? – спросил он строго, убирая от глаз лорнет.

Жаклин словно жаром обдало, когда она услышала его резкий, неприятный голос. Дыханье у неё перехватило, и она судорожно сглотнула наполнившую рот сладкую слюну.

– Я пришла к вам за защитой, ваше превосходительство! – еле выговорила она онемевшим языком. – Я…

– Я знаю, кто вы, мадемуазель, – сухо сказал губернатор. – Я хочу знать, почему вы явились в мой дом?

– Она прячется от графа Артемьева, – поспешила объяснить баронесса, со страхом глядя на своего грозного мужа.

– Я знаю и про это, – возмущённо сказал Иван Андреевич. – Мне вот только интересно, почему эта госпожа думает, что найдёт под крышей моего дома приют и понимание? А ведь на это она рассчитывает?

Жаклин снова выдавила слезу.

– Я поняла, – притворно всхлипнула она, – граф Артемьев успел оговорить меня! О-о-о, представляю, какие он наговорил обо мне мерзости!

– Почему вы рассчитываете, что я поверю вам, а не ему?

– Я рассчитываю только на справедливость и защиту, как подданная короля Франции! Граф разорил меня и лишил крыши над головой… А войска мятежников за городскими стенами не позволяют вернуться во Францию. Я бы с удовольствием уехала в любую другую страну, где к женщинам относятся как к женщинам, а не как себе равным противникам, с которыми можно поступать как захочешь!

– Напрасно ты пришла, госпожа де Шаруэ. Я ни за что не буду портить с графом отношения, даже если вы невинный агнец из райского Эдема!

– Ваше превосходительство, только вы можете отгородить меня от притязаний графа, человека далеко не святого, как вам кажется. Я вас Богом заклинаю, ваше превосходительство!

– И не просите и не настаивайте, – ледяным тоном отрезал Иван Андреевич, ища взглядом спрятавшегося за кустами дворецкого. – Вам нет места в моём доме, и таким, как вы, я не оказываю покровительства!

На мгновение наступило тягостное молчание. У Жаклин словно язык отнялся от услышанных жёстких слов. А баронесса лишь хлопала ресницами и молчала, зябко кутаясь в меховую накидку. Она боялась вставить хоть словечко в защиту гостьи.

– Так мне что, уйти, ваше превосходительство? – спросила, наконец, Жаклин тихим, трогательным шёпотом.

Нехорошая усмешка скользнула по тонким губам губернатора. Он хотел уже было ответить ещё более резко, но его супруга спешно обратилась к нему по-немецки:

– Богом заклинаю, Иван Андреевич, не гоните эту даму в моём присутствии! Мне больно это видеть, пощадите меня!

– Хорошо, пусть останется, но ненадолго, – вынужденно согласился губернатор и окинул Жаклин презрительным взглядом. – Я найду ей угол для проживания, а потом вышвырну вон!

Жаклин вздрогнула. Она плохо понимала немецкий, но то, о чём говорят супруги, уяснила хорошо. А губернатор взял супругу под руку и повел в направлении дома.

– На поиски жилья я затрачу не более трёх суток, дорогая, – говорил он баронессе на немецком, – только не вступайте с ней в доверительные отношения, прошу вас. Эта дама воровка и преступница. Она недостойна ничьей жалости, уверяю вас!

Остановившись на половине пути, губернатор повернулся к приросшей к месту Жаклин:

– Надеюсь, больше не увидимся, как вас там… Э-э-э… Чертовка, кажется… Иначе я найду вам надёжный угол не в чьём-нибудь доме, а в остроге!

Жаклин проводила его полным лютой ненависти взглядом.

«Ничтожество, – подумала она. Переведя взгляд на убитую горем баронессу, она снова подумала: – Пока ты живёшь со своей глупенькой овечкой, губернатор Рейнсдорп, я никогда не покину ваш дом».

Держа Оренбург в кольце осады, Пугачёв постепенно расширял территорию своих действий. Он направлял своих сподвижников в разные концы края для набора новых воинов для своего войска. Со всех сторон России к нему стекались люди, с уральских заводов привозились пушки, боеприпасы… Вверх по Яику отправился отряд Шигаева, по Самаре – отряд Лысова, на горные заводы Южного Урала был послан Соколов-Хлопуша.

Восставшие заняли Нежинский и Вязовский редуты, Красногорскую крепость. На сторону Пугачёва перешли Воскресенский, Верхоторский и Каноникольский медеплавильные заводы…

Обосновавшись в Бердах, Пугачёв приказал поискать для зимовья землянки, так как в слободе не хватало изб.

Сам «государь» расположился в доме зажиточного казака Ситникова. Стремясь придать дому вид «государева дворца», Пугачёв велел обить стены золотой фольгой-«шумихой», отобранной у каравана бухарцев. Яицкие казаки, которым больше остальных доверял «ампиратор», несли караульную службу у его «дворца». Этих казаков Пугачёв называл своей «личной гвардией»!

Архип, пришедший к «ампиратору» с «челобитной», вошёл во «дворец» с опаской. Множество зеркал на стенах, большие часы с боем на самом видном месте, портрет царевича Павла Петровича… Все эти «диковинные вещи» производили незабываемое впечатление.

– Обожди здесь, – остановил его в передней Иван Почиталин. – Государь покуда занят!

Осторожно ступая на цыпочках, Почиталин зашёл в другую комнату, в которой любил уединяться «государь». Отсутствовал он не долго, а когда вернулся, сказал:

– Ступай. Ампиратор ждёт тебя.

Архип застал Пугачёва за «чтением» книги в богатом золочёном переплёте, которую тот держал в руках. Безграмотный «государь» любил пускать пыль в глаза так же безграмотным казакам, зачастую встречая «челобитчиков» с книгой в руках.

– А-а-а, ты это! – воскликнул он приветливо, закрывая книгу. – Радёшенек тебя живым лицезреть, удалая головушка!

Отложив книгу, Пугачёв подошёл к стоявшему на коленях Архипу и потрепал его по склонённой голове.

– О чём просить пожаловал? – спросил он, взяв казака за руку и поднимая его с колен. – Хочешь злата, хошь серебра зараз отсыплю за спасение жизни моей? А хочешь ещё «полковником» и «боярином» назначу? Эдакие удальцы мне позарез нужны! При моей особе завсегда состоять будешь.

– Спаси Христос, государь! – поблагодарил его Архип. – Только не с эдакой просьбой я к тебе пожаловал.

Пугачёв ухмыльнулся.

– Отрадно слухать. Редко кто от злата и чинов отнекивается. Бессеребренников нету нынче! Тогда сказывай, для чего ноги во дворец принесли? Может, похлопотать за кого?

– За себя хлопотать хочу, – ответил Архип. – За себя и Луку Барсукова.

– За Луку? – нахмурился Пугачёв. – За какого такого Луку? Что-то не припомню здакова.

– Служил он у вас палачом, государь. Бурновым Прохором звался.

– А-а-а, вот ты о ком. А почто ты его Лукой обзываешь? Да и просить за него почто явился? Он же помер давеча.

Архип покачнулся. Резкая боль от раны пронзила грудь. Пугачёв заметил это и усадил его на табурет.

– Ты бы отлежался ещё, – сказал он. – Рана не затянулась, а ты уже на ногах. Не можно эдак гарцевать, не можно!

– Отпусти меня в Сакмарск, государь, – морщась от боли, простонал Архип. – Здесь недалеча…

– Ведаю я, где Сакмарск. Бывал я тама. И кое-кто из казаков тамошних в войске моём состоит. А ты для чего в Сакмарск выспрашиваешься? Аль что позабыл там?

– Луку туда сопровадить хочу! Когда помирал он, то просил меня о том. Просил, чтоб с батюшкой схоронил его рядышком…

Пугачёв задумался и принялся медленно прохаживаться по комнате. Спустя некоторое время он остановился перед казаком:

– Что ж, поезжай с Господом. Матушке его кланяйся да денег ей передай. Только о том, что заплечных дел мастером при мне покойный состоял, не сказывай! Родителям не след ведать о грехах чад своих!

Архип встал и, с трудом держась на ногах, сказал:

– Спаси Христос за добро сеё, государь! Дозволь ещё мне задержаться там? В Сакмарске целительница есть. Хочу, чтоб рану мою подлатала малость.

– Ты это о колдунье Мариуле сказываешь? – улыбнулся Пугачёв. – Знаю эдакую. Ох, и стервоза кусучая, скажу тебе, но… старуха порядочная.

– Дык, дозволяшь, государь, рану подлечить у неё? Возвернусь тогда, когда прикажешь!

Пугачёв снова принялся разгуливать по комнате в задумчивости. Но на этот раз думал он недолго.

– Быть по сему! – сказал он. – Поезжай, Архип, и в обрат не являйся!

– Как? Совсем?

– Нечего тебе посреди войска прозябать. Тебя Господь не для баталий создал, а для делов мирных! Вот он и уберёг тебя от смертушки верной уже не единожды. А покуда рана на тебе заживёт, я уже Петербург-город в обрат возверну. Вот тогда и призову тебя для делов государственных! А теперь ступай. Некогда мне калякать более! Дела батальные касательства требуют. Прощай!

Архип поклонился и вышел из комнаты. Поддерживаемый одним из «гвардейцев» Пугачева, он вернулся в «госпиталь» и улёгся на кровать.

– Ну что? – полюбопытствовал санитар, присаживаясь рядом. – Не прогнал взашей государь? Али выслухал?

– Выслухал, – улыбнулся ему Архип. – Ещё полковником быть предлагал.

– Кому? Тебе?

– Мне.

– Ух, и врать ты горазд, Архипушка! Болтун, вот кто ты!

– Был бы болтун, то не вывелся. А не веришь мне, то пойди и ампиратора самово пообспроси!

Погрузив гроб с останками Луки на телегу, казаки ушли.

Архип посмотрел на вызвавшегося ему помочь в пути молодого татарина Рафката Бакиева:

– Ну что, поехали?

Тот улыбнулся, кивнул утвердительно, запрыгнул в телегу и поудобнее устроился у гроба.

– Куда вы на ночь глядючи? – спросил провожавший их санитар. – Что, утра дождаться невмоготу?

– Не знай. Мне ночью как-то спокойнее, – ответил Архип, беря в руки вожжи.

– А ежели на разъезды напоритесь?

– Мне «государь» грамоту прогонную выдал со своей подписью и печатью.

– Дык, а ежели неразумеющи грамоты попадуться?

– Разойдёмся. Мы ж не с добром краденым едем, а с гробом. Покойного домой везти не возбраняется.

Архип взмахнул кнутом, и повозка тронулась.

Наступившей весной тысяча семьсот семьдесят четвёртого года счастье изменило Пугачёву и его войску. Встревоженная императрица Екатерина в конце ноября тысяча семьсот семьдесят третьего года выслала против восставших пятнадцатитысячную армию, которую возглавил генерал-аншеф А.И. Бибиков. По мере передвижения к Оренбургу возглавляемые Бибиковым войска заняли Самару, Ставрополь, Мензелинск, Бугульму. В начале февраля был взят Буруслан. Сюда же, но чуть позднее был подтянут корпус князя П.М. Голицына. По Самарской линии двигалось войско генерала П.Д. Мансурова, которое овладело Борской крепостью и городом Бузулуком…

Начиная понимать, что тучи над ним сгущаются, Пугачёв решился встретить приближающиеся войска во всеоружии и вступить с ними в бой. От этого боя, по мнению Пугачева, зависело многое. И в этом он был прав. В случае победы над войском императрицы «государь» покрыл бы себя ещё большей славой. Он непременно ещё значительнее вырос бы в глазах своих последователей. А вот поражение… Пугачёв старался не думать о нём и его страшных последствиях.

Встреча произошла у деревни Пронькиной. Пугачёв и атаман его войска Андрей Овчинников привели за собой отряд в три тысячи человек с десятью орудиями. Но сил повстанцев оказалось явно недостаточно для победы над превосходящими силами регулярной армии. Их натиск был сразу же отбит.

Потерпев поражение, Пугачёв и Овчинников с остатками отряда спешно вернулись в Берды. А тем временем правительственные войска заняли Тоцкую и Сорочинскую крепости.

Одиннадцатого марта подошедшие войска Мансурова и Голицына соединились с армией Бибикова.

Семнадцатого марта они овладели Новосергиевской крепостью, и над пугачевским бунтом нависла смертельная угроза.

Правительственные войска и войско Пугачёва, состоящее из его основных сил, сошлись у крепости Татищево.

– А не зря мы это место для баталии избрали? – спросил Овчинников, натягивая уздечку.

Привстав на стременах, Пугачёв осмотрелся.

– И войско, что супротив нас выставлено, немалое, – вздохнул полковник Илья Арапов.

– Ничего, выдюжим! – воскликнул более оптимистичный полковник Кинзя Арсланов. – И людей у нас хватат, и орудий аж тридцать шесть штук!

– Время нам терять несподручно, – сказал своё слово Анжели. – Нападать прямо сейчас надо, пока войска крепость не обложили! Если вороги узнают, что нас меньше их, то наше положение ухудшится!

– Как это нас мало? – нахмурился, обернувшись, Пугачёв. – У нас войска аж девять тыщ! Мы ж в крепостице едва помещамся?

– А их всё одно больше, – сказал Анжели. – На глазок даже видно, что силы врагов превосходят наши.

– Всё одно мы двинем на них, а там и поглядим что да как!

– Если вам нужна бесполезная смерть для войска, то пожалуйста.

– Это ещё бабка надвое сказала.

– Нельзя недооценивать противника, государь, – не сдавался Анжели. – На этот раз нам противостоит значительная сила. Вы Оренбург взять не смогли, а победить хорошо подготовленное войско…

– Ты как с государем говоришь?! – возмущённо заорал Овчинников и замахнулся плетью. – Да ты…

– Отстань от него, – прикрикнул Пугачёв. – Сейчас в бой идти, а они собачатся.

– Я говорю то, что вижу и о чём мучительно думаю, – настырно гнул свою линию Анжели, начиная злиться. – Лучше будет сейчас не покидать крепость. Поздно уже. Думайте, что хотите, но этой битвы нам не выиграть!

– Это ещё почему? – нахмурился Пугачёв.

– Позиция у крепости никуда не годится.

– Почто это?

– Невыгодная.

– А у моих полковников вон иное мнение.

– Я знаю. – Анжели пожал плечами. – Конечно, ваши полковники, государь, люди достойные и уважаемые. Но в военной тактике я смыслю больше всех их, вместе взятых!

– Ты-ы-ы?! – загудели возмущённо «полковники».

– Я! – смело ответил им Анжели. – Если мы сейчас выступим за крепостные ворота, то будем разбиты наголову, и всё, что уже сделано, безвозвратно погибнет!

– Это мы-то погибнем?! – грозно зыркнул на него Илья Арапов.

– Вы, и не сомневайтесь в этом!

– Да мы ещё всех расколашматим!

– Не говорите «гоп», пока не перепрыгнули!

– Чтой-то я не пойму, куда ты клонишь, Никита? – спросил Пугачёв. – Егорка Бочков куда ловчее советы давал, упокой Господь его душу! Ты всё за Оренбург меня коришь? Что тебя, дескать, не послухал и не взял твердыню сею? Хорошо, согласен, застряли мы здесь с осадою, будь она неладна. Теперь распри на апосля двинем, а сейчас… Сейчас ворогов громить будем, а не грехи былые обсасывать!

– Послушай, государь, – снова обратился к нему Анжели. – Послушай последний совет мой!

– Ну?

– Выводи войско из Татищевой и отводи к Бердам! И это надо сделать прямо сейчас, пока войска противника не готовы ещё к сражению!

– Не быть тому! – взглянул на него возмущённый Пугачёв. – Здесь встретим ворога и разгромим его!

Анжели замолчал и пожал плечами, а Андрей Овчинников попросил слово.

– Задумка есть у меня, государь, – сказал он. – Хочу я одно дельце предложить.

– Ну? – спросил Пугачёв, озабоченно сдвинув брови.

– Хочу вот ворогам за спину зайти!

– Самовольно?

– С дозволенья вашего.

– Ну, бреши, что надумал?

– Обойду вражье войско по дороге, что на Яицк, и в спину им зараз вдарю. Мне те места хорошо знакомы. Ежели апосля навалимся с обеих сторон одновременно, то ворогам останется только драпать!

– Очень рискованно и неразумно, – перебил его Анжели. – Противник теперь следит за нами, и ваш выход за ворота не останется незамеченным.

– Но а ежели мы будем торчать в Татищеве, ничего не делая, значит, и вовсе дурня свалям, – сдерживая раздражение, сказал Пугачёв.

– Я ещё не всё обсказал, – продолжил Овчинников.

– Сколько казаков взять мыслишь?

– Тыщу хотя б. Ежели мы незаметно вражье войско обойдём, знать, и победа в кармане!

– План твой смел. Но только вот уточнить его хочу я. Надо обойти ворога эдак, чтоб не соприкоснуться с ним. Тихо обойти и затаиться. Когда прознате, что не узрили вас, то сигнал зараз подадите!

– Это мы запросто, государь! Только вот каков сигнал услыхать хотишь?

– Стрельбу поднимайте, но боя не зачинайте, покуда мы за ворота не выступим! Понятно сеё?

– Как не понять, – кивнул Овчинников. – Всё сделаем, как скажешь, государь!

И, развернув коня, атаман поскакал в крепость к своему войску.

Анжели был глубоко оскорблён и уязвлён одновременно. Пугачёв и его «полковники» открыто демонстрировали своё превосходство над ним и всё чаще пропускали мимо ушей его советы. И почему он, в свою очередь, не послушал добрый совет старухи Мариулы, отпустившей его «восвояси», чтобы он «в обрат» к самозванцу «не хаживал»?

«Почему она меня отпустила? – снова подумал Анжели. – Архип и слушать не хотел о моём освобождении, а она…»

Когда Архип так умело захватил его и привёл в Сакмарск, тогда и задумался, как поступить с пленником. Анжели «посоветовал» отпустить его на все четыре стороны.

– Ну зачем я тебе? – спрашивал он казака, уже успев обдумать своё незавидное положение и ища лазейку, как из него выбраться.

Архип подумал и пожал плечами.

– Действительно… Для какого ляду я притащил тебя сюда? – сказал он задумчиво. – Хотелось бы вот знать только, почто ты за мной увязался и порешить хотел?

– Государь приказал, – сам не зная для чего, решил перевалить свою вину на «плечи» Пугачёва Анжели. – Так и велел, чтобы я нагнал тебя в пути и зарубил не жалеючи! – продолжил лгать он тогда. – А мне что? Я человек маленький. Мне велят, а я делаю.

– Брешешь ты, – сказал Архип. – Меня государь тогда самолично отпустил. Ему ничего не стоило в Бердах прилюдно меня казнить, а не посылать убивца вслед за мною.

– Прилюдно он не мог, – улыбаясь лгал ему в лицо Анжели. – Ты государю жизнь спас. Все это видели! И как бы он выглядел тогда, прикажи казнить тебя?

– Может, ты и прав, – вздохнул одураченный им Архип. – Чужая душа – потёмки. Только вот что теперь с тобою делать?

Он задумался и замолчал.

– Отпусти меня, не бери грех на душу, – прошептал Анжели вкрадчиво. – Если бы не я, то Чертовка тебя бы со свету сжила.

– Может, и сжила бы, – ответил Архип. – Только вот почто ты её вспомнил?

Тут Анжели будто прорвало. Он лгал доверчивому казаку так правдоподобно и искренне, что превзошёл самого себя. Ну как только не извернёшься ради спасения собственной жизни?

– Выходит, что ежели бы не ты, то эта подлюга извела меня? – сокрушённо вздыхал очередной раз одураченный казак.

– Конечно, Архип! – поддакивал, внутренне ликуя, Анжели. – Она что думала… Она хотела привязать тебя к себе, да ничего не вышло! Вот и решила тебя в подвале сгноить! Или ты уже запамятовал это?

– Нет, не запамятовал, – покачал сокрушённо головой казак. – Токо вот в толк не возьму – ты-то здеся причём?

– Да если бы не я, то она ещё тебя и отравить хотела, – вкрадчиво прошептал Анжели очередную порцию лжи. – Так что если бы не я…

– Но ведь не ты, а Барков меня из подвала тогда вытащил? – всё ещё сомневался Архип. – Он мне и Ание…

Казак вдруг понял, что начал говорить лишнее, и замолчал. Но хитроумному Анжели было достаточно и того, что он услышал, чтобы развить тему в свою пользу.

– А кто, ты думаешь, указал Баркову, как вас спасти? – спросил Анжели, оживившись.

– Что… Неужто ты?

– А кто же ещё, дурья твоя башка!

– Тогда почто втайне всё это?

– Чтобы Чертовку не насторожить, вот для чего!

– А ты что, разве боялся её?

«Не в бровь, так в глаз!» – подумал тогда Анжели, ибо прозвучавший вопрос застал его врасплох. Но он перестал бы уважать самого себя, если бы не смог вывернуться и из этой ситуации.

– Не боялся, а подчинялся я ей! – ошарашил своим лживым ответом Анжели.

Архип встал и прошёлся по избе в глубоком раздумье. По его поведению Анжели определил, что казак окончательно сбит с толку.

– Со мной что собираешься делать? – спросил он тогда, желая внести ясность относительно своей судьбы. Он знал, что Архип, по доброте душевной, едва ли надумает его убить. Но следом напрашивался не менее важный вопрос: «А где содержать пленника?».

И тогда Анжели решил вести себя «достойно». Зная не понаслышке о доброте русских людей и их порядочности, хитрый француз решил сделать на это свою, как он тогда понял, беспроигрышную ставку. И, как оказалось, не ошибся. «Не надо давать повода, чтобы меня всё-таки убили, – думал он. – Убегать тоже не надо. Поймают – убьют или посадят в холодный амбар, где я не выживу!»

Расчёт оказался верным. Анжели, как и хотел, стал невыносимой обузой для Архипа. Бежать он не пытался, а наоборот, всем своим видом давал понять, что вполне доволен своей жизнью и, в отличие от своих «тюремщиков», просто наслаждался ею. Архипа, Мариулу и всех в доме он просто выводил из себя своей прилипчивостью. Его язык болтал без умолку. Он говорил обо всём, и всё его интересовало. Его вначале связывали на ночь. Готовясь ко сну, он сам подзывал Архипа и протягивал ему руки и ноги для верёвок. Затем его перестали «вязать» и перестали обращать на него внимание. Вот тогда Анжели уяснил, что конец его заточения уже близок.

Архип скрывал его от людей. Когда кто-то из сакмарцев приходил в избу, пленника уводили за печь и приказывали сидеть тихо. Но он всячески игнорировал такие не подкреплённые угрозой «повеления». Вгоняя в конфуз своих «пленителей», он делал всё, чтобы приходившие в гости люди его заметили и «не обнесли» своим вниманием. И тогда Архипу или Мариуле приходилось изворачиваться, называя его каким-нибудь «хворым», «гостем», или «дальним родственником». В ответ на его «шалости» Архип несколько раз угрожал посадить француза в холодный амбар на цепь, но… Как и следовало ожидать, не делал этого.

В конце концов Анжели настолько надоел Архипу и Мариуле, что они уже не знали, как поступить с ним: вышвырнуть из избы или отвезти куда подальше за городок в дикую зимнюю степь и «выпустить на волю». И как-то ночью к его постели за печью подошла старая ведунья.

– Знаешь что, мил человек, а не пора ли тебе восвояси? – прошептала она, потрогав его за руку.

«А вот и финал моей комедии!» – с радостью подумал француз, услышав её слова, но… решил немного покобениться.

– О Господи, за что вы меня гоните, добрая госпожа?! – воскликнул он вполголоса, чтобы не «разбудить» спящих, хотя был уверен, что никто в избе и не спит вовсе. – Куда же я пойду теперь? На улице зима, мороз… Мне идти некуда.

– Не мели помелом, паскудник, – прошептала, как ему тогда показалось зловеще, старуха. – Я насквозь зрю твою душу чёрную. Но подохнешь ты не скоро. Господь уготовил тебе иную участь!

– Мне? – опешил он тогда.

– Тебе, – ответила старуха. – Ступай прямо сейчас со двора, покуда я ещё порчу на тебя не наслала!

После такого предупреждения Анжели решил больше не заставлять себя упрашивать. Он не верил в магию и порчу, хотя… Кто их знает, этих казаков и цыган… А вдруг предупреждение старухи не так уж и беспочвенно?

Он встал, быстро оделся и вышел в сени. Мариула вышла его проводить.

– Вот тебе еда на дорогу и ступай! – сказала старуха, передавая узелок и выпуская его за дверь. – Только ещё посмей объявиться здесь! Тогда никогда не увидешь более своего короля и Парижу!

– О чем это ты? – удивился он тогда, услышав её «напутственные» слова.

– Ты ведаешь об чём, ирод, – ответила она и погрозила ему пальцем. – Ты эту бучу с Пугачом затеял. Но теперь дорожки ваши разбежались! Не уйдёшь от самозванца – быть тебе им казнённым!

Высказав пророчество, старуха захлопнула дверь, оставив его наедине со своими уже далеко не радостными мыслями…

Анжели на минуту отвлёкся от своих воспоминаний, увидев озабоченное лицо Пугачёва и его полный злобы взгляд.

«Кажется, старуха была права, – подумал он. – Судя по всему, моя миссия при особе самозванца близка к своему завершению. И почему я снова вернулся к нему, а не ушёл, как советовала Мариула?»

Его мысли снова засуетились в голове, но уже в ином направлении. Анжели взвесил все шансы Пугачёва на победу и пришёл к неутешительному выводу – они ничтожны! «Государь» упустил нужный момент и завяз по уши у стен Оренбурга. Если бы он развивал свой первоначальный успех и расширил наступление, оставив город временно в покое, тогда чем чёрт не шутит, может быть, и добился бы головокружительного успеха. Но теперь момент упущен! А это может означать только крах всей предпринятой авантюры! Теперь можно уходить от него с чувством выполненного долга. То, на что рассчитывал король, выполнено даже с большим результатом, и можно возвращаться во Францию с чистой совестью!

Пугачёв готовился к бою основательно. Он знал, что от его исхода зависело многое. «Ампиратор» значительно укрепил боевые позиции.

Стены крепости были обнесены снежным валом и залиты водой. Очень грамотно, в опасных направлениях были расставлены пушки. Но его войско, безграмотное и плохо обученное, едва ли могло противостоять войскам императрицы, возглавляемым опытными военачальниками.

Двадцать второго марта корпус генерала Голицына подошёл к крепости Татищевой. Его войско заняло высоты севернее крепости. На высотах установили артиллерийские батареи и открыли шквальный огонь по крепостным стенам.

Пугачёвцы ответили незамедлительно. После пушечной дуэли, которая длилась чуть более трёх часов, войско Голицына двинулось на штурм крепости. Завязался ожесточённый бой.

Шедшие в атаку солдаты стреляли дружно и точно, почти без промаха. Позволяла дистанция. Выскочившие за ворота казаки стреляли наугад, не причиняя правительственным войскам большого урона. Казаки не решились приближаться к наступавшим чётким строем солдатам, постепенно пятясь к крепостным воротам и вяло отстреливаясь.

Так солдаты корпуса Голицына неумолимо приближались к стенам, как всесокрушающая лавина, которую нельзя перескочить, объехать или обойти.

Вскоре выстрелы слышались уж повсюду.

– Мы окружены! – потеряв самообладание, взвизгнул Кинзя Арсланов.

Запертое в стенах крепости войско бунтовщиков металось из стороны в сторону. То, нахлёстывая лошадей, спешили к проломам в стенах, то, круто повернув, мчались к разбитым ядрами воротам.

А солдаты уже входили в крепость. Гремели выстрелы. Казаки валились с лошадей на землю, раненые лошади с диким ржанием падали на них.

Когда же большая часть солдат вошла в крепость, пугачёвцы окончательно пали духом. Казаки сталкивались в общей свалке друг с другом, лошади грызлись, ни о каком «достойном» сопротивлении и мыслить не приходилось.

И тут чей-то грозный голос, пересиливая шум сражения, крикнул: – Казаки, спасайся! Отходи на Берду!

Это кричал Пугачёв, которого в такой сумятице едва ли кто видел, но услышали все.

Казаки, метавшиеся по крепости, услышав голос «государя», вдруг воспряли духом и, подстёгивая коней, ринулись на прорыв. Словно договорившись, казаки направили разом своих коней к проёму в западной стене и благополучно выбрались наружу.

Тяжелейшее сражение у крепости Татищевой было окончено сокрушительным поражением Пугачёва. По данным П.И. Рычкова, в крепости было найдено тысяча триста пятнадцать погибших бунтовщиков, в окрестностях ещё триста пятьдесят человек. В плен было взято три тысячи человек. Потери правительственных войск были незначительны.

Сопровождаемый небольшим отрядом казаков поздним вечером Пугачёв вернулся в Берды. Весть о поражении войска тут же разнеслась по слободе. Среди встречавших его был и Андрей Овчинников.

– Ага, и ты здеся, предатель! – заорал «государь», увидев его среди встречавших. – Ты почто здесь, а не там, посредь головы сложивших!

– Государь, я исполнил всё, как ты велел! – зашептал тот, оправдываясь. – Ежели я провинился, то…

– Отрубить башку ему! – кричал Пугачёв, дико вращая глазами. – Где Давилин? Живо ко мне его!

– Но, государь, – побледнел атаман уже не существующего войска. – Ежели бы я не вмешался, тогда и ты не пробился бы из крепости?

– У меня нет сейчас времени слухать твою болтовню. Ты вот обскажи только, почто эдак запоздал? Почто вовремя не вдарил в спины ворогов?

Спешно оправдываясь, Овчинников пересказал о своём участии в сражении. В доказательство он показал Пугачёву свои незначительные раны. Казаки из ушедшего с ним в обход отряда подтвердили слова своего атамана слово в слово.

– А почто сеё геройство неприметно было? Почто войско ворогов не отвлеклось хотя бы малость на тебя?

– Ежели бы я не отвлёк ворогов, то вам бы ещё шибче досталось, государь!

– Ты должен был эдак вдарить, чтоб вороги уразумели, что сила у них за спиною, а не горстка казаков! Ты же не добился этого!

– Сознаюсь, виновен я, государь! – опустил повинно голову Овчинников. – Но прямо сейчас не секи бошку мою. Дозволь ещё послужить тебе?

– Нет тебе пощады, изменщик и трус! – крикнул Пугачёв. – Ну где же Давилин?

Овчинников, ничего не говоря, смотрел на него глазами, полными слёз.

– Нету его, государь, – закричал кто-то из темноты. – Никак сыскать не могём!

– Ладно, живи покудова, – смягчился Пугачёв, отвернувшись от Овчинникова. – Коли эдак случилось, знать, эдак и должно было случиться. Но тебя я покуда не прощаю, Андрюха! Будь при мне, но опосля ещё ответишь!

Затем на коротком совещании было решено пробираться в Яицкий городок. Остатки войска направили к Переволоцкой крепости, но… Вскоре завернули его обратно. Двадцать шестого марта тысяча семьсот семьдесят третьего года около пяти тысяч пугачёвцев в конце концов отошли к Сакмарскому городку.

Ночью, после сражения, по заснеженной степи, шагали друг за другом два человека. Они загнали коней, спасаясь от преследователей, и потому вынуждены были идти пешком, утопая в снегу. Наконец тот, который шагал первым, устало опустился на заснеженный холмик.

– Всё, не могу больше и шагу ступить! – сказал он.

– Айда ещё маленько, – сказал тот, который шёл за ним следом. – Здесь хуторок недолеча. Прямо на берегу Яика, в лесу пришипился…

– Не-е-е, нам сейчас к людям нельзя соваться, – возразил первый. – Найдут – убьют! Может, на сене где отдохнём, а потом перемахнём через реку. Эх, лодку бы где найти…

– На хутор айда, Никита Минеевич, – принялся плаксиво упрашивать второй. – Там старик проживает, Зосим Коновалов. У него и будара имеется.

– Ты с ума спятил, Антип! – прикрикнул на него Анжели. – А вдруг засада у него на хуторе?

– Господь не выдаст – свинья не сожрёт, – вздохнул тот. – Ну айда, Никита, Христом Богом молю!

Беглецы, озираясь и оглядываясь, добрались до хутора. Почуявшие их собаки дружно залаяли.

– Фу ты, чёрт! – выругался Анжели, упав животом на грязный весенний снег. – Сколько псов у этого Зосима?

– Полно, – ответил Антип, внимательно вглядываясь в темноту.

– А ты что высматриваешь?

– Гляжу, не маячит там кто лишний?

Набравшись побольше храбрости, беглецы приблизились к избе. Пока Анжели отбивался от нападавшей своры озлобленных собак, Антип рукояткой сабли постучал в дверь. В окне показался бородатый старик.

– Зосим! – крикнул Антип. – Впусти нас! Дозволь передохнуть в тепле маленько?

– А кто вы будете?

– Хорошие люди в беде.

– Проваливайте подобру отседова, – ответил Зосим. – Ежели не уйдёте, палить из ружья буду!

– Впусти нас, козёл старый! – закричал укушенный собаками за ногу Анжели. – Дверь не откроешь, спалим твою берлогу со всеми постройками! Мы не разбойники. Дай нам поесть, погреться и лодку! Клянусь Богом, мы её тебе вернём!

Старик вышел и, дрожа, посторонился.

– Ужо заходьте, коли черти принесли. Но чтоб утречком, спозаранку убирались отсель.

– Спаси Христос, Зосимушка, – входя в избу последним, сказал Антип, закрывая за собою дверь. – Не дал замёрзнуть двум хорошим людям…

С жадностью проглотив по куску чёрствого хлеба и запив его водой, беглецы улеглись спать. Насыщенный кровавыми событиями день и пробежка по степи измотали их настолько, что, прикрыв глаза, они тут же оба провалились в глубокий, полный страшных видений сон.

С улицы послышалось ржание коней. Анжели вскочил как ужаленный и бросился к окну.

Пятеро кавалеристов в форме гусар сошли с коней.

Анжели, Антип и старик Зосим заметались по избе.

– На подловку залазьте, черти окаянные! – зашептал перепуганный старик. – Ох, и согрешил я с вами, Господи! Свалилсь на мою седую головушку!

– Замолчи, мешок с костями! – прошипел в бешенстве Анжели, но тут же опомнился и стал умолять: – Зосим, ради Бога, спрячь нас. Эти солдаты чего доброго…

– Будя, будя, ведь и я душа христианская. Вон лаз на подловку. Полезайте туда, и сам Сатана вас там не сыщет!

Анжели, а следом за ним Антип в считанные мгновения забрались на чердак. Вековая пыль ударила им в нос. Анжели чихнул.

– Будь в здравии, Никита, – шепнул Антип, закрывая лаз крышкой.

– И тебе того желаю! – угрюмо ответил француз, вытягивая из-за пояса пистолеты и взводя курки.

– Хозяин, открывай! – загремел со двора требовательный голос. – Пусти нас в избу, пока мы не сожгли её!

Сердце Анжели ёкнуло.

– Иду уже, люди добрые! – послышался надтреснутый голос Зосима, после чего пискнула петлями отворяемая дверь.

– Говори, кого прячешь, хрен старый? – зазвучал голос вошедшего. – Повесим, если бунтовщиков в твоей развалюхе найдем!

– Ой Господи, да почто на головушку мою кара эдакая! – захныкал старик. – Да окромя меня самого да моей старухи хворой в избе никого больше нету!

– А это мы сейчас проверим!

Внизу послышались шаги и грохот. Сомнений не было – гусары осматривали избу, переворачивая всё вверх дном.

– И правда никого нет, – сказал кто-то из них и тут же спросил: – А в подполе?

Послышался скрип половиц. Гусары проверили подпол.

– И здесь никого нет, – прозвучал озадаченный голос всё того же гусара. – А на подловке?

– Господи, да окромя пылюки и там ничавошеньки нет! – простонал встревоженно Зосим.

– Проверим!

Анжели, с проворством кошки, метнулся за дымоход и замер. Антип тем временем перевалился за ворох сухого камыша и затаился.

Крышка приподнялась, отъехала в сторону. В проходе показалась голова гусара. Клубы пыли зависли над ним свинцовой тучей. Гусар чихнул раз, другой и, видимо, передумав пачкать мундир, задвинул крышку обратно.

– Там тоже никого нет, – сказал он кому-то в избе не совсем уверенно.

– А ты хорошо смотрел, Сапрыкин? – прозвучал вопрос.

– Так точно, ваше благородие!

Ещё несколько минут гусары потоптались по избе. Они задали ещё несколько вопросов, после чего вышли за дверь.

У Анжели отлегло от сердца; он понял, что опасность миновала. Спрыгнув с чердака, он принялся стряхивать с себя пыль. Антип спрыгнул следом и поспешил к окну.

– Эх, будь моя воля, всем бы бошки посрубал, – застонал он, сжимая кулаки. – Загрыз бы, ей-богу!

В этот миг послышался конский топот. Анжели вздрогнул. Но это гусары уезжали с хутора.

– Слава тебе, Господи! – вздохнул Антип. – Теперь, кажись, мы в безопасности!

Он отошёл от окна. Тем временем обрёл дар речи и старик.

– Батюшки! Да вы оба всю пылюку на подловке собрали! – всплеснул он руками. – Небось, как в преисподне побывали?

– Тебе бы тама поторчать, – бросил зло Анжели, отворачиваясь и вытрясая из своей одежды пыль.

– Давайте жрите и убирайтеся, – нахмурился старик. – Я уже стар и слаб здоровьицем. Ежели кавалеристы ещё нагрянут, ей-богу со страху помру.

– Сейчас уйдём, – сказал Анжели, оборачиваясь к нему. – Лодку дашь или самим взять позволишь?

– Эх, дали мы нынче маху! – подходя к столу, сказал Антип. – Ничего, ничего! Ещё поквитаемся. А ты, Зосим, коли что, об нас помалкивай. Не накликай беду на свою, как ты калякаешь, седую головушку!

– Об том не беспокойтесь! Прощавайте! – ответил старик. – Только как вы на бударе поплывёте?

– Так, как и все плавают, по воде, – ответил Анжели.

– Дык река только ещё вскрылась.

– Ничего, проскользнём как-нибудь между льдинами.

Наскоро перекусив и распрощавшись с хозяином, француз и Антип вышли из избы. Сделав несколько шагов, Анжели остановился и задумался. Наконец, опустив голову, он тихо направился к берегу Яика, видневшегося невдалеке.

– А ведь прав был старик, – сказал он, глядя на ледоход. – Лодку раздавит сразу, как только мы окажемся посреди крупных льдин.

– Во уморил, Никита! – рассмеялся вдруг весело остановившийся рядом Антип. – Сразу видать, что не нашенский ты. Не здешний!

– А что, «вашенских» на лодках лёд не давит? – насторожился Анжели, повернув к нему голову.

– Нашенских нет, – охотно ответил казак. – Мы вот сейчас до серёдки реки докарабкаемся, крепкую льдину сыщем и будару на неё затянем!

– Действительно, как всё просто! – радостно воскликнул Анжели.

– А ты как мыслил, Никитушка. Мы ещё и ни эдак могём!

– Тогда иди и отвязывай будару.

– И это мы запросто. Вразуми нас Господь на путь-дорожку дальнюю!

Граф Артемьев сидел за столом, на котором лежала треуголка, сабля, письма и стоял маленький светильник. Он писал длинное письмо, а за его спиной стоял Безликий и перебирал пачку уже написанных писем. Граф поднял голову.

– Поскачешь в Петербург и всё передашь графу Орлову лично в руки! – сказал он.

– Простите, кому?

– Графу Орлову. Счастливого пути!

Александр Прокофьевич вложил в руки Безликого дописанное письмо и задумался. «Пугачёв несколько раз пытался взять город за время осады, – думал он. – Самозванец неоднократно подвергал Оренбург обстрелу из пушек…»

Одно ядро даже угодило в дом губернатора. Также пострадали двор Рыкова, дом купца Кочнева и других именитых людей города. Несколько раз бунтовщики ходили в атаку. Они подступали к самому валу и рогаткам, стреляли из ружей, а башкиры из луков. Бывали случаи, когда пугачёвцы врывались на вал и вступали в рукопашную схватку с защитниками города. Но эти атаки с невероятными усилиями были отбиты…

Несмотря на все тяготы жизни в осаде, граф Артемьев всё же находил лазейки для переписки со столицей. Из переписки он знал, что бунт Пугачёва вызвал серьёзные опасения в Петербурге. Императрица Екатерина, будучи напуганной невероятным размахом бунта, отправила к Оренбургу войско. Командующим был назначен генерал-майор В.А. Кар.

По Самарской линии следовал отряд симбирского коменданта полковника П.М. Чернышёва.

С востока, от Верхнеяицкой крепости приближался отряд бригадира А.И. Корфа.

У Орской крепости дожидались своего часа войска генерала И.А. Деколонга.

Удар по войску Пугачёва планировалось нанести с трёх сторон: с северо-запада, запада и востока.

Пугачёву своевременно доложили о передвижениях войск императрицы. Проведя по этому поводу совещание, он решил разбить приближающееся к Оренбургу войска по отдельности.

Против полуторатысячного отряда В.А. Корфа были направлены отряды, которые возглавил атаман Овчинников, Зарубин-Чика и Баймеков. Девятого ноября тысяча семьсот семьдесят третьего года у деревни Юзеевой генерал Кар был наголову разбит и вынужден был спешно отступить.

Позор поражения познал в полной мере и П.М. Чернышёв. Приближаясь к Оренбургу, он занял Чернореченскую крепость. Узнав о поражении Кара, Чернышёв решил скрытно пробраться в город. У горы Маяк он переправился через Сакмару. Но… его окружили и взяли в плен. Большой обоз с оружием и продовольствием оказался в руках пугачёвцев.

Воспользовавшись тем, что обрадованные победители потеряли бдительность, бригадир Корф сумел скрытно провести свой отряд в осаждённый Оренбург.

Губернатор Рейнсдорп так был обрадован усилению гарнизона отрядом Корфа, что сразу же воспрял духом. Впервые за всё время осады он решил нанести удар по войску бунтовщиков.

Четырнадцатого ноября под барабанную дробь за городские ворота вышло войско под командованием генерала К. Валленштерна. Выстроившись в колонну, сопровождаемое конницей войско двинулось к Бердской слободе.

Однако «не дремал» и Пугачёв. Выдвинув вперёд свои главные силы, «ампиратор» окружил войско Валлештерна. Развернулось большое сражение. Боясь оказаться отрезанными от города и ещё больше боясь быть разбитым, Валлештерн приказал отступать.

Пугачёвцы преследовали отступающее войско до самых ворот, нанося ему значительный урон…

Александр Прокофьевич отвлёкся и выпил бокал вина. Ему захотелось уйти от тягостных воспоминаний, но…

Разгром войска императрицы и крупная победа над корпусом Валленштерна способствовали подъёму и расширению территории бунта.

Крепостной крестьянин Илья Арапов возглавил отряд повстанцев у Бузулука. Двадцать пятого декабря его трёхтысячный отряд без боя взял город Самару. В ноябре отряды атамана Соколова-Хлопуши взяли Ильинскую крепость.

В целом Пугачёву везде сопутствовала удача. Только вот Оренбург взять у него никак не получалось. Осаждавшая город армия повстанцев бездействовала.

– Пугачёв не мог взять город, – прошептал сам себе граф Артемьев, – а губернатор не в силах снять блокаду…

Гарнизон Оренбурга бедствовал. Не хватало провизии, не хватало фуража. С приходом в город бригады Валленштерна положение защитников Оренбурга заметно ухудшилось. Наступил голод, свирепствовали болезни. Участились перебежки в лагерь бунтовщиков. И тогда губернатор Рейнсдорп был вынужден решиться на крайние меры.

Узнав от лазутчиков, что Пугачёв и атаман повстанческого войска Овчинников с несколькими отрядами ушли захватывать Яицк, губернатор отдал приказ гарнизону готовиться к вылазке. На совете обсудили все детали, подготовили «письменную диспозицию» кому и как действовать, и рано утром тринадцатого января тысяча семьсот семьдесят четвёртого года из города было выведено всё гарнизонное войско.

К Бердской слободе двинулись несколькими колоннами. Первая колонна численностью семьсот человек вышла из города через Орские ворота. Ею командовал генерал Валленштерн. Через Сакмарские ворота вышел корпус под командованием Корфа. Шестьсот солдат, с девятью орудиями двинулись по берлинской дороге. Пятьсот человек с шестью орудиями под командованием майора С.Л. Наумова составляли левый фланг.

Все три колонны одновременно пошли в наступление. Приблизившись к слободе, наступающие открыли огонь изо всех орудий. Но и пугачёвцы вовсе не разбежались кто куда, как думали военачальники. Они встретили наступавший гарнизон во всеоружии. Завязалось сражение.

Пугачёвцы численно превосходили наступающее войско. В жестокой схватке они вынудили Валленштерна и Корфа отступить обратно в город. Потери гарнизона были велики – более четырёхсот человек убиты и захвачены в плен. Это была крупная, внушительная победа бунтовщиков. А Рейнсдорп… Губернатор оправдывался как только мог. Но до снятия осады больше не предпринимал подобных вылазок.

Несмотря на эту очень значительную победу, пугачёвцы не смогли использовать успех. Они не смогли овладеть городом…

– Всё это было… было! – прошептал Александр Прокофьевич, поднимаясь из-за стола и подходя к окну. – Пожары, кровь, смерть… А что теперь?

Правительственные войска заняли Бердскую слободу. Погромы и грабежи продолжались более двух суток. Трофеи были огромны: пятьдесят пушек с припасами к ним, много провианта, семнадцать бочек, набитых медною монетою на сумму тысяча семьсот рублей. Но большее участие в погромах принимали не солдаты императрицы, а изголодавшееся население Оренбурга.

Первого апреля у Сакмарского городка остатки войска бунтовщиков потерпели сокрушительное поражение. Сам Пугачёв с отрядом яицких казаков ускакал на заводы Южного Урала. А вот несколько его сподвижников – судья «военной коллегии» Андрей Витошнов, писарь Максим Горшков, дьяк Иван Почиталин, полковник Тимофей Падуров – попали в плен…

– А вот Анжели среди них обнаружен не был, – глядя в окно, проговорил граф. – Неужели ушёл французский ублюдок?

На лестнице послышался топот сапог.

Александр Прокофьевич быстро подошёл к двери и сам отворил её.

– Входите, господа! – позвал он.

В гостиную вошли капитан Барков и атаман сакмарских казаков Данила Донской.

– Надеюсь, вы пришли не с пустыми руками?

– Как сказать, – ответил капитан.

– То есть?

– Анжели нам найти среди пленных не удалось, – развёл руками Барков.

– Видать, с самозванцем утёк, – поддакнул Донской.

– Час от часу не легче…

Граф нахмурился. Удары судьбы как из рога изобилия сыпались на него, а потому он научился относиться к плохим вестям сдержанно и ровно. Отыскать дочь без Анжели он не мог. А на результативные поиски сына и вовсе не рассчитывал. Что же делать?

– Что будем делать, господа? – обратился он с вопросом к Баркову и атаману Донскому.

– Продолжать поиски Анжели, – ответил после непродолжительной паузы капитан.

– А мы вота с казаками в Сакмарск нынче возвернуться хотим, – пряча лицо, каким-то виноватым голосом пробубнил атаман. – Худые вести из городка дошли до нас. Казаки нервничают.

– Что ж, я вас не держу, Данила, – кивнул Александр Прокофьевич. – Поезжайте с Богом! Вы достаточно хорошо послужили императрице!

– А может, и вы зараз с нами, ваше сиятельство? – спросил атаман, вставая.

– Нет, не сейчас, – печально улыбнулся ему граф. – Некоторое время я ещё проведу в Оренбурге, а там…

Донской раскланялся и вышел, а Александр Прокофьевич посмотрел на Баркова.

– Идите и вы отдыхать, Александр Васильевич, – сказал он. – Вас Марфа заждалась, наверное. Странно, но вы ближе, чем я, нашли к сердечку сиротки короткую дорожку.

– А вы? – спросил, вставая, Барков. – Может, девочку навестим вместе?

– Не сейчас, – покачал головой граф. – Она всё ещё меня панически боится.

Граф Артемьев был прав. Девочка действительно всё ещё боялась его и под любыми предлогами старалась не оставаться с ним наедине. Чем вызвано такое отношение Марфы, не мог объяснить никто, кроме неё самой. Но девочка замыкалась и бледнела, когда Барков пытался завести с ней разговор о Александре Прокофьевиче. Она заливалась слезами, когда капитан пытался быть понастойчивее в расспросах.

После разговора с графом Барков вошёл в комнату Марфы и застал девочку играющей с тряпочной куклой.

Марфа была ещё дитём, но как будто хотела скрыть это. Лицо её всегда было озабочено, но глаза почему-то искрились живым блеском. И… в ней чувствовался далеко не детский характер.

Вот и сейчас, играя с куклой, она вела себя как ребёнок, которому побыстрее хочется вырасти и стать взрослой. В её фигурке, утонувшей в просторном сарафанчике, была и детская угловатость, и грация взрослеющей девушки. «Она не похожа на девочку из простой семьи, – подумал уже не в первый раз Барков, глядя на Марфу. – Зато очень похожа на…»

Капитан и сам не понимал, что сблизило его с девочкой. Марфа всегда смущалась и краснела, когда видела его. А Барков… Обдуманно и даже с некоторой гордостью, чувствуя, что девочка становится всё более доступной и откровенной при встрече с ним, старался любыми путями вызвать её на откровенность.

– Мы прожили целую зиму под одной крышей, а ты так ничего и не рассказала о себе? – спросил Барков у девочки.

– Я всё обсказала, – ответила та, вертя куклу.

Она сидела на стуле, у окна, поправляя накинутый на плечи поверх сарафана пуховый платок. Ей не было холодно. Но Марфа считала, что не мёрзнет потому, что на ней тёплый платок, а на коленях кукла.

– Ты так и не помнишь, откуда ты? – спросил Барков, стараясь придать голосу побольше безразличности.

– Не помню, – как и всегда, поджала губки девочка.

– А ты умеешь разговаривать на других языках? – задал капитан очередной вопрос, который ранее не задавал никогда.

– Нет, – испуганно ответила Марфа, и кукла в её руках задрожала.

– Ни татарский, ни киргизский? – настаивал Барков, насторожившись.

– Нет, – ответила девочка, бледнея и, как бы защищаясь от него, прижала куклу к груди.

Видя её сильнее волнение, заинтригованный капитан решил сменить тактику.

– Ты почему боишься Александра Прокофьевича, Маша? – спросил он на французском языке, не спуская с лица девочки напряжённого взгляда.

Марфа вздрогнула, но ничего не ответила.

– Ты поняла, о чём я спросил? – оживился Барков, задавая этот вопрос уже на русском.

– Я вас не понимаю, Александр Васильевич, – ответила она тихо.

Капитан смутился, но девочка успокоила его, сказав:

– Я вам уже всё рассказала о себе. Не спрашивайте меня больше об этом, пожалуйста!

– Прости меня, Марфа, – вздохнул он. – Просто ты…

Не договорив, он махнул рукой и сменил тему.

Они ещё разговаривали долго о разном. Но запретные темы обходили старательно стороной.

– А теперь пора и честь знать, – собираясь уходить, сказал Барков. – Встретимся вечером за столом, Маша. Прости, Марфочка!

В то время пока капитан беседовал с девочкой, граф Артемьев навестил дом губернатора Рейнсдорпа. Он знал, что Жаклин прячется от него в доме губернатора. Александр Прокофьевич не единожды на протяжении зимы пытался встретиться с Чертовкой, но безрезультатно. Слабохарактерный Иван Андреевич Рейнсдорп со своей супругой, видимо, надёжно попались в сети Жаклин и всячески препятствовали встрече своей «квартирантки» с графом.

Когда дворецкий доложил о приходе Александра Прокофьевича, губернатор проводил время за кувшином вина, стараясь забыть все тяжкие заботы прошлого и все мрачные предчувствия будущего. Вошедшего графа он пригласил за стол и, пьяно ухмыльнувшись, сказал:

– Александр Прокофьевич, милостивый государь, поверь, с меня довольно слёз и страданий! Давайте выпьем за нашу победу, но не будем говорить о Жаклин. Ведь именно по её душу вы сегодня пожаловали?

– Вы не ошиблись, Иван Андреевич, – ответил граф, прямо глядя губернатору в его бегающие глаза. – Этот мой визит последний. Если вы мне откажете во встрече с Жаклин и на этот раз…

– О Господи, Александр Прокофьевич! – воскликнул Рейнсдорп. – Нет, не могу я пойти против воли госпожи Жаклин! Не могу! Она явилась в мой дом с просьбой о защите. И именно от вас, дорогой мой граф Артемьев! И… я не смог отказать ей!

– Об этом вы мне твердите уже всю зиму, Иван Андреевич, – поморщился граф. – Я даже знаю, что вы мне ответите на следующий вопрос, который я собираюсь вам задать!

– И что же?

– То, что Жаклин – подданная французского короля, а вы не хотите впасть в немилость императрицы. Вы опасаетесь, что я убью эту суку, но я не собираюсь марать об неё руки!

– Тогда для чего вы настаиваете на встрече с ней?

– Хочу только заглянуть в глаза этой падшей женщины и, быть может, задать ей пару вопросов.

– Нет, нет, нет! Не могу я, Александр Прокофьевич, – жалобно промямлил губернатор. – Я дал обещание этой женщине, что буду её защищать. Я не могу нарушить своего слова! Давайте лучше выпьем?

Они выпили.

– Александр Прокофьевич, – шмыгнув носом, заговорил губернатор, едва ворочая языком. – А может, ну её? А? Завтра Жаклин собирается уезжать. Вот и пусть себе едет…

Услышав важную для себя новость из уст пьяного губернатора, граф расслабился. Удача вдруг улыбнулась ему. Жаклин собирается убираться из Оренбурга, а значит…

– Охрана будет значительной? – спросил он вкрадчиво, стараясь не насторожить Ивана Андреевича.

– Не-е-е, – буркнул тот, замотав головой, как конь в стойле. – Моя прогонная грамота и четыре драгуна. Вот и вся охрана! Сейчас кругом наши войска, и госпожа Жаклин доедет беспрепятственно!

«Тогда выпьем за её гладкую дорожку! – улыбнулся граф, поднимая бокал. – Кума с возу – кобыле легче. И мне глаза мозолить не будет своим присутствием!»

Они пили до тех пор, пока губернатор не уткнулся носом в блюдо с жареным цыплёнком. А когда Иван Андреевич смачно захрапел, граф допил остатки вина прямо из кувшина и позвал слугу.

– Проводите господина губернатора в опочивальню, а меня к выходу, милейший! – сказал слуге Александр Прокофьевич. – До дому провожать не надо. Я хочу немного прогуляться и поразмыслить.

Выйдя из дома губернатора, граф остановился. Голова работала трезво и ясно. «Значит, Жаклин решила втайне от меня тихо исчезнуть! – подумал он. – Что ж, попытайся, Чертовка! Но, прежде чем уехать из Оренбурга, я преподнесу тебе один очень нежелательный сюрприз!»

Улыбаясь своим мыслям, Александр Прокофьевич не заметил и сам, как ноги принесли его к шляпному салону. Отстранив рукою открывшего ему дверь Демьяна, граф легко взбежал по ступенькам на второй этаж, вошёл в гостиную и крикнул:

– Капитан Барков? Александр Васильевич?

– Сейчас я, – послышался ответ капитана, и спустя минуту он выбежал из своей комнаты.

– Я тебя разбудил? – спросил граф, глядя на помятое лицо Баркова.

– Н-нет, я только дремал, – ответил тот, стараясь выглядеть бодро.

– Казаки уже уехали? – улыбнулся Александр Прокофьевич.

– Ч-час назад, – ответил Барков, ничего не понимая.

– А слуги? Сколько наберётся моих слуг?

– Человек восемь, если я не ошибаюсь.

– Не ошибаешься. Велю завтра быть всем наготове! Нам предстоит выполнить одно очень деликатное дельце!

Жаклин де Шаруэ в овчинном тулупчике, готовая в дальний путь, стояла во дворе губернаторского дома, с беспокойством дожидаясь карету. Наконец, пара красавцев коней подвезла к ней долгожданный экипаж.

– Ну, мне пора, дорогая, – прошептала вышедшей проводить её губернаторше Жаклин, целуя её в щёчку.

– Нет, нет. Дождитесь охрану! – воскликнула та, провожая её со слезами, как самую лучшую подругу.

По лицу Жаклин промелькнула тень.

– Это приказ Ивана Андреевича? – спросила она.

– Да, да. Это я попросила его об этом.

– Карета… Охрана… И то и другое, вне сомнений, привлечёт ко мне внимание разбойников и мародеров!

– Напротив, всадники отпугнут их, дорогая.

Жаклин посмотрела в сторону ворот.

– Вы меня слышите, дорогая?

– Да… это стук копыт.

– Это охрана?

– Д-да… Наверное…

Губернатор тоже вышел проводить «француженку». Дворецкий положил в карету корзину с провизией и пару пистолетов.

– Запрягли уже? – спросил Иван Андреевич, глядя на лошадей и карету.

– Так точно, ваше высокопревосходительство! – ответил кучер, спрыгивая с козел.

– Тогда… – Он повернулся к Жаклин, взял её руку и поцеловал. – Счастливого пути, госпожа де Шаруэ! Мы будем вспоминать вас всегда!

Наконец всё было готово к отъезду. Жаклин со слезами на глазах трогательно нежно простилась с гостеприимными хозяевами. Бледная, в застёгнутом на все пуговицы полушубке, она уселась в роскошную карету. Губернатор помахал ей рукой.

Как только карета выехала со двора, ворота сразу же заперли. Жаклин откинулась на спинку сиденья. Она была озабочена.

Ей было страшно отправляться в дальний путь. Войско бунтовщиков разгромлено. Но кто его знает, сколько ещё отрядов пугачёвцев бродит по степи? А что если вдруг одна из шаек нападёт на неё? Хоть и сопровождают её четыре всадника, всё равно им не справиться с разбойниками. Испуганное воображение рисовало Жаклин страшные, кровавые сцены. Она видела ужасные бородатые лица злодеев и себя, рвущуюся из их цепких рук.

Тяжёлая карета медленно колесила по разбухшей от влаги дороге. Езда в темноте требовала особой осторожности. Жаклин уже раскаивалась, что настояла на этой преждевременной поездке, да ещё в ночь. Ей казалось, что так будет безопаснее. Жаклин не терпелось. Ей казалось, что карета слишком медленно ползёт по дороге. Она даже не решалась выглядывать за шторку, боясь увидеть за окном что-то ужасное. Каждый посторонний звук, доносящийся с улицы, заставлял её вздрагивать. Она всё прислушивалась, не зазвучат ли выстрелы и не зазвучат ли копыта коней преследователей.

Плохое предчувствие не обмануло Жаклин. Она снова, уже в который раз, не смогла уехать из Оренбурга без опасных приключений.

В стороне грянул выстрел.

– О Боже, что это? – спросила Жаклин у скакавшего рядом с каретой драгуна, впервые решившись выглянуть в окно.

– Знать не знаю, – ответил тот озабоченно, выхватывая из присёдельной кобуры пистолеты и взводя курки.

– Разбойники! – прошептала Жаклин и вздрогнула, испугавшись своего же шёпота. В ночи грянул второй выстрел.

– Как будто за нами кто-то гонится, – сказал озабоченно драгун и, привстав на стременах, оглянулся.

И снова наступила тишина. Слышался только скрип колёс кареты да топот копыт лошадей по размокшей дороге.

– Мы уже далеко отъехали от города? – спросила Жаклин у скакавшего рядом драгуна.

– Знать не знаю, – угрюмо ответил тот.

– А может, вернёмся?

– Уже поздно! – огрызнулся драгун, беря пистолеты наизготовку.

Они подъехали к мосту через Сакмару, но не успели переехать реку.

– Стой! – загремело впереди кареты.

Жаклин побледнела и схватила один из пистолетов, торчавший ручкой вверх из корзины с провизией. Осторожно выглянув за шторку, она увидела в лунном свете отряд всадников, преградивший им дорогу.

– Стреляйте! Что же вы? – закричала в ужасе Жаклин сопровождавшим её драгунам.

И, прежде чем она успела выстрелить сама, в ночи прогремел грозный окрик:

– Опустите оружие, господа! Мы не разбойники!

«О Господи, да это же граф Артемьев! – похолодела Жаклин, узнав его голос. – Уж лучше я бы встретилась с разбойниками, чем с этим…»

– Пропустите нас, господа! – крикнул драгун, к которому обращалась она с вопросами. – Я сопровождаю до Самары карету губернатора!

– А кто внутри? – спросил граф. – Уж не сам ли Иван Андреевич?

– Нет, – ответил драгун. – Я сопровождаю госпожу де Шаруэ.

– Она-то как раз мне и нужна!

Карета была окружена. О сопротивлении нечего было и думать. У графа было превосходство в силе.

Александр Прокофьевич соскочил с седла и открыл дверку кареты. Увидев направленный на себя пистолет, он резко присел. Грянул выстрел, но пуля, к его счастью и к сожалению Жаклин, улетела в ночную степь.

– Ты, как и всегда, кровожадна, Чертовка? – расхохотался граф и запрыгнул в карету. – Неужели твои грехи, коим счёту нет, всё ещё не тяготят твою мерзкую душу?

– Что вам угодно, месье? – холодно спросила Жаклин, глядя на едва видимый силуэт Александра Прокофьевича, усевшегося на сиденье напротив.

– Да вот захотелось с тобой прокатиться, «невестка» моя! – сказал граф, перестав смеяться. – Ты так долго пряталась от меня в доме Рейнсдорпов… Да ещё ускользнуть решила, не попрощавшись?

– Что вы от меня хотите? – спросила Жаклин, трясясь от страха. – Вы собираетесь меня убить?

– Ещё чего не хватало, – как-то загадочно ответил граф. – Я не кровожаден как ты, кошка драная. Я всего лишь хочу предложить тебе ночную романтическую прогулку!

– Чего? – спросила Жаклин, едва веря своим ушам.

– Я хочу немного прокатиться с тобою в карете.

– Но куда?

– Да так, недалеко отсюда.

– Но для чего?

– Узнаешь позже.

– Так вы хотите всё-таки меня убить?

– И в мыслях не держу. Отпущу утром. Сама увидишь!

Поездка в ночи заняла достаточно много времени. Наконец карета остановилась где-то в лесу, и граф вышел из неё, оставив Жаклин в полном недоумении.

– Располагайтесь к отдыху, – приказал Александр Прокофьевич своим слугам и драгунам. – До утра немного остаётся. Постарайтесь выспаться и… – посмотрел на выглядывающую из кареты Жаклин. – Впрочем, делайте что хотите, только не мешайте мне и госпоже де Шаруэ побеседовать наедине.

– Вы собираетесь взять меня силой? – удивилась та. – Разве для этого следовало забиваться в такую глушь?

– Фу, не говорите пошлостей, Аннушка, – поморщился граф. – Я никогда не испытывал к вам никакого влечения.

– Тогда почему вы притащили меня в эту чащу? – взвизгнула Жаклин, начиная чувствовать недоброе. – Я не понимаю ваших грязных помыслов, Александр Прокофьевич! Извольте объясниться!

Он извлёк из кареты корзину и запустил руку в её содержимое:

– Что там тебе в дорогу положили, госпожа де Шаруэ? Я что-то проголодался от ночной поездки. Вы не согласитесь разделить со мною столь поздний ужин?

– Я не буду есть с вами! – гордо вскинув голову, отказалась Жаклин. – Дайте мне вина.

– И только?

Граф откупорил взятый из корзины бурдюк, отпил из него несколько глотков и сплюнул.

– Отвратительное вино. Просто гадость! – сказал он. – Но, к счастью, я всегда вожу с собой хорошее вино, которое вам, вне сомнений, понравится.

По знаку Александра Прокофьевича один из слуг поднёс ему бутылку вина и тут же вернулся к костру, от которого аппетитно пахло жареным мясом. Граф, глядя на Жаклин, вытянул пробку из горлышка, сделал несколько глотков и, удовлетворённо крякнув, протянул бутылку своей бывшей родственнице. Жаклин, беря бутылку, не заметила, что Александр Прокофьевич успел незаметно вложить в неё крохотную горошину.

Прежде чем отпить вина, Жаклин достала носовой платок и с показной брезгливостью обтёрла горлышко. Выбросив платок, она только тогда поднесла горлышко бутылки к губам.

В отличие от графа она отпила довольно много вина, после чего вернула ему бутылку. Почувствовав, как возвращается спокойствие, она, облизнув языком губы, спросила:

– Ну и? Комедия окончена?

– Отнюдь. Она только ещё начинается, – снова ответил Александр Прокофьевич загадочно. – Сейчас ты захочешь спать, Чертовка, и я уложу тебя вон под тот дуб, который растёт особняком от леса!

– Для чего? – удивилась Жаклин, начиная чувствовать сонливость.

– Терпенье… Утром всё узнаешь!

– Так вы меня подло опоили, месье? – спросила она, зевая. – Вы всё-таки хотите переспать со мною?

Вместо ответа граф подозвал к себе слуг и приказал им постелить постель под росшим в стороне от леса одиноким дубом.

– Для чего вы это делаете? – спросил драгун, скакавший всю дорогу рядом с каретой Жаклин. – Госпожа может спать в карете?

– В карете отдохну я, – ответил Александр Прокофьевич. – Вы лучше не спорьте, а поспешите. Госпожа де Шаруэ едва на ногах держится от усталости!

Остаток ночи Жаклин провела в страшных сновидениях. Кошмары, один ужаснее другого, терзали её до утра. Но из всех кошмаров ей почему-то запомнился один – самый зловещий. И его она запомнила до мельчайших подробностей.

А снился ей сон, будто лежит она под огромным дубом. Ей страшно. Она хочет встать и отползти от ужасного дерева. Но корни дуба не отпускают её. Они вдруг выползли из-под земли, как мерзкие, извивающиеся в клубке змеи, и присосались к её телу. Дерево высасывало из неё все: её красоту, её кровь, её жилы. Ещё немного, и жизнь покинет её тело, но вдруг…

– Пора в дорогу, госпожа де Шаруэ! – услышала она голос графа и открыла глаза.

Первое, что увидела Жаклин, проснувшись, так это глаза склонившегося над ней графа Артемьева. Глаза Александра Проокофьевича блестели от возбуждения, а его лицо было бело.

– Пора вставать, Чертовка, – прошептал как-то необычно граф и поспешил отвести взгляд в сторону, как показалось Жаклин, словно он боялся видеть её лицо.

Она попробовала встать, но сильное недомогание не позволило ей даже пошевелить рукою.

– Что со мной? – спросила Жаклин и сама не узнала своего голоса. Он показался ей каким-то надтреснутым и старческим.

– С тобой ничего, – глядя на карету, сказал глухо Александр Прокофьевич. – Хочу вот проститься с тобой навсегда, Аннушка. Думаю, что нам не доведётся больше увидеться.

– Что ж, прощай мой враг ненавистный! – ответила она. – Честно говоря, я была уверена, что вы меня убьёте.

– Быть может, уже скоро ты пожалеешь, что я не сделал этого, – ухмыльнулся граф, беря её на руки.

– Что вы имеете в виду? – забеспокоилась Жаклин.

– Да так, ничего особенного, – уклонился от прямого ответа Александр Прокофьевич, перенося её от дуба к карете.

Бережно уложив свою бывшую невестку на разложенные сиденья, граф поставил рядом с нею корзину с пищей. Затем, откупорив бурдюк, он протянул его ей.

– На-ка вот, выпей вина на дорожку, каковым тебя снабдил губернатор, – сказал он, снова уводя взгляд в сторону.

– Ну уж нет! – отказалась Жаклин. – Наверное, и это вино вы успели разбавить снотворным или… или ядом! Я и водицы попью. Так что не беспокойтесь.

– Не смею перечить. Прощайте, сударыня!

Граф закрыл дверку и махнул рукой. Карета тронулась.

– Я не хотел бы оказаться на твоем месте, Аннушка! – прошептал Александр Прокофьевич, провожая её долгим взглядом.

«Ну вот и всё, – подумала Жаклин, засыпая. – Кажется, я легко отделалась. Теперь я жива и свободна! Но… главное – жива! Жива! Жива!..»

– Вижу постоялый двор! – воскликнул вдруг драгун, ехавший рядом с каретой.

Жаклин вздрогнула и проснулась.

– Слава Господу, – пробубнил с козел кучер и подхлестнул кнутом лошадей. – У меня с голодухи аж кишки сводит.

Вскоре карета остановилась у придорожного строения. Оно оказалось крепкой, добротной избой, обращённой фасадом к дороге. Камышовая крыша, ограда из длинных тонких жердей… Двор и дорожка к крыльцу была похожа на месиво, и кучер поставил карету так, чтобы госпожа француженка могла сразу же при выходе ступить ножкой на крыльцо.

Драгун привстал на стременах и крикнул:

– Эй, есть в избе кто живой?!

На удивление, дверь гостеприимно не распахнулась, и вообще из избы даже носа никто не высунул.

– Что они, передохли, что ли? – недовольно пробурчал второй драгун.

– А кто их знает. Нынче всё что угодно можно ожидать.

Драгун крикнул ещё раз, но ответа и на этот раз не последовало. Хозяева так и не появились на пороге.

Он спешился и подошёл к карете.

– Госпожа, подождите немного. Сейчас я разбужу хозяев…

– Хорошо, я пока приведу себя в порядок, – ответила Жаклин, не высовываясь в дверное окошко.

Взведя курок пистолета, драгун пошёл к крыльцу. Толкнув рукой дверцу, он вошёл в сени. Нащупав дверь в избу, он вошёл в тёмную просторную комнату с двумя крохотными оконцами. Драгун осмотрелся. Его взгляд остановился на огромной, но, видимо, давно уже нетопленой печи. Затем он увидел два больших стола со скамейками по бокам. На столах были разбросаны остатки заплесневелой пищи, а высохшие пятна свидетельствовали о том, что здесь когда-то было разлито вино.

– Где же вас носит, мужичьё проклятое! – сердито буркнул себе под нос драгун и, грубо выругавшись, вышел.

– Ну, чего там, Пётр Силантьевич? – спросили трое его сослуживцев, нервно ёрзая в сёдлах.

– В избе ни души. Как сквозь землю провалились…

– А может, с самозванцем утекли?

– Могло и такое случиться.

Драгун разрядил пистолет, воткнул его в присёдельную кобуру и ловко вскочил на своего коня.

– Едем дальше, – громко крикнул он и покосился на карету. – Может быть, дальше больше повезёт!

В это время Жаклин отдёрнула шторку и выглянула в окно кареты.

– Что, в доме никого нет? – спросила она.

Увидев француженку, старший отряда драгун вздрогнул и побледнел. Сердце в груди бешено заколотилось, трудно стало дышать, в горле пересохло. Он не находил слов, внутри как будто всё горело, а в висках стучало. Такое потрясение он испытал лишь однажды в жизни, когда на него, беззащитного, придавленного тушей убитого коня, набросился янычар с перекошенным злобой лицом и с острым ятаганом в руке. Ему вспомнилось, как рука с ятаганом мелькнула в воздухе и…

Турка заколол штыком пробегавший мимо солдат. Но с того дня драгун считал, что видал смерть в самом ужасном её облике. Но сейчас… Сейчас ему казалось, что у него вот-вот разорвётся сердце и он упадёт мёртвым, вывалившись из седла в грязную жижу под копытами коня.

– Вы что так на меня уставились? – закричала на солдата Жаклин, чувствуя что-то неладное. Но вместо звонкого голоса она услышала вырвавшийся из груди хрип и тут же закашлялась.

Драгун вздрогнул от неожиданности. Он покосился на своих сослуживцев, которые с застывшими в ужасе лицами пялились на француженку и были похожи со стороны на деревянных истуканов, привязанных к сёдлам. За всё время сопровождения кареты драгуны старались не приближаться к знатной даме, ехавшей внутри. Они видели, как она молода, сказочно красива, но сейчас…

– Ничего ужаснее в жизни не видал! – воскликнул драгун, который только что осматривал брошенный дом.

– Она ведьма! – прошептал второй драгун. – В жизни не видел подобной мерзости. О Господи!

Все четыре драгуна неистово закрестились.

– Вы что, с ума посходили? – прохрипела Жаклин. – Вы…

Она замолчала, обратив внимание на свою руку, сухую и морщинистую, как у древней старухи, готовящейся со дня на день сойти в могилу.

– Что это, Господи?! – воскликнула она, поднося руки к глазам, чтобы получше рассмотреть их.

– Едем отсюда! – закричал взволнованно один из драгун, разворачивая коня и вонзая в бока шпоры. – Эта ведьма ещё чего доброго и нас заколдует! Ничего подобного в жизни не видел, о Господи!

Жаклин не слышала удаляющийся топот копыт скачущих во весь опор от кареты, перепуганных насмерть драгун. Она с ужасом смотрела на свои руки. В голове образовалась пустота, в душу вселился гнетущий страх. Её дряблое тело вздрагивало, глаза блестели, и она ими ворочала, словно одержимая.

Затем, опустив голову, она захлопала в ладоши и разразилась диким хохотом.

– Ха, ха, ха! Я ведьма! Я старуха! Ха! Ха! Ха!

Распахнув дверку, она выпрыгнула из кареты и закружилась на одной ноге. И кружилась так, хлопая в ладоши, пока не грохнулась, как мёртвая, в жидкую грязь…

Сегодня Нага встал не с той ноги. Он был не в духе. Возможно причиной этого были кошмарные сны, терзавшие его всё последнее время: золото, мертвецы, плаха с воткнутым в неё окровавленным топором, казаки, огромные и бородатые – всё переплеталось в ночных кошмарах, от которых он всегда просыпался в холодном поту.

А всему виной его страх перед будущим и опиум, без которого он уже и дня провести не мог.

В доме находились гости. Судя по их лицам, все были довольны.

Нага заглянул в окно. Чужие в доме не очень-то обрадовали его. Тут же остро встал вопрос – а заходить ли в дом?

Небо было пасмурно; сильный ветер крутил по двору прошлогоднюю солому, а когда он стихал, с неба сыпалась мелкая изморозь. Очень хотелось есть. Набравшись наглости, Нага открыл дверь и вошёл в дом.

Хозяин дома Магди Кайсаров, у которого «квартировал» Нага, потчевал своих гостей Загировых, отца с двумя сыновьями, которые восторженно обсуждали минувшую зиму и свою помощь осаждённому Оренбургу. Кайсаров и его гости откровенно радовались своему выбору. Во время осады города они, в отличие от большинства жителей слободы, тайно возили в голодающий Оренбург фураж и продовольствие.

Магди Кайсаров, тучный татарин с круглым красным лицом, известный богач, но человек отзывчивый. Он сидел во главе стола и ел мясо, облизывая лоснящиеся от жира кончики пальцев. Рядом с ним, по правую руку, сидел глава семейства Загировых, затем его сын Малик, а напротив младший брат Малика – Раиль.

Загиров-старший, невысокий, сухой человек с острым лицом и таким же носом, с чёрными беспокойно бегающими глазами; на голове у него была «прилеплена» зелёная тюбетейка, а изо рта выглядывал злой язычок. Его старший сын, в отличие от отца, был выше среднего роста, смуглый, крепко сбитый; на бритой голове его топорщилась жёсткая чёрная щетина. Из-под нахмуренных бровей уставились на хозяина дома узкие серые глаза. Второй сын Загирова Раиль – стройный красивый парень. Он всё время косился на отца и за кислой усмешкой скрывал от всех свои мысли.

Вышедший к столу Нага вначале омрачил своим затрапезным видом их беседу. Но вскоре веселье продолжилось.

– А вот мой дальний родственник, – небрежно представил Нагу гостям Кайсаров. – Лентяй и курильщик опиума. Я пустил его в свой дом только на зиму. Не оставлять же голодранца без крыши в морозы!

Смерив хозяина дома презрительным взглядом, Нага промолчал, но на душе заскребли кошки от жгучей обиды. Он не забывал о своей зависимости перед Кайсаровым, а потому с завидной стойкостью проглотил обиду.

– Этот выродок, – продолжил Магди, – довёл до смерти своего отца безудержным мотовством. А сейчас он гол как сокол и жив только благодаря моим подаяниям.

Кайсаров смаковал каждое своё слово, «поливая» Нагу грязью. Он знал, что гости не понаслышке знали историю Садыка и его отца. Как-никак в одной слободе проживали… Но промывание костей Садыка доставляло ему огромное удовольствие, а потому он усердствовал напропалую, желая вывести «квартиранта» из себя.

«Если бы не помощь моего отца, – зло подумал Нага, – то ты давно бы подох на навозной куче, байгуш безродный. Отца капитал взрастил и выкормил тебя, а теперь…»

– Всю зиму он на шее моей, – продолжал «хулить» его перед гостями «дядя» Магди. – Жрёт, пьёт и на боку валяться успевает! А ещё так дымит опиумом, что продохнуть невозможно.

«Вот брешет, паскудник, – подумал Нага. – Я курю опиум в бане, где ты изволил поселить меня на зиму».

– Он даже не помогал мне тайно возить в город продовольствие. И как только я вытерпел и не погнал его со двора поганой метлой?

«Ты пытался это сделать, жалкий выкидыш ослицы. Остепенился лишь тогда, когда я пообещал донести на тебя самозванцу Пугачёву!»

– Ну ничего, тепло уж не за горами. Как только на деревьях появятся листья, я вышвырну Садыка взашей!

«Ты ещё пожалеешь о своих словах, дерьмо свинячье! – едва сдерживая бушующую внутри ярость, мысленно пригрозил Нага, вскакивая из-за стола. – А ещё…»

– Шайтан с ним, с этим бездельником, – сказал вдруг старший Загиров. – Давай лучше поговорим о милости губернатора Рейнсдорпа, которыми он нас осыпает за помощь городу!

«Действительно, помечтайте о другом, господа затейники! – улыбнулся своим мыслям Нага. – Я громко хлопну дверью, уходя. Вот увидишь, гадкий мой дядя!

Он вернулся в свою баньку и улёгся на грязную, пропахшую потом подстилку. Страшно захотелось выкурить чилим с порцией опиума, но он тут же отмахнулся от навязчивой мысли. С наступлением весны Нага отказался от своего пагубного пристрастия к дурманящему зелью и пока ещё твёрдо придерживался установленного самим себе табу.

Нага вспомнил тот день, когда вместе с Жаклин и капитаном Барковым спасался от погони. Тогда он спрыгнул на ходу с телеги и затаился в кустах. Казаки проскакали мимо, не заметив его. А потом он брёл в ночи по степи, сам не зная куда. Потирая ушибленную от падения на землю руку, Нага думал…

«Аллах снова спас меня, – думал он. – А не сигнал ли это свыше, что пора поменять свою жизнь? Может, это знак… Последний знак, даруемый мне Всевышним, – значит, у него есть шанс выжить в бушующей вокруг войне. Спасшись, он заберёт своё золото и точка! Точка будет поставлена. В следующей жизни ему надо будет избирать другие тропы. Не такие, по которым он бродит, как в потёмках, сейчас. До сих пор ему было тяжело блуждать по тернистому пути и под конец он пал духом. Всё время он ступал по обочине жизни, по ухабам и колючим кустарникам, не задумываясь о том, что годы уходят. А тогда, шагая по степи в ночи, он решил сменить направление, по которому шёл всё это время. Он доберётся до той цели, которую себе поставил, если верен тот путь, который он избирает себе. Есть, конечно, на этом пути свои преграды, но он их преодолеет, так как не будет впредь ломиться напролом, а ступать осторожно, обдумывая каждый шаг, отбросив в сторону все сомнения и укоры совести, которые не мешали ему, когда он брёл один-одинёшенёк по жизненной обочине!

Меняя свой жизненный путь, он предаст самого себя, но зато раз и навсегда. После этого он перестанет рисковать жизнью понапрасну и станет дорожить ею. Он перечеркнёт прежние свои убеждения раз и навсегда и никогда не вспомнит, каким он был развратником и негодяем. Не потому, что не захочет вспомнить, а потому, что действительно забудет. Он, как змея, снимет кожу и будет уверен, что поступил правильно.

Забрав золото и уехав с ним за границу, он достигнет поставленной перед собой цели. Достичь – это сейчас самое главное. Дождаться дня, когда войска императрицы разгромят бунтовщиков, забрать из тайника золото и уехать. Вот тогда жизнь подарит ему радости, а их стоит изведать. Простые человеческие радости, о которых мечтает каждый…

Внутреннего покоя Нага достиг, поселившись в Сеитовой слободе у своего дальнего родственника Магди Кайсарова. Он видел и чувствовал, что пришёлся не ко двору, но терпел. Он задался целью дождаться весны и окончания войны. Вот тогда и наступят желаемые перемены в его жизни, он доберётся до тайника со своим золотом, и пропади тогда всё пропадом!

В доме скрипнула дверь. Гости шумно поблагодарили хозяина за радушный приём и ушли. Затем на несколько минут наступило затишье, которое едва нарушали тихие шаги женщин, уносящих со стола посуду с остатками пищи. Но вот стихли и они…

– Садык, ступай ко мне ближе, бездельник! – прогремел неожиданно голос «дядюшки» Магди, заставивший приунывшего Нагу вздрогнуть.

– Чтоб ты подох, скотина! – прошептал он себе под нос, но поднялся и с понуро опущенной головой поплёлся на зов хозяина.

– Ты что хмурый такой, Садык? – обратился к нему Кайсаров, развалившись на устилавших деревянные нары подушках.

– Отстань от меня! – сердито огрызнулся Нага, глядя в сторону.

– Что, не по нраву пришлось, как я называл тебя при людях? – спросил «дядя» Магди.

– Меня не задели твои оскорбления, – ответил ровным голосом Нага, стараясь выглядеть спокойным и уравновешенным. – Лай собаки чужие тоже считают оскорблением, а её хозяин думает иначе.

Кайсаров изменился в лице. Он, видно, догадался, к кому относится брошенная «племянником» злая фраза. Он уставился на Нагу своими колючими глазками:

– Подонок! Ты ещё смеешь плевать ядом мне в лицо?

Нага натянуто рассмеялся. Резкая перемена, происшедшая с Кайсаровым, немного развеселила его.

Магди на его смех отреагировал иначе. Он до побеления пальцев сжал свои пухлые кулачки и, скрипя зубами, прошипел:

– Ты мне заплатишь за свои дерзкие речи, бездельник!

И это предупреждение вовсе не испугало «племянника». С его лица сползла маска озабоченности, а в глазах засветилась плохо скрываемая насмешка.

Гнев охватил Кайсарова. Мало того, что стоявший перед ним наглец ухмыляется над его словами, он ещё осмеливается дерзить ему! И кто! Нищий негодяй, которого он и за родственника не считает!

Магди старался сдерживаться, но голос его дрожал от негодования, когда он говорил с ним, а лицо сменило обычный свой красный цвет на пепельный.

Дерзость «племянника», которого он впустил под свой кров лишь из жалости, была для него абсолютной неожиданностью. В глубине души он сильно побаивался Садыка и опасался его. Но сейчас наглая выходка негодяя до предела взбесила его и даже… Даже лишила дара речи!

Нага расслабился. Миновала пора мучительного внутреннего разлада. Решение принято. Схватка началась. Вновь обрёл он былую уверенность в себе и гордость. Теперь с приходом весны и разгромом шаек Пугачёва он готов был идти на всё, лишь бы довести цель своей жизни до конца. Начало противостояния с «дядей» было тяжёлым, но теперь дело принимало иной оборот.

– Вели слугам приготовить мне утром двух осёдланных коней, побольше еды и оружия, – сказал он Кайсарову так внушительно, что тот даже заморгал, подумав, не ослышался ли.

– Но…

– Убью тебя и всю твою семью! – пригрозил тогда Нага. – Убью всех, если хоть что-то не будет сделано!

Глубокая тишина вновь овладела домом – тишина мёртвая, тягостная, страшная, которая даже мужественную душу наполняет чувством тоски и безысходности. Отпечаток этой тоски и безысходности вдруг отразился на лице «дяди» Магди.

– Ты… ты… – Кайсаров с трудом проглотил застрявший в горле ком и облизнул языком пересохшие от сильного волнения губы. – Ты мне г-грозишь с-смертью, п-подонок?!

Настала очередь разозлиться Наге. Он выхватил из-под халата кинжал и продемонстрировал «дяде».

– Мне надоело выслушивать от тебя оскорбления, жирный боров, – сказал он грозно. – Если ещё раз твой рот выблюет хоть какую-то пакость, я зарежу тебя! Понял?

Кайсаров понял. Но, будучи скованным страхом, он не смог ответить, а лишь утвердительно кивнул.

– Тогда спокойной ночи, «дядя», – ухмыльнулся Нага, поворачиваясь к Кайсарову спиной. – Только не приходи ночью в мою комнату и не присылай слуг. Я могу подумать, что пришли меня убить, а дальше… Спи лучше спокойно, Магди, и не мешай мне убраться из твоего дома с миром!

Нага мирно спал на своей подстилке, когда на него набросились посланные Кайсаровым слуги. Они связали ему руки и ноги, после чего зажгли свечу.

Оставшись один на один со своим подлым «дядей», наставившим на него пистолет, Нага собрался с мыслями. Словно сквозь сон он вспомнил состоявшийся между ними разговор и подумал, что теперь ему не добраться до тайника с золотом. А Магди, хищно оскалившись, сказал ему:

– Как видишь, я не испугался твоих угроз, Садык! Теперь ты в моих руках, и я волен поступить с тобой как захочу!

И он бросил на связанного «племянника» полный презрения взгляд.

– Всегда задаю себе вопрос, – улыбнулся Нага в ответ. – Почему мне так не повезло с родственниками? Все, как на подбор, – упыри кровожадные!

– Это родственникам с тобою не повезло, – возразил Магди. – Ты отца в гроб вогнал. А ещё…

– Тех, о ком ты хотел только что сказать, порубил Калык с сабарманами, – не дав ему договорить, выкрикнул Нага. – Отпусти меня, и я уйду. Не бери грех на душу!

Кайсаров опустил пистолет. Он нагнулся и, сощурив глаза, сказал:

– Я утром решу, что с тобой делать, Садык! А теперь «отдыхай». Я не буду злить тебя своим присутствием!

Магди ушёл. Но он, видимо, до такой степени боялся своего дальнего родственника, что решил не оставлять его одного. Как только Кайсаров вышел из бани, в неё тут же вошли его слуги, которые расселись по углам.

«Дядя ушёл, а я лежу здесь связанный, и меня сторожат тупорылые слуги, – подумал тоскливо Нага. – Как это всё нелепо!»

Отчаяние обострило его сообразительность. Он сумел незаметно для дремлющих стражников ослабить свои узы. Затем, резко вскочив, он накрыл огонёк свечи ладонью.

Очутившись неожиданно в темноте, очнувшиеся от дремоты слуги решили, что кто-то напал на них и подняли пальбу. Стреляли куда попало, а баня небольшая – вот они и перестреляли друг друга. Когда слуги обнаружили свою ошибку, двое из них были убиты, а шестеро остальных ранены…

Выскользнув тем временем за дверь, Нага метнулся к спальне Кайсарова. Гонимый гневом и отчаянием, он был как сумасшедший. Но больше всего его подгоняла жажда мести, такая же сильная, как его мечта о богатстве…

Ворвавшись в спальню, Нага с силой толкнул в грудь успевшего вскочить с постели Магди. Тот упал обратно на одеяло и тут же вскочил на ноги.

– Ты… ты… – Он силился что-то сказать, но не смог. Спёрло дыхание.

– Я… Я… – передразнил его Нага. – Что, не ожидал увидеть меня, баран курдючный?

Кайсаров кинулся к столику, на котором горела свеча, лежал кинжал и пара заряженных пистолетов, но «племянник» опередил его. Схватив пистолеты, он взвёл курки и направил их на затрясшегося от страха Магди.

– Теперь я вижу, что ты рад меня снова видеть, – усмехнулся он.

– Я? Тебя? – у «дяди» отпала челюсть.

– Это уже не важно, – Нага нахмурил брови. – Быстро одевайся, «дядя», седлаем коней и едем на «прогулку».

– На прогулку? В такое время? – опешил и ещё больше испугался Кайсаров.

– Не вижу ничего странного, – сдержанно ответил дерзкий «племянник».

– Ты считаешь это не странным?

– Вот именно. Я считаю это полезным! В осаждённый Оренбург ты возил жратву ночами! Или я ошибаюсь?

Магди нахмурился и промолчал, а Нага продолжил:

– Ты будешь скакать рядом со мной до тех пор, пока я не удостоверюсь, что твои слуги и сыновья не скачут за мною!

– И что тогда?

– Я отпущу тебя.

– А если мои сыновья и слуги всё же последуют за нами?

– Тогда я убью тебя и попытаюсь от них оторваться!

– Может возьмёшь деньги и оставишь меня в покое?

– Нет, денег я не возьму. Я предпочту прикрыться тобою! Я хочу жить, а не быть богато похороненным!

За дверью послышались торопливые тяжёлые шаги. Нага отступал в тень. Сын «дяди», Салим, высокий крепкий юноша в полушубке и бараньей шапке, с саблей в руке вошёл в спальню.

Поняв, что без крови теперь не обойтись, Нага напрягся.

– Сюда не заходил этот шайтан Садык, отец? – густым басом спросил Салим, глядя от порога на притихшего, понуро сидевшего на кровати Магди.

– Заходил, – ответил тот, вздыхая. – Он у тебя за спиной, сынок.

Не успел Салим обернуться, как Нага оказался рядом и коснулся его спины стволом пистолета.

– Какая трогательная забота о престарелых родителях, – злобно прошипел он в затылок юноше. – Стой и не трепыхайся, «братец». Не успеешь и пикнуть, как я вгоню в тебя пулю.

Салим замер и выронил саблю.

– Ты правильно поступил, сынок, – одобрил с несчастным видом отец. – Этот негодяй не задумываясь выстрелит в тебя, если вздумаешь ему перечить.

– Слушайся отца, мальчик, и останешься живым! – пообещал Нага, но пистолета не отвёл от спины Салима. – Сделаете, как я хочу, оба останетесь живы!

Когда ствол пистолета «братца» коснулся его спины, юноша задрожал от страха, но, убедившись, что смерть ему не угрожает, вздохнул с облегчением.

– Чего ты хочешь, Садык? – спросил он, стараясь не шевелиться, чтобы не спровоцировать Нагу на выстрел.

– Я хочу двух коней с сёдлами, – охотно пояснил тот. – Мы с твоим отцом немного подышим свежим ночным воздухом.

– Он говорит правду, папа? – спросил Салим, посмотрев на отца.

– У нас нет выбора, сынок, – простонал Магди. – Делай, что он говорит.

С улицы послышались голоса. Нага надавил стволом пистолета между лопаток юноши, и тот затрясся. Шум всё приближался.

Нага похолодел. Он ждал, что вооружённые до зубов слуги сейчас ввалятся в дом своего хозяина. Он замер, но голоса, к счастью, затихли.

– У меня мало времени, Салим, – прошептал ему в затылок Нага. – Я слышу, как ваши люди повсюду ищут меня. Советую тебе и твоему отцу не испытывать моего терпения.

– Идем седлать коней, сынок, – начал натягивать на себя халат Магди. – Я не хочу, чтобы ты умер таким молодым!

Ободрённый словами отца Салим пошевелился.

– Только помни, «братец», я всегда за твоей спиной! – предупредил его так, на всякий случай Нага.

Они втроём вышли на улицу. Увидев хозяев в компании их врага, слуги поспешили к ним со всех сторон, воинственно размахивая оружием.

– Всем назад! – крикнул старший Кайсаров. – Все можете идти спать. Мы уже поладили с нашим, гм-м-м, «родственником»!

Держа в одной руке свечу, а в другой пистолет, Нага зорко следил, как отец с сыном торопливо седлали коней и надевали на них уздечки. Они исподтишка бросали на него косые, полные ненависти взгляды, но молча сопели и делали своё дело.

Наконец, кони были осёдланы.

– Сынок, отдай мне свой полушубок и шапку, – сказал Магди, взбираясь в седло.

– А теперь поехали, – легонько пришпорив коня каблуками сапог, сказал Нага. – А ты, Салим, ступай вперёд и отвори ворота.

Юноша, забыв, что отец рядом, грязно выругался и пошёл к воротам. Хаотичные мысли роились у него в голове, но он не пытался сейчас приводить их в порядок.

Переехав мост через реку Сакмару, Нага и его подневольный попутчик Магди съехали о дороги и углубились в степь. Взбухшая от избытка влаги почва заглушила стук копыт. Быстро, но бесшумно мчались они по степи.

Проскакав не менее пяти вёрст, Нага осадил коня.

– Слезай с лошади и уходи, – сказал он остановившемуся рядом «дяде». – Не забудь поблагодарить Всевышнего, что жив остался!

– Ты хочешь бросить меня в степи? – ужаснулся Магди.

– Не бросить, а оставить, – уточнил Нага. – До слободы не так уж и далеко. И ногами дотопаешь, жирный боров! Тебе повезло, что я круто меняю свою жизнь! Немного раньше я бы не пожалел тебя, «дядя», и застрелил, как бешеную собаку, не раздумывая!

Далее скачку по степи Нага продолжил один. Сердце бешено колотилось в предвкушении долгожданной встречи с золотом. Наге не было нужды прибегать к шпорам – он только сжимал коленями бока своего коня, и тот бодро мчался по степи. Нага не думал ни о чём, кроме как о золоте, и слышал только шум ночного ветра. Когда он приблизился к месту бывшего лагеря сабарманов, бедное сердце едва не выскочило из груди, и ком подкатил к горлу.

Нага осадил коня. «Вот я и на месте!» – обожгла мысль, и он стал осматривать местность, ища схрон.

Наступавшее утро обещало быть ясным, а день солнечным и тёплым. Рядом никого, кроме двух лошадей, на одной из которых он поедет сам, а на вторую навьючит тяжёлые мешки с золотом.

Не теряя времени, Нага соскрёб землю с крышки схрона с помощью топора, прихваченного со двора Кайсаровых. Затем осторожно трясущимися руками он убрал прикрывающие лаз доски.

Мешки он увидел сразу. Они лежали рядышком на дне схрона, как прекрасные близнецы. Оставалось только спрыгнуть вниз и помочь «толстячкам» выбраться» наружу.

Затратив на это несколько минут, Нага сам выбрался из схрона на поверхность. Его глаза тотчас устремились на мешки. Лицо его разрумянилось, как у ребёнка, грудь поднималась от глубокого дыхания.

Нага долго смотрел на мешки с золотом как зачарованный, мысли его блуждали. Ему хотелось петь. Но в душе, где-то в её тёмной глубинке, едва шевелилась какая-то неясная тревога, наполняя всё ещё ликующее сердце предчувствием чего-то недоброго.

Нага глубоко вздохнул. Прохладный весенний ветерок коснулся его взмокшего лба. Он осмотрелся.

Здесь, в степи, наедине с золотом он почувствовал себя вдали от всего света. Сквозь бегущие по небу облачка то там, то здесь падали на землю солнечные лучи. Нага придвинул к себе один из двух мешков.

Нежно, почти с любовью он погладил его бока. Затем он попытался развязать узел на верёвке, стягивающей горловину мешка. Не получилось. Туго затянутый узел на влажной верёвке не хотел развязываться. Ну и ладно! Тогда он будет разрезан кинжалом.

Как решил, так и сделал. Нага разрезал узел, раскрыл мешок и… обомлел. Вместо золотых монет он увидел внутри свинцовые бляшки!

Не веря своим глазам, он быстро вывалил из мешка прямо на землю всё его содержимое. Но в целой куче свинцовых бляшек так и не увидел ни одной золотой монеты.

– Не может быть! – прошептал Нага побелевшими от сильного волнения губами. – Я сплю! Ну конечно же, сплю!

Желая проснуться, он уколол свою руку остриём кинжала. Из ранки выступила кровь, но «сон» продолжался…

Нага почувствовал дурноту. Хотя его желудок был пуст, его вырвало. В глазах потемнело.

Взмахнув кинжалом, он распорол бок второго мешка и… из него посыпались на землю точно такие же бляшки.

– Нет, я не верю! Не может быть! – закричал потрясённый Нага, воздев кулаки в небо. – Аллах! Ты слышишь меня? Помоги!

Потом он дёрнулся, затрясся, закатил под лоб глаза и, забившись в конвульсиях, замертво рухнул на землю.

Для Архипа и Ании зима прошла как сказочный сон.

Всё это время Архип как мог заботился о девушке, стараясь оживить её смятенную душу. Не столько словами, сколько делом он освобождал её от прошлого, очень долго омрачавшего её душу. Воспоминания Ании о страшном прошлом рассеивались с каждом днём всё больше и больше и наконец наступившей весной она уже вспоминала о былом, как о мелких неприятностях, происшедших не с ней, а с какой-то другой девушкой.

Теперь Ания была снова счастлива. А её прошлое засохло и умерло. Прошлое умерло, а опыт остался.

Сначала девушку и Архипа связывала их первая любовь, пережитое впоследствии несчастье, столь различное у них. Потом постепенно, помогая друг другу, они вернули себе душевное равновесие, притупившиеся, но не утраченные чувства.

И достаточно было им вновь встретиться и при разговоре доходчивыми словами открыть друг другу свои сердца, как они вновь обрели свою прежнюю искренность, непосредственность и любовь.

Всю зиму они прожили душа в душу. Они много чего сказали друг другу и не осталось меж ними недомолвок. Молодые и чистые душами, они пленили друг друга. Их любовь была не простым естественным чувством, они любили друг друга сильно и горячо!

Однако за последнее время Архипа стало томить какое-то неясное предчувствие. Ания и Мариула понимали его, называя его предчувствия временными и лишними. Архип говорил:

– Тревога меня гложет немалая. Чудится: всё вот хорошо будто бы, а, видишь ли, нет. И думы мои с войной связаны. Вот ушёл я от самозванца, а душа-то стонет и болит. Виноватым себя в чём-то чувствую!

Чтобы побороть в себе тоску и отчаяние, вызванные плохим предчувствием, Архип решил вернуться к своему ремеслу. Казаки помогли ему заново отстроить кузницу и с инструментом тоже «подсобили».

Дело пошло. Архипу казалось, что он никогда не отходил от наковальни и не выпускал из рук тяжёлого молота. Но наступившая весна внесла значительные перемены в их тихое, счастливое и размеренное течение жизни.

Разгром войска бунтовщиков повлек за собой далеко не радостные последствия.

В апреле тысяча семьсот семьдесят четвёртого года в Оренбурге находилось свыше четырёх тысяч пленных. Острог был переполнен. Многих кандальников вынужденно расселяли в лавки и амбары менового и гостиного дворов, в подвалах кабаков и в любых других закрываемых помещениях.

Губернатор Рейнсдорп учредил секретную комиссию для допросов пленных бунтовщиков. На городской площади были установлены виселицы. И дело пошло… Конные отряды скакали по всему краю, разыскивая бунтовщиков и им сочувствующих. Выявленных свозили в Оренбург и безжалостно швыряли в цепкие лапы правосудия.

Казалось, опасность ареста Архипу не грозила. Отряды драгун уже несколько раз навешали Сакмарск. Некоторых казаков, участвовавших в бунте, быстро выявили и увезли в город. А вот Архип, казалось, никого не интересовал. Но опасность ареста со дня на день становилась все более реальной. Архип, Ания и Мариула говорили об этом всякий раз, когда собирались вместе.

Разговор на эту тему обычно длился недолго, так как все они хорошо понимали то положение, в котором оказался Архип. Было условлено, что если Архипа арестуют и засудят, то Мариула будет искать «другую защиту». А вот какую, она не сказала.

– Время придёт, сами всё зараз и узнаете, – уклонилась она от вопросов Ании и Архипа. – Я не могу вмешиваться в то, чему быть суждено! Ежели я что брякну, то хужее могёт статься!

– Так Архипа арестуют?! – испуганно воскликнула Ания.

Мариула ответила:

– Всё может быть зараз. У него очень сильный ангел-хранитель на плече восседат. Ты на него и на Господа уповай, ежели горюшко подопрёт, Архипушка…

Она раскинула на столе карты и долго изучала выпавшие символы.

– Тебя ожидат ещё горе немалое, – сказала затем Мариула, взглянув на Архипа. – Но оно неизбежно и последнее в твоей жизни!

– Ты хочешь сказать, что меня закуют в цепи и сошлют на каторгу? – нахмурился Архип.

Мариула пожала плечами.

– Кто его знает, как сложится, – сказала она. – Только ещё добавить могу, что, не пережив горя этого, ты минуешь счастье, опосля тебе Господом уготовленное!

– Но его не казнят? – прошептала Ания, едва дыша от страха.

– Нет. Живёхонек останется. Это я могу обещать достоверно!

Ания и Архип остановились у края леса. Девушка трогательно вздохнула и сказала:

– Какой далёкой и бледной кажется мне теперь моя родная степь! Ни реки, ни деревьев…

А Архип, крепко сжимая её руку, сказал то, что было у него на сердце:

– А я и степь, и лес люблю одинаково!

Они говорили ещё долго и о многом, даже не заметив, как спустилась ночь, на небе засияли звёзды, а деревья окутались тьмой. В городке залаяли собаки. Лай доносился из темноты и отзывался эхом на весь лес.

Ания и Архип подошли к берегу разлившейся Сакмары. Они молчали; в памяти обоих ясно стоял тот день, когда они после долгой разлуки встретились снова. Сейчас они безотчётно понимали, что говорить не надо, что звуки голосов, нарушив тишину, нарушат и течение мыслей, рождавших в них обоих одни и те же воспоминания и чувства. Заговорить сейчас – значило бы умолчать о чём-то важном, чего не выразишь словами…

Гуляя по лесу, вдоль воды, они не спешили возвращаться в городок. В полночь они вышли к крепости на Могильной горе, оба почувствовали усталость и заговорили.

– Давай посидим вон на том брёвнышке? – попросила, зябко поёжившись, Ания, указав на принесённое водой в разлив дерево, лежавшее на боку у подножия горы.

Они подошли к дереву и присели на его шершавый ствол. Архип потянулся, положил левую руку на колени, а правой обнял девушку. Ночь была восхитительна, и Ания вновь задумчиво повторила:

– Действительно, как прекрасен лес в сравнении со степью!

– Всё вокруг нас прекрасно! – откликнулся Архип. Но, помолчав, добавил: – Это потому, что здесь наш дом! Это наша Родина! Здесь всё красивше, чем на чужбине!

Дул лёгкий ветерок, сияли звёзды; едва слышно шелестели деревья новенькими, только что распустившимися листочками. Ночные звуки, то глухие, то резкие, теперь раздавались лишь изредка. Густой лес словно поглотил их. А когда наступила тишина, показалось, что лес погрузился в сон.

Ания и Архип наслаждались тишиной. Они наслаждались друг другом, им было достаточно ощущать свою близость, чтобы жаждать друг друга. Они молчали, но чувствовали, что мысли у них одинаковые.

Приближалось утро. В Сакмарске проснулись и запели петухи.

– Пора возвращаться, – вздохнул Архип. – Что-то внутри мне вещает, что в самый раз нынче мы и расстанемся.

Было ещё темно, когда они вернулись в городок. Утренняя прохлада бодрила их. Навстречу им попалось несколько казаков, ведших к реке лошадей.

Они подошли к дому Мариулы. Дверь была открыта, Ания и Архип вошли. Они тихо позвали, но никто не откликнулся…

После того как Архип и Ания ушли на прогулку, Мариула тоже решила «подышать свежим воздухом». Она сидела на крыльце, а рядом ползала по коврику маленькая Рада. На Мариуле было длинное чёрное платье из толстого сукна. Она утратила свой бодрый прежний вид и уверенное выражение лица. Теперь лицо её обрело задумчивое выражение, щёки заметно впали, скулы заострились. Заботы и переживания погасили в её плазах радостный блеск, они стали теперь сосредоточенными и грустными.

Больше всего её беспокоил Архип и его дальнейшая судьба. Мариула знала, что сакмарцы осуждают проживание молодого казака и девушки под одной крышей.

Однажды она решилась спросить у Архипа, почему он не делает Ании предложения, ведь тогда люд будут относиться по-иному к их совместному проживанию. Архип отвечал, что ещё не время. Но очень скоро, как только закончится война, он обязательно обвенчается с девушкой. А может, он тоже прав? Разве зимой можно думать о свадьбе? И всё равно его ответ не мог успокоить Мариулу.

Томясь от тяжёлого предчувствия, Архип был взвинчен, взволнован, даже, пожалуй, сильнее её. На вопросы Мариулы отвечал невпопад. А ещё он стал необыкновенно раздражителен. Когда с ним ни заговори, он всегда думал о чём-то своём. Только одна лишь Ания могла повлиять на него положительно. Архип сразу же менялся, когда девушки заговаривала с ним.

Мариула знала, какая Архипа ожидает судьба. И она особо не волновалась за него. Но её тревожила и трогала та забота, какую Архип проявлял к Раде. Он не знал, что девочка его дочь, но как будто чувствовал это.

Рада тоже воспринимала Архипа по-особенному. Она не плакала у него на руках, радостно улыбалась, когда он с нею играл. Мариула всегда с умилением наблюдала за общением отца с дочерью, но она понимала, что Рада не может остаться с Архипом. Не судьба им быть вместе. Не судьба! Девочка останется с ней, ибо так пожелала её мать!

Мариула давно ждала этой минуты. Услышав, что Ания и Архип уходят на прогулку, она обрадовалась. Мариула даже рассмеялась, но смех её был нервный. Любой, видя её в эти минуты, мог без труда почувствовать, что у неё неспокойно на сердце, и она хочет приободрить себя. Теперь, когда жизнь Архипа начала налаживаться, общение его с Радой было ни к чему. И потому она решила разлучить его с девочкой, пока он не прикипел к ней сердцем.

Наступила полночь. Мариула, одевшись потеплее, кивнула Савве на люльку со спящей девочкой.

– Бери, – сказала она внуку. – Только неси осторожно, кабы лапочка не проснулась!

– Куда едем-то, бабуля? – спросил Савва, беря люльку. – А может, мы с Васькой и без тебя управимся?

– Нет, девочку я передам кому надо сама! – решительно возразила Мариула. – Айда, покуда Архипушка с Аннушкой не возвернулись.

Василий погонял коней. Савва, сидя рядом с бабушкой, держал на руках люльку с девочкой. Они ехали до рассвета в том направлении, в котором указывала Мариула. Наконец, как только стало светать, она коснулась спины старшего внука рукой и сказала:

– Здесь. Приехали мы. Придержи-ка лошадок!

Братья сошли с телеги и осмотрелись.

– Где это мы? – спросил Василий, крутя головой во все стороны.

– И впрямь, бабуля, где мы? – спросил и Савва, разглядывая озерцо, образовавшееся в результате таяния снега в степи.

– Помолчите, внучики, – сказала им Мариула. – Уже сейчас всё зараз и уразумете…

Не прошло и четверти часа, как к озеру подъехала цыганская бричка. Управлявшая лошадью цыганка Серафима сошла с брички, бросила вожжи и поспешила к Мариуле.

– Что случилось? – спросила она взволнованно.

– Ничего, – улыбнулась в ответ Мариула, обнимая цыганку. – Вот повидать тебя захотела.

– А мне другое привиделось, – призналась Серафима. – Будто ты зовёшь меня по какой-то крайней надобности?

Мариула взмахом руки подозвала Савву. Тот подошёл с люлькой в руках и неуклюже затоптался на месте.

– Вот Радочку тебе погостить отдаю, – сказала она цыганке. – Только учти, не навсегда, а только на времячко!

Серафима выхватила девочку из люльки, крепко поцеловала и прижала её к груди.

– Сиротинушка ты моя разнесчастная! – прослезившись, запричитала она. – Никому ты не нужная. Никому ты…

– Будя надрываться-то, – перебив её, покачала укоризненно головой Мариула. – Мелешь чего ни попадя. Я Радочку ни в жизнь тебе насовсем не отдам! Уговаривалися же. Аль запямятовала?

– Всё я помню, – нахмурилась цыганка. – Только вот боюсь, что не удержусь я и уговор наш нарушу.

– Ничегошеньки не выйдет! – Мариула погрозила ей пальцем. – Ты ни за что не осмелишься супротив воли Ляли поступить. Вы, цыгане, хотя народец и никудышный, но супротив своех подлостей не дозволяте.

Серафима угрюмо покосилась на неё, положила плачущую девочку в люльку и взяла её из рук пялившегося на неё Саввы.

– Подвезу, как позовёшь, – недовольно буркнула она, направляясь к бричке. – Только зови шибче, а не то я могу и не услышать!

– Ничего, услышишь, – спокойно заверила её Мариула. – Нынче услыхала и опосля услышишь!

Установив люльку в бричке, цыганка уселась в неё сама и взяла в руки вожжи.

– Себя береги! – крикнула она на прощание, взмахнув кнутом. – Нынче вон чего вокруг творится.

Проводив Серафиму долгим пристальным взглядом, Мариула подошла к телеге и посмотрела на внуков.

– Ну, чего зыркаете, детки вы мои бородатые? А ну, садите бабку в телегу и айда обратно. Архипушку ещё застать хочу, покудова супостаты в Оренбург его не вывезли!

Архип выпрямился во весь рост. Он вытер пот со лба рукавом рубахи и сказал:

– Отводи. Давай следующего.

Парнишка подвёл к нему коня и замер в ожидании.

Архип давно не брал в руки кузнечный инструмент, и работа с непривычки изматывала его. Всего лишь подковать несколько лошадей… Не так давно он справлялся с этой безделицей шутя. А сейчас лицо у него бледное, словно у ремесленника, который целый день занят работой в своей мастерской.

Сегодня ему с утра удалось подковать лишь пять лошадей, пока Ания ещё нежилась в постели, а Мариула… Ни её самой, ни девочки, ни Саввы с Василием всё ещё не было дома.

– Всё, не могу более, умаялся, – сказал Архип, подковав пятого коня и присаживаясь на скамейку. – Поясницу ломит и в горле зараз першит…

Но прежде, чем войти в дом и разбудить спящую девушку, он убрал инструмент. В это время Ания сама вышла на крыльцо. Она радостно улыбалась. У неё ещё заспанное лицо, а волосы завязаны на затылке в узел. Она редко показывалась на улице в таком виде. Своей скромностью и застенчивостью она всегда вызывала в его душе трепет.

Архип вошёл в избу. Сняв у порога сапоги, он подмигнул наблюдавшей за ним девушке. Затем он помылся до пояса, обтёрся поданным Аниёй полотенцем. Девушка смотрела на его крепкое тело с нежностью и тайным обожанием. Архип взял её за руку; Анию охватила дрожь, и в это мгновение она почувствовала себя счастливой из-за того, что её любит такой большой красивый человек.

С улицы донёсся топот лошадиных копыт.

– Наверное, Мариула с внуками возвращается, – предположила девушка, радостно улыбнувшись.

– Коней не меньше десятка, – прошептал озабоченно Архип, почувствовав неладное. – Наверное, это солдаты по мою душу скачут.

И он оказался прав. У двора остановился небольшой отряд всадников. Один из них, с офицерскими эполетами на мундире, привстал на стременах и крикнул:

– Здесь ли живёт гадалка Мариула?

Прежде чем ответить, Архип спустился с крыльца и подошёл к калитке.

– Мариула проживат здесь, – сказал он, разглядывая солдат, – а вы чего, погадать к ней всем гуртом пожаловали?

Заинтересованно посмотрев на казака, офицер спрыгнул с коня, бросил драгунам уздечку и резко распахнул калитку.

– Сдается мне, братец, что именно ты мне и нужен! – сказал он, входя во двор. – Это ты кузнец Архип? Не так ли?

– Да, это я буду, – кивнул он, вздыхая. – Я уже давно дожидаюсь, что за мной пожалуют!

Подставив руки под верёвки, которыми их проворно связал сам офицер, Архип с тоскою наблюдал, как солдаты обыскивают двор. Они так рьяно вышвыривали всё из сараев и избы на улицу, что можно было подумать, будто они ищут как минимум самого самозванца Пугачёва.

Солдаты переворошили весь дом Мариулы сверху донизу, но Архипа это не волновало. Он знал, что в избе небогатой старушки им поживиться нечем. Но ему пришлось увидеть такой разгром, как будто в избе побывали кочевники-сабарманы, у которых было много времени для грабежа, так как защитники городка отсутствовали. Но солдаты не унесли ничего, потому, что взять-то было нечего. А избу Мариула с Аниёй приведут в порядок.

Тем временем Архипа усадили в повозку, в которой уж сидели несколько связанных казаков, участвовавших в бунте на стороне пугачёвцев. И думал он о том, что его ожидает теперь. Архип не считал себя виновным, но знал твёрдо, что этого ему не доказать. Его просто никто не будет слушать…

«Мне страдать уже не впервой, – думал он, глядя на избу и удерживаемую солдатами Анию, рвущуюся к повозке. – И темницей меня испужать не удастся. И там жить можно, когда свыкнешься!»

Ания всё же вырвалась из рук солдат и подбежала к телеге.

– Нет, не пущу! – кричала она, хватая Архипа за ноги.

– А ну!

Один из драгунов замахнулся камчой, но не ударил. Его рука так и зависла в воздухе, когда он услышал восклицание девушки:

– Ну, чего обрадовались! Что вы тут нашли? Думаете, преступника поймали?

– Не твоё дело, дура! – прикрикнул на неё офицер, тот, что возглавлял отряд драгун и вязал Архипу руки.

– Нет, это моё дело! – огрызнулась заносчиво Ания. – Он мой суженый! И я не отступлюсь от него!

Тогда офицер отбросил ироничный тон и резко спросил: не желает ли она последовать за своим женихом? А другой солдат, который чуть было не ударил девушку камчой, сказал с ехидной ухмылкой:

– А то… Захотит она, как же. Эта красивая киргизка, ежели приглядеться, то не очень-то и печалится. Только перед людьми выделывается!

А другой солдат, оглядев толпящихся на улице сакмарцев, цинично добавил:

– Ничего! Мы ваше вражье гнёздышко малось разорили. Другой казачок замест забранного придёт и порядочек наведёт!

Оскорбление причинило Ании острую боль, оно врезалось в её сердце, как острая шпилька. Она чуть не разревелась от досады. Но и от повозки она отошла лишь тогда, когда солдаты отвели её от Архипа, взяв за руки и применив силу.

Упав на землю, девушка закрыла глаза и залилась слезами. Она знала, что слёзы не помогут её горю, но хоть немного облегчат страдающую душу…

Пятого мая тысяча семьсот семьдесят четвёртого года в Оренбург прибыла учреждённая Екатериной второй секретная комиссия, которая слилась с комиссией, уже утверждённой губернатором. По приказу губернатора её расположили в таможне гостиного двора.

Многие арестанты уже умерли от болезней, большой скученности в остроге и скудного питания ещё до прибытия комиссии из столицы. Их число превысило пятьсот человек.

Обычно в ночной тишине казачьих посёлков и городков были слышны лай бодрствующих собак и мяуканье кошек, а теперь из каждого переулка доносились топот копыт и выстрелы. Это отряды правительственных войск разыскивали затаившихся бунтовщиков.

Хаос стоял невообразимый. Попы широко распахивали двери церквей в надежде, что кто-нибудь из преследуемых вбежит в храм Божий в поисках убежища и защиты.

В домах казаков, особенно тех, кто воевал на стороне Пугачёва, спешно оборудовали схроны, приводили в порядок чердаки, оборудовали погреба, и везде, где только возможно, устраивали тайники, в которых можно было бы спрятаться.

Распалённые поисками и преследованием бунтовщиков солдаты и офицеры без устали рыскали всюду. Как только отряды императрицы появлялись в населённом пункте, все жители от мала до велика приходили в ужас. Все прислушивались к грохоту выстрелов, топоту копыт, затаив дыхание, и как только могли бдительно охраняли тех, кто укрылся от преследователей, невольно разделяя с ними их страх и тревогу.

В Оренбурге тоже неспокойно. Улицы безлюдны, в домах закрыты ставни. Конные отряды скачут повсюду. Топот копыт леденит сердца и лихорадит голову. А сознание полной безнаказанности делало солдат отчаянными храбрецами, но и не забывающими об осторожности. Их кони мчались, как демоны из ада, гонимые адской бурей. Солдаты знали, что их окружают страх и ненависть, и поэтому им казалось, что в каждом доме, за каждым углом их ожидает засада.

Первые рейды по хуторам, посёлкам и городкам застали людей врасплох, но теперь они смирились и привыкли. Кавалеристы императрицы зачастую не заставали в избах никого, хотя постели были смяты и теплы. Каждый из солдат был охвачен жаждой грабежа. Вседозволенность втянула их в трясину мародёрства и наживы.

В каждом посёлке во время ночных скачек солдатам мерещились засады; они палили из ружей и пистолетов в воображаемых врагов. Они стреляли в окна и двери казачьих изб. Они убивали собак и кошек, часто путая их с людьми…

Вечером тюремщики принесли в камеру куски чёрствого хлеба и воду. Но Анжели так и не притронулся к скудной пище. Рядом с ним умирал раненый казак. Раны на его теле покраснели и нагноились.

«Счастливчик, – с безразличием подумал о нём Анжели. – Наверное, помрёт ночью и избежит казни на виселице!»

Уже которую ночь он не смыкал глаз. Он думал! Думал! Думал! Но ничего утешительного в голову не лезло. «Бывает же такое невезение! – горько ухмыльнулся француз и невольно косился на свои отёкшие, переломанные льдинами ноги. – Оставалось всего-то… Только немного удачи и всё! Он был бы недосягаем для преследователей, если бы…»

Анжели уже в сотый раз вспоминал тот день, когда предпринял отчаянную попытку уплыть подальше от Оренбурга на льдинах Яика. Удача всегда сопутствовала ему, а тут… Льдины раздавили лодку, обратив её в щепки. Эти же льдины переломали ему ноги, а помогавшего ему казака раздавили в лепёшку. Анжели с содроганием вспомнил изуродованное тело несчастного, больше похожее на кровавую кляксу, расплывшуюся на поверхности льдины. Он, наверное, многое, отдал бы сейчас, чтобы оказаться на месте раздавленного казака, чем болтаться на виселице в чужой стране, под равнодушными взглядами чужого народа…

Он осмотрел переполненную камеру. Умирающий казак ещё шевелился на своей подстилке и, кажется, был в сознании. Протяжно застонав, он попросил кого-то помолиться за него. Человек рядом стал читать молитву за молитвой, не спуская глаз с умирающего. Вдруг он остановился. Казак порывисто вздохнул, его тело дёрнулось и замерло.

«Счастливчик, – ещё раз подумал о нём равнодушно Анжели. – Что бы сделать мне, чтобы избежать виселицы?»

Анжели отчаянно цеплялся за жизнь. Он отказывался верить, что удача, ранее сопутствовавшая ему всюду, вдруг взяла и отвернулась от своего баловня. За свою долгую, бурную, полную опасных приключений жизнь Анжели всегда выходил сухим из воды. Он уверовал, что рождён матушкой в рубашке. Он был убеждён, что безвыходных ситуаций не бывает. Всё дело лишь в способности найти этот выход!

Единственный, кто сейчас мог ему помочь, – был граф Артемьев. Но… До него было не достучаться. В обмен на сведения о своей дочери граф сделает всё, даже невозможное. Вся беда в том, что тюремщики наотрез отказывались известить о нём графа, а значит, и на спасение можно было не рассчитывать! Хотя…

Рассвет проник в камеру через крохотное окошечко в стене. Где-то среди груды тел, позвякивающих кандалами, раздался судорожный вздох. Казаки восприняли наступающее утро как роковой для себя знак. Сегодня очередное заседание секретной комиссии и очередные казни, которые ожидают несчастные, даже не смея надеяться на помилование.

Анжели тоже пришёл в уныние, видя всё ярче освещающий камеру лучик. Бледный, он лежал неподвижно на своём ложе из неструганных досок, как статуя, скрестив руки, не думая ни о чём. Когда двое тюремщиков пришли в камеру, чтобы вынести тело умершего казака, Анжели оживился.

– Эй, солдат, – позвал он одного из тюремщиков, стоявших ближе к его ложу, – прошу, выслушай меня…

– Не положено, – отмахнулся тот, беря под руки умершего и с помощью второго перекладывая его на носилки.

– Жаль, – вздохнул Анжели, снова потеряв надежду. – А я бы мог тебе помочь стать очень богатым человеком!

– Кто? Ты? – обернулся тюремщик и недоверчиво посмотрел на француза. – Ты что, отпрыск хана хивинского, быдло бородатое?

– Иван, айда, – заговорил второй тюремщик, берясь за ручки носилок. – Этот бунтовщик уже многим голову морочит своими небылицами.

– Можете не верить, а я дело говорю, – сказал Анжели, подсознательно почувствовав, что первый тюремщик заглотал наживку. – Сделай, что я говорю, и сам увидишь!

– И что надо сделать? – спросил тот насмешливо, тоже берясь за носилки.

– Найти в городе графа Артемьева и сказать ему, что француз Анжели томится в остроге!

– И всё? На меня свалится с небес кошель с золотом?

– И не один, если сделаешь, как я прошу!

Тюремщики вынесли носилки с телом умершего казака и закрыли дверь камеры. «Сходит или не сходит? – подумал Анжели, провожая их взглядом. – Наверное, нет». Но что-то внутри слишком уверенно настаивало, что непременно сходит!

Весь этот день и последовавшую за ним ночь Анжели думал только о графе и о том, что он ему скажет, чтобы выторговать себе жизнь. Теперь всё зависит от того, где искать Машеньку! Он хорошо заплатил казачке, согласившейся приютить девочку, но не покинула ли та насиженных мест? Война могла внести много перемен… Например, дом казачки мог сгореть, а сама она погибнуть? Что будет, если граф очередной раз обманется в своих надеждах? Не исключено, что он возьмёт в руки топор и лично четвертует своего в очередной раз обманувшего его врага…

Анжели зажмурился. Предстоящая перспектива пугала его. Он уже начал откровенно сожалеть, что решился напомнить о себе графу. А может, тюремщик и не возьмётся его искать?

Анжели вдруг увидел Францию. Свой родовой замок… А ещё он увидел семейный склеп, в котором похоронены все его знатные родственники. А что же ждёт его, отпрыска славного рода, в этой дикой и дремучей стране? Вынут из петли и не помолятся над телом, не съедутся соседи проводить покойного в последний путь, никто не последует за его гробом, не будет погребального звона… Его как бродягу зароют в могилу – и всё на том!

Анжели вздрогнул, открыл глаза и поёжился. Перед ним стояли тюремщики, которые минувшим днём вынесли из камеры скончавшегося от ран казака.

– Я что, уже умер? – пролепетал Анжели, чувствуя, как всё внутри сковывает жутким холодом.

– Нет, – улыбнулись ему приветливо тюремщики. – Тебя хочет видеть его сиятельство граф Артемьев!

Наступившим днём узников не выводили на допрос. Целую неделю их допрашивали поодиночке и всё об участии в бунте. В конце недели, вопреки ожиданиям, их вывели всей камерой. Председатель комиссии не терпящим возражений тоном объявил:

– Все вы виновны в бунте против государыни императрицы и против всего государства! Но если кто укажет на тех, кто виновен больше вас, то останется жив и будет сослан на каторгу!

– Час от часу не легше, – прошептал в затылок Архипу стоявший сзади него казак. – Уж лучше пущай зараз сейчас повесят, чем на каторге медленно подыхать.

– Хочешь висеть – пожалуйста, – строго посмотрел на него председатель. – У тебя прямо на лбу написано, что вор ты, милейший, и висельник!

– Да ничего они не скажут, ваше превосходительство! – подал голос, льстиво улыбаясь, писарь. – Мне что написать? Всем списком на казнь этих разбойников?

Председатель осмотрел лицо каждого арестанта внимательным взглядом, но, не увидев раскаяния, воскликнул:

– Так что писать моему писарю?!

Не услышав в ответ ни звука, он озабоченно помассировал кончиками пальцев виски под париком и сказал:

– Отпиши, что все подлежат казни через повешение!

Приговорённые остолбенели. Сидя в камере, они готовились к смерти, но в сердце каждого теплилась крохотная надежда на помилование. Но прозвучавший приговор привёл всех в смятение. Казаки умолкли, словно онемели, и не в силах были произнести ни слова. Архип весь дрожал от возбуждения. На внутреннем дворике острога наступила томительная тишина.

Члены комиссии – кто со злорадством, кто с плохо скрываемым сочувствием – смотрели на приговорённых к смерти казаков. Особенно их внимание привлекло мертвенно-бледное лицо полковника Пугачёва – Соколова-Хлопуши.

– Господи, да разве эдак по-христиански? Разве это по-божески? – крикнул кто-то из казаков. – Я ж только хвосты коням крутил да корм задавал? И что, смертушку за это заслужил?

– Молчать, мразь! – заорал на него председатель. – Вы все принимали участие в бунте и все понесёте за то злодейство должное наказание. Одни людей резали, другие крепости жгли, третьи хвосты коням крутили. А все в одной шайке состояли! Пусть и другие видят, что справедливость торжествует, и ни на что не надеются, ничего не ждут!

Подавленные, не проронив ни слова, вернулись приговорённые к смерти казаки в свою унылую камеру. Архипу пришлось поддерживать Хлопушу, который едва переставлял ноги.

Остаток дня прошёл для узников в ожидании смерти. Все понимали, что оспаривать несправедливость приговора бесполезно. Их просто слушать никто не будет. Архип не находил себе места. Взявшись руками за решётку, он с тоскою смотрел в окно. Таким образом он прощался с Аниёй, с белым светом и Мариулой. А когда наступила ночь, он протиснулся в свой угол и улёгся на соломенную подстилку.

Утро он встретил с опустошённой душой и с открытыми глазами.

Анжели сразу почувствовал, что его встретили сегодня более вежливо, чем прежде. Его носилки поставили прямо перед столом. Не успел Анжели открыть рот, как следователь в чине майора начал допрос:

– Так вы продолжаете утверждать, что являетесь подданным французского короля?

– Именно так, месье, – коротко ответил на французском Анжели.

– Тогда почему вас все бунтовщики называют Никитой Караваевым?

– Я был вынужден назваться этим именем, чтобы скрыть своё происхождение.

– Но для чего?

– Я уже только что ответил на этот вопрос.

Майор пожал плечами, посмотрел на каменные лица членов комиссии, как бы ища у них поддержки. Но, не увидев даже намёка на неё, продолжил:

– Хорошо. Тогда скажите нам, месье, ваше настоящее имя и титул?

– Барон Анжели.

– И это всё?

– Считаю, что этого вполне достаточно.

– Тогда объясните причины вашего участия в бунте?

– Жажда приключений и острых ощущений.

– А может быть, вы выполняли поручения своего короля?

Анжели усмехнулся:

– Ни в коем случае, так и запишите! Я прибыл в Россию как свободное от всяких обязательств перед государством лицо.

– А какие советы вы давали Пугачёву? – наседал майор.

– Самые обыденные. Ничем не связанные с боевыми действиями.

– Тогда почему значились в шайке бунтовщиков советником?

– Просто казакам так хотелось меня называть и не более того.

Следователь широко улыбнулся, словно поймал француза на каком-то очень веским и значительном промахе.

– Занятно было слушать, как вы лжёте и изворачиваетесь, месье, – сказал он. – Единственное, в чём я вам поверил, что вы действительно француз и враг России.

– Но я…

– Слушайте, месье!

Майор посмотрел на членов комиссии и, увидев, что те одобряют все его действия, продолжил:

– Вы прямо или косвенно принимали активное участие в бунте казаков и прочей черни, месье. Вы совместно с вашим покойным соотечественником Флораном состояли на высоких должностях, именуемых «советниками самозванца»! Теперь нам становятся понятны его «высокий профессионализм» в боевых действиях и его удачи в захвате крепостей. А осада Оренбурга? Разве способен простой безграмотный казак организовать осаду города по всем правилам военной науки? Если вы надеетесь прикрыться защитой короля Людовика и ускользнуть безнаказанно, то спешу вас разуверить. Вас завтра казнят, месье Анжели, как вора и проходимца без роду и племени, прибывшего в Россию по собственной воле и принявшего активное участие в бунте.

– Значит, меня повесят? – облизнув пересохшие губы, спросил Анжели.

– Нет, вас четвертуют как самого опасного разбойника, вора и негодяя, месье, – ответил ему майор. – Так что не взыщите!

– Но я прошу защиты у императрицы! – взмолился Анжели, почувствовав, что находится на грани нервного срыва. – Я…

– Мы, члены императорской секретной комиссии, своё слово сказали, – последовал необнадёживающий ответ председателя.

– Но почему не повешенье, а четвертование?

На мгновение в дворике воцарилось молчание. Члены комиссии подняли головы и смотрели не на приговорённого к странной смерти француза, а куда-то поверх него.

– А потому, что ты опаснее самого опасного негодяя, месье француз, – послышался знакомый голос, и в ту же минуту граф Артемьев склонился над Анжели, буравя его суровым, полным неприязни взглядом.

Тот вздрогнул, побледнел, но тут же взял себя в руки. Он радостно улыбнулся графу как своему спасителю:

– Вы как всегда желаете мне только «хорошее», Александр Прокофьевич! Уверяю вас, что появись сейчас возле моих носилок сам Иисус Христос, я бы обрадовался ему меньше, чем вам, ваше сиятельство!

– Искренне тронут таким «почитанием», месье! – вскинув удивлённо брови, ответил граф. – Хотя… хотя это не спасёт твою жизнь никоим образом,

– Это вам так только кажется, – усмехнулся Анжели, начиная свою, как он надеялся, пока ещё не последнюю в своей жизни интригу.

– Смею заметить, что на этот раз ошибаешься ты, месье прохвост, – ответил граф ровным спокойным голосом. – Ты крепко влип, лягушатник! Теперь никакая уловка тебя не спасёт!

– Не вижу смысла прибегать к уловкам, Александр Прокофьевич, – возразил Анжели. – Я просто хочу обменять вашу дочь на спасение своей жизни!

Его слова подействовали на графа отрезвляюще. Он изменился в лице, побледнел и схватил ненавистного француза за грудки.

– Она жива? Где она? – спросил он, едва удерживаясь от невыносимого желания свернуть шею коварному и подлому негодяю.

– Она жива и в надёжных руках, месье, – улыбаясь, ответил Анжели, которому ярко выраженная ненависть графа вернула хорошее расположение духа.

– Скажи, где моя дочь? – затряс его Александр Прокофьевич с такой силой, что голова француза едва не оторвалась от его тела.

– Скажу, но только тогда, когда получу гарантии на спасение своей жизни, – прошептал Анжели, как только граф перестал вытрясать из него душу. – Согласитесь, ваше сиятельство, что выгоднее сделки ни я, ни вы никогда не заключали в своей жизни!

Александр Прокофьевич отскочил от носилок, как ужаленный гадюкой. Он метнулся к столу и, вынув из внутреннего кармана камзола лист бумаги, передал его в руки председателя комиссии. Пока тот внимательно перечитывал текст, граф нетерпеливо барабанил по столу.

Наконец председатель дочитал письмо и благосклонно кивнул Александру Прокофьевичу. Затем он встал из-за стола и сделал знак рукой. Стоявший неподалёку офицер в свою очередь подал знак солдатам, чтобы они подхватили носилки. Отвечая на недоуменные взгляды членов комиссии, председатель развернул письмо и ткнул указательным пальцем на подпись и печать под ней. Лица членов комиссии сразу же вытянулись, и они, словно договорившись, дружно закивали.

Солдаты подняли носилки с французом и двинулись к выходу со двора.

На протяжении всего пути от острога до дома графа Артемьева люди останавливались и во все глаза глядели на необычное шествие. Четверо солдат несли на носилках бледного, заросшего бородой человека. Впереди важно шествовал сам Александр Прокофьевич, вокруг носилок его вооружённые до зубов слуги. Шествие замыкал огромный Демьян, который нёс на плече ружья солдат-носильщиков.

Анжели внесли в дом. Носилки поставили посреди холла, после чего все вышли. Граф и его «гость» остались наедине друг с другом.

Приподняв голову, Анжели осмотрелся.

– Нет, ничего не изменилось с тех пор, когда меня вывезли на кладбище из этого «благословенного» жилища! – сказал он с наигранным восхищением.

– На этот раз ты здесь тоже долго не задержишься, – сказал граф, усаживаясь в кресло.

– В таком случае предложите мне вина и чего-нибудь вкусненького, – усмехнулся Анжели. – Харчи в остроге не слишком-то отменные, а питьё и того хуже.

Начиная злиться от вопиющей наглости француза, Александр Прокофьевич до побеления пальцев сжал подлокотники кресла и сердито бросил:

– Ты мне зубы не заговаривай, мерзавец! Говори, где искать Машеньку, и я, может быть, спасу тебя от смерти!

– Пусть будет по-вашему! – поморщившись, согласился Анжели. – Но всё-таки немного вина пришлось бы мне сейчас как раз кстати.

Не желая терять времени на пустую болтовню, граф крикнул повара. Когда тот подошёл, он распорядился:

– Зажарь цыплёнка и принеси бокал вина.

Александр Прокофьевич с нескрываемым презрением посмотрел на своего «гостя»:

– А ты не молчи, подлюга. Чтобы хорошо покушать и испить вина, надо ещё заслужить эти «излишества»!

– Никогда в жизни не приходилось так вот зарабатывать себе на пропитание, – горько пошутил француз.

– Все приходится попробовать в жизни, – подковырнул его граф. – Тем более что жить тебе остаётся не так уж и много!

Анжели пошевелился на носилках, провёл ладонями по бёдрам, словно желая убедиться, что его покалеченные ноги ещё не отвалились от тела. Затем он вытянул в сторону Александра Прокофьевича указательный палец:

– Влияние ваше при дворе слишком велико, ваше сиятельство. И в этом я убедился сегодня. Вам ничего не стоило вытащить меня из-под топора, за что я вам очень признателен!

– Допустим, приговор ещё не отменён, месье француз, – спокойно возразил граф. – И твоя никчёмная жизнь по-прежнему висит на волоске!

– Уже не висит, уверяю вас, Александр Прокофьевич, – уверенно заявил Анжели. – Прямо сейчас дайте мне слово дворянина, что спасёте меня от смерти, и я, в свою очередь, разумеется, честно расскажу вам, где искать Машеньку.

Граф задумался, но всего лишь на минуту, после чего сказал:

– Хорошо. Я даю тебе слово дворянина, что отсрочу казнь до возвращения дочери! Я даю тебе слово и в том, что если обнаружится очередной обман, я сам возьму в руки топор и заменю палача у плахи!

– А если девочку привезут целой и невредимой? – продолжил торг хитрый Анжели.

– Тогда я даю слово, что спасу тебя от смерти!

– Условия приняты, ваше сиятельство, – с облегчением вздохнул француз. – А свою дочь вы найдёте…

В это время скрипнула, открываясь, дверь. Граф и Анжели невольно посмотрели в её сторону.

– Марфа, вернись к себе, – нахмурился Александр Прокофьевич, сердито глядя на замершую в проходе девочку. – Я…

Он осёкся и замолчал, увидев, как побледнела Марфа и будто приросла к месту. Девочка испуганно смотрела на француза.

Ещё не понимая в чём дело, граф перевёл взгляд на Анжели и удивился ещё больше.

Француз смотрел на девочку, как на чудо, загадочное и необъяснимое. Его лицо приняло матовый оттенок, который был отчётливо заметен даже из-под густой бороды, а глаза…

– Господи, – прошептал Анжели пересохшими губами, – неужто это ты сотворил чудо сеё?

– Постой, о чём ты? – встрепенулся Александр Прокофьевич, всё ещё не понимая, что происходит, но, чувствуя сердцем, что происходит что-то из рядя вон выходящее.

– Как вам удалось её найти, месье? – пробормотал потрясённый Анжели.

– Кого? Марфу? – переспросил граф.

– Не Марфу, а Машеньку! Ты надо мной издеваешься, господин граф, или в самом деле не узнаёшь свою дочку?

Александр Прокофьевич почувствовал, как что-то ёкнуло у него в груди, в глазах потемнело, а устойчивое кресло, на котором он сидел, вдруг закачалось. Огромным усилием воли он взял себя в руки и посмотрел на Марфу ничего не смыслящим взглядом.

Обычно находчивый и хладнокровный в любых ситуациях Александр Прокофьевич вдруг почувствовал себя пятилетним отроком, ничего не способным осмыслить без подсказки взрослых. Он, не находя слов, как зачарованный смотрел на девочку, глотая ртом воздух и…

– Ах, вот ты где, проказница? – послышался голос Баркова, и капитан, подхватив её на руки, посмотрел на приросшего к креслу графа.

– Что это с вами, Александр Прокофьевич? – спросил он встревоженно. – Да на вас лица нет, ваше сиятельство?

– Постой, не шевелись, – едва вымолвил граф плохо ворочающимся языком. – Ты знаешь, кого держишь на руках?

– Марфу, кого ещё? – сказал капитан удивлённо и вдруг… его осенило. – Вы хотите сказать, что Марфа – это ваша Машенька?

С трудом сглотнув подпиравший к горлу ком, Александр Прокофьевич указал рукой на француза.

– Я не сказал ничего, – выдохнул граф. – Это месье Анжели, пытаясь спасти свою шкуру, плетёт мне здесь разные небылицы…

К тому времени оправившись от потрясения, француз с кислой ухмылкой наблюдал со стороны за разворачивающейся перед ним трогательной сценой.

– Вы хотите назвать меня лгуном, месье? – спросил он. – Как жаль, что я сейчас не в силах потребовать от вас сатисфакции. Если вы не признали свою девочку, значит, у вас нет сердца. Только мать может узнать своего ребёнка из тысячи одинаковых!

– Скажи мне, что ты не лжёшь, Анжели? – воскликнул граф с такой надеждой в голосе, что чёрствое сердце коварного француза мгновенно растаяло, как кусок сливочного масла на горячей сковороде.

– Извольте убедиться сами, Александр Прокофьевич.

Француз кивнул Баркову, чтобы тот поднёс девочку ближе. Но Марфа испуганно вскрикнула, и капитан остался стоять на месте.

– Рад видеть вас живым, месье Барков, и в полном здравии, – хмыкнул, глядя на него, Анжели. – Хотя…

– Мы с тобой ещё поговорим обо мне, подонок, – хмуро отозвался Александр Васильевич. – Лучше займись спасением своей жизни, прохвост лживый!

– Дитя, – обратился тогда Анжели к девочке на французском языке, – ты, разумеется, помнишь, когда я не стал убивать тебя, а отправил вниз по реке на лодке?

Она покраснела, но не проронила ни слова.

– Хорошо, – сказал француз, – тогда поступим по-другому.

Он сорвал с груди деревянный старообрядческий крест, который в войске Пугачёва всегда носил на груди, и протянул его графу.

– Это мой последний козырь, – сказал он сожалеючи. – Будьте так добры, откройте его, Александр Прокофьевич.

Трясущимися руками граф легко разъединил крест, оказавшийся футляром, внутри которого он увидел маленький золотой крестик.

– О Боже, – прошептал потрясённый Александр Прокофьевич, – да это же…

– Отдайте мне крестик, месье! – вырвавшись из рук обомлевшего Баркова, бросилась к графу расплакавшаяся девочка. Она упала перед ним на колени, молитвенно сложила у груди ладошки и, глотая слёзы, жалобно попросила: – Месье, это крестик моей мамы. Отдайте мне его, пожалуйста, а потом, если хотите, убейте!

Это было свыше сил Александра Прокофьевича. Он протянул крестик девочке и тут же лишился сознания.

Когда граф Артемьев пришёл в себя, то увидел встревоженное лицо капитана Баркова и стоявшего рядом с ним Демьяна, в руках которого графин выглядел как стакан, из которого вот-вот выплеснется вода.

– Фу, слава богу! – вздохнул Барков с явным облегчением. – Мы даже и не знали, что делать!

– А что со мной? – спросил Александр Прокофьевич, тяжело дыша.

– Теперь ничего, – ответил капитан. – Мы грешным делом подумали, что вы отдали Богу душу, когда лишились сознания!

И тут граф вспомнил всё, что произошло с ним до обморока. Он закрутил головой, ища глазами Машеньку, но не находил её.

– Где моя дочь? – загремел он яростно, пытаясь встать с кресла. Но сил в нём оставалось так мало, что он не смог сделать этого.

– Машенька спит, – ответил Барков, присаживаясь рядом. – Девочка тоже испытала огромное потрясение, как и вы, Александр Прокофьевич, а потому я дал ей успокоительное. К вечеру она будет уже в порядке!

– Анжели… Где этот французский ублюдок? – спросил граф уже тише. – Надеюсь, он не убежал на переломанных ногах из моего дома?

– Здесь я, не беспокойтесь, – отозвался Анжели с носилок, которые в суматохе отодвинули к камину. – Я рад, что с вами всё хорошо, ваше сиятельство. Уйди вы из жизни, то и я непременно убрался бы следом.

Вылив в себя чуть ли не всё содержимое графина, Александр Прокофевич облегчённо вздохнул:

– Скажи мне, душа вражья, что это за трюк с крестиком, которым ты так умело воспользовался? Почему мой фамильный крестик оказался у тебя, а не у моей дочери?

– Премного благодарен за цыплёнка и вино, месье, – отозвался с носилок француз. – Пока вы обнимались в забытьи с морфием, я славно перекусил и выпил! Теперь, когда всё так забавно закончилось, я, пожалуй, расскажу вам всё, о чём попросите!

– Тогда ответь на мой вопрос, – сказал граф, чуть подавшись вперёд, позволяя Демьяну положить под свою спину подушку.

– С удовольствием. – Анжели шмыгнул носом, утёр его рукавом и сказал: – Крестик я снял с вашей дочери тогда, когда собирался убить её на берегу Яика.

– Но для чего? – нахмурился Александр Прокофьевич.

– Чтобы убедить эту суку Жаклин, что девочка мертва.

– А почему ты не выбросил его потом или не отдал Чертовке?

– Сам не знаю. Думал, пригодится! И, как оказалось, был прав!

Прежде чем задать следующий вопрос, граф поморщился. Ему не хотелось озвучивать его, но… Любопытство взяло верх.

– Скажи, а почему Машенька не узнала меня? Почему она так сильно меня боится?

– Всему виной не я, а Жаклин, – охотно пояснил Анжели.

– Чертовка?

– Она самая.

– Но почему?

– Жаклин намеренно запугивала Машеньку после её похищения. Она хотела привязать девочку к себе. Чертовка смогла убедить крошку в том, что вы, месье, страшный злодей! Эта чёртова кукла умело заморочила голову вашему ребёнку, внушая ей, что является её матерью. А вы, страшный злодей, собираетесь будто бы их обеих безжалостно убить!

– Вот гадина, – выругался граф. – Но своё она уже сполна получила!

– Что, она уже умерла? – округлил глаза Анжели.

– Нет, она состарилась, – ответил нехотя Александр Прокофьевич. – Увяла, как красивый цветок поздней осенью. Тварь подколодная…

– Мягко сказано, – продолжил, угодливо улыбнувшись, француз. – Жаклин внушила девочке, чтобы она никогда не признавалась, кто она есть, если вдруг окажется в ваших руках. Сожалею, но теперь вам трудно будет внушить Машеньке обратное!

– Как-нибудь справимся, – огрызнулся Александр Прокофьевич.

– Не сомневаюсь, – согласился Анжели. – Только вот скажите Бога ради, как вам удалось найти девочку? Или я мало заплатил этой чёртовой казачке, которой поручил о Машеньке позаботиться, и она привела её к вам?

– Мою дочь привёл ко мне сам Господь! – несколько не лукавя, ответил уверенно граф. – Господь устал терпеть, видя с небес, как ты и Чертовка изгаляетесь над бедным ребёнком! Но теперь…

– Вы должны сдержать своё слово, Александр Прокофьевич! – поспешил напомнить француз, перебив графа.

– Слово? – Александр Прокофьевич ухмыльнулся. – Так ведь не ты, а Господь Бог вернул мне Машеньку?

– Не спорю, – согласился Анжели. – Но если бы не я, вы, быть может, до конца дней своих считали её прибившейся сироткой? Если бы не я…

– Пусть будет по-твоему, я сдержу своё слово! – твёрдо пообещал граф. – Ты избежишь справедливой казни, проходимец!

– Значит всё! Я свободен! – возликовал француз.

– Не обольщайся, ты будешь только жив, но не свободен! – остудил его преждевременную радость Александр Прокофьевич. – Я дал слово сохранить тебе жизнь, но не ускользнуть от ответственности за совершённые преступления.

– Теперь меня снова вернут в острог? – приуныл и едва не разревелся Анжели.

– Да, как только лекарь подлечит твои ноги.

– И меня отправят на каторгу?

Граф Артемьев пожал неопределённо плечами.

– Думаю просить, чтобы тебя сослали в Сибирь на вечное поселение, – ответил он. – Там не будут заставлять тебя вкалывать, но будешь кормить себя сам! Ты не умрёшь, барон Анжели, но мир вздохнёт спокойнее, избавившись от такого жуткого выродка, баламута и ничтожества!

– Спасибо и на этом, ваше сиятельство, – вздохнул Анжели. – Будем живы – отыщем способ вернуться на родину!

Восемнадцатого июня тысяча семьсот семьдесят четвёртого года в Оренбурге состоялись первые публичные казни и экзекуции пугачёвцев.

Первым в этот день четвертовали А. Соколова-Хлопушу. Затем для устрашения населения его голову нанизали на кол, и она торчала на нём целый год.

Казаков, не подвергаемых казни, клеймили литерами «З.Б.И.» (злодей, бунтовщик, изменник), после чего отправляли на каторгу. Но большую часть бунтовщиков приговорили к повешению, и палачи трудились у виселиц дни и ночи напролёт.

Во всех селениях, «кои бунтовали», на площадях и базарах было поставлено по одному колесу, по одному глаголю и по одной виселице. Рядовых бунтовщиков забривали в солдаты, били батогами. И такие, как принято было считать, легко отделались по сравнению с теми, кому предстояло умереть.

Ночь перед казнью Архип провёл на удивление спокойно. Правда, голова немного побаливала. Он помолился, лёг на подстилку в угол и мгновенно заснул. Спал Архип беспробудно до самого рассвета. А проснулся лишь тогда, когда завизжали открываемые стражниками двери.

Тюремщики принесли еду. Но арестанты даже не притронулись к ней. У людей, идущих на смерть, не было потребностей в пище.

А на площади у Гостиного двора собрались несметные толпы народа. Люди были прижаты друг к другу до такой степени, что невозможно было пошевельнуться. Толпа зевак как бы составляла одно целое. Придавленные друг к другу люди больше не могли сдвинуться с места. Крыши домов, деревья и даже столбы были усеяны и увешаны любопытными.

Оцепление солдат с трудом сдерживало натиск толпы. Всем хотелось увидеть пока ещё живыми осужденных.

Вдруг толпа пришла в движение. Послышался звон цепей, и в центр площади вывели первую партию приговорённых. Над площадью послышался гул. Приведённые на казнь казаки скорее напоминали измождённые тени, чем кровожадных разбойников и воров. Они были осунувшиеся, бледные и едва волочили закованные в цепи ноги. Возбуждённая толпа подалась вперёд, но цепь солдат с трудом сумела удержать людей на прежнем месте.

Глаза всех устремились на членов секретной комиссии, которые с важными лицами рассаживались за стол, готовясь наблюдать исполнение приговора.

Граф Артемьев тоже занял свое место за столом. Он не хотел идти на казнь. Всё внутри него противилось лицезрению кровавого зрелища. Но губернатор и председатель комиссии настояли на его присутствии. Им почему-то очень хотелось видеть Александра Прокофьевича рядом с собой. Наверное, потому, чтобы чувствовать себя увереннее.

А далее случилось такое, чего никак не ожидал граф Артемьев. Перед зачтением приговора председатель комиссии неожиданно дал ему слово.

Александр Прокофьевич встал и вышел из-за стола. Толпа присмирела и затихла. Все – и осуждённые, и зеваки – в напряжении ждали, что сейчас скажет этот важный и представительный господин.

– Люди, – начал говорить граф, тщательно подбирая в голове слова, чтобы не сказать лишнего, – вот и закончились страшные события в Оренбургском крае, которые я называю словом НЕЧТО! Безграмотный казак Емелька Пугачёв вдруг объявил себя воскресшим императором Петром Третьим! Можно говорить много о причинах бунта! Можно обвинять в его возникновении всех и каждого. Но сегодня, раз мне предоставлено слово, я хочу заявить о заговоре против Российской империи! Сегодня будут казнены первые участники бунта. Но так ли виновны они? Эти люди совершали кровавые преступления и будут за это справедливо наказаны! Но суть моего выступления кроется не в изобличении виновных. Я хочу хоть как-то оправдать русский народ, обманом втянутый в эту жестокую бойню! И я с места, на котором стою, обвиняю не только Пугачёва в развязывании этой войны, но и тех, кто подбил его сделать это!

Александр Прокофьевич сделал паузу и оглядел толпу. Его слушали словно завороженные. И это придало ему бодрости, а слова посыпались сами собой.

– Откуда у бедняка Пугачёва столько денег, что он способен был содержать многочисленное войско? – продолжил граф. – Многие из нас знают, что денег у самозванца было столько, что он медными пятаками стрелял по городу вместо свинцовых пуль! Многие верят в сказку, что бунтовщики собирали деньги грабежом в захваченных ими городках и крепостицах! Но кто в это поверит? Разве содержалось в порушенных крепостях столько денег? Да гарнизоны в них концы с концами едва сводили! А Емелька Пугачёв платил, и платил щедро. Жалованье его «генералов», «полковников», атаманов и казаков было намного выше, чем в армии императрицы! Его разбойничье войско бесплатно снабжалось купленными на «государевы» деньги провиантом, фуражом и одеждой. И даже поспешно отступая из Берд, Пугачёв бросил и пушки, и… семнадцать бочек медной монеты! Спасли и вывезли только золото! Но откуда оно в казачьем войске? Я не снимаю вины с людей, приговорённых к казни. Они хоть и обмануты Пугачёвым, но вместе с ним грабили, насиловали и убивали. А за это надо платить, и цену немалую!

Граф замолчал, перевёл дыхание и продолжил:

– Нам уже известно, что Пугачёв получал золото для войны от турецкого султана! Правда, монеты те были отчеканены не в Турции, а во Франции. А вот ещё…

Александр Прокофьевич достал из кармана камзола лист бумаги и помахал им над головой.

– Это копия письма, направленного во французское посольство в Константинополе! Мне переслали его мои друзья! А из письма следует инструкция послу. Зачитываю…

Граф развернул лист и начал читать: «Король направляет к вам офицера Наваррского полка. Вы должны как можно скорее отправить его с необходимыми инструкциями и пятьюдесятью тысячами франков для так называемой «армии Пугачёва». Не жалейте ничего для того, чтобы нанести решающий удар, если к тому представится случай. Нет такой суммы, которую король не представил бы ради осуществления наших замыслов. Так как во всех провинциях царицы много недовольных, которые ждут лишь случая, чтобы восстать». В этом же письме содержится инструкция для турок – предпринять удар против русских на Кавказе, чтобы выдвинуться в сторону Кубани для соединения с «армией Пугачёва». Так кто Емелька? Царь воскресший или разбойник и предатель?

Кое-как дождавшись паузы, начавший нервничать председатель комиссии вскочил со своего стула и шёпотом обратился к графу:

– Александр Прокофьевич, довольно. К чему посвящать чернь в такие подробности?

Граф обернулся вполоборота и ответил так же громко, чтобы все его услышали:

– Люди должны знать причины войны и всю её подноготную, чтобы не наступить на те же самые грабли во второй раз! Я хочу, чтобы люди знали, что самозванец вовсе не царь и не герой. Бунт этот затеян вовсе не Пугачёвым, а турками и их союзниками французами, чтобы отвлечь часть армии от войны с Турцией и обеспечить османам победу! Французы не только поставляли самозванцу деньги, но и «подсобляли» морально, как военные советники. Бароны и маркизы, напялив вместо треуголок казачьи папахи, вовсю помогали мутить народ. Даже бывалые, не раз бившие турок генералы не раз терпели поражение от войска бунтовщиков! Невольно возникает вопрос – как это безграмотные казаки планировали столь эффективные военные операции? Контрудары, засады, подкопы? В захваченных войском бунтовщиков городах и крепостицах вешали дворян. Но управление было организовано отменно. Войско постоянно пополнялось «призывниками», заводы отливали пушки. В войске поддерживалась завидная дисциплина. У самозванца даже имелась «военная коллегия»! А вот в руках у меня ещё французская газета…

Александр Прокофьевич и ей помахал над головой.

– Во Франции самозванца называют «маркиз Пугачёв»! Также его называют скрытым дворянином, бывшим пажом при русском дворе, посланным для обучения в Европу! Даже до Петербурга дошли рассылаемые самозванцем «манифесты», составленные не по-мужицки грамотно! Так вот, люди, теперь судите сами, кто есть Емелька Пугачёв и виновны ли дожидающиеся сейчас казни люди!

Граф вернулся на своё место за стол и сел, подперев кулаками подбородок. Он считал, что поступил правильно, высказав «прилюдно» свои мысли. Теперь пусть не все, но многие задумаются о своей дальнейшей жизни.

В центр площади вышел писарь. Он начал громко зачитывать выводы комиссии, в которых перечислялись все совершённые бунтовщиками преступления. Но после яркого выступления графа Артемьева зачитываемые «выводы», больше походящие на приговор, казались какими-то бледными и невыразительными.

Секретная комиссия признала всех опасными бунтовщиками, убийцами и разбойниками, заслуживающими смертной казни. Но её величеству императрице по «её милосердию» было угодно повелеть, чтобы казнили только половину из отловленных в крае бунтовщиков.

Соколова-Хлопушу вывели из толпы и отвели к плахе. Сегодня он один должен быть четвертован. Комиссия решила предать его суровой казни за то, что бывший каторжник и пугачёвский «полковник» являлся крайне опасным и к тому же наиболее закоренелым преступником!

Остальных ожидавших казни узников тщательно рассортировали. Тех, кому виселицу заменили каторгой или поркой, отвели в сторону. Тех, кто остался стоять на месте, ожидала смерть через повешение. Среди них находился и Архип.

Над площадью грянул колокольный звон, загрохотали барабаны. Хлопушу завели на эшафот.

– Прощевай, страдалец наш! – крикнул кто-то из толпы.

Хлопуша поклонился на все четыре стороны и отдался во власть палача.

Совершив казнь, палач оставил своих помощников у эшафота собирать отчленённые от тела конечности Хлопуши, а сам перешёл к виселице.

С колокольни всё гремел похоронный колокол. Багровый туман застилал глаза Архипу. Всё расплывалось в этом тумане, он слышал только неясный шум и глухой рокот, да погребальный колокольный звон. Сердце его холодело, грудь сжималась. Как не силился казак побороть в себе страх, но ноги его предательски дрожали и подгибались колени.

Прощаясь с жизнью, Архип потерял интерес ко всему окружающему. Пытаясь настроиться, чтобы достойно встретить смерть, он пропустил пламенную речь графа Артемьева. В эти минуты он думал о том, что ждёт его за гранью, которую он вот-вот должен будет переступить. В себя он пришёл лишь тогда, когда палач громко выкрикнул его имя.

– Архип Санков! – прогремел над площадью густой бас палача.

Его помощники тут же оказались рядом. Они взяли Архипа под руки и подвели под виселицу и поставили на тумбу.

– Ну вот и всё, бунтовщик, допрыгался, – ухмыльнулся палач, глядя на Архипа сквозь прорези своей чёрной маски и надевая на его голову петлю. – Сейчас проверим слова других бунтовщиков, которые уверяли, что тебе удавалось трижды за один раз избежать смерти на виселице.

– Всё в руках Господа! – ответил Архип, закрывая глаза.

– И в моих тоже, – равнодушно ухмыльнулся палач, занося ногу, чтобы выбить из-под приговорённого тумбу.

Усевшись за стол, граф Артемьев сразу же потерял интерес ко всему происходящему. Он, как и Архип, не слышал шума толпы, криков казнённого Хлопуши и не видел ничего вокруг. Александр Прокофьевич унёсся мыслями в свой дом, где сейчас, под присмотром Баркова, дожидалась его возвращения любимая доченька Машенька.

Представив её ангельское личико, граф улыбнулся. Его истерзанную душу вновь охватила такая жгучая любовь к доченьке, что жутко захотелось прямо сейчас встать со стула и, махнув рукой на правила приличия, поспешить к своей Машеньке.

Анжели зря пророчил, что наводить заново мосты в отношениях с дочерью ему придётся очень долго. Ласка и доброта, которыми Александр Прокофьевич окружил свою дочь, позволили быстро завоевать сердце девочки…

«Когда умерла твоя мама, – рассказывал ей граф, – ты была ещё совсем крошкой. И я решил сам заменить тебе её. Мы жили в имении, а твои няни поили тебя молоком. Молоко было козье и очень густое. Оно показалось тебе таким противным, что тебя стошнило. Но потом молоко тебе понравилось. Ты сосала его через соску. Машенька, моя Машенька! Ты росла красивым и послушным ребёнком! Пухленькая, с большими глазками! Однажды я не нашёл тебя в нашем большом доме. Тебя похитила злая тётка, которая осмелилась называть себя твоей мамой. Я так и не дождался твоего возвращения, после чего начал искать тебя сам…»

– Архип Санков! – прогремел голос палача, заставивший Александра Прокофьевича вздрогнуть и расстаться со своими сладкими воспоминаниями.

Он встряхнул головой, отгоняя от себя полудрёму. Сердце защемило, а душа заныла как от зубной боли. «Санков Архип! – подумал Александр Прокофьевич. – Я ослышался или действительно выкрикнули это имя? Не может быть! Неужели мой сын здесь, в толпе обречённых на смерть кандальников?»

Вскочив со стула, граф не поверил своим глазам. Он увидел молодого казака, стоявшего под виселицей на тумбе и палача, примерявшего ему на шею петлю. Вот палач отошёл от приговорённого и занёс ногу, чтобы вышибить тумбу из-под его ног.

– Не сметь! – не своим голосом закричал он. – Не сметь даже пальцем касаться этого человека!

Полный отчаяния крик графа привёл в замешательство всех присутствующих на площади. Толпа умолкла. Палач попятился от виселицы и озадаченно посмотрел на членов комиссии.

– Вы что себе позволяете, Александр Прокофьевич? – спросил председатель, удивлённо глядя на графа. По его вытянувшемуся лицу было видно, что он не ожидал от графа подобной выходки.

Не соизволив дать хоть какие-то объяснения членам комиссии и тем более толпящимся на площади зевакам, Александр Прокофьевич шагнул в сторону виселицы. Четверо солдат из оцепления выбежали наперерез с целью остановить его, но тут же рухнули на землю, натолкнувшись на железные руки Демьяна, которые гигант всего лишь вытянул в стороны.

На глазах как громом поражённой публики граф Артемьев подошёл к приговорённому и помог ему выбраться из петли. Затем он отшвырнул ногой тумбу и обнял ошарашенного Архипа.

– Господи, да он спятил! – прошептал поражённый увиденным губернатор Рейнсдорп, выражая таким образом как своё личное мнение, так и мнения членов комиссии и всех своих подчинённых.

А толпа пришла в движение, и на площади едва не случилась давка.

– Ваше сиятельство?! Ляксандр Прокофьевич? Вы ли это?! – Архип по привычке рухнул перед «барином» на колени. – Но как вы меня признали?

– Признал вот, признал! – улыбнулся граф, беря его под руки и поднимая с колен. – Сейчас пойдём домой, сынок, и ты ещё много чего узнаешь!

– Вы что, эдак шуткуете, Ляксандр Прокофьевич? – обомлел Архип. – Какой же я вам сынок? Я ж крепостной ваш бывший? Архип я, Санков али запамятовали?

– Ничего я не запамятовал, сынок, – сказал дрогнувшим голосом Александр Прокофьевич и смахнул с глаз непрошеную слезу. – Ты Архип, но только не Санков, а Артемьев! Ну, скоро сам обо всём узнаешь! Уходим отсюда…

Тщательно продуманное, проплаченное и снабжённое специалистами-советниками восстание всё-таки потерпело поражение, и основная причина его неудачи вовсе не в отсутствии в те времена «пролетариата», а в неверно выбранной пугачёвцами стратегии.

Ближайшие сподвижники Пугачёва, принявшие его за царя и, очевидно, с самого начала щедро подкупленные им яицкие казаки не желали идти сразу на Москву, как планировал самозванец. Они требовали от «батюшки» вначале совладать с Оренбургом, чтобы губернатор Рейнсдорп оттуда потом не ударил в спину. И застряли на добрых полгода – правительство успело отойти от шока, подтянуть к Волге и Яику силы. А затем спешно заключить Кючук-Кайнарджийский мир с Турцией на не самых выгодных для России условиях – к нам отходил лишь крошечный участок черноморского побережья. Зато можно было обрушиться на мятежников всей мощью «богоподобной Фелицы» (так называли императрицу Екатерину Вторую).

Семнадцатого сентября тысяча семьсот семьдесят третьего года Емельян Пугачёв начал свою войну. Спустя почти год – пятнадцатого сентября тысяча семьсот семьдесят четвёртого года, он был пленён, посажен в железную клетку и вскоре казнён в Москве на Болотной площади. На допросах он показал, что мысль выдать себя за императора Петра Третьего была внушена ему не только старцем раскольников Филаретом, но и старообрядцами из Польши. Правда, потом он от своих показаний почему-то отрёкся. Коварные замыслы «международной закулисы» были до поры до времени сорваны – русофоб Людовик Пятнадцатый вскоре скончался в муках от старости и обжорства, а его преемник – Людовик Шестнадцатый – относился к России уже по-другому, с симпатией. Правда, и он плохо кончил, но это уже другая история, связанная больше со взятием Бастилии, чем с «маркизом Пугачёвым».

Крестьянская война показала, по словам А.С. Пушкина, «необходимость многих перемен». Правительство стало принимать меры по укреплению власти на местах, и прежде всего в Оренбургском крае. Рескриптом Екатерины Второй от первого мая тысяча семьсот семьдесят четвёртого года жители Оренбурга были на два года освобождены от платежа «подушной подати» и получили на нужды городского общества сбор от питейных заведений.

По «высочайшему повелению» от пятнадцатого января тысяча семьсот семьдесят пятого года Яицкое казачье войско за деятельное участие в пугачёвском бунте и «для предания всего случившегося полному забвению» было переименовано в Уральское, река Яик – в Урал и Яицкий городок – в Уральск.

Удар повторился. Затем произошло кровоизлияние в мозг.

За минувший год из цветущей красавицы Жаклин превратилась в дряхлую старуху. С наступлением быстротечной старости она лишилась и последних остатков разума. Повторившийся удар поразил её мозг, исказил сморщенное, испещрённое морщинами лицо.

Сумасшедшая старуха то часами сидела у зеркала, разглядывая своё дьявольское отражение, то вела себя крайне непристойно. И это делало её объектом насмешек крепостных графа Артемьева. Как только Жаклин выходила из своего домика, то вокруг неё сразу же собиралась толпа детей, которые швыряли в неё комья грязи и палки.

– Ведьма! Ведьма! – кричали ей вслед. – Проклятая грешница. Исчадие ада!

Жаклин действительно была похожа на какое-то сверхъестественное чудовище. Всего лишь год назад красивое лицо сейчас превратилось в отталкивающую злобную маску.

При виде людей глаза Чертовки загорались злобным огнём и с дикой ненавистью смотрели на окружающий мир, который она перестала понимать. Из-под платка, который при ходьбе сползал всегда набок, выглядывал голый череп. Лишь жалкие клочки белых как снег волосинок ещё остались на висках, и они разлетались в разные стороны при малейшем дуновении ветра.

Приставленные к ней графом Артемьевым сиделки едва справлялись с Чертовкой, когда на неё накатывали приступы необузданной ярости. Потеряв разум, она позабыла всё на свете. Но при виде Александра Прокофьевича она начинала выть от страха и пыталась забиться в какой-нибудь дальний угол.

Граф Артемьев из жалости приютил в своём имении сумасшедшую старуху. Он лишь один знал, кто она на самом деле, но даже своему сыну Архипу и своей невестке Анне не открыл он этой своей страшной тайны.

Архип тоже всегда избегал встречи с умалишённой. Но когда их пути-дорожки неожиданно пересекались, в больной голове Жаклин всегда просыпались какие-то непонятные ей воспоминания. Вместе с воспоминаниями в ней пробуждалась и ненасытная порочная страсть.

Увидев Архипа, она кидалась к нему с диким воем, попутно срывая с себя одежду.

А вечерами, когда сиделки запирали её в домике и уходили, Жаклин садилась на кровать, начинала рыдать и вырывать из головы остатки волос.

– Архип, где ты? – хрипела она. – Я же жду тебя, любимый! Приходи скорее, мой рыцарь ненаглядный!

Архип и Ания решили обвенчаться в Сакмарске. И для этого существовало много причин. Во-первых, Архип хоть и был признан официально графом своим сыном и наследником всего своего огромного состояния, но он стеснялся знатных фамилий и чувствовал себя среди дворянского общества скованно и неуютно. Во-вторых, он не хотел выглядеть счастливчиком и баловнем судьбы в глазах крепостных графа, из среды которых вышел. В-третьих, Ания не хотела приглашать на свадьбу отца – хана Нурали, который не замедлил бы явиться со всем своим многочисленным двором, не менее многочисленной охраной и слугами. К тому же Ания была уверена, что отец будет недоволен принятием христианской веры, что непременно омрачит праздник.

– Я «умерла» для всей своей родни, – говорила девушка своему будущему мужу и свёкру. – Так пусть теперь всё так и будет!

Архип и Александр Прокофьевич были вынуждены с нею согласиться.

И вот долгожданный день венчания настал. Жених и невеста перед лицом самого Господа и перед всей церковью дали слово, что они имеют твёрдое и непринуждённое намерение соединиться друг с другом и ранее не давали подобных обещаний. И тогда поп Серафим приступил к совершению Таинства брачного обряда, которое начал с прославления Царства Святой Троицы.

После прочтения этих молитв наступили самые важные минуты венчания.

На головы жениха и невесты возложили венцы и прозвучали слова попа Серафима:

– Господи наш, славою и честью венчай их!

Эти слова запечатлели Таинство Брака. Церковь, благословляя брак, таким образом провозглашала венчающихся родоначальниками новой христианской семьи.

За молитвами Серафима и после возложения венцов последовало чтение Евангелия.

После евангельского чтения была произнесена особая молитва, в которой все молились Господу о том, чтобы он сохранил сочетавшихся Архипа и Анну в мире и единомыслии, чтобы брак их сохранил честным, ложе их сподобил нескверным, сожительство непорочным и сподобил их дожить до старости при исполнении от чистого сердца заповедей Его.

Затем была принесена чаша с красным вином, или, вернее, чаша общения, и Серафим благословил её на взаимное общение мужа и жены.

– Отныне все у вас должно быть общее, – сказал он, – и радость, и горе, и счастье, и несчастье.

Затем принесённое вино было роздано людям в знак радости и веселья.

Серафим трижды обвёл новобрачных вокруг аналоя. Этот круг символизировал вечность. После этого Серафим снял венец с головы Архипа и пожелал ему, как жениху, всех благ в жизни. Так же он поступил и с Анной.

В конце венчания поп испросил новобрачным от Бога благословения на новую жизнь в мире и правде.

На протяжении всей церемонии венчания Архип стоял, вытянувшись в струнку, высоко подняв голову, и лицо у него было одухотворённое. В парадном, расшитом золотым галуном мундире он походил на маститого, потомственного дворянина, который никогда не носил казачьей сабли и бараньей шапки на голове.

Анна стояла рядом, трепеща как листочек на ветру. Она чувствовала, что надо выглядеть так же одухотворённо, как и её муж, Архип. А он стоял рядом, и она касалась его плечом.

В последнее время, перед венчанием Анна жила в постоянном страхе, в ожидании счастья. И сейчас в церкви она была в каком-то забытьи, её страшило пробуждение. Она украдкой косилась на своего мужа и чувствовала, как трепещет внутри её бедное сердечко.

Тем временем поп Серафим продолжал исполнять свои обязанности. Он читал молитву на разрешение венцов. Читаемая молитва содержит в себе пожелание, чтобы Господь, давший новобрачным венцы в знак целомудрия их в награду за непорочность и чистоту их до брака, сам благословил разрешение венцов их и сохранил супружество их нерасторжимым.

По окончании браковенчания был отслужен благодарственный молебен Господу Богу, после которого был совершён отпуст, называя имена святых, покровительствующим новобрачным. После отпуста новобрачным возгласилось многолетие…

Когда Архип и Ания вышли из церкви, сразу же попали в «коридор счастья». Казаки и казачки стояли по обе стороны от дверей церкви, нарядно одетые и счастливо улыбающиеся. В конце коридора стояли граф Артемьев, его дочь Машенька и Мариула.

Александр Прокофьевич держал в руках икону, а Мариула каравай хлеба и солоничку.

Молодожёны прошли по «коридору», приняли родительское благословение и «вкусили» хлеба-соли.

Ания выглядела как самая настоящая принцесса. В красивом белом платье она не шла, а плыла рядом с Архипом как лебёдушка по воде. Она держала в руках букет белых и розовых цветов.

Молодых подвели к карете с тройкой белых лошадей. Архип усадил молодую жену, уселся сам и крикнул кучеру:

– Трогай!

– Э-э-эй, залётные! – заорал сидевший на козлах Демьян и взмахнул кнутом. – А ну, шевелите копытами, ядрёна вошь!

Карета тронулась. Архип ухватился рукой за поручень. Подгоняемая лихим свистом и кнутом тройка лошадей сразу же набрала скорость. Звучали бубенцы, ветер дул счастливым новобрачным в лица, освежая и возбуждая. Их сердца бились в такт с цокотом копыт.

«Вот оно, счастье!» – думал Архип.

«Неужели это случилось?» – думала его молодая супруга.

В то время пока гремя бубенцами и сопровождаемая верховыми казаками тройка объезжала улицы городка, казачки спешно украшали заставленные яствами столы.

Граф Артемьев, Машенька и Мариула наблюдали за приготовлениями со стороны.

– Где жить они собираются, Ляксандр Прокофьевич? – спросила графа Мариула, погладив его дочку по украшенной белыми бантиками прелестной головке.

– В Венеции, – ответил он. – Там у меня большой дом на берегу канала.

– А сами с дочуркой в имении поселитесь?

– Нет, мы с Машенькой на год-другой уедем в Париж.

– А имение на кого оставите?

– На Безликого, – ответил граф. Но, поняв, что это имя ни о чём не говорит его пожилой собеседнице, уточнил: – Есть у меня один шустрый и честный малый, Андрей Соболев. Он уже дал своё согласие.

– А слугу своего, что выше колокольни ростом? Тоже с собой возьмёте?

Александр Прокофьевич улыбнулся.

– Нет, этого каланчу я вам, сакмарцам, оставляю, – сказал он. – Дал я ему и его матери с братом «вольную»! Вот они к вам жить и засобирались.

– Ведаю я, почто он решил эдак, – улыбнулась и Мариула. – Он на Авдошку Комлеву запал.

– А кто она? – заинтересовался граф. – Это та зазноба, по которой он ещё прошлый раз сох, когда мы гостили в Сакмарске?

– Она, кто же ещё. Авдотья – девка хорошая, ладная, видная. Да и в руках всё зараз спорится. Ещё к тому ж красавица писаная!

– А что, может быть, и засватаем, пока мы все здесь, в городке? – заговорщически подмигнул Мариуле Александр Прокофьевич.

– Хорошее дело! – согласилась она. – Вот как свадебку зараз справим, так и сватов зашлём!

Вскоре появилась тройка и отряд сопровождения. Управлявший лошадьми Демьян так натянул вожжи, что все вокруг ахнули, думая, что он оторвёт бедным животным головы. К счастью, всё обошлось благополучно и лошади остались целы.

Молодых вывели из кареты, провели вокруг ломящихся от избытка еды столов и усадили на почётное место. Веселье началось.

До сегодняшнего дня сакмарские казаки и казачки не собирали гулянок. Много жизней унесла война и ещё больше последующая за ней расправа властей над бунтовщиками. Но жизнь брала своё. Живые люди – на то и люди, что не могли всю оставшуюся жизнь прозябать в горе и отчаянии.

Распалённые медовухой и вином сакмарцы веселились от всей души! Ели, пили, плясали до вечера. Затем самые крепкие, не выходя из-за столов, встретили утро. Веселье обещало затянуться на целую неделю. А как же иначе? Это вполне нормально и не нарушало казачьих устоев и традиций.

На второй день, в полдень, когда гулянка была в самом разгаре, к веселящимся на площади людям подскакал отряд казаков.

– Вы только поглядите на них, браты? – заорал, привстав на стременах, Григорий Мастрюков. – Почто нас не дождались, ироды?

– Это вас невесть где чертяки носят, шалопаи! – вскочив из-за стола, закричал уже изрядно пьяненький атаман Донской Данила.

– Мы разбойников славливали и в Москву-город волокли! – похвалился Мастрюков. – Даже самого самозванца за ворот сцапали!

– Кто, вы? – не поверил атаман. – А не брешете ли вы, «вражьи морды»?

Мастрюков спрыгнул с коня и кивнул с ним приехавшим:

– Я что говорил вам, долдоны? Не поверят в городке на слово! Ладно хоть матушка Екатерина позаботилася, чтоб нам рылами в грязь дома не вдарить!

Егор лихо выхватил из невероятно красивых, отделанных серебром ножен великолепную саблю и протянул её сидевшему рядом с атаманом за столом писарю Гордею Тушканову.

– На-ка вот, зачти всем, Гордейка! Пущай завидуют чёрной завистью, злыдни неверующие!

Пока Тушканов хмельным взглядом считывал, шевеля губами, надпись на клинке, Григорий Мастрюков и прибывшие с ним попутчики взяли в руки по чарке и подошли к молодым.

– Я мыслил, Архипушка, что кровей ты не нашенских, не казачьих, – держа перед собой чарку, крикнул Мастрюков. – Весь ты какой-то эдакий, благородный! Хоть и походил ты рылом на Лариошку Санкова, царствие ему небесное. Но только рылом, и сказ весь! Теперь вот хочу за тебя медку испить хмельного да счастья вам с женушкой пожелать! Завсегда вспоминайте о городке славном нашем! Ибо завсегда здесь вас чтить будут и добрым словом вспоминать!

Все сакмарцы встали со своих мест и громкими возгласами одобрили прозвучавшее поздравление. Архип обнял весёлого казака и крепко, по-мужски поцеловал его в щёку.

– Вот это ужо по-нашенски! – одобрил Егор. – А ну плесните-ка мне в чашу ещё медку. Хочу испить её до дна и за благодетеля нашего Ляксандра Прокофьевича!

Пока его чарку наполняли медком, писарь прочёл-таки надпись на клинке и потребовал тишины.

– Ну, чего там нацарапано? – ухмыльнулся атаман. – Может, чего непотребное?

– Сакмарскому казаку Григорию Мастрюкову, – начал читать уже вслух писарь. – За поимку вора и разбойника Емельки Пугачёва от государыни императрицы!

Над площадью нависла тишина, которую нарушил лишь голос Мастрюкова:

– За здоровьице ваше, Ляксандр Прокофьевич! Ей-богу человек вы хороший!

– А уж ты… – Граф не договорил и, прервавшись на полуслове, тоже заключил геройского казака в свои объятия.

После того как вновь прибывших усадили за стол, пьяный в стельку Тушканов ткнул локтем в бок Мастрюкова и громко спросил:

– А тебе что, амператрица сама эту сабельку навесила?

– А то как же, – ответил важно Григорий. – Запустили нас с Васькой Зотовым во дворец, по сабельке сунули и выперли взашей.

– Взашей? – удивился, икнув, атаман. – А почто вы ей не приглянулися?

– Она, ампиратрица, значится, теперь всех казаков зараз пуще смертушки пужается, – ответил Мастрюков, засовывая в рот кусок жареной курицы. – А ещё сказывали, что от нас лошадиным потом за версту воняло. А она, дескать, вонь эту на дух не переносит!

Над площадью зазвучал дружный громкий хохот, и веселье продолжилось.

– Я радёшенька зрить вас, гости дорогие! – открыв дверь, всплеснула руками Анисья Комлева. – Ой, проходьте зараз в горницу. Негоже стоять у порога.

Гости вошли.

– Где девка твоя, Авдошка? – спросила Мариула прямо с порога.

– Да вон, за печкой она, – растерянно ответила Анисья, со страхом глядя на вошедшего графа Артемьева, атамана Донского и Архипа. – А что стряслося, люди добрые?

– А Егора где черти носят? – спросил хриплым голосом атаман, который всё ещё мучился с похмелья после недельной гульбы на свадьбе.

– Он до брата подался, – пролепетала Анисья, бледнея. – Да что стряслось-то, Господи?

– Авдотья, выйди к нам? – кликнула девушку Мариула. – Поглядеть вот на тебя хотим.

– Что вы! Что вы! – запричитала Анисья, испугавшись за дочь. – Не в себе она. Серчает зараз, когда с ней покалякать пытаемся. Всё Луку покойного оплакивает, который уже едино с того свету в обрат не возвернётся…

Из-за печи послышался всхлип. Авдотья плакала.

– Вот тебе раз! – вскинула брови Мариула. – Мы её сватать за живого пожаловали, а она слёзы проливает по мёртвому?

Дверь распахнулась, и в избу вошёл отец Авдотьи Егор Комлев со второй своей дочерью Марьей. Он, видимо, уже знал, по какому поводу пожаловали в его дом важные гости, а потому не выказал никакого удивления, их увидев.

– Отец, сватать к нам Авдотью пожаловали! – поспешила к нему навстречу Анисья.

– Ведаю об том, – хмуро ответил старый казак, отстраняя от себя супругу. – Самовар ставь и на стол стели. Видать, разговор долгёханьким будет.

– А ты почто хмурее тучи, Егор? – спросил атаман, выдвигаясь вперёд. – Ежели башка с гулянки трещит, дык сейчас… Зараз её и подправим?

– Садитесь, гости дорогие, – вздохнул Комлев, указывая рукой на стоявшую у стола скамью. – Где кто местечко зараз приглядел, туда и садитесь.

Граф, атаман Донской и Архип сели за стол. Марья и Анисья ушли за печь успокаивать вместе с Мариулой рыдающую девушку.

– Жених-то кто будет? – уводя глаза в сторону, спросил Егор. – Уж не Демьян ли, холоп Ляксандра Прокофьевича?

– А тебе что, принца заморского подавай? – крикнул хмуро атаман, которому не понравилось, каким тоном говорит с важными сватами хозяин дома. – Эдакого жениха не в жизнь не сыщите. Он один десятка целого стоит!

– Да не о том я, – горько вздохнул Егор. – Не серчайте, ежели с горя чего брякнул не то. Демьян, конечно, жених видный. Но вот только… – он покосился на графа.

– Вольную дал я ему, не сомневайся, – поняв причину сомнений казака, улыбнулся граф. – Он теперь навсегда у вас в Сакмарске жить остаётся.

– Аль правда?! – просиял Егор.

– А ты чего хотел, – хмыкнул атаман Донской, доставая из корзины четверть с медовухой и ставя её на стол. – За Луку покойного сватать девку приходил, а сейчас вот за Демьяна пожаловал. Да за эдакого жениха любая бы вприпрыжку побегла, а вы тут спрос чините. Пущай Авдошка свечу в церкви ставит, что он на неё глаз положил!

Марья застелила скатертью стол, и гости стали раскладывать на нём принесённые с собою продукты.

– Я уже не единожды говорил ей об замужестве, – сказал Комлев более радушно. – Однако за кого, разговору не велось.

– А она? – спросил всё это время молчавший Архип.

– Ревёт белугой. Мол, за Луку она просватана – и всё тут. Об нём, мол, только и мыслю зараз!

– Так ведь помер он? – снова спросил Архип. – Я ж его сам в гробу в Сакмарск привёз.

– Да ей хоть кол на голове теши. Живёт, мол, Лука в сердце еёном и завсегда будет жить там. «Дочка, – сказал я тогда, – ведь схоронили его на кладбишше!» – «Нет, батюшка, – сказала она, слезами умываяся, – он завсегда для меня живёхинек! Я ведь клялась ему, что ни за кого боля не выйду!»

Егор замолчал, пожал плечами и продолжил:

– Мать-то ей тожа вталдычивала, что, дескать, негоже в девках до старости сиживать. А Авдошка в слёзы, закрыла лицо руками и вон из избы. Вишь, какая она у меня?

– Егор, а ты вот отец ей али нет? – снова подал голос атаман, успев отхлебнуть медовухи из бутыли. – Почто казаков срамишь перед Ляксандром Прокофьевичем? Да где это видано, чтоб у девки спрашивали, за кого она замуж желает? Родители сами ведают, за кого своё чадо выдать. А опосля всё стерпится-слюбится!

– Дай-то Господь! – уже в который раз вздохнул Комлев. – Только вот пужаемся мы, что дочка наша умом тронется апосля али руки на себя наложит!

– Я пойду за ней, – поднялся со скамьи Архип. – Надо сперва успокоить Авдотью, вразумить её. Да и растормошить маленько!

Он сделал шаг в сторону печи, но вдруг остановился; из-за занавески вышли Мариула и Авдотья. Архип растерялся и заморгал.

– Слава Господу, – улыбнулась мужчинам ведунья, прижимая девушку к себе. – Вы как будто испужались нас? Что рты-то поразявили? Вот мы, живы и во здравии! Ступай за женихом, Архипушка, а мы покуда невестушку в порядок приведём.

Архип вышел в сени и позвал в избу нервно расхаживающего по двору Демьяна. Он приветливо помахал рукой толпящимся за воротами людям, после чего вошёл в избу следом за Демьяном.

– Где она? – спросил тот, остановившись у порога.

– В избе, – ответил Егор Комлев, привстав из-за стола. – За печкой она, с бабами.

– А позвать её нельзя?

– Да ты присаживайся на скамью вон, торопыга. Всему свой черёд.

Демьян, белый как мел, послушно уселся на указанное ему место. Из-за печи вышла Комлева Анисья и присела за стол рядом с мужем. Демьян вспыхнул, его лицо вдруг окрасилось, а на широком лбу заблестели капельки пота.

– Ну что? – спросил он, напрягшись. – Вы отдаёте Авдотью за меня?

– Эдакие вопросы сваты задают, – ответила Анисья, тоже краснея.

– А я что, не эдак чтой-то брякнул?

– Помолчи, – нахмурился граф, посмотрев на своего бывшего крепостного и слугу строгим взглядом. – Соблюдай обычаи казаков, раз среди них жить собрался!

– Не корите меня, Ляксандр Прокофьевич, – промычал, сконфузившись, Демьян, опуская голову. – Я аж трясусь весь в ожидании. А вдруг не согласная она?

– Да кто её спросит, Демьян? – ухмыльнулся атаман Донской, наливая в чашу ещё медовухи. – Видишь, какие люди уважаемые за тебя девку сватают? Разве мы достойны отказа?

Шторка у печи снова раскрылась, и перед сватами появилась Авдотья. Мариула и Марья так привели её «в порядок», что у вытаращившего глаза Демьяна отпала челюсть.

– Вот и «товар» налицо! Погляди-ка, купец? – улыбнулась ему Мариула. – Всё ещё люба тебе сея девица красная?

– Я жить без неё не мыслю! – выдохнул Демьян, снова бледнея.

– Дык что, родители, отдаёте доченьку за жениха нашего? – обратилась Мариула к родителям Авдотьи.

Те, не говоря ни слова, лишь утвердительно кивнули.

– А ты, дева красная, согласна ли выйти замуж за купца нашего? – спросила Мариула у девушки.

– Да, – еле слышно прошептала Авдотья и сделалась красной, как и надетый на неё сарафан.

– Вот и ладненько, голуби, – улыбнулась ведунья. – Вот и сказ весь! А теперь и о свадебке покалякать пора, раз со всех сторон согласье получено. Ну что, вскипел что ль самовар-то ваш, хозяева?

Гости вышли из-за стола только вечером, обговорив все тонкости и назначив день свадьбы. Хозяева вышли на крыльцо их проводить. Успевший хорошо набраться медовухи атаман Донской пьяно хмыкнул и указал Демьяну на огромную кузнечную наковальню, стоявшую посреди двора.

– Слышь, жених, уговор наш не запамятовал с радости-то? – спросил он.

– Какой? – спросил Демьян, который позабыл от счастья всё на свете, не то что какой-то уговор.

– А эдакий, – хохотнул атаман. – Ты посулил мне, что ежели Авдошку засватаем, то наковальню эту вот по двору протащишь!

– Да будя тебе, Данила? – посмотрел на него с укоризной Егор Комлев. – Али сам запамятовал, когда мы её вчетвером с телеги сгружали? Чуть пупы не надорвали, а ты…

– Ладно, пущай хоть от землицы оторвёт, – согласился атаман. – Тогда считать будем, что уговор зараз им исполнен!

Демьян отпустил руку Авдотьи, улыбнулся и подошёл к наковальне.

– Уговор дык уговор, – сказал он и повернулся к воротам, которые, как воробьи, облепили любопытные сакмарцы. – А ну разбегайсь! – крикнул он, беря тяжеленную наковальню за острый узкий конец. – Не то ещё кого покалечу ненароком.

Легко оторвав наковальню от земли, Демьян отвёл руку чуть назад, закусил нижнюю губу и с такой силой швырнул многокилограммовую железяку, что она, перелетев через ворота и дорогу, грохнулась в кусты у соседского плетня, наполовину зарывшись в землю.

Толпа охнула и притихла. Люди были поражены сверхъестественной силой молодого гиганта.

– А теперь твой черёд, атаман! – подмигнул он ошалевшему от увиденного Даниле.

– Мой? – пробормотал тот сконфуженно. – А я-то что сделать должен?

– Занести наковальню обратно, – напомнил ему Демьян. – Но ежели сам не смогёшь, то подсоблю зараз.

– Господи, только в обрат не кидай! – воскликнул Егор. – Не дай Господи ворота снесёшь али избу порушишь!

– Ничего, я поставлю её на место, – успокоил будущего тестя Демьян. – А не то и взаправду могу не рассчитать свою силушку!

Если кто-нибудь касался кожаных мешков хоть пальцем, Нага в судорогах падал на землю, потом постепенно приходил в себя. Перед его глазами словно рассеивался туман. Он обнимал руками мешки и как бы впервые знакомился с каждым из них. Нага ласково гладил их ладонью, глупо улыбался и почему-то облизывался.

Часто случалось, что горло у него вдруг пересыхало и горело. Он бормотал бессвязные слова, и когда кто-нибудь из жалости подходил в это время к нему, он шептал: «Воды… дайте мне воды… Я куплю воду!» А когда ему подносили чашу с водой, он с жадностью выпивал её, после чего ложился на свои мешки, словно пытаясь защитить их от посторонних посягательств.

Нага целыми днями бродил по базару Менового двора. С наступлением вечера он возвращался в свою конуру, сколоченную кем-то из досок за конюшней. Оставшись наедине со своими кожаными мешками, он начинал рыдать. Ему казалось, будто он попадает в пустоту, его охватывал ужас перед этой пустотой, ужас, что она поглотит его, и испытывал жгучую боль в груди. Все на базаре, знавшие его прежде, сначала ненавидели Нагу. Затем его стали жалеть и подкармливать кто чем. Но с каждым следующим днём он всё глубже и глубже скатывался в пропасть.

Как только наступало утро, Нага выбирался из своей конуры, вытягивал из неё свои мешки и, взяв их в руки, брёл к торговым рядам. Сгибаясь от непомерной тяжести своей ноши, он медленно прохаживался мимо торговых точек. В эти часы он казался людям каким-то потусторонним, невесомым, оглушённым, утерявшим за ночь слух, память и зрение. Если его до полудня хоть кто-нибудь не покормит, то он слабел, садился на свои мешки и впадал в забытьё. В такие минуты он уже не выглядел невесомым и оглушённым.

Тело наливалось невыносимой тяжестью, Нага слабел и впадал в оцепенение. Он как будто тонул в жутком, дурно пахнущем болоте и не мог выбраться из него.

Затем, придя в себя, Нага снова вставал на ноги, брал в руки мешки и продолжал своё шествие по базару. Но к вечеру он уже выбивался из сил. У него болели руки, и он едва волочил ноги. Руки кровоточили, но он ни на минуту не выпускал мешков…

Торговец Абдулла, сумевший неплохо нажиться во время пугачёвского бунта, стоял у торговых рядов и важно разговаривал с купцом из Бухары Уразом.

– Хвала Всевышнему, что твой караван благополучно добрался до Оренбурга! – говорил он, глядя на собеседника хитрыми узкими глазками. – Как твои жёны, уважаемый Ураз, как дети?

– Четверых старших поженил, – ответил купец, – троим младшим сделали обрезание. Жёны тоже здоровы. А что им будет в тишине и покое!

– И то хорошо, – вздохнул Абдулла. – А вот здесь что творилось… О Аллах, думал, не выживу! День и ночь просил помощи и защиты у Всевышнего!

– Вижу, он тебе помог, – улыбнулся Ураз. – Наверное, ты на хорошем счету на небесах.

Увидев Нагу, бредущего с отсутствующим видом мимо и сгибающегося под тяжестью своей непосильной ноши, Ураз тронул кончиками пальцев лоб, помолчал и посмотрел на Абдуллу.

– Кто этот несчастный? – спросил он. – И почему он носит в руках такую тяжесть?

– О-о-о, это длинная история, – ответил Абдулла. – Когда-нибудь я рассказу её вам за чашкой чая!

– Слушая вас, уважаемый, можно предположить, что нам придётся выпить много чая, пока вы перескажете его историю до конца?

– Вы и сейчас правы, уважаемый Ураз. Пока этот байгуш не сошёл с ума, он был отъявленным негодяем и главарём степных сабарманов. Все называли его Албасты!

Купец удивился, почмокал в раздумье губами, после чего сказал:

– Я много наслышан о похождениях Албасты. Говорят, он был величайшим сабараном?

– Самым кровожадным и жестоким из них, – добавил Абдулла.

– Так что же с ним случилось сейчас? Почему он бродит нищим по базару и что носит в этих огромных и тяжёлых мешках?

– Албасты сошёл с ума, – ответил Абдулла. – Как это случилось, никто не знает. Но с недавнего времени он объявился на базаре в таком виде, в каком вы видите его сейчас, уважаемый Ураз. А мешки, с которыми он не расстаётся ни на минуту, несчастный принёс с собой.

– Так что же в них ценного? – ещё больше удивился купец.

– Ничего. Они набиты свинцовыми бляшками, из которых катают дробь и пули. Этот спятивший негодяй почему-то думает, что мешки набиты не свинцом, а золотом, вот и не расстаётся с ними!

– Аллах ему судья, – вздохнул Ураз и потерял к грязному сумасшедшему бродяге интерес. – Я сейчас схожу и прослежу за разгрузкой, уважаемый Абдулла. А потом…

– Я жду вас у себя, уважаемый Ураз, – улыбнулся тот ему. – Как раз сготовят плов, и мы сытно поужинаем!

Наступил день отъезда семьи Артемьевых из Сакмарского городка. Лошади были запряжены в карету.

Граф Артемьев сердечно поблагодарил Мариулу за её трогательную заботу о его сыне и невестке. Также граф простился со всеми казаками и казачками Секмарска, пришедших их проводить к дому ведуньи.

Архип с раннего утра казался бодрым и весёлым. Но когда он в последний раз прижал к груди Мариулу – очень серьёзную в минуты прощания, весёлость покинула его.

– Бог даст, снова свидимся! Прощайте! – произнёс он сердечно.

Карета отъехала от ворот, и дом Мариулы сразу же опустел, точно из него всё вынесли. В избе стало тихо и тоскливо.

– Будто померло жилище моё, – вздохнула она, усаживаясь на крыльцо. – Скорее бы внучики сюды переехали.

– Ничего, обвыкните, – сказала ей Авдотья Комлева, присаживаясь рядом.

Девушка выпроводила Демьяна со двора, а сама осталась с Мариулой, чтобы утешить её.

– У меня на душе эдак, будто самые близкие мои нынче съехали, – прослезилась старая женщина. – Много людей я знавала в своей жизни, но этих полюбила больше всех.

– А внуки где ваши? – полюбопытствовала девушка.

– Да в Берду за семьями и пожитками уехали. Возвращаться обратно в Сакмарск хотят.

– А Радочка? Она-то хде?

При упоминании имени девочки Мариула улыбнулась.

– Завтра привезти мне её должны. Спозаранку прямо.

– Вот и ладненько, – улыбнулась ей Авдотья. – Я же говорю, что скоро всё сладится. Там и свадьба наша с Демьяном не за горами. Он покуда избу не отстроил, к вам на постой хотит проситься!

– Ко мне? Да милости просим! – Мариула даже привстала с крыльца, обрадовавшись хорошей новости. – А когда он заходить собирается?

– Сёдня, наверное. Как толь с матушкой своей и братцем покалякает.

– Ой, радость-то какая. – Мариула посмотрела в счастливое лицо девушки. – Айда-ка в избу, душа-девица. Чайку попьём да языки почешем. Я тебе много чего пообскажу, чтоб свадебка гладко прошла, а главное жизнь чтоб удачно сложилася.

Обнявшись, они вошли в избу.

Пока карета выезжала из Сакмарского городка, граф Артемьев и Архип всё махали Даниле Донскому, его жене Степаниде и другим казакам, провожавшим их на конях с криками и гиканьем.

– Навещайте нас, не забывайте! – орал атаман сакмарских казаков.

– Всенепременно, Данила! – отвечал ему граф.

– Архипушка, дитя народится, тоже к нам везите! – кричал поп Серафим, пришпоривая свою лошадь. – Окрестим в церкви, где и вы венчались!

– Бог даст, свидимся! – улыбался ему и казакам Архип. – Не один день живём, братцы!

За околицей казаки придержали коней и остановились. Отсалютовав на прощанье саблями, они развернули коней и поскакали обратно в городок. Дальше за каретой скакали только десяток слуг графа.

Архип задумчиво сидел перед своим отцом на мягком сиденье, а его молодая супруга о чём-то оживлённо перешёптывалась с улыбающейся Машенькой.

– Может, в Степные Огни заедем, сынок? – спросил Александр Прокофьевич, пытливо заглядывая в его лицо.

– Для чего?

– С людьми попрощаться?

– А чего с ними прощаться? Я уже для них давно ломоть отрезаный. Зазря рану в душе ворошить не хочу.

Граф вздохнул.

– А на могилку к Амине заглянуть тоже не желаешь? – спросил он с участием.

– Нет, не хочу, – произнёс Архип сдавленным голосом. – Я уже с ней на похоронах простился…

Архип замолчал и отвернулся к окну.

В эту ночь он спал плохо. Ведь это были последние часы его суетной, но очень насыщенной жизни в казачьем Сакмарском городке, с которым он успел срастись душою. Что ждёт его? Конечно же, радость и счастье – в этом он был всецело уверен.

Архип и не думал, что так тяжело будет расставание с Мариулой, заменившей ему мать. Вот только сейчас, трясясь в карете, он понял, какой заботливой, доброй и милой была она, понял, что подобной ей женщины ему больше не встретить. Голос его дрожал, когда он благодарил её за всё при прощании.

Не одну слезу проронила и Ания, прощаясь с Мариулой. Она просила старушку вспоминать о ней…

Выйдя из избы в сени, Ания оцепенела. Было раннее утро, а Мариула, уже одетая, свежая, стояла в сенях, точно поджидая её. Мариула подошла к ней и обняла. Ания от избытка чувств не смогла вымолвить и слова. Горло у неё сжалось, говорили только слезящиеся глаза. Затем она услышала тихий голос доброй старушки, приведшей в трепет её сердечко.

– Прощевай, дочка. Только не изводи себя! Всё хорошо и ладно у вас будет! Вы самим Господом соединены, и он хранить вас будет!

От её слов Ании показалось, что в сенях вдруг стало светло. В душе и голове зазвучала музыка. Слёзы высохли, а на её губах обозначилась улыбка…

Артемьевы немного оправились от гнетущего состояния лишь тогда, когда карета миновала Сеитову слободу и выехала на перекрёсток дорог, разветвляющей направления на Сакмарск, Самару и Оренбург. Приказав кучеру остановиться, граф и Архип вышли из кареты.

В последний раз они посмотрели в ту сторону, где остался Сакмарск, в ту сторону, где оставался Оренбург.

– Как здесь прекрасно, – сказал Архип, глядя прощающимся взглядом на степь.

Зелёная, ещё не успевшая выгореть под солнцем трава, лес… На всё это он смотрел, быть может, в последний раз. Архип не был уверен, что когда-нибудь ещё навестит Оренбургский край, а потому прощался с ним навсегда.

О какие годы!

Годы радостей и невыносимых мук, годы страданий, тревог… Годы лишений, годы свободы, годы первой любви!

А сейчас он ехал в неизвестность. Он вступал в жизнь непривычную, незнакомую, а потому загадочную и таинственную. А найдётся ли в ней место для него? Сможет ли он научиться жить в новой для себя среде? Сможет ли влиться в дворянское сословие?

– Что, трудно уезжать, сынок? – спросил граф сочувственно, со стороны наблюдая за Архипом.

– Трудно, – признался он. – Будто в душе что-то оторвалось и здесь остаётся.

– А Анна как? – почему-то задал этот вопрос Александр Прокофьевич. – Смогла смириться с мыслью, что ты не простой казак, которого она полюбила, а наследник графского титула и немалого состояния?

– Долго не могла поверить, – ответил Архип. – До самой свадьбы почитай. Да я и сам ещё не верю. Будто сплю и сон сладкий вижу. То никого не было – один-одинёшенек, а тут манна небесная, Господи… И отец тебе, и сестрёнка зараз! А ещё болтают, что чудес не бывает!

– Про меня и про Машеньку можно так же сказать, – вздохнул граф. – И дочь вернул, и сына нашёл, о существовании которого даже не подозревал. Бог оказался щедр, наградив нас всех подобным образом!

Отец и сын посмотрели друг на друга.

– Отец, а почто ты всё мне оставляешь по завещанию? – спросил вдруг Архип. – И титул, и состояние всё? А как же Машенька? Ей-то как жить дальше?

– За сестру не беспокойся, – ответил граф, подумав о золоте французов, которое они с Демьяном надёжно припрятали в Оренбурге. – Хотя похвально слышать от тебя заботу о ней.

– А я вот порешил, что поделюсь с ней поровну, – вновь заговорил Архип. – По справедливости чтоб! Негоже эдак – одному всё, а другой ничегошеньки!

– Плохо ты обо мне думаешь, сынок, если решил, что я сестру твою нищей оставлю, – улыбнулся ему Александр Прокофьевич. – Машенька тоже будет богата, как и ты, обещаю!

Они помолчали, после чего граф спросил:

– Я вот тоже слышал, что богат ты, Архипушка? Якобы умершая хозяйка Степных Огней очень много золота тебе оставила?

– Оставила, да не принял я его, – нахмурился Архип.

– Людям отдал?

– Нет, при Амине оставил.

– Как это? Так она же умерла?

– Померла. А то золото я тихонечко в её могилку и уложил ещё до похорон. Пущай вместе с ней похороненым будет! Мне и людям другим оно бы только одни несчастья принесло. Злое оно, сатанинское.

Артемьевы, отец и сын, направились к карете, из которой уже выглядывали обеспокоенные Ания и Машенька.

– Сейчас едем! – крикнул им граф. – Сейчас…

Он замолчал, вдруг увидев приближающихся к карете цыганку с маленькой девочкой на руках.

– Серафима?! – воскликнул удивлённо Архип, поспешив навстречу к ней. – Откуда ты и пошто…

Цыганка остановилась напротив и вложила ему в руки девочку.

– Вот, подержи немного, – сказала она, пытливо глядя в глаза оторопевшего от неожиданности Архипа. – Больше никогда вы с ней не увидитесь.

Ничего не понимая, Архип взял девочку и посмотрел на неё.

– Так это же Рада! – воскликнул он.

– Рада, – подтвердила Серафима.

– Ты украла её у Мариулы?

– Нет, она сама отдала мне её на время. Погостить.

– Но для чего?

– Тебе этого знать не надо.

– А сейчас…

– Я везу Раду к ней.

Архип снова посмотрел на девочку. Рада не мигая смотрела на него своими красивыми чёрными глазками, словно стараясь запомнить его навсегда. У Архипа что-то дрогнуло внутри, и он спросил у Серефимы:

– Чья она дочь, ты ведаешь?

– Ведаю, – коротко ответила цыганка.

– Чья?

– Лялина.

– А отец? Кто отец девочки?

– И этого тебе знать не надобно.

Серафима забрала у него из рук девочку и сказала:

– Теперь сними с себя крестик и на Раду надень.

– Для чего? – удивился Архип.

– Это Лялин крест, что на тебе. Он уже спас тебя не раз. Теперь он должен вернуться к её дочери.

Архип снял с себя крестик и протянул его Серафиме. Та, в свою очередь, сняла с девочки точно такой же крестик. Цыганка сама надела крестик на шею Архипа и сказала:

– Этот крест отца Ляли. Никогда не снимай его с себя и носи до тех пор, пока сыну не передашь. А Лялин, – она кивнула на крестик, который Архип всё ещё держал в руках, – сам надень на Радочку!

После того, как обмен крестиками был завершён, Серафима отошла чуть в сторону и сказала:

– А теперь поезжайте с Богом, семья Артемьевых. Пусть всегда и везде сопутствует вам всем счастье и удача!

Перекрестив Архипа и карету, цыганка развернулась и ушла, унося с собой девочку. Сбитый с толку Архип вернулся в карету и тяжело опустился на своё место. Увидев устремлённые на себя три пары озабоченных глаз, он улыбнулся и сказал:

– Всё хорошо, мои любимые! А цыганка… Она нам только добра и счастья всем в дорогу пожелала!

С тех пор минуло 19 лет.

Полночь. Пролив Ла-Манш. Побережье Франции. Лёгкий бриз. Что может быть лучше? Свежий ветерок, пронизывающий, но приятный. Капитан стоял на мостике своего фрегата, крепко держась за поручень и подставив лицо ветру, которой освежал и будоражил кровь, а заодно легонько будоражил за кормой волны.

Подойти к берегу мятежной Франции российский фрегат заставил приказ императрицы. Капитан, конечно же, был внутренне против воли государыни, но… Приказы не обсуждаются, а выполняются!

Российский фрегат бросил якорь в тихой бухточке. Капитану естественно и думать было незачем, для чего. В приказе, подписанном самой императрицей, было ясно предписано, что необходимо взять на борт «важное лицо», которое перевезти в Англию!

«Но как же так? – задавал себе вопрос капитан, сидя в каюте. – Почему забирать иностранца и перевозить его тайно через Ла-Манш должен именно российский корабль? Англичане не хотят обострять отношения с мятежной Францией, а императрица России взялась за это?»

В каюту вошёл помощник.

– Александр Васильевич, – обратился он к капитану, – от берега отчалила шлюпка. Как прикажете поступить? Проверять тех, кто в ней, или сразу взять на борт?

– Поступай как хочешь, – ответил капитан. – Решай сам, как считаешь нужным.

Помощник козырнул и вышел.

Когда дверь каюты за ним затворилась, капитан вновь взял в руки письмо императрицы. Он на мгновение задумался, прежде чем приступить к прочтению документа. Но задумался он не над текстом приказа, который уже успел выучить наизусть, а скорее о таинственном человеке, которого поджидал. Почему же он так дорог императрице, что она решила рискнуть целым боевым фрегатом и вызвать ещё больший гнев бунтующей Республики?

Капитан уже много лет бороздил на кораблях российского флота моря и океаны. Не раз принимал участие в морских сражениях. Но с подобным «повелением» встретился впервые. Отложив документ, так и не прочитав ни одной строчки, он вышел из каюты.

Взойдя на мостик, он встал рядом с помощником и стал наблюдать за приближением шлюпки.

Причаливая к фрегату, шлюпка ударилась о борг, сообщив таким образом о своём прибытии. Матросы тут же сбросили верёвочный трап и одного за другим приняли на борт пять человек, закутанных в плащи от головы до пят.

Все пять незнакомцев подошли к капитану и поприветствовали его вежливым поклоном.

– Поднять якорь и немедленно отходим! – отдал капитан приказ помощнику, после чего обратился к «гостям» на их языке: – А вас, господа, прошу в мою каюту.

Но французы не последовали приглашению капитана. Они выстроились вдоль борта, сняли с голов треуголки и выхватили шпаги. Нет, они не собирались нападать на команду фрегата. Гости всего лишь отсалютовали покидаемой родине, после чего вернули шпаги обратно в ножны.

– Прощай, Франция! – сказал один из них, глядя на удаляющийся берег. – Увы, но мы не смогли уберечь тебя от бунта черни и от того хаоса, который наступил вслед за этим…

Француз говорил ещё что-то, но капитан уже не вникал в смысл выговариваемых им фраз. У него перехватило спазмом горло. Ему вдруг почудилось, что он когда-то давно уже слышал этот голос.

Капитан похолодел. Он весь напрягся, и глаза его невольно забегали по фигуре говорившего. Благо её немного освещал висевший рядом корабельный фонарь.

«Нет, это не он. Не может быть! Нужно сохранять ясность мысли…» Капитан сделал глубокий вдох. И тотчас ему начало казаться, будто одолевавшие его минуту назад сомнения не имеют под собой почвы. Всё несомненно проще. Тот, о котором он подумал, наверное, уже давно затерялся в необъятной Сибири. И, чтобы развеять свои сомнения, он подошёл сзади к французу и тронул его за плечо. Тот обернулся и…

Встретившись с ним взглядом и от охватившего его волнения, не отдавая отчёта в том, что он поступил невежливо к «высокопоставленному лицу», о котором заботится сама царица, капитан выдохнул:

– Чёрт меня побери! Неужели сам барон Анжели на борту моего фрегата?

Его восклицание тоже огорошило француза. Но он, как ни странно, даже не обратил внимания на допущенную капитаном нетактичность в отношении своей особы.

– Барков? Ты?!

Капитан в растерянности переступал с ноги на ногу. Он не знал, как отреагировать на такую неожиданную и слишком потрясшую его встречу.

Француз напряжённо нахмурил брови. На этот раз он не пытался блистать остроумием, как много лет назад в России. Он размышлял: почему вдруг судьба свела его, изгоя, со своим бывшим врагом. А бывшим ли? Забыв, что он стоит на палубе, а не на земле, Анжели непроизвольно попятился, но тут же остановился, коснувшись спиною борта фрегата.

– Какая встреча, месье Барков, – сказал он холодно. – Нас и раньше сводила судьба как-то неожиданно, но сегодня…

– Признаться, и я удивлён не меньше вашего, месье, – не менее холодно отозвался капитан. – Я надеялся, что вас придавил где-нибудь в тайге медведь или вы примёрзли к какому-нибудь кедру на целую вечность!

– Плохо вы меня знали, Александр Васильевич, раз надеялись на эту чушь, – ухмыльнулся Анжели. – Хочу вас огорчить, но до матушки Сибири я даже и не доехал!

– Вот как?

– Именно «эдак», как говорят казаки.

– Вы даже помните говор простых людей из российской глубинки?

– Я много чего помню, месье…

Анжели кивнул своим спутникам, и они вслед за помощником удалились в капитанскую каюту. А когда они остались с Барковым один на один, сказал:

– О России того времени у меня остались весьма тёплые воспоминания, Александр Васильевич!

– Очень интересно? – удивился Барков. – Вы считаете за доблесть подрывную деятельность в моей стране?

– Какую сказали вы деятельность?

– Подрывную!

Анжели усмехнулся.

– То была война, месье, – сказал он. – Тогда не было друзей, а были только враги! Мой король не любил вашу страну и всячески вредил ей. А я, его солдат, лишь исполнял то, что мне прикажут! Умер Людовик Пятнадцатый, трон занял Людовик Шестнадцатый. А он симпатизировал России…

– Что вы всем этим хотите сказать?

– Всего лишь то, что из врага я тоже превратился в друга России. Яркое тому свидетельство то обстоятельство, что я сейчас на борту вашего прекрасного фрегата.

Барков покачал с сомнением головой.

– А я вам не верю, месье Анжели, – сказал он. – Так вот просто превратиться из врага в друга – невозможно!

– Это вы так считаете, а я нет!

Капитан вдруг расслабился и рассмеялся. И его смех насторожил всегда осторожного француза.

– Я не вижу повода для веселья, месье, – сказал он озабоченно. – Или вас смешит то положение, в каковом я сейчас оказался?

– Я думаю, что вам не привыкать, месье Анжели, – с трудом уняв смех, ответил Барков. – Мне вдруг показалось, что вы наступили на те же самые грабли, на которые мы наступили когда-то. И это с вашим-то огромным шпионским опытом, месье? Мы сумели тогда додавить пугачёвский бунт. А вы? Вы профукали Францию, месье! А сами вот бежите в Англию! Или я не прав, барон Анжели?

– Не барон, а маркиз, – хмуро поправил его француз и посмотрел печальными глазами на капитана. – А с вами я согласен, месье Барков. Францию мы действительно потеряли!

– Но вы, как всегда, будете бороться до конца? – позволил себе уколоть «важного гостя» Барков.

– Всенепременно, – ответил Анжели. – А вы постарели, Александр Васильевич! Фигура всё так же подтянута, а вот лицо…

– Лицо как у мужчины моего возраста, – огрызнулся капитан. – Вы тоже, месье, не сохранили своей молодости.

– А карьера? Рост? За двадцать лет, что мы не виделись, вы так и остались всего лишь капитаном?

– Это мой личный выбор, месье, – хмыкнул Барков. – Просто я понял однажды, что люблю море больше, чем сушу!

– Только и всего?

– Пойдёмте в каюту, месье, а то нас заждались там ваши люди.

– Мы сейчас их выпроводим спать, а сами поговорим о прошлой жизни!

– Вы действительно этого хотите?

– Очень… очень хочу, Александр Васильевич! Держу пари, что и вы не прочь поболтать о былом?

– Пожалуй, вы правы, месье Анжели, – вздохнув, согласился Барков. – У меня к вам столько вопросов. Хоть я и ненавидел вас как врага, но всегда уважал как занимательного и весьма интересного собеседника…

Александр Прокофьевич, Архип Александрович и Александр Архипович Артемьевы расположились поудобнее у костра. Они смотрели на пляшущие язычки огня и слушали рассказ Гордея Хмелёва о таинственной женщине, с недавних пор живущей в Сакмарском лесу.

– Жилья свого она не имеет, – рассказывал Гордей. – Её изба почитай весь лес зараз! Кто-то святой её называт, а кто-то колдовкой чёрной. А зовут её все Головёшкой, заместо имени человеческого!

– Ты лучше скажи нам, как искать её? – спросил граф, меняя позу. – Нам бы поглядеть на неё да поговорить с ней?

– Отец, а может, хватит по лесу шастать? – спросил Архип с недовольством. – Тебе годков-то сколько? И всё дома не сидится. Я-то ладно, привык за тобою таскаться, а ты вон на внука погляди!

– А что? Внук как внук! – усмехнулся Александр Прокофьевич. – Пусть привыкает. Не неженкой же ему расти! – Он повернул голову в сторону притихшего юноши: – Я верно говорю, Сашок?

Артемьев-младший, красивый юноша, был замечательно сложен, высок ростом, с ниспадающими чёрными волосами и живым блеском в глазах. Он возлежал у костра, чуть в стороне от деда и отца. Он очень был похож на мать и отца одновременно. Глядя на внука, Александр Прокофьевич, бывало, шутил: «В тебе, Сашок, гармонично сочетаются Марс и Адонис».

Услышав обращённый к себе вопрос деда, юноша встрепенулся и ответил:

– Ты, дедушка, всегда прав. Только вот…

– Чего, сынок? – встрял с вопросом Архип.

– Да так, ничего, – уклонился от ответа юноша, неожиданно смутившись.

– Так, ты чего замолчал, Гордей? – снова обратился с вопросом граф, но уже не к членам своей семья, а к притихшему проводнику. – Так как нам найти эту таинственную Головёшку?

Тот почесал затылок, шмыгнул носом и продолжил:

– Она где хочешь могёт объявиться, ежели сама захотит. Правда нечасто близ людей объявляется. Но бывает, что и подходит! Обычно в лесу она бродит одна-одинешенька, а людишек чурается.

– А ей одной в лесу не страшно? – спросил юный Артемьев, перебив рассказчика.

– Сумлеваюсь в том я, – продолжил Хмелёв после короткой паузы. – Да и одной её назвать как-то язык не поворачивается. Подле неё завсегда стая волков держится! Два волка вроде поводырей при ней, рядышком. А ещё шестеро завсегда вокруг снуют. Вроде дозора еёного значится! Люди поговаривают, что волки эти – Головёшкины ухи и очи!

– А когда она с людьми встречается, что говорит? – спросил Архип заинтересованно.

– Всяко разное, – ответил Гордей. – Она любого насквозь зрит и мысли в башке за версту считывает! А ещё она тех, кто душою али помыслами чёрен, на дух не переносит! За душу чистую и наградить здоровьем могёт. А вот злыдня… Эдакого она зараз и калекой сделать могёт!

– А как это? – спросил удивлённо молодой Александр.

– Руки отымутся али ноги, – ответил ему Хмелёв. – Слыхивал, что одному пустобрёху за речи злобные язык отняла. Тот зараз онемел и мычал, покуда не помер. Жавотину лесную она очень жалует! Лечит, холит, человеков будто.

– А как людей она лечит? – спросил граф. – Травками да настойками?

– Не-е-е, – возразил Гордей, смешно замахав руками. – Сказывают, что только водицею из реки Сакмары людей и зверей она лечит!

– То есть? – не понял граф. – Что, если воды из реки попить, то и излечиться можно?

– Это глядя из чего испить водицу-то, – загадочно улыбнулся Хмелёв. – Ежели из кружки али чаплажки какой, то никакую хворь не излечишь, а ежели из ручек Головёшки, то хворь зараз любую как рукой снимет!

– А как же зимой в лесу она живёт, если крыши над головой не имеет? – спросил Архип заинтригованно, ожидая услышать нечто невероятное. И он не ошибся в своих ожиданиях.

– И зимою и летом красным в тряпье она ходит, – охотно ответил рассказчик. – Люди ещё за рваньём еёным охотятся. Говорят, целебное оно. Прямо с себя обновы снимают, ежели с Головёшкой встренутся, и на рваньё еёное меняются без раздумий. А ещё она злато и клады разные прямо под землёю зрит.

– А лет ей сколько? – спросил юный Артемьев. – Молодая или старая?

– Да никто про то не ведает, – пожал плечами Гордей. – Головёшка и всё тут. На ней же места живого нету. Болтают, что в доме она сгорела, казака какого-то спасая! Он-то жив остался, а она…

– А она что? – спросил Архип, настораживаясь.

– Знать выжила, раз землицу топчет, но… Обгорела вся до неузнаваемости!

– Всё, хватит байки травить, – сказал старший Артемьев, борясь с зевотой. – Утром договорим. Сейчас всем спать и никаких возражений, или…

Не договорив, Александр Прокофьевич махнул рукой и укрылся с головой одеялом.

С наступлением утра, как только горизонт окрасился полоской зари, Архип проснулся оттого, что какое-то животное придавило его грудь своими лапами. Не сообразив спросонья что это – явь или продолжение сна, Архип открыл глаза и обмер. Рядом с ним сидел огромный серый волчище, сложив ему на грудь свои передние лапы.

Впрочем волк вёл себя вполне миролюбиво. Он не рычал, не клацал зубами, не скалил свою страшную пасть, а смотрел куда-то в сторону, повернув голову.

Осторожно, желая не злить опасного зверя, Архип повернул голову влево и увидел отца и сына. Они тоже лежали «под волчьими лапами», не смея пошевелиться.

Архип, решив проследить, куда же смотрит «пленивший» его матёрый, повернул голову вправо и проследил за взглядом животного.

То, что увидел Архип, скорее удивило его, чем встревожило. На стволе поваленного минувшим наводнением дерева сидела та, кого он хотел увидеть и ради встречи с которой пришёл с отцом и сыном в эту едва проходимую чащу.

«Ну, здравствуйте, семейство Артемьевых!» – прозвучал где-то внутри его головы чистый женский голосок, хотя Архип мог поклясться хоть на Библии, что звука голоса он не слышал.

Растерявшись, он снова посмотрел на отца и сына и увидел, что те удивлены не меньше его. Тогда Архип поискал глазами Хмелёва, но тот спал сном младенца, и ни одного волка рядом с ним не было.

– З-здравствуй, – ответил он незнакомке, лица которой не мог разглядеть, как ни старался.

«Вы хотели меня увидеть, – вновь прозвучало в голове, – вот я и сама пришла к вам!»

– Так ты и есть Головёшка? – спросил Александр Прокофьевич со своего места.

«Да, так сейчас меня все зовут! – услышали они ответ. – Можете ни о чём меня не спрашивать, а только слушать. Я знаю все ваши вопросы, которые вы хотели бы мне задать. Но отвечу я только на некоторые из них!»

Таинственная гостья сделала едва уловимый знак волкам, и те, подбежав к ней, тихо поскуливая, улеглись кольцом вокруг своей повелительницы.

«А теперь слушайте меня внимательно, – услышали Артемьевы голос Головешки, хотя она не раскрыла рта. – Ты, граф Александр Прокофьевич, хотел бы знать, существует ли гигантский полоз, которого ты страстно хочешь увидеть. Я отвечаю – да, он существует! Но ты не увидишь его никогда! Ты спрашиваешь почему? Отвечаю – полоз не хочет быть увиденным, и он избегает людей. Кто его видел – это случайно…»

Головешка ещё долго и обстоятельно отвечала на вопросы графа. Она сама вычитывала их из головы Александра Прокофьевича и так же мысленно отвечала. Архип и его сын тоже слушали этот необыкновенный разговор, хотя над их временной стоянкой царила полная тишина, нарушаемая лишь шумом ветра и щебетом птиц.

«А тебе, Архип, я отвечу не на все вопросы, которые ты готовишься мне задать…» Архип вздрогнул и сказал:

– Почему?

«Ты хочешь знать много того, чего я не вправе тебе сообщить, – ответил голос таинственной собеседницы в его голове. – Ты хочешь услышать, та ли я цыганка, которую ты знал! Отвечаю – да, я была ею. Ты хочешь знать – я ли вытащила тебя из пылающей землянки? Отвечаю – да, это я спасла тебе жизнь. А вот на вопрос, чья дочь Рада, я тебе не отвечу…»

В том, что они имеют дело с настоящей ясновидящей, Артемьевы уже не сомневались. А она терпеливо отвечала на их вопросы доходчиво и вполне доступно, без замысловатых фраз и недомолвок.

«Навестите Мариулу, – сказала она Архипу. – Она ждёт вас…»

– Мы как раз собирались погостить в Сакмарске на обратном пути, – позабыв, что все его мысли у собеседницы как на ладони, прошептал одними губами Архип.

«Она ждёт вас завтра, ночью, на самарском кладбище, – прозвучал в мозгах Артемьвых всё тот же таинственный голос. – Вы должны непременно встретиться с нею там в указанное мною время. Если вы не придёте, то многого лишитесь в своей жизни!»

На секунду наступила пауза, но Головешка снова «взяла слово». Она, видимо, прочла сомнения Александра Прокофьевича и Архипа, касающиеся их встречи с ведуньей, и впервые ответила уклончиво.

«Этого я вам не скажу. Мариула назначает вам встречу на кладбище, а я лишь передала её желание. Когда встретитесь, сами спросите у неё, почему она так пожелала».

– Может, ты нам что-нибудь скажешь относительно нашего будущего? – спросил Архип с замирающим сердцем. – Нам бы хотелось знать…

«Я знаю, что вы хотите знать, но не могу вам сказать этого, – ответила ясновидящая. – Знать свою судьбу никому не дозволено. А ты, Архип, свой крест сыну передай, как и Серафима когда-то давно тебе говорила. Этот крест сбережёт его на той страшной войне, которая ожидает Россию. Вы спрашиваете, о какой войне я вам говорю? Придёт время – сами узнаете. Вы будете живы, когда после прихода нового столетия вражьи силы пойдут войной на Россию. Молодой Артемьев прославится в баталиях и вернётся домой героем. Женится он на прекрасной девушке из рода князей. Я не назову их имя. Потом сами узнаете. Твоя дочь, Архип, тоже не засидится в невестах. Уже скоро она выйдет замуж за бедного, но именитого гранда из Кастилии. Но она сама не бедна и вытащит из нищеты своего мужа. А теперь прощайте, господа Артемьевы. Мне пора, да и вам тоже…»

Головешка встала и, сопровождаемая волками, тотчас скрылась среди деревьев.

«Ступайте за мной! – вдруг услышали Артемьевы её голос и недоумённо переглянулись.

– Что ж, пойдём, если просит, – пожав плечами, сказал граф, и они пошли в том направлении, в котором скрылась ясновидящая.

Немного поблуждав по лесу, они вдруг увидели её сидящей на берегу реки. А когда подошли, Головешка зачерпнула пригоршню воды, что-то прошептала и протянула её младшему Артемьеву.

«Пей! – приказала она мысленно. – Вода – это источник всей нашей жизни!»

Александр послушно выпил всю воду из её ладоней и отошёл. Его дед и отец сделали то же самое.

«Вы великие люди, Артемьевы! – услышали они всё тот же загадочный вещий голос. – И теперь вам сам чёрт не страшен! Вы любите Россию! И она любит вас. Вы дети своей земли, как казаки и все прочие люди, живущие на ней. Родная земля даёт вам силу, потому что она породила вас. Вы защищаете её – она защищает вас. Так любите свою Родину до конца, до последней капли своей жизни! И эта любовь зачтётся вам как на родной земле, так и на небесах! Верьте мне…»

Александр Прокофьевич, Архип и Александр-младший на миг почувствовали, как молочная пелена застелила им глаза. А когда она исчезла, то они не увидели больше ясновидящей.

Удручённые, погружённые каждый в свои мысли Артемьевы вернулись на свою стоянку и расселись вокруг потухшего костра. Каждый из них вспоминал вопросы, какие хотел бы задать ясновидящей, но… было поздно. Головёшка ушла, но оставила после себя не пустоту и уныние, а нечто такое, от чего ликовала душа и вдруг начало подниматься настроение.

Проводник Хмелёв Гордей сладко потянулся и открыл глаза.

– А вы почто на ногах спозаранку? – удивился он, вскакивая. – Пошто меня не будили, господа хорошие?

– Да как-то вот без тебя обошлись, милейший, – ответил ему граф.

– Дык что, пожрём и бабу двинем искать? – засуетился Хмелёв, видя загадочные лица господ, но не понимая их загадочности.

– Нет, мы решили возвращаться и навестить Сакмарск, – ответил ему Архип.

– А разве Головёшку искать уже не будем?

– Мы её уже видели.

– Видели? Да быть того не могёт?!

– Не могёт, а было…

Архип подбросил в костёр дров и протянул котелок Хмелёву.

– Спустись-ка к реке за водой, Фома неверующий! – сказал он с улыбкой. – А мы пока вещи соберём.

Когда казак ушёл, Архип посмотрел на озабоченное лицо юноши и спросил:

– Ты о чём думаешь, сынок?

Тот смутился, покраснел и ответил:

– Всё над последними словами Головёшки думаю. Казалось бы, жалкая лесная бродяжка, а как сказала! Таких слов я не слышал даже во дворце царицы!

– И ты запомнил их, внучок? – спросил вдруг серьёзно Александр Прокофьевич.

– Да! – как-то возвышенно и одухотворённо ответил юноша. – Эти необыкновенные слова, полные любви к России, отложились в моей душе до конца жизни! И что удивительнее всего, сказаны они не кем-то великим, а маленькой несчастной женщиной!

– Это только внешне она маленькая и несчастная, – возразил Архип. – А внутри…

– Изнутри она великан! – добавил граф не менее возвышенно, чем его внук и сын. – Я долго думал над причинами небывалой стойкости России. А ответ на мои думы нашёл только сегодня. Сейчас! Своими детьми сильна РУССКАЯ ЗЕМЛЯ! Только РУССКИЕ ЛЮДИ способны так БЕЗОТЧЁТНО и ПРЕДАННО ЛЮБИТЬ СВОЮ РОДИНУ, КАК НИКТО ВО ВСЁМ ОСТАЛЬНОМ МИРЕ! А теперь собираем манатки, дети мои, и идем в Сакмарск. Я перестану уважать себя, если ещё разок не увижу Мариулу и не побеседую с ней!

– Отец, а почему Мариула будет ждать нас на кладбище, да ещё ночью? – спросил у Архипа Александр.

– Об этом мы узнаем на месте, – ответил за сына граф Артемьев. – Ты же слышал, что ясновидящая сказала?

– Слышал, – поморщился внук, заранее страдая от того, что придётся ночью идти на кладбище.

– Тогда собирай вещи в мешок и готовься к длительной прогулке до Сакмарска.

– А много придётся идти?

– Не бойся, не успеешь стереть до ушей свои ноги!

Ближе к полуночи граф Артемьев, Архип и его сын Александр подошли к воротам сакмарской крепости. Казак Матвей Куракин мирно спал на посту, сидя удобно на скамейке и привалившись спиной к частоколу.

– Видать, умаялся, сердешный, – ухмыльнулся Архип, подходя к старику с целью разбудить его.

– Не трогай его, сынок, – прошептал ему граф в ухо. – Пускай себе спит, служивый, ведь мирное небо над головой и ворота вон открыты.

– Видимо, Мариула уже давно дожидается нас на кладбище, – поморщился Архип, представив, что сейчас ему придётся идти к могилам и даже провести некоторое время возле них.

Артемьевы вошли на крепостной двор. На Могильной горе царила тишина, воздух был чист и прохладен. Они прошли от ворот к могилам и остановились, увидев Мариулу, сидевшую у свежего холмика, прислонившись спиною к кресту.

Артемьевы подошли к дожидавшейся их ведунье и остановились напротив. Яркий свет луны достаточно хорошо освещал её опечаленное, заплаканное лицо.

Архип смотрел на Мариулу, а сердце в груди его громко стучало. Он задержал взгляд на её неподвижном лице и невольно задрожал.

Мариула сидела без платка, белая как лунь, лицо осунувшееся и какое-то увядшее. А глаза… Света луны было недостаточно, чтобы рассмотреть их. Голову она откинула назад и, прислонившись затылком к кресту, казалось, смотрела куда-то вверх, на небеса и звёзды.

Артемьевы присели на корточки перед Мариулой, не отрывая от неё полные суеверного страха глаза.

– Вот вы и пожаловали наконец-то ко мне, голубки сизокрылые! – промолвила она, переведя свой взгляд с небес на Артемьевых. – А я уже заждалась вас. Мне уже уходить пора, а вас всё нет и нет. Подойдите ко мне ближе, соколики. Я лучше разглядеть вас хочу.

Александр Прокофьевич, Архип и Александр Артемьев-младший, опустив головы, послушно приблизились. Они встали перед старушкой на колени и ждали, что она собирается им сказать, или объяснить своё странное «приглашение» в совсем не подходящее для ночных бесед место.

– Мариула, почему ты позвала нас ночью на кладбище? – спросил Архип, не выдержав воцарившегося молчания. – Разве в избе твоей мы не могли бы поговорить более спокойно, чем здесь, среди могил!

– Я уже ушла из своей избы без возврата, – вздохнула она.

– Как это?! – воскликнул встревоженно граф. – Тебя что, из избы прогнали?

– Нет, я сама ушла, – остудила его пыл своим ответом Мариула.

– А кладбище здесь при чём? – спросил Архип, от волнения едва владея собой. – Ты что, в крепость жить перебралась?

– Слухайте меня, детки, – промолвила Мариула слабым голосом, – и не спрашивайте ни о чём. Я хочу насладиться встречей с вами сполна! Александр, подойди ко мне! – поманила она сына Архипа. – Я хочу прикоснуться к тебе, отрок Божий!

Юноша, бледный как лист бумаги, стуча зубами, всё же нашёл в себе смелость и подошёл к Мариуле.

Коснувшись его, она вздрогнула.

– Ты… ты… – прошептала Мариула, ощупывая его пальцами, словно её глаза не видели его. – Да, это ты, Сашенька! Как долго я хотела увидеть тебя. Хорошо хоть сейчас…

Она перестала ощупывать едва живого от страха юношу и повернулась лицом к не менее испуганным его отцу и деду.

– Я ухожу, дети мои! – сказала она очень тихо ещё больше ослабевшим голосом. – Я ухожу, а вы остаётесь!

– Мариула! – воскликнул Архип.

– Погоди, Архипушка, погоди, – продолжила она, – времячко бежит, а смертушка не ждёт. Я много сделала для людей, я жила ради них. Я не уношу с собой в могилу никакого зла на род людской. И жизнь свою я прожила полную и счастливую! Да будет воля Божья! А вам, Артемьевы, спасибо, што навестили меня сегодня. Страдала все эти годы я за вас. Но больше мне сказать нечаво. Ляля уже всё обсказала вам за меня.

Мариула перешла на шёпот. Складывалось такое впечатление, будто силы покидают её и она вот-вот умрёт, не сходя с места.

– Хочу вот ещё что обсказать вам на прощанье, сынки мои Артемьевы, – не пытайтеся впредь вызнать про судьбу свою! Судьба ваша в семье крепкой и единой! Судьба ваша – это земля, вас взрастившая и вскормившая! И вы душою с нею связаны. Ни одна чужбина, пущай самая распрекрасная, не заменит вам Родины! Россия – мать ваша, а вы дети её! Берегите ее, помогайте ей, и пусть она гордится сыновьями своими! Прощайте, дети мои, и любите друг друга. Прощай, граф Артемьев. Тебе воздастся Господом за то, что ты не бросил деток своих, а собрал их под своё отцовское крыло и дал им всё, что только дать был в силах! Прощай, Архип, оставайся таким же, как и был – всегда добрым, сильным и справедливым. Прощай, Сашенька. Всегда помни, голубок, что продолжатель ты рода своево славного. Надежда и опора своих родителей. Только на тебя ляжет бремя заботы о своех. И ты прощай, славный Сакмарский городок, земля славная, казачья! Ты – колыбель края Оренбургского и частица весомая России Великой! Я со всеми вами разделила свою судьбу и не жалею. Я горжусь этим! Вот и всё, прощевайте, дети. Ступайте себе с кладбища, да покуда до ворот не дойдёте, не оборачивайтесь…

И Мариула указала Артемьевым на крепостные ворота.

– Господи, жив ли я? – спросил у Архипа граф, покачиваясь на ватных ногах и неуверенно шагая в направлении ворот.

– И не обнялись даже не разу, – думая о своём, угрюмо пробубнил сын, тоже ступая по земле неуверенной поступью. – Не эдак как-то всё. Я чувствую себя так, будто только что побывал в каком-то потустороннем мире…

– А Сашок? Что скажешь обо всём этом, внучок? – спросил граф и остановился. – Кстати, а где он?

– Отец? Дед? Идите сюда? – неожиданно позвал их Александр.

Александр Прокофьевич и Архип обернулись. Они увидели юношу, стоявшего у могилы, возле которой только что сидела и разговаривала с ними Мариула. Но сейчас рядом с Александром её не было.

Недоумённо переглянувшись, отец и сын Артемьевы вернулись обратно и остановились у креста, на который со страхом смотрел Александр-младший.

– Прочтите, – ткнул пальцем в надпись на кресте юноша и отошёл в сторону.

– Чего тут? – удивились Александр Прокофьевич и Архип, приближаясь к кресту настолько, чтобы можно было прочесть начертанную на нём сакмарским писарем Тушкановым надпись: «Здесь покоится прах рабы Божьей Погадаевой Мариулы, царство ей небесное во веки веков».

Под надписью стояла дата.

– Господи, уже девять дней нынче минуло со дня её смерти! – ужаснулся Архип. – Так с кем же мы только что разговаривали?

– Наверное, с её душой, – сказал граф, беря сына и внука под руки и направляясь с ними к выходу из крепости. – Скажи мне кто об этом – не поверил бы! А теперь… Храни Господи её бессмертную и благородную душу!

Бабр – тигр (ст. рус.).