© Денис Григорюк, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Дизайн обложки Владимира Ноздрина

Фотоматериалы предоставлены автором

Денис Григорюк

Военный корреспондент. Освещал жестокие бои за Мариуполь, работал на линии фронта в ДНР на Артемовском, Марьинском и Авдеевском направлениях. Удостоен двух государственных наград Донецкой Народной Республики.

Участник программы «Самое Время» с Екатериной Стриженовой на Первом канале. Родился и проживает в Донецке.

* * *

С чего началась моя история? А вы помните, с чего начался ваш самый яркий и самый страшный сон? Пытаясь вспомнить, с чего началась для меня эта война, я теряюсь в воспоминаниях. Одно событие наложилось на другое, ужасное происшествие сменялось ещё более страшным. Подобно снежному кому, война набирала свои обороты и в какой-то момент добралась до меня и моей непорочной психики, что в итоге изменило меня полностью.

В памяти всплывают яркие вспышки событий, произошедших задолго до войны. Мы жили, как все. Ни больше, ни меньше мы хотели жить благополучно: иметь вкусную еду на своем обеденном столе, одеваться в красивую одежду, ходить в кинотеатры, клубы, парки аттракционов в свободное время и, конечно, иметь работу своей мечты. Каждый жил, как мог.

Так, преследуя свои интересы, я пытался найти свое место в этом мире. Ещё в школе была мечта уехать куда-то далеко, но после первой попытки за границей осознал, что нигде кроме Украины не буду чувствовать себя дома. Даже Россию не рассматривал. Благодаря поездке в США я понял для себя, что не всё так красиво, как рисуют нам в «ящике».

Тогда я учился в институте иностранных языков и надеялся, что когда-то в будущем стану переводчиком. О том, что судьба готовила для меня другой путь, тогда я ещё не догадывался. Учился спокойно в Горловке. Звезд с неба никогда не хватал. Обычный студент с определенными задатками к изучению иностранных языков. Первые несколько лет прошли с интересом. Всё казалось неповторимым и чем-то новым, к чему тянуло. Новые знакомства, самостоятельная жизнь, преподаватели, пары на английском языке, общежитие и студенческие тусовки. Ровно на два года хватило моего энтузиазма. Уже на третьем курсе интерес к учебе пропал, но появилась страсть к чтению книг. Вместо подготовки к занудным семинарам по педагогике я зачитывался Дэном Брауном, следуя за героем его романов Робертом Лэндоном, открывал для себя новые грани в книгах Чака Паланика, прожил жизнь наркомана с героями романа «Реквием по мечте» Хьюберта Селби. Параллельно с чтением книг моё свободное время занимали ночные клубы. Как и мои сверстники, я проживал каждую неделю от субботы и до субботы, потому что все остальные дни казались скучными и однообразными.

Логичным был итог. У меня появились проблемы с учебой. Не буду первооткрывателем, если расскажу, какими методами студенты борются со своими проблемами в университетах. Деньги мне пришлось искать самостоятельно, потому что мне не хотелось их просить у родителей, которые считали, что их сын примерно учится в институте. Залез в долги. Это был единственный выход в короткий срок найти определенную сумму денег, когда в кармане за душой ни гроша. Благополучно сдал зимнюю сессию, но пришлось идти на работу. В Горловке тяжело было найти что-то, мне подходящее, поэтому я решил искать удачу в родном Донецке.

На следующий день после последней пересдачи я вышел на первый свой полноценный рабочий день. Работа не по специальности. Всё, как у всех. Продавец-консультант в магазине с одеждой. Многим кажется, что эта работа «не бей лежачего», что ж, таким я советую туда устроиться и наслаждаться «ничегонеделанием». Для таких людей испытательный срок заканчивается на третий день. Почти так же было со мной. Чудом получилось зацепиться за вакансию, чему в итоге я был рад. Сумма наличных в кармане в конце месяца меня больше чем устраивала. Вернул долги. Распрощался с образом жизни студента, вернулся к родителям и стал полноценно работать.

Я был доволен этим. Не собирался становиться учителем английского языка, но знание иностранного языка мне помогало по жизни в будущем. Полезный навык, за него я благодарен четырём годам в институте. Считаю, что годы были потрачены не зря. Даже в работе продавца-консультанта английский мне помогал заработать лишнюю копеечку для себя любимого. Процент от продаж давал мне возможность проводить своё свободное от работы время, как я хотел, покупать себе красивую одежду за бесценок, помогать родителям и покупать подарки своей маленькой сестрёнке. Не знал, чем буду заниматься дальше, но на тот момент это было лучшее, что могло быть. Мои друзья смотрели на меня и завидовали. Выполнял непыльную работу и получал нормальные деньги за неё. Все мои знакомые получали гораздо меньше. Так я проработал два года.

Был конец 2013-го. На тот момент я съехал от родителей на съемную квартиру и в полной мере чувствовал себя взрослым человеком, который сам себя содержит, не сидя на шее у родителей, которым и без того несладко живется. С друзьями решили отметить грядущий 2014 год. Сняли квартиру в центре Донецка, накупили продуктов и спиртного, оделись по-наряднее и были готовы встретить наше светлое будущее.

Изрядно подпив, мы решили посмотреть, что же показывают по телевизору. Никогда не любил новогодние огоньки с пластмассовыми улыбками и искусственными эмоциями. Но когда на часах 4 утра и делать уже было особо нечего, захотелось разнообразить наши душевные беседы песнями из «ящика». Переключая каналы, мы попали на какой-то концерт. В углу на украинском языке было написано «Наживо». На сцене выступала моя любимая украинская группа «С.К.А.Й.». Попросил друга не переключать и послушать песню. Толпа с украинскими флагами, с горящими дисплеями на телефонах пела в один голос всем хорошо известную песню «Best друг». Я не удержался и вместе с ними подвывал. Друзьям было тяжело это выдержать, но всем было настолько все равно, что предпочли немного подремать, пока я наслаждаюсь песней. Музыканты закончили исполнение песни и поблагодарили публику. Я спросил: «А что это за концерт?», на что мой друг удивленно ответил: «Как, ты не знаешь? Это же новая революция на Майдане, как в 2004-м. Снова попрыгают и разойдутся».

Тогда я впервые услышал о Майдане. Два месяца он обходил меня стороной. Донецк жил своей жизнью, работал. Никто не мог подумать, что с этого начнется уничтожение Украины. По крайней мере, в том виде, к которому мы все привыкли её видеть. Майдан уничтожил страну, в которой я родился и которую считал своей Родиной. В январе 2014-го я этого не понимал, равно как и не думали дончане, что в марте начнется «Русская весна», что Крым отделится, а на восток страны поедет тяжелая артиллерия с толпами наёмников из западных стран, чтобы наказать народ Донбасса за их неповиновение. Но обо всем по порядку.

Так мы встретили 2014 год, год, когда мы думали, что сбудутся наши мечты и мы будем счастливы. Никто не думал, что этот год станет одним из самых страшных. Годом, когда в Донбасс вернется война, но более страшная, чем Великая Отечественная.

После просмотра новогодних гуляний на Майдане я пошел спать. Поспал всего несколько часов, потому что 1 января мне нужно было выходить на работу. Магазин не упускал любой возможности заработать лишнюю тысячу гривен. Руководство компании заставляло выходить своих подчиненных в выходные и особенно праздничные дни. 1 января не был исключением.

Проснулся с небольшим гудением в голове. Дают знать о себе выпитые четыре бутылки виски. Из комнаты пришлось выходить очень тихо, потому что остальные ещё спали. На часах было 12 часов дня. Умылся, не спеша оделся и принялся за завтрак. На столе после гуляния ещё осталось немного вкусностей. Я закинул в рот пару картошин, запил это остатками сока и сел в кресло, чтоб почитать ленту новостей в социальных сетях. Картинки с красивыми пейзажами сменялись постами с сопливыми фразами и попсовой песней, фотографии друзей с ночных гуляний и огромная куча поздравлений с новогодними праздниками. Огорчило меня сообщение от менеджера, что в этом месяце зарплату получим позже из-за того, что бухгалтерия на каникулах, а до праздников перечислить зарплату не вышло.

С удручающим видом я вышел на улицу. Неудовлетворительное физическое состояние после празднования вперемешку с фрустрацией от сообщения об отсутствии зарплаты не украшали первое утро нового года. Погода на улице была далека от той, что мы привыкли видеть в голливудских фильмах или «Иронии судьбы». Скорей это была атмосфера для фильма «Сайлент-Хилл». На улице не было густого тумана, но всё вокруг было серым и безликим. Включил телефон. Накануне я скачал новый альбом Ассаи «Задеть за мертвое». В ушах заиграл первый трек. Музыка добавляла атмосферности окружающему и настроению внутри меня.

На улице ни души. Город как будто вымер. Лениво проезжали маршрутки со злобными водителями. Ещё бы, тяжело представить их лица, когда все вокруг употребляют любимые спиртные напитки и впадают в состояние вакханалии, а ему приходится трезвому за всем наблюдать и кушать салат «Оливье». На остановках редко можно было встретить людей. Все спали.

Приехал на работу раньше времени. Пришлось слоняться под торговым центром. Благо музыка спасала от скуки. В такие моменты мысли сами лезут в голову. Напрягаться особо не нужно. Почему-то тогда я наслаждался одиночеством. Стал посреди проезжей части, где обычно образуются пробки, и смотрел вдоль дороги. Если идти по ней, то я бы попал на площадь Ленина. Отсюда я мог лишь отдаленно видеть памятник знаменитому революционеру. Вокруг меня никого не было, и я подумал, что в следующий раз не скоро смогу наблюдать такое опустошение здесь. Ещё вчера улицы были переполнены дончанами, которые забыли купить своим родным подарки и в последние часы пытались исправить свое положение, ночью ещё большее количество народу в пьяном угаре пели песни и шатались повсюду. Сейчас же здесь не было абсолютно никого.

Ничего не происходило, но от этого становилось так хорошо на душе. Можно было просто стоять и наслаждаться моментом. На фоне слышалась умиротворяющая музыка, я не обращал на неё внимание. Мне не было до неё никакого дела. Я просто был там. Не думал о будущем или прошлом. Находился там и нигде больше, потому что понимал, что этот момент больше никогда не повторится. Музыка ласкала моё подсознание, прохладный воздух проходил по легким внутрь меня, вид пустых улиц захватывал моё дыхание. Мне не хотелось никуда уходить. Желание остановить мгновение переполняло меня.

Сквозь музыку в наушниках я услышал звон. Это водитель трамвая давал понять, что мне нужно уходить с дороги, тем самым пробудив меня окончательно. На часах уже было 13:00. Пора было торопиться на работу. Не хотелось начинать новый год с опоздания.

Белый снег. Алая кровь растекается по белоснежному полотну. Горячие осколки прожигают стены. Разрывающий тишину звериный вопль. Крик безутешной женщины. Донецк в крови.

Навсегда я запомню зиму конца 2014-го начала 2015-го. Если меня когда-либо попросят описать, что пережил Донецк в зимнюю бойню, я буду банален – ад. Круги зимнего ада мне пришлось пройти изнутри. Каждый круг. Шаг за шагом. Весь ужас пронесся у меня перед глазами. Застыл в моем подсознании. Впился в него шкворчащими осколками мин. До сих пор крик той женщины у ДК Куйбышева эхом отбивается в моей черепной коробке всякий раз, когда я вижу фотографии, которые я сделал в день расстрела очереди за гуманитаркой. Весь ужас нового витка конфликта мне выдалось рассмотреть тщательно. До самых мелких деталей. Не по телевизору, а собственными глазами. Журналистика мне дала возможность окунуться в омут событий, за которыми наблюдал весь мир. Всё то, что воспринималось во всем мире как очередная трагическая картинка из горячей точки, для меня было реальностью. Жестокая и разрывающая на части реальность. На моих глазах убивали моих сограждан. Таких же простых дончан, как и я.

В начале декабря 2014 года меня пригласили на стажировку в информационное агентство. Не думал я, что когда-то что-то будет связывать меня с журналистикой. Мой первый пост в ЖЖ разошелся по донецким группам, как пирожки. Мне было приятно читать хвалебные отзывы в комментариях. Благодаря интернету я получил возможность пробоваться на место журналиста в одном из донецких информационных агентств.

Первый день всегда волнителен. Я не мог знать, что меня ждет, какие задания дадут, что мне прикажут делать и чем конкретно буду заниматься. Впереди было что-то неизвестное. Я шел туда уверенно, но с небольшим волнением. Трепетом перед грядущим. Так бывает, когда в реальности сбывается то, чего так ждал и не мог поверить, что это не сон.

Мне была интересна журналистика. Она могла мне дать возможность заглянуть за кулисы. Туда, куда обычному человеку нет доступа. Нет доступа к информации. Полной. Настоящей. Без трактовок и искажений.

Под ногами скрипел свежевыпавший снег. Солнце ослепляло. Мороз. Окутавшись в свои мысли, я шел по замерзшей улице Артема. Снег облепил асфальт. Он так же легко клеился к подошве моих кроссовок. Все так же на фоне играла музыка в наушниках, но мои мысли заглушали её. Их поток не позволял мне вслушиваться в музыку. Я был полностью погружен в размышления о грядущих испытаниях.

Из-за непрекращающегося потока мыслей я не заметил, как добрался до пункта назначения. Я стоял у здания редакции. Современное большое здание. Раньше, проходя мимо него, я представлял, как в кожаных креслах сидят мужчины в солидных дорогих костюмах, им приносят горячий кофе секретарши. Ароматный запах кофе из моих мыслей заполнил мои легкие, и я вошел. Я был рад зайти в теплое помещение. Резкий контраст. Онемевшее от холода лицо стало оттаивать. Иголки переставали колоть. Нежная теплота проникла под одежду и согрела продрогшее тело. Здесь было приятно находиться.

Прозрачные двери. Просторный холл. Темные тона. В центре холла располагалась рецепция. На стене за спиной парней в белых рубашках весели часы, а под ними красовался двуглавый орел – герб Донецкой Народной Республики. Под звон лифтов из кабин выходили люди. Мимо меня прошла женщина со слегка взволнованным видом. В углу стоял кожаный диван, на котором сидела вооруженная охрана. Охранник в камуфляже, с разгрузкой и АКС-У наперевес подошел ко мне.

– Паспорт, – монотонно произнес молодой парень. Ему на вид было не больше, чем мне.

Я поторопился предъявить свои документы. Тщательный досмотр. Охранник проверил каждую страницу в моем паспорте. Первая страница. Вторая. Прописка. Украинский паспорт смотрелся особенно нелепо в Донецкой Народной Республике. Мы воевали с государством, с чьими паспортами ходили и подтверждали свою личность. Де-юре мы были гражданами Украины, де-факто в Донецке граждан Украины уже не было.

Досмотрев мою сумку, меня пропустили внутрь. На рецепции меня записали в книгу посещений и отправили на второй этаж. Лестницу я не заметил, поэтому решил подняться на лифте. Звон. На табло загорелась цифра «1». Двери лифта открылись. В кабине лифта я увидел себя. Большое зеркало во весь рост показало мне меня. Взволнованного. Немного нервного. Я зашел в кабину и нажал на кнопку.

Лифт закрылся и плавно начал подъем. Вновь звон. Такая же рецепция, как на первом этаже. Только здесь вместо двух парней сидела молодая девушка. Я подумал, что ей лет двадцать пять. Но потом я узнал, что ей всего девятнадцать лет.

– Здравствуйте, – улыбаясь, девушка приветствовала меня. – Вы же на стажировку? Тогда вам в этот кабинет. Давайте я вас проведу. Она была приветлива и вежлива со мной. Это располагало и немного расслабило меня.

Небольшая комната. Четыре компьютерных стола, рядом с которыми стояли тумбочки. В центре комнаты портрет Ленина. Под ним стояла тумба, на которой были хрустальная кегля, несколько салфеток, одноразовые вилки и тарелки, старый электрический чайник из прошлых времен. Офис спешно оставили прежние хозяева, когда их «эвакуировали» на территорию, подконтрольную украинским властям. Я зашел в кабинет, где уже сидели несколько сотрудников, которые вдумчиво смотрели в свои мониторы. Они оторвались от своих занятий, когда заметили меня.

– Доброе утро. Ты новенький? Добро пожаловать в «Правду ДНР». Меня зовут Лена, а это Ира. Я веду группы ВКонтакте и Одноклассники, а Ира – в Фейсбуке. Димы пока нет на работе. Он приходит позже. Ты пока можешь посидеть и подождать его. Твое рабочее место сейчас освобождают.

– Да, сейчас я. Немного осталось. Привет, – сказал мужчина с золотым зубом. На его столе лежал кофр с фотокамерой. На ремне от фотоаппарата желтым было написано «Никон».

– Я тут фотографом работаю. Хочешь я тебе покажу фотки?

– Давайте, – скромно ответил я.

– Смотри, какие кадры. Я могу тебе на рабочем столе оставить, если хочешь. Это я на Саур-Могиле сделал. Сразу после летних боев за вершину. Кстати, меня Игорь зовут.

Фотограф показал кадр, которым он явно гордился и считал одним из своих лучших. На снимке было изображено огромное количество гильз вперемешку с разрушенными камнями. Кадр меня действительно поразил. Ведь на этом месте я был в шестом классе. Я плохо помнил, как там все выглядело. Помнил, как мне тяжело было подниматься вверх к стеле, от которой теперь остались лишь развалины.

– Ну, что ж. Я пошел. Лен, теперь я в том большом кабинете, в углу буду сидеть. Если захочешь – заходи. Давай, приятно было познакомиться, – он пожал мне руку и вышел из кабинета.

Немного рассмотрел оставленный на рабочем столе кадр. Вот она журналистика, думал я. Быть на местах событий. Делать снимки. Писать о произошедшем. Описывать свои ощущения. Рассказывать о происходящем из самой гущи событий. То, о чем ещё несколько недель назад я и мечтать не мог. Сейчас я мог стать частью этого мира, а мог вылететь, так и не зацепившись.

Залп. Окна офиса задрожали.

– Не переживай. У нас такое часто бывает. Привыкнешь, – заговорила со мной женщина, которая до этого молчала. Я не сразу запомнил её имя.

– Я уже отвык от таких звуков. С августа не слышал их. Потерял сноровку, – пытался поддержать беседу я, но моя реплика была проигнорирована. Неспешно жуя печенье, Ира уставилась в монитор.

Мне было неловко сидеть без дела. Я открыл браузер на компьютере. Зашел в социальные сети и стал читать новости. В сетях активно обсуждался визит известного российского актера и режиссера Ивана Охлобыстина. Накануне он прибыл в Донецк, чтоб подарить дончанам икону, а жене известного полевого командира ополчения Моторолы – шубу. Меня больше заинтересовали сводки с фронта.

«По многочисленным свидетельствам, продолжается усиление группировок хунты близ Донецка. Подразделения хунты продолжают провоцирующие обстрелы позиций ополчения, и практически повсеместно хунта получает достойный отпор. Сегодня силы ополчения обстреляли позиции ВСУ в районе донецкого аэропорта. После этого каратели с двух сторон – города Авдеевки и села Водяное – провели атаку на аэропорт, с каждой стороны шло несколько единиц техники и пехота. Донецкие ополченцы отбили атаку бронетехники украинских военных на аэропорт Донецка, подбив при этом один БТР и одну БМП. В выходные в результате скоординированных действий армии ДНР украинские боевики понесли большие потери во время попытки прорыва из аэропорта. У ополченцев также есть потери, но их гораздо меньше, чем у ВСУ», – заверил источник.

Он также подтвердил информацию о том, что здание старого терминала аэропорта было подорвано. «Оценить масштаб разрушения не берусь, поскольку еще не видел. Вы знаете, что в аэропорту идут непрерывные бои, поэтому сложно судить, кто именно подорвал терминал», – отметил ополченец с позывным «Кот». В этот момент двери в кабинет открылись.

– Всем привет, – поздоровался вошедший парень. На вид ему было не больше двадцати шести. Рыжеватая борода. Из-под черной зимней куртки виднелся темно-синий поношенный свитер. Камуфлированные штаны. Берцы. Он снял шапку и подошел ко мне.

– Прости, я забыл, как тебя зовут?

– Денис.

– Ещё раз прости. У меня просто плохая память на имена. Я – Дима.

Он выглядел рассеянно. Не выспавшийся. После собеседования несколькими днями ранее он не сильно изменился. Даже одежда на нем была та же.

– Тебе повезло. Ты знаешь Гнатюка?

– Да, это украинский журналист. Единственный в Донецке.

– Вот отлично. С ним сегодня поедешь. Не бойся, он в горячие места не лезет, но тем не менее не будешь отсиживаться в офисе. Посмотришь на войну. Ты же, я так понял, не видел ничего. Вот будет тебе экскурсия.

– Всем здрасте, – широко улыбаясь, зашел молодой парень. Слегка полноват. На нем была черная короткая зимняя куртка-пуховик, военные штаны и черные ботинки. Через плечо висела сумка цвета хаки. Роман Гнатюк. Я хорошо знал его по видео в интернете. Он рассказывал украинцам о том, что украинская армия обстреляла футбольное поле, на котором играли в футбол дети. Особенно Роман стал знаменит после пленения украинскими военными. Батальон «Кривбас» сымитировал расстрел украинских журналистов, после чего голыми отпустил.

– О, у вас новые сотрудники. Привет, я – Рома, – он посмотрел на меня сквозь свои очки и протянул мне руку. – Сегодня поедешь со мной. Вчера снова ЖД обстреляли. Поедем туда. Пообщаемся с людьми. У меня задание от редакции – записать интервью с местными. Давай, собирайся. Я не хочу тратить на это много времени.

Я поторопился одеться, чтоб поспеть за Ромой.

– Стой. Возьми цифровик. Материал без фото будет скучным, – сказал Дима.

Мы вышли на улицу. Стоял морозный безветренный день. Мороз проник в окружающую среду. Окутал весь город. Солнце продолжало ярко светить, но толку было мало. Снежинки блестели. Город промерз. Люди-паровозы проходили мимо, выпуская пар наружу. Мы прошли мимо охраны. Рома поздоровался с одним из охранников.

Для меня было странно и необычно. Что-то новое. Неизведанное для меня. Я сам того не понимал, но я брал первое в своей жизни интервью. Мне было интересно расспрашивать о жизни Романа. Он был необычным человеком. Он был символом чего-то нового – той жизни, к которой я стремился. Совершенно иной, не похожий на всех тех, с кем мне приходилось общаться ранее. Мои друзья из прошлой жизни, которые уехали с первыми выстрелами в городе, были меркантильны. Все чаще мне было неинтересно с ними. Мне приходилось слушать их рассказы о важности денег, престижности работы, модной одежде, пацанском поведении. Я не имел ничего против. Просто слушал. Немного поддакивал и возвращался домой, где мог взять книгу и прочесть о чем-то более важном.

Сейчас мы проезжали Шахтерскую площадь. Роман с воодушевлением рассказывал о своей детской мечте стать журналистом. Поступил на журфак. Там появилось пристрастие к военной журналистике. Прошел курсы и после получения диплома молодой специалист собирался отправиться в горячую точку в Сирии. Когда защищал дипломную работу, на улицах родного Киева революционеры свергали законную власть и совершали государственный переворот. В итоге далеко ехать не пришлось. Горячая точка неожиданно образовалось под боком – на Донбассе.

Взрыв. Внутри как будто кто-то схватил и дернул вниз. Тонкая острая цыганская игла пронизывала меня насквозь каждый раз, как снаряды рвались где-то в районе донецкого аэропорта. Мы подъехали к «Маяку» – книжному и радиорынку. Пассажиров в салоне становилось все меньше и меньше. Страх был виден на лицах оставшихся в троллейбусе. Каждый знал, что общественный транспорт притягивает снаряды магнитом. Перед глазами были кадры пылающего троллейбуса на железнодорожном вокзале. Летом снаряд ВСУ угодил прямиком в точно такой же троллейбус, в котором мы сейчас ехали. Ужасающие картинки летних боев возникали всякий раз, когда очередной снаряд вонзался в донецкую землю.

– Знаешь, работая в Донецке, мне в голову пришла одна мысль, – начал украинский журналист. – Донецк – это город, где на троллейбусе можно попасть в горячую точку. Ирония жизни, не иначе.

Действительно. Мы сейчас ехали на абсолютно обычном троллейбусе, каких в каждом городе очень много. Медленно ползут по дороге, держась штангой за контактную сеть, питаясь от неё электричеством для движения. «Двойка» возила своих пассажиров из центра города, где были отчетливо слышны звуки боев за донецкий аэропорт, но все же здесь было относительно безопасно, к фронтовому железнодорожному вокзалу, где снаряды рвались днем и ночью.

– Конечная, – объявил голос в громкоговорителе.

И новый залп на фоне. Окна троллейбуса задрожали, и мы вышли из салона. Маршрут из мирного города в горячую точку завершен. Мы стояли там, где прошлой ночью падали мины.

Гремел аэропорт. Взрывы. Залпы. Выстрелы. Шел активный бой за контроль над донецким аэропортом. Тяжелые снаряды врезались в разрушенные стены терминалов. Омытые кровью солдат терминалы воздушной гавани стояли, как средневековые крепости. Истерзанный ожесточенными боями донецкий аэро порт оставался непокоренным ни одной из сторон. Контроль над стратегически важным объектом не удавалось установить. Ежедневно стороны несли потери.

Взрыв. Мне показалось, что это произошло совсем рядом. Буквально в ста метрах от нас. Оглушающий гул прозвенел. Моё сердце стало биться чаще. Будто отчаявшийся заключенный, оно билось о прутья сковывающей камеры. Грудная клетка стала карцером. Безутешно сердце пыталось разорвать оковы. Ему хотелось вырваться и бежать туда, где не было взрывов и хаоса боевых действий. Так близко к войне я ещё не был.

Мимо меня проходили люди. Невозмутимые. Уставшие. Лица людей, идущих мне навстречу, были замученные, на них унылой печатью виднелись события последних месяцев. Печаль, страх, боль, ненависть, негодование – это лишь малый перечень тех эмоций, которые пережили люди. Они больше не станут прежними. Они размеренно брели восвояси, тянув за собой тележки с вещами. Никто из них и головы не повернул в сторону взрыва. Они привыкли к этим разрушающим сознание обычного человека звукам. Для них это была обыденность. На рогах у дьявольской войны они построили свой быт и привыкли к невыносимым условиям жизни по соседству с войной.

Мы заметили мужчину, который безмятежно убирал снег у своего дома. На мгновение он остановился, чтобы выдохнуть и прислушаться. Оперевшись на лопату, он стоял и куда-то смотрел. Казалось, он вглядывался вдаль. Туда, где сейчас гибли солдаты.

– Здравствуйте, – вежливо обратился Роман к мужчине. – Можно мы с вами пообщаемся и возьмём интервью?

– Я не умею красиво говорить. Да и что я вам расскажу? Что вы хотите узнать? – спросил, улыбаясь, старик.

– Как вы тут живете? Как обстановка? Почему не уезжаете?

– Почему не уезжаю? – не дожидаясь включения камер, он стал отвечать на поставленные вопросы: – Вся моя семья здесь. И дети, и внуки, и жена. Куда же я поеду? Да и если бы хотел поехать, то не на что. Пенсию за последние полгода получал всего раз. Моя пенсия теперь там. В Украине. А мне здоровье не позволяет туда ехать. Отняли у меня мою пенсию. А за что? За то, что я русский и горжусь этим. Я ведь родом из Николаева, а все равно считаю себя русским. Уже тридцать пять лет живу в Донецке. Он уже давно стал моим домом. Так чего же я должен уезжать из собственного дома?..

Он как будто бы давно уже готовился к этим вопросам. Каждый из нас задает себе эти вопросы. Ежедневно. А когда за окном идет бой за донецкий аэропорт, то и вовсе каждую минуту. Но мужчина продолжал убирать снег. Так же мирно и спокойно. Невозмутимо. На фоне гремел фронт. Там бились воины. Снаряды разрывали на части останки аэропорта, а старик продолжать убирать снег.

В моей голове не помещались противоречащие мысли. Когнитивный диссонанс. Как такое возможно? Иррационально и непостижимо здравым разумом, но старик продолжал чистить дорожку перед домом. Любой следующий снаряд мог уничтожить его семью, дом, его самого. Единственной защитой перед смертоносным снарядом была лента скотча на стекле. Но это не останавливало героя нашего сюжета. Он тщательно пытался расчистить подъезд к собственному дому, чтобы война беспрепятственно могла ворваться к нему в дом.

Почему он делает это? Спасительные бытовые заботы, как аппарат искусственного дыхания, наполняли легкие дончан пародией на свежий воздух. Воздух без примеси гари и трупной вони. Суета позволяла окунуться в довоенную жизнь. Островок безмятежности и спокойствия. Кажется, если будешь вести себя, как прежде, так и будет продолжаться дальше. Это позволяло не потерять рассудок. Держаться в невыносимых условиях. Построить быт, когда рядом рвутся снаряды, гибнут соседи, разрушаются их дома, а ты продолжаешь неторопливо убирать снег у своего дома.

– Как жизнь вообще? – спросил неловко я.

– Да как жизнь? Стало веселее. Фейерверки каждый день, – все так же спокойно улыбался мужчина.

Черный юмор – характерная черта дончан. Не беспричинно. Жизнь заставила. Люди просто устали бояться всего этого. В моменты, когда не знаешь, что делать – смейся. Смех не дает сойти с ума окончательно. Этот старичок стал первым мирным жителем, которого я встретил недалеко от передовой. Первый, кто меня впечатлил и заставил взглянуть на ситуацию по-другому. Я смотрел видео в интернете, где люди говорили все те же слова, что и наш дедушка. Слова стали заезженными и банальными, но из уст человека, который живет в непосредственной близости от донецкого аэропорта, слова казались совершенно иными. Воспринимались иначе. В них чувствовалась осознанность, честность, искренность. Его спокойствие было настоящим. Не было страха. Дедушка старался выжать жалкие капли позитива из сложившейся ситуации. А я заразился этим чувством, этой спасительной, целительной эпидемией!

Все это время, пока мы были там, залпы не утихали. Каждый взрыв казался все ближе и ближе. Становилось не по себе. Последний раз я подобные звуки слышал ещё в августе, когда весь город был подвержен обстрелам. Когда Рома сказал, что едем домой, в глубине души я вздохнул с облегчением. Мы сделали несколько снимков остова сожженного рынка, посеченных стен и прочих разрушений.

Подъехала спасительная «двойка». Она радушно распахнула свои двери, и голос в громкоговорителе произнес: «Железнодорожный вокзал». Пассажиры торопливо пытались занять свободные места. Снаряды продолжали рваться где-то совсем близко. Но мне было уже не так страшно, как до этого. То ли я понемногу стал привыкать, то ли от осознания того, что скоро окажемся в безопасности, но моё сердце смирилось с судьбой узника грудной клетки и смирно билось в привычном темпе.

– Отличный материал получился. Дедушка такой разговорчивый попался, – подытожил Гнатюк.

– Угу, – еле выдавил я из себя. Мне было не до разговоров. Моё подсознание пыталось разжевать увиденное. Понять, что произошло и свидетелем чего я только что стал.

Просыпаясь утром, я не ожидал, что мой первый рабочий день в качестве журналиста будет таким, что закулисье окажется таким непредсказуемым. Мне не верилось в реалистичность происходящего, но глаза предательски продолжали демонстрировать и убеждать в обратном. Даже самый страшный сон когда-то заканчивается. В холодном поту ты просыпаешься и возвращаешься к нормальной жизни. Сейчас мне казалось, что очнуться от этого сна у меня не получится никогда.

Будто разбросанные кем-то камни, я пытаюсь собрать свои воспоминания. Каждый раз, когда поднимаю с земли очередной камень, из рук выпадает предыдущий. Чаще всего падает сразу несколько камней. Я пытаюсь складывать поднятые камни в свой рюкзак-память, но он слишком мал, чтобы удержать все важное. Память-предательница выбрасывает без спроса все наиболее важные воспоминания. Предательски выброшенные, они исчезают навсегда.

Так же и с мыслями. Иногда ты идешь с ними не спеша. Можешь взять их домой. Вернуться и рассмотреть хорошенько. Они запоминаются и остаются с тобой надолго. Но бывают такие мысли, подогретые эмоциями, противоречивыми эмоциями, вызванными впечатляющими событиями. В такт сердцебиению твои мысли мчатся на современном высокоскоростном поезде, который практически невозможно догнать. Ты можешь либо провожать его взглядом, либо безутешно бежать за ним. И возможно, тебе удастся нагнать его на какой-то станции, зайти в вагон и взять с собой несколько наиболее ярких мыслей, которые после станут воспоминаниями. Но эмоциональные мысли чаще всего оказываются острыми. Они либо впиваются в память и остаются с тобой, либо рвут твой рюкзак в клочья и исчезают в забытьи.

Я корю себя за то, что не вел дневник. Хотя летом 2014-го я делал первые свои заметки. Сам того не понимая, я делал репортажи о жизни простых людей во время жестоких атак украинской армии, когда снаряды рвались в городе, сгорали автомобили с пассажирами, пылали дома, осколки разрывали на части беззащитных дончан, а палящее солнце безмолвно и беспощадно наблюдало за происходящим, обжигая Донецк своими лучами.

Иногда воспоминания, подобно минометному обстрелу, непредсказуемо врываются в твое подсознание, разбрасывая осколки. В черепной коробке происходит бум. Ты все так же стоишь. Внешне тебя не отличить от прежнего тебя, но внутри что-то происходит. Тебе тяжело понять, как простая мысль, воспоминание о прошлом может изменить тебя и отношение к окружающему миру.

И вот снова. Нежданно воспоминания ворвались в мое подсознание, кусая его изнутри своими гнилыми зубами. Война шла уже третий месяц. Настало время самого жаркого и беспощадного месяца кровавого лета 2014-го – августа.

Мой мозг устроен так, что цифры практически не воспринимает. На уроках истории я всегда не мог запомнить самые значимые даты, потому что набор сухих цифр никогда не мог закрепиться в моей памяти. Я не смогу назвать конкретные даты, потому что происходящее в Донецке в августе 2014-го перемешалось. Помню, что не мог разобраться, где я. Проснулся.

– Опять бомбят. Ты спи, – сказал сонному мне отец.

Я заметил, что было уже светло, но просыпаться не хотелось. Все перемешалось. Сон был спасителем от ужасной реальности. Каждый раз, засыпая, я надеялся, что проснусь, и весь этот хаос окажется лишь страшным кошмаром. Бои шли днем и ночью без остановки. Перемирия ещё никто не подписывал, и поэтому мы не знали, к чему себя готовить. В коридоре ждал тревожный чемоданчик. В нем были все необходимые документы на случай бомбежки. Мы знали, что его нужно будет схватить одним из первых, если в наш дом попадут. Этот чемоданчик был нашим билетом в новую жизнь, если нам удастся спастись после обстрела.

День и ночь перемешались. Я больше не осознавал, что сейчас день и нужно бодрствовать. Ночью я не понимал, что нужно спать. Сплошной сумбур. Будто зомби. Не живой. Не мыслящий. И в то же время сосредоточен. Нужно следить за сводками с фронта. Читать новости. Переговоры. Обстрелы. И ситкомы в интернете, отвлекающие от страшного бытия. Будто в трансе, я не мог понять, что происходит и реально ли то, что сейчас творится за окном.

Я чувствовал, будто меня кто-то преследует. За каждым моим шагом кто-то наблюдает. Дышит тебе в затылок. Ты пытаешься убежать, но липкий взгляд смерти все время рядом. Не отпускает. Он вцепился в твою спину и идет вместе с тобой, куда бы ты ни пошел. Чувство, будто ты на мушке у снайпера, который не нажимает на спуск, ожидая удачного момента для твоей смерти. Постепенно ты привыкаешь к нему. Ты можешь даже поздороваться с ним и таким образом дать ему понять, что не боишься. Тогда, быть может, он переключится на кого-то другого, а потом в сети ты натыкаешься на видео и фото очередного обстрела северных окраин города. И постепенно, с каждым новым днем или новой ночью смерть приближается к тебе.

В какой-то момент ты пытаешься смириться с этим. Главное, что ты дома. Здесь твои родные. И они живы. Что может быть важнее? Деньги? Айфон? Машина? Квартира? Нет же! Вот ты сидишь рядом со своими родителями. Вы обсуждаете то, что у любого здорового человека вызовет панику, но вы говорите. В мирное время ты бы грубо ответил, не подумав, что можешь обидеть родных, но сейчас вы единое целое. Вы вместе должны спастись. Пережить очередной день. Просто быть рядом.

Я это понял, когда впервые услышал «град». Очередной не то день, не то ночь. За окном было темно. Но я продолжал плавать в пространстве. Уже стало привычкой жить не по часам, а по обстрелам. От обстрела к обстрелу. За окном гремели тяжелые орудия. Но это было далеко. Мы уже научились это понимать, поэтому продолжали смотреть телевизор, пытаясь отвлечь себя от мыслей о войне. На мгновение стало тихо. Это мгновение казалось вечностью. Так тихо ещё не было за весь август. Мы даже могли слышать, как за окном разговаривают парни из соседнего подъезда. Тишина казалась чем-то нереальным. Это ведь неправда. Не может быть.

Какая тишина?! Мы её не знаем. Это происходит не с нами. Наша реальность – война, гул двигателей истребителя, залпы артиллерии и минометные обстрелы. Тишина – это вымысел. Она по телевизору, в мирных городах, там, где звезды снимаются в кино, а простые люди ходят на них посмотреть в кинотеатры. Тишина – признак пластмассовой жизни. Не настоящей. Придуманной кем-то. Кем-то таким же нереальным, как и эта тишина.

Нам стоило насторожиться. Но мы поддались соблазнительной тишине. Она расслабила. Дала подышать. Наполнить легкие воздухом. Чтобы в следующий миг подвешенную в воздухе тишину пронзил запуск реактивных ракет. Этот звук мне не с чем сравнить. Если вы не слышали ранее, как работает БМ-21 «Град»… С этим звуком, разрывающим в клочья пластмассовую тишину, к нам в дом ворвалась реальность. Это потом мы поймем, что это был запуск, но в тот момент мы думали, что небеса падают нам на головы.

Вместо парализующего страха контроль надо мной взяли инстинкты. Инстинкт сохранения. Не самосохранения. Я сорвался с дивана. Перед глазами – моя маленькая сестренка, будущая первоклассница, безмятежно спит. Она видит прекрасные, цветные сны. Что ей снилось в тот момент? Какие причудливые узоры рисовал её детский мозг? Но в тот момент я думал лишь о том, как её спасти. Как утопленник хватает ртом глотки спасительного воздуха, я вцепился в плед, которым укрывалась моя сестренка. Уже не помню, как мы оказались в прихожей, но, когда я снова пришел в себя, я лежал на маленьком детском тельце.

– Мне страшно, – сквозь рев реактивных ракет я услышал под собой детский крик.

– Не бойся. Это салют. Сейчас все пройдет, – пытаюсь обмануть и её и себя.

Я пытался считать секунды, но в голове таких цифр уже не было. Не хватало моих познаний в математике, чтобы сосчитать, сколько мы просидели в прихожей. Это самое безопасное место в нашей квартире, потому что там нет окон. Безопасность относительное понятие на войне. Иногда прямое попадание удается пережить, а иногда маленький осколок пробьет твой висок, и ты, обмякший, лежишь на асфальте, истекая кровью. Мне казалось, что время остановилось. За окном было светло, как днем. Точнее, это было больше похоже на закат. Романтический. Алый закат, где-то на побережье. Такой оттенок оставляют ракеты, когда взлетают вверх.

И вдруг все закончилось. Снова убивающая тишина. Теперь она кажется ещё более нереальной, чем прежде. Пустота. Ничего не происходит. Слышу, как нервно дышу. Ноздри раздуваются. Сердце стучит, как отбойный молоток. В своем подсознании я уже всех нас похоронил. Я видел, как потолок падает нам на головы. Как ракеты разрывают всех нас на части. Но этого не произошло. Мы были живы. Жизнь заново. Второй шанс. Наверно, что-то подобное испытывает человек, ждущий результаты анализов, которые должны подтвердить или опровергнуть страшный диагноз. «Вы будете жить», – радостно сообщает доктор мне в моих видениях.

Я оставался все тем же зомби. Живым мертвецом, который не может отличить реальность от вымысла и войну от мира. Но я был жив. И моя семья была цела. Это самое важное. Семья. Я это осознал тогда, когда схватил малышку и лег на неё, чтоб закрыть её своим телом. День на пороховой бочке был завершен. Мы пережили ещё один страшный день. Или ночь. Уже не помню.

Стоя у окна, я пристально смотрел на небо. Облака. Медленно и непринужденно плывут по гладко синему небу. Ведь мы уйдем, войны закончатся, экономики всех стран рухнут, разрушатся дома, произойдет ядерный взрыв. А они все так же будут плыть медленно и непринужденно. Ломтики сладкой ваты, распростертые по небесной глади. Они вечны. Мы – нет. От этих мыслей хочется смотреть на небо и думать только об этом.

На столе меня ждал свежезаваренный кофе. Чашка ароматного напитка стояла на столе, и запах заполнял собой всю комнату. Люблю покопаться в своих мыслях и проанализировать, что произошло в последнее время. Уже месяц, как я работаю в интернет-издании «Правда ДНР». Мне все-таки удалось зацепиться за должность. В мой день рождения мой начальник подарил из собственных запасов американский китель. До войны он увлекался реконструкцией и любил играть в страйкбол. Пристрастие к военной тематике у него появилось задолго до начала боевых действий на Донбассе.

– Поздравляю тебя, – он крепко пожал мне руку. – Я не знал, что тебе подарить, а потом вспомнил о кителе. Он старенький. Немного пропаленный искрой от костра. Но он хороший.

О времена, о нравы. Какие времена, такие и подарки. Так я подумал, когда надел на себя китель. До войны меня жутко раздражал камуфляж. В 2013-м каждый считал своим долгом купить у нас в магазине шорты или футболку защитного цвета. Это жутко раздражало, потому что я знал, почти каждый с радостью бы «откосил» от службы в армии. Многие в институты поступали, только чтоб не отдавать долг Родине. Я осознанно не покупал ничего камуфляжного, потому что считал, что это цвет для солдатской формы, а не модный аксессуар. Новые реалии внесли в мой гардероб камуфляжный китель. Подарок на мой двадцать третий день рождения. Самый запоминающийся, потому что остальное я плохо помню.

Весь месяц я старался произвести впечатление на начальство и будущих коллег. Даже пытался создать собственный проект. Брал интервью у обычных людей, которые остались жить в городе вопреки войне. Мне было интересно это делать. До поры до времени. После того, как мои коллеги вернулись из донецкого аэропорта, который частично контролировала украинская армия, а вторая половина была под контролем сил ополчения Донбасса, я понял, что мне хочется заниматься чем-то более интересным, чем просто брать интервью у непримечательных людей. В конце месяца меня торжественно поздравили с принятием в штат, и это был ещё один приятный повод отпраздновать.

День рождения, Новый, 2015-й, год, новая работа – в общем, конец года был ярким на впечатления и радостным.

Сейчас я стоял на кухне. Я отпил из кружки горячего кофе. Минутка рефлексии закончилась. В целом конец года был удачным, но кроме первого рабочего дня, интересного рассказать нечего. На календаре было 3 января.

Граффити. Что это, если не городские татуировки?! Город покрывается ими в переломные моменты. Я не говорю о красивых рисунках или заборной живописи. Весной 2014-го донецкие стены окрасились в триколор. По всему городу стали появляться призывы к вступлению в ополчение, флаги Новороссии, надписи «Референдум», «Донбасс – это Россия», «Donetsk will be free» и тому подобное. Граффити передают настроения в городе. Протестное движение на Донбассе оставило свой след задолго до разрушений и луж крови. Первым визуальным напоминанием о восстании на Донбассе были граффити. Наверно, поэтому власти пытаются бороться с этим видом творчества, потому что они были предшественниками переворотов.

В полусонном трансе я проходил мимо народного творчества. Я все ещё не мог проснуться. Это не было похмелье. Атмосфера в городе напоминала состояние между сном и реальностью. Туман. Чавкающий под ногами снег. Полулюди-полузомби тянутся по пустынным улицам. Проезжающие мимо машины раздражали слух. Одной из них удалось окончательно меня разбудить. Старенькая «тойота» серо-ржавого цвета пронеслась мимо, окатив меня добротной порцией грязного снега. Злость – хороший способ проснуться. Гнев пробуждает твое подсознание. В такие моменты понимаешь, почему люди называют жизнь дерьмом.

Утро было действительно паршивенькое. На работе меня встретил пустой офис. Большинство сотрудников догуливали свои праздничные каникулы. Пустые коридоры и эхо от шагов вдохновляют меня. Заходя в кабинет, я понял, что у меня уже была идея для написания очередного очерка. Но у кого-то были другие планы на мой счет.

– О, вот и он, – восторженно сказал Дима, мой начальник. – Могу тебя поздравить. Сегодня будет твой дебют. Поедем к моим старым друзьям по страйкболу. Они служат у казаков. Мне там обещали одного парня. Ему ноги оторвало. Будешь брать у него интервью. Ну, я не вижу радости на твоем лице!

Он улыбался во все тридцать два белоснежных зуба. Ему действительно казалась эта идея превосходной. Почему-то он был уверен в том, что я справлюсь с этой задачей.

– Кстати, там что-то наш фотограф Игорь от тебя хотел. Что-то он тоже для тебя подготовил.

Мне было лень. Бывает такое состояние, когда ты готовишься к чему-то. У тебя есть определенный план. Мысли уже сформировались. Их нужно только словить. Записать. Вдохновение не приходит часто. Редкий гость. А тут его выгоняют. Причем с ехидной улыбкой. Не люблю, когда за меня решают. Но тут нужно было послушно выполнять задание, и другого варианта не дано. Я ещё не успел сформулировать нужные вопросы. Голова была пуста. В неё заполз туман. Заполнил пространство внутри и лениво, словно кот, лежал там.

Сквозь туман слышу, как шаркаю ногами. Каждый шаг эхом отдавался о стены коридора. Я возвращался в полусонное состояние. Дверь кабинета раскрылась. Яркий свет. Удар в ещё не до конца проснувшиеся глаза.

– Здравствуйте. Мне Дима сказал, что у вас есть что-то для меня.

– Да, здорова. Заходи. Посмотри, что я купил всего за 1000 гривен.

На его столе лежал фотоаппарат. Игорь так восторженно рассказывал об этой камере, но я все прослушал, потому что, во-первых, ничего не понимал в камерах, а во-вторых, мне было буквально все равно. Вдохновение уже куда-то улетучилось. Та атмосфера удрученности, которая меня погрузила в писательский транс, исчезла. Апатия. Мне было неинтересно слушать о каком-то фотоаппарате. Плевать я хотел на поездку куда-то и интервью.

С абсолютным безразличием я сидел в своем кресле. Ещё полчаса наш фотограф промывал мне мозг на предмет фотоискусства. «Возьмешь эту камеру с собой на интервью. Запишешь годный ролик, а мы выложим у нас в группе», – сказал мне Игорь перед моим уходом из кабинета.

Я монотонно просматривал новости. Ничего не происходило. Всю вторую половину декабря был мандраж перед предстоящими боями. Они должны были начаться то во второй половине декабря, то под Новый год, то на Рождество. Но ничего не происходило. Ежедневно мы слышали гром фронта, но он оставался где-то далеко. Периодически наблюдали фото и видео с передовой, но активные боевые действия так и не начинались.

– Давай, собирайся. Сейчас за нами заедут. Камеру приготовил? – все с тем же энтузиазмом спросил Дима.

– Да, вот она лежит. Флешка свободна. Игорь мне все показал. Я готов.

– Тогда сейчас поедем. Хоть с братанами повидаюсь. С начала войны не виделись. Они на фронте постоянно. Я же тоже хотел воевать. Да семья не отпустила. Обабились мы. Потом дочка родилась. Одно время в Запорожье были. Потом я их сюда забрал. Если бы не семья, так бы вместе со страйкбольными друзьями сейчас на фронте воевал.

Он предвкушал встречу со своими старыми знакомыми. Страсть к войне в Диме проявлялась буквально во всем. Каждый его рассказ сопровождался военными терминами, названиями непонятных военных фирм, носил он камуфляж, который был у него ещё с довоенных времен. Он был фанатиком. Ему доставляло удовольствие все происходящее. Казалось, он не боялся ничего. В каком-то смысле он был готов. Ещё до войны они с товарищами по военной болезни устраивали рейды, реконструкции, ролевые игры с реальной военной техникой и прочее. Занятие страйкболом отвлекало от житейских забот. Быт, семья, работа – все оставалось где-то далеко, когда группа из четырех человек пытается штурмовать здание, занятое противником. Самое прекрасное, что в этом было – все оставались живыми. На войне – все иначе.

– Восьмой приехал. Давай. Едем.

Я быстро накинул на себя куртку. Взял сумку с камерой и зашел в лифт. У входа в здание редакции нас ждал высокий, под два метра ростом, мужчина. Он был полностью одет в черное. Черные берцы на высокой подошве, чтоб осколки, гвозди и прочий мусор не могли пробить ногу бойцу. Черная военная форма и белоснежная улыбка.

– Здорово, Кира.

«Кира» – это позывной. На войне никто не называет друг друга по именам. Я долго не мог к этому привыкнуть, потому что с детства не любил всякие клички. Наверно, поэтому за всю свою жизнь у меня не было ни одной. На войне клички превращаются в позывные. Со страйкбольных времен Дима получил позывной «Кира» из-за любви к аниме. В известном аниме «кира» значило убийца. Должно быть, мой начальник мог стать неплохим солдатом, если его называли убийцей.

– Привет, Восьмой. Ну как дела? Где сейчас?

Они долго разговаривали. Лишь малую долю их разговора я мог разобрать. Все чаще это были непонятные мне термины. Ситуации, о которых я ни сном, ни духом.

Мы катили по мрачному Донецку. Ничего не происходило. Туман. Слякоть. Брызги. Серость. Настроение было просто отвратительным. Попытался абстрагироваться. И вдруг очередная вспышка. Обстрел воспоминаниями.

Яркая вспышка света. Пронзительный свист. Мина-воспоминание врезалась в мое подсознание. Острое, как лезвие бритвы, оно пронзило меня. Недавно затянувшаяся рана вновь пустила сок. Бордово-красные воспоминания потекли по стенкам черепной коробки изнутри.

Я сидел за столом во дворе. Передо мной дисплей моей электронной книги. На нем черные буквы на белом экране:

Война – это мир.

Свобода – это рабство.

Незнание – сила.

Я только начал читать знаменитый роман Джорджа Оруэлла «1984». С первых страниц книги меня охватило чувство… Чувство, будто где-то я это уже видел. Дежавю. Где-то я это уже читал, или смотрел, или что-то ещё. Я испытывал эти эмоции ранее. Подобное уже происходило. Где же? Где?

Потом я понял. Я не читал об этом. Не видел фильм. Я это проживал. На моих глазах на Украине родился Большой Брат. Я видел собственными глазами, как некогда моя Родина превращалась в тоталитарное государство, где балом правит сатана с человеческим лицом. Я не мог поверить, что такое может происходить на самом деле, но антиутопическая книга была больше всех похожа на реальность, чем все остальные книги, что я прочел ранее. Так же, как в книге Оруэлла, кто-то пытался переписать историю, подтасовать факты под правительскую позицию. Людям говорили, что они не русские, что они лучше. Они украинцы. Высшая каста. Они вырыли Черное море. Они свободные и независимые. Знаменитые люди были украинцами, а русские – быдло. Победу во Второй мировой войне одержали США, а не Советский Союз. Людям врали. Самое обидное, что они в это верили. Я не мог поверить своим глазами. Так же, как в книге, люди верили вранью. Ещё вчера они знали правду, а сегодня они верили в ложь.

С каждой прочитанной страницей становилось ещё хуже. Депрессия. Беспощадная. Удушающая. Она брала меня за горло. Будто бы в тисках. С каждым новым словом дышать становилось тяжелее. Смертельная хватка. Холодные ладони сжали моё горло и не желали отпускать, всё сильнее и сильнее сжимая посиневшую шею. Ситуация на Украине была предсказана Оруэллом ещё в середине прошлого века. Казалось, что украинские политики следуют инструкции, но автор пытался нас предупредить, остановить от совершения ужасающей ошибки, но мы её совершили. В 2014-м началась гражданская война на Донбассе.

Моя футболка стала мокрой. Пот бежал по моему телу. Он был холодным. Будто кусочки льда скатывались по моей спине. Я все ещё был в трансе. Предложение за предложением я читал, жадно поглощая их. Не мог остановиться. Головой я был полностью в книге. Физически – во дворе своего дома. Пока я читал предсказания, сделанные Оруэллом, рядом сидела молодая семья. Во дворе кроме нас никого не было. Во второй половине дня люди старались не выходить на улицу. После того, как стрелка часов переходила рубеж в 12 часов, город пустел. Поэтому я прекрасно слышал беседу своих соседей, которая отвлекла меня от мыслей о тоталитаризме и вернула в военную реальность.

– Как думаешь, что на завтра готовят нам наши «вызволытели»? – не без иронии спросила молодая женщина своего мужа.

– Ты же слышишь. Бахи не прекращаются. Слышал вчера на Калининском рынке, что пришла телеграмма в больницу. Говорят, готовятся к зачистке города. Им же нужно отчитаться перед президентом, что на День Независимости освободили Донецк от его жителей. Подарок Порошенко преподнести.

– Неужели это правда? Почему это происходит с нами?

– Успокойся. Ты же понимаешь, что это только слухи. Мы чего вышли на улицу? Нужно попытаться отвлечься от войны. Давай, может, о чем-то другом поговорим?

– Да как тут о чем-то другом поговорить, когда такое творится. Видел, что происходит на севере Донецка? Там же просто ад. Люди валяются на асфальте. Кровь ручьем. Завтра это и нас будет ждать. Я этого не хочу.

– Не паникуй. Всё будет хорошо. Мы же в тыловом районе живем. Ты же сама видишь, что сюда не долетает. Только бахает. Не так страшно. Лучше давай подумаем, во что будем Анюту одевать. Первый класс всё-таки. Думаю, к первому сентября все закончится. Начнется новый учебный год. И все будет, как раньше. Не будут же они школы обстреливать. А детям учиться нужно. Мы даже форму ещё не купили.

– Да, нужно будет на выходных на рынок сходить и купить. Банты белые. Мне Оксанка рассказывала, что видела. Правда, сейчас цены космические из-за этой войны. Мы с ней, когда за водой в очереди стояли, говорили. Их же девочка с Аней пойдет в класс. Но она не верит, что учебный год начнется первого сентября. Кто-то ей сказал, что перенесут. Боятся детей в школы отправлять.

– Оксанка твоя – главная сплетница. Не слушай её. Всё хорошо будет. Вон видишь, дочь наша, Настюша, какая большая. Ну что с ней может быть? – муж показал на девочку, которая скатывалась по небольшой детской горке сзади меня. На вид ей было лет двенадцать. Она рванула к парковке, как только спустилась. Там её ждала подружка.

Я стал невольным свидетелем беседы соседей из второго подъезда. Типичная беседа. Весь город был наполнен слухами. Каждый пытался себя к чему-то готовить. Кто-то к худшему, а кому-то удавалось себя обмануть и думать о лучшем. Я отвлекся от книги и слушал их разговор.

– Ну а что дальше? Что будет с нами?

– Я читал, что ополчение пойдет в контрнаступление.

– Ты веришь в это? Я уже отчаялась. Не знаю, чему и кому верить. Кругом ложь. По украинским каналам говорят, что мы сами себя обстреливаем. И как в это можно верить?

– Верят. Ну и пусть верят. Я верю, что мы победим. Ополчение пойдет в наступление. Если бы не дочки и ты, я бы уже давно на передовой был. Но если не я, то кто о вас позаботится.

– Я бы все равно тебя никуда не отпустила.

Свист. Резкий. Пронзительный. Он буквально прошил бытие. Мина просвистела над головой и где-то метрах в трехстах от нас приземлилась. Земля затряслась. Я упал на землю. Поднялась пыль. Она проникала в легкие. Все стали кашлять.

– Все в дом!! – закричал мужчина. Сквозь пыль, пробираясь к спасительному подъезду, глава семейства мчался сломя голову.

Я продолжал лежать под столом. Жалкое убежище. Но на тот момент я ничего не понимал. Молча лежал. Ступор. Я много читал в интернете об обстрелах. О поведении при обстрелах. Нужно было лежать, прижавшись к земле. Обеими руками я обнял свою голову. От моего дыхания пыль с земли поднималась и проникала мне в легкие. О маленькие камушки я поцарапал руки, ноги, тело. Кровь маленькими каплями падала и тут же засыхала. Дыхание участилось. Моё тело поднималось от каждого вздоха. Я закрыл глаза. Не мог поверить, что это реальность. Но я поднял голову, когда следующая мина попала в квартиру. Прямое попадание. Земля затряслась ещё сильнее. Вот-вот и дом рухнет. Он впитал в себя этот удар. Принял его и выдержал. Части кирпича, металла и мусора разлетелись по округе. На двор опустилась сажа. Вся семья на моих глазах упала на землю. Сначала я подумал, что они последовали моему примеру. Упали, чтоб осколки их не достали, но потом я заметил, как тоненькие алые ручейки текут от их тел и впадают в трещины на асфальте. Они были близко к подъезду. Мина угодила в их квартиру. Она разнесла жилище в пух и прах. Осколки убили всю семью. Я видел, как у подъезда лежит мужчина, сразу за ним его жена. Рядом с машиной на парковке лежала их старшая дочь.

Обстрел продолжался. Нельзя вставать. «Лежи. К ним нельзя, – повторял я себе. – Ты им не поможешь, если тебя ранит. Лежи. Нужно переждать». Свист. Разрыв. За ним последовал ещё один взрыв. Этот взрыв был так же близок, как первый. Затем ещё один. Я дышал в землю. Лежал и считал взрывы. Уже четвертый. Пятый. Уже дальше. Ещё один. И тишина. Время остановилось.

Тишина вновь показалась вечностью. Неизвестной. Она что-то в себе скрывала. Результаты. Какие они? Что произошло? Что с той семьей, которая две минуты назад сидела со мной рядом и вела мирно беседу. Сейчас они лежали. Они могут быть живы. Нужно что-то сделать. Но что? Обстрел может продолжиться. Не двигайся. Лежи. Я поднял голову. Это был ужас. Воронка. Посреди дома. Огромная дыра зияла между третьим и первым этажами. Три этажа пострадали от одного прямого попадания. Квартира уничтожена. Даже, если они выжили, то жить им теперь негде. Квартирам сверху и снизу повезло больше, но они тоже пострадали.

Пронзительный крик. Женский. Он казался намного острее свиста. Намного ужаснее.

– Они мертвы!!! Все мертвы!!!

Я сорвался с места. Инстинкт самосохранения отступил. Сорвался с места. Пробегая мимо, я заметил, что в маленькой детской поржавевшей горке дырочки. Маленькие. Как сама горка. Ранки на детской качели. Подбежал к телам. Они лежали, застывшие в неестественных позах. На лицах – ужас. Серая кожа, усыпана пылью, кусочками раздробленного камня, металлическими осколками. Будто каменные статуи они лежали на земле. Ручейки растекались в разные стороны. Их тела были пронизаны насквозь. На онемевшей мужской руке были часы. Луч солнца прошел по ним и блеском привлек к часам внимание. Стрелки механических часов застыли. Они навсегда останутся в том времени. Время смерти целой семьи. На часах было 15:02.

Я вернулся. Заднее сиденье старенькой «девятки». Грязный салон. Впереди мой начальник и Восьмой о чем-то непонятном говорят. В моей руке телефон. На дисплее – 15:02, 3 января 2015 года. Не знаю, сколько я был в отключке.

– С тобой там все в порядке, парень? Слабенький он у тебя какой-то. Укачало, кажись.

– Денис, ты там как?

– Да, со мной всё в порядке. Немного заснул.

– Вот и хорошо. А то как ты на передок поедешь? Мы тебя с собой не возьмем.

– Мы же не собирались туда, – испуганно сказал я.

– Ха-ха. Ты смотри-ка. Сразу проснулся. Не переживай. Сейчас никто туда не едет.

На какой-то промежуток времени я действительно где-то витал. Может быть, минуту. Может быть, две. А может, и вовсе несколько секунд. Но мои воспоминания были намного ярче и реалистичнее действительности. Реальность была серая, мрачная. Слякоть. Да, «слякоть» в полной мере охарактеризовала сегодняшний день.

Периодически страшные воспоминания возвращают меня в кошмары прошлого лета. Каждый раз, проходя мимо детской горки в моем дворе, где немым укором меня встречают маленькие дырочки от осколков стадвадцатимиллиметровой мины, я вспоминаю о том жутком дне.

Мы подъехали к какому-то зданию с высоким белым забором. В этой части города я не был и до войны. Несмотря на то, что прожил в Донецке всю жизнь, но не все части города я знал хорошо. В этой части и вовсе не был. Перед шлагбаумом стоял молодой парень в камуфляже, с автоматом и нашивкой казачества. Вместе с Восьмым они обменялись жестами, и проезд был открыт. Восьмой припарковался.

– Приехали. Передаем за проезд, – пошутил мужчина в черном с белоснежной улыбкой.

Погода была всё такой же мрачной. Скучной. День повис в воздухе. Ничего не происходило. Мимо проезжали машины. Проходили безликие люди. Туман обнимал каждого прохожего, уходящего на десять метров от меня.

– О, здорово! Как давно мы не виделись?

– Летом последний раз. Помнишь, я ещё репортаж снимал у вас? Он по сети разошелся. Меня всё спрашивают, что это за бородач. Понравился ты. Популярный в сети.

– Во-о-о. Так ты им мой номерок сразу давай. Так и пиши у себя там, что я не женат. В активном поиске, так же у вас там пишут в интернете? Так и пиши.

– Обязательно. Только вы меня ништячками какими-то тоже балуйте.

– Пошли ко мне. У нас там все телефоны забиты этими репортажами.

– Отлично. Мы у себя будем выкладывать. Замажем лица и всё. Покажем силу ополчения. Остальные выкладывают, а мы чем хуже.

– Да, жесть была на днях.

– Мы слышали.

– Что вы там слышали… Укры танковый прорыв устроили. Еле отбились. Но об этом рассказывать не нужно.

– Разумеется.

Мой начальник активно обсуждал сводки с фронта со своим бородатым товарищем. Его позывной был «Сэм». Высокий. Метра под два ростом. У него была белая борода, пиксельный камуфляж, нож торчал из кобуры на поясе.

Я отвлекся от беседы. Холодом тянуло по спине. Я стоял в холле. Небольшой. Посредине стоит маленький стол. На стене висели часы. 15:30. Я снова почувствовал, как мороз бежит по коже. Вся спина покрылась мурашками. На меня смотрели портреты с черными ленточками в углу. Молча. Не говоря ни слова, казалось, они смотрели прямо в душу. На некоторых фотографиях в углу вместо черной ленты была георгиевская. У каждого две даты – рождение и смерть, а между ними черта. Маленькая. Короткая. Жизнь. Я не считал их количество. Около десяти. Или, быть может, больше. Никого из них я не знал. Они были незнакомцами, но я смотрел на них и едва сдерживал слезы. Каждый из них погиб в боях за свои убеждения. Они верили в них. И отдали свои жизни за принципы.

– Ты чего застыл? – окликнул меня Восьмой.

– А… Прости. Засмотрелся.

– Это наши парни. Я не всех лично знал. Но знаю, что каждый из них умер смертью храбрых. Как мужчины. В бою. Жаль. Очень жаль. Хорошие были парни. Мы их не забудем никогда. Ладно, Кира уже ушел. Пошли, а то ещё потеряешься. Наши тебя ещё на подвал посадят.

Он звонко и заразительно смеялся. Каждый раз, когда он шутил, все его тридцать два зуба представали перед глазами. До войны он был дантистом. Наверно, поэтому сейчас он имел здоровую и белоснежную улыбку. На вой не это редкость. Солдатам в окопах не всегда удается следить за гигиеной. Чаще мозг занят выживанием. А зубы это такое… Всегда можно вставить.

Мы зашли в небольшую комнату. Раздался громкий хохот. Солдатские байки. Раньше я не понимал, что это такое. Сейчас я с головой окунулся в них. Как маленького мальчика, который не умеет плавать, меня бросили в бассейн с солдатским бытом, где я должен был освоиться. Мне было неловко. Всё происходящее было для меня чужим. Я сел на стул. Справа от меня лежал разобранный пулемет. Автоматический пулемет Калашникова. Старенький, но ухоженный. Пока вся комната содрогалась от солдатского смеха, я рассматривал оружие. Там его было много. Гранаты. Патроны. Пистолеты. Калаши. Бинокли. Много всего. Я все и не запомнил. Но моё внимание к себе приковал пулемет.

– Смотрю, он тебе понравился, – всё так же широко улыбался бывший дантист. – Как-нибудь нужно взять тебя пострелять из него. Первый раз всегда незабываемый. Как с девушкой. Вот видишь – лежит. Это моя. Маха.

У укров отжал. Они хорошо умеют оружие бросать, когда им хвосты прижмешь.

– Хватит молодому голову пудрить. Он не за этим приехал, – наконец-то отвлекся от общения со своими старыми друзьями мой начальник. – Мы же сюда интервью приехали записывать. А ты уже наперед забегаешь. Успеет ещё настреляться. Сейчас ему нужно взять интервью. Ты готов? Где камера?

– Вполне. Камера в сумке. Сейчас достану. Просто думал, что вы ещё будете разговаривать.

– Если нас не остановить, то мы так и до утра проговорим. Так что давай. Нам скоро ехать нужно будет. Расчехляй камеру. Хорошая хоть?

– Да вроде бы. Я не разбираюсь. Игорь пытался мне объяснить, насколько крутая эта камера, но я только запомнил, как тут видео включить.

– Игорь может. Он же фанатик. Уши прожжужит своими фотиками. Ладно, пацаны. Спасибо вам, а мы будем интервью записывать.

Он пожал по очереди руки каждому. Обнялись. Вскоре в комнате остались только мы втроем. Помимо меня и моего начальника в небольшой комнатке с оружием остался неприметный паренек. Сначала я подумал, что по возрасту он младше меня. Он не был похож на тридцатилетнего мужчину, у которого когда-то была хорошая работа. Работа, похожая на хобби. Она приносила скорей удовольствие, чем средство для жизни. Не каждый сможет понять, что работа на стройке может приносить удовольствие. Всё чаще туда идут от безысходности. Люди без образования и цели в жизни. Стройка для них была лишь способом заработать немного денег, а потом пропить их после смены со своими братьями по несчастью. Но этот парень был другой. Ему эта работа приносила удовольствие. Он мог рассказать почти о каждом доме в городе. Приложил руку к строительству таких знаменитых в Донецке зданий, как Диск, гостиница «Централь», даже на Донбасс-Арене удалось немного подработать. Но всё это осталось в прошлом.

Перед нами сидел парень в тельняшке. Сегодня он приехал повидаться со своими сослуживцами. С ними он воевал в Шахтерске, Песках, на Саур-Могиле, за донецкий аэропорт. Они не виделись давно. Можно сказать, вечность. Между ними была пропасть. Огромная и бездонная. Но между ними был и мост. Крепкий. Нерушимый. Это братская любовь. Ей проникаешься, когда понимаешь, что твоя жизнь зависит не от тебя, а от твоего товарища.

Братский долг заставил сорваться с места и отправиться на подмогу. Противник прорывал оборону. Подразделение требовало поддержку в живой силе. Автобус с казаками отправился на линию фронта. Выстрел. Громкий хлопок. Суматоха. Огонь. Кровь. Кругом трупы. Подразделение вступило в бой.

Он не успел испугаться. Было поздно. Не понимал, что происходит. Сознание отступило. Его привезли в больницу. Ноги превратились в фарш. Обе. Теперь он калека. Безногий ветеран необъявленной войны. Каждый из нас в холодном поту просыпается после таких кошмаров, но после этого кошмара проснуться было невозможно. Сон стал реальностью. Беспощадной. «Седьмого» отправили в Россию. Благодаря помощи россиян парень смог встать на протезы.

Но не это было самое страшное. Самое тяжелое испытание ждало совсем рядом. Когда вернулось сознание, а вместе с ним и осознание трагичной реальности. Безногий. Звучит, как приговор. Инвалид. Эти слова – пули. Противник продолжал свой беспощадный обстрел. Каждый день – новое испытание силы воли. Экзамен на прочность. На стойкость. На бронебойность. Как бронежилет пятого класса защиты, «Седьмой» принимал в себя пули врага. Помогали лекарства. Но действие было недолгим. Коротким. Мгновением по сравнению с невыносимо долгой реальностью. Терапия делала только хуже. Единственным лекарством стало возвращение.

Я и Кира стали свидетелями возвращения.

Первый день после долгого карабкания из бездны. День за днём он полз. Медленно. Утомительно. Но он добился своего. Мы видели искреннюю радость безногого ополченца. Он дома. Вокруг него – его товарищи, братья по оружию. За спиной любящая девушка – гражданская жена. У неё была возможность все бросить. Оставить всё, как есть. Уйти от сложностей. Проблемы могли остаться вместе с её покалеченным гражданским мужем. Но она проявила характер. Осталась с ним и создала надежный тыл.

– Я очень рад, – перебивая наш очередной вопрос, сказал Седьмой. – Приём был теп лым и приятным. Я надеюсь, что вернусь на военную службу. Разумеется, должность будет не боевой, но это лучшая терапия для меня. Быть при деле. Помочь своим товарищам бороться с несправедливостью. Отстоять Донбасс.

И мы ушли. Я шел молча по пустому холлу. Каждый шаг, как удар колокола, звонко отдавался по просторному помещению. На мгновение я запнулся. Остановился на пороге. В спину впились взгляды. Острые, как нож. Они застревали в моей спине. На меня смотрели погибшие ополченцы. Я не осмелился повернуться и посмотреть им в глаза.

Подобное чувство я уже испытывал, когда умер мой одноклассник. Я не мог смотреть его маме в глаза. Мне казалось, что я занимаю его место. Что он мог бы ещё жить, а я… Глупые мысли ребенка, который не понимал, что его вины в гибели одноклассника не было, но эти ощущения почему-то заставляли опустить глаза при виде неутешной матери. Сейчас было примерно то же. Мне было стыдно. Не за то, что они погибли, а за то, что не нашел в себе силы. Ведь я хотел летом пойти. Хотел взять документы, подойти к палатке для добровольцев и отправиться воевать. Но смелости так и не нашел в себе. Стыд. Одно из самых ужасных чувств. Как же иногда от него хочется избавиться.

Вышел на улицу. Сел на заднее сиденье. Старенький автомобиль привез меня назад.

Мне было не по себе. Не хотел оставаться наедине со своими мыслями. Наверно, поэтому я так легко согласился на предложение моего друга отдохнуть вечером после работы в «Банане». Настроения веселиться абсолютно не было. Хотелось провалиться сквозь землю или просто забыться.

Мой друг Дима. Он был одним из немногих моих довоенных знакомых, кто остался в Донецке. Летом 2014 года все мои друзья куда-то пропали. Испарились. Исчезли. Уехали. Поменяли свои прописки. Изменили анкеты в социальных сетях, и вуа-ля – новые люди. Стали россиянами. Да и пусть. Обижался на них я недолго. Забыл о них так же быстро, как и они обо мне. Дима был тем человеком, с кем у меня ассоциировалась мирная жизнь. Беззаботность. Тонкая ниточка к мирному бытию. Проводник из мира войны к безмятежному царству. Мы с ним прямые противоположности. У нас разные принципы и взгляды на жизнь. Разные устремления. Приоритеты. Он был любителем роскоши. Несмотря на тяжелые условия, экономическую, продуктовую блокады, он умудрялся найти пачку хороших и дорогих сигарет, бутылочку элитного алкоголя, красивые оригинальные часы и одежду от известных брендов. За время войны я потерял интерес к этим вещам. Всё-таки война давала возможность взглянуть на жизнь другими глазами, а Дима оставался верен своим довоенным взглядам на мир. Но это не мешало нам прекрасно проводить наш досуг. Я легко поддался ему.

– Ну, здравствуй, дружище. Рад тебя видеть. Смотрю, на тебе и лица нет. Но ничего. Сейчас поедем в «Банану». Я до сих пор после твоего дня рождения и празднования Нового года отойти не могу. Было здорово. Теперь я зависим. Хочу ещё. Не любил караоке. А после твоего дня рождения хочу ещё петь. Дали мы с тобой тогда, конечно.

Он был одет в зауженные джинсы. Беленькие кроссовки без единой черной полоски говорили о том, что Дима предпочитал общественному транспорту передвижение по городу на такси. Новенький дорогой пуховик и блеск часов. Он достал из кармана пачку «Парламента».

– Украинский. Российский плохой. Не нравится. Привык их курить. Не могу ничего другого. Пробовал российский, но не то.

Он поджег сигарету золотой зажигалкой, которую ему подарила его девушка. Затяжка. И ароматный дым заполнил пространство между нами. Я не люблю сигаретный дым. Плохие ассоциации со школьными дискотеками. Покашляв, я немного отошел.

– У меня тоже был тяжелый день. Хочу отдохнуть. Расскажешь по дороге, как день прошел.

Такси подъехало быстро. Это было не совсем такси. Однажды Дима вызвал такси, и к нему подъехал парень на шикарном автомобиле, в который мой друг – любитель роскоши – тут же влюбился. С тех пор он вызывает исключительно «своего» водителя. Платил он ему выше обычного тарифа. Доплата за роскошь. Мы быстро доехали до кафе с названием «Банана».

Отдельно стоит рассказать об этом заведении. До войны это было очень популярное и, можно сказать, светское место. Недалеко находится пятизвездочная гостиница. Постояльцы и сотрудники отеля любили отдыхать здесь. Молодые девушки приходили сюда, чтоб познакомиться с богатеньким гостем города, а парни пытались развести наивных барышень своим ломаным английским. В общем, приходили сюда либо состоятельные люди, либо те, кто к этому стремились. С началом войны с этим местом произошло нечто особенное. Неожиданное. Из светского заведения «Банана» превратилась в пристань для нуждающихся. Дело в том, что руководство кафе приняло решение кормить людей бесплатной едой, потому что летом 2014-го в городе творился ад. «Банана» обрела новую славу. Сюда приходили люди в определенное время и могли поесть вкусной горячей пищи.

Пару раз я приносил сюда гуманитарную помощь из собственных запасов.

Постепенно это доброе начинание изжило себя. «Банана» вновь стало местом для отдыха, а не спасительным островком для нуждающихся.

Играла расслабляющая музыка. На экранах показывали футбольный матч. Официантки мило улыбались. Они успели нас хорошо запомнить после пары загульных вечеров. Запомнили они в большей мере Диму за его щедрость на чаевые. Поэтому к нам сразу подошла девушка и предложила провести к столику. Мой друг попросил место в комнате с караоке. Там сидели постоянные клиенты. Мы их уже видели. Они, наверно, уже не помнят, как Дима их агитировал, и они хором пели песню Аллегровой «С днем рождения».

Любители душевной песни мило улыбнулись нам. Мы заняли последнее свободное место на диванчике и сделали заказ.

Мне совсем не хотелось говорить. Петь особенно не хотелось. Даже виски в горло не лезло. Мне хотелось, чтоб музыка заглушила мои мысли. Дима помогал. Рассказывая о своей работе, заботах, планах, настроениях и прочем, он отвлекал меня. Он забыл, что хотел узнать, почему я такой хмурый. И это мне в нём нравилось больше всего. Он меня мог отвлечь от грусти. На какое-то мгновение я снова окунулся в мирную жизнь.

– Блин, тут всё занято.

В комнату ввалилась компания молодых девушек. Они были в изрядном подпитии. На них были вечерние платья, которые девушки обычно надевают для похода в клуб для привлечения мужского внимания.

– Ну. Я петь хочу. У меня же сегодня праздник.

Настроение было не для женской компании. У Димы не ладилось со своей возлюбленной, а я всё никак не мог отойти от рабочего дня. Но девушки заметили, что наш диван слишком большой для двоих парней. Они попросили разрешения сесть с нами. Возможно, девушки рассчитывали на теплый прием, но Дима и я холодно отреагировали на их компанию. Наши вынужденные соседки тоже были не слишком сговорчивы. Заказали песню и коктейли.

Они стали петь. Как обычно это бывает в караоке. Редко, когда в таких заведениях можно встретить теноров. Это были обычные девочки. Петь они не умели. Это было крайне плохо. Хорошо, что нам принесли наш заказ. Это был дорогой ром. Дима не скупился. Деньги позволяли, а я и не сопротивлялся, когда ему хотелось отдохнуть. Примадонны заметили наш заказ, что помогло им измениться в общении. Лёд тронулся. Появился интерес. В большей мере к моему другу. Завязалась беседа.

Мне показалось, что я попал в прошлое. Я был свидетелем сотни подобных разговоров. Дима был вежлив, хотя и все прекрасно понимал. Девушки пытались заинтересовать его. Но сделать это не получалось.

И это была мирная жизнь. Та самая, от которой мне хотелось избавиться. Пафосные разговоры. Айфоны с битым экраном, невольно брошенные на стол. Модные коктейли. Понты. Но война и тут оставила свой след. Что-то изменилось. Я понял что. Когда девушки окончательно поняли, что толку от этой беседы не будет, они вернулись к основному навыку – понтам. Разговоры о папиках сменились на новую форму понтов. Теперь они уже не кидались фразами типа «мой улетел в Европу по бизнесу», современная интерпретация этой фразы звучит так: «Мой поехал в командировку со своим отрядом. Да, если тут кто-то ко мне подойдет, он приедет со своим отрядом и тут же всех положит». Разговоры о крутых бизнесменах сменились на рассказы о не менее крутых ополченцах а-ля Гиви или Моторола. И конечно же у него свой БТР, и он командир какого-нибудь супергероического отряда.

Меня тошнило. Не от выпитого алкоголя. Хотелось убежать от военного пафоса, который был ещё противнее прежнего. Он был полностью пропитан фальшью. Прогнившей и протухшей.

Попрощавшись со своим другом, я сел в такси. Пустынные улицы. Несмотря на комендантский час, такси работало. Несколько машин катались по пустым ночным дорогам Донецка. И вот сидение в такси сменилось уютной теплой кроватью. Я открыл ноутбук. Мой блог. Пока мои мысли, усиленные алкоголем, не успели меня догнать, я думал, что чтение сможет меня отвлечь. Захотелось перечитать первую запись, сделанную после того обстрела.

Утро. Сегодня оно было особенно ранним.

Комендантский час едва закончился, а я уже ждал минивэн у магазинчика с цветами. Моим попутчикам было ещё тяжелее. На их часах было 4:00 утра. Гости из Киева, которые решили разрушить стереотипы. Увидеть происходящее на Донбассе своими глазами. Небольшая группа людей, состоящая из пожилого режиссёра, опытного видеооператора и журналиста украинского интернет-издания, прибыла накануне в Донецк.

Снежная каша проникала сквозь трещины на обуви внутрь. На улице было темно. Ни души. Город спокойно сопел, досматривая утренние сны. Даже алчные таксисты предпочли уютную кровать возможности подзаработать на загулявших дончанах. Одинокий фонарь освещал подъезд к цветочному ларьку, у которого мы договорились встретиться.

Дрожь бежала по телу. Холодно. Противно. Смесь из грязи, талой воды и подобия снега засасывала, как трясина. Белый автобус остановился, окатив меня доброй порцией снежной каши. На заднем сиденье спал моложавый оператор. С виду он ничем не отличался от меня. Простой парень. На несколько лет старше меня. Потом, когда выйдет сюжет, я пойму, что парень действительно опытный оператор, но сейчас для меня это был лишь спящий парень на заднем сиденье старенького «фольксвагена». Меня поприветствовал мужчина, сидящий рядом. Он оказался знаменитым в тесных киевских киношных кругах режиссёр-документалист. В Донецк он приехал, чтобы снять свой очередной фильм. Фильм о войне на Донбассе.

– Меня Дима зовут, – протянул мне руку бородатый парень с переднего сиденья. Это Дмитрий Филимонов. Журналист украинского 17-го канала. Он ещё не проснулся. Говорил вяло. Я вяло соображал, так как каша в моих ботинках продолжала таять внутри. Хотелось снять с себя обувь и вытрусить, точнее, вылить болото, в котором тонули мои продрогшие ноги.

Сон быстро проник в нас. То ли нежелание общаться, то ли раннее утро, но все пассажиры белого минивэна мирно спали. Я отвык от бесед с противоположной стороной. С теми людьми, которые находились по ту сторону фронта, и военного, и идеологического. От таких бесед першило в горле. Хотелось поскорей закончить это. Не говорить больше. Между нами была стена. Слова бились о неё и разбивались вдребезги. Разные стороны баррикад сделали нас чужими. Если раньше и была возможность говорить, то сейчас это больше походило на вражду двух параллельных миров, которые не имели ничего общего. Они не должны были пересечься, но между ними было единственное, что их соединяло – война. Точка, которой не должно было быть, но которую кому-то выгодно было поставить. Камень раздора между живущими рядом разными людьми разросся в огромную каменную стену. Берлинскую стену было проще разрушить, чем эту. Я предпочитал игнорировать людей, которые смотрели войну по телевизору, но продолжали высказываться о войне. Громко кричать, уверять, доказывать то, о чем где-то прочитали, услышали, увидели в интернете. Никто из них не понимал, что верил в ложь. Чего я ждал от общения с киевскими гостями? Скорее был готов столкнуться со стереотипным мышлением обывателя из украинской столицы, который был убежден в самообстрелах дончан. Но вышло не так, как я планировал.

* * *

Белая бесконечная степь. Серебряное натянутое полотно – небо. Соединяет их молочная дымка – туман. Укрытые белым покрывалом голые деревья, израненные осколками. Снежный плед скрывал дыры в земле. Природа не хотела показывать свои слабости. Она спрятала свои рубцы от постороннего взора за красотой заснеженной степи. И это было захватывающе. Как будто стоишь на краю небоскрёба или крутого утёса. Сердце стучит. Замирает. На мгновение, а потом стук. Ритмичный. Как будто пульс – это бегун на дальние дистанции. Он срывается с места и несется. Неудержимо. Его невозможно догнать. Глаза. Они впиваются в окружающую безмятежную красоту. Насмотреться невозможно. Огромными глотками ты смотришь на окружающую уникальную живопись донецких степей. И не можешь утолить свой голод.

Нетронутая. Непорочная. Не испорченная человеком природа. Но не будь человека, всё великолепие степей было бы бессмысленно. Некому было бы написать, рассказать, наслаждаться девственной живописностью. Некому восхищаться непоколебимым спокойствием донецких пейзажей.

– Ваши документы.

Дверь автобуса открылась. Вместе с морозным ветром в салон ворвалось несвежее дыхание пожилого мужчины. Досмотр. На войне это нормально. Документы всегда должны быть при тебе. Мы подъехали совсем близко к знаменитой высоте 277,9 – курган Саур-Могила.

– Киевляне, – с удивлением прочитал мужчина.

– Мы журналисты, – успел вставить Филимонов.

– А какой канал? Что, будете рассказывать, как террористы расстреливают мирное население? Или зачем вы вообще приехали?

– Нет. Мы хотим наконец-то разрушить созданные стереотипы, – пытался объяснить журналист.

– Я из Донецка. Прослежу за ними, – поспешил разрядить обстановку я.

– Ага. Я вижу. Донецкая прописка. Ну, вы чего там хотите увидеть? Чего так рано?

– Саур-Могилу. Хотим снять её на рассвете. Красивая картинка.

– А вы знаете, сколько за неё моих товарищей погибло? Чтоб вы потом приехали и «красивые картинки» снимали?

Разговор мог перерасти в конфликт. На Донбассе не любили украинских журналистов. Тяжело было любить людей, которые убеждали простых украинцев в том, что в Донецке нет мирного населения, а оставшихся добивают террористы из России. Ополченцы – особенный случай. Они и были теми террористами, которые стреляли по собственным домам, детским садам, школам. Раздражение и злость военного можно было понять. Они пережили ад. Собственная смерть поджидала за углом. Она смотрела на них. Дышала в затылок. Пронзающая коса была занесена над их головами, но им удалось укрыться от смертельного удара. Не всем. На глазах разрывало на части молодых парней, которые вчера ещё сидели за школьными партами, а сейчас их кишки были разбросаны по окопам. Едва осознав, что живой, ты возвращаешься и читаешь о героях «АТО», о террористах, об «освобождении» Славянска, и автора таких статей хочется рвать на куски.

Так же разорвать, как недавно твоего молодого товарища.

– Извините, можно мы поедем? Всё будет хорошо. Но нам, правда, пора, – попытался уйти от конфликта я.

– Постой. Пусть расскажет, – проснулся в Диме профессионал. Ох, как не к месту.

Я понимал, что назревал конфликт. Нужно было что-то сделать. И тут…

– Нам действительно нужно успеть снять рассвет, – вклинился в разговор режиссёр. – Иначе потеряем кадры. Мы хотим снять хороший, красивый и правдивый фильм о Донбассе. Мы обещаем, что всё будет хорошо.

– Ладно. Езжай. Будете назад ехать, я проверю, что вы там наснимали.

Двери закрылись. Я выдохнул с облегчением. Удалось избежать конфликта. Нам не нужны были неприятности. Мы не делали ничего опасного или преступного. Но на войне человеческий фактор решает слишком много. Просто нужно находить с людьми общий язык. Журналистские навыки, умение вывести человека на разговор, пробудить в нём эмоции могли сыграть злую шутку. Могло плохо кончиться. Но всё было позади. Мы подъезжали к кургану Саур-Могила.

Труба. Металлическая труба торчала из земли. Будто канализационные вены вырвались наружу. Её было едва видно сквозь туман. Она была чем-то лишним. Непонятным. Нелепым. Её не должно было здесь быть. Как она тут оказалась? Но казалось, что вокруг неё всё умирало. Снег боялся её. Лишь несколько снежинок облепили её изнутри. Вокруг – ничего. Но что это?

Человеческий след. След смерти. Копье, воткнутое погибшим воином во время ожесточенного боя. Реки крови омыли это место. Кровь погибших солдат на поле боя. Но средневековое копьё не могло сравниться с современным, беспощадным, изощренным способом убийства. Массовым. Одно такое «копье» выжигает всё вокруг себя. Люди, как спички – сгорают дотла. После поражения они ещё долго тлеют. Медленно. Мучительно. Обуглившиеся головешки лежат на земле. В них тяжело узнать людей. Угольки. Сгорающие заживо. Яркой вспышкой они освещают собой последние мгновения своей жизни. Затем крик.

Животный. Неестественный. Чужой. Они больше не люди. Не понимают, что кричат они. Они падают на землю, черные, как ночь, оставляя после себя лишь остовы – смольные кости.

И снова я куда-то пропал. Вокруг меня тепло. Шорты. Футболка. И рёв реактивных двигателей самолетов за окном. Снова лето. Середина. Июль подходит к финалу. Один из ужаснейших дней в жизни. Его невозможно забыть, если у тебя есть внутри что-то живое, настоящее, что бьёт тебя изнутри. Случалось ли в вашей жизни такое, когда то, что вы любите всем сердцем и душой, уничтожают у вас на глазах? Это пытка. Вы как будто в клетке. Сидите со связанными руками и ногами. Во рту кляп, чтобы не кричал. Насильник нависает над тобой. Палач твоей души. В его руках нож. Им он отрежет от тебя часть тебя. Не физическую. Физическая боль проходит. С ней можно смириться. Душевная будет с тобой навсегда. Чувство утраты будет терзать тебя вечно. И вот палач заносит нож над головой. Он положил перед тобой частицу тебя. И режет её. Беспощадно. Кровь разливается по комнате. Брызги алой смеси попадают тебе на лицо. Ты хочешь кричать. Бить. Убивать. Разрывать на куски. Но ты этого не можешь сделать. Не можешь защитить. Ты в чужой власти. Уродливой и беспощадной. Мучительной и убийственной.

Я жил недалеко от этого места. В нескольких сотнях метров отсюда стоит пятиэтажка, в которой я снимал квартиру с другом в студенческие годы. Последние годы в институте ассоциируются у меня с этим местом. Ежедневно я проходил здесь. После изнурительных пар я шел в супермаркет, покупал продукты, иногда бутылочку пива, и возвращался домой. Перед супермаркетом всегда сидели уличные торговцы. В основном это были пожилые люди, которые торговали тем, чем был богат их огород. Бывало, что мои одногруппницы покупали у них что-то перекусить вкусненького или же цветочки, чтобы поставить в комнате в общежитии. Немного дальше – остановка общественного транспорта «Мелодия», которая получила свое название благодаря небольшому магазинчику с музыкальными товарами на углу дома. Здесь обычно было много людей, ждущих медленно тянущийся старенький автобус, который вез их домой к близким и родным. По Горловке я чаще ходил пешком, но иногда лень брала верх, и я шел на эту остановку, чтобы поскорей добраться до автовокзала.

Донецк. Я сидел в своей комнате и смотрел за тем, как частицу меня убивали. Горловка подверглась артиллерийскому обстрелу. Огненные копья вонзались в беззащитную Горловку. Текла кровь. Теплая. Обжигающая. Люди сгорали дотла. Я видел это своими глазами. То самое место. Та остановка. Я же тут был месяц назад. Мы тут прогуливались с друзьями. Покупали сладости и прогуливали пары. А сейчас здесь трупы. Обожжённые кирпичи и тела. Безмолвные манекены. Они лежат на земле. Неподвижно. Простыня скрывает маленькое тело. Это девочка. Школьница. Мертва.

Но дальше – ещё хуже. Мало просто увидеть уничтожение местности. В какой-то момент ты встречаешь знакомые черты. Да, это же та самая футболка. Привычная. Которую видел сотню, а то и больше раз. Ты помнишь, как радовался за неё. Молодая мама. Будущее. Вот оно, кажется, и настало. Девушка становится самой счастливой, когда становится мамой. Она дала новую жизнь. Подарила кому-то возможность дышать, радоваться, любить. Просто жить. И вот он конец. Черная, выжженная земля. Из земли торчит труба. Металлическая. Дикая. Страшная. Вокруг ад. Молодая мама, прижав малыша к груди. Она хотела её спасти. Единственный инстинкт, который превыше остальных – материнский. Спасти своё дитя ценою собственной жизни. Но этого было мало. Ничто не могло остановить выпущенную ракету. Она достигла пункта назначения, оторвав ноги матери и спалив две жизни. Вместо ног – фарш. Лицо застыло в ужасе. Он останется тут навсегда. Его невозможно забыть. Смерть прошла здесь своей косой, оставляя следы на лицах своих жертв. Жатва. Журналисты назовут её «Горловская мадонна». Для меня это было убийство части моей души.

Никто не мог спасти их. Это был первый артиллерийский обстрел города. Никто не мог подумать, что такой большой город, как Горловка, могут так жестоко обстрелять. В тот день погибло очень много людей. В Горловке этот день вошел в историю, как «Кровавое воскресенье». Это была знакомая. Одна из тех, с кем ты видишься крайне редко. Но теперь понимаешь, что больше не увидишься.

Снова вокруг холод. Под ногами скрипел снег. Бело. Степь. Мы поднимались на высоту. Снаряд от «Града» остался позади. Я не заметил, как рассказывал украинскому журналисту историю «Горловской мадонны». Он всё это время снимал меня. А я был где-то далеко. Там. В том ужасном дне, когда я увидел убийство. То, во что бы никогда не поверил, если бы не увидел своими глазами. Та реальность, от которой всегда убегал. Картинки войны казались такими далекими. Война была там – в Афганистане, Чечне, Абхазии, Осетии, Ливии, Сирии. Но ведь это так далеко. Нас же это не касается. И можно было жить. Прожигать жизнь, пока война вместе со смертоносными ракетами не ворвалась, уничтожая привычные вещи. Все предыдущие годы были стерты. Одним залпом. Выстрелом. Расстрелом. И вся предыдущая жизнь – фантазия. Её не было. Война заполнила реальность. Проникла в каждый её уголок и поселилась с нами рядом.

Я видел, как украинские гости смотрели на меня. Глазок камеры впился в меня. Он что-то записывал. Я что-то говорил. Но говорил не я. Были какие-то заученные, приготовленные заранее фразы. Граммофон внутри меня включился и что-то отвечал за меня. Банальные вопросы – банальные ответы. Если бы я рассказал всё, что чувствовал в тот момент, поняли бы они меня? Скорее всего – посочувствовали. Опустили бы грустные взгляды в землю. Но им было куда интереснее рассмотреть последствия боев: разрушенные монументы, ногу памятника, дыры на окаменевших лицах защитников Саур-Могилы во времена Великой Отечественной войны.

И только журналист, казалось, меня понимал. Я видел, как внимательно он слушал меня. Он не говорил заезженными шаблонами. Можно было подумать, что не все потеряно. Вот он – адекватный человек. Мы же думали, что всё. Там пропасть. Непонимание. Невежество. Глупость и наивность. Враньё. Но я ошибался. Передо мной стоял живой пример. С ним было легко говорить. Мы были на одной волне. Хотя он и был сторонником единства страны. Я в неё больше не верил. После лета 2014-го. Не мог поверить, что эта страна способна любить. Это больше не страна – это государство. Тоталитарное и жестокое. Государство-маньяк, убивающее своих граждан и радуясь каждой смерти, как ребенок на детском празднике. Вакханалия при виде смерти. Кровь – живительный сок для государства. Оно строилось на костях. И я не верил, что оно может устоять.

Дима верил, что он способен что-то изменить. Тогда я узнал, что он приехал на Донбасс не просто рассказывать украинцам правду о войне на Донбассе, но и попытаться помирить враждующие стороны. Миротворец. Это было слишком наивно. Мне было тяжело проникнуться этой идеей. Да, я мог ему рассказать о боях за Саур-Могилу, о гибели мирных жителей, о залпах «Града», автоматных очередях и горе трупов. Он послушал меня. Понял в той степени, насколько это возможно. По крайней мере, он был единственный искренний в киевской делегации. Он не был твердолобым, как пожилой режиссёр, который меня пытался убедить в своей значимости, опыте. Он рассказывал истории о Донбассе, о казаках и прочем, что я мог прочесть на любом украинском интернет-ресурсе. Набор штампов и самовлюбленность. Уверенность в своей правоте и отсутствие возможности услышать другого. Я и не хотел его переубеждать. Пусть живет в своем мире.

Минивэн вернул меня назад. Я пожал руки всем сидящим в автобусе.

– Мне было приятно с тобой пообщаться. Ты сказал прекрасные слова. Я, наверно, продлю свою командировку. Хочу снять больше сюжетов. Спасибо тебе, – сказал, пожимая мне руку, Филимонов.

Я видел в нём искренность и жажду правды. Он хотел узнать, что происходит на Донбассе. И он остался в Донецке. Тогда я подумал, что ещё не все потеряно. Если один услышал, то и остальные когда-то поймут. Или нет. Но я был рад, что ошибался. Мне хотелось продолжать верить в человечность. Война и так забрала слишком много. Но вера умирает последней. И всё же и она умирает.

Перекресток. Я прохожу по «зебре», а под ногами свежие следы от гусениц бегут на север. Последние несколько дней становилось хуже. Намного. Война шла. Весь город слышал её шаги. Будто великан, она топтала северные окраины города. Каждый шаг всё громче. Глухо. Топот больших ножищ. Она приближалась. Это чувство не покидало весь город с середины декабря. Перемирие оставалось только на бумаге. Мы готовились к обострению. Но оно всё не наступало. Полтора месяца ожидания. Я перестал верить прогнозам. Военные прогнозы ничем не отличаются от синоптических. Они также редко сбываются.

Я смотрел вдаль. Туда, куда уводили недавно оставленные следы. Где-то там сейчас шла война. Скрытая. Она совершенно не похожа на ту, что показывают в фильмах. Нет героических старшин, которые срываются с места и несутся в сторону вражеских окопов. Это не значит, что героев нет. Невероятные поступки совершают самоотверженные солдаты, да только подвиги останутся незамеченными. Потому что войны нет. Для общественности её не существует. Документы подписаны, значит, люди на фронте не гибнут. Значит, снаряды не падают на головы безоружным дончанам. Ночью спокойно и темно. И всё это ложь.

Мы сообщали об обстрелах. Ежедневно. Выкладывали видеосвидетельства применения украинской стороной тяжелой артиллерии. Но мир был глух, слеп и нем. Казалось, нас не существует. Мы невидимки. Или мы мертвы для всех. Нет ужаса. Нет горя. Но не для нас.

Я сидел у монитора. Вернулся с работы и лениво пил остывший чай. Я устал. Глаза были красными и влажными. А внутри огонь. Там, где душа, сейчас пылало пламя. Оно обжигало всё внутри. Боль. Страх. Сострадание. Невыносимость. И всё это перебивает неистовая ненависть. Гнев сжимал кулаки. Зубы скрежетали. Бессилие. Я не мог ничего сделать. Только молча наблюдать за тем, как мой город уничтожают. Последний удар в спину, сердце, под дых – лицемерие. Оно присуще любой войне. Особенно в гражданскую войну. Об этом легко говорить. Это легко констатировать, пожимая плечами утверждать: «бывает». Совершенно другое – ощущать его.

На экране сменялись картинки. Быстро. Вспышки света. Ещё быстрее. Новогодняя гирлянда. Огоньки сменяются тут и там. Красные. Желтые. Ярче. Ещё ярче. Ближе. И дальше. На переднем плане машины спешно покидают место обстрела. Знаменитое информационное агентство установило камеру наблюдения, чтобы фиксировать обстрел. На небе – звездопад. Небеса обрушились. «Снова. Всё повторяется…» – эхом отбивается в подсознании. Обжигающие слезы бегут по небритым щекам. Маленькие волоски разрезают капли, и они падают в чашку с чаем. В следующий миг – Париж. Центр Европы. Той далекой, где тихо и спокойно. Где человеческие жизни имеют цену. Высокую. Где убийство – преступление, а не жестокая статистика. Мировые лидеры идут скорбным шествием. Позади миллионы людей с табличками. Черными. Траурными. Но оплакивают они не нас. Не тех, кого стирают с лица земли прямо сейчас. В данную секунду. Весь мир вместе с Францией, где убили десяток журналистов за их невежество. Я бы прошел мимо, если бы не наткнулся на видео с украинским президентом. Он стоял с такой же скорбной табличкой. Он был грустен. Серое лицо. Обвисшие щеки. Печальный взгляд. Лампадка в руках. Рядом его семья и первые лица страны. Сопереживают. А в это время его армия утюжит северные окраины Донецка. Старики, женщины и дети – ничто. Прах. Пыль. Их не существует для цивилизованного мира.

И не нашлось в целом мире и капли для Донбасса. Лицемерно стояли люди. У них были две руки, две ноги. Они ничем не отличались от нас. На них была дорогая одежда. За ними приезжали водители и охраняли лучшие наёмники. Их жизни имели значение. Наши – нет. От их решения зависит – будешь ты жить или нет. За окном продолжала свой марш война. Снова бум-бум. Глухой грохот. Огромные лапищи продолжали топтать землю, укрытую белым снегом. «Мир нас не услышит. Они против нас. Они будут рады, если нас убьют сегодня ночью» – каждая мысль, как удар кулаком. Мозг, как наковальня. Невидимый кузнец бил. Этот кузнец – сама жизнь. Сейчас проходит самый важный урок. Его лучше запомнить навсегда. В мире нет искреннего сострадания. Только следование собственным интересам. Мир не услышит тебя, если ему это будет выгодно. Весь мир будет рукоплескать при виде твоей гибели. Ты на арене. Гладиаторские бои. Бой не на жизнь, а на смерть. Главный принцип определен – ничего личного, просто бизнес. И это самая главная истина.

Картинки на экране снова сменились. Теперь на мониторе – маленький мальчик. В нём тяжело разобрать ребенка. Это искусственный человек. Манекен. Странный. Зеленый. С перемотанной головой. Без носа. Глаз и вовсе не видно. Два маленьких уголька с надеждой смотрят куда-то. Нет, они пустые. Обожжённая кожа. Следы от попадания химикатов. Он жив. Да, это мальчик. Маленький. Ему совсем мало лет. Он что-то шепчет. Никто не слышит. Нельзя разобрать. Вселенная молчит. Не отвечает на простой вопрос, на который нет ответа: «Мама, за что? Я ведь только начал жить…»

Ночь прошла… Долго. Не помню, когда уснул. И спал ли вовсе. Полудрёма. На улице – снова туман. Дымка скрывает тени на улице. Там нет людей. Только тени. Выжившие. Пережившие эту ночь. Бледное блюдце на небе не светит. Оно молча наблюдает за нами.

Ком в горле. Его невозможно протолкнуть едой или питьём. Дома находиться невыносимо. Быстро оделся и вышел на улицу. Слился с тенями. Я один из них. Такой же выжатый. Обессиленный. Избитый. Замученный. Я знал, о чем будут разговоры в автобусе. Все те же слова всю ночь пульсировали у меня в голове. Они избивали меня изнутри. А за окном продолжали греметь взрывы.

«Каждый взрыв – это чья-то жизнь. Растоптанная безжалостной лапищей. Уничтоженная. Навсегда», – мысли продолжали издеваться над истерзанным подсознанием. Проще было заснуть и не думать ни о чем. Не получалось. Пустой взгляд. Перед глазами ничего не было. Только лицо мальчика. Нечеловеческое. Инопланетное. Для землян мы были инопланетянами. Чужими. Тех, кого не жалко. В ушах звенел колокол. Он звонил. Звонил. Звонил. Каждый звон – слово мальчика, который спрашивает: «За что?»

Я медленно плыву в млечном море. Туман заполз под кожу и застрял там. Лишь топот был чем-то реальным. Казалось, меня здесь нет. И снова глухой звук. Я снова в реальности. Медленно бреду в офис. Дверь открывается, и я вижу его – киевский журналист. Мы не виделись с поездки на Саур-Могилу. С тех пор прошло около недели. Я не ожидал его увидеть в нашем кабинете. Он что-то нервно писал в нетбуке.

– Мы вчера это видели. Я был в шоке. Так страшно мне ещё никогда не было. Это должны знать все. Я так просто это не оставлю, – каждое слово он произносил на выдохе. Дыхание было учащённым. Нервным. По нему было видно, что адреналин не дал ему уснуть. Он что-то быстро кому-то писал. Сразу несколько диалогов было открыто, и он активно с кем-то переписывался.

– Иди сюда. Я тебе покажу. Мы всё засняли. Вот смотри.

Он достал из своей сумки камеру. Открыл небольшой экранчик. Включил видео. Диму было очень плохо видно.

– Мы находимся недалеко от железнодорожного вокзала Донецка. В той стороне находится аэропорт. Мы слышим звуки боя. Так здесь проходит каждая…

Его речь прерывается. За спиной падали звезды. Миллионы огоньков. Они появились молниеносно. Разрезали темное небо ярким светом и падали. На дома. Там, где были люди. Множество ярких вспышек. Как на ночном видео с камеры наблюдения. Киевскому журналисту удалось заснять, как со стороны Авдеевки артиллерия ВСУ сжигала микрорайон рядом с железнодорожным вокзалом.

– Мы вчера залезли на недостроенную высотку. Хотели поснимать издалека. Я не думал, что снаряды начнут падать так близко. Там же были люди. Они там живут. Снаряды разрывали их. Дома горели. Ты представляешь?..

Хотелось сказать: «Я же тебе говорил», но я промолчал. Мне не хотелось говорить. Видео – очередной удар под дых. Дыхание снова сбилось.

– Я туда снова сейчас поеду. Едешь со мной? Там сейчас бой идёт. Мне тут пишут, что ополчение пошло в контратаку в аэропорту.

Месть за прошлую ночь. Я снова ожил. Контратака. Долгожданная. Это может означать только одно – перемирию конец. Соглашение разорвано. В клочья. Его больше нет. Терпение лопнуло. Пора было брать дело в свои руки.

– Поедем на крышу недостроенной высотки и попробуем снять, что происходит в аэропорту. Его там хорошо видно. Там сегодня гремит ещё хуже, чем ночью.

Вгрызаясь своими гнилыми зубами в останки донецкого аэропорта, война обгладывала остовы воздушной гавани. Столб черного дыма взвился в молочно-белое небо. Что-то темное вырвалось наружу. Казалось, из недр земли сам ад вырвался, чтобы устроить бал смерти. Будто на адской сковородке души жарились в зданиях разрушенных терминалов. Смерть в радостном молчании наблюдала за тем, как идёт жатва. Солдаты с обеих сторон гибли в муках. Кому везло – погибали мгновенно, но не всех ждала легкая участь. Пули вонзались в камуфляжную плоть и разрушали внутренние органы. Мучительно долго доживали свои последние секунды воины обеих сторон конфликта.

Музыка войны становилась всё громче. Шел бой. Активный. Это был один из немногих прямых контактов ВСУ с силами ополчения. Эту войну называли артиллерийской. Богиня войны стала одним из отличий гражданской войны на Донбассе. Сейчас на наших глазах где-то там вдалеке подразделение легендарного комбата Моторолы штурмовало занятый украинскими войсками терминал донецкого аэропорта. Наши камеры уставились туда, где смерть вкушала свежую добычу.

– Вот здесь мы вчера снимали вечером, когда начали падать снаряды, – воодушевленно рассказывал Дима.

Перед нами раскинулся поселок. Частный сектор. Небогатые домики с крышами, укрытыми дешевым шифером. В них жили обычные люди. Вчера на них обрушились небеса, разрушив их небогатый быт. Для большинства вчерашний обстрел поделил их жизни на до и после обстрела. Не все пережили обстрел «Градами». Украинскому журналисту удалось запечатлеть последние минуты их жизней.

Трещали пули. Они отбивались от адской сковородки, добавляя погибших в смертельную копилку. Мы стояли на крыше. Всего в километре, а то и меньше, от того места, где происходили исторические события. Каждый новый день – это лотерея. Никто не может знать, что будет поджидать за углом. Открыв глаза в своей постели, я и подумать не мог, что стану свидетелем освобождения донецкого аэропорта. На наших глазах писалась история. Нет, неправильно. Невидимая рука тупым и ржавым лезвием старого ножа вырезала в подсознании этот день – 15 января 2015 года.

Я проснулся летом 2014-го. Не мог понять, где я нахожусь. Пошарил руками. Головой покрутил. Не могу разобраться, где я. То ли мне это снится, то ли я вернулся во времени. Воспоминания? Не похоже. Вовсе. Скорей даже наоборот. Но иногда мои воспоминания настолько реальны, что кажутся настоящим. Но сейчас был другой случай.

Гремело. Сильно. Снова началось. Спросонок я подумал, что опять перенесся в 2014-й. Война. Боевые действия снова разрывают на части город. Все предыдущие дни гром надвигающейся бури пронзал надеющийся на мир город. Я находился в эпицентре шторма. Беспощадный. Жестокий. Реальный. Он разрушал все на своем пути.

Погода была мерзкой. До тошноты. На улицу было опасно выходить. Да и не сильно хотелось. С заспанными глазами я пытался разобраться, в каком времени нахожусь. Заглянул в окно. Там – ни души. Редко проезжали автомобили, разбрызгивая жидкость во все стороны. Это уже не был снег. Каша из грязи, песка и воды. И снова туман. Ещё гуще, чем был раньше.

Звуки боев слышались отовсюду. Но было не разобрать, с какой стороны. Будто под колпаком, по которому бьют чем-то так сильно, что оглушает. Воздух как будто изменился. Вернулся он. Из прошлого. Страшного. Пронзающего. Тот самый, от которого, я думал, мы избавились в сентябре. Дышать становилось тяжелее. И снова оно. Сердце. Отбивает чечетку в грудной клетке. Барабанщик, отыгрывающий соло. Только оно осознавало реальность происходящего. В мозг проник туман. Поселился там. Или это была защитная реакция. Возможно, чтобы защитить, подсознание заблокировало информацию о происходящем. Но чувства – их невозможно заглушить. Даже гром за окном не мог заставить ощущения замолчать.

Я схожу с ума. Потерянный в пространстве дополз до ноутбука. Источник информации. То, от чего хотелось убежать. На столе стояла чашка кофе. Ароматный запах проникал мне в ноздри. Это всегда помогало мне сосредоточиться и проснуться. Я сделал несколько глотков и принялся искать информацию. Но она сама находила меня. И это было ужасно.

Красное. Что-то. Я не разобрал. Снова подсознание и его самозащита? Но я действительно не мог понять, что было изображено на этом фото. Плохое качество. Отвратительное, как и сам сюжет. Лужа. В неё стекали останки. Кусочки раздробленной кости. Рваные фрагменты внутренних органов. Будто огромная кувалда ударила человека по голове, и от неё остался лишь винегрет. Фарш из человека. На фотографии: обмякшее тело. Безжизненное. Обезглавленное. По зимнему пуховику я сделал вывод, что это была женщина. Больше ничего сказать нельзя было, кроме того, что она была мирным жителем. Там, где должна быть голова – розовое месиво. Она тянется кровавым шлейфом и впадает в лужу грязи, окрашивая её в багровые тона.

Я долго не мог оторваться от этой картинки. Внутри меня всё хотело перелистнуть. Убрать. Спрятать. Чтобы больше не смотреть на обезображенное тело. Но я продолжал. Оказалось, это был скриншот из видео. Я включил его. Это произошло в Горловке. Я узнал это место. Кинотеатр «Шахтер». Вместе с одногруппницами здесь мы смотрели новогодний российский фильм «Ёлки». Недалеко была трамвайная и автобусная остановки. Здесь и погибла горловчанка. Я не знаю, куда конкретно она ехала. Может быть, домой. Может быть, на рынок. Или за гуманитарной помощью. Но родные её не дождутся. Она была мертва.

Дни смешались. Так же, как это было полгода назад. Но зимнее обострение было каким-то другим. Мне тяжело разобрать дни. Они превратились в огромную снежку. Бело-красную. В ней были перемешаны кишки, пепел, осколки, белый снег. Эта смесь была полита алой кровью. Память снова меня предала. Я плохо различаю дни. Пытаясь вспомнить что-то важное или какие-то детали, я опускал руки от бессилия. Подсознание вычеркнуло серые дни.

Помню, что после горловских событий, у нас в офисе стали появляться незнакомые люди. Они приходили к моему начальнику Диме. О чем-то беседовали, обменивались телефонами, грустно жали руки и расходились. Были среди них военные, журналисты, гуманитарщики, старые знакомые. Отличить их друг от друга было невозможно. Увидя их на улице, можно было подумать, что все они военные. Поношенная и выстиранная «горка» времен Славянска. Большинство из них занималось своим делом с весны 2014-го. Из-за скудного финансового положения каждый из них носил одну и ту же военную форму. Хотя военной её тяжело назвать. Обычно в «горках» ходят охотники, рыбаки, играют в страйкбол и пейнтбол. На войне на Донбассе «горка» стала неотъемлемым атрибутом ополченца.

Я попросил у нашего фотографа его «горку», чтобы сфотографироваться. Он предложил мне ещё померять его бронежилет. Защитить он мог только от удара кулаком и в очень удачном случае от пули. Бронежилет трофейный. Как он достался Игорю, я не знаю. Второй класс защиты. Такими пользовались охранники в частных конторах. Странное ощущение. Как будто тебя с двух сторон обивают железными плитами. Ты чувствуешь себя, как копченые шпроты в консервной банке. Но казалось, что находишься в безопасности. Накинул горку. На голову – капюшон. Щелк-щелк. Один. Два. Три кадра. Я смотрю на себя и не могу узнать. Не я. Какой-то другой человек. Молодой парень, который почему-то напялил на себя этот костюм. Маскарад. Хэллоуин, что ли? Я ведь ненавижу его. Значит, на фото точно не я. Но вот же моя улыбка. Хитрый взгляд – так мне говорили в институте. Из-под бронежилета выглядывает моя любимая клетчатая рубашка. Да, это точно был я.

Но какой-то другой. Не похожий на того себя, который уже остался в прошлом.

– Знаешь, а тебе идёт «горка». Нужно будет тебя на фронт взять. Ты камеру с собой бери. Теперь она твоя. Будешь на неё снимать. Учись. Помни, что я тебе рассказывал, и фотографируй. Будешь военкором.

«Стебётся», – подумал я. Я ведь нелепо смотрелся во всем этом одеянии. Несвойственно мне. Я ведь другой. А меня пытаются сделать каким-то военкором. Не, точно стебётся. Но камеру я взял. Мне это было действительно интересно. Последнее время я часто брал её поснимать город, а тут мне разрешили взять её и считать её своей. Это чувство согревало.

Ежедневно приходили сводки с фронта. Наше интернет-издание становилось популярным. Дело в том, что одним из гостей моего начальника был его старый друг, который сейчас воевал. Его подразделение находилось в разрушенном Спартаке. Когда-то он был элитным поселком. Здесь жили богатые дончане. Своеобразная Рублёвка, только в Донецке. Совсем рядом – донецкий аэропорт, Авдеевская промзона, Путиловка, Октябрьский, Пески. Мы получали сводки с самого передка. То, что можно было озвучивать, мы публиковали, и люди стали читать нас. Мы давали правдивую информацию и с пылу с жару. За это мы полюбились. Хотя популярность относительная. Трагичная. Печальная. Мне казалось, что мы зарабатываем на войне. На уме – кому война, а кому… Но нет. Это что-то не то. Не туда меня понесло. Мы ведь просто оповещаем людей. Ведь в Великую Отечественную также были корреспонденты, которые давали сводки с фронта, чтобы люди знали о происходящем на передовой. Но на душе было гадко. Першило в горле. И совесть… Она не давала спокойствия. Там гибли люди. Это было в голове со мной постоянно.

Как-то вечером я собирался после работы поехать поскорей домой. Но вдруг зазвонил телефон.

– Привет, друг. Чего про меня забыл совсем? Не звонишь совсем. Давай-ка встретимся. Хочу узнать, как у тебя дела, – в трубке зазвенел знакомый голос. – Посидим на «Макси» немного. В караоке не пойдем. Не хочу. Просто посидим, поговорим.

Я и вправду забыл о нём. Мой друг. Единственный из довоенных знакомых. Дима. Я согласился, но настроение было совсем отвратительное.

Уютное тихое кафе. Оплот мирной жизни. Столики с мягкими удобными креслами. Теплый свет. Барная стойка. За спиной бармена редкие бутылки с алкоголем. Видно было, что проблемы с поставками у этого заведения были серьезные. В углу сидела парочка. Взрослые мужчина и женщина. Полупустая бутылка. Стопки. И тарелочка с лимоном. Нас встретила официантка. С замученной улыбкой она провела нас к свободному столику. На экранах шел молодежный сериал, что отвлекало. Раньше я любил их. Я смотрел на беззаботных людей на экране, пока мой друг выбирал поднимающий настроение напиток.

– Ты что будешь? – спросил Дима.

– Мне всё равно. Ты же знаешь, что я буду то, что ты.

– Хорошо.

Сериал на экране меня вернул в прошлое, когда я был студентом. Путешествуя по волнам воспоминаний, мысленно вернулся в один из вечеров, проведенный на Манхеттэне с моим испанским другом Рубеном из Мадрида и немцем русского происхождения Эдди, которые путешествовали по миру. Наши пути пересеклись в поисках ночлега недалеко от Амстердам-авенью. Как иногда случается, после произошедших событий взгляд на вещи меняется.

Так, два года войны изменили мое отношение к одному из вечеров из прошлого, который я почему-то хранил в своей памяти.

Я не верю в вещие сны. Мне это кажется совсем глупым. Наивно верить в то, что во сне ты можешь увидеть, что ждет тебя впереди. Не верю, наверно, потому что не запоминаю свои сны. Я просыпаюсь с чистой головой. Картинки в моей голове сменялись одна за другой, но я не могу их вспомнить. Что-то снилось. Быть может, среди них и были фрагменты будущего, но я их не запомнил. Но сегодня все иначе. Я запомнил, что мне снилось. Заваривая кофе, я переваривал увиденное ночью.

Мертвая слякоть. В лужах растаявшего снега куски разорванной человеческой плоти. Будто ликёр, густая кровь растекается, впадая в поток воды. Заледеневшие тела, руки, перекошенные челюсти, застывшие в ужасе лица трупов, порванные пуховики и человеческие внутренности наружу.

Я тяжело дышу. Не могу сообразить, что происходит. Мне ясно одно: это повторилось. Ужас, от которого я бежал. Он снился мне. Я думал о нём. Повсюду он шёл за мной. Тот неистовый страх, который я испытал летом. Он снова взял контроль надо мной. Я сижу, прижавшись спиной к стене. Моя рука вцепилась мертвой хваткой в камеру. В какой-то момент я понимаю, что ещё чуть-чуть и объектив фотоаппарата, будто перезрелая груша, лопнет в моей руке. Было тяжело разжать чужие пальцы. Они больше мне не подчинялись. Ими управлял страх. Я даже не почувствовал, как поранил пальцы, когда пытался вгрызться в землю и лечь как можно ниже, чтоб не зацепило осколками. Бессознательно голыми пальцами я разрывал асфальт. Рыл себе окоп, но вместо блиндажа я разбил себе руки в кровь.

Сердцебиение медленно успокаивалось. Симфония смерти продолжалась. Рингтоны на мертвых телефонах продолжали разрывать ужасающую тишину. Вокруг меня были выжившие. На людей они были слабо похожи. Глаза. Они стали совершенно другими. Они были похожи на фары машин. Казалось, вот-вот и лампочки выскочат и упадут на пол. Каждый внутри себя прокручивал произошедшее. Постепенно мы понимали, что в смертельную лотерею мы выиграли жизнь. Беднягам, что сейчас истекали кровью, выпали проигрышные цифры 22.01.15.

Затишье перед бурей. Оно окончено, и волна ужаса окатила Боссе. Женский и мужской плач. Крик. Вопли. Стоны. Новая партия симфонии ужаса. Страх повелевал. Это был его бал, где выжившие приглашенные гости.

Я застыл. Осознание, что я снова выжил, позволило успокоить свою нервную систему. Дыхание приходило в норму. Конечности возвращались под мой контроль. Я почувствовал, что пластик в сумке холодит мою правую руку. Я вытащил камеру, которая сейчас была выпачкана моей кровью. Липкий объектив, который мгновение назад я чуть было не раздавил, был цел. Даже царапины не было на линзе. Ярким огоньком камера подмигивала мне, приветствуя меня. Она будто говорила: «Давай вставай. Снимать нужно. Ты всё пропустишь». Но внутри меня что-то было. Это что-то держало меня за внутренности и не позволяло шевельнуться. Не страх. Точно не он. Ужас отступил. Я был в себе. Возможно, даже слишком. Совестливый. Да, это была совесть. Она не давала мне сейчас снимать тела погибших. Даже смотреть мне было стыдно. Как будто я подсматриваю за чем-то личным. Ведь это меня не касается. Это чужие смерти. Не моё дело. Теперь это собственности близких умерших, но никак не моя. Я чувствовал себя вором. Ворую что-то очень личное. Но я себя снова не контролирую. Стою возле сгоревшей машины и пристально в неё вглядываюсь. Щёлк. Тлеющее тело мужчины. Щёлк. Разорванный осколками пуховик, пропитанный бордовой кровью. Щёлк. Пронизанные фрагментами мины окно троллейбуса. Щёлк. Мёртвый мужчина в проходе между сидений в салоне. Щёлк. Трамвай…

Небольшая площадь заполнена незнакомыми людьми. Здесь их было много. Особенно людей с камерами. Даже на Евро-2012 их не было здесь так много. Сейчас они снимали украинских пленных, взятых в освобожденном донецком аэропорту. Александр Захарченко привез на место военного преступления. Разгневанные жители, которые только что помогали сотрудникам ритуальных услуг собирать груз «200», бросились в агонии на украинцев.

Они выглядели плохо. Им дали гражданскую одежду. Убогие. Скорей бомжи, чем бравые воины, отстаивающие суверенность своего государства. Обманутые, они не находили слова оправдания, когда женщина с красным от слез лицом подбежала к одному из них с потрёпанным веником и расспросами.

С меня было достаточно. Это зрелище было ещё одной каплей в переполненной чаше. Сил уже не было терпеть. В гневной толпе я заметил уставшее лицо Димы. Подхожу и будто извиняюсь за свою слабость, прощаюсь с воскресшим другом. Я снова его оставляю. Один на один со своими мыслями. Но мне нужно побыть одному. Совсем скоро я пожалею об этом, потому что худшее ждало впереди.

На работу я так и не пошел. Не мог позволить себе. Я представил, как захожу в офис, где меня будут ждать мои коллеги. Не выдержу и расскажу, что мне удалось снять. Наверняка они заставят меня опубликовать эти страшные снимки. Этого я не мог себе позволить. Нельзя выставлять напоказ тела погибших. Мне совестно только за то, что я не удалил эти кадры. В сумке тарахтит камера, где таятся ужасы утреннего обстрела. Пусть там и останутся. Лучше, чем на них будут глазеть обыватели. Они не поймут. Чавкая бутербродом и подпирая левой рукой жующую щеку, они будут листать кадры. Кто-то с горящими глазами будет рассматривать кишки, перемешанные с грязью и талым снегом. Их аппетит это только усилит. Другая часть обывателей поспешит спрятаться от реальности, спасая свой хрупкий розовый мир. Остальным же будет достаточно того, что покажут по телевидению.

Маршрутка была пуста. Или мне так казалось. В ней практически не было людей. Были тени. Серые. Они проплывали вместе со мной.

В них я не видел людей. Не было того, что отличает настоящих людей от теней. Мысли. Их не было. Просто тела, путешествующие из дома на работу и обратно. Это была партия едущих домой. Они навряд ли знают, что только что произошло. Хотя взрывы слышал весь город. Но даже это не могло отвлечь их от своей рутины, в которой они погрязли.

Почему я так зол на них? Наверно, потому что я по-другому представлял реакцию общественности на войну. А как люди должны на неё реагировать? Что должны делать? Перестать работать? Перестать жить? Что?

От радости и след простыл. На её место пришло нечто ужасное. Мысли. Они шевелились внутри меня. Играли мной. Моими эмоциями. Они несли страх. Он вернулся, но был сильнее. Могущественнее. И я был один на один с ним. Перед глазами мелькали лица. Закоченевшие, замершие, ледяные челюсти, пустой взгляд, серая кожа. И снова взрывы. Свист. Взрыв. Свист. Взрыв. Это повторяется снова и снова. Обстрел на повторе. Бесконечный ужас. Он держал меня за легкие и не давал дышать. Я переживал обстрел в своем внутреннем мире, куда ворвалась война.

Теперь я завидую и понимаю, почему люди не хотят рушить свои воздушные замки. Мой мир рухнул в тот день, когда я впервые услышал свист от летящей мины. Он разрезал розовый купол, который оберегал меня от внешнего мира. Это состояние можно сравнить с пробуждением. Когда спишь и тебе снится мечта. Ты живешь в ней. Просыпаться вовсе не хочется. Ты понимаешь, что есть реальный мир. Но ты оттягиваешь момент пробуждения. Ты веришь в мир грёз, где люди не умирают, где нет войны. А потом ты просыпаешься. Не можешь смириться, что иллюзорного мира больше нет. Ты находишься в состоянии «бадун». Долгое время не веришь. Я в начале войны, просыпаясь, надеялся, что это война мне приснилась. Но в какой-то момент война мне стала и сниться. Я жил на войне и спал войной.

Чуда не случилось. Я проснулся и осознал, что война продолжается. Гремел фронт. Это не было моим воспоминанием. Даже не дежавю. Это была новая активная фаза. Зимняя кампания в разгаре. День с утра начался неудачно, ведь я искренне надеялся, что утром всё будет по-другому.

Рутинно приготовил себе завтрак. Не заметил, как немного подгоревшая яичница исчезла. Кофе остыл, когда я одетый зашел в комнату. За три глотка выпил холодную жижу и вышел на улицу. Пусто. Люди снова боятся выходить на улицу. После обстрела Боссе все боятся автобусных остановок. Они превратились в потенциальные мишени. Их стоит избегать, если хочешь дожить до вечера.

На автостанции на третьей платформе уже ждал меня мой автобус. Салон был просторным. И снова летние воспоминания. Можно зайти и выбрать любое удобное место, а не бороться, как в детской игре, за свободное сиденье. Моё любимое место у окна рядом, где стояли системы обогрева, было свободно. Я устроился поудобнее и достал из сумки электронную книгу. Погрузился в чтение. Музыка в наушниках помогла мне отстраниться от окружающего мира. Чтение ускоряет поездку. Вот мы уже на конечной. Снова проморгал свою остановку. Но это не беда. От АС Центра не так далеко идти к моему офису.

Что-то в книге натолкнуло меня на рассуждения. Диалог с самим собой. Мои мысли были о том, что я был согласен с мнением, что войну должен был испытать каждый на своей шкуре. Чтоб каждый осознавал ценность каждой прожитой минуты. Война нам была послана не просто так. Мы её заслужили. Иначе мы бы продолжали беспечную жизнь. Прожигать. Быть потребителями. Ведь никто и не думал ценить сегодняшний день. Скулили и ненавидели все вокруг, а сейчас молимся, чтоб прожить ещё несколько минут этой никудышной жизни. И снова Чак Паланик. Как же он был прав в своём «Бойцовском клубе».

В офисе все были активны. Бегали из кабинета в кабинет. О чем-то говорили по телефону. Информация с фронта поступала ежеминутно. Одна противоречила другой. Украинские ресурсы рапортовали о победах. Они уничтожали террористов, которыми объявили нас. Ни минуты скорби по погибшим на Боссе. То были не люди.

Вот во Франции – да. Там же Шарли. Там цивилизация, а здесь сепаратисты.

– О, ты наконец-то пришел. У меня будет для тебя задание, – взволнованно говорил Дима, – мы сегодня с Игорем едем на фронт. Мне нужно, чтоб ты был на офисе. Будешь для редакции писать. Сводки срочные.

– Да, конечно. Всё, что нужно. А как я их… Нервно зазвонил телефон. Дима поднял трубку и с кем-то заговорил. Разговор был беспокойный. Я не видел своего начальника таким. Сейчас действительно происходило что-то важное. Но я этого не осознавал.

В комнату вальяжно зашел фотограф. На нём был костюм-горка. В одной руке он держал бронежилет, во второй – старую советскую каску. На шее висел фотоаппарат.

– Игорь. Я же сказал, что это не годится. Броник слабый. Каска – старьё, – прерывая свой разговор по телефону, возмущенно сказал Дима.

– Ну, что есть, то и взял. У меня только броник-двойка. То, что ты мне дал.

– Да, я помню, откуда они. Они не годятся. От удара кулака не защитят. Ты же не подростков идёшь разнимать на футбольном матче. Нужна нормальная защита. Позвони Серёге, водиле. Пусть съездит на «Юнион» и возьмёт нормальную каску и броник. Я знаю, что у них есть. Они им не нужны. Ну, что я тебе всё рассказываю. Я прошу тебя, займись этим.

– Хорошо, – недовольно вышел из кабинета Игорь.

Пока мои коллеги беседовали, я успел снять с себя куртку с шапкой, повесить их в шкафчик и усесться за своё рабочее место.

Монитор загорелся. «Добро пожаловать». Пуск. Браузер. Передо мной лента новостей. И вся пестрит срочными сообщениями с фронта. Нужно настраиваться. Перелопатить кучу информации и понять, что из этого правда. Пока весь офис бурлил, я размеренно занимался рутиной. Хоть и быстрее обычного, но я уже привык к потоку информации.

Прошел час. Игорь и Дима уже наготове. Ждут, когда водитель привезёт бронежилет и каску. А за окном тем временем бушует война. Ее чувствуешь физически. Где-то совсем рядом падают тяжелые снаряды. Средь бела дня. Уже точно стоит жирный крест на Минских соглашения, подписанных в сентябре. Как же я был рад им, но теперь их нет.

Снова война. Нужно под неё подстраиваться.

Нужно пойти и сделать себе кофе. Иначе усну. Мне нужно быть активным сегодня. И так пропустил несколько дней. Нужно исправлять положение. Чайник не спешит кипеть. Успеваю подумать о чем-то отвлеченном. Если честно, мне скучно. Мои коллеги занимаются чем-то настоящим, пока я тухну. Эх, ничего. Будет ещё моё время. А пока нужно заниматься офисной работой. Кому-то же нужно её выполнять.

Шоркая ногами, я заползаю в кабинет и уютно устраиваюсь в своё теплое кресло. Я едва взялся за мышку, когда в комнату зашёл Дима.

– Дружище, извини, но сегодня на фронт ехать придётся тебе, – кладя руку мне на плечо, говорит начальник.

– Ты шутишь? – не поверил я.

– Нет. Мне нужно быть в офисе. Через час будет совещание. Я должен присутствовать. Кому-то нужно всё снимать. Игорь сам не справится. Он фотографировать будет. Ты видео снимешь.

– Но я же не умею видео снимать. Снаряжения у меня нет. Как я поеду?

– Мою снарягу возьмешь. А видео снимать нефиг делать. Включил камеру и води. Не отмазывайся. Я же тебе обещал, что ты поедешь. Я уже с Шумом поговорил. Ты едешь. Давай. Ну правда, ты уже засиделся. Вон все катаются. Теперь твоя очередь. Пора становиться мужиком.

Дима подводит к своему столу. Лезет под него и достаёт сумку. Она тяжелая. Открывает и достаёт бронежилет.

– Смотри, броник хороший. Пятёрка. Мне его из Германии привезли ещё в начале войны. Под заказ. Надевай.

Я водружаю себе на плечи тяжелый бронежилет. Он падает мне на плечи, приземляя меня.

– Тут есть воротник. Противоосколочный. Шею будет защищать. Паховой защиты нет. Игорю сейчас привезут хороший броник. Там будет паховая. Ну, а ты так. Уж прости.

Из сумки появляется каска. Она совсем не похожа на советскую. Более современная. Я в них ничего не понимаю, но Дима говорит, что она хорошая. Кевларовая. Мне это мало что говорит. Хорошая – значит, хорошая. Вопросов лишних не задаю. Если честно, говорить ничего и не хочется. Каждое слово сопровождается дрожью. Это страх. Он полностью мной управляет. Поэтому я лучше буду молчать. По мне и так видно, что мне страшно. Это вызывает смех у моих коллег. Они пытаются это тщательно скрыть, но я чувствую их снисхождение. Игорь сидит за моей спиной и ехидно улыбается. Он не скрывает этого.

– Ладно. Померили. Пошли в курилку, – предлагает фотограф.

Не сопротивляясь, я иду за ними в курилку. Я чувствую себя безмолвной скотиной, которую ведут на убой. Мне что-то говорят. Какие-то инструкции. Как нужно себя вести. Но я их не слышу. Я пытаюсь прийти в себя, но я уже сам не свой.

– Курить будешь? – протягивая сигарету, говорит Игорь.

Я соглашаюсь. Сигарета в моей руке. Или это не моя рука? Чужая. Почему она взяла сигарету? Я же не курю. Раздался громкий смех.

– Ха-ха. Ты посмотри на него. Сейчас закурит. Ты же не куришь. Вот что война с людьми делает. Он ещё на фронт не поехал, а уже курить собрался, – смеется Игорь. Его забавляет моя реакция на происходящее.

– Не издевайся. Вспомни себя, когда первый раз на передок поехал. Да ты и всего раз там был. Так, больше по обстрелам катался, – защищает меня начальник.

– Ладно, я пойду в кабинете посижу. Там кофе, наверно, уже остыл, – оправдываюсь я. Мне хочется сбежать отсюда. Куда-то далеко. Но я сажусь в своё кресло. Кофе пить совсем не хочется. Отодвигаю кружку. Там уже не кофе. Ослиная моча. Мне кажется, что она именно такая на вкус, хотя я её и не пробовал.

И снова куда-то пропал. Погрузился в себя. Сижу, уставившись в одну точку. Что со мной? Почему? Где? Как?

Я собираюсь поехать на фронт. Настоящий, где рвутся снаряды, свистят мины, умирают люди. Готов ли я к этому? Я даже не думаю об этом. А что там мои родители? Я же с ними утром не попрощался. Они ещё спали, когда я ушел. Не хочу им ничего говорить. Точно. Позвоню домой, но не скажу, что уезжаю на передовую. Им не нужно это знать. Мама будет переживать. Ей только хуже сделаю. Лучше скажу, что уезжаю на съемку, и попрошу, чтоб не звонила. Не отвлекала. Пока я буду лазить по окопам.

Уставился на свои ладони. Я вспомнил фильм «Хиромант». Он мне очень нравился. Там же, кстати, главный герой тоже был на войне, но он точно знал, что не погибнет. Он увидел это на своих руках. Может быть, и мне нужно посмотреть? Нелепо. Хиромантия – ерунда. Небылица. Но мне она сейчас нужна как воздух, чтоб убедить самого себя в том, что я вернусь.

Браузер. Поисковик. Линии жизни. Я ведь даже не знаю, что какая линия значит. Открываю первую ссылку. На экране появляются картинки ладоней. Красные стрелочки указывают на одну из полосок. Дальше объяснения, что она значит. Теперь я знаю, где у меня линия жизни. Она длинная. Автор статьи убеждает, что это хороший знак. Значит, я могу выдохнуть. И пусть это будет самообман, но он меня успокоил.

А в этот момент рядом уже стоит Дима и, смеясь, заглядывает через моё плечо в мой монитор.

– Ты серьезно? Перестань. Всё будет хорошо. Мы же из аэропорта вернулись. И сейчас всё будет хорошо. Ты главное, делай всё, что тебе будет говорить Шум. Сначала выполняй команду, думать потом будешь. Ходи след в след с военным. Ни на шаг не уходи. Только за военным и только то, что он говорит. Отснялись и назад. Постоянно на связи.

– Да, хорошо, – едва сдерживая дрожь, говорю я.

Время собираться. Воздух напряжен. Твердый и тяжелый. Им дышать совершенно невозможно. Напряжение нарастает. Мне всё тяжелее себя взять в руки.

– Давай. Примерились уже. Сейчас будем под тебя настраивать каску и броник. Наденешь мои штаны с горки. В джинсах тебе на передке делать нечего. Снимай их.

Стягиваю с себя ненужные джинсы. Мурашки бегут по коже. Это холод. Спешу натянуть на себя камуфляжные штаны, чтоб никто не заметил, что я дрожу. Штаны велики. Очень. Кожаным коричневым ремнем я фиксирую их на своей талии.

– Прости. Берцев у меня запасных нет. Поедешь в своих кроссовках. Надеюсь, на острый осколок не наступишь. Подошва тонкая, – подытожил Дима.

Внутреннюю подкладку штанов запихиваю в кроссовки и затягиваю шнурки. Пришла очередь кителя. Всего месяц назад начальник подарил мне его на день рождения, а теперь мне нужно его применить по назначению. Накидываю его поверх моей чёрной любимой футболки с V-образным вырезом. Застегиваю пуговицы. Бронежилет. Он снова рухнул на мои плечи. Дима подходит справа, чтоб настроить его под меня. Липучки шипят. Затем впиваются друг в друга, как влюбленные подростки. Ещё немного, и я чувствую, как две плиты сжимают мою грудную клетку.

– Ты как? Не давит? Дышать можешь? Ты должен чувствовать себя комфортно, чтоб, если что, мог и побежать. Движения не сковывает?

– Нет, всё в порядке, – вру я. Просто мне неизвестно, как именно должен себя чувствовать человек в бронежилете. Это моя первая практика. Но говорю, что всё в норме. Потерплю. Ничего страшного.

– Конечно, плохо, что ты в кроссовках. Далеко в них не убежишь. Наступишь на первый гвоздь, и придётся тебя тащить. Или ногу натрешь, что тоже очень плохо.

Совсем неприятные перспективы. Но понимаю, что Дима правильно всё говорит. Нужно быть готовым ко всему, но здесь выхода нет. Он достал каску из сумки. Водрузил мне её на голову.

– Застёгивать не нужно. Но смотри не потеряй, – предостерегает он.

– А теперь слушай внимательно. Это медпакет. Он мой личный. На будущее, у тебя должен быть свой, но сегодня я тебе дам мой.

Он открывает небольшую сумочку с медикаментами. Никогда не был силен в медицине. Названия медикаментов и вовсе никогда запомнить не мог. А здесь это жизненно важно. Обезболивающее, жгут, пластырь, шприц и что-то ещё. Всем этим я обязан уметь пользоваться. Но времени на обучение совсем мало. Дима читает мне последние нотации и усаживает на своё место.

– Всё. Теперь жди. Шум вот-вот должен приехать. Игорь, когда будешь готов? Где твой броник и каска? – орет на фотографа.

– Да. Сейчас уже в лифте.

Из кабины лифта выходит водитель, загруженной броней. Игорь снаряжается в своем кабинете. Мне нужно зайти к нему, чтоб получить инструкции по съемке. Этот фрагмент я почему-то помню очень смутно. Наверно, потому что он сыплет профессиональными терминами, которые мне мало знакомы. Все мысли о фронте. Не о том, как именно мы его будем снимать.

И вот мы оба стоим наготове. Мне кажется, что я выгляжу нелепо. Огромные штаны, грудную клетку сжимают две твёрдые плиты, на голове – гриб. Мне непривычно видеть себя в военной форме. Совершенно. Смотрю на себя в зеркало и смеюсь. Чувствую себя совсем неловко, как будто в чужой шкуре. Я перестал быть самим собой. На меня смотрел чужак, который к тому же был смешно одет.

– …Вот мои бойцы. Сегодня с ними поедешь, – указывая на нас, говорит Дима с каким-то бугаём.

Твердые мышцы, бритая голова, взгляд прожигающий. Мужчина смотрит на нас слегка с презрением. На нём военная форма. Она смотрится на нём гармонично. Берцы в цвет формы. Китель и штаны обтягивают накаченное тело. Он создан, чтоб убивать, думаю про себя. Профессиональный военный. Хотя я и ошибался. Оказывается, он даже не служил, но видимо, война была у него в крови, если Шум нашёл себя в этом.

– Все готовы? Сейчас будем выходить, – командует Шум.

Командный голос. Ему хочется подчиняться. В его голосе есть что-то убеждающее, что даёт уверенность в том, что он не бросит. Он знает, с чем нам придётся иметь дело на передовой. Подскажет, вдруг что. Это я сам себя успокаиваю, но в сжатой бронеплитами грудной клетке сердце отстукивало бешеный ритм.

– Всё, давай, Кира. Мы поехали. За своих не переживай. Они в надежных руках. Ну что, парни, готовы увидеть войну?

Я проглотил кислую слюну и уже молча иду за командиром. Мне по спине бьёт ладонью вдогонку начальник. Мол, ты готов. Не переживай. Этот жест понятен. Он пытается меня ободрить, но пока это слабо получается. Мне казалось, я иду на эшафот.

Шёл белый пушистый снег. Прекрасный день. Или мне так казалось. Мне хотелось дышать. Не хватало воздуха. То ли от бронежилета, то ли я пытался хвататься за каждое мгновение. Ветерок подул мне в лицо, когда дверь офиса открылась и я вышел сразу за Шумом.

– Вот наш «джихад»-мобиль. На нём поедем.

У входа нас ждал белый минивэн. Странно. Почему именно белый. Обычно транспорт пытаются скрыть, а белый цвет сразу бросается в глаза. По нему ударят. Снега не так много, чтоб в нём затеряться. Слякоть и мерзость. Но мне почему-то она нравилась. Хотелось быть здесь. Быть частью этой жизни. Быть частью живых.

– Стажёр поедет впереди, а фотограф сзади с Шахтёром. Там нет окон. Потерпишь. Скучно не будет.

Должно быть, именно так Дима меня представил Шуму. Меня злило это прозвище. Никогда в жизни у меня не было никаких кличек, а это казалось унизительным. Но нужно признаться, что я действительно всему только учился. Но эго никогда не позволяет принимать критику адекватно.

На моей шее висит фотоаппарат. При каждом шаге он бьётся о бронежилет. Думаю, что нужно поберечь камеру, и придерживаю её рукой. Открываю дверь и залезаю на переднее сиденье. Мне в глаза бросаются всякие безделушки на торпеде. Одна из этих безделушек – пуля калибра 7,62. Рядом с ней болтается небольшая ящерица из бисера. Помню таких со школы. Мои одноклассницы любили делать такие и дарить друг другу. Одна случайно попала ко мне в руки. Где-то дома она валяется. А быть может, и нет. Думаю, что давно её не видел. Она чертовски похожа на эту, которая сейчас лежала в обнимку с пулей.

Бусик пошатнулся. Значит, пацаны погрузились. Шум подходит со стороны водителя и садится за руль.

– Ну что, поехали?

– Поехали, – на выдохе говорю я. Явно выдал себя.

– Так что, ты первый раз едешь в опасные места?

– Да, как-то раньше удавалось их избежать. Сегодня не вышло, – тараторю я, чем ещё больше выдаю свой страх.

Он заговорил своим низким и хриплым голосом. Голос казался теплым и довольно знакомым, будто я всю жизнь знаю этого человека и могу доверить ему самое дорогое – свою жизнь.

– Знаешь, я же не первый раз еду туда. Постоянно там бываю. Видел многое. Сколько всего повидал за лето две тысячи четырнадцатого. Бывало вот так тоже соберемся ехать. Едет отряд. Всяких полно. Кто-то служил, кто-то в Афгане был, кто-то после школы записался в ополчение. Разные, в общем. Только выходим. Первый свист – и нет молодого. Пуля нашла его. Притянул он сам её своим страхом. Она чувствует, когда человек боится, и забирает его.

Машина подпрыгнула на лежачем полицейском. Мы подъезжали к одному из тыловых блокпостов. Шум поздоровался с бойцами и поехал дальше. За нами оставался мирный город.

– А бывает наоборот. Прошел кучу боев. Опытный боец. Смерть несколько раз посылал куда подальше. Получает увольнительную. Идёт по улице и падает кирпич на голову. И нет его. Так что я хочу сказать, – он сделал крутой поворот, и машину немного занесло, – бояться не нужно. Особенно на фронте.

Будь спокоен и уверен в себе. Смерть, когда ей нужно, обязательно возьмет своё. И ты от неё не убежишь. Так чего тогда переживать? Не думай о смерти. Думай о жизни. Живи здесь и сейчас. А когда придёт время, ты уже и не узнаешь, как оно.

И на душе стало так легко. Будто я стал невесомый. Пушинка. На мне больше не лежала ответственность за собственное сбережение. Инстинкт самосохранения замолк. Я знал, что не умру. Тут ещё и вспомнилась картинка с хиромантского сайта. У меня же линия жизни длинная. Точно не умру.

Говорят, мужики немногословны. Настоящие мужики – да. Но то, что они могут сказать, имеет такой вес. Не знаю почему, но Шум говорил со мной, как с собственным сыном. Как будто первый разговор отца и сына о сексе. Что бояться его не нужно. Настолько это было интимно, что казалось, я точно знаю его всю свою жизнь. И я ему доверился. Отпустил страх и был готов идти за ним куда угодно. Он-то точно знает, что нужно делать, чтоб не погибнуть. А если что и случится, то наверняка не даст сгинуть. Думаю, подобное испытывают молодые бойцы, когда попадают в руки опытного командира, который горой стоит за своих солдат.

Сердце успокоилось. Я больше не шел на смерть. Теперь передо мной стояла конкретная задача. Её мне дал командир.

– Теперь слушай. Укры вчера сообщили, что они взяли Спартак. Это не так. Там стоят мои парни, и они вчера отбили атаку. Танковый прорыв. Они долго готовились. Думали, возьмут посёлок, но мои парни поджарили вчера один. Он у нас на позициях сейчас ржавеет. Взяли экипаж пленными. Они сейчас у нас. Что мне от вас нужно. Вы должны показать людям, что укры снова выдают желаемое за действительное. Они просрали аэропорт и теперь пытаются отыграться. Их командование в шоке. Не знают, что делать. Вот и гонят парней на смерть.

Я будто губка впитывал информацию. Конкретная задача, конкретные действия. Их нужно выполнить. Это тот момент, когда реальный фронт пересекается с информационным. Мы должны показать людям правду. Опровергнуть очередную ложь украинских СМИ. Перед глазами было одно – выполнить задание.

Это была другая планета. Не похожа на то, что осталось за нашими спинами. Среди нетронутой человеком снежной глади прорезались искусанные кариесом молочные зубы маленького любителя сладостей. Некогда это были роскошные дома, где жилы власть имущие. Сейчас это был кусочек постапокалиптической реальности, в которую нас окунула война в Донбассе.

Наш белый бусик мчался сквозь руины. По обе стороны были разрушенные дома. Непослушный ребенок игрался с хрупкими строениями, и каждое прикосновение разрушало его. Дома все черные с пустотой внутри. Дыры зияли повсюду. Природа здесь была особенной. В городе пушистый снег приземлялся и тут же таял. Тут было всё иначе. Падая, снежинки прилипали друг к другу, укрывая Спартак белым одеялом. Настоящая зима, которую в городе не знают. То ли из-за отсутствия людей, то ли по аномальной особенности этого участка, но зимнее волшебство захватило эти земли.

Нас встречает надпись на одном из заборов разбитого дома «Смерть мародёру». С ними тут строго. Бойцам не разрешено залезать даже в уничтоженные здания и брать там что-либо. Шум следит за этим. Его солдаты слушаются. И я понимаю почему.

Белоснежный минивэн затерялся в зимнем пейзаже. Мы заезжаем в какой-то двор. Здесь бойцы соорудили импровизированный штаб.

Собачий лай. Сторож зло рычит при виде меня. Для него я чужак, но стоит уставшему бойцу прикрикнуть на него и сказать «свой», пёс смотрит на меня совершенно другими глазами. Но я всё равно с опаской вылезаю из бусика. Не люблю собак. Не то чтобы сильно, но не доверяю. Мне кажется, что в любой момент собака может кинуться, если ей что-то во мне не понравится. Тем более здесь. Отгоняю пса и помогаю четырём бойцам разгрузить чрево бусика. Относим деревянные ящики и кладем их на пол. На это ушло минуты три. Нас много, и мы быстры. Здесь нужно делать всё максимально быстро.

– Так, здесь мы не снимаем. Эти позиции засветить нельзя, – командует мускулистый командир.

Шум резко изменился при виде своих подопечных.

– Всего хватает? Я к вам завтра ещё приеду. Еда есть?

– Да, командир. Всё есть.

– О, а кто это тут голос подал? Наш залётный. Ты сколько тут же?

– Вторая неделя пошла. Ещё одна осталась.

– Правильно. Вот пусть журналисты посмотрят, как у нас с дисциплиной строго.

Набухался в увольнительной – будешь кровью искупать. Зато в следующий раз не будешь себя, как свинья, вести.

– Да-да. Ладно, командир, – пристыженный боец не хотел, чтоб его отчитывали при каких-то малышах. Для него мы с Игорем два школьника. У него сын старше нас, а сейчас его, опытного шахтёра и уже солдата, отчитывают, как нашкодившего молокососа. Это всегда неприятно.

– Так, сейчас я пойду и журналистам экскурсию проведу небольшую. Мы скоро вернёмся, – отрапортовал Шум. – Готовы? Камеры там? Всё?

Мы киваем синхронно головами. Я уже включил фотоаппарат, а Игорь мне протягивает вторую видеокамеру.

– Будешь и видео снимать. На две камеры снимем всё, чтоб материала больше было. По максимуму материала нужно набрать, чтоб было из чего выбирать. Ты понял, стажёр?

Чувствую себя, как тот пристыженный боец. Унизительно, но я всё же говорю, что всё понял, и мы выходим со двора.

* * *

Свист. Удар. Взрыв. Толчок. Снова взрыв. Казалось, над головой мины вот-вот столкнутся, и гроздья осколков пробьют наши каски, бронежилеты. Но этого не случалось. Мины продолжали пролетать над нами и приземляться где-то совсем рядом, но смертоносные прикосновения снарядов разрушали лишь изуродованные строения.

Мы вышли из двора сквозь изрешеченные зелёные ворота. «Сначала делай, потому будешь думать. Шаг в шаг с военным», – в голове послышался голос моего начальника. Не поднимая головы, я шел вслед за Шумом. Снег перестал быть белым. Он был черный. Приземляясь, снаряды окрашивали в черное всё вокруг эпицентра взрыва. Воронки здесь были повсюду. Украинская артиллерия и танки отрабатывали по некогда жилым домам в поисках позиций ополчения. Но их попытки были тщетны. Мы убедились в этом, когда у одной из стен увидели подбитый танк с двумя белыми полосками – знак отличия. Украинские военные метили свою технику двумя белыми полосами, чтоб не спутать её с нашей.

– Вчера пытался прорваться. Мои бойцы их танк подбили. Теперь у нас есть шикарное укрытие. Отсюда можно работать вообще шоколадно. Остановить любую технику. Сюда залёг и всё, – хвастается Шум. Он горд своими парнями. Им об этом он никогда не скажет, но перед журналистами можно прихвастнуть. Тем более что бойцы действительно совершили подвиг – подбили танк и взяли в плен экипаж.

Недалеко от этого места – окопы. Настороженно бойцы смотрят на непонятную компанию с камерами. Это ненормально, когда позиции на передовой кто-то снимает на видео. Озлобленный солдат уставился на нас. Старший по званию остановил его, иначе нас бы уже давно задержали.

– Вы кто такие? – спрашивает из окопа уставший вояка.

– Здравия желаю. Свои, – улыбаясь, отвечает комбат.

– Здравия желаю, – процедил солдат.

– Я привез журналистов, чтоб показать, что Спартак наш. Вчера в интернете укры начали вопить, что они взяли посёлок. Опять чешат. Говорят, что мы убежали с позиций. Вот мы тут, чтоб показать, что это не так. Дашь интервью пацанам?

– Это приказ, комбат?

– Нет. По желанию. У тебя на той стороне родня есть?

– Никак нет.

– Ты собираешься туда?

– Никак нет.

– Тогда чего бояться? Расскажи миру, как мы Родину защищаем, как в окопах живём, как укропов топчем. Правду, в общем. Нам бояться нечего.

– Так точно.

Пока коллега готовит камеру для съемки, я присмотрелся к новому знакомому. Он будто бы сошел со страницы учебников по истории. Наглядное пособие, как выглядели партизаны во время Великой Отечественной войны. Старая советская каска, старое драповое пальто, из-под которого торчит горловина вязаного свитера. Под каской – черная шапка. Старенький АК сжимает правая рука, на которой я заметил грязную черную перчатку и зияющую дырку на пальце. Туловище прикрыто бронежилетом. Не таким хорошим, как тот, что на мне, но намного легче моего. В бою маневренность и скорость важнее. Спасти могут доли секунды, а не бронеплита. Немного озлобленно он впивается своим взглядом в непрошеных гостей.

– Что хоть рассказывать? – недовольно спрашивает боец.

– Мы будем задавать вопросы, а вы максимально распространенно на них отвечать.

– Да всё как есть расскажи и всё, – даёт инструктаж Шум, – не бойся. Лишнего ничего не скажешь. Нам скрывать нечего.

Камера уже зажглась красным огоньком, как вдруг свист мин над головой стал намного громче.

– Как видите, война у нас тяжелая – минометная, – вдруг начал свой рассказ герой нашего будущего сюжета, – для меня эта война, в первую очередь, это защита моего дома и земли, на которой я родился. Я не хочу отсюда уезжать. Но как видите, нам не дают нормально жить. Мы не согласны с этой киевской властью. За это и страдаем.

Фронт снова начал греметь, иллюстрируя слова солдата.

– Сам я из бывшей Донецкой области, Новоазовский район. Домой очень хочется. Устал. Воюю я уже с июня 2014-го.

– Как вы думаете, сколько эта война продлится?

– К сожалению, долго. Мы видим, что здесь происходит. И то, чему мы стали свидетели буквально вчера, говорит о том, что украинская армия будет продолжать войну.

Перед выходом в офисе мы договорились задавать бойцам на передовой один и тот же вопрос: «Что вы можете сказать той стороне, украинской армии?», и первый ответ, который мы услышали, был такой: «Ребята, разворачивайтесь и идите домой. Идите и живите мирно. Мы к вам не лезем. Зачем вы к нам идёте? У вас же тоже есть дом и семьи. Оставайтесь там. Если вы не согласны с этой властью, давайте на нашу стороны, так мы быстрее закончим эту войну».

Взрывы за спиной у военного не смолкали. Это значило, что война продолжается. Сидя в окопе, я чувствовал безопасность. Хоть и относительную. Рядом был Шум, солдаты, которые ежедневно в таких условиях переживали обстрелы и вынуждены отбивать атаки противника.

Вход в блиндаж закрывал ковёр, который не выпускал тепло. Внутри темно. Камера едва может что-то увидеть. В темноте виднеется огонёк буржуйки. Рядом спит овчарка. Собака, просыпаясь, начала рычать, но её быстро успокоили. «Свои», – прорычал военный. Бое вой товарищ продолжил свою службу недалеко от печки.

Минометы продолжали отбивать адский ритм. Серость окружения была лишь визуальной. Внутренние ощущения происходящего были иными. Были яркими и пропитаны жизнью. Сама жизнь была здесь совсем иной. Как никогда раньше она имела значение. То ли близкое присутствие смерти заставляло раскрывать лёгкие и поглощать ещё живыми лёгкими воздух, то ли это мой собственный страх ещё не отпускал и заставлял биться сердце сильнее, перегоняя адреналин в крови.

Перед нами раскинулась школа. Больная и израненная. На ней не было живого места. Как больной в хосписе она доживала последние свои деньки. Так мне казалось, когда я остановился у входа в учебное заведение. Дворик перед школой был утыкан «бычками» от «Градов». Украинская артиллерия прицельно била именно сюда. Если бы у нас был коптер, то мы могли бы снять сверху артиллерийскую пепельницу.

Сквозь разбитые окна я увидел разукрашенные стены. На них были какие-то сюжеты из сказок, гномики и пеньки, старенький деревянный домик и яркое солнышко. Пестрые краски выбивались из апокалиптической реальности. Подобная картинка заставляла прочувствовать контраст. Он в который раз посетил меня и заставил о себе думать.

У входа лежал детский барабан. На стене – остановившиеся часы. По разбитым окнам, партам, сложенным у одного из кабинетов, которые теперь служили своего рода ловушкой для осколков, стенам и остаткам ремонта, можно было судить, что здание школы до войны было элитным. Логично, ведь когда-то в Спартаке жили богатые представители донецкого общества. Не Рублёвка, но очень убедительная пародия.

Тёмные коридоры. Свет сюда едва попадал. Кабинеты были закрыты и не пропускали солнечный свет. Слабый свет пропускало разбитое окно в конце коридора. На подоконнике покрытые льдом лежали прикованные осколки окна и гильзы. Только сейчас я обратил внимание, что пол был покрыт льдом.

– Давайте поднимемся выше. Там есть актовый зал, сожженная библиотека. Зачем они били сюда? Я не понимаю, – стал вслух рассуждать Шум. Военные часто любили говорить о своих мыслях в присутствии журналистов. Между собой они держались по-мужски: разговоры только по делу.

Похрустывая бетонной крошкой, битым стеклом, разбросанными гильзами и каким-то ещё мусором, мы поднимались на второй этаж, где нас уже ждала очередная порция военных будней посёлка Спартак.

Сквозь зияющую дыру в потолке, проникая в классную комнату – застывший водопад. Один из снарядов украинской БМ-21 «Град» пробил крышу школы. Пустая болванка торчала посреди кабинета. Тяжело сказать, как давно это произошло, но таких дыр на втором этаже много. Ещё одна в коридоре сразу на выходе из класса. Парочка в другом крыле.

Вместе с комбатом казаков мы стояли в пробитой украинской артиллерией комнате. Повсюду был хаос. Нетронутые вещи разбросаны взрывом снаряда. Перевёрнутые парты и стулья, учебники и доска с надписью «Классная работа». Даже мелки остались на своих местах. Лишь несколько упали на пол и застыли вместе с потоком воды.

Шум что-то рассказывал Игорю, а я тем временем решил пройтись по кабинету. В конце комнаты стоял сервант. В моей школе было так же. Мне вспомнилась моя классная комната. Наш кабинет был по совместительству музеем. У нас стояли различные экспонаты вроде деревянной посуды, фигурок в национальных костюмах, старых книг и прочего. Здесь были Библии. Их было очень много. Должно быть, это был кабинет религиоведения, или эта школа имела религиозный уклон, но количество Библий впечатляло. Ещё больше впечатлял тот факт, что книги были целы и невредимы. Только пыль укрыла их, но даже снег и лёд не могли добраться до них. Мирно они ждали своей участи. Только тоненькое стекло скрывало их от войны. Единственная защита, но её оказалось достаточно, чтобы уберечь священные книги.

Рядом с Библиями соседствовали кобзари. Сборники стихотворений украинского поэта Тараса Шевченко. Довольно странно было их увидеть здесь. Последний год изменил сознание. Украинская агрессия будто нарочно выжигала всё украинское из жителей Донбасса. Украинский язык воспринимался как вражеский. Хотя и украинскую музыку я не перестал слушать.

Тут мне вспомнилась история, как, встречая гуманитарный груз из России, я сидел в машине вместе с ополченцем, который слушал «Океан Эльзы». Сам он был из той территории, которую теперь называет оккупированной, поэтому в кадр не хотел попадаться. Родственники могли пострадать. Когда его телефон зазвонил и, подняв трубку, он заговорил на украинском, то я понял, что сам он из небольшой деревеньки Донецкой области. В небольших поселениях местные всегда говорили на украинском языке или суржике. Мой покойный дед был родом из Украинска, небольшого городка в Донецкой области, и он всегда говорил на смеси русского и украинского. В детстве я думал, что он нарочно коверкает слова.

Я вернулся в настоящее, где завис над кобзарём. Мои спутники продолжали записывать на видео последствия артобстрелов, а я с трепетом смотрел на книги. На соседней парте, где лежало несколько кобзарей, был поднос. На нём жестяная банка растворимого кофе и пара кружек. Кто-то собирался выпить кофе и побеседовать, но их планы прервала война.

– Ладно. Идём дальше. Покажу вам спортивный зал. Туда тоже было прямое попадание.

Хруст под ногами. Бетонная крошка, фрагменты стены и снова битое стекло. Я остановился на входе в спортзал. Напротив – огромная дыра. Сетка, которая должна была защищать окна от попадания мячом, бесполезно болталась. Сквозь покорёженные оконные рамы можно было наблюдать противоположное крыло здания, где также были выбиты стёкла, но дыр от прямого попадания танкового снаряда не было. На полу среди обломков валялись футбольный и волейбольный мячи. Шум взял волейбольный мяч, проверил его на прочность и бросил в баскетбольную корзину. Мяч проскользнул сквозь порванную сетку и приземлился в груду мелких камней на полу.

– Три балла! – улыбаясь, констатировал комбат.

На стене под корзиной – рисунки. Мальчик и девочка занимаются спортом, а над их головами лозунг «Слава спорту!». Стена была посечена осколками. Смертоносные фрагменты снаряда изуродовали нарисованных детишек.

– Не будем задерживаться. Ещё много всего нужно вам показать.

В этот момент прозвучал очередной «выход» мины. Комбат и не подумал придать хоть какое-то значение этому факту, а просто пошел дальше. От его хладнокровия становилось спокойно на душе. Пока рядом был Шум, и он никуда не срывался с места, то можно было спокойно продолжать съемку. Значит, нам ничего не угрожает.

Следующим помещением был актовый зал. Карниз покорно лежал, овитый порезанными гардинами. На ближнем плане расположились в два ряда, усыпанные пылью, зелёные и красные сиденья для зрителей. Кусочки разбитых кирпичей покрыли весь зал. Из высоких оконных рам торчали острые как бритвы осколки стёкол. Я поднялся на сцену. У стены стояло пианино «Украина». Расстроенный инструмент уже давно никто не использует, но, к счастью, он уцелел. Если отдать его в руки мастера, то возможно, пианино могло пригодиться. Но инструмент стоит безжизненно на передовой.

Земля задрожала. Этому предшествовал мощный взрыв. Совсем близко от нас приземлился снаряд. Вибрация прошла по нашим телам. Сквозь землю она просочилась внутрь каждого из нас и мертвой хваткой схватила за сердца. Никто не подал виду, что страх вернулся. Шум подошел к разбитому окну.

– Не подходите. Снайпер может здесь работать. Стойте там.

Он что-то услышал. Что-то его волновало намного больше, чем падение снаряда где-то рядом со зданием школы, где сейчас находились мы. Он уставился в «зелёнку».

– Шум, ты что там слушаешь? Только что снаряд упал рядом. Аж земля затряслась. Где-то рядом. «Сто пятьдесят вторая» упала скорее всего, – пытался завести разговор Игорь.

Комбат нас не слушал. Он был где-то рядом, но не здесь. Вслушивался, как сторожевой пёс. Молча он стоял у разбитого окна и пытался что-то услышать.

– Укропский танк едет. Слышите? – вдруг выдавил военный. – Это звук от двигателя танка.

Выстрел. Далеко. Они били не по нам. Кто-то был сейчас под ударом танков ВСУ.

– С Опытного. Суки. Никак не вычислю.

– «Шестьдесят четвертый»? – спросил Игорь.

– М-м?.. – будто сам не заметил, что промычал, Шум продолжил вслушиваться.

Звук работающего двигателя становился громче. Лязгающие гусеницы нарастали. Залп. Где-то далеко опять танковый удар. Взрыв. Шум стоял непоколебимо. «Если он стоит, значит, и я буду», – успокаивал себя я. В поддержку своим же мыслям я вспомнил назидания Димы: «Сначала выполняй, потом думай». Команды не поступало. Командир стоит на месте, значит, и я так должен. Ни шагу влево, ни шагу вправо.

Тишина окончилась, когда мощный хлопок зашевелил стены школы. Нужно было уходить. Шум отошел от окна и пошел среди зрительских сидений. Я устремился за ним, следом – Игорь. Он продолжал снимать.

– Долго не будем здесь находиться. Сейчас ещё библиотеку покажу и пойдем дальше, – короткий инструктаж от комбата.

Небольшая комнатушка, полная хаоса: остовы сожженных книжных стеллажей, раздробленные плиты скрестились из-за удара реактивной ракеты, черные от пожара стены, обгоревшая дверная лутка и осколки снаряда. Сверху – знакомая нам уже дыра и замороженный водопад. Вот и всё, что осталось от школьной библиотеки. От книг ничего не осталось. Даже пепла нет. Ветер развеял его.

Стоя на пустынной улице, я вдыхал воздух, пропитанный порохом и серой. Сквозь видоискатель я смотрел на разрушенный дом. Его крыша была разнесена. Таких здесь было очень много. Точно декорации из фильмов.

Мы подошли к дому, который некогда был шикарной виллой. Два этажа. Высокий забор. Детская площадка. Евроремонт и красивая дорогая мебель. Шум отошел, чтоб пообщаться с экипажем танка, который дежурил неподалёку и был готов принять бой.

– Ну как тебе? – ехидно улыбаясь, спросил Игорь. Он храбрился. Пытался показать, что ему не страшно и он наслаждается происходящим. Ему хотелось узнать мою реакцию, чтоб выдать что-то вроде «ну ты теперь тоже мужик».

Мне же не хотелось делиться своими истинными эмоциями, которые я переживал в данную секунду. Без Шума было страшно. Вновь ответственность за мою безопасность легла на мои собственные плечи. Мы стояли возле разбитой детской качели, и мне нужно было что-то ответить на глупый и несвоевременный вопрос.

– Нормально. Я думал, что будет хуже, но вроде бы всё хорошо. Не так страшно, как могло бы быть, – соврал я.

– Да. Когда я первый раз катался на передок, то было стрёмнее, чем сейчас. Сейчас хорошо. Можно даже спокойно пофоткать. Материал привезём классный. Эксклюзив. Журналистов сюда не возят. Шум единственный, кто сюда повез журналистов. Так что можешь гордиться собой.

Мне казалось, что гордиться тут явно нечем. Единственное, чем можно было насладиться, это тем, что с каждой минутой мы приближались к тому, чтоб отправиться назад в город.

Ритмичные удары. Будто неизвестный великан бил своим огромным кулаком о землю. С каждым ударом звук становился громче. Доли секунды и взрывы уже были совсем рядом с нами. Тогда я впервые услышал звук, который не должен был звучать здесь. Я подумал, что мне почудилось и нужно поскорей избавляться от иллюзий, чтоб не впасть в ступор и спастись. Сейчас я отвечал сам за себя. Мы поспешили забежать в разрушенный дом. Единственное убежище, хотя и относительное. Угоди снаряд сюда, то стены не спасли бы нас, а скорей наоборот стали крышками для наших гробов. Притаившись, мы стояли в парадной. Всё закончилось так же неожиданно, как и началось.

– Фух, вот это было круто, – лукавил Игорь. Он также испугался, но перед «молодым» не хотел показывать свой страх.

Несколько ракет «Града» упали на соседней от нас улице. Шум вернулся, а вместе с ним и чувство спокойствия. Он был непоколебим, что вселяло уверенность. Постепенно собранность возвращалась.

– Вот вы где. А я вас ищу. Спрятаться решили. Это «Грады». Упали рядом, но всё нормально. Продолжим? Сейчас пойдем на самый край. Там парни стоят. Мне с ними поговорить нужно. Это можно не снимать. Спалим позиции.

Сумерки поглощали разрушенный посёлок. Пока мы шарахались по развалинам, вечер наступал. Ещё можно было что-то разглядеть, но у нас было не так много времени. Накамерный свет нельзя было использовать, иначе украинские «глаза» заметили бы нас и минометчики бы «отработали» по нам. Нужно было успеть всё снять, пока ещё светло. К тому же в тёмное время суток бои набирали обороты. Даже сейчас минометы с обеих сторон начинали работать интенсивнее прежнего. Тому подтверждение удар украинских «Градов» по соседней улице. Противник пытался нащупать месторасположение позиций ополчения. Неубедительная попытка артподготовки для будущего наступления. Возможно, сегодня ночью они попытаются продолжить вчерашний танковый прорыв. Кто знает, вдруг вчера это была лишь разведка боем.

Украинская армия пыталась всячески компенсировать своё поражение в донецком аэропорту. Для этого ВСУ не оставляли атаки на Спартак. Если бы ополчение сдало населённый пункт, то ДАП оказался в полуокружении. Таким образом, взятие воздушной гавани означало бы одно: отряды ополчения, которые находились в это время в зданиях старого и нового терминалов, попали бы в ловушку. Их бы разорвала в клочья украинская артиллерия, а после пехота зачистила остатки солдат армии ДНР. Поэтому сдавать Спартак было нельзя.

Я услышал снова то, чего здесь не должно быть. Фантастическое и неописуемое. На этот раз я решил спросить, потому что я перестал верить собственным ушам.

– А вы слышите женский голос? Ещё собака лает. Или это мне одному такое чудится.

– О-о-о. Вот это ты даешь.

– На самом деле здесь есть мирные жители. Так что он мог услышать кого-то, – успокаивающе и оправдывая моё безумие, сказал Шум.

Мы вышли из бывшего роскошного двора хозяев донецкой жизни и оказались на изрытой снарядами и гусеницами улице. Мне снова послышался женский голос. Ему вторил обезумевший собачий лай. Только на этот раз голос и лай были намного громче прежнего. Это могло значить, что мы приближаемся к источнику звука, либо моё сумасшествие прогрессировало. Меня это стало беспокоить. Всячески я пытался избавиться от навязчивой идеи. Что за фантазии? Как такое может быть возможно? Ежедневные и еженощные ожесточенные бои с применением практически всех видов вооружений, разрушенные дома, отсутствие света, газа, воды, пропитания вот уже практически год. Мирных жителей здесь найти просто невозможно. Это просто абсурд, чтоб люди продолжали жить в таком состоянии. Одно дело солдаты, у которых есть обеспечение и которые хоть и на время, но отправляются в безопасную зону во время ротаций.

Но логика не помогала. Женский голос становился отчетливее. Собака продолжала скулить. Казалось, она не одна. Собак было несколько. Это было совсем уж странно, но Шум на кого-то указывал пальцем.

– А вот и местная. По телефону разговаривает. Эх, я ж им говорил из подвалов не выходить. Пошли, пообщаемся. Эта женщина не уезжала отсюда. Живёт в соседском разбитом доме. Её дом вообще сровняли с землёй укропы. Она одинокая. Никого нет. Только собаки, которых она собрала со всего посёлка. Местные, когда убегали, о собаках не думали.

А она их не бросила. Собрала всех и подкармливает. Ну, вы сейчас сами всё узнаете.

– Здравствуйте, – Шум перешел на более вежливый тон.

– Здравствуйте. О, вы с телевидением. Правильно. Снимайте, сынки, как мы тут живём. Пусть люди узнают. Но вы им там скажите, что мы не боимся. Наши защитники нас не бросят. Не бросите же? – она с надеждой взглянула на мускулистого мужчину в камуфляже и с автоматом наперевес.

– Ещё бы. Куда ж мы вас оставим? Укропам? Нет. Этого мы не допустим. Как вы тут?

– Да как. Нормально. Живём. Вышла поговорить по телефону. Там ни черта не ловит. Вот только здесь и есть связь. Нужно успеть поговорить, пока бомбежка не началась и телефон не сел.

– Вы, если надо, можете к нашим бойцам обращаться. У них генераторы есть. У них можете подзарядить мобильник.

– Спасибо большое. Я так и делаю. Хлопчики мне помогают.

– А еда у вас есть?

– Конечно же. Я сходила в город за продуктами.

– Как же вы? Пешком, что ли?

– А как же иначе. Пешком иду через Горький аж до Путиловки, – женщина указывала в сторону города, – по тропинке. Около часа. Автобусы же не ходят. Приходится пешком и ходить.

– Вы можете к солдатам садиться. Я им скажу, они будут брать вас с собой, когда у них будет ротация.

– Та что же я так долго ждать буду. Не-а. Я лучше своими двумя. Не спеша пройдусь, а потом назад.

– Смотрите сами. Сможете пообщаться с парнями и рассказать, как вы тут живёте? А они потом покажут это людям в интернете.

– А чего бы и не рассказать. Всё расскажу. Пусть спрашивают.

Заморгали лампочки на камерах. Наши объективы уставились на женщину за пятьдесят. Впавшие щеки, уставшая улыбка, морщинки, грязные каштановые локоны торчали из-под шапки. Вокруг выпуклых глаз были темные круги, которые говорили, что женщина давно не высыпалась. На ней была не по размеру большая куртка с латками. Огромные размеры куртки лишь подчеркивали худобу. Куртка была похожа на робу, но я не мог определить, кто в ней мог раньше работать.

Женщина рассказала, что мужа она давно похоронила. Он раньше работал на шахте, но куртка была совсем не похожа на шахтерскую. Черный воротник из искусственного меха согревал шею женщины. На голове поношенная черная шапка. Она так же была велика, но это было на пользу. В руке я заметил телефон. Также старенький. Кнопочный, но надежный. Такой мог держать зарядку несколько недель, если его выключать на некоторое время. Такие телефоны не пользуются популярностью у молодежи, но зато пожилые люди используют их по назначению без лишних игрушек, которые были явно не для пенсионеров. Своими уставшими, но почему-то веселыми глазами она смотрела на нас. В камеру старалась не смотреть. Я удивлялся её храбрости. Мне казалось, что на моём лице сейчас всё отчетливо было написано: я был в шоке, но про местную жительницу такого сказать нельзя. Потом я понял, что ужас она залила изрядной дозой алкоголя. Иначе здесь выжить нельзя. Ужас съест твоё сознание и не оставит от него ничего. Можно превратиться в животное без разума и жить одними инстинктами.

– Не боитесь всех вот этих взрывов и полётов мин? – я не удержался и задал свой вопрос, который не давал мне покоя.

– Только ненормальный человек может этого не бояться. Нормальный – боится. Как все. Боюсь.

– Что-то хотите передать украинской стороне? – задал уже обговоренный заранее вопрос Игорь.

– Украинской стороне? А вы снимите это всё и покажите это им. Покажите, чтоб они посмотрели. Эти люди. Порошенко, Турчинов и Яценюк, они это всё знают, что здесь делается. А вы покажите народу. И всё. Чтобы они нас не обзывали и не думали не пойми что.

– Как вы думаете, они поймут нас?

– Поймут, конечно, – вдруг женщина стала серьезной. Она искренне верила в то, что говорит, и знала, что рано или поздно так и будет, – если нормальные люди, которые не хотят войны. Но не те, которые купленные. Не те, которые из партии войны. Я вот слушаю радио, и такое впечатление, что никто не знает, что здесь война, – продолжила местная жительница.

– А как у вас радио работает? – поинтересовался Шум.

– На батарейках, – осадила она, – вы плохо освещаете. Люди не знают, что здесь идёт война.

Мы стыдливо потупили свои взгляды. Мы не могли доступно объяснить женщине на передовой, почему о том, что её убивает украинская армия, не знают в мире. Просто потому, что так выгодно западным политикам, которые контролируют СМИ. Будь им выгодно рассказывать правду, то Майдан бы закончился, так и не начавшись. Но приходится констатировать печальный факт – план украинской стороны удался. Информационный вакуум, который они создали, давал им возможность совершать военные преступления, несмотря на мирные соглашения, которые подписали ещё осенью 2014-го. ВСУ могли бить по мирным кварталам Донецка, Горловки, Луганска, не боясь, что об этом узнает общественность. Западные СМИ были на их стороне. Пока они молчат, можно было убивать столько мирных жителей, сколько нужно будет режиму Порошенко. Жители Донбасса уже были списаны. С нашими жизнями никто не считался. Особенно с теми, кто остался жить в своих домах на передовой. Эти люди стали жертвами амбиций постмайданной власти, которая жаждала подавить мятеж Донбасса в короткие сроки.

Снова лай. Теперь я увидел его источник. Вокруг нас была стая бродячих собак.

Некоторые из них были настолько тощими, что рёбра торчали, как ножи в пакетах, настолько тонкая была кожа. Шерсть была редкой, нечесаной и облезлой. В стае были и некогда представители роскошных пород, но улица сделала их бродячими, и теперь они ничем не отличались от тех, что бегают по помойкам и едят объедки. Самая маленькая из них тёрлась о ногу хозяйки. Собака была голодна. Серой мордой она чесалась о резиновый сапог женщины, выпрашивая кусочек чего-нибудь съестного. Когда я услышал знакомый лай, тогда заметил, что ещё одна псина стоит рядом со мной. Собака, уставившись в пустоту мутными глазами, гавкала на кого-то. Я попытался понять, кого она там увидела, но хозяйка всё объяснила:

– Бедняжка. Её контузило недавно. Снаряд упал совсем рядом. Животные так же боятся, как и люди. Вот теперь она часто так гавкает в никуда. Ничего не можем поделать. Жалко. Вот я их всех с посёлка собрала. У самой еды не так много, но я нахожу им немножко. Не бросать же их тут.

Это застало меня врасплох. Такого не ожидал. Но нужно было делать, а потом только думать. Шум сорвался с места, не сказав ни слова. Он что-то услышал, и это что-то могло стать последним, что мы увидели, услышали, почувствовали в своей жизни. Секунды казались вечностью. Они тянулись, и ими хотелось дышать. Не отпускать. Держаться, как за последнюю соломинку, которая могла нас вытянуть в мир живых. Сквозь хруст снега под нашими ногами послышался шорох. Что-то новенькое. Сегодня я этого ещё не слышал. По лицу Шума можно было сделать вывод, что он раньше этого тоже не слышал. Проносясь мимо болванок от «Градов», он пытался разобрать, что услышал.

– Авиация, – это прозвучало как приговор.

Внутри всё оборвалось. Значит, сейчас моя жизнь закончится. Перед глазами стояли кадры расстрела Луганска 2 июня, когда десятки получили ранения, а кому-то повезло меньше – оторванные руки, ноги. Счастливчики погибли моментально, не чувствуя боль. В доли секунды, когда картинки из Луганска стояли в глазах, можно было мечтать о такой смерти. До приземления снарядов оставалось совсем немного.

Я не заметил, как мы прибежали к остовам сожженного дома. Укрытие, мягко сказать, декоративное. Сейчас кирпичная стена мне казалась картонной. В детстве мы стреляли из воздушек по картонным коробкам, а после проверяли, чья пулька пробила стенку, а чья лишь надкусила. Сейчас мы могли узнать, сможет ли авиаснаряд пробить кирпичную стену, которая уже испытала на себе удар реактивной ракеты.

Мне говорили, что так и будет. Предупреждали, но я не верил. Самонадеянность. Она всегда присутствует, когда ты молод. Тебе кажется, что ты знаешь намного больше остальных. Смотришь на мир, и тебе он кажется понятным, но с каждым годом, днём, минутой и секундой самонадеянность разрушается, как никчемный миф, и ты начинаешь доверять не себе, а опыту. Он лучше самонадеянности. Правдивее. Честнее. Хотя иногда и бывает жестоким.

Страх пришел намного позже. То, что я испытывался, находясь на Спартаке, не было страхом. Легкая и едва видная тень. Запах и предвкушение. Анонс или лёгкий трейлер. Настоящий страх пришел позже. Я осознал это, когда на следующий день подошел к офису и не мог в него зайти. Что-то внутри не пускало меня, будто там на входе меня ждёт растяжка, которая оторвёт мне ногу. Почему-то я эту информацию знаю, но не могу понять откуда. Понятное дело, что там не было никакой растяжки. Она была в моей голове. Я шел по белому снегу, который успел выпасть за ночь и не растаять. Он был девственно белым, и я боялся на него наступать. Там определённо что-то было. Мина замедленного действия. Я наступлю на неё, отойду на несколько шагов, а она ударит меня в затылок.

Я боялся заходить в кабинет. Почему-то я считал, что теперь вся моя работа будет связана с передовой. Конечно же это была ошибка. Никто меня не собирался отправлять на фронт сегодня. Дима знал, что сейчас этого делать нельзя, но предупредил, если я не поеду на передовую в ближайшее время, то не смогу вернуться туда никогда. Нужно было сломать себя окончательно, чтоб потом не бояться. Вспоминая вчерашний день, я был полностью во власти страха. Мне казалось диким и невероятным то, что вчера после обстрела «Градами» я ехал домой на ящике с шахтной взрывчаткой, которой пользуются ополченцы, так как были определенные проблемы с обеспечением. Со мной ехал боец с позывным Шахтёр. Мы говорили о том, почему бывший шахтёр оставил свою семью и решил пойти воевать. Меня заинтересовала его история своей простотой. Таких историй миллион в Донбассе. Шахтёр из маленького городка в Донецкой области бросает работу и идёт воевать с больным государством, которое объявило его и его семью террористами.

Когда-то в детстве я был в его городке – Селидово. Мой папа родом оттуда, и мы приезжали на могилу бабушки. Знаю, что мало кто пошел бы воевать за такой городишко. В нём и до войны были заколоченные окна в жилых домах, а квартиру можно было купить за бутыль самогона. Но за то, что любишь, ты всегда готов умереть. Эту истину познают на вой не. Это не понять поколению потребления. Когда-то и я был представителем этого поколения. Не типичным, но всё же. Мечты о лёгкой жизни, красивой одежде, престижной работе и поездке за границу. Наивные мечтания остались в прошлом, когда война открыла глаза на реальность: жизнь – не реклама сока и даже не красиво слепленная комедия с красавчиком актёром в главной роли. Семья Шахтера осталась жить в Селидово. Сейчас город находится под контролем киевских войск. Ополченцу с семьей увидеться не получится до того самого момента, когда Вооруженные силы ДНР не освободят город. Так растет маленький сын Шахтера, не видя отца.

Когда я сменил вид транспорта с белого бусика, попрощался со своими военными провожатыми и ехал домой на обычном автобусе, где сидели люди, которые не имели представление, откуда я только что вернулся, проехала мимо машина. Ничего необычного. Просто автомобиль, который резко затормозил, и покрышки издали звук, похожий на свист мины. Возможно, звук совсем не был похож на тот же, что звучит вместо детского смеха на Спартаке, но я не мог избавиться от навязчивой идеи, что совсем рядом пролетела мина. Это длилось несколько секунд, но всё внутри оборвалось. Пришлось брать свои эмоции в кулак и перестать думать об этом.

Я лежал в кровати и пытался уснуть. Было тяжело это сделать, потому что эмоции внутри бушевали, а подсознание выбрасывало различные ужасные картинки из совсем недавнего прошлого. По телевидению шло очередное музыкальное шоу, которые пользуются популярностью у зрителя, поэтому их было слишком много, чтоб в них разобраться. Тем более что я телевизор смотрю только тогда, когда хочу заснуть. Лежа в кровати, я не различал, о чем говорят герои шоу. Было всё равно. Но вдруг моё внимание приковала одна фраза парней, мечтающих попасть в будущий бойс-бенд. Кто-то из них сказал об адской ночи, когда им пришлось не спать и учить текст, а затем репетировать. Я подумал о тех людях, которые в данную секунду прячутся в подвале и надеются на то, что им удастся встретить рассвет. Вот что такое адская ночь, а не пение ночью. Как же относительна жизнь, где можно сравнивать бессонную ночь за репетицией с ночью на передовой. Жизнь многогранна. И сегодня я увидел, какой мерзкой она может быть. Не знаю, сколько ещё раз она удивит меня своей непредсказуемостью и в какой-то мере неадекватностью. Но я понимал, что это только начало и я лишь на первых этапах знакомства с жизнью. «Конфетно-букетный» период наших отношений закончился, и началась реальность. Суровая и беспощадная.

Пока я пытался бороться со своими эмоциями, на Спартаке шел бой. Артиллерийский удар, который мы ощутили на себе, оказался артподготовкой. Ночью украинские военные вновь попытались взять населённый пункт, но снова атака не дала никаких результатов.

Я написал одну заметку и выложил её вместе с фотографиями. Снимки оказались настолько впечатляющими, что я их стал встречать на разных ресурсах. Их копировали и распространяли. Но похвалу от коллег я получил не за это. На утро следующего дня я написал заметку, в которой описал свои ощущения. Эмоции, которые острыми иглами впивались в кожу, сковывали конечности и занимали все пространство вокруг. Текст получил название «Постэмоциональный синдром».

Несколько дней мне дали отдохнуть. Меня не трогали и дали побыть наедине со своими мыслями и прийти в себя. Несколько дней меня никто не трогал. Мне дали отдохнуть и прийти в себя. Задания продолжали поступать, и я был как никогда рад их выполнять. Создание постов по чужим материалам достаточно нудное занятие, но сейчас мне не хотелось отказывать от него. В сети всё чаще поступали сообщения с фронта, и там творился ад. Я писал об этом с новой силой. После увиденного я имел моральное право писать об этом, и я верил самому себе в этих постах. Искренность. Её часто не хватает. Поэтому не все материалы принимаются людьми. Они чувствуют подвох и не верят. Врать не хотелось. И в первую очередь самому себе. Испытание фронтом было тяжелым, но безумно важным. Теперь я мог правдиво писать о войне. Не просто о жизни во время войны, а о том, что происходит там, куда украинские журналисты не отправлялись, откуда бегут все нормальные люди и туда тянет всех, для кого жизнь намного важнее, чем просто поглощение товаров из рекламы.

Копошась в информационном пространстве, я наблюдал за тем, как украинская сторона пыталась демонизировать Донбасс. Это особенно заметно в горячие фазы. Информационная машина лжи включалась, когда украинские войска шли в наступление. Ещё сильнее маховик фальши раскручивался, когда нужно было оправдать жертвы среди мирных жителей Донецка. То, что сейчас называется журналистикой на Украине, делало всё, чтоб простому украинцу не было жалко тех людей, что сгорали от праведного огня украинской нации. Мы стали той самой жертвой, которую украинская нация «платит» за своё появление. Примерно так обывателю Украины рассказывали политологи, эксперты, историки, профессора, журналисты. Все. И в это верили. Всё больше роликов появлялось, где школьники прыгали под националистические кричалки. Но этим всё не заканчивалось. Появлялись детские отряды. Националисты из «Азова» не страшились выкладывать видео, где они тренируют маленьких детей обращаться со смертельным оружием. Не игрушечным. Детки выросли. Это было понятно, когда в сети появился ролик, где малышка с ножом больше её самой на фоне националистического флага кричала, что будет резать русню.

Кроме сёрфинга по сетям, я помогал с разбором отснятого материала со Спартака для монтажа ролика. Помощью это было тяжело назвать, потому что я понимал в монтаже столько же, сколько бабушка в трамвае в вождении. Оказывается, я достаточно налажал, когда не нажал на кнопку во время нашей инспекции в актовом зале школы. Мы потеряли достаточно важные кадры, но кроме этого было что показать, и мы готовили видео для нашего документального сериала.

Дни были такими же мрачными. Туман обволакивал здания и проглатывал их, как дети мороженое. С каждым днём он становился гуще. Серость сплошная. Так я думал, сидя в офисе рядом с Игорем. Мы продолжали отбирать материалы, когда в кабинет вошел Дима с телефоном в руке. Он всегда был с ним не разлучен. Ему часто звонили и сообщали новости с фронта. Глядя на него, я подумал, что это один из тех звонков. Определённо речь шла о боевой обстановке в городе. Обстрелы, жертвы, разрушения. Должно быть, это была окраина донецкого аэропорта, но что-то было не так, и это было видно по его лицу.

– Обстрел, – протянул он, – снова в городе. Как на Боссе. ДК Куйбышева, знаешь где?

– Смутно. Водитель должен знать. Где-то в Куйбышевском районе, – протараторил Игорь.

– Вот ты капитан Очевидность. В общем, там обстреляли очередь за гуманитаркой. Есть жертвы. Говорят, там мясо. Реально жесть. Нужно быстро ехать, но там опасно. Говорят, арта работает. Поэтому ты поедешь со Стажером. Хватит ему отдыхать. Пора из него военкора делать.

Что-то внутри меня происходило, когда я слышал эти слова. Нет, не концовка о военкоре. Что-то другое меня дёрнуло. Мне нужно было снова ехать в опасную зону. Первое, о чём я подумал – броник и каска. Их у меня не было. В прошлый раз я пользовался снаряжением начальника.

– У нас же была где-то «двойка».

– Да, ещё одна была.

– Возьмёшь её. Да, я понимаю, что тебе сейчас страшно, но тебя нужно ломать. Пойми, если сейчас ты не поедешь, то будешь бояться потом ездить на передок. Я хочу, чтоб ты с нами и дальше продолжал работать. Это тебе нужно. Поэтому возьмешь «двойку» и каску трофейную из аэропорта. Советская, но всё же. Укры в аэропорту в таких воевали. Она чистая. У них там столько снаряги нашли. Они бросали всё. Те, кто мог бежать. Остальных до сих пор находят под завалами. Но не об этом. Время идёт. Нужно быстро ехать, пока не начался новый обстрел.

* * *

В голове ещё звенели слова Димы. Он говорил правильные вещи, с которыми я был согласен. Даже больше. Я хотел это делать. Мне хотелось рвануть как можно скорей туда, где сейчас произошла трагедия. Туда, где опасно. Снова почувствовать жизнь без шелухи. Без лишнего, от чего тошнило. Туда, где жизнь и смерть рядом. Находясь рядом, они придавали друг другу значение. И меня туда тянуло. Для меня это было чем-то новым. Я себя не узнавал. Какой-то совершенно другой человек в каске и бронежилете едет, чтоб снять разорванные человеческие тела, убитых горем родственников, уничтоженные автомобили и лужи крови, где плавали небольшие частички откусанной осколками плоти. Как алкоголик или наркоман, я тянулся к тому, от чего меня самого после будет рвать от страха. Внутри мне всё же было страшно, но жажда была намного сильнее. Жажда ужаса. Тогда я и понял, почему я так часто вспоминал тот летний обстрел, когда погибла целая семья. Понял то, в чем боялся себе признаться. До конца я так и не признался самому себе в этом, но хотелось. Не увидеть убийства. Не быть свидетелем уничтожения. Адреналин. Вот что питает нас, когда мы проходим по лезвию ножа. Нужно признаться, что об этом меня тоже предупреждали. Говорили, что я буду проситься туда, потому что мирная жизнь покажется скучной и неинтересной. Вся предыдущая жизнь покажется пресной. И снова опыт был прав. Поэтому я мчался туда, где только что расстреляли ни в чем неповинных людей.

* * *

Страх. Он был здесь. Проник в раздробленные кирпичи, в растаявший снег, в местных жителей, в автобусы и машины, в журналистов. Мы притормозили, и водитель сказал, чтоб мы поторапливались. Нам не хотелось находиться здесь дольше возможного, потому что в тот момент, когда наш автомобиль резко затормозил и мы выпрыгнули в брониках наружу, послышались знакомые удары в землю. Артиллеристы обрабатывали Куйбышевский район.

В нос ударил сильный запах. Жутко воняло бензином. Пробитые бензобаки растерзанных автомобилей, припаркованных у здания дворца, медленно истекали горючей смесью. Здание Дворца культуры имени Куйбышева впечатляло. Массивные колонны, огромные буквы на фасаде здания, большие деревянные двери. Рядом расположилось здание гостиницы с символичным названием «Европа». «Украинцы расстреляли Европу» – мысль, которой я подавился, увидев оторванные буквы гостиницы.

Вопль. Звериный крик. Разъяренный вой. Он был таким сильным, что казалось, способен заглушить выстрелы миномётов на фоне. Но от него становилось жутко. Убитая горем женщина что-то кричала в камеру британского журналиста Грэма Филиппса. Её лицо налилось кровью, превращая бледно-розовую кожу в ярко-бордовую. Глаза превратились в два бездонных колодца со слезами. Гнев, ярость, ненависть. Они рвались из женщины. Она топила всех в своём горе. Её муж погиб, стоя в очереди за гуманитарной помощью.

– На хрена ему нужна была эта чертова гуманитарка. Я ему говорила, чтоб он оставался дома. Чего ты не послушал меня? – кричала женщина.

Потом она резко переключается и уже что-то кричит, обращаясь ко всему миру.

– Люди, посмотрите, что вы творите!! Вы видите это? Сколько здесь трупов. Это всё люди. Понимаете, что вы творите?!

За спиной у женщины лежали три тела. Их накрыли покрывалами. Все они лежат рядом с припаркованной «Ладой». Лобовое стекло изрешечено. Заднего и боковых вовсе нет. Зияют дыры в левом крыле. Достаю камеру и пытаюсь снимать.

– Снимай всё, – подсказывает Игорь.

Я его не слушаю. Его голос где-то вдалеке. Хотя он стоит совсем рядом.

Объектив поглощает ужасные картинки. Записывает их на флешку. Я сосредоточен. Даже не чувствую, как привык к трупному запаху, который успел перемешаться с запахом бензина. Фотоаппарат не перестает щелкать. Кадр за кадром. Свидетельства военного преступления появляются на маленьком экранчике старенького полулюбительского фотоаппарата.

Я наступаю на что-то скользкое. Должно быть под снегом была замерзшая лужа, но после я понимаю, что наступил на фрагмент человеческой плоти. Маленькие частички растерзанных тел были повсюду. Смесь из черного снега, земли, розовых кусочков мяса, крови, оторванных металлических фрагментов и срезанных осколками ветвей елей покрывали всю площадку перед гостиницей «Европа». Рядом с телом, укрытым синим покрывалом, лежит мужская водительская фуражка. Должно быть, это и есть муж той женщины, которая сейчас пытается что-то прокричать представителям миссии ОБСЕ.

Из-под покрывала торчала обмякшая женская рука с капельками крови и грязи, облепленная черными хрусталиками грязного снега. Рука будто тянулась к разбитому телефону, который больше никогда не зазвонит. Лишь записная книжка будет хранить память о человеке, чей номер её родственники никогда не удалят. Сколько таких номеров телефона у каждого из нас? Хотя бы один такой номер обязательно останется в знак памяти о том, кого больше никогда не будет рядом. Мы будем смотреть на такие теплые и нежные цифры с надеждой, что вот-вот этот набор символов загорится на экране смартфона, мы поднимем трубку и услышим долгожданный голос. Но телефон так и не зазвонит.

Между тел замечаю небольшое покрывало. Оно скрывает что-то совсем маленькое. Явно не тело взрослого человека. Я выяснил, что это, из разговора Игоря с каким-то фотографом. Они поздоровались и начали обсуждать произошедшее. Журналисты насчитали три попадания. Мины. Скорее всего, это была диверсионная группа. Хотя это понятие совершенно не подходит под данный случай. Диверсии обычно совершают на военных объектах. То, что мы сейчас наблюдаем, не что иное, как теракт. Террористический акт против мирного населения. Должно быть военные поражения, которые терпела украинская армия в донецком аэропорту и под Дебальцево, заставляли идти украинцев на отчаянные меры – попытаться расшатать ситуацию в Донецке, чтоб люди начали паниковать.

– А что там? – спрашивает Игорь, указывая на маленькое покрывало.

– Оторванная рука. Одну из них оторвало осколком.

Пройдя чуть дальше, заметил побитые осколками автомобили. В одном из них сидит мужчина. Его голова опущена вниз. Правая сторона куртки порвана. Его плечо раздроблено. Торчат куски плоти. Не упускаю возможность сделать ещё несколько кадров. Пока затвор камеры издаёт щелчки, я понимаю, что ненавижу себя. Ненавижу за то, что я научился не слышать голос совести, который мне напоминает о морали. Сейчас он был другой. Голос внутри меня говорил совсем другие вещи. Он заставлял фотографировать все вокруг. Всё равно что, будь то остывшее тело или прогрызенное осколком отверстие в старенькой «Ладе», или маленькие кусочки мозга в поношенной водительской фуражке. Мне удалось выключить все эмоции. Они отвлекали и мешали работать. Не знаю, как, но у меня получилось их заглушить и просто работать.

Постепенно, медленно война проникала в моё подсознание. Она отравляла своим паразитирующим ядом каждую извилину, каждую мысль, что появлялась у меня в голове. Всё менялось. На моих глазах я становился кем-то другим. Война, как вирус, заполняла собой всё свободное пространство. Всё то, что было у меня до войны, исчезало бесследно. Она не оставляла ничего, кроме себя. Что меня удивляло ещё больше, что я практически не сопротивлялся. Я добровольно её впускал в себя, считая, что это единственно верные мысли в наше военное время. Но часть меня всё же продолжала бороться. Проникнув под кожу, война уничтожила мой внутренний мир. Теперь у меня была внутренняя война. Пацифист и моралист боролся с милитаристом и отсутствием каких-либо эмоций. После того, как я научился выключать свои чувства, я забыл, как их включать назад. Но та часть меня, которая любила правильные книги до войны, пыталась напомнить мне о том, что я пытался заглушить. Слабый оплот мирного меня продолжал биться, но с каждым днём силы падали. Мирный «Я» исчезал.

Меня стало привлекать совершенно новое. Раньше меня тошнило от военной темы. Не выносил фильмы о войне. Книги и вовсе даже не рассматривал. Сейчас я поглощал каждую новую книгу, как странник в пустыне ищет глоток воды и находит пару капель на дне его пустой фляги. Моими любимыми авторами стали Оруэлл, Хэмингуэей, Ремарк, Перес-Реверте. В основном я читал военные репортажи, рассказы о войне и о жизни военных корреспондентов.

Со временем я раздобыл с помощью коллег бронежилет, каску, берцы и горку. Моего самого маленького размера не нашлось. Пришлось ходить в том, что нашлось бесплатно. Снаряжение обходилось достаточно дорого, а лишних денег у меня не было. Поэтому я облачался в форму на три размера больше меня, но в этом и были свои плюсы. Я мог прятать бронежилет под куртку. Кроме того, мне было удобно. Я чувствовал себя комфортно, если исключить моменты, когда думал о своем внешнем виде. А выглядел я нелепо. Каска делала меня похожим на гриб. Огромная форма меня превращала в ребёнка, который натянул на себя папину футболку и пытается казаться старше, чем он есть на самом деле. Только берцы были впору. В них было невероятно удобно, несмотря на то, что я всегда считал их «говнодавами». Как-то раз я даже наступил на гвоздь и тогда в полной мере оценил полезность высокой подошвы – нога осталась цела. Я выковырял ржавый гвоздь из ботинка и продолжил давить своими ногами разбитые куски шифера, осколки битого кирпича и сожжённые огнём деревянные балки. Мой внешний вид подчеркивал мою неуместность. Внешне я оставался всё тем же студентом, который прогуливает пары, тусуется в ночных клубах и подрабатывает где приходится. Но внутри я уже был другим. Я презирал тех, на кого был похож. Смотрел на прогуливающихся пацанов в центре города. До меня доносились их разговоры о футбольных матчах, о выпивке и девочках, о шмотках и какой-то ещё чепухе. Должно быть, на моём лице можно было увидеть презрение. Меня буквально тошнило при любом упоминании прежней жизни.

Вместе с мыслями о войне меня поразил ещё один недуг – погоня за новыми материалами. Я рвался везде, где могло быть опасно и интересно. Напрашивался на любые съемки, не думая об опасности. Но вот в чем парадокс, я продолжал бояться. Мне было страшно ехать туда, где стреляют, но меня туда тянуло. Я приезжал туда. Страх колючими иглами впивался в сердце, но я научился работать вопреки ужасу. Погружаясь в работу, мне удавалось на время избавиться от ненужных эмоций. Я обрастал новыми знакомыми. Знакомился с коллегами опытными и такими же, как я, которые тоже заразились жаждой сенсации. Мы снимали всё, что попадало нам на глаза. Возвращались и писали об увиденном. И наступал тот момент, когда эмоции мне были нужны. Пока я не чувствовал, был как пустой сосуд, который наполнялся чужим горем и несчастьями. По возвращению мне нужно было просто раскупорить бутыль и выплеснуть всё это в свой блог, который постепенно становился популярнее и читаемее. Мои материалы стали появляться в сообществах и интернет-ресурсах не только того агентства, на который я работал. Со мной хотели сотрудничать, и моё начальство это только приветствовало. Пару раз мои фотографии я видел на украинских сайтах. Правда, трактовку они давали свою.

Одна из поездок, не на передовую, а, казалось бы, на обычный концерт не особо известного музыканта из России для бойцов «Спарты», но она запомнится мне навсегда. Батальон не так давно вернулся с передовой после освобождения ДАПа. Мы сидели в небольшой комнатке. Мне пришлось сесть на стол, потому что стул был всего один. На нём сидел с ехидной улыбкой, в черной шапке и нашивкой «Спарта» на рукаве, доброволец из Одессы с позывным «Мук». Беседа шла легко и непринужденно. Разговорчивый и обаятельный ополченец рассказывал подробности боев за донецкий аэропорт.

– На втором этаже старого терминала была укрепленная позиция. То есть пулеметчик и снайпер. Они нас держали. Не подпускали долго. Тогда Белый и Харьков взорвали стену, обвалили кусок этажа. Нам открылся сумасшедший обзор. Стоят их ПТУРы и АГСы. Укропы не знали, что мы сверху находимся. Кто-то из ребят предложил увести у них АГС. Сделали петлю. Посмотрели, вроде бы нас не видят. Они представить не могли, что сверху у них уже проблемы. Петлю накинули на АГС. Начали поднимать его. Я представляю шок украинцев, когда они увидели летающий АГС, уносящийся в небеса. Они попытались его отбить. Мы его уронили. Закидали их гранатами, – с детским задором, как будто это была забава или игра, рассказывал боец батальона «Спарта».

Довольный и зараженный позитивом от спартанцев, я вышел из комнаты. Я отсматривал материал, когда подошел к выходу, где столпилась группа людей. Огромные, под два метра ростом парни стояли, как школьники вокруг учителя, послушно и внимательно слушая наставника. Командира не было видно. Очень хорошо был слышан знакомый до жути голос. Определенно я слышал его раньше. Но не в живую.

– А это кто такие? – спросил комбат.

Из толпы военных вышел невысокий мужчина. Он был похож на футуристического пирата. Рыжая борода. Прищур. Обвешан броней. Кевларовая каска. На плече – шеврон «Спарта». В руке автомат Калашникова с подствольником.

– Это журналисты. Они вместе с музыкантами пришли. Интервью у бойцов брали.

Моторола подошел к нам. Рядом со мной стоял Нагора с гитарой, а чуть дальше его продюсер. Перед этим репер спел свои песни для бойцов, которые оказались фанатами его творчества. Комбат протянул руку каждому из нас.

– Ну, вы хоть накормили артистов? – спросил Арсен.

– Конечно, комбат. Лия их в столовую водила.

Что мне всегда нравилось в военных – искренность, равенство и уважение. Когда Моторола общался со своими подчиненными, я не увидел высокомерия, которым пропитаны начальники на гражданке или в тылу. Боевое подразделение отличается от остальных взаимоуважением. Командир ценит рядового и относится к нему как к равному. Потому что он понимает, что от рядового зависит его жизнь в бою. Война научила каждого из них ценить ближнего, того, с кем плечом к плечу штурмовал терминал донецкого аэропорта и вышел без потерь благодаря слаженности действий и выполнению указаний комбата. Это была единственная моя встреча с Моторолой…

В дни, когда писать было не о чем, я начинал себя грызть. Мне казалось, что я становлюсь бесполезным. Особенно это усугублялось чувством, что именно сейчас нужно делать что-то важное, нужное и полезное, а не сидеть и ждать вдохновения. Можно сказать, что я стал наркоманом. Приходил на работу даже в те дни, которые мне давали на отдых, но меня пленила жажда адреналина. Пока меня никуда не посылали, я с завистью смотрел репортажи Семёна Пегова с передовой. То он под свист пуль над головой и искрами от рикошетов бегал по разрушенному новому терминалу, то рассказывал о происходящем на фронте, а на фоне артиллерия ДНР била по огневым точкам ВСУ. Так же, взахлеб зачитывался репортажами Стешина и Коца на «Комсомольской правде». Ещё больше я обливался слюной и понимал, что мне далеко до такого мастерства, когда на сайте РИА «Новости» появлялся новый фоторепортаж моего земляка Дэна Лэви. Мне стало легче, когда я стал общаться с ними и понял, что не один я болен войной. Все эти люди не могли долго сидеть смирно, когда на фронте происходили изменения. Они рвались туда и вместе с военными постоянно были в опасности. Мне хотелось заниматься чем-то подобным, но понимал, что ещё не время. Всё это время мне удавалось избежать ранений. Появилось ложное чувство собственной неуязвимости. Это одно из самых страшных чувств. Опытные военкоры рассказывали, когда такое чувство приходит – нужно сразу уезжать из горячей точки, потому что дальше теряется инстинкт самосохранения. Примерно так же погиб Андрей Стенин. Об этом рассказывали его коллеги, вспоминая последние дни фотокорра. Поэтому я всё же старался не лезть на рожон.

В погоне за материалами прошел февраль. Позади остались подписание Минских соглашений, бои за Дебальцево и Углегорск, обстрел АС Центра 11 февраля, покушение на главу ДНР в центре Донецка 14 февраля. Туман и серость не пропадали весь февраль.

В начале марта к нам зашел седоватый мужичок. Слегка лысоват, но не полный. С тёмными очками, как будто он боялся яркого света. Мы с ним пересекались в коридорах, но никогда не здоровались. Когда он предложил поехать в только что освобождённое Дебальцево, я без раздумий согласился. Дебальцево было местом, куда, как мотыльков на яркий свет, тянуло журналистов.

Нужно было выезжать рано. Спасатели МЧС ДНР согласились взять нас с собой. Нам нужно было приехать к зданию бывшей Областной государственной администрации, ныне – Дом правительства. Там нас ждала маленькая белая «Таврия» с большим эмчеэсником за рулём. Мы были в боевой готовности. Взяли всё, что могло пригодиться. На нас горки, бронежилеты, каски, а на ногах – спасительные берцы. Нас предупредили, что город лишь частично был разминирован. Берцы могли спасти наши ступни от острых осколков, которыми было покрыто практически всё Дебальцево. В рюкзаках камеры, запасные аккумуляторы и карты памяти. В боковом кармане штанов – медпакет с антишокером, шутом, бинтом и всем необходимым, чтоб оказать первую помощь и спасти человеку жизнь. По статистике, двадцать процентов раненых можно спасти, вовремя оказав первую помощь.

Вместе с Игорем мы сидели в автобусе МЧС. Заняли задние места. Мы ещё не знали, кто именно вместе с нами поедет, но было понятно, что целый автобус едет в Дебальцево не только, чтоб доставить нас в горячую точку. В Макеевке все свободные места заняли волонтёры, которые ехали помочь мирным жителям. Все они были студентами. В джинсах, мокасинах и тонких курточках они собирались ехать туда, где ещё несколько дней назад разрывались смертоносные снаряды. Как же безрассудно и самонадеянно это выглядело. Казалось, что им совершенно непонятно, куда они едут и что им предстоит увидеть. Для многих из них это было чем-то забавным и новым. Что-то, что могло разнообразить их жизнь. Они надевали белые манишки с волонтёрскими знаками. Таким образом они лишний раз привлекают к себе внимание.

Наш автобус петлял мимо дыр в дороге. Весь асфальт на пути в Дебальцево был пробит артиллерийскими снарядами. Дорога на Дебальцево проходила мимо города-призрака Углегорска. О его штурме рассказывал один из бойцов. Когда военный рассказывал об увиденном, я себе представлял картинки из фильма-ужасов «Сайлент-Хилл». Пустой разрушенный город без единой живой души. Оборванные линии электропередачи, разбитые дома, сожженная военная техника. Люди здесь с поверхности перебрались в подземелье. Там они прожили целый месяц, пока шли бои. Их осталось не так много, но они были живы. Здесь не было ни света, ни отопления, ни воды.

Все мои представления померкли с тем, что мы увидели собственными глазами. Хрустя осколками, мы подъезжали к стеле «Углегорск». На удивление, она была цела. Стела была стилизована под шахтёрский копер, вертикальная надпись – «Углегорск» и дата основания города «1878». Поворачиваем, и вот перед нами въезд в город. Проходим блокпост, который когда-то был украинским. Его ещё не успели перекрасить. Сине-желтые полосы здесь повсюду. Украинские военные пытались метить всё, чего касалась их рука. Въезжаем в город. Первое же здание разрушено практически полностью. Когда-то это было подобием гостиницы. Переделанный частный дом, куда могли приезжать гости города и останавливаться на ночлег. Здесь были поржавевшие остовы. Земля усыпана такими же гильзами. В здании, которое едва стояло, зияла дыра от попадания танкового снаряда. Рядом будто уставший морж на боку лежал подбитый военный «уазик» с двумя вертикальными белыми полосами. Чуть дальше военный смерч ничего не оставил от заправки «Лукойл». Разбросаны ошмётки, металлические фрагменты крыши и стен, а также много всякого мусора. Едем медленно и аккуратно, чтоб не пробить шины. Ползком пробираемся по изрешеченным улицам и попадаем в то место, которое стало известным. Своеобразный символ битвы за Углегорск – дом по адресу: улица Некрасова, 24.

В центре города стоит сгнивший от беспощадного военного кариеса дом. Он черный. Сгорел изнутри. Обуглившиеся стены. Крыша отсутствует. Чрево здания буквально распорото прямым попаданием, откуда наружу выпали кирпичи, как кишки дикого животного, забитого охотником. Пустые глазницы мертвенно-черных окон прожигают своим взглядом. На первом этаже когда-то были магазинчики и офис «Приватбанка». Теперь на его месте осталось только пепелище. Трубы дымохода пронзают мрачные небеса, нависшие над городом.

Мы выпросили несколько минут у водителя, и автобус остановился. Вместе с нами наружу выбираются и студенты. Для них это была какая-то экскурсия по местам ожесточенных боев. Они расползлись, как тараканы, по округе и что-то фотографировали на свои телефоны. Наши камеры вонзились объективами в здание, которому уже ничего не могло помочь. Я видел это место на снимках журналистов, которые заходили в город вместе с войсками. Раньше тут стояла подбитая техника ВСУ, сейчас её уже убрали. Мы зашли внутрь. Пробираемся по обожжённым кирпичам. Воздух здесь пропитан пеплом человеческих судеб. Вот под ногами затрещали кирпичи, рассыпаясь, стоит только наступить на них. В груде пепла я обратил внимание на поржавевшую старую швейную машинку, которую огонь лишь окрасил в ярко-рыжий цвет, но внешний вид она не потеряла. Использовать её уже не получится, но всё же стойкость её отметил каждый из нас, сделав по кадру. Всё же остальное было уничтожено безвозвратно. Прах довоенной жизнь был рассеян ветром по донбасским степям.

Мы заходим во двор. Здесь практически такая же картина, как и со стороны дороги.

Но вдруг мы услышали голоса. Сзади кто-то нас звал. Я обернулся и увидел идущих к нам пожилых женщин. Они что-то пытались у нас спросить, рассказать или показать. Тяжело было понять, потому что они перебивали друг друга, а после заговорила полная женщина в пожелтевшем шерстяном платке, фиолетовом потрёпанном пуховике и в галошах.

– Хлопчики, скажите куда нам обращаться? Кого просить?

– О чём спрашивать?

– Говорят, в Дебальцево спасатели кормят людей, одежду дают. А нам кто поможет?

– А что, вам тут никто не помогает?

– Нет. Всё в Дебальцево, а туда идти несколько часов. Мы не дойдем. Как нам быть? Что нам делать?

– Насколько нам известно, то у вас тоже должны были разбить палатки МЧС.

– Мы ничего не знаем. Раньше жили в этом доме. Теперь мы скитаемся по дворам. Живём на улице. Вот видите, что на мне надето? Даже это не моё. Всё, что у меня было, осталось в этом доме. Даже этот подратый пуховик и тот не мой. Спасибо, соседки нашли старьё своё и нам отдали. Как нам быть? Подскажите, хлопчики. Вы же военные.

– Мы не военные, а журналисты. Единственное, чем мы можем помочь – рассказать вашу историю, если вы согласитесь рассказать всё на камеру. Иначе нам никто не поверит.

– Всё расскажу, хлопчики.

Слёзы текли по морщинам. Женщина вытирала их грязным рукавом пуховика, но это не помогало остановить неиссякаемый поток человеческого горя. Пока она рассказывала всё то же самое, но только на камеру, я наблюдал за женщиной, которая всё это время стояла молча. Она тоже плакала. На ней был черный демисезонный пуховик. Сейчас он был как раз, но в морозы можно было легко заработать воспаление лёгких. На голове – шапка из искусственного меха. Наверняка я не могу знать, искусственный это был мех или нет, но учитывая ситуацию, я сделал такое предположение. В мочки ушей продеты золотые серьги. Должно быть, это последние ценности, что остались у неё. Она безмолвно двигалась к руинам. Казалось, что она не идёт, а плывёт. Так ведёт себя человек, который приходит на могилу к своему родному и любимому человеку. Он садится на ветхую скамейку, кладёт руку на памятник и о чем-то беседует с дорогим и близким человеком, не произнося ни единого слова. Сейчас она стояла на кладбище собственной жизни, где были похоронены её надежды на тихую и спокойную старость, её смысл жизни, ради которого она жила. Она тихо плакала, стоя у входа в подъезд. Сейчас это была лишь условность. Входы были повсюду. Хочешь, лезь в дыру в стене, хочешь – через отделение банка, хочешь – в окно. Но вот входить было некуда. Там даже следа не осталось от их жизней. К женщине подошел такой же пожилой мужчина. Он был одет чуть лучше, но всё же недели, проведённые в подвалах, оставили след на его одежде. Я сделал предположение, что это её муж. Ему хотелось утешить свою благоверную. Но это было сделать невозможно. Он подошел к ней и обнял, не проронив ни слова. Так они стояли долго, глядя на пепелище их жизней.

На фоне первая женщина продолжала свой рассказ.

– А знаете, что ещё? Дом, когда горел, сюда же никто тушить его не приехал. Ехать тут и не нужно. Пожарная часть-то напротив. Но там никого не было. К нам никто не приехал.

Мы обернулись и увидели некогда пожарную часть. Там было много стеклянной крошки, порванных кабелей, гильз, осколков. По соседству троллейбусное депо. Сквозь простреленные ворота за нами подглядывали доживающие свой век троллейбусы со спущенными колёсами и разбитыми стеклами. Теперь было ясно, откуда столько стекла.

Нужно было ехать. Водитель явно нервничал, и мы, извинившись, побежали в автобус, где уже заняли свои места студенты-волонтёры. Как только мы заходим в салон, водитель давит педаль в пол, и мы трогаемся. Петляем по дырявой дороге. За нашими спинами остались уничтоженные горем женщины. Проезжая по городу, я заметил, что всё же люди с оранжевыми манишками и с метлами понемногу убирают в городе. Один из первых признаков возвращения жизни. Мне вспомнились самые жаркие дни ожесточенных боев летом 2014-го, когда из донецкого аэропорта ВСУ поливали город «праведным огнём», а женщины на площади Ленина продолжали высаживать цветы, потому что по плану была посадка клумб. Война – неуважительная причина, чтоб не выполнять свои профессиональные обязанности. Именно поэтому их коллеги отправлялись на улицы Стратонавтов и Взлётную, чтоб под обстрелами чинить линии электропередачи.

На выезде из города-призрака стоит девятиэтажный многоквартирный дом.

Тяжело на ходу сосчитать, сколько снарядов попало в него. Навскидку даём десятку. Через несколько километров проезжаем остановку с многозначным названием «Грозный».

Въезжаем в город. Дебальцевский филиал ада открыл свои ворота перед всеми желающими. Тут нужно быть осторожным. Не на все улицы можно заезжать. Слишком большая вероятность того, что мы нарвемся на неразорвавшийся снаряд или наткнёмся на сюрприз, оставленный украинскими военными при отступлении. Поэтому следует идти по «протоптанной» дорожке. Возможно, это единственная безопасная дорога для транспорта. Постепенно замечаем людей. Чаще всего они шли пешком с ведрами, полными водой, или пакетами с продуктовыми наборами. Единственный вид транспорта – велосипед. Автобусы не ходят. Личные автомобили либо уничтожены, либо отобраны «на нужды АТО», либо их и вовсе не было. Ехать приходится всё так же медленно. Это даёт нам возможно «любоваться» видами из окна. Растерзанный в клочья город. Бешеная псина войны бросалась на всё, что могла прокусить. Попадания здесь были практически в каждый дом. Переждать обстрел в собственной квартире было невозможно. Долгое время местные, такие же как Углегорске, привыкали к подземной жизни без света, но с надеждой в сердце, которая была ярче любой свечи. Сейчас они осмелились выбраться на поверхность, чтоб вдохнуть свежий воздух в свои уставшие от сырости подвалов лёгкие.

Наш автобус останавливается у городской администрации, где на фасаде гордо развевается триколор ДНР – черно-сине-красный флаг. Выходим последними. Перед нами семенят белые человечки. Хочется поскорей избавиться от них, потому что за всю поездку их жужжание порядком надоело. В воздухе знакомый запах пороха. Здесь всё пропитано им. Он въелся в каждого, кто выжил после ужасной бойни. В глаза сразу бросаются оранжевые палатки. На входе стоит сотрудник МЧС и что-то записывает в бланки. Потрёпанные люди заходят туда уставшие, а выходят оттуда слегка повеселевшие. Оттуда пахнет кашей, тушенкой и чаем. Тарахтит генератор. Палатки, кроме всего прочего, ещё и пункт обогрева. Также здесь можно подзарядить мобильный телефон. У входа в палатку сплелись щупальца телефонных зарядок. В Дебальцево отсутствует электричество, но телефонную связь частично удалось восстановить.

Безразличное серое небо безмолвно наблюдает за бурлением на островке жизни посреди разрушенного Дебальцево. Центральная площадь смотрится оживлённой. Люди со всего города стягиваются сюда. Сердце города вновь забилось. Возле бывшего здания «АТБ», продуктовый супермаркет, – очередь за гуманитарной помощью от МЧС ДНР. В основном там старики, женщины и дети. Мужчин очень мало. Их лица серые, как сажа на ботинках. Замученные взгляды прожигают любого, кто не похож на них. Они чувствуют чужаков. Да, мы и сами понимаем, что отличаемся от них. В их глазах ещё стоит ужас. Поэтому они стеклянные и кажутся сухими. Сил на слёзы уже ни у кого не было.

Заходим в городскую администрацию. В холле на стене ещё заметен след от украинского герба. Нас проводили в какой-то кабинет, где нам дали разрешение на съемку. К слову, кроме нас больше никто аккредитацию из журналистов не получал. Снимали просто так. Мы же решили соблюсти ненужную условность. Нам советуют пройти на железнодорожный вокзал сразу за здание. Выходим через задний выход, чтоб не обходить всё здание. Возле мусорного бака, в пыли и среди хлама я увидел тот самый герб из холла. Нижнюю его часть лизнули языки пламени. Если бы его не потушили, то сейчас это была горстка пепла.

Пожилые мужчины смотрят на нас с опаской, когда мы спрашиваем дорогу. Шок ещё не отпустил их. Им тяжело говорить. Они с опаской переглядываются, но советуют, куда лучше не ходить. Поднимаемся по ступенькам вверх. Это переход через железнодорожные пути. Отступая, украинские военные подрывали полотно. Не доставайся же ты никому. Подошли к зданию вокзала. Архитектура невероятная. Не зная, что это Дебальцево, я бы мог подумать, что это один из разрушенных вокзалов освобождённой от гитлеровских войск Европы. К слову, это не первая война, которую пережило здание вокзала.

Мерзкая серость поглотила вагонное депо. Туман был таким густым, что я представил, как тлеющие угли ада испускают клубы дыма и сквозь недра земли он прорывается на поверхность. Было в этом что-то обнадёживающее. Быть может, потому что я был уверен в том, что адские угли тлеют, а значит, здесь всё кончено. Моё радужное настроение быстро сменилось на прежнее, потому что мы приблизились к зданию депо. Мы увидели то, что от нас скрывало адское дыхание.

– А ведь это всё из-за вас, – послышался голос откуда-то снизу. Голос был хриплый, осевший, с нотками отчаяния. У стены, обсыпанной осколочными угрями, сидел мужчина. Не старый, но возраст его тяжело было угадать. Он не был бездомным. По крайней мере, до войны. Сейчас на нём была растерзанная одежда, на щеках – борода, кожа на руках и лице была коричневой, и от него неприятно пахло. Запах перегара проникал в лёгкие, когда мужчина продолжил свою речь.

– Вот вы только подумайте, двадцать первый век, а люди продолжают убивать друг друга без особых на то причин. Просто бьют по городу, а всё почему?.. – он вдруг остановился и ждал нашего ответа.

– Простите, это вы нам? – посмел поинтересоваться я.

Но вынужденный бездомный был где-то далеко. Витал в прострации. Через несколько секунд он продолжил:

– Вы виноваты. Да, вы молодые люди. Журналисты во всём виноваты. Кто же ещё мог убедить людей в том, что нужно убить своего соседа. Не нужно изобретать новые виды оружия. Человек сам может всё сделать своими руками, если ему дать мотивацию, идею. За свои убеждения он порвет глотки. Вы же, должно быть, образованные, значит, читаете книги. Читали Хаксли? «Обезьяна и сущность»? Помните, как там говорил психолог, доктор Шнеглок: нужно лишь пригрозить соседу оружием массового уничтожения. Остальное предоставьте панике. Вечером в газетах появится это сообщение, а наутро люди уже будут давить друг друга. Я процитирую, если вы не против…

Даже если бы мы и были против, старика это бы не остановило. Он начал цитировать:

– Коротковолновые трансляции из-за океана, заголовки в вечерних газетах. В результате восемь миллионов жителей тут же принялись затаптывать друг друга насмерть на мостах и в туннелях. Выжившие рассеялись за городом – словно саранча, словно полчища чумных крыс. Они заражали воду. Распространяли брюшной тиф, дифтерит, венерические болезни. Кусали, рвали, грабили, убивали, насиловали. Питались дохлыми собаками и трупами детей. По ним без предупреждения открывали огонь фермеры, их избивала дубинками полиция, обстреливала из пулеметов национальная гвардия, их вешали комитеты самообороны. Цивилизация была разрушена без единого выстрела.

Он продолжал смотреть в пустоту, но по-прежнему разговаривал с нами:

– Если бы не цепные псы, всё можно было бы сохранить, но не теперь. Радуйтесь. Посмотрите на плоды вашей работы. Здесь есть на что посмотреть. Зрелище для толпы, то, что надо. Они ужаснутся на мгновение, а потом продолжат жевать свой корм. И забудут об этом через минуту, как станет невмоготу. Жить-то хочется. А жить с мыслями о том, что кому-то сейчас плохо, тяжело. А зачем усложнять себе жизнь, если есть столько хорошего в жизни – ваши заметки, например. Вы же, должно быть, талантливые. Напишите красивые истории, люди прочтут, почувствуют свою причастность и продолжат жить, обманывая себя, что они хорошие люди, потому что сочувствуют ужасам, произошедшим в Дебальцево. Общество больно. Оно может спокойно воспринимать убийства тысяч, но рыдать над одной сопливой историей из гламурного блокбастера с голливудской звездой в главной роли. А вы потакаете им. Нет, вы даже хуже их. Осознавая всё это, вы продолжаете заниматься своим гадким делом. Вы бешеные псы сумасшедшего общества. Ступайте. Какая разница, что я тут вам всё это наговорил.

Не знаю, существовал ли этот мужик, или это была игра моего подсознания, а быть может, и мои собственные мысли, но когда я обернулся, то незнакомца не было на том месте, где он вывалил на нас поток несчастья и ненависти к миру.

* * *

Перед нами были железные кованые ворота. Железные прутья вились и сливались в два желтых трезубца – герб Украины. Я почувствовал раздражение. Вражеский символ. Для меня это уже не был символ моей страны.

Забегу вперед: когда в следующий раз я приеду сюда через полгода, то гербов уже здесь не будет.

Мы прошли в ворота и увидели группу людей. Они что-то между собой обсуждали. Должно быть, машинисты.

– Добрый день.

– Та где же он добрый?

– Мы журналисты. Могли бы вы нам показать депо. Нам нужно для материала поснимать.

– Саня? Где Саня? Он у нас самый разговорчивый, – объяснил мужчина в черной куртке и водительской фуражке.

У всех был уставший вид, и им мало хотелось водить нас по развалинам. Сейчас они думали, как им здесь всё убрать, восстановить и вернуть довоенный вид.

– Саша, покажи вот этим парням наше депо. Точнее, что от него осталось. Вы знаете, укры же, когда отходили, взяли и специально лупанули по депо. Суки, – это он уже нам рассказывал, а после вернулся к своим подопечным. Было заметно по его поведению, что здесь он решает, кому куда идти, что делать и кто здесь начальник.

– Пойдёмте. Сейчас вам всё покажу, – улыбчиво заговорил Александр.

Зашли в здание, где стояли вагоны, какие-то огромные детали и много всего такого, о предназначении чего я мог лишь догадываться. Здесь были ещё советские составы. Это и не удивительно. Эхо Союза ещё долгое время кормило Украину и продолжает это делать, несмотря на декоммунизацию. Первое здание было не таким уж и разбитым. Время постаралось намного лучше, чем война. В следующем отсеке стоял старый ретролокомотив. Он гордо стоял в центре. В глаза бросалась красная звезда на черном фоне. Должно быть, он был красной тряпкой для украинцев, которые с ненавистью смотрят на всё советское. Щёлк. На экране фотоаппарата новый снимок. Крайний отсек был наиболее повреждённым. Снаряд упал на крышу и обрушил её. В свою очередь балки обвалились на составы, которые сейчас стояли накрытые пылью и фрагментами крыши.

– А вы из России?

– Нет. Мы местные. Из Донецка, – заговорил я.

– А-а-а. У нас уже здесь много журналистов было. Уже экскурсоводом себя почувствовал, – мужчина был открытым и добрым. Он искренне нам улыбался и был настроен на разговор. Саша рассказал нам, как тяжело было жить в родном городе последний месяц. Многие уезжали. Кого-то эвакуировали, кто-то на собственном транспорте выезжал. Во время боев в городе оставалось очень мало мирных жителей.

– Сейчас уже возвращаются. Как только всё закончилось, люди сразу поехали домой. Я тоже уезжал, но получилось, что ненадолго. Я с семьёй уехал под самый конец, когда уже терпеть было невозможно. Как бои закончились, так мы на следующий день назад.

Он рассказывал это с грустью, но в то же время с гордостью за себя и свой поступок.

– А вот видите, – машинист показывал на вагон, стоящий под открытым небом, – увидели?

– Нет. А что мы должны увидеть?

– Ну как же? Вот посмотрите. Снаряд от «градина» встрял в бочину вагона.

Как мы могли это не заметить, но присмотревшись, заметили болванку от снаряда, который дивным образом торчал из вагона.

– Тут такого много. Фотографировать не перефотографировать.

Через какое-то время наша экскурсия была завершена. Немного пошатавшись по вокзалу, решили возвращаться на площадь к палаткам МЧС. Каждый из нас рассматривал получившиеся кадры и мысленно уже писал заметку о поствоенном Дебальцево. Приходилось переваривать полученную информацию, а её было предостаточно. Копошась в собственных мыслях, я не заметил, как мы уже стояли в палатке и пили чай. Тёплый ароматный напиток согревал руки и пробуждал аппетит. Не хотелось объедать местных, которым свежая еда была куда нужнее, чем нам. Поэтому мы ограничились стаканчиком чая. Когда жажда была утолена, мне захотелось продолжить погоню за материалом. Аппетит приходит во время еды, и мне хотелось чего-то большего.

После палатки на улице казалось прохладно. Где-то рядом потрескивал костёр, и я пошёл по зову инстинктов. Заметил компанию детишек, которые бегали вокруг железной бочки, откуда шёл жар. Вокруг были разбросаны коробки с наклейками «ЮНИСЕФ». Они служили детям игрушками. Смартфоны им заменяли деревянные палки, а вместо красочной графики – детская фантазия. Меня очень удивило, что малыши были веселы. Они были примерно одного возраста. Класс третий. На них грязная одежда. Скорее всего, единственная.

– Вы чего тут сидите? Там конфеты дают, – взволнованный мальчик подбежал к своим подругам и звал их куда-то. – Хотя куда вы пойдете. Я же последние забрал. Больше нет.

– Он всё врёт. Он постоянно так делает. В школе так же делал. Девочки, не слушайте его. Пошли, возьмем себе.

Их школа давно была разрушена прямым попаданием артиллерийского снаряда, и учебные годы оставались лишь в детской памяти. Всё это время дети пробыли в подвалах собственных домов. Всё те же необорудованные сырые подвалы, какие я встречал по всей линии соприкосновения. Им повезло, что снаряд не попал в их импровизированное бомбоубежище. Такого удара оно бы точно не выдержало.

– Идите-идите. Всё равно там ничего уже нет, – заносчиво кричал вслед своим подругам мальчишка в черной куртке и с пакетом сладостей в руках.

Передо мной были обычные дети. Такие же, как в любом другом городе. Я думал о детях. Что они испытывают, что происходит в их маленьких головах, что они думают, когда видят всё это, а главное, как каждый из них пережил горячую фазу конфликта. Почему они остались такими же, как остальные? Даже намного чище и искреннее тех, которые живут в мирных городах. Мысли мчались в моём подсознании, сменяя друг друга, когда я почувствовал на себе взгляд. Он прожигал меня. Я стал смотреть по сторонам в поисках пронзающего взгляда, но не мог его найти. Его не было сзади, со стороны палатки никто на меня не смотрел, а дети продолжали что-то там рассматривать в пакетах с гуманитарной помощью. Им явно было не до меня.

Но после я нашел источник моего беспокойства. На фоне дыр в бетонной стене на меня смотрела девочка. Синяя куртка с оранжевыми яркими полосами была ей велика. Размера на три, так же как моя военная форма. К тому же куртка мальчиковая. На голове – вязаная красная шапка с кусочками грязи. Из-под шапки торчали белые локоны, также в чем-то испачканы. Чумазое детское личико повернуто в мою сторону, а черные бусины глаз впивались в меня. Меня пленили её глаза. Я смотрел на неё и не мог понять, почему не могу отвести взгляд. Сердце забилось сильнее. Кровь по жилам бежала с бешеной скоростью. Если бы я мог видеть себя со стороны, то наверно, увидел, как мои щеки наливаются багрянцем. Я как будто смотрел на самого себя. Точнее, внутрь себя. Сейчас я видел то, что со мной сделала война. Эта маленькая девочка олицетворяла мою собственную душу. Детская невинность, потрёпанная войной, с ожесточенным взглядом, но абсолютно нелепой внешностью. Она смотрела на меня будто с осуждением. Задумайся. Посмотри на себя. Кем ты стал. Разве это нормально? Ты уже не ты. Ты стал кем-то другим. Но в этом нет моей вины. Я же не виноват, что война пришла в родной город. Мне лишь остаётся жить в духе времени. Не могу же я оставаться прежним после всего увиденного. Я пытаюсь оправдаться перед ребёнком, который был принципиальным судьёй. Она имела полное право на меня так смотреть.

Мы не оставляли друг друга. Продолжали смотреть. Передо мной был ангел. Падший ангел, который, несмотря ни на что, оставался им. Пройдя сквозь ад, он оставался чистым и непорочным. Внешность – ничто. Важно, что внутри. Эта девочка заставляла меня нырнуть в глубины собственного подсознания. Человек боится собственной крови. Но почему? Быть может, потому, что боится узнать, что у него внутри. Я боялся посмотреть внутрь себя и признать, что не сберёг, чем так дорожил. Внутри меня было сердце из стали. На нём была кнопка, включающая чувства и эмоции, но вот-вот и она сломается. Мне стало страшно. Это был новый страх. Не тот колючий с передовой. Совершенно иной. Мне было страшно, что когда-то я перестану чувствовать вовсе. Потеряю сострадание. Перестану быть человеком.

Я – узник. Тюремщик созданной своими руками и войной тюрьмы. Когда же я стал им? Скорее всего, это случилось в тот день, когда снаряды вонзились в семью, которая погибла на моих глазах. С тех самых пор я забился в этот угол. Моё собственное бомбоубежище, которое и стало моей одиночной камерой. Я спрятался от жизни, впустив в себя войну. Она и стала для меня единственной и самой настоящей жизнью. Без войны будто ничего не существует. Человек быстро ко всему привыкает. Привыкая, находишь что-то приемлемое и что-то, что можно принять. Я нашел смысл и в войне. Снаряды продолжали бить, лишь звуки доносились до меня и проникали в моё убежище-тюрьму. Когда они затихали, то и смысл пропадал. Выйти наружу я больше не мог. Камерные прутья мне заменили болванки от снарядов «Града». За ними приходили мирные люди. Такие же, как я когда-то был. Они делали селфи, смеялись, целовались и радовались жизни. Они просто продолжали быть людьми.

Мне не удалось убежать от самого себя. Как бы я ни старался, но осознание достало меня. Рано или поздно наступает такой момент, когда ты смотришь внутрь и видишь настоящего себя. Это не тот человек, кем ты мечтал стать в детстве. Скорей антипод. Совершенно другой, чужой, враждебный. Маленький ты бы себя ненавидел. Но в итоге тебе всё равно придётся принять себя, признаться самому себе или покончить с собой. Я так устал от этих мыслей, до кома в горле. Слёзы побежали из глаз. Я смотрел на девочку и рыдал, беззвучно стоя в стороне. Наконец-то смог оторвать взгляд и увести его прочь.

Снова что-то жгучее я почувствовал на себе. Это было солнце. Весеннее, которое светило и согревало. Настоящее яркое, а не тусклая лампа, которая светила с самого начала второго обострения конфликта. Я повернулся, чтоб увидеть, как маленькая девочка, которая заставила меня взглянуть внутрь себя, присоединилась к остальным детям и сейчас что-то уплетала за обе щеки.

Я вернулся в наш автобус, где меня уже ждал Игорь. Нам пришлось ждать спасателей ещё долго. Министр проводил оперативное совещание. Всё это время мой коллега мне рассказывал свои истории из жизни, показывал фотографии, что-то включал на плеере. Но для меня это уже было не важно. Я смотрел за тем, как серые тучи затягивали небо, скрывая тёплое мартовское солнце.

Как закончилась моя история? А вы помните, чем кончаются ваши сны? Кто-то из вас замечал сюжет, кульминацию, концовку в своих снах? Чаще всего это смесь различных маленьких историй, не имеющие между собой ничего общего. Вот так и моя история. Я не уверен, что она и вовсе была реальной. Быть может, это всё игры моего воображения, или всё же сказалось похмелье и неудовлетворительное физическое состояние. Я знал одно наверняка – я проснулся 1 января 2014-го в новом мире, неизвестном для меня самого и остальных. Я чувствовал грядущие перемены. Знал, что наша жизнь изменится, но сейчас ничего не происходило.

Безмолвно тянулась улица Постышева, а по ней не спеша полз красный трамвайчик. Между домами раскинулась паутина из проводов, а на них висели коконы, праздничные новогодние украшения из белых нитей, склеенных в шары. Петляя, рельсы вели к Спасо-Преображенскому кафедральному собору. Колокола церкви сейчас молчали, но достаточно было одного взгляда на купола, чтоб на душе почувствовать умиротворение и спокойствие. Над храмом нависло громоздкое здание гостинично-ресторанного комплекса «Столичный». Я смотрел на родной город, который мирно спал после весёлой новогодней ночи. Никогда раньше не видел его таким тихим и пустым. Мне не хотелось, чтоб он был таким, но сейчас я наслаждался одиночеством. Мой город спал, а я наблюдал за его безмятежностью. Город живых, настоящих и преданных людей.

На фоне слышалась умиротворяющая музыка, я не обращал на неё внимание. Мне не было до неё никакого дела. Я просто был там. Не думал о будущем или прошлом. Находился там и нигде больше, потому что понимал, что этот момент больше никогда не повторится. Музыка ласкала моё подсознание, прохладный воздух проходил по легким внутрь меня, вид пустых улиц захватывал моё дыхание. Мне не хотелось никуда уходить. Желание остановить мгновение переполняло меня.

Сквозь музыку в наушниках я что-то услышал. Зазвенел сигнал. Он эхом отбивался о стенки моего подсознания. Я отошел, чтоб пропустить трамвай, где в кабине водителя за рулём сидел рассерженный и усталый дончанин, которому, как и мне, не повезло с рабочим графиком. На часах уже было 13:00. Пора было торопиться на работу. Не хотелось начинать новый год с опоздания.

Лишь утратив всё до конца, мы обретаем свободу. – Примеч. автора.