Кто не помнит, не знает или не слышал про 2014 год от Рождества Христова на Украине?

Только немой, глухой и слепой – один, страдающий всеми тремя болезнями.

Так слушай в который раз!!! Слушай!!! Слушай!!! О Новороссии! О боях, о победах, о героях, о славе… Слушай, как падают на головы мины, как разбивает сердца свинец, как от огня и от слез вытекают глаза…

Для меня Майдан начался по телевизору в ноябре 2004 года в Грозном. «Рыжий Майдан», на который хотелось приволочь из Чечни пулеметы, покрошить на винегрет всю его «демократию».

Но пулеметы тогда остались без мяса. Майдан победил, а через месяц я закончил службу в Чечне. Прошло еще десять лет. Как они пролетели в моей судьбе – многого не расскажешь. Разве что без войны. Но я не поменял своих взглядов на эти майданы. Где вечно всё вело к катастрофе.

Вот и Украина разменяла десятилетие.

С кровавыми следами шел по Киеву новый 2014 год. Потому что вновь никто не решился спустить с привязи пулеметы, досыта накормив их новым Майданом. Забыв простое правило власти: убей тысячу – спаси миллионы! В феврале на Украине победил Евромайдан, проплаченный США. С закваской покруче. О которой первый не смел и мечтать. Куда уж там Ющенко и Тимошенко, что шестилетку подряд втихаря, под месяцем, ночью, обворовывали народ… Устал караул, и примчалась новая революция: Яценюк, Аваков, Турчинов, Ярош, Ляшко и Кличко… И если прежние шли с дубьем, то эти – с ружьем. И со всеми «европейскими ценностями» в мозгах, что не менялись из века в век: «Убей в себе русского!»

Через семьдесят лет взял реванш побежденный на Украине фашизм. Потому что умерли от слабости и от старости прежние его победители. Не было больше советских армий и советских солдат. И никого не пришлось сокрушать, кроме обезоруженного одинокого «Беркута» – единственного, кто вышел умирать под пули нацизма.

Слава спецназу «Беркут»! Слава бойцам, павшим за Украину, свободную от фашизма! Вечная слава бессмертной дружине «Беркута»!

Долой шапки, товарищи, когда повторяет память ИХ имена!

Киселевский Александр, Булитко Василий, Власенко Дмитрий, Гончаров Виталий, Евтушок Владимир, Иваненко Алексей, Савицкий Петр, Спечак Сергей, Теплюк Иван, Третьяк Максим, Федюкин Андрей, Цвигун Сергей, Захарченко Виталий, Зубок Владимир, Кизик Роман, Мирка Назарий, Михайлович Сергей, Симисюк Николай…

Пулеметы Киева не жевали мяса семьдесят лет. С той поры, как бежала от наступающей Советской армии по Крещатику и Подолу побитая нечисть Гитлера. Перепадало лишь единицам, когда в годы Чечни мать городов русских, на свой позор, подавала в руки террористам свой хлеб – снабжала чеченцев оружием и бойцами. И вот настало время вспомнить про них – голодных собак войны, что до костей износили пушечное сало на железных боках.

В 2014 году от Рождества Христова на престол в Киеве сели нацисты. Открылись нараспашку городские ворота и, взяв на Большую охоту железных собак, двинулась – Drang nach Osten! – восставшая из ада дивизия «Галичина». Покатились на восток фашистские батальоны.

Не стало больше такого государства, как Украина. А стало Темное царство, управляемое Соединенными Штатами Америки. И черная его тень накрыла весь славянский союз…

Я, русский солдат Чёрный Артур, участник антифашистского восстания в Донбассе, правом, данным мне павшими моими товарищами, объявляю со страниц этой книги на весь Русский мир:

НЕТ БОЛЬШЕ КИЕВА – МАТЕРИ ГОРОДОВ РУССКИХ!!!

Киев, наш отчий дом, захвачен фашизмом! И сам перешел на сторону Бандеры и Гитлера.

Долой злую ведьму, с издевкой продолжающую называть себя матерью!

МОСКВА – ПОСЛЕДНЯЯ И ЕДИНСТВЕННАЯ МАТЬ РУССКИХ ГОРОДОВ!

Москва – это всё, что теперь осталось у нас от Русского мира.

Эх, русские! Держитесь крепче друг за друга. Не то упадете.

В дни второго Майдана на Украине я сидел в России в тюрьме. По всем бумагам я был на государственной службе в колонии строгого режима, где и сидел вместе с зэками за колючей проволокой. Они – всем отрядом в большой казарме на железных кроватях, я – в углу той казармы в своем кабинете, начальником их отряда. Когда-нибудь я напишу про это отдельную книжку, дежурную хронику похлеще любой самой страшной войны. Где главным будет, увы, не высота поступков, а больше мерзость с позорищем. Но все это будет потом, если не провалится в преисподнюю…

В феврале вооруженное меньшинство Майдана опрокинуло невооруженное большинство власти. Прошла зима. На Украине по всем медвежьим углам загремело оружие. Вставал на западе в полный рост фашизм, и на востоке поднимался ему навстречу антифашизм. Весной против Киева возмутился Крым, откололись Донбасс и Луганск. Началось антифашистское восстание народного ополчения.

В марте вернулся в Россию Крым.

В апреле ударили в дверь Донбасса первые сатанинские авангарды – каратели «Правого сектора» неонациста Яроша. За ними подтянулись и регулярные вооруженные силы. Да споткнулись – ни вперед ни назад – о Славянск. Завязали затяжные бои и просидели на месте вплоть до июля. Так против горсти ополчения Донбасса с самого начала села в лужу, что будет еще не раз, вся украинская армия, вся украинская рать.

Пыталась восстать и Одесса, да вот слабое это восстание сожгли заживо в одном пожаре. Сейчас эти истории еще на устах. Но скоро забудутся. А мы будем помнить, как 2 мая 2014 года на Куликовом поле в Одессе фашисты украинского «Правого сектора», «Самообороны Майдана» и прочая нацистская нечисть напала на безоружный митинг противников власти. Загнала их в Дом профсоюзов, где методично расстреливала из оружия, забрасывала ядовитыми газами и коктейлями Молотова. Падали с верхних этажей и разбивались насмерть, горели в огне и кричали живые люди…

Это был настоящий кошмар, сравнимый только со зверствами гитлеровцев. Это всё невозможно описать, это невозможно всем рассказать. И нет возможности перечислить убитых. Одни твердят: сорок восемь, другие молвят: триста пятнадцать. Говорить дальше у меня не хватает дыхания.

Сломалась Одесса. Так и не набрало здесь сил второе восстание.

Всё это я продолжал наблюдать из тюрьмы, кусая пальцы.

Я буду здесь честным. Сорваться и бросить всё мешали сомнения: уволят с работы, когда меньше года до пенсии; чем, если уволят, платить ипотеку, которая кончится через двадцать лет; взять отпуск – да точно, что не дадут; как ехать, с кем связываться, а если и ехать, то как перепрыгнуть границу; как бросить семью, когда на руках еще старший, а два-три месяца – и родится второй… Как всё это бросить?! Ведь не Чечня же, когда ничего не имел и оттого был свободен.

А тем временем с каждым днем ускорялись события, и от каждого выпуска новостей у меня опускалось сердце. Я сидел дома, спрятавшись за спинами зэков, когда гибли под напором фашизма молодые республики, когда эти нелюди бомбили кассетными и фосфорными бомбами города и бомбами убивало детей. Их показывали по телевизору – маленькие изуродованные трупики, с маленькими ручками, с маленькими ножками, окровавленные, обожженные… Кто постарше, а кто-то совсем младенец. Всё как в Беслане десять лет назад, в 2004 году. Когда я первый раз в жизни видел, как плакал русский спецназ.

Нужно было что-то решать, а я не мог разобраться с собой. Но плескался в груди огонь, и всё, что я сделал, – записал на видео обращение да выложил в интернет. Чем на пару дней облегчил, но не освободил душу. Я понял, что не могу ничего решить и оттого совсем потерял себя. Я, ветеран другой войны, сидел, сложа руки, когда рядом безнаказанно проливалась кровь.

Самое трудное в те дни было то, что, когда я оставался наедине с собой, ко мне приходила совесть, которая хозяином в доме – моей душе – садилась напротив и смотрела в глаза. «Обставил себя причинами, чтобы не ехать? Равняешься на других равнодушных?» – «Еще поеду, – расстроенный, успокаивал я себя. – А сейчас не могу».

А втихаря от совести говорил ей да.

Вот тот ролик из интернета, что имел историю больше, чем я ожидал. Сядьте, послушайте.

Мир вашему дому!

Я хочу, чтоб мой голос услышали все! Остановитесь! Послушайте!

Русские! Татары! Калмыки! Даргинцы! Сегодня в наш дом постучалась беда! Над Украиной развевается черное знамя фашизма!

Президент Путин! Не подведи! Мы верим в тебя! Я, ветеран второй чеченской войны, могу говорить от имени многих ее ветеранов. Путин, мы потеряли веру в тебя там, в Чечне. Потому что совсем не так, как мы ждали, закончилась эта война. Но сегодня, после Крыма, мы простили тебе все! Простили Чечне, потому что сегодня чеченцы стоят вместе с нами. Потому что идет гроза страшнее Чечни. Президент Путин, мы верим в тебя! Потому что нам не в кого больше верить. Потому что распался, развалился на части наш великий и могучий Советский Союз! И мы оставили все свои рубежи. По всем нашим рубежам маршируют солдаты НАТО.

Мы оставили Югославию. Не помогли, не защитили. Там многие годы убивали наших братьев сербов, а мы только молчали на это, пряча глаза. Нет больше южных славян! Ушли к нашим врагам и больше не причисляют себя к славянам Польша, Чехословакия и Болгария. Кончились западные славяне. Разладилось у нас с Белоруссией. А вот и Украина скатилась в фашизм. Настала очередь последних славян.

Русские! Россияне! Быть может, кто-то еще не понимает или не видит, но мы остались одни на всей планете. У нас больше нет союзников. У нас больше нет ни одного союзника, кто бы поддержал нас на этой земле. Они были у нас в Первую мировую и во Вторую, а теперь все они, объединившись, стоят против нас. И расстановка в этой игре – со всех сторон проигрыш. И многие из нас уже пали духом. И многие говорят: нам не выстоять.

А я говорю: выстоять! А я говорю: стоять! Стоять, когда уже нет сил. Стоять, когда нет надежды. Стоять, когда нет смысла. Просто стоять, пока не свалимся замертво. Потому что у нас уже не осталось что терять. Потому что ставка в этой игре – существование нашей Родины!

Оставлен Белград! Оставлены София, Будапешт, Варшава, Рига и Вильнюс! А вот и Киев скатился в фашизм! Дальше отступать некуда. Позади Москва!

Товарищи! Не стройте иллюзий. Не думайте, что с Западом можно договориться. Никому не верьте. Наша сила только быть вместе. Сегодня к нашим границам вплотную подступил фашизм. И несет его не Украина, а несет его весь Западный мир. И они намерены довести эту битву до конца. Теперь то, что не доделали наши деды, досталось доделывать нам.

Мы разобьем фашизм! Потому что мы – русские! Если кто-то пал духом, если кто-то сомневается в себе, товарищи, вспомните только об одном! Вспомните единственное свое имя – РУССКИЕ!!!

Мы – русские! Мы получили славу от врагов наших, проклинавших нас. Мы – русские! И пусть не все мы русские по национальности, но все мы русские по духу. Наши враги называли нас русскими и сами дрожали от этого имени. Наши пращуры били железные римские легионы, наши прадеды стояли за Веру, Царя и Отечество, наши деды сражались за Родину и за Сталина, наши отцы умирали во Вьетнаме и Афганистане во имя интернационального долга. А мы постоим за Правду. И будем стоять даже тогда, когда отступят самые храбрые. Потому что мы – русские! Мы, кто создал величайшую в человеческой истории державу, которую еще носит земля.

Украинцы, отступитесь от своего! Не будет никакой Украины без России! У нас одна Родина. Вам не выстоять одним! Вас сметут! И вы нужны нам за тем же – чтобы выстоять. У нас когда-то был с вами Советский Союз, была Российская империя, которые мы не сберегли. И вот теперь мы продолжаем заливать наши родины кровью на радость нашим врагам.

Украинец! Мы не хотим с тобою войны! Помни: мы тоже славяне! Те, кто сегодня стравливает нас друг с другом, извечные наши враги. Наш извечный враг с Запада, который хочет только одного – погубить нас. Он дрожит перед нами, когда мы все вместе, но погубит по одному. Всех до последнего. Те, кто останется, всю жизнь будут ползать в цепях в роли обслуживающего персонала «цивилизации Запада».

А поэтому будьте сильны! Будьте вместе! Товарищи, не малодушничайте, не отступайте, не прячьтесь!

Украинец, помни! Мы с тобой одной крови, ты и я!

Президент Путин! Поддержите этих людей, повернитесь на запад! Сегодня они с голыми руками идут против танков и авиации. Сегодня они ждут нашей помощи. Ждут нашу Красную армию, которая – в этом ее историческая миссия – разнесет в клочья весь неофашистский сброд!

Украина! Героический Славянск! Одесса! Донецк! Луганск! Держитесь! Мы, русские люди, простые русские люди, всегда с вами! Что бы ни случилось, как бы ни повернула история.

Президент Путин! Мы переживем санкции. Мы не боимся угроз и лишений! Мы боимся только одного – позорного отступления!

Сегодня они грозят нам санкциями. Они грозят привести к нам несметные армии. Только пусть помнят, что мы защищаем свою землю. Кажется, последний раз на нее посягал Гитлер. Кто-нибудь помнит, что стало с его миллионными ордами?! Кто-нибудь знает, где они сейчас?! Пусть грозят привести к нам несметные армии… Пускай приводят. Больше убьем! Мы все еще ядерная держава! И мы умеем постоять за себя, если прижмут к стене.

Пусть Бог рассудит нас в этой борьбе!

Болит за Украину душа. Болит за нашу Украину душа. За ту Украину, которую отстояли когда-то от фашизма наши деды. Которую придется отстаивать нам.

Мир вашему дому!

Летом 2014 года, в самые тяжелые для восстания дни, я продолжал сидеть в тюрьме. Оттого, что в моей жизни все оставалось на месте, а там у республик сужались фронты и падала в пропасть вся Новороссия, я перестал подходить к телевизору. Потому что каждый раз меня словно спрашивали с экрана: «А где сейчас ты?»

Совсем ушел в работу и попытался заставить себя не думать об этом. Благо позволял коллектив, где рядовым было не до войны от новых указаний начальства, которое держалось единой прямой: главное – зона, все остальное – иные миры. «Мы и в Великую Отечественную служили здесь Родине!» – гордо отметил один полковник, просидевший здесь жизнь.

Единственными, кто с разных сторон переживал за всё это, были зэки, которые, презирая запреты, и по ночам включали тайком телевизор.

– Ну что, орлы, – выходил я утром перед ними во двор, – кто хочет в штрафбат, смыть кровью вину перед Родиной?

В ответ – разноголосье.

– Пиши всю пятую секцию! – гордо выступали одни.

– Не виноватые мы, – улыбался кто-то, – но воевать пойдем!

– На Луганск, начальник! – кричали в строю.

– Только если ты командир!

Конечно, кому-то была грош цена как бойцам, другие никуда б не пошли: воевать-то не воровать. Но многие из этих людей были искренны и действительно сели б в вагоны, когда собирали штрафной эшелон.

– Я командиром не буду, – улыбался теперь уже я. – Меня в первом бою в спину тут шлепнут. Я бы и сам некоторых отправил в расход.

И мне аплодировали за откровенность.

А днем отдельно от остальных ко мне всерьез подходили зэки отряда, синие от всех наколок, как изолента.

– Когда нас?

– Никогда, – отворачивал я лицо. Потому что знал, каким будет следующий вопрос.

– А ты когда? – задавал его каждый, кто приходил.

– С вами уедешь… – уже для себя говорил я ответ.

Почему-то в то, что я должен ехать, верили все – целая зона в тысячу человек. Утром я выходил на плац или открывал двери камер, а мне оттуда – больную тему:

– Еще здесь, начальник? А мы тебя по телевизору ждем увидеть. А в отпуск пойдешь – поедешь?

– Зачем? – пытался я от них что-то скрыть.

– Сейчас это модно – ехать в отпуск в Донбасс.

Это были единственные люди, хоть и по ту сторону решетки, кто меня понимал. Мои сослуживцы пусть и были неравнодушны, но считали все это нереальным и сумасшедшим. «Мы никогда туда не поедем. Мы ведь и правда всю Отечественную отсиделись по лагерям», – говорили они. Не понимая, что сами себе, а не зэки определили им срок.

К середине августа стало ясно, что идет к финишу концерт «Новороссия». В окружении зал, и по всей сцене свистят дикие пули. Дымит оркестровая яма и гаснет, словно электрический свет, едва взошедшее солнце. Готовятся стать новым Грозным Донецк и Луганск. Все кончено для республик. Оставлен Славянск, пал Краматорск, отрезаны мятежные столицы.

И вот 18 августа Новороссия перешла в наступление по всем фронтам. Пошли вперед, ломая фашистские шеи, русские батальоны – внуки и правнуки советских воинов-освободителей. И за несколько суток села в котлы вся хваленая армия «великих укров». И без того бичами гонимые в бой, показавшие способность воевать лишь при превосходстве один к десяти, бросая технику и людей, из Луганщины и Донбасса в панике катились в обратную сторону украинские фронты.

Надломилась в Донбассе украинская кость. Не вынесли русского сопротивления внуки Мазепы и дети Бандеры. Отстояли свой край от нацисткой нечисти шахтеры. Народная армия Новороссии – шахтеры и агрономы, строители и студенты, милиционеры и уголовники, юристы и бухгалтера, пекари и врачи… Люди по зову сердца шедшие в бой. Склонявшие над плахой голову, а не колени. Солдаты, ставшие при жизни легендой.

Побежала украинская армия. Заюлила от ужаса в Киеве вся фашистская хунта. Побелел розовощекий президент Петр Кровавый. Покрылись испариной лысины и залысины новоявленных геббельсов – яценюков, турчиновых и аваковых. Засверкали надвигающиеся с востока штыки, и, стуча копытами, в панике бросилась лизать хозяйские сапоги вся чертовщина. Зачесались грязные шеи, да заныли нечищеные рога. В те дни ползла на коленях, как на отрубленных ногах, в Белые дома президентов вся сатанинская секта. Ползла к своему Сатане, сутулясь от страха.

И загремело небо от возмущенного голоса лживых «мировых демократий» Запада и Америки. И от этого грома не дошли до Киева, не разбили цепи всей Украины, и не перевешали на площадях киевских гитлеровцев русские войска. Вновь показали русские всему миру никому не нужное великодушие.

Пятого сентября было остановлено наступление. Отползли на запад истрепанные лохмотья армии «великих укров». Россия собрала в Минске Киев и Новороссию, дав заключить перемирие. Лицемеры и ехидны – бандеровская прислуга – еще надменно торговалась за каждый проигранный метр земли. Словно не ее полки были в щебень раскрошены в Иловайском и Южном котлах, разбили лбы о двери обеих столиц. А едва только кончился «Минск», бросилась по миру с протянутой лапой – собирать подачки для новой войны.

Я просидел отступление, просидел наступление. Я не знал, как вырваться из тюрьмы.

В августе на меня донесли за видеообращение в помощь Донбассу. И один генерал поставил в углу доноса свою подпись и запись: «На аттестацию.

Уволить». На месте, в колонии, на общей планерке меня обвинили ни много ни мало в оскорблении президента, сказав писать рапорт на увольнение, потому что завтра в тюрьму, но уже зэком по тяжкой статье.

Из того зала все уходили шокированные: не каждый день судят человека за оскорбление президента.

– Зачем это сделал? – спрашивали меня.

– Родина в опасности.

– Какая Родина? – смотрел на меня как на блаженного один полковник. – Родина – она здесь! В тюрьме!

Кому, видно, и тюрьма – Родина.

– У меня видео твое в столе лежит. Я несколько раз его посмотрел. Там куча уголовных статей. Если пустить его в дело – сядешь! Сядешь за разжигание межнациональной розни, – по душам делился со мною другой.

Меня тащили на аттестацию, как «не справляющегося с должностными обязанностями» – вон куда вывернули.

– Дайте мне отпуск. Поищу себе место, – пришел я в кадры.

– Какой еще отпуск? Только через увольнение, иначе по отрицательной, – вертелась на каблуках одна кадровичка.

Пришел в управление кадров:

– За что увольняете?

– На жопе надо сидеть! Не высовываться, – свернул там очками другой кадровик.

На эти аттестационные комиссии я не ходил, благо знал результат: прочел на бумаге приказ генерала – «Уволить». Я сдавал кровь и получал за это отгулы в назначенные для судилища дни.

Но с каждым новым днем я все больше оставался один. Если поначалу кто-то подходил поддержать и не скрывал возмущения, то мало-помалу все тихо стали проходить мимо меня. Я шел каждый день на работу, а надо мной, я это чувствовал, висел приговор. Да, трудно стоять одному. Но я не переживал насчет этого. Меня бы хватило на год и на два, если бы не обстоятельства.

В один такой день подошел старый опер, всерьез дав совет: «Зашей карманы». Тогда я понял, что мне не устоять против этих низких людей. Что они готовы на все для следующего доклада: «Товарищ генерал! Ваше приказание выполнено! Уничтожен!»

Я, помню, сидел в кабинете на зоне и думал: «Как ты загнал себя в эту яму? Сколько ни выбирайся, только сильнее осыпаются стены». Можно было искать виноватых, можно было пытаться и дальше вилять. Но сам собой пришел ко мне единственный правдивый ответ: тебе не устоять без Новороссии. Но и она должна была переходить века! А кто про нее напишет? Кто, кроме меня?!

Все просто решилось в моей голове: пожертвовать всем, оставить семью и работу и ехать на фронт.

В конце сентября я подал рапорт на отпуск с последующим увольнением по собственному желанию.

– Богато играешь. Не боишься переиграть? – спросил меня друг.

– Когда ставка – жизнь, не ставят вопрос о пенсиях и ипотеках.

В последний перед отпуском день меня вызвал к себе зам генерала по кадрам.

– Есть решение генерала – уволить. И оно будет сделано. Твой отпуск – последнее, что есть у тебя.

– Вы сами видео видели?

– Нет, – честно признался полковник.

Так, наконец, получил я свой отпуск. А рапорт на увольнение я отозвал почтой, и в зоне его получили. И оставили меня дальше служить.

Сложнее всего было врать семье. Сначала сказал, что в тайгу, а после, что на границу, пропускать гуманитарные грузы. И кажется, мне поверили.

Как было ехать туда одному? Какой дорогой и с кем? В Сети я нашел контакты, попросил анкету добровольца, заполнил и отправил по почте. И мне назначили место встречи – Ростов-на-Дону. Никаких тебе документов, кроме своего паспорта, ни – каких тебе медкомиссий, все на честном слове, что сам здоров. Я уезжал один, без команд и сопровождающих, сам по себе, собрав вещи: старую чеченскую «горку», ранец, разгрузку, еды на дорогу.

Я несколько лет отсидел в тюрьме и наконец, благодаря войне, мог уйти на свободу.

А еще пришло вдохновение. Оно куда-то пропало в последние годы. Все эти годы после Грозного я жил серой жизнью, с какой-то пробоиной в умирающей душе. Не было счастья. Семья и дети – они были счастьем, но не таким. Оказалось, я в Грозном обманул сам себя, поверив в семью. Потому что единственным настоящим счастьем в моей жизни был фронт. А семья – это тыл, крепкий, надежный тыл, составляющий счастье. Но его было мало для полного счастья.

Последние десять лет я жил в какой-то глуши. А я так не могу. Я должен гореть. Как звезда. Иначе я умираю.

У мужчин свое понимание счастья.

Мне нужно было повернуть свою жизнь. Пусть даже ценой самой жизни.

В Ростове-на-Дону полицией был оцеплен вокзал. Позвонили хулиганы, что заложена бомба. Меня, в берцах и камуфляжной кепке, остановили прямо на перроне, единственного из поезда.

– Не в ополчение собрался? – подошли старший лейтенант и сержант.

– Да ну. На рыбалку приехал, – засмеялся я, протянув служебное удостоверение.

Те посмеялись, пожали руку и пожелали удачи.

За вокзалом встречали два плохих актера, игравших в войну в мирном городе, – Финн и Рей. Первый в куртке милиции, второй в камуфляже, с рыжей бородкой. Но у Финна не было глаза, что сразу исключало его из милиции.

– Я Ангара. Нормально доехал, – сообщил я о себе все важные сведения. Помолчал и зачем-то добавил. – Хвоста нет.

Здесь все звались по позывным, и редко кто знал имена. Я не стал менять старый свой позыв – ной из Грозного. Но лейтенант Ангара за эти десять лет стал майором.

1-я Интернациональная бригада юго-востока. А мы, ее бойцы, – интернационалисты. Только не Испания и не Афганистан. Все поменяло время. Все это не за границей, а здесь, в России. Все на добровольной спонсорской помощи.

База бригады. И штаб, и тыл в одном двухэтажном домике. Железные ворота, маленький двор, где уже загнил под ногами урожай этого лета – орехи и груши. Как-то все слишком уютно и по-домашнему для фронтового резерва.

Наша временная группа. Сборная солянка со всей страны. Десяток-другой человек добровольцев, что ждут отправки через границу. Завтра или через неделю.

В первый вечер мы сидим в курилке на улице, на лавках за большим деревянным столом. Сидим ровно грешники перед адом. Осень, темнеет рано, и кто-то запретил зажигать электричество. Плавает во тьме сигарета, и тянется в небо душными лентами дым. По разным сторонам стола сидят одноглазые – Финн и Пермь. У первого просто бельмо, а у Перми – экзотическая повязка пирата. Сидишь рядом с ними и чувствуешь дыхание с той стороны границы.

Веселый человек Пермь. Всегда улыбается, вечно в каких-то делах. Но веет от него какой-то чернухой. Я это сразу почуял особым чутьем. Что после и подтвердилось. Пермь занимался делами мертвых. Убивали нашего добровольца, и он ехал на место забирать труп, а если не успевал, то после откапывал из земли, укладывал и отправлял гроб в Россию. Спонсоры были.

– Пермь работает с «грузом двести»! Его здешние дела не касаются! – зло объявляет нам старшина базы Дедушка Рамзай, маленький человек с разбитым сердцем. У них здесь существовала какая-то своя, нам неизвестная возня и борьба за власть. – Так что кто хочет работать с Пермью – пожалуйста!

Рамзай подкуривает у Финна вторую.

– Когда успокоишься? Когда второй глаз выбьют? Этот-то где пострадал?

Финн долго молчит – видно, и вправду задумывается всерьез.

– На последней патриотической, – слышно наконец его севший голос. – А успокоюсь, когда голову оторвут, – уже полновесно добавляет он.

«На последней патриотической», – запомнил я слова Финна.

– Наемник он, Финн. Ему двадцать шесть, а у него уж четвертая война. А глаз ему летом на Саур-Могиле выбило, – объяснил мне Орда, когда тот ушел.

Орда – старый татарин, капитан, бывший оперработник милиции, уже под пятьдесят, сразу признал во мне друга и первым делом подарил спальный мешок за знакомство. Свой я оставил дома, как лишний груз, зато приволок тяжеленные резиновые сапоги. Потому что из прошлой войны больше всего запомнил бездонную чеченскую грязь.

– Каких только волшебников здесь не насмотришься! – предупреждал заранее Орда. – Был здесь один – Медвежонок. Круглый да коренастый, а на поясе по всему кругу ножи с топорами висят. Парень-то неплохой… Простой, видно же. Бабенка у него дома богатая, правда, с ребенком. Подобрала его, значит, оформила, а он, чтобы что-то себе доказать, сюда и подался. Я долго над ним хохотал: «Ты, знаешь, что тут не компьютерные игры?»

Но Медвежонок уже через неделю задержал на Луганщине диверсанта, за что командир на месте наградил его банкой сгущенки. А еще через полмесяца Медвежонок вернулся домой.

Информации по всем здесь хватало: у каждого телефон плюс интернет. Ведь не какая-то там чеченская в каменном веке… Украинская, двадцать первый век.

Два других аргонавта из прежней временной группы: Связист да Сапожник, для краткости – просто Связь и Сапог. Перешли группой границу, попали в какую-то местную охрану станицы, где их назначили в караул у склада вооружений. Даже не успели получить автоматы, да тех всем и не хватало. В первую ночь в охране восстание – против командира взбунтовались бойцы. Подошли к Сапогу со Связью, стволы в лоб: «Открывай склад!» Забрали, что было, и укатили.

Эти остались и первым делом поняли, что утром расстрел. Ну, все как по военным законам. Они же служили раньше в Российской армии: Сапог – пулеметчик, а Связь – офицер. Забыли, что не в России, растерялись и с перепугу спрятались рядом в саду. Даже не разбудили своего командира, тоже интернационалиста. Зато уволокли с собой пару товарищей.

Утром их нет – и всех сразу в дезертиры, как причастных к бунту. А вот это уже настоящий расстрел. Тут же прилетел какой-то отряд – зачищать всю станицу от мятежа. Всех, кто прятался в саду, довели до забора, поставили с поднятыми руками и до обеда расстреливали. Хитрее всех оказался боец, который попросил перед смертью молитву. Он так и просидел на корточках весь расстрел. Остальные стояли с поднятыми руками до онемения, упрашивая «карателей» перед смертью дать хоть минуту на передышку. Руки им позволили опустить часа через четыре. А после транспортировали обратно через границу с угрозой расстрела по возвращении. Никто не шутил. Так многих пустили в расход.

– И что, вы на новый расстрел туда? – сижу я, один некурящий за этим столом.

– Да тут уж как повезет, – стоит во весь рост обширный Связист.

– Да не хотелось бы… – улыбается во весь рот сухожильный Сапожник.

Еще одна группа до нас зашла под Луганск. Шли за войной, да угодили в перегной. Дремучая деревня, где правит бал местный отряд обороны.

– Ну шо? Жрать хотите? Марш в поле металлолом грузить! – поставили им первую боевую задачу.

Вокруг по полям – сожженная украинская техника: БТР, БМП, машины. Приезжает какой-нибудь коммерсант на грузовике, загружается под завязку, на месте рассчитывается и через границу в Россию, где в четыре раза дороже сдает в пункте приема металл.

Переглянулись наши вояки: Господи, унеси! Позвонили в соседний отряд, где тоже интернационалисты, запросили мотор. Втихаря сложили оружие и вприпрыжку, через все огороды, на край деревни. Там уже ждут. Едва ноги унесли с этой передовой.

Следующим утром с Украины вернулся Горец. Воевал со Славянска, прошел весь Донбасс, был командиром разведгруппы. На груди лопатой черная борода. На берцах вместо шнурков белые капроновые веревки. Согнувшись, разувается у порога, а встал перед дверным косяком – будто пропал. И без того был гончей породы, а стал совсем пройдисвет. Закончил войну начальником блокпоста. Не пропустил контрабанду – машину с углем. В Чечне была нефть, здесь – уголь. Раз предупредили: не лезь! Снова не пропустил. Честный ведь, в глаза глянешь – всю душу видно до донышка.

Приехал за Горцем отряд, разоружил весь блокпост, а с этим справиться не смогли: он раньше борьбой занимался и вручную шестерых из отряда уделал. Только под стволом в Россию и вывезли. Напутствие, как и всем: «Еще раз приедешь – расстрел!»

– Что делать будешь? – раз в час спрашивает у Горца вся база.

Молчит.

– Едь, – говорю, – домой. Все-таки перемирие.

Сомневается. Но днем пошлепал на рынок покупать гражданские вещи.

Днем же уехал на границу Орда. Он был старшим нашей временной группы, но почему-то «оттуда» заказали его одного. Уходя, Орда оставил старшим меня. А еще утром я попал в местный наряд. И вот в обед меня вывел перед всеми Рамзай и с пафосом объявил: «Майор Ангара… Старший временной группы… Боевого опыта – как у дурака фантиков… Мы вам плохих командиров не даем…» А вечером, потому что в наряде, я мыл в доме полы и, выгоняя во двор подчиненных, объяснял непонятливым: «Это просто утро не так началось. Сначала я был уборщиком, а после стал командиром. И второе не отменило первого».

– Ну и что, что не был еще? А кого ставить? – возмущался днем на меня Орда. – Расстрельных? Так им там недолго жить. На хрен они нужны? Или Замполита? Он боевой, в Луганске работал в «Призраке». Но, сам видишь, раздолбай он: пожрать, поспать, поболтать да по бабам погулять… Остальные – пехота. Некого, кроме тебя!

– Это хорошо, что тебя командиром назначили, это понимать надо, – учил меня уму-разуму, сидя за борщом, Замполит, бывший старлей Российской армии. – Ты теперь не просто командир временной группы, ты теперь наш постоянный командир. Людей должен уметь беречь. Зайдем туда, попадем в какой-нибудь отряд, будут у тебя просить людей: «Дай туда двух человек, у нас не хватает. Дай сюда троих, тоже нема». Это насовсем. А ты не должен давать. Не дам, мол, и все. Группу надо держать! У меня прошлый командир был железный. На него раз наехали: дай людей! Не дал. Второй раз не дал. И пропал он за это однажды. Совсем пропал. Без вести. Вместе с замом своим. Никто не знает, где он, – опускает он ложку в пустую тарелку.

«Чудненькая история», – понял я для себя.

Орда вернулся под полночь, когда уже легли спать. Утром был один человек, а сейчас их несколько. И все страшнее чертей.

– Там ведь не просто война, – сидит он ночью в курилке, зловещий и мрачный, с черными ямами на месте щек. – Там даже не первая чеченская. Там – батько Махно. Я такого бардака ни сам не видал, ни от других не слыхал, – блестит он бельмами в темноте. – Кто тут собрался: «Сами зайдем… Поможем своим…» Границу перейдете – вас арестуют всех на хрен и посадят в подвал. Вот тебе и помог Новороссии. Меня одного не смогли провести, а вы всей толпой. Полдня прокатали по Донбассу и обратно в Россию швырнули, не довезли до места. Сорвалось… Думать надо! Сидим, думаем! Выход надо искать на своих, кто примет всю группу.

Орда коротко описал кусок того айсберга, который увидел за день. Но даже этот кусок впечатлял чудовищным размахом анархии. И поэтому каждому сама ползет в голову мысль: стоит ли вообще это все начинать?

– Короче… Надо ехать! – восхищенно произношу я в общем молчании, потрясенный тем, что ждет впереди.

– Ну, всё как у русских… «Надо ехать»… – макает в стакан сигарету Рамзай.

База существует на деньги спонсоров. Кто они, кому и что присылают, нам неизвестно и, честно сказать, безразлично. Но когда б не их патриотический запал, все покатилось бы к черту. Потому что в 1-й Интернациональной развал и анархия. Создали ее безупречные идеалисты, они же отправляли первых бойцов на антифашистский фронт, а скоро, не удержавшись в тылу, и сами укатили в огонь.

Ополченец Бревно – один из бывших начальников базы. Провел лето в боях, в какой-то передряге попал во вражеский плен. Взяли их прямо с оружием, снайперскую пару. Да не сработал непреложный закон войны – снайпера непременно в расход! Украинские вояки позарились на винтовки, втихаря присвоили их себе, а при передаче пленных командованию промолчали, кого привели. Иначе б пришлось отдавать и винтовки. Бревно обменяли позже на украинских пленных, живого и невредимого. Сейчас он, кажется, в России на отдыхе[1].

На базе висит на стене подписанная им «Памятка ополченцу» о конспирации: «Не выходить в город в военной форме… Не отлучаться без строгой надобности… В случае обнаружения слежки…» Да, шпионы из нас никакие. Что здесь за база – кому нужно, давно всё известно, но пока за нами не едут ночью черные воронки. И мы ходим в город в военном, как только приспичит, и вряд ли оглянемся, услышав шаги.

Бывают периоды, когда исчезают спонсоры, и бригада живет на подножном корму. Как раз наступили такие дни. Старшина Рамзай тряс каждого прибывающего на деньги. Встанет против тебя и смотрит, как штопор в бутылку вкручивает:

– Живем, хлеб жуем. Сколько у тебя на руках?

И ты честно – вокруг боевое братство, всё пополам! – отвечаешь:

– Ну, тысяч пять еще есть…

– Себе тыщу, остальное на кассу! На обратную дорогу, если что, соберем.

Со мной номер не прокатил. Я знал по Чечне, что такое «если что, соберем», и помнил, как по дороге домой несколько дней попрошайничал на аэродромах Ханкалы и Моздока, вылавливая попутный в Сибирь самолет.

– Ну, тысяч пять еще есть, – соврал я перед всем братством, оставив в карманах пятнадцать.

Многие приезжали просто без денег. В никуда. Словно обратно не собирались. На мои пять тысяч мы ели два дня. Потом Рамзай раскулачил кого-то еще. Главный начальник базы, он был главным ее горюшком. Провозгласив борьбу с пьянством, старшина на ночь замыкался в каморке под лестницей, где заливался спиртом под самую пробку, но не прощал подобного остальным, постоянно заглядывая в чужой карман.

– Кто там последний раз день рождения Перми справлял по саунам? – скрипел он зубами на участников недавней гульбы, что все еще были здесь. – Шестьдесят блюд на стол, шестьдесят под стол… Тут жрать нечего, а они пьют до зеленых чертей!

Когда нужно было и самому выйти в город, Рамзай напяливал поношенный свой камуфляж и черные лисьи очки.

– Главный конспиратор пошел, – показывал на него пальцем Орда. – Главное в конспирации – черные эти очки… Главное, туману побольше вокруг себя напустить…

В один из походов на рынок за провиантом к нам троим подходит женщина средних лет.

– Вы ополченцы?

Мы в форме. Горец с медалью под бородой, Док с георгиевскими ленточками над сердцем, я еще дома оторвал с камуфляжа нашивки Российской армии.

– Вам зачем?

– У меня муж ополченец. Я хотела узнать, можно ему туда-сюда кататься через границу с оружием?

– Мы в охране работаем, – обрывает вопросы Док.

На следующий день она же на рынке. Сразу к нам.

– Вы передайте своим!.. Вы передайте своим… – Подходит вплотную, и у нее истерика. Мы молча стоим. – Вы передайте своим, чтобы сдавали оружие! Чтобы разоружались! Нам нужно мирно с Америкой жить… Нам нужен с ней договор…

Но мы уже уходим. Она еще кричит что-то вслед.

– Мы твою Америку на дрова разнесем, – оборачиваюсь я к ней.

Несколько дней мы собирались зайти. По-черному – ночью через границу с проводником, или по-белому – днем через погранпосты. Но с той стороны были проблемы с приемом: некому было брать группу. А идти наудачу, как в мертвое царство, никто не решался. «Там – батько Махно! – помнили мы слово Орды. – Арестуют всех на хрен и посадят в подвал. Вот тебе и помог Новороссии!»

А еще нужно было определиться, куда заходить – в Луганск или Донецк. Сошлись на едином мнении. В Луганске много центральной власти и более-менее относительного порядка, а потому – трясина. В Донецке нет никакой власти, а при хаосе проще плавать в мутной воде. К тому же в Донецке тянутся бои за аэропорт. Его не взял Моторола, по слухам, положив за три дня около семидесяти бойцов. И нам хоть прямо в аэропорт, лишь бы не в поле в окопы, воспитывать вшей.

А еще оказалось, нет ее, никакой 1-й Интернациональной бригады юго-востока. Это всего лишь красивая военная сказка, написанная для тех, что, прожив жизнь, до сих пор еще верит в справедливость и доброту. Верит настолько, чтоб идти за ними на смерть.

Хочешь стать воином-интернационалистом? Хочешь продолжить подвиг испанцев, монголов, египтян, афганцев? Вступай в ряды 1-й Интернациональной! Иди, сражайся за счастье других и будь счастлив, оставшись без своего. И знай, что, попав в эту сказку, ты тоже станешь сказочным принцем, царевичем и королевичем, в чью жизнь не поверит никто.

Нет ее, 1-й Интербригады. Она начинается здесь, в этом доме, но кончается сразу за выходом из дверей. Бригада не посылает своих бойцов в какую-то часть, батальон или город. Пройдя границу, они разбредаются сами, кто куда хочет, кому и как повезет, по всем рубежам Новороссии. И если где сбилась группа, они еще продолжают называть себя интернационалистами, а чаще забывают себя в бесчисленных местных армиях.

На связь с базой выходят бывшие командиры временных групп, освоившиеся на месте. Ни – где нас не ждут. Одним самим не хватает оружия, другие застряли в глубоких тылах, третьи ушли в запой по общей анархии, четвертые тупо сидят в окопах и не сделали ни одного выстрела, пятые едва собирают себе на хлеб, шестые сами с усами… Единственный, кто зовет в свою группу, в спецназ Новороссии «Беркут», Находка. Ушел с базы чуть раньше нас и где-то крепко схватился.

– У меня люди круглые сутки не спят! – нагнетает он обстановку. – Мы замотались на боевые ездить!.. Каждый день в бой… Дайте людей! Оружие есть! Кормежка есть! Казарма под крышей!

Раз не приглашают в Аэропорт, то лучше Находки выбора нет.

Мы уезжаем из города рано утром командой в девять бойцов в закрытом салоне «газели». На кочках подпрыгивают набитые вещмешки, спальники, а мы летаем вперед до дверей на каждом повороте дороге.

– Куда летишь-то?! Не чурки везешь! – отряхивается в углу Сапог.

– Америке невыгодно, с точки зрения долларовой политики, данное перемирие. У нее вся экономика завязана на поставке вооружений, – присев на полу, поднимает геополитические вопросы Хант.

Вставляют свои пять копеек Замполит и Связист:

– Временный стратегический расчет для наращивания военного перевеса…

– Необходимый, кроме того, для установления экономической блокады…

– Если такие умные, что вы, делаете среди пушечного мяса в этой «газели»? – ломаю я тему.

Речка в лесу у самой границы. Еще не вышел на связь Находка, и мы здесь открыли привал. На земле – хлеб и тушенка, минералка и вареная колбаса.

– Напиши про меня в книге! – упав на походном коврике, протянув до стола длинные тонкие ноги, пристал ко мне Замполит.

– О том, как тебя не научили хорошим манерам, свинья? – обходит кто-то его башмаки.

– Про это уже писали… Напиши о том, какой я талантливый замполит. Какой умный из себя офицер… – собирает он всё, что имеет.

Над лесом восхитительно плывет небо, теплое и голубое, словно сбежало из лета. Криво-накриво – всю жизнь на ветру, да так и не научился летать, – долго падает в зеленую воду золотой лист. Медленно движется время реки. Заросли кашкой и ряской ее берега, и забрала скользкая тина холодное дно. Сев у самой воды, неторопливо перебирает спички для большого пожара желтушная осень. Горят ржаво-красным зажженные ей вчера верха ясеней и осин. Катится гибель на сонный лес, а он, встав по краям берегов, околдованно смотрит желтыми глазами в зеленые струи воды.

Кто воевал, имеет право у тихой речки отдохнуть…

Погранзастава российской границы. Мы в камуфляжах, разгрузках, с полными ранцами за спиной. Остановлены как невыездные Лоренц и Замполит. Ничего серьезного для препятствий, один пустячок: нужно оплачивать штрафы ГАИ. Оба стоят в десяти метрах до места, где кончается Россия, оглушенные поражением. Остальные сидят в десяти метрах за постом в сторону Украины и тоже не знают, что делать: контроль позади – когда так удачно зайдешь?!

Через пост пролетает мужик. В модных очках, с охраной и гонором – в два мешка не влезет.

– Кто старший группы? – ревет, словно маршал, а палец в перстнях и в наколках вперед себя вытянул: лети, мол, ко мне.

– Ты еще кто такой? – гавкает на него Орда.

Мужика как мухи уволокли.

– Кто это? – не понял Орда, куда он исчез.

– Блатовка по возможности. Есть возможность – блатует. Нет возможности – даже не дышит, – объясняю, лежа на ранце, я, единственный сидящий в тюрьме.

Блатной появился через десять минут. Подошел первым:

– Я замминистра обороны Хмурый. Какие проблемы, ребята?

– Помоги двоих провести.

– Сейчас уладим.

Больше мы его не видели. А Лоренц с Замполитом остались в России, оплачивать штрафы дорожной инспекции. Не знаю, заплатили они или нет.

Идем по ничейной полосе между двумя государствами. Оборачивается назад и размашисто крестит себя Орда:

– Ну, бывай, матушка-Россия!

«Гляди-ка, татарин, – думаю я, – а сам православный…»

Изрешеченный металлом погранпост Украины. Превращена в сито железная крыша, на бетоне борозды от осколков разной величины. В небе флаг Донецкой Народной Республики, черно-сине-красное полотно, на пропуске людей и машин – военные в «горках» с георгиевскими лентами на груди. На дороге колонна, которой не видно конца. Беженцы, беженцы, беженцы… Груженые под завязку авто, из открытых окон и с крыш свисают тряпочные, перехваченные веревкой тюки. Отрешенные, безразличные лица людей. Прошла война, а они всё бегут – от безысходности, от хаоса, от грядущей верной нужды…

Они идут и идут навстречу тебе. Их сотни, за ними тысячи, а с тобой только шесть товарищей. У тебя еще нет оружия, и ты не знаешь, от чего бежали они. Но чем больше этих людей, тем упрямей и тверже ты идешь навстречу потоку, в тот кошмар, который гонит их сюда. И ты больше не можешь, не имеешь права остановиться. А хочешь лишь одного – бежать изо всех сил через эту колонну против судьбы!

Бежать против судьбы!!! Не существует короткого пути к счастью. Когда ты не можешь мириться с несправедливостью, ты должен ее уничтожить!

Находка встретил нас на границе, помог погрузиться в «газель». К Макеевке – пригороду Донецка – мы подъезжаем уже в темноте. Черные глухие ворота, одноэтажная казарма «Беркута», фонари по периметру бетонного забора, еще не облетевшие деревья, два ЗИЛа и БМП во дворе, часовые под колючей проволокой ограждения.

– …Укры идут в атаку. Одному отрывает голову, он даже не останавливается, бежит со всеми. Расстреливаем их в упор. Другому отрезало ноги, не падает, бежит на костях и смеется… – говорит с местным говором кому-то во тьме заместитель командира Спец.

Мы подходим ближе, молча стоим, докуривая до окурков сигареты.

– А их наркотой накачали. Мы после поняли, когда их окопы заняли: нашли обертки от американских пайков и сами пайки. Боевые пайки, наркотою напичканные. Трое суток действуют. А потом отходняк страшный… Я бы Яценюка с Ляшко в шахту на пару дней спустил – по-другому бы запели, голуби ясные… Я к ним в гости не приходил, мне Ивано-Франковск не нужен. У меня тут родина. Я сам в шахту лазил…

На кухне еще не остывший ужин, оставлен для нас. Газированная вода нескольких видов, шоколадные конфеты, печенье. В комнатах двухэтажные железные стеллажи, на них доски, матрасы и белые шелковые обрезы взамен простыней.

Здесь всё символично. Как всегда бывает после победы.

Про врага не говорят «украинцы», заявляют – «укры» или, презирая, «укропы».

– Не «великие укры», как себя объявили. Укропы вонючие! – плюет кто-то из местных.

Над входом в казарму веет зелено-голубой флаг российского ВДВ. «Десант непобедим!» приписано ниже. На рукавах у бойцов вышитые цветным шевроны отряда: российский флаг, в середине белая птица, поверху большими буквами «Беркут» и полукругом – «Русские своих не бросают!»

– Разогнали у себя «Беркут»! А он их здесь раздолбал!

У бойца на ремне автомата надпись: «И воздам вам за грехи ваши!»

В общем туалете казармы надпись на сливном бачке унитаза со стрелкой вниз: «Окно в Украину».

Россиян здесь чуть больше десятка. Остальные, человек семьдесят, все местные ополченцы. Рабоче-крестьянская народная армия, от шестнадцати до шестидесяти пяти лет. Так, видно, набиралась когда-то в семнадцатом Красная гвардия. Пришли добровольно бесплатно служить. Некоторые прошли еще Советскую армию, другие не служили совсем.

Кормятся за счет отряда и живут, по сути, в неволе. Дома нищие семьи. Сюда пришли в большинстве от отчаяния, в надежде, что когда-нибудь будет армия и что-нибудь будут платить. Стреляных, кто участвовал в последних боях, можно считать по пальцам. Оружия никакого, лишь несколько автоматов, с которыми ходят в караул. Формы у многих нет, ходят в джинсах и свитерах, с повязанной георгиевской ленточкой. Могут сходить в увольнение, но это по обстоятельствам. Живут здесь черт пойми как, и впереди у них черт пойми что.

А ставку на них никто и не делает. Нужны для количества. У командира Сочи россияне – ударная группа, имеют какой-нибудь опыт, хотя бы армейскую службу или ту же Чечню. Нас он вооружил первым делом. Выдал всем автоматы, досталась пара подствольников.

– Это оружие – мое личное! Кто потеряет или у кого отберут – сам к стенке поставлю и сам расстреляю! – хрипит Сочи сорванным голосом.

Здесь на каждом шагу прям как у Бунина в его «Окаянных днях»: «…а слово „расстрелять“ с языка не сходит».

Находка не слишком высокого мнения о местных вояках. Поставил ему Сочи задачу – взять под контроль двадцать километров донецкой трассы.

– У меня столько бойцов[2] не будет. Да даже если всех «чиполлин»[3] поставить, все равно надорвемся! – возмутила его нереальность задачи.

Ара-Артур – армянин из России, воюет здесь с мая месяца. Легенда нашего «Беркута». Прошел сто дорог, потерял столько друзей. Свои по ошибке расстреляли КамАЗ с ополчением. Этот и с ним еще кто-то выжили, остальные, десятка три – намертво. Толстый, спокойный, сидит во дворе у ворот, держит во рту стебель осоки.

– Я жду, когда ордена на мертвых придут. Заберу их и поеду отсюда домой. Мне этот бардак на черта? Я честно воевал. А умирать за отжатый у кого-то джип не хочу.

Этой же ночью первый боевой выезд – в городе атаковали блокпост «Беркута», ранили командира. По коридору бежит с пулеметом Сапог, в дверях подгоняет неповоротливого Связиста Орда:

– Слышь, лейтенант, я в твои годы от пинка прикуривал!

На блокпосту стоит скорая помощь – «швидка допомога», – в ней сидит с бело-красными бинтами на голове ополченец. Никакого нападения не было, и командир даже не наш, не беркутовский – привезли медики с соседнего блокпоста. Там приехала к нему на пост контрразведка, вышел из нее один малый и говорит: «Ты, конечно, парень здоровый, но я здоровее. Давай-ка с тобой врукопашную разомнемся!» И для удовольствия нахлобучил командиру по тыкве.

– Здесь сто атаманов на один город, я говорил, – стоит в стороне Орда.

Вторая за ночь тревога. В машине Сочи несемся как на пожар. Что там стряслось?…

А ничего особого. Сидим в дорогущем кафе «Шоколадка»: бильярд, боулинг, караоке. За накрытым столом весь боевой цвет Макеевки – ханы и атаманы. Картина из 90-х – сходка местного блатняка. Суетится официант, на столе – шашлык, коньяк, водка; на пальцах и шеях гостей – золото вперемешку с наколками; на коленях – малявки лет по восемнадцать; за ремнями – огромные пистолеты, у кого сразу по два. Все воевавшие, все повидавшие…

Разговоры о взятии Киева – не меньше! Как будут делить!.. Мигает светомузыка, плывет сигаретный дым. Из своих – только Сочи да еще один, кого мы не знаем. Остальные – гости с Кавказа, некрещеные души.

Мы в полной боевой амуниции, с автоматами и гранатами, сидим на соседних столах – почетный караул русского спецназа. Во все углы нацелены заряженные стволы. Всё серьезно. Но здесь никого нет!

– Здесь нет фашистов! – озлобленно повторяю я Доку.

Через зал спешит опоздавший на сход «ветеран» – молодой кавказец лет двадцати пяти, накачанный, с модным пистолетом под мышкой.

– Добрый вечер, – поворачиваю я на него автомат.

– Я – вежливый лось… – негромко добавляет позади Док.

Тот аж побелел. Сует нам какой-то пропуск, подписанный ста атаманами, что-то лепечет.

Из-за занавески улыбается Сочи:

– Пропускай.

А как пропустили, за столом хохот:

– Ты что опоздал? Русские, что ли, арестовали?

Главный босс – Алик, воротила местного бизнеса, настоящий хозяин «Беркута» – отправляет Сочи с разведкой на «Синюю базу», проверить службу. Уходим вдвоем.

А на парадном выходе заклинили, не открываются двери.

– Сейчас прострелим! – примеривает Сочи к замку автомат.

По залу несется официант:

– Не надо, не надо!.. Есть другой выход.

Сочи лезет в карман за телефоном.

– Алик, – с подозрением оглядывает он зал, – будьте там осторожны. Это неспроста. Мы уходим через черный ход. Без нас – никуда!

Слышно, как в трубку отвечают: «Да прекрати ты!»

Сочи гонит машину, словно на ралли. Тормозит так, что кишки лезут в горло. Плохо до тошноты. На дорогах – полная пустота: в городе комендантский час. Вдоль улиц горят фонари, почти нет света в домах. Только мигают желтым на перекрестках светофоры. Огромный город – и никого. На включенной аварийке – условный знак для своих. Проскакиваем пару постов, где – автоматы наперевес – стоят ополченцы. Ручные фонари, затасканные камуфляжи, серые бороды. Прохладны осенние ночи, и уже многие надели бушлаты. Впереди зима, холод и грязь.

«Синяя база» – еще одна точка «Беркута». На въезде – синего цвета ворота, оттого и название. Здесь места побольше, и бойцов, говорят, сотни три наберется. И ребята другие, не сброд с базы Сочи.

На обратном пути подобрали каких-то соплявок: стоят на обочине, машут рукой. Повезли по домам.

– Вам сколько лет? – оборачиваюсь я в салон.

– Шестнадцать, – отвечает одна. – Я из дома хочу сбежать!

– Давай к нам! – тут же с хохотом находится командир. – Шашлык-машлык, боулинг… Караоке поедем петь!..

– Мы же без документов!

– Ты с кем едешь?! – уже оскорбляется Сочи. – С начальником гарнизона!

Высадили обеих у дома и возвращаемся в «Шоколадку». В подвале Луч, Находка и Док играют в бильярд. Официантка приносит кофе. Зовут ее Юлей.

– Юля, хочешь в книжку попасть? – беру я с подноса чашку.

– Это новый способ знакомства?

– Нет. Нам больше нечем расплачиваться.

– Забудьте…

Закуривает сигарету Находка:

– Только что пришла информация, что в Горловке пока отсутствует Бес – уехал в Россию на пару дней: какие-то людишки взяли штурмом банк, побрали золотишко и доллары. Надо готовить людей. Пятьдесят человек с базы. В три часа ночи едем зачищать Горловку.

– А сколько в той Горловке населения? – сижу я с кофе, не играя в бильярд.

– Пятьсот тысяч, – спокойно гоняет шары Находка.

– А войск?

– Тысячи нету…

– Каждому бойцу до утра десять тысяч мирных зачистить плюс после отбиться от двадцати военных?… Там ведь тоже свои атаманы?

– А куда же без них? – разводит руками Находка.

Где-то сквозь стену поет караоке. Легендарные шлягеры всех поколений: «Таганка», «Мурка», «Гоп-стоп»…

Мимо пролетает Алик.

– Его нам нужно в любом случае прикрыть! – показывает в его сторону Луч.

– Совсем тут заигрались в свои игрушки, – отворачиваюсь я ото всех.

Воровской сходняк героев Новороссии окончен. Сладко покушали, прочистили глотки – и вошь с ними. Провожаем за город этого, которого нужно в любом случае там прикрыть…

Алик-то ничего, подъехал к дому, пожал всем руки и хлопнул калиткой. А у Сочи думка своя. Подходит ко мне, поворачивает на прямую наводку прицел подствольника – и перегаром в лицо:

– Мочи сразу гранатами, если что!.. Я буду через тридцать минут.

Как говорил мой замполит в зоне: «До хрена делов!» – мочить полчаса гранатами.

Мы с Лучом оставлены распорядительным командиром у дома Алика, одной машиной «прикрывать» его на ночь.

– В восемь утра вас поменяют. Глаз не спускать! Мышь не должна проскочить!

Давно не светят в окнах огни. Я сижу под грушей напротив двора, в тени от огромной, на все небо луны. Плывут в высоте пропитанные зеленым сиянием облака. В фиолетовом застывшем лесу кружит вальс-бостон ночной листопад. По улице в разноголосье – чужие в деревне – поют свои песни собаки. А я сижу и повторяю, как в «Шоколадке»: «Здесь нет фашистов! А только разборки местных ханов и баев. И ты у их дворцов – бесправный дозорный пес, взятый за черный сухарь».

Над улицей стоит тоскливый протяжный вой, и Алик позвонил Сочи: мол, снимай свою пехоту. Нам звонит Находка:

– Оба в машину. Вас там что, кто-то заметил?

– Собаки, что ли?!

Утром машина засыпана опавшей листвой. Уже прошел назначенный час, и никто не приедет. «Мне некем вас поменять. У меня никто дорогу до вас не знает», – проспавшись, объяснил по телефону Сочи.

А перед этим Док вызвался на замену:

– Командир, я доеду. Найду, поменяю. Только у меня прав нет. Это ведь ничего?

– Да я начальника ГАИ лично расстреляю, если тебя задержат! – замахнулся Сочи выше пьяной своей головы. – Но ты дома сиди.

Прошло несколько дней, и мы понемногу втянулись в службу. Мы как-то сразу дистанцировались от «Беркута» и сделались другой кастой, которой мог касаться лишь лично Сочи, но которой не касался отряд. Так было легче – жить с отрядом, но наблюдать его со стороны. День полностью проходил в курилке и на кровати, а ночь собирала нас на какую-нибудь задачу. Оригинальную, как вся их республика.

Но с каждым днем в «Беркуте» от нас как будто уходили силы. Я видел, как менялись друзья, как понемногу пропадала их радость, сменяясь унынием, как из уверенных и сильных они делались молчаливыми и осторожными. Мы ехали сюда помогать, оставили в России все, что насобирали за жизнь – семьи, работу, дома, – а получилось, что всё это зря. За тридевять земель вместо судьбы воинов нам было уготовано место прислуги, а вместо линии фронта – казарма под крышей, где не было и стреляных воробьев.

«Завтра пойдем в атаку, добивать укропский котел, – собирал нас по вечерам Сочи для поднятия боевого духа. – Укропы голодные, холодные, им некуда деться: или подыхать, или уходить с прорывом. У них с собой „грады“, техника, минометы. Вам бить одиночными – это экономит патроны и ясно, что свои: они всегда лупят очередями до последнего. Кому страшно, скажите сейчас, останетесь здесь. Это бывает. У меня у самого перед боем бывало. Это потом втянешься в бой, и вроде уже ничего. В бою побежите – сам расстреляю на месте!»

Мы получали гранаты, патроны и расходились готовиться. А командир проваливался в пьяный угар и через час был уже не в дугу. А день атаки сменялся днем похмелья и новым запоем.

– Я больше не могу так. Я не сюда ехал, – подходили мы поочередно к Орде.

– Я знаю. Всё знаю, – не знал он, что говорить, кроме правды. – Нас всех обманул Находка. У него не хватало людей в свой отряд. Он просто купил нас за одно обещание фронта. Мы ведь не знали, что станем товаром.

И кто-то уже ходил на вокзал, узнавать про билеты обратно домой.

Мы все опоздали сюда. Мы по разным причинам не приехали в срок, а теперь уже поздно махать кулаком. Мы опоздали сюда, и этого не исправить.

Сидят во дворе за столом курилки, щурясь на солнце, полувековые люди.

Орда – соленая на голове седина, зачерневшие от табака зубы, высокий и статный, со смуглым татарским лицом. «Да русский я, – улыбается он. – Лицом лишь не вышел. Меня всю жизнь так припутывают… Хорошо я пожил. И военным был, и опером в милиции работал, до капитана дошел, на пенсию вышел. Сыновей воспитал… Отца схоронил. Мать дома осталась за детьми приглядывать. Я уж давно разведен. Хорошо я пожил. Всё у меня сделано в прошлом: и дом есть, и дети в гору пошли. Идти в жизни уже больше незачем. Сиди, смерти жди. Не буду я ждать. Потому сюда и поехал. Есть еще силы и для жизни, и для войны, а тут уж посмотрим. Останусь я здесь насовсем. Пойду в милицию, мож… Пенсию свою я матери оставил, не переживаю теперь за нее. Самому ничего не нужно. А на сигареты себе как-нибудь заработаю…»

Луч – всю жизнь за баранкой, безвредный водила с помятым, как у пьяницы, лицом. И всю жизнь, какая досталась, вечный денщик какого-то генерала. Приехал сюда, стал снова водителем на извозе, а больше ничего и не надо. Доволен и спокоен судьбой. Уже в привычке что-то ворчать, наставлять молодых, медленно и тепло одеваться, засыпать под гудение телевизора. «Прошел день – и мне спокойней, что всё хорошо. Завтра проживем – и славно тебе», – никогда не противился он судьбе. На политическую и военную обстановку смотрел как на необходимый порядок вещей: «Тут и „Беркут“ в городе, и „Оплот“, и „Восток“, и „Сатурн“, и много еще этого зла…»

Кощей – маленький, тонкий, подвижный, словно и вправду из сказки. Задумчивый мудрый взгляд, и слова щипцами не вытянешь. Бывший офицер-афганец. Сам он свою историю рассказывал один раз, и я узнал о ней через третьи уста. Нагадали Кощею врачи смерть на конце иглы. А игла та в яйце, а яйцо – в зайце, а заяц – черт знает где… У Кощея многолетняя язва, и вот идет дело к развязке. Другой бы стал горевать, вымаливать лишний день, а этот, верный закалке, собрал вещи и подался сюда, где смерти долго не ждут. Не его вина, что попал к Сочи. Уже здесь упал с обострением, попал в хирургию, да снова в строю. «Ангара, говорю, – смеялся Орда, – ты Кощея в больницу ходил навещать? Как он там? Жить будет? А Ангара мне: мол, а что с ним сделается? Он же Бессмертный!» С тех пор за Кощеем завелся второй позывной.

Заспанный, руки в карманах, вышел я из казармы.

– Что, писатель, – двигается для места Орда, – какие успехи?

– Глава две тысячи двадцать вторая, «На Западном фронте без перемен», – безнадежно машу я рукой.

При переходе границы на пропускной приметил Орда молодую деваху: лицо так себе, ничего интересного, но длинные, как тень на закате, ноги, и наполнена до краев грудь. «Док, оцени!» – привлек он бойца. «Десять баллов», – едва взглянув, дал высшую оценку Док.

И вот прошло лишь несколько дней.

– Ты взял самую высокую шкалу, Док, – сижу я теперь в курилке напротив него. – Это правильно. Но тогда не было выше оценки, и никто не знал, что она будет. Но, Док, прошло время, и сегодня я бы дал той девочке двадцать по высшей шкале. А завтра ты дашь уже пятьдесят. И так, пока мы не вернемся обратно. Здесь другие расценки, Док…

Всё люто тут, в «Беркуте».

Рядом метет плац «робот» – пленный из своих, на местном жаргоне. Сидел ночью в подвале, сейчас выпустили на шрафработы. Нагибается подобрать у урны бычки, его бьет сапогом часовой:

– Медленно движешься!

Мы смотрим, не вмешиваемся. Откуда такая жестокость?

– Слышь, друг, за что тебя? – окликает его Орда, когда уходит боец.

– Они говорят: за пьянку! – еще не остыл от волнения «робот», обычный парень, крестьянин или рабочий. – Нарушил, мол, комендантский час и сухой закон республики. Жена вчера сына родила уже в полночь, шел с роддома домой, по дороге выпил бутылку пива – его-то продают при этом сухом законе!.. Меня хватают и тащат – «У нас недельки две посидишь!» За что?!

Местные делятся на две касты: вояки и «роботы». И из первых очень легко перейти во вторые. Не спасают никакие заслуги.

Ночью ушел с поста начальник караула. Третьи сутки в наряде: забыли сменить. Догнали, схвати – ли, разоружили – и в подвал, в «роботы». Утром, уже без ремня, китель навыпуск, разгружает на кухне продукты. Его боец пришел из увольнения с запахом перегара: пил дома вчерашним днем. Выбили зубы, дальше – «робот», подвал. Но рядовой оказался покрепче начкара: «Я, – говорит, – выйду отсюда, так вам, твари, не только зубы – дух из вас вышибу!» Отсидел так два дня, и за забор его навсегда: хромай, мол, отсюда…

Срок жизни «робота» ограничен случаем. Он наступает, как правило, по двум обстоятельствам: по милости командиров, чего не дождешься, и по появлении новых «роботов». Тогда старые освобождаются и вновь переходят в вояки.

Но, как тот недавний отец, есть «роботы» и гражданские. Повар на кухне после обеда стирал в пищевом баке носки. Уже к ужину лишился всех привилегий, получил место в подвале и вместо черпака – швабру с помойным ведром. Девочка, четырнадцать лет, попала в аварию. На место крушения прибыл наш «Беркут», забрал ее сюда и, пока не едут родители (а им наплевать), определил на кухню в помощницы.

Днем в «Беркуте» бунт на корабле – отказался служить целый взвод, девять бойцов. Бросают форму с оружием, выносят из казармы к воротам вещи. На КПП полный досмотр: не унесли бы ружьишко.

Кто-то из наблюдающей толпы во дворе:

– Это же банда Гапона!

Какое поганое имя – Гапон. Но как символично! Гапон – бунтарь, провокатор!

Сам Гапон стоит весь в гражданском, плюется по сторонам:

– Да по миру лучше пойду, чем жить под вашим копытом!

Всем плюнуть по разу – озеро будет. Но бунт подавлен, зачинщиков – за борт!

– Прощайте! – счастливые, уходят в ворота бойцы.

Мятеж случился в неудобное время – днем, когда по важным причинам отсутствовало высшее руководство: Сочи валялся пьяным, его зам по боевой части Сармат пил за забором, зам по тылу Карабах шерстил в городе, а с бунтарями разбирался – ни вода ни каша – Спец. В итоге всех просто отпустили из отряда.

В полночь пьян-распьян, – сухой закон в республике! – в казарму влетает Сармат. Построение отряда по тревоге. Нас не касается, и я стою далеко в коридоре, слушаю, что несет этот черт.

– Кого еще раз поймаю с перегаром, сам лично тут расстреляю! – орет он, плечистый и молодой, на годящихся ему в отцы. Стволом вниз висит на плече автомат, за ремнем – кобура, разгрузка с гранатами.

Рядом Братишка – его тощая жинка, длинный кол с напяленной на него шевелюрой. Редко такое пугало встретишь. У пугала винтовка СВД и пистолетище – не поднять. Тоже пьяна в стамеску. Хороший такой семейный подряд. Вышли надрать уши нашкодившим ребятишкам.

– Я для вас тут всё делаю, а вы мне на голову срете! Самих вас с пылью смешаю! Кто не верит моему слову, поинтересуйтесь за меня в СБУ![4] – Сармат выставляет вперед себя хромую правую ногу. – Вот у нее спросите, у ноги моей!

«Попали из танка», – припоминаю я однажды оброненные Сарматом слова.

– Кто тут Гапона выпустил?! Этот Гапон, я вам говорю, дезертир и предатель! Он уже спятисотился[5] раз до этого… Кто на посту стоял?! Как они ушли, девять человек?! Я вам говорю: это последний раз, что кто-то ушел! Вы в армии и будете здесь до конца войны! Сейчас перемирие. Сами пришли, а значит, забудьте про дом! И еще… – переходит Сармат к самому важному. – У меня и у Сочи вчера пропало по бутылке «Мартини». Молите бога, чтобы это был кто-то из банды Гапона! Если узнаю про кого-то здесь, я этой крысе ногу во дворе прострелю! Я пьян, но справедлив!

В неподвижном строю молча стоят побежденные. Люди, добровольно пришедшие стоять за республику. А им тут камнем по голове. Да на хрен нужна такая Республика!

После Сармата на сцену является Карабах – маленький, как игрушка, старик.

– Завтра у вас присяга на верность республике. Я старый казак, полковник. Если кто-то здесь в строю считает себя казаком, то вы еще так, говно между пальцами. Учтите, у нас в казачестве к дисциплине очень быстро привыкните. У нас бьют нагайкой. У меня у самого припасена для вас во-о-от такая нагайка, – разводит он высохшими руками. – Ну, кто хочет завтра стать казаком? Выйти из строя!

Тишина. Словно все умерли. Но вот в конце строя неуверенный стук каблуков об пол – раз, два.

– Так… Я не понял, – шарит глазами в строю Карабах. – А еще двое где? Кто нынче ко мне под – ходил.

Да, что-то после Сармата да после нагайки никто уж не хочет быть казаком.

Карабах отыскал их сам, обоих вывел из строя:

– Что, заробели?

Другие глядят на них как на жертв.

После таких событий я завожу среди россиян поговорки: «роботом» может стать каждый; каждому Гапону – по «Беркуту»; все ерунда, лишь бы в казаки не приняли.

Я как-то спросил про нарукавный шеврон отряда:

– Нам тоже его надевать?

– Если такой наденешь, тебе свои сразу пальцы отрежут, – выразил общие чувства один из России.

Ночью, оставив оружие, сбежали из «Беркута» еще три бойца. Один – из будущих казаков.

Утром на плацу торжественный праздник – присяга – и утро стрелецкой казни – прием в казаки. По двум заголенным спинам ходит нагайкою Карабах. Мы с Ордой наблюдаем.

– Вот бы на видео снять.

– Ага, «Вступайте в армию Новороссии!»

Мы осели по двум комнатам и посещаем друг друга. Связист мельтешит почаще других и за два дня сожрал у нас большую весовую коробку конфет. Обокраденные, сидим мы на полатях, впустую хлебая чай.

– Конфеты лупить сюда ехал?

– А как вы хотели? Война… – разводит рукам Связь. – Завтра за новой приду, – прощается он у дверей.

Не прошло чаепитие – ночной выезд. Наркоманы ограбили женщину: в поздний час шла домой, остановили, сняли золото, забрали мобильный. Мы прибыли одним экипажем и стоим на проспекте у летней шашлычной. Рядом машина комендатуры, двое бойцов с лейтенантом – вместо милиции, которой фактически нет.

Что-то объясняет муж потерпевшей, говорит, что знает тех наркоманов, называет их адреса. Ехать недалеко и нужно просто их взять. Но – не милиция. Военные. Люди разных мышлений. Был бы наряд ППС, через полчаса наркоши уже лежали бы в отделении, в наручниках и избитые. По другому нельзя. Не доходит до наркоманского сердца самый лютый приговор суда. А удар сапогом в лицо достает до самого дна души.

– В городе много оружия, – мерят боями и фронтами комендачи. – Ночью не стоит. Днем заберем.

«Всё. Глухарь», – мысленно закрываю я уголовное дело.

Выплывает из дворов какой-то военный. Встает на дороге и ловит такси. Пьяный и обе руки до локтей замотаны бинтами. Машет ими, как мумия. По документам – боец «Оплота».

– Домой не могу уехать. А это, – протягивает он перед собой светящиеся во мраке бинты, – собака покусала.

– Железные здесь собаки!

Никогда не видел я таких ран.

Комендантский час. Еще не полночь, не поздно по времени, и тепло – не замерзнешь без куртки. Пусто на улицах. Громадные темные здания вдоль проспекта, большие пятна света от фонарей и мы – молча стоящие в темноте фигуры с оружием.

вспоминаю я к месту стишок. Да вот не ходят трамваи.

У шашлычной еще не прошли разборки по грабежу. Покусанный все еще ждет на обочине. А по ту сторону дороги какой-то цыганский табор. Стоят во тьме на автобусной остановке и галдят на всю улицу.

Подходим к ним с Хантом. Два мужика и две женщины. Одна с перехваченной бинтами головой, от бровей до затылка. Просвечивают сквозь белое кровавые красные пятна. Сама пьяная, взгляд блуждающий.

– Ведро с мусором выносила, упала, – объясняет муж, еще трезвый.

Документы у всех в порядке, а бинты на голове, заметно, наложены в больнице верной рукой.

– Идите, – отдаю я им обратно паспорта.

Вторая женщина бросается целовать нам руки:

– Спасители вы наши! Сыночки! Дэнээровцы!..

Мы пятимся скорым шагом назад.

Кто-то позвонил Сочи, и мы уже летим по Донецку. Потрясающий город. Широкие, в ярких огнях магистрали, пустынные по всей длине, красные и голубые рекламы, черная беззвездная ночь и победное торжественное молчание неба. Мы не таким представляли город. Нам говорили, что Донецк сделался Грозным. Нет! Сохранили, отстояли свою столицу шахтеры Донбасса!

На перекрестке проспектов прямо посередине дороги девка, красивая – разобьешься! Одна в пустом городе. Увидела нас, успела состроить глазки, пока мы не пропали на скорости.

– Понимающая деваха попалась! – тронут я за сердце.

Сочи привез нас к коттеджам. Там две машины с группой бойцов.

– Заберете Багиру? – спрашивает кто-то у командира в окно.

К нам с Хантом на заднее сиденье садится Багира – худющая, вся в черном девица. За спиной автомат, в руках снайперская винтовка – наплодило время баб для войны. Бойкая, веселая, с черными волосами, на шее цветные наколки, от самой пахнет волей и водкой. «Анечка… Мы с Анечкой…» – так называет она свою СВД.

Пятизвездочный отель в центре Донецка. В прошлые времена такой рабочий навоз, как мы, вышвырнули бы с крыльца. Но все поменяла народная власть. Багира и пара бойцов поднимаются в номера. Заранее позвонили, заранее заказа – ли места. Платить не нужно. В холле отеля играют в шашки вооруженные ополченцы.

На базе «Беркута» один поздней ночью сидит в курилке Ара-Артур. Завтра уезжает домой и, видно, не спится. Артур бросил Сочи, с оружием сбежал к какому-то Северу, тоже командиру с другой базы нашего «Беркута», что на передовой. Здесь его объявили предателем и постановили: вернуть и обратить в «роботы». Но Артур через сутки явился сам. Был, верно, прощен и не оказался в подвале.

– Что там у Севера? – садимся мы рядом, воспламененные словом «передовая».

– Там тоже делать нечего, – лениво двигается на лавке Артур. – И здесь нечего. Но здесь лучше.

Вот тебе объяснил.

Я молча гляжу в землю и думаю: «Завтра уезжает Артур. Уже не вернется. А так нужно спросить про расстрел КамАЗа. Больше такого случая не будет – услышать из первых уст. Спрашивал у других, но они вечно меняют число живых и убитых». Но я молчу дальше. «Почему? – спрашиваю себя. – Потому… Я же не журналист, – понимаю я истину, – я писатель. Узнавать и расспрашивать не мое дело. Я хорошо вижу мир, а остальное должен домыслить сам. А если не получается домыслить правду, должен молчать». И ухожу, ничего не спросив.

Утром во дворе прощается с нами Артур. Кто-то сказал ему про меня.

– Семь человек нас в КамАЗе том выжило, – протягивает он мне свою пухлую руку.

За базой место для стрельб – поле под терриконом, отвалом отработанной породы из шахт. Мишени – бутылки и банки – висят на проросших в породе деревьях. Одна на всех настоящая стрельбищная мишень. Мы по очереди отстреливаем по магазину, выпускаем по террикону гранаты.

Не кончились стрельбы, еще бьют с правых двух рубежей, а в поле – гражданский. Шныряет туда и сюда с пакетом в руках.

– Гильзы берешь? – окликаю я мужика.

– На цветмет собираю, – не разгибается он.

– Убьют же…

– Нельзя ждать. Другие возьмут.

Днем взорвали в городе кафе Алика – забегаловку у дороги. Да не укропы, дела бизнеса. Здесь еще 90-е не кончились… Два взрыва с перерывом в десять минут. Пострадали два посетителя, оба с ранами попали в больницу. Приехал сам Алик, обошел все кафе, покрутил у виска пальцем, уехал.

Ночью подъем по тревоге. Сочи строит во дворе интернационалистов. Никогда не скажет, куда и зачем. Дурацкая привычка – «Все за мной в полном вооружении!» Едешь всегда с ним, гадаешь: либо в стремя ногой, либо в пень головой.

– Какие задачи, командир? – останавливаю я Сочи.

– Охранять от мародеров груз, – опять ничего не сказал.

Впереди на машине Сочи с двумя нашими, посередине КамАЗ с прицепной платформой, на которой черным исполином катится в ночь старый угольный паровоз – раритетная вещица с какого-то постамента. В конце колонны «газель», в которой мы вооруженной толпой валяемся на желез – ном полу. Никто и не сомневается, что паровоз, хоть Сочи поклялся, что едет к границе на реставрацию, украден им и едет в Россию на черный металл. А мы на самом деле и есть те самые мародеры.

– Приеду домой, расскажу, как в Новороссии украл паровоз, – идут разговоры в салоне.

– Пусть оценят размеры кражи!

– Не сырок в магазине упер!..

В середине пути остановка на старой заправке. Все перепорчено, исковеркано, валяются рваные шланги, прострелены пулями бензоколонки. Рядом автомойка. Разбиты все окна, хрустит под ботинком стекло, свисает со стен оторванное железо. Стол завален грязной мокрой бумагой, на столе электрический чайник. «Полностью цел», – определяет на вид Кострома. Над заправкой полная ночь – ни звезд, ни луны. Не видя друг друга, мы перекликаемся тихими голосами. У самой заправки автобусная остановка, на перроне три металлических стула. Забрали себе в «газель»: они удобны тем, что можно спать и в движении.

Прокатались всю ночь: довезли паровоз до границы, вернулись обратно.

В комнате снимает с себя разгрузку Шайтан:

– А теперь каждому маленькие медальки дадут с паровозиком и надписью: «Воину-интернационалисту от благодарного народа Донбасса!»

После обеда нас будит Находка. Сидит на краю полатей и прибавляет громкость на телевизоре:

– Вставай давай! Гляди, паровоз наш при свете!

На экране в выпуске новостей украденный нами ночью паровоз. «Ну, молодцы пограничники, перехватили!» – мелькнула у меня первая мысль. А диктор за кадром: «В результате удачно проведенной спецназом Новороссии операции сегодня ночью с триумфом вышел из Донбасса в Таганрог самый старый в Донецке паровоз тысяча девятьсот двадцать девятого года… Будет отреставрирован и возвращен…»

Ошиблись мы в «Беркуте». Все спутала ночь: в ней вечно воруют.

На следующий день уезжает на передовую к Северу Находка с группой интернационалистов.

– Хоть на укропов посмотрите, – напутствует их в дорогу Сочи.

Они собираются на неделю, одалживая в двух комнатах теплые вещи: на пороге зима, а у большинства из них нет и бушлатов.

Выезд в Горловку, город на передовой. Центральная трасса из Донецка перекрыта укропами еще со времен летнего отступления. Путь в Горловку обходными лесными маршрутами. Грунтовая в ямах дорога… Желчно-червонный листопадный лес… Прямо на земле меж деревьев синие туристические палатки – сторожевые посты ополченцев. Живут прямо здесь, словно звери, и сами зверя страшней – страшные бородатые лешие из банд Робин Гуда. Но как символ времени на форме, на автоматах повязаны узкие черно-красные ленты – знамя восстания.

На въезде в Горловку вкопаны в землю (торчат лишь стволы) два танка. У дороги табличка «Добро пожаловать в ад!» – приволокли сюда свой Грозный 1995-го и 2000-го ветераны чеченской войны, что по велению сердца снова вернулись в строй.

Снова на базе «Беркута». Ближе к ночи мы сидим в закрытой столовой и с водкой празднуем день рождения Сапожника – двадцать семь никудышных лет. Днем Хант ходил в город и, раскошелившись, приволок закуски на два стола. В собрании все россияне, да лишь прибились к нашему берегу пьяный Сармат с Братишкой, нелепой своей женой. Сочи еще с вечера предупредил по случаю праздника: «Стоять на ногах, завтра идем в наступление!»

– … Потом армия, после Чечня, – словно подглядел у других, перечисляет Сапог все вехи жизни каждого здесь сидящего. – На гражданке работал грузчиком и таксистом… Думаю вернуться в армию. Только вряд ли возьмут. Рука, вон, сохнет после ранения – тоньше и тоньше с каждым годом, как лист…

– Да… У победителей раны не болят, – подводит черту под нашей жизнью старый Орда.

Наши здесь имена – география великой страны: Орда – огромная грозная Азия, безбожная Дикая степь да горькая полынь половецких полей. Я – сибирская река Ангара, где Сибирь – медвежий угол России, а Ангара – медвежий угол Сибири. Кострома – лапотный город крестьянской Руси, тысячу лет поставлявший солдатчину ко всем горящим границам. Хант – безвестный народ тайги в стране холодных, нетающих льдов, с голубым пламенем северных полярных сияний. Находка – русский торговый порт, забытый на дальнем берегу востока в Японском море, в историческом заливе Америка… Где-то среди войны бродят интернационалисты Тула и Тверь…

На столе колбаса, салаты, окорочка, сыр, жареная картошка, торт и стряпня. Разливает по стаканам белую горячку Доктор. С женой на коленях сидит Сармат, в черной морской тельняшке, сильный и молодой. Сидит капитаном на корабле и учит нас воевать, перебивая наши чеченские тосты. И пока я один вижу, что перед нами обычная мразь, примазавшаяся к победе.

– Я тоже останусь здесь, как Орда. Я тоже думал и вот все решил, – объявляет нам Хант. – Куплю здесь квартиру, пока война, пока не ушла на седьмое небо цена.

– С чем пирожки? – ковыряется в них Кострома. – Я слышал, в этой столовой пропадают люди…

– А мне три ночи снятся госпиталя. – Верный своей установке – не пить! – я не прикасаюсь к водке. – Лежу весь в бинтах, а из-под них трава тянется. Синяя-пресиняя, как пламя в углях… Я ее дергаю, а она в змей превращается, и змеи на руках виснут…

– Время – два ночи! С утра в наступление! – рявкает на Связиста Орда.

– Всё нормально будет… – тянет старлей из-под скатерти новый пузырь.

Ночью льет дождь. И ходит ходуном город – всю ночь фашисты обстреливают из артиллерии Донецк. Дважды поднимает дежурный отряд – прятаться в бомбоубежище.

Связист один не лег спать и полночи бродил босиком по казарме. Утром Сапожник дал ему имя «Апостол».

– Встал я до ветру, гляжу – по коридору тело в тельняшке плывет… И нимб белый над головой… – так вчерашний именинник хохотал над товарищем.

… Уже прошла пора листопада. Закурились синими дымами, запахли туманами и дурманами погребальные костры осени – гигантские вулканы листвы. Окаменело над городом – не сдвинуть, не разломать, – бесцветное бетонное небо. Потекли на дома полноводные, как реки, дожди, и, весь пробитый снарядами, стал уходить под воду Донецк…

В этой главе всего лишь пять дней, взятых произвольно из Минского перемирия осенью 2014 года. Это лишь малый список фашистских преступлений Петра Порошенко и его камарильи.

Обстрел городской больницы № 1 в Донецке. В нескольких местах повреждено здание.

Со стороны поселка Авдеевка и поселка Первомайское на протяжении всего дня огонь из артиллерии по Киевскому и Куйбышевскому районам Донецка. Разрушены жилые дома. Снаряды рвались в районе складов химических реактивов. Когда рабочие приступили к ликвидации последствий обстрела, из Песок пошел минометный об – стрел по этим же целям. Погибли двое рабочих и четверо получили ранения.

Из тех же населенных пунктов из танков, реактивных систем залпового огня и минометов обстреляны позиции ополчения на западных окраинах Донецка. Ранено трое бойцов.

Со стороны Трехизбенки и Авдеевки артобстрел украми поселка Спартак у Донецкого аэропорта. Погибли два мирных жителя.

Со стороны населенного пункта Дебальцево обстрел «градами» поселка Софиевка. Ранен один мирный житель. Разрушены дома.

Под Мариуполем под обстрел ВСУ попал греческий консул. В селе Сартана украинские силовики расстреляли траурную процессию. Среди погибших – шесть греков. Много раненых, двое из пострадавших в критическом состоянии. Другие госпитализированы в местную больницу с осколочными ранениями.

В Харьков прибыли американские наемники – негры. Ведут себя развязно, устраивают пьяные оргии, чувствуют себя хозяевами на оккупированной территории.

В станице Луганской при проведении карательным батальоном «Айдар» фильтрационных мероприятий пропали без вести семь человек. В ходе поисков в районе песчаного карьера был обнаружен обезображенный труп одной из четырех исчезнувших молодых девушек. Судьба остальных пропавших неизвестна.

В аэропорту Донецка, контролируемого обеими сторонами, укры пошли в лобовую атаку. Десантная рота, около ста пятидесяти бойцов, на технике пыталась взять с ходу позиции ополчения, прорвалась на взлетную полосу, где попала под встречный огонь. А ей в спину ударила своя артиллерия, расшвыряв по взлетке всю роту На полосе валяются десятки трупов, горит подбитая техника. Ополченцы предложили командирам укропов забрать своих павших: «Бестолково бойцов положили, хоть по-людски схороните!» Один из самых «честных» ответов с той стороны: «Вы всё врете! У нас никто не погиб!» А после укропы объявили режим тишины. Затем, чтоб позвать наблюдателей ОБСЕ и вывезти трупы.

Режим тишины особенно исполняется в районе Донецкого аэропорта, куда украинские войска поротно бросают на утилизацию свои подразделения. Идут бои в аэропорту, периодически слышна работа тяжелого вооружения, противник атаковал позиции ополчения со стороны Песок при поддержке артиллерии. По Донецку нацисты применяют тяжелую артиллерию – бьют «тюльпанами» и «градами» со стороны Авдеевки, работают гаубичные батареи. Удары ложатся в район Путиловки, Весёлого, Октябрьского, Киевского.

Напряженная ситуация сохраняется и в районе Горловки. Тяжелые минометные обстрелы жилых кварталов города.

За сутки в ДНР погибли от бомбежки тридцать человек мирного населения – женщины, дети и старики. Более семидесяти ранены и остались инвалидами.

Из автоматических станковых гранатометов карателями были обстреляны позиции армии ДНР, расположенные в Никишино. Периодическим огневым налетам из самоходных артиллерийских установок подверглось село Смелое. С огневых позиций в районе кургана Могила Острая с использованием ствольной артиллерии обстреляна станица Петропавловка. Донецк получил сегодня порядка семидесяти снарядов. В течение дня продолжались обстрелы жилых кварталов города с использованием ствольной артиллерии и реактивных систем залпового огня. Огневому налету из «градов» подвергся поселок Докучаевка. Потери среди мирного населения уточняются.

По Макеевке ударили баллистической ракетой «Точка-У» тактического ракетного комплекса. Данных о потерях нет.

Фашисты продолжают перегруппировку своих войск и наращивание сил и средств на всех направлениях.

Весь день бомбят Донецк, Горловку и Макеевку. Взрывы слышны в любой точке города. Продолжаются бои в аэропорту. Фашистские ВСУ осаждают снарядами Свято-Иверский женский монастырь, находящийся в аэропорту Донецка, бомбят храмы и строения монастыря. В монастыре находится икона Иверской Божией Матери, имеющей второе название «Вратарница».

В Луганске войска укровермахта перешли в наступление: нацгвардейцы взяли штурмом 32-й блокпост армии Луганской Республики на Бахмутской трассе. Ополченцы, потеряв в живой силе и технике, оставили блокпост. В укроСМИ коварное нападение во время перемирия вышло под победными заголовками и с разъяснениями в статье: «Для обеспечения безопасности от действий пророссийских террористов были проведены рейдовые мероприятия… Освобожден от террористов очередной блокпост». В ответ войска ЛНР взяли в окружение 32-й блокпост, а с ним еще три, загнав в котел около полутора сотен фашистов. Снаружи укры пытаются деблокировать котел, неся значительные потери. Взят в плен командир батальона нацгадов, уничтожено несколько единиц бронетехники. Успешные боевые действия ведут казаки, отряд командира с позывным «Хулиган» и группа быстрого реагирования Бэтмана.

В Мариуполе – террор украинскими военными мирного населения. Все чаще поступают сообщения об изнасилованиях, включая несовершеннолетних. Была изнасилована восьмиклассница, она поступила в местную больницу с разрывами внутренних органов. Среди населения зреет бунт: местная милиция отказывается принимать заявления от пострадавших, тогда как в больницах находятся десятки изнасилованных женщин.

Трое бойцов нацгвардии Украины сбежали из расположения части и пришли на блокпост к ополченцам ЛНР. Ополченцы приняли перебежчиков в свои ряды.

20 октября

Донецкая Народная Республика

Во исполнение Минских договоренностей войска Украины нанесли по Донецку два ракетных удара «Точкой-У». Ранено около десяти мирных жителей. Первым выстрелом метили в Дом правительства в час, когда шло заседание, да промазали. Вторая ракета упала рядом с «Донбасс Ареной». Взрывной волной с верхнего яруса выдавило несколько секций остекления. Девчушка-подросток бежала спрятаться в подтрибунном помещении, споткнулась, и это ее спасло: металл и стекло рухнули в сантиметрах от головы.

Значительно усилился обстрел Донецка. Ракеты и снаряды падают на город всю ночь. В Макеевке падают ракеты «градов», по ночам слышна пулеметная стрельба и взрывы. На сам Донецк падают «Точки-У» и фосфорные боеприпасы. Попадание в коксохимический завод «Точкой-У».

С утра артиллерия укровермахта нанесла серию ударов по аэропорту и району железнодорожного вокзала. Затем с направления поселка Пески группа нацгадов, усиленная двадцатью единицами бронетехники, предприняла попытку прорыва на территорию аэропорта. В ходе ожесточенного боя каратели были изрядно потрепаны, большая часть бронетехники повреждена или уничтожена, а сами атакующие отступили.

Продолжаются бои под Бахмуткой и Счастьем. Под напором укров силы ополчения разжимают кольцо на Бахмутской трассе. Обстрелы укрофашистами артиллерией населенных пунктов: Савелевка – «грады»; Марьинка – передвижная группа САУ; Докучаевск – тяжелые минометы; Каменка, Кумшацкое, Круглик и Стрюково – минометы. Разрушены жилые дома. А впереди зима.

На границе обеих республик неизвестные в форме бойцов ЛНР, бригады Мозгового «Призрак», ночью подъехали на скорой помощи к двум блокпостам ополчения ДНР, вырезав полностью два наряда.

Луганская Народная Республика

Новоайдарский район – укроСМИ рапортуют о взятии поселка Крымское «без единого выстрела». Массированный артиллерийский удар карателей по железнодорожной станции Байрачки. Атака с применением бронетехники блокпоста ополчения в районе Новогригоровки. В поселках Златоустовка и Новотроицкое каратели из батальона «Азов» совершили грабежи у местного населения, преимущественно забирали спиртное и продукты питания.

Это – фашисты! Превзошедшие всех смертных в преступных делах. С ними нельзя договариваться. Их ничто не насытит, кроме земли. Их нужно всегда убивать.

Находка со своими бойцами вернулся от Севера через неделю. Вернулся сияющий, как врата рая. С новыми рассказами, как они всыпали укропам, и с документальным видео этого боя; где только слышно, как в поле стучит пулемет? да видно, как с неба приземляются мины, а больше ни черта не понять.

Мы уезжаем следующей партией: я, Доктор, Орда, Сапожник, Связист. Каждый не ходит – летает с вещами от комнаты до машины: а вдруг переменит решение Сочи… Даже старый Орда прыгает на плацу молодым петухом.

И вот мы снова валяемся на полу в салоне «газели», когда Карабах гонит машину к Северу. Казак давно вышвырнул стулья, взятые нами с бензозаправки. В динамиках орет музыка, и изредка из кабины долетают слова Карабаха: «Зарядить оружие!», «Быть готовым на ходу прыгать!», «На предохранитель!»

Далеко позади остался Донецк.

Уже в сумерках мы высаживаемся у огромного особняка с края деревни. Железный, порушенный во многих местах забор, заброшенное хозяйство двора: тракторные колеса, тросы, тазы и бидоны, лопаты и грабли, картофельная ботва, обугленный, с запахом гари пень да серый осенний туман над убранным полем.

Карабах выгружает на землю колбасу и консервы, хлеб и патроны – не с пустыми руками пришли. Во дворе в бурых «горках», за плечом автоматы, стоят ополченцы. Сразу выделяется один – в казачьей папахе, с черной завитой бородой, разговорчивый и радушный.

– Японец, – подходит он к каждому и по-особому, принятому лишь на этой войне обычаю протягивает руку, согнутую в локте. – Ну шо, ребята, располагайтесь… Сейчас поужинаете, плов зараз у нас подошел.

– Два к Стоматологу, два здесь у Японца, один к Синему, – делит Орда нашу группу по линии передовой. – Пойдешь к Синему, – отправляет он меня в путь, о котором уже рассказал мне вернувшийся с Находкой Шайтан: «Вот где пропасть!..

Вот где болото!.. Это они там, Находка да остальные, с укропами воевали, а я был у Синего… За горами, за лесами, за черным погорелым лесом жил Синий… Это край мира. Я, знаешь, что слышал там по ночам? Вой Цербера…»

«Значит, к Синему. Куда ворон костей не носил, – думаю я, ругнув Орду черным словом. – Ну, вспомню тебе еще…»

Карабах высаживает меня в полную тьму – не видно рук, поднесенных к лицу. Кто-то впереди зажигает карманный фонарик.

– Откуда?

– От Сочи.

– Иди прямо.

В глаза лезут ветки деревьев. Иду, закрыв ладонью лицо. Прямо во мраке, как вход в другой мир, открывается дверь в небольшую избу. Да не изба – только три на три комната, с телевизором да диваном. На полу настелены одеяла, наглухо закрыто окно, тумбочка – что-то вроде стола. На ней огромный таз жареной рыбы с ломтями хлеба. Сидят перед телевизором трое бойцов.

– Курить – на улицу! – отправляет один другого к дверям. – Я Хомяк, – встает он мне навстречу. – Это Кеша со Щукой. – Он пододвигает мне рыбу: – Бери, ешь. После поговорим…

У рыбы особый невыносимый речной вкус, какой я забыл в последние двадцать лет, покинув деревню. Наловлена местными рыбаками в ставке – небольшом озере. Ходили здесь с удочками, пока не встретились с Синим.

– Много тут ловите? – сразу по делу спросил командир.

– Сетей, вишь, нема… – развели те руками.

Синий приволок из деревни сто метров сетей. Теперь каждый день свежая рыба – хоть жарь, хоть парь.

Раздевшись до пояса, сидит он на деревянном полу – зеленый командир группы, всего четверть века истоптавший травы. «Парень – огонь!» – оценил его душу Японец.

– Почему «Синий»? – спрашиваю я у него. – Пьяный, что ли?

– Да вроде не пью… Но лет пять так зовут, – снимает он берцы.

Прошлой ночью избушку бомбили из минометов укропы. Клали в десяти метрах по навесной. Эти живут тут полмесяца, привыкли, что здесь край земли; днем загорали на солнце и спать ложились в трусах. Вот и под минометами выскакивали из избушки в трусах. Отсиделись в окопах, переждали весь минопад, и нынче что-то никто не спешит раздеваться.

– Теперь только одетым… – залезает в спальник Хомяк. – А ты колбасу-то на гвоздик подвесь, – показывает он мне в потолок. – Мыши упрут. У Шайтана-то вашего в первую ночь унесли. Тожь на столе оставил.

Ночью во всех стенах избушки скребутся мыши. Ночью, как обещал Шайтан, мне снится вой Цербера. Тоскливый, распевный вой голодных собачьих ртов, за избой Синего, на самом краю земли…

– Летят! – распахивает дверь часовой и с маху ударяет по выключателю.

В толкучке (погашена лампа) прыгаем мы в синий провал двери. Откуда-то из темноты бьет по украинским позициям танк. А с тех позиций швыряют по нам летучие мины. Они хорошо свистят в тишине, но падают не на нас, в какой-то дали. А мы сидим в окопах, гадая, когда будет наша. Свою пулю ты не услышишь, а свою мину услышать можно.

Прошла артдуэль, а мы еще ждем по окопам.

– Сколь время? – слышно кого-то.

– Полтретьего.

– Ничего не будет, – точно говорю я. – Чеченцы так же: до двух стреляют, после отбой. Тоже люди, спать хотят. Или рано утром приходят.

Кончилась ночь.

Я сижу у воды на деревянных настилах пристани, наконец понимая, куда я попал и о чем говорил мне Шайтан. Вот эта пропасть… Вот это болото… Вот эта «Пристань отчаяния», за которою лает Цербер, от которой отчаливает Харон…

Качаются на воде черные мокрые доски, о которые ударяет с разбегу волна, мутно-белая, как лица утопленников. Ползут по берегам ставка холодные речные испарения – непроходимые туманы Стикса. И ледяной ветер гоняет у причала бледные зыбкие тени не заплативших за переправу. А над причалом, расплывшись в тумане, плывет в высоте деревянная изба Синего – пропахший дымом костров, проеденный мышами дворец, обглоданный по краям железными челюстями мин. И осыпаются за дворцом грязные окопы, и ветшают за ними разбитые стены руин – сокрушили камень железные болванки снарядов. И лишь только он, деревянный терем, единственный уцелевший, медленно гниет у воды.

Стояла избушка у берега моря, и жили в ней Рогатый, Щука, Хомяк, Гоша и Кеша, Кум и Куб… И был у них командир Синий… И все имена как специально для этих мест.

Но, вытащенная на камни, брошена у пристани лодка Харона. Нет перевозчика мертвых, ушел сдавать получку за прошлый век.

Я ночью чуть не вышиб глаза: торчат по кругу избы саженцы яблонь. И вот рано утром спиливаю ножовкой весь сад – пять или шесть деревьев. Рядом во дворе у стола возится Синий, достает из снарядных ящиков свиной антрекот – будущий завтрак. По одному – сходить в туалет и умыться – тянутся в двери бойцы. Малость потопчутся – и обратно. Я тоже спускался на пристань, заледенел от воды и от ветра за пару минут. Часовой утренней смены, ответственный за завтрак, раскладывает костер. У огня, швыряя на сковороду ломти свинины, распоряжается Синий. Он сидит в дыму, как ворон на пепелище.

– Нас нынче на праздник позвали: Япона-мать тридцать девять лет прожил. Скоро пойдем.

Праздник на заставе у Стоматолога, в трехэтажном особняке на берегу озера, богатом, словно вчера из него бежал Крез. Во всех комнатах цветные ковры, дорогие одеяла, красивая мебель, окна из пластика, уложенная кафелем кухня, резные шкафы, книги в золоченых обрезах… Всё, чего ты никогда не имел.

– Ну… Залетела ворона в боярские хоромы, – стою я посреди зала в грязных ботинках на бесценном ковре.

Это революция семнадцатого года: мир – хижинам, война – дворцам. И идут после штурма по Зимнему его новые властелины – мятежные матросы Балтики, в черных бушлатах, с красной повязкой на рукаве…

Во дворе в летней кухне пьют красное, на вишне вино восставшие шахтеры Донбасса. На огромной веранде дубовые столы с лавками, и вместо поленьев пылают в камине громадные бревна. Не у костра – у пожара стоим мы, поближе к огню, на весу подливая друг другу вино. Лежит на столах богатая закуска царей: хрен с помидорами, маринованные баклажаны, свежий хлеб, различная солонина, копченая колбаса…

– … И когда у них бунт был, у этих майдаунов, когда они скакали там, обезьяны, и когда власть после делили у себя в Киеве, я работал еще, – чокается со всеми Японец, бывший шахтер, полный кавалер ордена «Шахтерской славы». – А вот после Одессы понял уже, что нельзя. Я третьего мая последний раз на шахту пришел, отдал заявление. Мне начальник: «Да подожди еще! Всё образуется…» – «Нет, – говорю, – не буду я больше на них работать!» В Славянске я был, возил на позиции продовольствие, медикаменты из Донецка. Сколько раз хотел бросить. «Не могу, – говорю я бойцам, – баранку вертеть! Возьмите к себе!» А они: «Погоди! Мы в тебе и уверены, что не бросишь, будешь возить, пока не убьет. А знаешь, сколько уже со страха сбежало из тех, на кого мы надеялись? Езжай снова! Каждому назначен свой день». А после уже не возил, ушел в пехоту… Разное было… А вам, ребята, – обращается он ко мне, единственному здесь россиянину (Док и Сапожник еще утром укатили в разведку), – спасибо, что приехали с помощью. Здесь только одно, во что мы все верим, – это Россия.

Поют в огне камина дубины. Хорошее у всех настроение, и, захмелевшие, смеются бойцы.

– А меня однажды тоже друзья позвали на день рождения… – хочет что-то сказать простоватый Леха.

– Но только ты появился, очень о том пожалели! – сразу заканчивает плутоватый Руслан.

Улыбается Японец – простой русский мужик, всегда с грустными глазами на добром спокойном лице.

– Он на Грабском один против БМП укропского выходил, – негромко говорит рядом Синий, пока не слышит Японец. – Группу уходящую прикрывал. Они в сторону уходят, а он с автоматом встал в полный рост в чистом поле напротив брони. В ней аж опешили! Стоят на месте всем экипажем, не шелохнутся – мозг свой в порядок приводят. Вот торчат в поле друг против друга ополченец и БМП. И этот уже умирать вышел, ему все равно, и те ни вперед ни назад… Наконец ствол начал вниз опускаться. Остановился и замер. Всё. Сейчас ни пера от Японца не останется. А группа, что он прикрывал, обошла БМП и прямо в бочину ей с двух «шмелей» вдарила. Начисто всех сожгли.

Куда-то ушел уже Синий, пришли другие бойцы, рассказывает что-то еще бородатый Японец… «Не пьянь из Макеевки, – гляжу я на этих людей, – язык оторвется кого-то так назвать…»

Я стою с ними, с вином у большого огня, далеко-далеко от их военного мира.

Всё здесь не так… Это ведь не Чечня. Война только еще началась. Здесь люди другие – не уставшие от войны. Они еще полны ненависти, еще вспоминают, еще веселятся, еще радуются вчерашним победам… Еще не поняли, что солдатская доля – неволя: служи сто лет – не выслужишь и ста реп. Еще богатые. Еще не поняли, какие они богачи! Еще не завелась в карманах чахотка. И ломятся от закуски столы, и в стаканах не паршивый технический спирт – сотня сортов вина. Выбирай, капризничай! Еще всё у них на столах, не подмела дом война – с ней-то не наготовишь новых при – пасов.

Они говорят: «Донецк – военный город». А я был в нем и говорю: «Мирный!» По улицам ходят живые люди, и квартиры полны нажитого добра. Но война до дна сушит! До самого дна… Я попал в Чечню в шестой год войны, и в Грозный – в десятый год войны. Там ничего не было. Только дороги с трупами, а вдоль дорог – руины с окопами. А в домах – только голые стены. Даже деревянные рамы и косяки вырваны с корнем – пошли на костры. В Грозном в центре города целые улицы стояли без людей…

Они еще не поняли, вижу я наперед. Здесь никто не устал от войны. Здесь радуются победе и просто не поняли, что это только начало большой, длинной песни. Песни, допеть которую смогут лишь пули.

Мы по замене оставляем позиции. Меняет отряд Ольхона – добровольцы с Сибири: Алтай, Кузбасс, Новосибирск, Томск…

– Я тоже из Красноярска, – стоит, автомат в землю, какой-то «ботаник» – длинный, худой, круглые дымчатые очки на переносице.

Называю район, а он вместо дома – одно мое бывшее место работы.

– Но там только три квартиры, – перечисляю я номера исправительных колоний.

– Так я в тех квартирах и сидел, – сразу равняет он нас в прошлой жизни. – Только зэком, – не проводя и в этом границы.

– А там все сидят. И те, кто работает, – соглашаюсь я с ним.

На «Пристани отчаяния» зачехляют пулеметы и грузят в машину свой хлам бойцы Синего. Теперь другие будут жить и тужить в нашем тереме, в холодной туманной гавани, на ледяных глухих берегах.

Бог найдет виноватого. Другие здесь спустятся в лодку Харона.

Уже сумерки на дворе, и из степи – черной щели между небом и землей – дует ветер. Солдаты глушат последнюю технику, и в тишине слышно, как хлопают двери кабин. Все, кого сменили в окопах, собрались в городском местном пансионате, недавно перешедшем в распоряжение «Беркута».

Вся группа Севера – восемь десятков бойцов. На первом этаже в обеденном зале свалены друг на друга мешки и боеприпасы, бушлаты и рюкзаки. Отдельными шеренгами стоят у столов минометы, тяжелые пулеметы, станковые гранатометы, сложены на брезент ПТУРы, «мухи», «шмели». На стволе АГС Синего висят мохнатые розовые наушники. Кто-то проходит мимо: «Лишь бы не голубые». В коридоре тусклые лампы, вдоль стен – ящики с крупой и тушенкой, и на них курят военные. На кухне две женщины в форме швыряют в чугунную ванну замерзшую рыбу.

Короткое построение в зале. В дверях оглядывает строй заместитель командира Родник, с сумерками в глубоко посаженных глазах, с черно-белой бородой по обводу лица. Знает все болезни отряда: «Я уже чую душок!.. Так вот, можете себе в жопу бутылки забить!.. Я одному ногу здесь уже прострелил».

Уже собирают ночной караул, и за столом у парадного пишет наряды Хомяк. Мимо, как вынутый из воды, мотается по этажам уставший ком – взвода Роща – крайний за новоселье. Ночью мы спим в комнатах на двух человек; кому не выпало номеров, лежат на полу в холле на коврах и матрасах.

Утром Роща уводит разведку. Мы идем по осенней пустой дороге, засыпанной гнилым орехом и листьями. Пансионат – последняя пятиэтажка на окраине города. Дальше улочка дачных домов, угольная шахта «Комсомолец Донбасса», окопы, а там и укропы. Весь путь-то до первых траншей всего лишь десяток минут.

Шахта безлюдствует с лета, и здесь небывалая тишина. Стоит вхолостую железо, а из полутора тысяч трудяг осталось двенадцать: мастер-фломастер, кочегар-перегар и компания… По коридорам и лестницам ходят с оружием ополченцы. Шахта занята каким-то отрядом из Крыма, добровольцами-россиянами. Дальше в окопах под самым забором другие из местных, стрелковцы – остатки какого-то батальона еще с обороны Славянска. Всех сил на шахте – полсотни штыков. Плюс мы – группа Севера, – рота Ольхона по линии фронта да плюс в городе какой-то Михалыч со своей полусотней.

Против нас за полем две тысячи Национальной гвардии и столько же солдат ВСУ, плюс «грады», и танки, и вся бронетехника… Да хоть еще столько же – нам плевать. Победа зависит от доблести легионов.

Находка, чертов разведчик, пока торчал здесь на прошлой неделе, выдумал план нападения на врага, где одним из пунктов стояло: «Подойти на бросок гранаты и закидать…» Это притом что до нациков два километра по голому полю нейтралки. А их там как мух осенью… А никого не смутило! Последний пункт сообщал: «Захватить технику и на ней отступать». Затея была принята на ура. Находке не хватило лишь времени.

Высоко над землей мы с разной оптикой сидим в стволе шахты, на верхних ее этажах. Вокруг бетон и железо, и со всех дыр бьют в лицо и затылок ледяные ветра. Но открыты для наблюдения вражеские дела. Перед нами степь, лесополосы, два «их» поселка, три террикона, ставок, блок – пост, такая же шахта, неубранное поле подсолнуха. Над полем тянется дым – где-то в лесу стоит кухня, и варят обед. По поселкам ходят пешком солдаты. Расслабленные, без оружия, руки в карманах. Через блокпост без препятствий проходят машины. Меж двух поселков катается джип с украинским флагом – чем-то заняты господа офицеры.

– Вон кого надо брать. Ездят друг к другу в гости, – отрываю я от бинокля переставшие гнуться пальцы.

– Не кухня у них там варит, – разглядел в теодолит дымовую завесу Сапожник. – Листву подожгли.

Днем проходит в поселок колонна: два ЗИЛа с двумя БТРами, с «шахидкой» прикрытия – «газель» с открытой площадкой кузова, где самоделкины привинтили «утес».

Вечером колонна обратно… Завтра снова в поселок… Потом из поселка…

У!.. Действует же на нервы! Что-то надо с ней делать…

Связист, самый ленивый, первым нашел теплое место – рабочий балок со столом и огонь-батареей, куда тут же сложили сухпай. А чайник заранее взяли с собой.

Под самой крышей наблюдательный пункт крымчан. С нами их командир Алекс – снайпер из Феодосии. Дома жена да годовалая дочь. Сидит у стола и держит двумя руками стакан – густой кирпичный чай. Рядом винтовка.

– Летают по ночам беспилотники. Я всё пытаюсь сбить, да у нас самое большое ружье – пулемет. С патронами туговато…

– Нам туда, – показываем мы сразу ту сторону фронта.

– Проведу по зеленке. Мин там натыкано. – хватается за слово Алекс.

В зеленку пустили не всех, Орда нарядил лишь друзей-дембелей Дока с Сапожником. С шахты мы наблюдаем, как летит к лесу, пригибаясь на ходу до волка, наша разведка.

На наблюдательном посту у крымчан заместитель Алекса Че Гевара. «С ним осторожнее, – уходя, предупредил заранее командир. – Сам сумасшедшим станешь».

– А моего героя убили. И за эту войну уже двух-трех Че Гевар шлепнули. Неудачно я выбрал. Все пули летят в героев – это аксиома победы, – сидит против меня Че Гевара, обнимая узкие худые колени.

– Чтоб захватить Капитолий, нужно сначала напасть на гусей, – сам здесь сумасшедший, вывожу я законы победы.

– Да, вот мои пули, – уже сам с собой говорит Че Гевара, задирая штанину. На икре – зажившие дыры сквозного ранения. – Летела вот так, – крутит он пальцем в воздухе, тыкая в раны. – Вылетела туда, полетела дальше и где-то упала… – смотрит он сквозь меня тоскливыми глазами поэта.

– Слышь, Че Гевара, в вашем лесу грибы растут? – вспоминаю я, как несколько лет назад собирался отравить пару хороших людей. – Поганые такие. Покушаешь – и сразу того.

– Я грибам предпочитаю траву… От нее весь мир лучше делается. А раньше не понимал, водку водой запивал, – знает он все вехи солдатчины.

– Душевный ты, человек, Че Гевара. – нашли мы друг друга.

Я второй день с карандашом и биноклем, рисую в альбоме картинку – линию фронта. Сначала с высоты шахтенного ствола, после – на границе дикого поля. Сидел в школе на последней парте, в ущерб всем предметам писал походные карты чудовищ истории – Македонского, Чингисхана, Наполеона… Припомнилось через двадцать лет после школы. На шахте еще ничего – можно сбегать до батареи, а вот на улице, где минус с ветром, ложишься на землю и через час не можешь язык во рту повернуть, только мычишь, как туполобое быдло с Майдана.

– Ммммм… Мммай… Майдауны поганы!.. – матерюсь я, валяясь в траве.

Сапог с Доктором сходили в разведку лишь пару раз – «Лазили по кушерям», как выражался Сапожник. На втором выходе им на хвост села разведгруппа укропов – видно, не разевали рты наблюдатели на вражеских терриконах. Засекли, как наши перебежали дорогу, и через десять минут на передок вылетела БРДМ с десантом по всем бортам – снимать сепаратистские шкуры. Но Связист с шахты вовремя заметил десант, который к тому же еще рано спешился, завяз в кушерях. И наши, прижав уши, обратно летели уже не таясь.

Сидят в углу с батареей, дергают чай и вертятся, как на шпиле.

– Да, еще бы немного, и весь ставок захватили бы! – хохочет Сапог.

– Еще пять минут, и флот бы построили! – вмазывает Док кулаком по столу.

– Шашлык бы из вас сделали, – сидит на краю лавки мрачный, как Сатана, Орда.

Перед нами лежит нарисованная карта. Я таскаю ее по столу от одного к другому:

– Куда уходит дорога?! Откуда пришли укропы? Глубина зеленки?…

– Та! – совсем по-хохляцки отмахивается Сапог. – Там всё по-другому видно, чем здесь.

– Мы в картах двоечники, – сознается Доктор начистоту.

Собирались и мы со Связистом в разведку, да показал кукиш Орда:

– Некоторые всю контору спалили… Давай свою карту, покажу командиру. А вместо разведки пойдете на спецзадание – брать диверсанта в нашем тылу.

За день до этого приходили в отряд две местные девки – дворянская кровь, собачья бровь! Ростом под метр восемьдесят, плюс каблуки, малеванные глазища и губы. Маститые! Пришли и сразу: «Кто командир?» И тут же нашлись кроме Севера еще два – Орда и Родник. А другие стояли, вытянув шеи, смотрели и сокрушались, что не командуют в этот день. Девки говорили недолго, время – одна сигарета. «Дам я вам двух орлов!» – мигнул им напоследок старый Орда.

Дело такое: повадился шляться куда-то их странный сосед. При прежней власти открыто сочувствовал Украине, но нынче притих. И вот что ни вечер, то за порог и возвращается только к утру. И всё ползком да тишком, ни одна калитка не скрипнет. И как-то боятся девчонки, что кто-то узнает про этот донос.

– Будете в огороде сидеть, как капуста. Постарайтесь принять живым. Если не получится – шлепнете, – собирает нас со Связистом в засаду Орда. – Нормальное возмещение вам за укропов?

– Пойдет, – по-своему я вижу задачу. – Укропов еще без счета, а таких красавиц на всю Украину не сыщешь.

– Мне первым делом дьявола! – обрывает Орда.

– Это мы и сами понимаем…

Мы трижды собирались туда и трижды откладывали. А скоро Север сказал, что это дело комендатуры, хозяйствующей в тылу, а на передовой и без того хватает задач. А в комендатуре послали этих девчонок куда подальше, это я узнавал точно.

Так и не помогли мы им, увлеченным нашей идеей – борьбой за свободу. Мы часто их вспоминали. За то потрясение, за смелость, за красоту. Они больше ни разу не появлялись в отряде, и никто не знает, что с ними стало потом. Одну звали Катя, а вторую, кажется, Лена.

Простите нас, партизанки, что не помогли.

Короток на шахте осенний день. Темнеет, и нечего делать разведке, когда одна задача ей – наблюдать. И вот мы плетемся обратно к позднему ужину в «Пантеоне богов». Так я нарек пансионат после «Пристани отчаяния».

И вот вечера в «Пантеоне богов».

Когда собрали отряд, мы даже не поняли, что здесь за люди. Такая бездна меж ними и «чиполлинами» Сочи. «Уж не россияне ли? Не интернационалисты?» Нет ведь. Все местные. Просто не в кабаках сидели, а черту в зубы смотрели.

Мы сидим разной публикой в комнате командиров взводов – щуплого Рощи и плечистого Зема. Первому двадцать семь, второму двадцать один. Где-то еще носит Синего, что мельтешит по всем этажам. Революция всегда выдвигает молодых. Старики не могут снести перемен.

Зем – это не человек. Это песня. Песня, которую до войны знала до буквы вся Украина. А он бросил всё на Украине и ушел в ополчение в Донбасс. Штурмовал в апреле Луганскую СБУ, записался в «Восток», попал в мае в Донецкий аэропорт, прошел там самые первые, самые жестокие бои, в июле вернулся живым с Саур-Могилы, да в августе поймал в Ясиноватой залп «града». Потом госпиталь, потом «Беркут».

– Мы по девятьсот мин в день из одного ствола выстреливали. У подносящего из ушей и носа кровь шла. У нас потом пушку заклинило… И позицию не меняли – не до того было. Они же перли и перли. – вспоминает Зем минувшее лето.

Пулеметчик Шаман – бывший солдат Украины. До призыва жил в Запорожье, работал кочегаром в котельной. Дезертировал на сторону Новороссии еще в мае и всю кампанию, с начала боев за Донецкий аэропорт, провоевал против укров.

– А что я, по своим буду стрелять? – возмущается он Украиной.

Пулеметчик Казах – публика из Афгана. Вынимает из ранца солдатскую панаму – ту самую, старую и побелевшую, с красной советской звездой.

– Тридцать один год ей, ребята, – держит он в руках свою ностальгию.

Азербайджанец Архан – бывший гвардеец президента Алиева. Крепкий, тяжелый, из чистых, как статуя, мускулов. Закончил у себя на родине институт, десять лет назад приехал в Донецк, завел здесь семью, работал на стройке разнорабочим, вышел в архитекторы. В мае пошел воевать. Сначала у Беса, нынче у Севера.

– У тебя дети не знают, как взрываются мины, а моя дочка знает, – говорит он не для упрека кому-то в дверях.

Только что сел рядом Синий. Но он вечно на шиле и не может оставаться больше пяти минут. Бывший менеджер, тайком от родителей сбежал на войну и врет им по телефону, что четвертый месяц отдыхает в российском Крыму. В отряде ходит рассказ. Синий отбивает атаку, бьет с АГС по укропу, в кармане звонит мобильный. Синий берет паузу у атаки, прикладывает к уху трубу и вслух: «Алле! Добрый день! К сожалению, мы не можем поставить вам гвозди. В настоящий момент наша фирма временно приостановила свою торговую деятельность. Мы позвоним вам, когда снова откроемся… Очень приятно. До свидания». Кладет мобильный в карман и снова за АГС – тах-тах-тах…

Но было еще раньше. Отряд Севера дрался с украми на Грабском. Для Синего это был первый бой. Когда их зажали на краю села в трех двухэтажках и с тыла стали отрезать техникой и пехотой, побежал от страха, оставив ПК, фланговый пулеметчик. Синий упал к пулемету. Упал и кричит Архану, который в полусотне метров хлещет с «утеса»: «Как работает пулемет?!» И Архан, ведя бой, объясняет ему, как открывать, заряжать и стрелять. А в поле смыкают за ними кольцо украинская броня и пехота. Синий справляется с пулеметом, начинает бить по врагу, и вместе с Арханом они четыре часа дер – жат другим коридор.

– И сколько убил? Прямо по наступающим цепям бил? – бывший сам в том бою, сидит в казачьей папахе Японец, накручивает на палец черную свою бороду.

– Ну, я ж не считал! – скороговоркой, как привык, откликается менеджер. – Стрелял, когда цепи вставали, и заваливал их обратно. И не стрелял, как ложились. А после вставали не все. Ну, грех на душу не беру, врать не стану, – оборачивается он ко всем, – а человек сорок я там уложил…

Японец. На этого просто не напасешься страниц.

– Я же во всех жопах здесь был! Только на Саур-Могиле я не был, – говорит он сам про себя. – На нас танки на Грабском шли!.. А мы гонялись за этими танками, как туземцы с копьями. Только вместо копий гранатометы. С нами афганцы были, те очумели. Они такой войны и не видели. Подбили так танк, загорелся. Он еще с километр ехал, горел, потом встал. Мы когда укропов разбили, пошли посмотреть. Люки открыли, а там танкисты сгорели, сидят за штурвалом обугленные. Так и не вылез никто. Чеченцы с нами были откуда-то. Сидели вчетвером в одной воронке, и мина к ним прилетела. Все в клочья. Другие чеченцы нам после боя: «Ребята, вы под чем?» Да ни под чем! Мы родину свою защищаем! Из них многие после того боя сломались – выкопали своих убитых, сказали: «Идите вы на хрен со своими разборками!» – и вернулись в Чечню.

Японца тяжело контузило в том бою, и командир сдал его в группу раненых. Наказал шоферу-чеченцу: «Этого в любом случае увезти!» Только пропал командир, Японец встал с носилок и пошел. Ему: «Куда?! Тебя сказали забрать!» А он: «Так это Японца сказали забрать. А я не Японец. – И на какого-то ополченца показывает: – Японец вон, по двору у вас ходит». И шагом обратно в бой.

– Я простой русский мужик, – сидит он, с круглым вперед животом, неуклюжий, как плюшевый медвежонок. Так это ведь не в бою. – Мне царь нужен. Какой-никакой, а царь. Хоть Путин, хоть Сталин.

Иногда появляется Север – посчитать души. Широкоплечий, в казачьей папахе, с русыми усами и голубыми глазами.

– Я у тех танкистов телефоны забрал, – спокойно говорит командир. – Звоню матерям: «Ваш сын, Петя и Вася, нами убит. Он пришел на чужую землю уничтожать мирных людей. Стрелял в наши семьи, разрушал наши города…» А мне там никто не верит. Одна смеется и называет дебилом: «Иди к дьяволу! Мой сын на учениях в Днепропетровске!» Другая кричит: «Какой Донбасс?! Он там никогда не был.» А их ведь на самом деле якобы на учения в Днепропетровск отправляли. А самих сюда… Ведь не они же семьям соврали. Им самим в шапку наложили.

Малой – старший сын Севера. Двадцать лет, везде за отцом. На счету подбитый танк и две БМП. «Этот не паникует, – слышал я про него. – Увидит, что на него броня лезет, присядет, положит у ног автомат, возьмет из-за спины „муху“, прицелится – всё аккуратно, не торопясь, – и уж тогда бахнет. И не промажет».

Как началась война, а батя из дома – старший за ним.

– А ну дома сидеть!

– Не возьмешь с собой, пойду к другим и буду у них. Всё равно уйду!

Приоткрыто окно, и течет в комнату холодный осенний ветер, но накурено и душно в нашем собрании, где всё перемешано, как в толпе: и негодяй, и святой, и барин, и еврей, и всякий скот из Ноева ковчега. Идет военный откровенный разговор, дымятся кофе и сигареты, ходят по комнате люди и боевые истории, рисуются планы разгрома врага; как на поверке, называются вслух имена не наших уже городов: Львов, Киев, Полтава… Брошен на табурет телефон, и слышится негромкая песня: «По дорогам гибели мы гуляли, друг! Раскаленный добела, отзвенел песок. Видно, время пробило раздробить висок!..»

Шахтеры, трактористы и кочегары. Такие люди, что прошел бы мимо и никогда не взглянул. А они здесь танки, как пух, жгли.

Сидит у окна хватанувший где-то спирта Сапожник. Траурный, как всегда, когда пьян, с накрененной головой, а всё со своими шутками-проститутками:

– Аля-улю, гоню гусей!.. – ощупывает он пальцами сломанный нос.

Раздолбай, что девать некуда, а воин отменный. Работает пулеметом, что бог. Валит цели вчистую. Остался на контракт после срочной. Служил в разведке, излазил все горы в Чечне, в Дагестане. Участвовал в русско-грузинской восьмого года. Где-то оторвало ему большой палец на правой руке. Принес в тряпке в военный госпиталь – снова пришили. Работает, как только из магазина. Но порвал связки на левой, стала сохнуть рука. Тут и комиссовали: не годен. Работал таксистом в Ростове-на-Дону, пока не потащило сюда.

На кровати, нога на ногу, перебирает пальцы интеллигенция – тонкий, с манерами франта азербайджанец Стоматолог, бывший зубник в донецкой больнице. За спиной Аэропорт, Иловайский котел да такие палестины, что кто бы слыхал: Ясиноватая, Еленовка, Зуевка, Зугрэс, Кировское, Зеленое, Грабское…

– Я десять лет прожил в Донецке, и мне не безразлично, что с ним случится. А кто здесь писатель? – стреляет он глазами по россиянам.

– Тебе зачем? – выдаю я себя.

– Интересно пообщаться с интеллигенцией, – показывает он белые зубы.

Еще один их с Арханом земляк – Брат Али. Снайпер-разведчик и сам длинный, как снайперская винтовка. Вечно сам по себе, заросший темною бородой. До войны работал в Донецке сам на себя. «Смысли, торговлем занимался», – говорит он, коверкая русский. Отметил 31 мая день рождения и на следующий день пошел в ополчение. Сначала на блокпостах, потом попал к Северу, в его первый отряд в девятнадцать бойцов.

– Я про Севера знай. Такой камандир, он никогда не боялся. Всегда в бой шел первый. Мы без Севера никто были… – тихо заявляет он свою окопную правду. – Такие, как Север, освобождали Донбасс.

– Да нам ничего не нужно. Ни наград, ни известности. Жили – никто не знал, и дальше так же тихо свое проживем. Лишь бы всё это кончилось, – один за всех говорит Японец.

– Мы в семьи свои хотим вернуться, – продолжает за ним Шаман.

В белой вязаной шапочке Роща. Не может простить былому, что его обмануло:

– Если б тогда. С этим количеством людей и техники. Мы бы до Львова дошли. – Он должен выяснить всё для себя. – И деньги вам за это не платят? И в военный билет не запишут? И в стаж не пойдет? – сидит он на тумбе против меня.

– На все вопросы – нет, – спокойно допиваю я кофе.

– Просто так? Сами? – вмешивается кто-то еще. – Но ведь не ваша война. Наша!

– Я тоже думал, что не моя.

Хочу я что-то сказать, но так и не заканчиваю для них свою мысль. А просто сижу и молчу. Да разве здесь всё объяснишь?

Вечера в «Пантеоне богов»… Длинные да былинные… Куда слетелись переломать старый мир, да вот завязли в болоте, все герои Олимпа. Вечера в «Пантеоне». Здесь, на земле, не на небе, на переднем крае, лицом к Украине, спиной к Новороссии. Когда сзади бои, а впереди – Иисус сохрани. Синие афинские вечера – банки-жестянки с холодной тушенкой да жидкой сгущенкой, отсыревший в карманах табак, дурной да с хандрой самогон, пир на столах да дыра в карманах. А в рядок на скамьях – нищие боги со скатками на плече да с заплатками на рукаве.

Висит за ЦУМом в центре Макеевки огромный рекламный щит с обрывками прошлых афиш. А в середине – уже замытый дождями плакат: бородатый ополченец в тельняшке, с автоматом наперевес. И точно огонь слова: «Стань легендой! Армия Донецкой Республики».

Какие судьбы! Какие люди!.. Вся жизнь – неслыханный шедевр!

Вам жить сто лет и не дотянуться, не дорасти до них никогда. Никогда не стать этой легендой.

Ночью тревога. На улицу тянут разведку. С передовой ушли стрелковцы и группа крымчан.

Что там случилось, нам неизвестно. И без того сами себе хозяева, они, не докладывая, лишь хлопнули дверью: «Уходим!» На линии фронта образовалась дыра во весь город.

И вот стало явным: нечем заткнуть дыру! И в городе и за городом можно собрать резервы – бегают разные там отряды, мутят там разные полководцы. А вот на передовую, прямо в окопы – это вам шиш!

И в самом городе не пойми чья власть – вытаптывая всё на пути, бегут по нему красные, белые, серые… Нарисовался в городе какой-то отряд. Как говорят местные: «А мы их знаем – сброд наркоманов да уголовников!» Весь этот сброд, не будь дураками, объявил себя бойцами республики, получил оружие и в первой же «боевой» операции захватил в городе власть: напал на местный РОВД, где держали против него оборону четверо милиционеров, ранил их в перестрелке, захватил всё здание, а следом взял штурмом комендатуру.

Первая половина ночи ушла на войну, вторая – на праздник победы. Праздновали до утра, а с рассветом командира унесла с собой «швидка допомога». Диагноз – алкогольное отравление. Еще через день кто-то из бойцов отобрал на улице у старика деньги – двести гривен. Немного, но – гадость! Еще скоро отжали – взяли себе бесплатно и безвозвратно – у кого-то машину. И так, где пусто, где густо, а начали зашибать трудовую копейку. У всех отрядов, у всех батальонов свои имена – оригинальность этой войны. Этот мародерский нарек себя вызывающе и потрясающе – «Добро»!

Вот так! «Добро» берет за ребро.

К нам из города приходили люди, просили: «Спасите нас от этого „Добра“!» И некоторым я без издевательства отвечал: «А как вы хотели? От „Добра“ добра не ищут! Забыли?…»

И в душах достойных, кто с первого дня в окопах и не бегал до тыла, начали понемногу всходить поганые семена этой войны.

– Не знаю, как быть… Я не за этим на танки с одним пулеметом ходил, – гасил темные свои глаза кавказец Архан.

– У нас тоже такие вот ополченцы заняли в городе милицейский отдел, – с сердцебиением начинал Синий. – Люди приносили еду, деньги, вещи. А они напились раз, утром пошли похмеляться: В соседнем дворе старики играют в лото. Одному в зубы дали, у второго деньги забрали. После кто-то пришел в отдел и от всех дворов передал: «Мы вас ночью сожжем!»

И в «Беркуте», и у Михалыча, и где-то еще сами возмущались «Добром»:

– Штурмануть их! Там и военных нет, поразбегутся, рожи помойные! Прижать их к ногтю.

Но другое дело, что будет, когда в городе кончится «Добро»?

– Придет зло! – опять верно предупреждал я.

– Самим, что ли, городом управлять? Кто научил бы… Пусть уж в Донецке решают. Им выше виднее, – сходились на одном бойцы с командирами.

И над городом, как черная туча, продолжало висеть «Добро».

А что на Украине?

Да там то же самое! Только не в меру хуже! Потому еще и стоим!

Какое уж там «Добро» у себя во дворе! Кому оно нынче, к черту, нужно?… За городом в поле стоит Абсолютное Зло! Вот куда нужно смотреть!

Итак. Хаос в тылу, прореха во фронте. Пытались растянуть на всю дыру роту Ольхона – те не поняли замысла, послали подальше. Пробовали воткнуть в окопы Михалыча с его полусотней – заупрямился вредный старик. Хотели всем составом отправить «Беркут» – у Севера свои атаманы в казачестве, дал только группу разведки. Тянули за уши кого-то еще – не вытянули, надорвались.

Не ожидая окончания спора, дала подмогу соседняя Луганская Республика. Дыру на фронте заткнули усиленной ротой «Лавина». У наших командиров солдат не нашлось.

А пока всё это вертится и выясняется, садится на шахте наша разведка. Мы заходим туда в два часа ночи, словно в пустыню – ни писка, ни взвизга. Молча ползем по лестнице вверх, в полной тьме, взмокшие, нервные, и только гремит под ногами железо.

Толкаем последнюю дверь, а оттуда из глубины:

– Кто идет?!

И предохранители: щелк, щелк!..

– «Беркут!» – шатнулись мы в сторону.

На этаже Алекс и Че Гевара.

– Ты знаешь, что это расстрел? – напоминает Алексу законы войны Орда.

Мы сидим в их каморке, пятеро на огромной шахте, допиваем остатки кофе из чайника. Ушла вся группа крымчан, а эти двое не подчинились приказу. Один командир, другой – его зам.

– Мы никуда не пойдем. Я пришел сюда за весь Крым. Потому что велики между нами счеты! – за что-то свое ненавидит Алекс укропов. – А с вами я в разведку ходил, – ставит он точку Орде.

– А я не крымчанин, – сидит у дверей хмурый, как ночь, Че Гевара. Щуплый, словно подросток, очкастый, будто интеллигент. – Я сам себе приказы выписываю.

Че Гевара. Про него позже рассказала женщина, дежурный вахтер «Комсомольца Донбасса»:

– Это кто это с вами?… Я ж его как облупленного знаю! Он в милиции раньше работал, а после на шахте. Здесь же, в местном забое. Это самая пьянь из пяти тысяч пьяных рабочих. У него здесь только два адреса прописки и было: слева от ворот за забором в канаве да городской вытрезвитель. А туда же!.. Трезвые не пошли. А этот автомат носит!

– Так он исправился! – заступались мы за него. – Он в Славянске был. У него три ранения… Больше не пьет!

– Ну, Бог милостив… – смутилась тогда вахтерша.

Так начались у нас эти бесконечные ночи на шахте. Два-три бойца из нашей разведки, Алекс да Че Гевара. В узкой каморке, с тремя деревянными лавками на компанию, остальные на стульях. С электрическим тэном и чайником, с игрой в дурака или в тысячу. Ночью никто не смотрел за фронтом: у нас были только дневные приборы слежения. И слышать ничего было нельзя: на этой высоте на таких басах играли ночные ветра, что я помню только постоянный рев в ушах.

А потом наступало утро. Мерзлое утро осени. Стояли над степью умирающие бесцветные звезды, дул все тот же холодный ветер, а вдоль дороги раскачивалась, как на балу, и пахла живой и мертвой водою полынь… Мы шли в полный рост по дороге, зная, откуда за нами следят. Шли, уставшие и равнодушные, обратно в пансионат, не оборачиваясь на фронт. Вчера или позавчера украинский снайпер убил на пограничном ставке местного рыбака. Тот ходил на озеро снимать сети и был-то один да при веслах – не перепутаешь с «сепаратистом».

Зачем убил? «Голодом они без крови сидят. Фашисты они! Потому и убивают за так. За людей нас не держат», – точно ответил Север.

Еще в одну из ночей нацисты из «Правого сектора» разнесли артиллерией «Пристань отчаяния». Кто-то из взвода Синего специально ездил туда посмотреть, но почему-то не добрался до места.

Кто скажет теперь, как же там «Пристань отчаяния»? Неужто ничего не осталось? Куда ж мы пойдем теперь после смерти? Пойдем собирать ракушки на берег безмолвия…

А пока мы идем по дороге, где слаще духов веет сухая полынь. У ворот шахты блокпост с бородатым лесным мужичьем – луганчанами и дончанами из «Лавины». Среди военных топчется с ведром и бидонами женщина – не старая, но уже и не молода. Сварила на дому, принесла сюда кашу, супы. «Ребята, одна просьба, – поправляет она на голове шерстяной платок, – посуду возвращайте. Вы у меня уже четвертые здесь. Я посуды не напасусь». Мужики бережно принимают у нее блюда: «Спасибо, родная!»

Рядом с блоком шахтенные казенные гаражи, открытые настежь для света. Как символ тщеты бытия валяется перед ними дохлая серая кошка. Внутри чего только нет кроме техники. Брошены наземь и волочатся за ногу размотанные кассеты магнитофонов – грошовый багаж прошедшего века. Пережила все века убогая мебель у стен. В углах разбитые чайники и стаканы. На столе журналы рекламы и маленький флаг Украины с рисунком: Янукович Витька над цифрой 2010 – годом, как стал президентом. «Сбежал он, ваш президент», – прохожу я мимо агитки.

В закутке железная кровать с рваным матрасом, в головах подушка, на подушке рыжий кирзовый сапог. В комнате сразу четверо настенных часов, на всех разное время. Смотришь с одних на другие и понимаешь, что никакие не врут. Здесь не нужно время. И потому оно кончилось… Даже кошка сдохла. Семь жизней потратила, дожидаясь, когда сдвинется время. Не дождалась – сдохла.

Вечером Север вызвал Орду: «Ищи своей разведкой место для ПТУРа. Накормим укропов!»

У нас ничего не клеилось с ПТУРом. То мешала зеленка, то спорили из-за места, то из-за цели.

Я снова морозил на шахте и в поле кости, рисовал карту для операции. Сидели мы над ней не по одному часу в день. Но никуда не лез этот ПТУР! Ну не получалось одной ракетой накормить всех укропов. Промажешь – и больше сюда никого не дождешься. Нужно было врезать наверняка. А это только тесный контакт.

Решили бить всю колонну. Классическая на дороге засада: удар огнеметами, работа пулемета и автоматчиков, бросок к дороге группы захвата, как минимум один пленный врага – и улепетывать, пока не прилетела подмога.

Всё шло у нас складно, да вот кончилось время передовой, и нужно было возвращаться обратно в пьяную берлогу Сочи. Откуда до нас изредка долетали слухи о «боевых буднях» макеевского отряда: «Да вчера опять ездили шлюх охранять…», «Лежим на кроватях.», «Пьяный караульный сам в „роботы“ сдался.», «Сочи себе новое звание присвоил – полковник.»

Как можно было добровольно возвращаться в этот кошмар? И Орда ежедневно отправлял в ту сторону сказки, что мы скоро вернемся, вот только закончим одну операцию. А с той стороны кипел в приемной у Сочи Находка – мелкокалиберный интриган, что остался без славы: «Это измена! Они специально сбежали, чтобы предать! Это всё черт их седой – Орда! Он у Севера сидит на ушах, а тот его слушает. Они скоро весь твой отряд к себе перетащат. Тебе некем будет командовать… Надо их срочно вернуть! Оружие отобрать! Арестовать, если что!..» И всё в таком духе.

И Сочи под напором непьющего оратора потихоньку и сам начал подозревать нас в измене. «Подождем еще, – ворочал он пересохшим с похмела языком (всю неделю обмывали „полковника“). – Значит, нужны. Я Северу верю».

Тогда Находка разливал свое бешенство среди оставшихся россиян: «Мне передали, что они там говорят: мол, мы-то парни крутые на передке, а там, в тылах, захудалые дрянь мужичонки сидят!» И скоро с нами перестали общаться, звонить и писать оставшиеся на базе интернационалисты. А затем мы и сами махнули на них рукой: извините, ребята, мы в Донбасс не шалав ехали охранять. У нас получилось уйти от Сочи, и вы сами хозяева своих судеб.

Не дождались разгрома колонны, пропали с шахты Алекс и Че Гевара. Говорят, вернулись к себе в отряд, и там их приняли заново.

Через нейтралку туда-сюда весь день ездят местные – кто на машине, кто на велосипеде, а кто и пешком из Новороссии в Украину и обратно. К ним все привыкли, и мало кто обращает внимание. У людей работа в соседних поселках, родственники, дела. Ни мы, ни укропы не делаем им препятствий. Лишь иногда просим открыть паспорта.

Пришел один местный прямо к Орде: «Дай телефон. Поговорить с тобою хотят». Уже вечером позвонили с той линии фронта. На проводе командир роты майор ВСУ, что напротив. Смеется:

– Мы вас знаем! Видели, как вы у нас под носом лазите… Слушай, я тут сейчас по нацикам минами долбану. Вы не вмешивайтесь, если что. Ну, по нам не стреляйте. Идет?

– Идет! – тоже смеется Орда. – Встретиться надо, командир.

– Завтра на дамбе.

– Значит, созвонимся.

И вот через полчаса украинский «Правый сектор», что окопался вправо по фронту, ловит с небес украинские мины. Откуда им знать от кого. Наконец и от правосеков вышла ответка: пошли в белый свет как в копеечку нацистские мины. Летит где-то над городом, летит прямо в город, летит и свистит. Бомбят как картошку солят.

Утром пораньше Орда появился на передовой дамбе – насыпи между ставком и оврагом, – прихватив с собой пулеметчика Архана. По дамбе до войны шла дорога, сейчас в середине гигантская воронка – взорвали, чтоб не проехала техника. За дамбою поле нейтралки, дальше поселок, где уже вражеская земля. В поле уже с утра, к нам и от нас, ходят люди. Архан на дамбе заговаривал с каждым по-азербайджански и делал страшное лицо. Протоптались они с полчаса и ушли.

Укропы прикатили в обед. На БТРе, с пехотой поддержки, с двумя флагами на броне – «жовто-блакитным» и белым. Оставили технику с края поселка, спрятали в кустах снайперов и «утес». Это мы со Связистом всё точно видели с высоты шахты, где под прицелом две стороны. Нас оставил наблюдать Орда, сам же подался на встречу с Доком и Сапогом.

Втроем они идут через поле, по черной дороге в желтой, как масло, степи. Навстречу шагает украинский ротный с двумя своими бойцами. Две сотни метров меж ними, и садится у обочин прикрытие. Орда с ротным идут навстречу друг другу, с поднятыми руками, давно сложив на землю оружие. Оба в зеленых ношеных камуфляжах, в черных вязаных шапках, в голубых десантных тельняшках… Оба молятся одному Богу, оба говорят на одном языке. «Что ж вы, славяне, наделали?…» – гляжу я с высоты голубого неба под ноги, в желтую степь. А они идут, идут и идут. Длинные, с поднятыми руками, всматриваясь в лица друг друга.

И вот подошли. И вот сразу с размаху обнялись.

– Ну!.. – отступило у нас со Связистом от сердца. – Встретились русские! Хорошо, что не будем своих убивать!

Связист снимает бинокль и перебрасывает в руку с плеча автомат.

– Приказ Орды. – смотрит он на меня и тянет резину. – Приказ Орды, который тебе велено не говорить. Если что-то пойдет не так, валить всю группу. Его и Сапожника с Доком. Чтоб в плен не попали, – наконец выдыхает Связист.

– Врешь! – сразу поверил я напарнику. – Может, что перепутал? Может, только Орду?

Он сидит с испариной на лбу.

– Может, правда, попутал немного… Может, только его. – проводит ладонью по лицу бывший старлей.

– Я буду бить по укропам. И по тебе, если станешь стрелять по своим, – выставляю я в окно автомат.

– С ума сошел, – негромко проговаривает Связист, давая понять, что сам не исполнит приказа.

В середине поля стоят два офицера. Нашли же где встретиться.

– Тельняшку по праву носишь? – первое, что спрашивает Орда.

– По праву… – вдруг сразу захлебнулся майор.

– Ладно. Давай к делу, – круто сворачивает Орда. – Сдавайтесь!

Мы уже владеем кое-какой информацией на – счет врагов. Ровно против шахты стоит территориальный батальон «Волынь» ВСУ. Укропы вышли в поле не просто так. Местные соглядатаи, что носятся через фронт, доложили еще с первых дней: «К ополченцам зашла рота русского спецназа!» Это про нас, пятерых интернационалистов. А нам в свою очередь передали: «Там не хотят с вами драться. Там вообще не хотят воевать. Понимаете?» И Орда верно предложил сразу плен.

– Я буду разговаривать только с россиянином. С командиром роты спецназа. Ни с кем из местных, – медленно приходит в себя майор, сразу сбитый с катушек наглым противником.

– Я командир. Я россиянин, – спокойно достает Орда паспорт. – Сдавайтесь. Ну что мы, свои в своих, будем стрелять, что ли?… Всем обещаю сохранить жизнь, вывезти отсюда в Донецк или переправить в Россию. Это по желанию каждого. А кто не сдастся, тех перебьем, – уверенно глядит он в глаза.

– С вами чеченцы? – уточняет майор.

В точку сработал визит Архана на дамбу четыре часа назад!

– Да, взвод кадыровцев, – врет как часы Орда.

– Не надо резать ребят, слышишь? У нас ребята не хотят с вами драться, – говорит командир за всю роту. – Так и молвят: «Зачем воевать?» У меня пацаны по восемнадцать лет. Нам бы только месяц этот достоять до ротации, и мы уйдем. Мы стрелять в вас не будем. Но и сдаваться тоже дело серьезное. Конечно, многие бы пошли, но дома семьи. Что после с ними нацики сделают, пока мы в плену?… Мы без боя тоже сдаться не можем. Ты человек военный, понимать должен.

– В твоей роте тоже нацики есть! И замполит у тебя – дерьмо! – точно всё знает Орда. – Сколько их? Человек восемь-десять с замполитом?

– Ну да… – удивлен верностью ротный. – А откуда ты в курсе про замполита?

– А все замполиты – дерьмо! – знает про всех них Орда. – Ты ставь его в караул, а на посты – всех этих десятерых с национальностью. Мы придем ночью и вырежем всю компашку, а роту в плен заберем. Ну, постреляем в воздух, для отвода глаз. Так идет?

Они стоят уже боком друг к другу, словно друзья, и вместе смотрят на один горизонт. И нет для них никакой войны. Курят на мерзлом ветру, поднимают воротники, один чешет в ширинке, другой отряхивает ватный рукав…

– Ты подожди. – не может решиться майор. – Не всё сразу, нужно подумать. Нужно роте сказать. Там ведь не против. Просто ребята не хотят обмануться. Возьмите в плен, только не убивайте. И еще. Мы ополченцам сдаваться не будем: не доверяем. Только России. Но нужно точно план обсудить. Я не могу тебе прямо ответить. Мне нужно время. Хотя бы парочка дней.

– Через пару дней может быть уже поздно, – качает головою Орда. – Утечет информация.

– Не обману. Можешь в залог взять поселок. Давай мы подвинемся. Отдадим тебе весь поселок. Занимай прямо завтра, – без боя сдает он землю со своей линии фронта. – Никто не будет стрелять. Слово офицера!

Вот снова обнялись, махнули своим, что всё кончено, и пошли друг от друга, не оборачиваясь, с поднятыми к небу руками. Не оборачиваясь, пока не встают из жухлой травы им навстречу обе разведки.

Есть верная в жизни примета: обернешься – не вернешься…

Утром на шахте скопилась штурмовая группа «Беркута». Всего ничего – пятнадцать бойцов. Брали самых проверенных, из-за чего в колхозе случился скандал. Демонстративно расплевались с другими и хлопнули дверью пансионата те, кто считал себя мастером Иоганом Кнастером, а его не позвали с собой.

– Они же все спецы и все рейнджеры, – ходит во дворе шахты, руки в карманы, на затылке папаха, Японец. – Только вот почему-то одна гранатка упадет с неба, и после опять Японец будет бегать по подвалам их собирать. Как уже было.

– Опять АГС?! – возмущается, выбирая для расчета позицию, Синий, подвижный как ртуть. – Я что, всю войну на нем просижу?

Настрой небывалый – идем отжимать украинский поселок! Ломать фронт. На ура! По-русски! По прямой дороге, по голому полю, без техники, с собою только пулеметы и огнеметы, а с шахты прикрывают «утес» Архана и АГС Синего. Впереди украинский батальон «Волынь». Триста каких-то там западенцев! Что уже завтра будут у нас в плену.

У смелого сорок дорог, у труса – всегда одна, и по той волки бегают.

Но взлома фронта не состоялось. Ночью на шахту прилетали орлы какого-то там отряда: подкатили на «газели» втроем, привезли с собой фугасов и мин и растыкали их на дамбе да по дороге. А рота «Лавина» полночи еще дружески помогала таскать из машины взрывчатку.

– А кто такие, мы не спросили. Вроде из штаба армии, – хлопает глазами Колобок, командир из «Лавины». – Сказали, свои. Шевроны вроде Донецкой Республики… Да и видать, что свои…

– Какой еще армии?! Какая здесь у вас армия?! – не может поверить Орда. – Как?! Ну как вы их пропустили?! Зачем заминировали?!

– Чтобы укропы вдруг не полезли, – всё ясно для Колобка.

– Идем! – поворачивается на пятках Орда. – Покажешь, где мины.

– А нас самих прогнали, когда их закапывали. Мы и не видели.

Орда идет к отряду как вешаться. С опущенными плечами, потрясенный финалом зачистки.

– Это хохлы, – разводит он руками. – Это страна такая – Чипольдория.

На второй день украинский майор позвонил насчет встречи: «Завтра. В то же время, на том же месте». И вот мы на шахте.

Эти дни требовались противнику, чтобы про – мыть спиртом мозги, прибрать в кучу нервы, поверить в себя. Встряхнуться, запросить подкрепления, выйти оттуда, куда он забрел, собраться из тряпки в кулак.

Вдобавок кволынцам примчалась разведка из «Правого сектора»:

– Що ви ходити з «колорадами» шепотитися?

– Та шоб вони, злидни, по мирним не стреляти!

– Ну дивитеся у нас!..

Да и у нас в эти дни не окрепло, а больше пошло вразнос. Поселок мы проиграли – раз. Никто не увидел роту русского спецназа с взводом чеченцев – два. Но это всё ерунда. Хуже другое. В городе молнией пронеслась среди ханов и атаманов наградная весть: сдается полным составом украинский батальон. И кому? Какому-то «Беркуту»? Этим ослам на двух копытах? Да мы сами шевелим усами! И уже замерещились разным Михалычам и Стаканычам ордена на жирную грудь.

Уже до Донецка долетели известия – прислали репортера с видеокамерой снимать сдачу в плен. Он тоже засобирался с Ордой.

– Отдохнешь тут, – показал ему место под забором Орда.

Тот не смутился:

– Ага. Тут снайпера не достанут.

– Какие еще снайпера? – не понял один.

– Снайпера за вами будут следить, Михалыч в кустах положил, – резво трещит репортер.

Орда только сплюнул в песок:

– Сейчас стрельнут в хребтину, ты на видео снимешь, а потом вывернут, как чулок: мол, я ходил к укропам в плен сдаваться, да, слава богу, свои пристрелили…

И вот снова черная утоптанная дорога в желтой донецкой степи между Украиной и Новороссией. Несутся по небу белые рваные паруса, валяется в сером бурьяне разведка, замерли зелеными глыбами украинские БТРы, и шагают друг к другу парой, левой да правой, два командира.

– Я старый, ты молодой… – запыхался, топая в гору, Орда. – Ну, как сам?

– Да всё нормально. Я не с пустыми руками пришел, – достает из бушлата коньяк украинский офицер. – Я сам выпью, чтобы ты понял, что я не принес чепухи.

Пришли, будто на царский день, два товарища. Один стоит, запрокинув голову, воткнув в горло бутылку. Второй держит себя за горло, захлебываясь от кашля.

– Да я не пью полных пятнадцать лет. Угощайся вот, сигареты «москальские», – протягивает пачку Орда.

– Ага, – кивает майор, и оба долго не могут подкурить на ветру.

– Ну, что пацаны-то твои говорят? Домой хотят или в Россию? – уже без надежды справляется сибиряк.

– Я все передал пацанам. Ребята воевать не хотят. Воевать никто не хочет. Домой хотят, в Россию не хотят, – как-то потвердел за эти дни вэсэушник. – Давай-таки как мы договаривались. Село, я смотрю, ты шо-то не занимаешь.

– А зачем? Ты веришь мне, я тебе, – уже блефует Орда. – Уходите с нами! Я вас до самого последнего блокпоста в Россию проведу. На хрен нам с тобой это нужно – здесь что-то делить? Хочешь, устроим кино, постреляем в воздух?… Да завали ты этого замполита-нациста! Мои деды против фашистов воевали… – уже на хрип срывает он голос.

– Да мой дед сам погиб! – затронут за гордое украинец.

– Давай пацанов спасем! Им голову задурили. Моих спасать уже поздно. Они прошли всё что хочешь. Вы здесь оккупанты. Хотя вы просто выполняете свой долг солдата. Но вы пришли не на свою землю. Вы не на Волыни, а на Донбассе. Зачем тебе пацанов ложить? Воюют они не за Родину, не за Украину – за этот Майдан. За идею правосеков, за фашистов!

– Да я согласен, – знает очевидное командир. – Но мы люди военные. Давай компромисс? Я здесь, ты там. Мы понимаем друг друга. Хотя на меня уже контрразведка работает.

– Выпускай пацанов, командир. Пусть, кто может, уйдут, – давно всё понял и заканчивает встречу Орда. Здесь больше не о чем говорить. – У тебя контрразведка, а у меня сто чертей за спиной воду мутят. Давай через час позвони. Сядь, выпей стакан водки, всё взвесь и скажи. Давай, командир, подняли руки и пошли. Удачи! Я жду звонка.

Ушли, сорвав белый флаг, украинские БТРы, и притопал на шахту Орда без всяких надежд.

– А, – махнул он рукой. – В камень стрелять, только стрелы терять.

Через полчаса укропы отбомбились из АГС по нейтральной зеленке. Лазили по кустам или снайпера Михалыча, или разведчики из «Лавины».

А скоро на связь вышел майор, что попенял Орде на нарушение уговора.

– Да то не мои, я тебя не обманывал, – не врет наш старик. – Вы что решили, скажи!

– Ну, слушай, – ровно говорит в трубке второй. – Мои пацаны с вами воевать не хотят. Но сдаваться не будут. А если пойдете на нас в наступление, будем драться. Но я на вас наступать не буду.

– Ясно, командир. Ну, удачи! – попрощался Орда.

«Будем драться»… Вот это по-русски!

И мы зауважали майора как офицера. И решили: будем брать колонну.

Пусть меч решает судьбы мира.

Вновь шахта «Комсомолец Донбасса». Сидим с Сапожником на вахте всю ночь, иногда перекидываясь в картишки. На столе разложен сухпай: каша, тушенка, сгущенка. Из всего съедобно только последнее.

Напарник полчаса рассказывает про тендеры и откат.

– Так что я не только тупой вояка! – поднимает он палец.

– Ты еще и дрянь бизнесмен, – заключаю я за него.

Утром стрельба во дворе. Боец из «Лавины» взял в плен двух шахтинских слесарей, подвел их к машине, своей ладе «пятерке»: «Гляди, почему не заводится!» Те лазили в ней и под ней, только всплеснули руками: «Мы не подмога!» Боец взял оружие и бьет одиночными прямо в машину.

Рядом Орда, только приехал со сменой. Автомат отобрал, а бойца загрузил в багажник и уволок в подвал «Беркута». Там гость получил в дыню от кого-то из наших, потом протрезвел, а после, на следующий день, был доставлен обратно в «Лавину», отдали прямо в руки его командиру.

Командир сразу у машины избил солдата, как пса. Закончил бить, тот поднялся с земли.

– Ну что? Понял за что?

– Понял, – отряхивается воин.

– Бери автомат – и на пост, – кончился разговор.

Ночью на шахту поехал Север. «Лавина» обстреляла его машину. Потом извинялись, что не узнали своих:

– Так ночью ж не видно!

– А огни аварийные кому включены?

– Так каждый может включить.

– А звонил я кому, предупреждал, что поеду?

– Так мы не думали, что прямо сейчас…

«Банда Колобка», – метко окрестил их Орда.

В подвале «Беркута» двое суток сидели еще трое наших. То ли за водку, то ли за коноплю. Два местных, один россиянин – Хакер, сумасшедший компьютерный гений, подавшийся за романтикой. Здесь потерял паспорт и теперь невыездной из ДНР.

– Скоро к России присоединимся, – не переживает он за дорогу домой.

Длинный, нескладный пижон, добрый и улыбается. И головой давно с точки стронулся. Сидит под арестом в подвале, не замолкает уже пятый час.

Ему говорят:

– Дыши носом!

А он издевается:

– Я вам не нравлюсь? Значит, у вас хороший вкус.

Кончился их арест, все вышли. Эти двое сидят в комнате, вот-вот должен войти Хакер.

– Что делать с ним будем?

– Сейчас он заходит, ты ему ноги держишь, а я душить буду!

Ополченец Плюс из взвода Рощи. Днем боец как боец, а ночью перевоплощается в оборотня. Чуть время ко сну, уходит в подвал ночевать. Еще на разводе докопался до Севера:

– Командир, скажи, танк на сколько стреляет?

– Километра на три.

– А до укров здесь сколько?

– Километра два.

Потом стало ясно: Плюсу в вещую ночь, когда сбываются сны, приснилось, что в него попал украинский танк. Теперь он ложится спать в подвале, прямо на складе минных боеприпасов.

Повариха Алена. Тоже была на Грабском. Никогда не подумаешь… Молодая, милая, добродушная, всегда улыбается. Всегда подаст на раздаче тарелку:

– Огурчики не забудь. Кушай на здоровье. Приятного аппетита!

– Спасибо, Алена!

– Для вас старалась.

А про нее ополченцы:

– Это здесь она одуванчик!.. Ты бы видел, как она укропов резала! Сначала травила их спиртом, а потом резала. Целые блокпосты вырезала! Придут с подружкой на блок, полюбуются, на вечер с бойцами договорятся, а вечером принесет она пойла отравленного и льет им, пока не попадают. А потом сонных режет…

И вот ты стоишь на раздаче и снова берешь у Алены из рук полную чашку, с огурчиками и помидорчиками, и слышишь от нее ласковое: «Свежей засолки», и кажется, что всё это бред. А у тебя за спиною вдруг снова чей-нибудь шепоток: «Ножом резала!»

Старый ополченец привел в отряд свою дочь – девочка двадцати лет, дома годовалая дочь.

– Делайте снайпера, – назначил ее Север в разведку.

– Из бабы? – чуть не плюнул Орда.

– Аня. Иволга я, – стоит она, красная от такого приема.

Иволге дали в руки винтовку, на день засуну – ли под забором в траву, вечером вынули и, сказав, что толку не будет, отправили «поболтать» на кухню к Алене, где она потерялась в кастрюлях на несколько дней.

И вот в обед подлетает к Орде:

– Не буду со шваброй ходить! Давай мне винтовку!

– Тьфу ты, ведьма! – чуть не подавился картошкой старик. – Иди пока!..

– Это хорошо, что не хочет со шваброй, – говорю я, как Аня ушла. – Может, толк будет.

– Много с баб толку… – знает Орда. – Верну ей винтовку.

Мы с Земом возвращаемся из разведки на шахте. Идем рано утром по светлой дороге, взбивая ботинками пыль. Этой осенью Донбасс почти не видел дождей. Стояли сухими дороги, степи и города. Не гнили в окопах ноги и не разваливалась, раскиснув от грязи, крепкая армейская обувь… Мы идем по пыльной дороге, а навстречу летит по красному небу пушечное ядро солнца. И, пробитые солнцем, текут в Россию красные облака.

– Ангара, и так же было в Чечне? – шагает Зем рядом, прямой и плечистый, с отстающей тенью на высохшей красной земле. И я завидую этой юности, которой еще шагать и шагать по новым дорогам. Для которой еще не текли рекою года.

– Другая война. – иду я, окрашенный солнцем, вслед уходящим домой облакам. – Меньше огня, но больше ненависти друг к другу. Здесь никогда не было такого ожесточения, и, даст бог, не будет. Там – всюду передовая, партизанщина без линии фронта. Здесь – четко поделено, чья земля. И никто друг к другу не ходит в гости. Практически никаких ДРГ – ни наших, ни их. А там, что ни ночь, жди с ножами гостей. Часовой зазевался – отрезали голову. Идешь или едешь – жди фугас с обочины. Днем не зевай в центре города, а ночью вообще дальше окопа не суйся. А здесь никто не бродит вместо луны. Хотя взбесившиеся начальники и тут и там шлют друг к другу своих диверсантов. А бойцы обеих сторон часто идут на саботаж. И это хорошо. Здесь – не в Чечне. Здесь русские не хотят убивать друг друга. Русские не хотят убивать друг друга! Назло всем тварям из Киева и Вашингтона… А артиллерия – это другая песня. Это ведь не ножом резать идти.

Так понемногу дожили мы до Дня разведки. Вечером я захожу в комнату Карабаха – возил сюда из Сочи продукты, да так незаметно у нас и остался, став зампотылом. «Обратно туда не хочу!» – вспоминает он прежнюю жизнь. Старый казак, в апреле месяце еще с нагайкой выходил на блокпосты против «Правого сектора». У Карабаха все командиры – Север и его заместитель Родник. Про этого ничего не знаю.

Я зашел спросить про сухпай: завтра в разведку.

– Садись! – сразу командует Север и тянет мне стопку.

Все уже пьяные. На столе открытый коньяк, колбаса, «синенькие» (маринованные баклажаны).

– Мне ничего не нужно, – сидит рядом со мной командир, и я впервые вижу его без папахи. Вижу, как обнажили ему голову годы. – Ты про ребят моих напиши. Про живых и убитых. Информацию тебе нужно? Про каждого расскажу. Вот фото, смотри, – достает он сотовый телефон. – За каждым фото – история! Напиши про отряд «Север». И помни: что бы там ни случилось у Сочи, как бы он ни просил вас вернуть, мы никого не сдадим. Надо будет – штурманем Макеевку!

Есть у меня такой Абдулла, – развивает свою тему Север. – Он графоман, но других больше нет. И он сумасшедший. Говорю ему, как тебе: «Ты напиши историю „Севера“. Меня туда и не нужно, можешь и имени моего не писать. Про ребят на – пиши.» Ну, что-то начал писать. Была у нас одна операция…

И он долго рассказывает, рисует ее на бумаге, ту операцию. Вышли к ночи двадцать бойцов на роту укропов с техникой на берегу ставка, запросили свою артиллерию и всю ночь сидели у них под носом в камышах, ждали огня. И, не дождавшись, утром ушли.

– Говорю Роднику: «Глянь-ка ты в его записи.» Чего ты там прочитал? – поворачивается к заместителю Север.

Родник кривою рукой разливает коньяк.

– У, – качает он головой, – я наизусть помню. «Ходили мы ночью по полю. Нашли в нем укропов. Подошли. Посмотрели. Обоссались и ушли».

– Я сказал Абдулле: «Не пиши больше про „Север“!» – показывает командир здоровый кулак.

Закончился праздник, и мы прощаемся у порога. Крепко обнимаемся с Севером.

– Я рад, что ты с нами! – держит он руку.

В отряде «Добро» спятил боец. Напился, заперся в доме и стреляет из окон. Набежало народу из комендатуры, из «Добра», из «Лавины» – человек шестьдесят. Штурмуют дом всей толпой, а у того только пистолет Макарова. Убил из него ополченца, другого ранил. Отбил первый штурм полной победой. Бросились на него второй раз. Убил еще одного, ранил двоих. Снова захлебнулась атака. Сидят по улице, постреливают из-за углов.

На шум подъехал Японец. Походил, посмотрел, говорит командиру штурмовиков:

– Открой мой багажник, там найдешь то, что нужно.

Из багажника вынули огнемет «Шмель». Япон прицелился… И в окошко… Дом ахнул из всех щелей.

Оборачивается:

– Ну, шо вы там? Еще кипятите? А мы уже жарим! Ходи сюды, говно выносить.

Вечером мы сидим в его комнате, курим сигареты «Смерть танкиста». Курим и кашляем. Два дня назад в отряд выдали 120-миллиметровый миномет. Хорошая игрушка, на которую еще два дня искали желающих.

Наконец не выдержал Японец:

– Берите уже меня! Я свой АГС оставлю, буду, значит, на минах.

– Зачем тебе?

– Нам нужно с него попадать. Поставь туда сейчас наших недорослей – и горе, а не оружие. Они нас в собственной казарме накроют.

Мы сидим до середины ночи, и говорит только Японец. Сидит на кровати, с крепким чаем, спокойный и рассудительный. На прошлой нашей позиции хозяин особняка всё ждал, когда из его дома скорее съедут все ополченцы – пять человек. Поднимался и криком будил ночью Японца: «Танки! Танки через поле идут!» На четвертую ночь Японец подвел к его лбу автомат: «Застрелю, сука!» Танки кончились. А через неделю мы и вправду уехали, а в особняк заехал Ольхон с полусотней своих.

До утра мы стоим на часах во дворе казармы. Ночью не спит луна. Она висит прямо над дорогой, посредине улицы, задумчивая и холодная, как женщина осенью. Не слышно из мертвого города шума машин, не видно ни одного блудного огонь – ка. Но дурные, чумные сны видит город. Зарылся в окопы, понаставил перед собой блокпостов. На самом краю степи, будто собрались в поход, построились в сторону фронта низкорослые халупы-дома. И бродят по синей степи черные исполинские тени – застыли, как стражи, поставленные на века терриконы. И только по ночам дьявольский фонарь луна таскает за собой их мертвые души.

Всю ночь на город падают мины. С длинными передышками, пущенные оттуда, из сонной степи. Но они не летят на позиции. Они ложатся где-то в кварталах и взрывом разворачивают крыши. Упало дальше, упало ближе… Но словно безлюдность поселилась вокруг. Молча презирает город убогих. И только луна летит над домами, медлительнее всех мин.

На неделе я ездил в Донецк. Цены здесь копеечные. Дома за эти рубли меня бы высадили на седьмом километре, а тут проехал в десять раз больше. Да и страны тут после России: утром в одной, в обед – в другой, вечером – в третьей.

На вокзале маршрутка. Подхожу к водителю: «Не через Украину едем?» Тот, парень двадцати пяти лет: «Да я этих тварей на дух не переношу!»

Сижу у окна в форме, подсаживается рядом мужик лет под сорок. Разговорились. Ополченец из Шахтерской дивизии, едет из увольнения. «Новый год будем встречать в Краматорске, – уверенно сжимает он ворсистый кулак. – Но я бы и до Киева пошел!»

Еду в автобусе по Донецку и уже проехал несколько Грозных. А он всё не кончается, гордость Донбасса. Смотрю в окошко на красавец город и не верю: «Это его-то фашисты хотели превратить в Грозный?»

Вышел на железнодорожном вокзале. Бродят патрули ополчения, молча подходят, протягивают руку. Дальше пошел пешком, на улицах нет людей, нет машин. Добрел до здания горсовета, где про – изошли все события Русской весны. Огромный белый дворец советской эпохи. На левом крыле надписи синей краской: «С нами Бог!», «Отступать некуда! Донбасс за нами!» и огромными буквами слово «Россия». Перед крыльцом незначительный митинг: мужик в кожанке что-то объясняет собравшимся старикам.

Сфотографировал революционные надписи. На обратном пути догоняют два пулеметчика: «Стирай! Наведешь сейчас артиллерию… По-хорошему тебя бы в подвал на допрос. Мало ли кто. Но стирай с телефона и уходи».

Над столицей гудит канонада. Укропы бомбили Донецк все эти дни. В городе десятки убитых, разрушены жилые дома, на улицах ни души. Попали минами в школьный двор, где играли в баскетбол дети. Двое мальчишек убито, трое или четверо ранено. На детскую смерть фашисты среагировали мгновенно – донецкие врачи еще не успели прооперировать раненых. Поганые иезуиты тут же крикнули на весь мир, что это дело рук ополченцев и еще призвали ОБСЕ расследовать драму. В США тоже не замедлили гавкнуть, что «нет сомнения, это дело рук террористов».

А вот ОБСЕ нашла в школьном дворе воронки от мин с уклоном разрывов со стороны укропов, а вовсе не из центра Донецка, как протрещали укрофашистские СМИ. Вечно у них: «Террористы обстреливают Донецк, запугивая мирных жите – лей. Террористы захватили город и закладывают во дворах фугасы на людей. Наемники Путина, нарушая Минские договоренности, постоянно обстреливают позиции ВСУ.»

Что-что, а зомбирование умов поставлено в Украине на широкую долларовую платформу. Не впустую работает за океаном печатный станок.

Всё – для быдла у телевизора. Всё – только наглое геббельсовское вранье! А ему только и верят. У нас на фронтовой полосе идет вещание украинских телеканалов. Посмотришь – задумаешься, сколь многому тебя не учили…

Камера в октябре показывает мертвых на улицах города. Запись донецкая, еще с лета – трупы лежат на зеленой траве, над ними зеленые же деревья. И голос за кадром: «Трагедия в центре Донецка. Вчера прямо на улице террористы расстреляли пять мирных жителей. Люди боятся выходить из дому…» И сразу меняется кадр – уже осеннее видео безлюдных улиц, никого нет. А на Украине смотрят и верят. А кто им скажет, что доблестная их армия лупит в Донецк из чего только можно. Не стесняясь и тактической «Точки-У». Попробуй выйди тут из дому.

Ничего, кроме смеха, от заявлений украинских дикторов: «Проукраинские партизаны на территории врага.» Какие еще партизаны? Кто будет сражаться здесь, в Донбассе, за эту поганую Украину? Да, есть они. Только не партизаны, а залетные укропские ДРГ. Налетят, наворочают дел, убьют или взорвут – и тикать. Или же наши по ошибке постреляют друг друга. А в телевизоре все наизнанку: «Проукраинские партизаны!»

А тот урод украинской армии, Витя с передовой из терминала Аэропорта. Прилег где-то в подвале, перед товарищами сам себя записывает на видео: «… На оккупированных территориях нет мирного населения. Есть только пособники врага. Почему? Потому что мирный либо с нашими отступил, либо пошел в партизаны, либо застрелился. Всё. Все остальные – мирных нет.» Какая идеология! С такой иди весь Донбасс убивай. Всех, вместе с детьми. Он ведь не первый, кто и детей записал в террористы. Просто этот не говорит, а другие открыто всё объявляли. Убили донецких или луганских детей – заранее всё оправдано. Кто спросит за пособников террористов?

Да вот недоговорил Витька – прилетел снаряд от «клятых ватников». Бахнуло прямо в подвал. Рассеялся дым, и лежит этот черт, словно падаль, не брыкнется. Друзья трясут, с боку на бок переворачивают, кровь ищут. Да ничего, не сдох Витька, контузило.

Недавний обмен пленных. Раненый ополченец. Попал в бою в плен, через месяц обменяли на украинских военных. Говорит: «Меня-то сильно и не трогали, только землю пихали в раны и соль. А тех, кого целыми взяли, пытали по-страшному. Сказать, что били, – ничего не сказать. Когда меня увозили менять, вижу: сидят они у дороги, уже не люди, а овощи. Их никогда не обменяют.»

Рассказ бывшего главного бухгалтера из супермаркета Донецка. Настя, двадцать восемь лет. «Я у своего места работы пережила двадцать седьмого августа минометный обстрел. Восемь человек погибло. Женщина с ребенком убитая лежала прямо у дверей на газоне. Потом мне звонят с банка на Украине и говорят: „Оплатите кредит“. Отвечаю: „Извините, мне нечем платить. Я уже не работаю, под сокращением. У нас из-за войны всех уволили. Вы же нас постоянно обстреливаете. Мне вам нечем платить, я на деньги родителей выживаю“. На той стороне кричат, как укушенные: „Что вы там все врете?! Кто вас обстреливает?! Вы сами себя обстреливаете!“ У нас последнее время люди хоть раскачались. А то все как вареные, не поднимешь. Лишь немного, кто сразу встал против Киева, да остальные, кто из России приехал. Да, война любого раскачает… Теперь уже все понимают, что мы с Украиной никогда больше не будем. Все изменились. Перессорились по обе стороны. Родственники, братья и сестры, и даже дети с родителями. Я точно знаю примеры, звонят друг другу: „Будьте вы прокляты! Мы вас ненавидим!“»

А интервью сынка украинского президента Алексея Порошенко, признавшегося в минометных бомбежках Донбасса: «Конечно, я не какой-то там коммандос, который по передовой лазил. Я был в минометном подразделении. Мы там стреляли и помогали другим нашим воевать»… Всё в таком духе: конечно, я не герой.

Конечно, ты не герой. Это твой папа герой: Главный убийца русских в Донбассе.

Да вот дотошные журналюги, сколько потом ни искали следы солдата Анисенко, под фамилией которого воевал младший Порох, а никого не нашли. Правда, отыскали самого Лёньку. Не на фронте. В тылу. На папкиной дачке вместе с семьей.

Это не о том, сколько в змеином гнезде Порошенко вурдалаков, жрущих людскую кровь. Это про то, как стало модно в нынешней Украине хвастать своей причастностью к душегубствам. Не тот герой, кто трудится для народа, а тот, кто убивает этот народ. Ведь кроме обоих Порохов в киевской власти целая помойка разной сволочи, что «только что с передовой». Что орет во весь рот: «Я – участник АТО!» А на проверку часто оказывается, что этот участник лишь «помогал другим нашим воевать…»

Да закройте рот с той стороны!

Запомните все! Дерьмо никогда – никогда! – не будет на передовой!!! Передовая – это голгофа самых чистых людей. С любой стороны фронта.

Посмотри, сколько орущих, и ты увидишь, сколько в Киеве собралось дерьма…

Настоящим участникам АТО достались от Порошенко лишь германские крематории, где, списывая потери, наспех сжигали «героев». Кого не дотащили до печки, бросили по дороге. В октябре под Донецком ополченцы откопали в лесу за обочиной сотню украинских трупов, чуть присыпанные землей. Как говорят на этой войне, «прикопали». Многие были объедены зверьем. А те, кто остался жив? Из них аж две тысячи уже признали участниками АТО. А четыре тысячи в очереди… А погибло сколько? Говорят, тысяч десять или пятнадцать. А участвовало? Да в разы больше! А просто есть негласный указ киевской власти: тянуть резину с признанием – денег в казне нема.

А дешевый пиар этих «кормчих» украинской нации! Сидят, сорят в интернете, боятся, что их не заметят. То «Получили американскую технику. Крепчаем!», то «Вся Украина встанет как один против врага!».

Порошенко объявил себя ни много ни мало «президентом мира». В годовщину падения Берлинской стены жаловался в Сети: «Сейчас Украину разделяет такая же стена!» Кто ее воздвиг?… В годовщину окончания Первой мировой заверещал: «Я не допущу подобного безумия! Я за мир!» Вместо реальной помощи сиротам объявил в Киеве сходку на Всеукраинский день молитвы за си – рот, где на показуху помолился с женой и выпустил в небо голубя. О скользкий лукавый иезуит! Сколько сам наплодил этих сирот?…

Когда вся армия сидела в котлах, подписал Минские договоренности. Залепетал про закон об особом статусе Луганска с Донецком. А как вылез обваренный из кипятка, тут же объявил республики вне закона, «где не действует Конституция Украины». Воистину, громче всех о свободе кричат надсмотрщики негров.

Только в Донбассе не говорят «Порошенко». Там знают Потрошенко и Петра Кровавого и не забывают лозунг «Президент Параша – победа будет наша!».

Крематории Порошенко… Концлагеря Турчинова… Кто-то не верит в них?

Да, не смогла победить поганая фашистская мразь! Не успела никого в них загнать.

Да, бессилен язык всё это описать!

На окраине Донецка большая городская свал – ка. Бульдозеристы нашли сгоревшие деньги – несколько миллионов гривен. Кадры показали по телевизору – лежат на земле обугленные пачки купюр. Вывезли из какого-то украинского банка. Так рьяные патриоты Украины выполняют приказ из Киева – «Уничтожить на оккупированной территории все денежные и материальные ценности!». А чтобы люди дохли от голода. В республиках катастрофическая нехватка наличных. Людям нечем выдавать их зарплаты. Приказом из Киева закрыты все банки, «пособникам террористов» прекращена выплата пенсий. Так, не пулеметами, так голодом душат Донбасс.

В очереди за гуманитаркой старуха, страшная, в старом драповом пальто:

– Да мне не нужно ни этой крупы, ни тушенки. Мне завтра в могилу! Я ем уже только раз в день. Пусть пенсию мою отдадут. Я ее в Советском Союзе еще заработала…

Гуманитарная помощь жителям республик по-украински – «подачки Путина».

Ходишь по вымершему Донецку и начинаешь понимать, отчего одни украинцы так ненавидят других. Почему народное ополчение Новороссии с такой радостью убивает врагов. Откуда эта жестокость? Ведь для нас из России, украинцы – это единокровные братья. И были ими еще вчера. Мы, россияне, порой не можем это постигнуть. Что здесь случилось за двадцать последних лет?

Мы все эти годы не сомневались, что мы одной крови. А получили «москаляку на гиляку!» Получили унизительные прозвища – «ватники». Наши деды воевали против фашистов в армейских ватных телогрейках, теперь все русские – «тупая вата». Или проще – «тупая русня». А «колорады»? Оранжево-черные георгиевские ленты Победы. Надел такую – и стал насекомым-вредителем. Получили прозвище «рашисты» – от слова «фашисты» и унизительного названия «Рашка».

Да, мы двадцать лет не видели этого, отпустив их в свободное плавание от родных берегов. Не видели этого всеобщего одебилинения народа Украины.

Я смотрю на местных, когда они говорят: «Мы в том бою человек сто этих тварей замочили!», «У меня душа поет, когда я вижу по телевизору укропские кладбища!», «Да я б их голыми руками рвал, когда бы не было ничего!» Холодные лица, горящие огнем глаза. Ни тени какого-то успокоения к побежденным. Нет! Здесь укропов ненавидят даже мертвых.

Что ты сделала, Украина, с этими людьми? Скажи!

Девяносто процентов ополчения – это украинцы. Что бы там ни ревели про «наемников Путина», Киев убивает здесь свой народ. Вот что говорят они сами – старые, в основном все советского поколения солдаты республики, бывшие граждане Украины.

«Да мы никогда бы не вспомнили, что мы русские… Мы родились в Советском Союзе. Мы не делились между собой – русский и украинец. Для нас это было одним целым. Но они двадцать лет навязывали нам свою исключительность! Двадцать лет приходили поганить сюда всё, что возможно! Двадцать лет пытались запретить говорить нам на родном языке! Переписывали историю, выпустили сто мифов, что они древнейшая раса земли – великие укры… Их предки выкопали Черное море и насыпали Эверест. Прародитель народов Ной разговаривал на древнеукраинском языке! Овидий писал на украинском. Не веришь?! А до этого дошли уже их идеологи!

Мы ненавидим их!!! Всех!!! Мы больше не хотим с ними жить!!!

Мы идем умирать за одно только право называть себя русскими!»

Да, это всё общие слова людей. А вот одно потрясающее слово Японца.

«Я всей душой с Россией! До конца. Ее конец – это мой конец. Что бы здесь ни было… Пусть она уйдет отсюда. Пусть оставит Донбасс. А я в сердце останусь с ней! Я двадцать три года здесь приспосабливался без нее. И я больше не могу так жить! Не могу жить с их Украиной! Я русский. У меня фамилия русская. А мои предки – черкесы. Они всю жизнь служили русским царям. У меня дед воевал за Россию! А я куда пойду от него?! Да как я приду на его могилу, с какими глазами, если останусь дома?… Я в лес пойду, в поле волком жить буду в норе, но не уйду с русской земли! Я зубами укропам горла грызть буду! Я ненавижу их – украинское! Я ненавижу их!!! Я до конца за Россию!»

Какой дух у людей! Выходили в поле с гранатометом один на один против украинских танков. И били те танки! И ни черта не смыслили в военном деле. А если их научить?! Куда, в какие земли побежит от них Украина?

Был здесь в ополчении один из тех, кто стоял на Майдане. Достоялся. Спрашиваю бойцов:

– А как вы к нему относились? Никто не спросил за Майдан?

– Да по-разному… Спрашивали, конечно. Говорит: мол, не ожидал, что так повернется, что просто стоял, а его обманули. Боец он был никакой. Ушел он скоро от нас.

Он, видите ли, не ожидал… Его обманули… Он просто стоял.

Из-за него это всё началось! И еще хватило совести прийти потом в ополчение. И воевать в нем никак. Почему не погиб?! Кровью смывается самое черное!

Через фронт слышно, как в Киеве и сейчас то и дело кипят возмущенцы:

– За этим ли мы гибли на Площади?!

– Подвиг Небесной сотни.

– Долой правительство!

– Украина, вставай на третий Майдан!

Еще не поняли. Да, за этим и дохли на Площади. Чтобы теперь ходить по миру, протягивать руку. Не было никакого подвига Небесной сотни, был лишь один подвиг – «Беркут». И было быдло, которое заскакалось с пеной у рта: «Москаляку на гиляку! Кто не скачет, тот москаль!» Быдло, которое проскакало страну, которое после пустили на мясо. Они же не виноваты. Они «просто стояли» за триста гривен в день.

И вот пришло время отдавать долги. Да не деньгами, а кровью. Что, жрали американские пирожки? А теперь переваривайте! Какой вам третий Майдан? Это ж не прежние тряпки у власти. Это рейхсканцелярия Гитлера. Вы сами хотели этой победы.

Тикайте, хлопцы, пока вашими головами не начали Подземную тысячу.

Слышишь, ведьма Украина?! У нас нет ненависти к тебе, и нет страха перед тобой. Мы, русское ополчение Новороссии, презираем тебя за предательство своей крови! И это презрение безгранично.

Обратная дорога на передовую. Уснул у окна. Вдруг резко тормозит маршрутка. Окрик водителю, качнулись закрытые шторы, мелькнули стволы. Тут же дверь нараспашку. Заходит солдат: валенки, шапка-ушанка, армейские рукавицы, черный, без погон полушубок. Встал с автоматом, смотрит в салон.

«Проспал», – понимаю я, что не сбежать.

Тот увидел меня, поднимается по ступеням, смотрит в лицо.

– Москали, комуняки есть?

Я в форме, в кармане паспорт России. Оружия нет. Сижу, не встаю:

– Я москаль. Я комуняка.

Встал рядом со мной и молчит.

– … Че Гевара! Ты тут чего? – поднимаюсь я с кресла.

– Шутки тут шутим, – улыбается друг.

В «Беркут» приехали корреспонденты – узнать новости с передовой, показать всех героев, отработать свой хлеб. Приняли мы их хорошо, сделали памятные фото, по желанию раздали интервью, получили от них подарки – книгу воспоминаний одного генерала, освобождавшего от фашистов Донбасс зимой сорок третьего года.

Мы рассказали журналистам обо всем, кроме тайн, и вынесли всё, кроме сора в избе. Этого здесь хватало…

Как-то уже ближе к ночи из «Беркута» из Макеевки прибыл Находка. С ним еще один россиянин – Ероха. Зашли, поздоровались, дежурно подали руку, сели на табуретах и ни на кого не глядят.

– Приказ Сочи: сдать оружие! – глухо каркнул Находка. – Вернетесь на базу – сядете под арест.

Молчание в комнате. Не ведали мы, что всё повернулось так круто.

– Может, всё-таки объяснишь? – встаю я над ним.

– А чего объяснять? – прямо сидит Находка. – Сами того хотели. Всех обманули, сидите здесь больше срока.

Ну, всё понятно… Интриги Находки наконец-то проняли Сочи.

– Оружие забирай, – первым сдает автомат Орда. – А мы никуда не поедем. Это как Север решит.

Находка выходит из пансионата груженный оружием. За ним, опустив нос до земли, горя от стыда, ступает Ероха.

– Что ж ты, земляк?… Мы от тебя не ждали… – за минуту до этого убил его Орда наповал.

Север не знал, что с нами делать. «Я не могу вас оставить. Мы с Сочи вместе воевали. Что скажут потом? Что Север у своих друзей ворует бойцов?… Я буду просить вас назад, но сначала вам нужно вернуться. Вернетесь на день или два, а после я вас заберу».

Сами мы долго соображали, как поступить. Сидеть в подвале у Сочи никто не хотел. Мы даже не понимали: за что? За козни Находки?

– Я им такого «робота» из себя сделаю! – рассуждал об аресте Сапог.

Север ходил эти дни мимо нас. Не мог гнать, но и не мог оставить. Наконец мы сами решили вернуться. Что будет, то будет.

Мы здесь тонули в мелких интригах, а по всей республике уже плыли туманы. Уже началось – ни богу свечка, ни дьяволу кочерга.

Пока здесь бились с укропами, была еще какая-то связующая друг с другом нить. Но вот отступили фашисты, и затрещало в самой Новороссии. После победы вдруг оказалось, что она отнюдь не одна на всех. И каждому от нее понадобился кусок послаще.

Появились из разных крысиных углов великие маршалы и фельдмаршалы, которые объявили победу своей, поставив на ноги смуту. Заявили свои права на заводы, на шахты, на леса, и поля, и на целые города. Мол, мы воевали, мы кровь проливали… А из воевавших там были две консервные банки плюс дыра от баранки. Потому что те, кто воевал, так и остались честны. Так и продолжали сидеть в окопах передовой. А за их тенью росли ассорти – разные там отряды, типа того же «Добра». Росли не на фронте, а глубже в тылу.

Новая народная власть впала в атмосферу тоски, когда, окончив бои, взялась посчитать для начала свои военные силы. Говорить про всё остальное – бед на семь лет. Самый меньший процент штыков выставила передовая. Чуть больше – прифронтовая и разные мутные блокпосты. А больше половины армии оказалось в крупных городах, в тылах и резервах. И если одни смирно сидели в казарме, то другие занимались совсем не войной, а переделом вокруг себя всего мира.

В ноябре победил на президентских выборах бывший командир «Оплота» Александр Захарченко. До этого редко у кого бывший на слуху отряд сразу автоматически стал чем-то вроде президентской гвардии. Стал называться не просто «Оплот», а «Оплот Захарченко». Злые языки говорят, что его дружина разрослась за время войны до трех с половиной тысяч. Причем лишь малая часть участвовала в боях, большая нашла себе теплое место в Донецке.

И вот наконец, решив оздоровить эту массу, начали понемногу слать бойцов на передовую, откуда возвращались не все. Гибли-то там единицы, а вот многие стали тикать. И к чести остававшихся в поле, среди разных шкур в республике пронесся слух: «В „Оплоте“ больше не отсидишься!»

Новая власть поставила на разгон батек Махно и (пока перемирие) формирование вооруженных сил Донецкой Республики. Так нашлась «Оплоту» еще одна работенка – ломать упрямым рога.

Кроме того, почти всё ополчение сидело на подножном корму. Изначально ведь было всё добровольно и за идею. Но это начиналось весной, а теперь преет лист. И до сих пор многие ни копейки не положили в карман. А у людей жены и дети. Вот и перебивались кто чем. Одни бойцы брали продуктами в отрядах и увозили домой, другие «отжимали» и продавали на сторону, третьи просто шли мародерничать. Нужно было положить конец этому беспределу. Собрать всех в одну армию, назначить зарплату. Кто не согласен, разогнать по домам или пустить в расход. Всё справедливо. По законам военного времени.

В октябре месяце рухнул один из знаменитых командиров ополчения – Безлер, он же Бес. Уехал в Россию и не вернулся. За него говорили с той стороны украинские генералы: «Уважаемый был противник!» Бес держал Горловку – «донбасский Сталинград», важный участок фронта. Но кроме ополчения Горловки к Бесу прилипли отряды со всей республики.

Алик, на чьи деньги создавался наш «Беркут», когда-то пришвартовался к берегу Беса, прикрыл себя его именем. У Алика были в Донецке свои капиталы, и он всю войну активно переводил их в Россию, отсюда подальше. И вот сбежал сам куда-то в Москву и перестал присылать деньги расползшемуся отряду. Сочи, Север и Хмель (уже три разных подразделения, и все они – «Беркут») оказались на перепутье и всерьез заскучали.

Пока были у Беса, была какая-то легитимность. А вот отрубили! Вчера кончился Бес – сегодня «Беркут» стал бандой. А что делают с бандой в республике, пока перемирие? А ей едет ломать рога «Оплот Захарченко». Именем законного президента. Именем Народной Республики.

Мы как раз в эти дни вернулись в Макеевку. За день до нашего возвращения «Оплот», за отказ сложить оружие и покориться, взял штурмом какой-то блокпост «Беркута» в городе. Люди жаловались на поборы. Убили одного ополченца, ранили двух других – все из отряда Хмеля.

Оплотовцы за два дня до этого приезжали предупредить: уходите по-доброму! Но Хмель продолжал мариновать бойцов на блоке. И вот вновь приехал «Оплот» и убил россиянина-добровольца Москву. Убил, когда тот, опустив оружие, вышел из-за прикрытия блока на переговоры. Убил Москву ротный командир «Оплота» Нос. А после по его приказу прострелили ноги двум другим ополченцам. Так был зачищен блокпост Хмеля.

Еще какой-то казачий блокпост – восемьдесят два вооруженных бойца – в центре города. Зачем он там нужен? Однажды ответил Японец: «По бардачкам лазить». К ним тоже приехал «Оплот», установил на прямую наводку БТРы, выдвинул ультиматум: «Либо с оружием с нами на передовую, либо сдать оружие – и по домам! Час на раздумье!» Через час блокпост отдал восемьдесят два автомата.

Комендатура города разоружала очередной блокпост. На посту все пьяные. Не вышло мирно. Двое убитых.

И вот Макеевка, «Семерка»: до революции квартировал здесь Седьмой отдел милиции – база «беркута» Сочи. Нас только что на «газели» вернул с передовой Карабах, и мы стоим на плацу, растерянные, что никто не встречает. Пасмурный день ноября, ходят мимо нас вооруженные «чиполлины», за спиной метут «роботы» осенние листья, и какой-то безнадегой веет из открытых дверей казармы. Находка пугал нас арестом, Сочи матерился, что сядем в подвал, а здесь никакого интереса ко всем пятерым.

За два дня до нас вернулся в Россию Хант. Так больше и не свиделись здесь.

Оказалось, мы вернулись не вовремя. С утра позвонили, сказали: всю базу едет разоружать «Оплот». На танках, с батальоном пехоты. До этого, ко всем прочим несчастьям, дочиста сбежали в Россию вожди – Алик и весь ералаш. И отключили свои телефоны. Не с кем советоваться, некого слушаться, никто не знает, что делать. Все сходят с ума. Сейчас будут утюжить танками, а тут публика – дура!

Здесь не до нас, Ганнибал у ворот!

Что сделали Сочи и все эти копеечные головы – командиры «Семерки»? Да всё по отработанному сценарию – все бросились к злодейке с наклейкой! А с ней погибать не страшно.

Когда до ручки налакались «смелой воды», нашлись силы к сопротивлению.

Сочи, черный, как туча, идет через двор. Он на днях присвоил себе новое звание, генерал, и всё было хорошо. А тут вон какая петрушка… И вот, пьяный, решительный, с пистолетом, в чистой отбеленной «горке», сбоку охрана из пары новых интернационалистов, Сочи идет через двор. А в глазах столько тоски, что можно отравить ею всех людей мира. За ним, получить последние указания, несется первый зам Спец.

– Не надо нагнетать обстановку! – Командир идет к своей иномарке, на которой номера уже сменены с донецких на латышские. – Подводная лодка всплыла в Кандагаре!

Он садится с охраной в машину. Рядом топчется Спец.

– Ты теперь начальник моей контрразведки! – проводит Сочи из салона кадровые перестановки.

У Спеца аж вверх стали расти усы.

– Всем продержаться сорок минут! – гаркает Сочи толпе на плацу. – Кобра – предатель! – И он уносится в ворота.

Кобра тоже какой-то капитальный там командир из Макеевки. По нации армянин, сам из России, тоже присвоил себе генерала, катается на отжатом «крузере», с охраной и в черных штанах с лампасами. Тоже вор. Видел я его в «Беркуте» пару раз и поразился только двум боевым отличиям – пузу и чванству. «Кобра таким раньше не был, – вспоминал как-то прошлое Север. – Сам сидел в окопах с бойцами. А нынче как подменили. Нашел у кого-то портрет Юльки Тимошенко, развел его на машину. Чтоб, мол, проблемы уладить…»

За Сочи закрылись ворота, а у Спеца от карьеры до сих пор кружится голова.

– Кем он меня назначил? – подходит он к нам. – А? Что это такое?

Сочи вернулся часа через три. Всё кончено – на «Беркут» идут танковые батальоны «Оплота». На «Семерке» человек восемьдесят пехоты – местных и россиян. Последние прибыли вчера новой партией – восемь бойцов. Одни сбежали из Старобешево – темного угла, где из них формировали какой-то почетный легион, да все свела на ноль насаждаемая армейская уставщина. Другие вчера пересекли границу и еще ходят в гражданке. Прибыли в «Беркут», а тут такое! Бежали на волка, а попали на медведя.

Танковые батальоны еще в пути, и Сочи дал волевую команду: бить наповал и держаться до последнего патрона! А поскольку все командиры в запое, оборону возложили на Находку и бывшего российского офицера младшего лейтенанта Кубань. Он живет у Сочи очень давно, дистанцировался от соотечественников настолько, что стал «чиполлином». Местные про него говорят: «Он то в „автоботах“[6], то с автоматом».

Нам местные эти разборки до фени. Мы заявили еще с вечера, что будем сдаваться. И на оборону не выйдем, и ни разу не выстрелим.

– Большие батальоны всегда правы. А мы были в «Беркуте», будем в «Оплоте». Какая разница, как называться, – мудро рассудил Орда.

Всю ночь на «Семерке» шел бой с инопланетянами. Бегали бессонные часовые, лязгали затворами начальники караулов, командовал что-то Находка, ругался со своей жинкой Братишкой и гремел в коридоре АГСом пьяный в дымину колченогий «террорист» Сармат. А мы дрыхли без совести в дальнем углу казармы…

Утром на нас всё еще катятся батальоны «Оплота». У всех в отряде какой-то упадок духа. Всем ясно: сегодня-завтра разоружат «Беркут». А значит, окажешься снова на перепутье, и снова искать себе место. Но это если не пристрелят при штурме или после не бросят в подвал. Вдобавок забыл о нас и не едет забирать Север. Кто-то позвонил Синему, и стало ясно, что там то же самое – требование полной капитуляции.

Утро вечера мудренее. И вот после ночи с вещами выходят на плац россияне. Кто по домам, кто искать себе новый отряд. Ушли за ворота те, кого мы не знали.

Но здесь не без клоунов. Змей Горыныч – бывший капитан Вооруженных сил, приехал помочь Новороссии. Сытый, довольный, в новой форме, в модной разгрузке, на иномарке, из самого Питера. Летел, торопился, боясь опоздать жечь укропов. По дороге сюда всех замучил вопросом: «Когда на передовую в атаку?» В атаку он не пошел, попал на «Семерку». Получил в первый день автомат и гранаты, все это сложил на кровати, сфотографировал несколько раз, надел на себя, снова сфотографировался и, наконец, сказал: «Хватит!» Приехал в Новороссию вчера, сегодня едет домой. Вся война шла одни сутки.

Орда ему вдогонку:

– Горыныч! Не забудь сменить статус «ВКонтакте»: «Был в Новороссии!»

Подались в Россию Док, Сапожник, Связист. У одного родился племянник, у другого расхворалась одинокая мать, у третьего что-то еще.

– Мы не бежим, – словно оправдываются они перед нами. – Мы вернемся. Скоро вернемся!

Да мы никому не пеняем за выбор.

Еще до нашего возвращения к Сочи пропал отсюда Ероха, что ездил с Находкой разоружать нас. Убила совесть. Вернулся с нашим оружием, а утром, не сказав никому ни слова, уехал в Россию.

Засобирался домой и Находка. С ним Луч и Кащей. Почти не прощались, сели в машину – и будто и не было. К чему плелись все эти интриги? Зачем было нас ссорить друг с другом?…

А еще кончился здесь у Сочи наш «интернационал». Мы уже никогда так не называли друг друга.

На следующий день за теми, кто остался, при – ехал Север. Мы прощались с «Семеркой» уже навсегда: я, Шайтан, Ива, Орда.

Из нового состава с нами поехал только один.

– Разведчик Семен! – представился он, будто в строю офицер.

Напоследок я уволок из комнаты вооружения АК 7,62. А свой 5,45 бросил взамен в пирамиду В этом хаосе (Сочи – Север – Сочи – Север) у меня уже пятое за месяц оружие.

Еще трое россиян остались у Сочи. Утопающий и за змею хватается…

Север, уезжая к себе, оставил на «Семерке» своего ополченца Плюса. Того, что, напугавшись танков, ночевал на минах в подвале пансионата. Пару дней назад Плюс пошел в Макеевку в увольнение, там напился, попался комендатуре, а оттуда уехал уже «роботом» к Сочи в подвал.

Утром его выпускают грузить машину. В это время шагает по коридору Север.

Плюс бросил ящик – так кинулся за свободой:

– Командир! Когда на передовую?

Север даже не остановился:

– Попить любишь? Здесь и лакай до треска. Тут танков нет. Уволен!

Мы сидим на чердаке у открытого настежь окна в самое время луны. Освещена с неба вся линия фронта, и свежий холодный воздух течет мимо нас. На тех же постах стоят терриконы, и та же степь, и тот же город… Но что-то поменялось здесь за несколько дней. Что-то грязное и грозное стало наползать с Украины, как тень.

– Укры зашевелились и там, и сям, – кладет часовой на колени бинокль.

Уже без этого ясно. Пока сидим, где-то далеко сзади ложатся раскаты «града». С «Комсомольца Донбасса» бьют по фронту наши БМП и «утес». Длинными тяжелыми очередями, как по железу шаги. Лупят невесть куда.

– Колобок, сука, стреляет. – с теплотой вспоминает шахту Орда.

У него звонит телефон.

– Во! – не может он поверить, кто с ним на связи.

Ротный майор ВСУ смеется в трубу:

– Вы что там, сами с собой воюете?

– Вы что там, сами с собой воюете? – звонит Орда уже Колобку.

– Снайпера в зеленку вошли. Не до вас, – сразу же обрывает тот связь.

Пробежала свою дорогу луна, и перед самым финалом – не терпится ж с запуском – взлетел из поселка напротив украинский беспилотник.

– Я этих снайперов знаю. Они ко всем приходят, кто в лоскуты… – пылит утром на шахту Орда.

Там – горе шире моря. На блокпосту у костра из солярки сидит на земле старый солдат Запорожец – наводчик БМП. Задран от ветра промасленный воротник, красные, невыспавшиеся глаза, тяжело опущенные на колени руки. Под ногами вперемешку окурки и латунные гильзы. Запорожец пил сорок лет, потом закодировался – и скоро сюда.

– Ну, я понимаю, – садится рядом Орда. – Сорок лет, а потом резко бросить – любого «белочка» посетит. Но что ты стрелял?

– Пулеметчика прикрывал, – двигаются только губы у Запорожца.

– А он что стрелял?

– А он не бросал еще, – веско добавляет солдат.

На самой шахте в середине двора бронированный КамАЗ и вечно черный и сальный – можно в борщ макать для навара – его водитель Рояль. Утро, и он вылезает из кузова, набитого матрасами и какими-то деревяшками.

Через двор идет Колобок.

– Шестнадцать снайперов в мясо! – с ходу дает он последнюю сводку.

– Мы пойдем поглядим, – поворачивает в зеленку Орда.

В зеленке мы нашли только срезанные пулями ветви и старую собачью ногу. Несет на весь лес тухлятиной, потому и сыскали.

– А шестнадцать снайперов что, на трехногой собаке ускакали? – хохочет Орда, заново отыскав Колобка.

– Да тьфу на вас! Инспекторы сраные. – тоже смеется лавинщик.

– Мы вас знаешь, как называем? Не «Лавина». Не. «Синяя лавина»!

Просмеялись все вместе.

Стоит рядом какой-то боец.

– Да ладно, ребята. Вы какой день здесь?… А мы все лето и до сих пор дырки по фронтам затыкаем. Тут нет нормальных. Все давно спятили. Тут каждый по-своему сходит с ума, – говорит он спокойно и без упреков.

Да мы понимаем. Потому и смеемся. Чтоб самим с катушек не съехать.

«Лавина» стоит двумя ротами. Одна здесь на шахте, другая – повыше на шоссе в Украину. По прямой километра три. В первой Кирпич, во второй Коготь – пара неуправляемых разведчиков. Первые две ночи ползали, разведывали друг друга, выяснить, кто рядом с ними.

– А днем подойти не судьба?

– Да неудобно как-то. Мало ли кто там стоит.

Как-то снюхались вместе. Теперь самостоятельно лазят по ночам в поле кошмарить укропов.

Днем мы пристреливаем по зеленке оружие. Они сидят там же в кустах. Минируют от врага тропу.

– А мы видели, что это вы стреляли. Не стали отстреливаться.

– Вы бы командира предупреждали, где вы сейчас! Застрелят же так!

– А мы ему не доверяем…

Скоро Кирпича уволили из отряда за пьянку. И трезвенник Коготь остался без друга. Не с кем стало ходить в разведку. Зато наконец-то появилось свободное время отмыться. Получил новую форму, сам отстирался, отскребся, проступило розовое молодое лицо. От его прежнего образа осталась толь – ко записанная мной для истории характеристика от Шайтана: «Им можно АГС чистить – кусок мазута с маслом. А на лице картошка растет!»

Наш «Беркут» доживает последние дни. Скоро, как и за Сочи, прикатят танки «Оплота». У нас новая тактическая задача – рыть поглубже окопы. Только не в сторону фронта, а в сторону тыла. Откуда приедут с нами кончать.

Бойцы с утра на окопах. Швыряют лопатами землю.

– Сначала рыли против укропов, теперь против «Оплота» и против «Востока».

Порыли, и сразу разминка – учебная атака «Оплота». Бах-бах с главной дороги – и все, кто в окопах, убиты. Эге, что-то не то накопали. Сидим, передумываем план обороны. После опять за лопаты.

– Мы воевать не будем. Что за херня с командирами?! Кладут друг у друга бойцов! – собрались россияне на заднем дворе.

С нами Японец.

– Мне наплевать, где нынче служить и с кем. Лишь бы я по фашистам, – показывает он на Украину, – стрелять не перестал.

Какая теперь нам колонна укропов, когда вокруг сумасшедший дом?… Словно почуяв конец, стали даже кончаться продукты: с трехразового перешли на двухразовое питание в день.

Подлить в стакан яда прибыл из Донецка какой-то командир Клуни с парой бойцов. Сам как старый лохматый лев – седой, тяжелый, в клетчатой арафатке. Расселся по-царски за нашим столом. Давний друг Севера. Этот ему сознался, что готова засада и надо обсудить последние мелочи.

Оба командира, с ними Орда и Родник, долго сидят в столовой над моей картой. Долго спорят и ничего не могут решить.

– А почему не накрыть колонну минометами? – откидывается Клуни на стуле.

– А нам это неинтересно, – усмехается с превосходством Орда. – Нам нужно навязать бой.

– Но у нас перемирие! – не забывает о главном Клуни.

– А как они, суки, через день город бомбят? – хриплым негромким голосом спрашивает Родник.

– А нам нельзя. У нас перемирие. И мы его соблюдаем. А за нарушение, сами знаете, расстрел. Провокация… – сложив руки, улыбается гость.

– И что теперь, колонну не брать? – стоит над ним, руки в карманы, Орда.

– Берите. Но как только возьмете, я вас расстреляю, – сидит он с той же холодной улыбкой. – Или повешу.

Ну не было печали – черти накачали!

Этой осенью Клуни уже штурмовал поселок, что перед нами. Он шел со своими бойцами под чужим командованием, и у тех не сделала дела разведка. Укропы накрыли всю колонну своей артиллерией. Результат – срыв наступления, несколько десятков убитых, из них и солдаты Клуни, и линия фронта снова у города.

– Ну и командирчик у вас, – стоим мы с бойцами Клуни.

Один достает из ранца какую-то папку, кладет рядом на стол.

– Посмотри, – зовет он меня. – Их всех по этой дороге, мимо вашей казармы, Клуни провез. Ногами вперед.

Боец высыпает из папки фото. Все на едином зеленом фоне. Семь фотографий, на всех одна дата, под каждою имя:

Планов Ростислав Игоревич 1984 г. р., «Викинг», г. Санкт-Петербург, Россия

Мартынкевич Юрий Валерьевич 1975 г. р., «Гвоздь», г. Фастов, Украина

Терешкин Николай Витальевич 1982 г. р., «Кипяток», г. Макевка, Украина

Мусиенко Сергей Александрович 1969 г. р., «Художник», г. Макеевка, Украина

Митюшкина Татьяна Сергеевна 1989 г. р, «Мыша», г. Шахтерск, Украина

Хара Вадим Александрович 1987 г. р., «Тезка», г. Донецк, Украина

Кравченко Максим Владимирович 1985 г. р, «Кальмар», г. Екатеринбург, Россия

Под фото газетные вырезки со стихами. Не – сколько рукописных листков, тоже с четверостишиями. Два вырваны из самого сердца:

Прощай, Украина, страна палачей! Ворота открыты, теперь я ничей… Прощай, и не надо мне в спину смотреть, Твою диктатуру не смог я терпеть. Прощай, озверевший от крови Майдан, Я с шеи Донбасса срываю аркан. Прощай и не жди, я назад не вернусь. Свой путь выбирает ДОНЕЦКАЯ РУСЬ!!!

Клуни не стал обедать, махнул седой гривой, умчался в Донецк.

– Что будем делать с колонной? – стоим мы с Севером, проводив гостей.

– Руками будем душить. Без звука, – отметает все сомнения командир.

Стояла в синем глухом лесу, на синей лесной опушке, за синим забором синяя-синяя база.

И был над ней командир – Хмель.

За синим забором… Оттого и название – «Синяя база». Третий в Макеевке после «Семерки» Сочи и «Пансионата» Севера отряд «Беркута» с казачьим командиром по имени Хмель. Если двое первых служили республике (даже Сочи и тот раньше под пули ходил), то за Хмелем таких заслуг не водилось. И откуда он сам вырос на этой базе, тоже черт знает. Потому что ополчение на базе в большинстве из распавшихся боевых отрядов, с хорошим военным опытом. А командир – прямо противовес. Еще с нулевым составом отряда, а уже со свиным рылом в калашный ряд, он называл себя не иначе как комбатом. «Самозванец!» – сразу окрестил его Карабах.

Надменный, заносчивый, прославившись не в боях, а в грязных делах, Хмель первым делом, как стал командиром, ограбил республику. Отряд стоял тогда на шахте на фронте. Хмель вывез оттуда всё железо и уголь, какие мог, а деньги – в карман. Была у него одна отличительная черта, поганая даже для вора – Хмель никогда ни с кем не делился. Воровал он что-то еще, тырил где-то еще, но больше по мелочи, потому как поначалу часто не давали разжиться бойцы, что пришли в «Беркут» умирать за республику.

Но понемногу уходили идейные, и больше уже не стреляли без суда и следствия за мародерство, и стал Хмель заворовываться совсем… На него начали коситься даже в штабах. Последней каплей стал расстрел «Оплотом» его блокпоста. На переговоры с «Оплотом» он не поехал, послал туда своего заместителя, которого тоже послали: «Тащите сюда Хмеля!» Затем базу взяли в осаду двести бойцов с бронетехникой, «Оплот» и городская комендатура. Затем ушли.

«Беркут» с самого начала и создавался от Донского казачьего берега. Однако истинных казаков в нем было полтора человека. Что там говорить, когда Север и тот только недавно примерил папаху, а Сочи не надевал до сих пор. И все бойцы «Беркута» стали казаками лишь на войне. Зато пришлый Хмель в ней, видно, родился.

И вот в Макеевке собрание атаманов у Бати – казачьего генерала области Войска Донского. На повестке дня вагон и маленькая тележка проблем, а до кучи – Хмель. Его, как почетного гостя, пригласили особым распоряжением.

Рано темнеет осенью, и на дворе у Бати давно горят фонари. Ходят вооруженные люди, собираются вместе, мельтешат фонарями, закуривают. Совсем не казаки. В брезентовых «горках», в зеленых бушлатах, в вязаных шапках на головах. Редко встретишь папаху. Во тьме силуэты техники. Бронированный ЗИЛ с зенитной установкой в кузове, на бортах надписи: «За Русь Святую!», «Донское казачество», «За Н. Гоголя и родную речь!» Новый БТР-80 с черной летучей мышью – знаком разведки.

Во дворе столовая. На раздаче горячий чай, на столах печенье, масло и хлеб. Сидят, автоматы на коленях, старые аксакалы казаки – три белобородых, в огромных лохматых папахах, деда. Воюют еще со Славянска. Смотришь всегда на бойцов и думаешь: «Что же у них впереди?» А на этих глянул и сразу: «Сколько ж у вас позади?»

В приемной у Бати атаманов – не продохнуть. Мелькает и «Беркут»: Север, чудовище это Сармат да два «генерала» без армии – Сочи и Кобра. Во дворе джип Кобры, надпись на капоте: «За доброго Гудвина!» Нет Хмеля. Его, как почетного гостя, пригласили особым распоряжением. И он, как трус, не поехал.

Перед дверьми пост с часовым – на тумбе белое знамя с золотыми буквами «Область Войска Донского. Казачий Союз», в центре флага на коне Георгий Победоносец убивает змия. Недалеко от поста ходит по коридору бородатый военный, на кепке красно-белый железный крест «Участник боевых действий в Чечне». Черная борода, белые зубы.

– Россиянин? – показываю я на значок.

– Участвовал? – сразу понимает он тему.

– Семьдесят четвертая Юргинская…

– Двести сорок пятый Гнезненский Краснознаменный. Слышал?

– Песню, – вспоминаю я эти слова. – «Двести сорок пятый – битый и помятый. По дороге мы на Ханкалу…»

До этого совещания Хмеля уже вызывали сюда на разборки. И даже хотели арестовать. И вот, что он тогда, прослышав про жребий, учудил. Уезжая на совещание, распорядился на базе: «Ворота – на замок! На ворота – БТР. Бойцов – по бойницам. А если я не вернусь, „градом“ лупануть по Донецку!» Такой мерзавец, что без молитвы мимо не пройдешь! Здесь за одни только слова – к стенке.

Но тогда миновало. Простили. А в этот раз Бог не спас.

– Приказ Бати: Хмеля снять, базу прикрыть, оружие отобрать, – выходит Север от генерала.

Ночью мы вчетвером – я, Север, Сармат и Сочи – приезжаем на «Синюю базу», разоружать Хмеля и триста его бойцов. Ворота открывают невидимые во тьме часовые. Мы поднимаемся на второй этаж в королевские покои Хмеля.

Пока еще ехали, Сочи с Сарматом:

– Да, да… Никудышный он командир. Правильно Батя сказал. Сейчас справимся.

А доехали – другой разговор. Обоих как подменили:

– Ну, подумаешь, сняли с командования?… Ну оставайся пока. Ну пошумят, и пройдет. Ну кто тебя снимет, Хмель?…

Самозванец жрет кофе и спирт. Разбросав короткие толстые ноги, он сидит в глубоком кожаном кресле и торчит из этого кресла. Не мужчина – облако в штанах.

– Погоди, Хмель, – не соглашается Север. – Сегодня запротестуешь, а завтра «Оплот» тебе новый блокпост с трупами сделает. Только уже не в городе, а здесь, на «Синей базе».

Вращается на стуле заместитель Мирон. «Без характера человек. Но хоть дров, как Хмель, не наломает», – сказал о нем Север.

– Оставайся, Хмель… Одному мне не справиться, – давит на жалость Мирон.

Хмель, подогретый поддержкой и спиртом, сидит ворчит, как испуганная собака:

– Чего это я, атаман, буду кого-то слушать?… Что они могут?… У меня «град». А бойцы за меня лягут все до последнего. Разве не отобьюсь?…

Уходим мы уже за полночь. Хмель так и не сдал власть.

Утром на «Синей базе» восстание – поднялись бойцы.

– Сказали ж вчера, что уберут отсюда это говно!

– Ребят из-за него положили!

– Бери оружие! Открывай ворота! Уходим!

Хмель остался у власти, а на базе анархия. Утром ушли за ворота семьдесят бойцов. К обеду – еще двадцать. Уходят и как завещание остающимся:

– На хрен такой командир!

Среди остальных в казарме смута. Кто сомневается, кому некуда деться, кто ждет перемен.

Хмель же, почуяв, что завтра он серая мышь, и пока не разбежались бойцы, сам поднял бунт. Было объявлено, что с этого дня «Синяя база» выходит из подчинения всех генералов и становится самостоятельным казачьим отрядом. «Синей республикой»… Естественно, во главе с атаманом Хмелем. С врагами справимся! У нас же «град»…

Всё это спьяну, всё с похмела, всё это с дури. Ну кто такой Хмель для республики? Очередной политический аппендицит, который научились уже вырезать.

Но Хмель всегда страдал своей исключительностью среди остальных. Всегда боялся, что его не заметят. Он сумел выделиться даже в «Беркуте». А соображал, по результату видно, недолго. Поскольку состоял в подразделении Беса, то и плясать решил от него. На машинах «Синей базы» рядом с гербом «Беркута» пошли рисовать улыбающегося черта с рогами. Пришили на рукава новые шевроны взамен устаревших: на черном поле – красный парашют, в стропах – белая рожа черта. И имя отряда – «Веселые бесята». Ну маскарад! Но загордились своей дьявольщиной «особо боевые» бойцы.

Север ехал с передовой, увидел в Макеевке на блокпосту эти чертовские рожи:

– Вы еще кто такие?

– Мы те, которых на той стороне фронта даже в плен не берут! – подняв нос до неба, отвечали бойцы.

– Чтоб вши вас тут съели! – дал по газам командир.

Первым оценил сегодняшнюю катастрофу Сеня – боевой атаман всех этих атаманов, старый казак чеченских кровей.

– Тревога! – звонит он Сочи, Кобре и Северу. – Хмель не сложил оружие! Быстро на «Синюю базу», пока не знает «Оплот».

И вот Хмеля за ушко да на солнышко. На плацу собраны все, кто держит оружие. Пара сотен солдат. Бородатые, молодые и старые, в военном и в свитерах, они стоят в две шеренги, перетаптываясь на месте. Перед ними Сеня и большой гаражный ангар, за спиной – длинный башенный кран, машины отряда, бетонные плиты забора и давно уж не с желтизной, а с синевой, осенний осиновый лес…

Сеня стоит на сыром асфальте, заложив руки за спину, без папахи на седой голове, низкорослый и коренастый.

– Верите ли вы мне, бойцы?

– Верим! – эхом на весь двор.

– Ваш командир Хмель оступился, – показывает Сеня пальцем на виноватого. – Подходи, – говорит он уже ему.

Хмель торчит где-то на фланге и сейчас сквозь строй – расступись море, говно плывет – тяжело ползет к середине. Толстый, как бомба, пузо через ремень, на затылке папаха, нараспашку горка, под ней голубая тельняшка. Пшеничные усы, соловые, бессмысленные глаза. Подошел и стоит – тихий, будто вырвали сердце.

– Командир оступился, – миром гасит Сеня восстание. – Чтобы здесь всё затихло, чтобы не было новых жертв, командира нужно убрать. Может, и временно. Это решать вам самим.

Хмель пыхтит рядом в усы и исподлобья водит глазами, как бык: где ж все бойцы, что лягут за него до последнего?

Из строя только два казака за Хмеля:

– Батя!.. За батей пойдем!.. За батю ляжем!..

– Трое уже легли! – обрывает их Сеня. – И виноват ваш батенька Хмель. Вы сегодня – неуправляемая банда. Будете вступать в Донскую казачью дивизию – вот ваше будущее. Это уже решено. Это единственный способ всех вас спасти. «Беркута» больше нет! Снимайте шевроны. Вы вне закона.

Особняком от всех остальных стоит группа военных. Кто-то из них:

– А нам что теперь?

«Россияне?», – подозреваю я сразу.

– Вас здесь нет! – резко дает усечь Сеня.

Точно!

– Вопросы есть у кого? – заканчивает он сходку.

– Кто ответит за кровь? – раздается в тишине голос.

И замер на месте уже начавший рассыпаться строй.

И что-то отвечает Сеня, да ничего по делу. Всё расплывчато и размазано. Будто и не было никакого убийства. Будто и не Хмель должен за всё отвечать.

Так закончилась история с бунтом Хмеля. Только два дня проговорили без дела. Он так и остался у власти. «Синяя база» осталась за «Беркутом», который пусть даже и вне закона.

А с «Оплотом» разговаривал уже Сеня. «Синяя», «Семерка» и «Пансионат» вступают в казачью дивизию, и «Оплот» их больше не трогает.

В сё У нас не клеится в «Беркуте». То лезет в дела Михалыч, то нам заминируют фронт, то Сочи с Севером делят бойцов, то едет нас разоружать «Оплот», то хочет расстрелять Клуни, то гасим мятеж у Хмеля, то сами уже вне закона. Топчемся почти месяц, не взяли колонну. А каждый вечер сидим всей разведкой, пока веки не падают; в комнате сигаретный дым, на столе кофе, печенье, патроны с гранатами. И всё время сбой. Не хватает информации. Ко всем бедам еще нищета – нет тепловизора. У укров есть точно, попрешь на рожон – рога завернут. Не Чечня, когда ночью ходили в засаду. Теперь хоть при белом свете ползи.

Раз вернулся из Донецка Север, привез тепловизор.

– Языка! – резко упростил он задачу.

Арчи – командир разведки, «бешеная собака», как его здесь зовут, вскочил как подкинутый. И в эту же ночь перешел с группой фронт. Хотел сесть в деревне напротив, да там уже шерстила украинская разведка. В деревне обе и встретились. Обе на расстоянии засекли врагов в тепловизор. Обе уклонились от драки. Арчи вернулся через пару часов. Пустой, как рука бедняка. Мы поругались, но извлекли из этой неудачи кой-какие уроки.

Днем в городе на рынке подходит женщина.

– Долго будет всё продолжаться? – без возмущения, с какой-то усталостью обреченных спрашивает она.

– Когда-нибудь кончится, – стоим мы с Ордой, выбирая себе сигареты.

– Нам, значит, с голоду подыхать?

– Россия не бросит! – верю я в то, что сказал.

Всё чаще и больше летит с той стороны фронта. Наступает вечер, и на улицах уже нет людей. Рано в домах гаснет свет и кончается в городе жизнь.

На следующий день приказ по войскам: оружие наготове – в 13.00 прорыв в город трехсот боевиков «Айдара». Мы весь день сидим начеку.

Завтра уходит пулеметчик Казах. Вечером зашел ко мне попрощаться.

– Конечно, совсем не надеюсь, но останусь очень признателен, если про меня будет строка, – стоит он уже в гражданском, только в руках та самая панама из Афганистана, его талисман.

Казах что-то напел на ухо четверым местным из отряда: Зему, Роще, Шаману и Снейку. Позвал их с собой в Россию, якобы служить в сотый ДОН, где у него имеется блат. Те согласились, собрались в дорогу. Всё это в тайне, чтобы вдруг никто не узнал. Эти четверо молчали несколько дней и в самый последний пошли ко мне за советом. Я поначалу даже одобрил, но сел, поразмыслил, подался к Орде и Японцу.

– Какой сотый ДОН! – шумел Японец в четырех стенах комнаты. – Это же шушера уголовная! Наркоманка дырявая! У нее даже вен на ногах уже нет! Ресницы повыпали… Я эту тварь сразу почуял! Заманит сейчас пацанов, погубит их всех.

– Чего сидишь? Давай сюда Зема! – дергает меня за рукав Орда.

Все четверо имели с нами один разговор, после которого передумали ехать. А Казах шмыгнул поутру один, подозрительно тихо и странно. Север, узнав уже утром об этой истории, распорядился найти Казаха, арестовать да выяснить обстоятельства. Но опоздали.

«Я приехал помочь этому народу. А сейчас я смотрю и понимаю реально, что ничем ему не помог. Ну было там, что пришлось пострелять, побывать в заварушке. А по сути не оказал помощи», – вспоминал я первую встречу с Казахом, когда у него пили чай.

«И сидел он за злые дела – возил наркоту», – рассказывал о нем после Японец.

Эх, Казах! Знать бы, где правда в этих историях. И сидел ты за злые дела, и вот решил сделать доброе дело – пришел сюда помогать… И всё у тебя кончилось как кончилось. Вот так, Казах, попал ты в мою книгу со своим афганским прошлым. Сдержал я свое обещание – каждому по делам его. Не взыщи, друг.

Вновь в штабах отменили всю операцию. И уже даже не колонну, а языка. Будет брать рота Михалыча.

– Ставьте перед собой высокие цели, ребята, – стоит перед разведкой и ни на кого не глядит Север. – Пусть стоят – красиво смотрятся! – И он уходит широким шагом к крыльцу.

Мы за городом, на блокпосту второй роты «Лавины». Нет нехоженого поля перед тобой, как на шахте, и не за что зацепиться при обороне. А есть прямая асфальтовая дорога на Украину. Иди прямо по шоссе и попадешь сразу к врагу. На дороге ничего нет. Даже бетонных блоков. Только две гряды автомобильных покрышек да двадцать два бойца ополчения. Живут в кукольном вагончике, в ста метрах от самой дороги, а там места – только поспать. Один диван вдоль стены плюс три табурета, сядешь – ноги во вторую стену упрутся. Так и спят сидя. И живут, одиннадцать – в вагоне, одиннадцать – на постах.

– «Усиленная рота», мать их! – ругается один из солдат.

– Вон, вся техника здесь, – показывает командир Марк за обочину, где, красные от ржавчины, стоят в золотом бурьяне сгоревшие БТР и «Урал». – И те не наши. Укропы обронили, когда улепетывали…

Марк – бывший школьный учитель, молодой, наверно, лет тридцать. Чистый, умытый. Сколько стояли с ним, сколько курили, чай пили, судили-рядили – ни разу не пролетел матерок.

Пришли мы не просто так. Не пускают с фронта брать языка – зайдем с фланга и свое оторвем. Нужно только прощупать маршрут. С Когтем и Марком ползем вдоль дороги до стоп-полосы – железнодорожного переезда, где, опрокинутые ничком, лежат, как колода, товарные вагоны с открытыми настежь дверьми. А под ними – ходы да траншеи, а за ними – окопы, окопы, окопы. Бездонные и зловонные.

Мы валяемся у вагонов, под насыпью полотна. С другой стороны трассы голый березовый лес. Там вражий секрет, откуда по ночам стреляют по блокпосту.

– Мы засылали туда старичка, – лежит спиною на грунте, автомат в небо, Коготь. – Сам к нам пришел: «Давайте, вам помогу, – говорит. – Я в Советской армии раньше служил. Я этих шакалов сносить не могу!» И пошел с топориком прямо в березнячок, черенки рубить для лопат. Там его встретили два укропа, поговорили да обратно отправили. Мы тогда сомневались, теперь точно знаем: тут прям сидят, – показывает Коготь пальцем назад.

Пока мы в разведке, два наших сапера – Беспредел и Шайтан – да разведчик Ива разминируют городское православное кладбище. Здесь уж давно никаких посетителей, кроме снарядов. Странное дело: укропы не забрасывают минами блок на дороге, а с какой-то особой страстью лупят по кладбищу. То же на шахте: что бы ни летело от них, так только над головами и сразу в город.

– А ничего странного, – объяснил доходчиво Марк. – Тактика у них такая, фашистская – бить по мирному населению и не работать по ополчению, чтоб их не злить. Потому и накрывают артиллерией город, чтобы людей возмутить против нас.

На кладбище горько зайти… Свалены с неба ударом тяжкие гранитные пьедесталы и рассыпаны по земле одноглазые черепки – разбитые лица людей, еще раз убитых уже после смерти. Застыли в отменных позах, что не снились скульпторам авангарда, скрученные в узел металлические ограды и лавки. Стоят в минных воронках прозрачные лужи воды, полные листьев, в соленом настое дождей. И затягивает тропинки осенняя липкая грязь. Поруганная гостиница мертвых.

Да восстанет когда-нибудь мститель из ваших костей!

По кладбищу проходит линия фронта, и кто здесь чего не натыкал. Шайтан пошел на разминирование с фотоаппаратом: «Чтобы заснять, что от меня после останется». С Беспределом, бывшим офицером Российской армии, они сняли пару гранат Ф-1, сняли МОН-200 и радовались как дети.

– Это не то, что ты лепишь из гвоздей и активной брони! – попрекал Шайтан талант Беспредела.

Другой фугас от всех троих оставил бы пар. Эту кастрюлю первым увидел Ива. Торчит из мусорной кучи на перекрестке – кто ее тут забыл?… Ива пинает ее ногой раз, два, три – стоит на месте. Потянул за ручку – кастрюля медленно поползла. Взялся покрепче двумя руками – выползла вся, полная гаек с болтами. Ива тянет еще. Из дна торчат провода, уходят куда-то в кучу. Ива тянет за провода…

Увидели оба сапера. Уже без Ивы дорылись до дна – пластид с детонатором плюс двадцать гаубичных снарядов.

– Ты что, говна обожрался?! – не могут после поверить саперы.

– Да я вижу: кастрюля. Думаю: может, суп варить пригодится. А дальше тяну, гляжу: провода. Я думаю: зачем кастрюле нужны провода?… – стоит перед нами Ива, простой, как бумага, бессмертный, как бог.

Всё решено: вечером в сумерках мы садимся у переезда, сидим ночь в окопах и ближе к утру накрываем секрет ВОГами и стрелковым. Пока идет бой, и здесь всё внимание, вторая группа разведки переходит подальше отсюда линию фронта и садится в засаду на дороге уже у укропов. Ждет машину или колонну. Бьет их, берет языка.

Всё четко. Да вот сорвалось. Мы всё разведали против шахты, а здесь торопились. Вечером вернулся из наблюдения разведчик Семен: пролежал день с биноклем напротив врага и высмотрел прямо над местом засады замаскированный украинский дот – это конец разведгруппе.

Мы никуда не пошли.

А этой же ночью, ближе к утру, укропы минометами накрыли наше место у переезда. Об этом отзвонился нам Марк. И этой же ночью фашисты снова бросали в город снаряды. Это мы уже наблюдали сами из окон казармы. Ее видно, нашу казарму, с той стороны фронта, как мы видим из нее этот фронт. И все с двух сторон знают, кто здесь стоит. А они бьют и бьют в безоружных!

Не удержался Ольхон. Днем приехал на шахту сам командир с двумя бойцами, поставил на башне ПТУР, долго караулил штабную машину укропов, да не дождавшись, саданул в проходящую по трассе броню. И промазал. В ответ на шахту повалились мины.

На следующий день стоим утром на шахте, курим с двумя рабочими. У одного в руках кусок рубероида, у другого – инструмент и доска. Разговорились – собрались на крышу заделывать дырки от мин. Пожали нам на прощание руку.

Залезли наверх, их засекли укропские наблюдатели. Тут же – бац! – мина на крышу. Одним взрывом насмерть обоих. Спустили вниз два скрюченных трупа, положили на кусок брезента, вы – прямили во весь рост. Один молодой, другой старый – отец семейства. Подошли люди с шахты, кто с ними работал. Приехал боец Ольхона. Молча стоят, глядят мужики, кто-то звонит родным.

Тоже стояла, молча смотрела женщина с вахты. Потом повернулась к тому, что от Ольхона.

– Это же вы! – подходит она в упор. И таким шепотом, что слышно округе: – Вы убили!

А этот глядит на нее, дергает скулами, да словно потерял свой язык. А что тут ответишь? Баба не человек, ей рот ничем не заткнешь.

Вечером в пансионате сидим с Ордой за столом. Лопаем щи с тушенкой, грызем свежий лук. Старый только приехал из штаба.

– Спятил Ольхон в своей ненависти! – макает хлеб в солонку Орда. – Мы здесь за месяц с шахты патрона не выстрелили. Чтобы в город ничего не вернулось. Колонну пехотой брать собирались. А он сначала с ПТУРом перехлестнул, а сегодня вон что решил: откопал где-то четыре укроповских трупа (гниют еще с лета), вышел на связь с врагом и предложил их забрать. Укропы вроде как согласились, должны приехать. А он взялся при передаче их всех перебить. Во падальщик…

Чем кончилась эта история, мне неизвестно. Но либо никто не стрелял, либо передача не состоялась. Потому что про расстрел украинских военных на нашей линии я бы услышал.

Уже кончается долгая украинская осень. Сняли ветра и дожди последние драные с деревьев обноски, и покатились по павшим травам голубые волнистые инеи…

И всё покатилось в пропасть на этой земле. Всё изуродовал, изломал этот год. А ведь жил ты вчера, не гадая на завтра. А вот бойся Бога: смерть у порога.

Сегодня пятница, и в городе хоронили убитых. Двоих, что на шахте, одного из ближних домов. Хоронили раздельно и тихо, каждый своим двором. От нас туда никто не пошел. Самим тошно, еще и смотреть на горе других.

Мы стоим постом, где сзади – наша передовая, а здесь – перекресток между двумя фронтами, между двумя мирами – русским и украинским. Мы оседлали дорогу разведкой в четыре ствола и тормозим движение местного населения. Идут и едут в две стороны, и каждый что-нибудь да расскажет. Вокруг ходят в поле завесы тумана, жидкого, как разведенное молоко. Капает с автоматов вода, чавкает на обочине под ботинками грязь, и противно потряхивает от холода, когда встаешь отдохнуть.

Всюду туман. Из него выезжают машины, выходят прохожие. Люди охотно идут на контакт, говорят до подробностей, что знают и видят. Особенно бодро докладывают те, кто постарше – за сорок, за пятьдесят.

– Вот прямо по этой дороге ехать – у них там блокпост в центре поселка. Здесь километр-полтора.

– БТР там у них, БРДМ. На посту пять человек, остальные недалеко в домике. Десятка три где-то есть…

– Там же банда неуправляемая!.. Это отребье, что и военными не назовешь. Всякий сброд с Волыни. Они и воевать-то не хотят, и уйти не могут. У них за спиной заградотряд правосеков стоит.

– Еще с утра упиваются: я в семь утра через блок еду – уже в синеву… Стало мне интересно пообщаться с бойцами. Взял два литра, пришел к ним на пост. Приняли как родного. Только и проверили документы. Сидим с ними, хлещем брыкаловку. И все разговоры у них, как бы побыстрее отсюда смотаться. Спрашиваю еще: «А за Украину что, воевать не будете?» Ответ один на толпу: «Не будем. На хрен она нам нужна, Украина!»

– Куда командиры смотрят? Да такая же пьянь, как они! Их всех в лицо в винной лавке знают.

– А про то, что в плен сдаваться хотели, – это я слышал от них самих.

– Когда вы их вышвырнете оттуда?!

Один промолвил, будто пророк:

– Победа ваша. Их кубки стали тяжелее мечей.

И многие стояли перед нами – хоть сейчас в ополчение:

– Давайте съезжу, разведаю!

– Карту подробную нарисую, что где стоит, и все позиции покажу!

Наслушавшись, насмотревшись, мы вчетвером решили напасть на украинский блокпост. Подъехать на машине на блок, сразу застрелить постовых, а кого-то одного утянуть с собой языком. Пока туман, пока никто не знает о нас, пока не хватились у Севера…

Ива с Семеном уже вышли на край поселка, уточнить местность. Но все же вернулись. Этот блокпост месяц у нас на виду, и мы можем стрелять и бросать в него мины сколько угодно. Но ни разу не переступили черту – бить в центр деревни. Где в соседних дворах всё мирные люди.

– Возьмем колонну, заберем языка! – вернулись мы обратно на перекресток.

На другой день нет с нами тумана, и мы стоим в чистом поле под носом укропов, а те ощупывают нас прицелами и биноклями до костей. Бежать некуда, да и никто не успеет, пошли они группу за – хвата.

– Они там всех, кто едет от вас, спрашивают, кто вы такие, – подмигивает, остановившись, старик на велосипеде. – Вы, сынки, осторожнее.

Он ставит ровно велик и, достав из рукава жилистый кукиш, резко поворачивает его к укропам.

– Нате вам!

– Еще же туда поедешь.

Я гляжу, нет ли подвоха. Нет. Старик пожелтел от брезгливости.

– Да наплевать! Ненавижу я их, этих тварей, – залазит он на свой самокат.

Грузовая «газель», за рулем ополченец. Едет, насвистывает, на рукаве черно-красная лента.

– Здорово, ребята! Как тут' на Луганск проехать? – Он сразу видит своих, хотя на нас ни одного шеврона и знака отличия: все в «горках» единого цвета.

– С шариков съехал? Тебе по этой дороге минута до укропского плена осталась.

Тот смотрит во все глаза, не может поверить.

– Я же по карте еду и по навигатору, – поднимает он неверной рукой бумаги и электронику со второго сиденья.

Глянули документы – затасканные корки бойца ополчения, где мутное фото, поплывшие от воды печати, еще и подписано черт знает кем. Свой. Всё в порядке, не придерешься.

Проверили кузов с салоном, и поворачиваем, откуда приехал. Стоит у машины, пожимает всем руки. Правая у нас, а левой за крестик на шее держится.

– Мож, диверсант, сыграл хорошо, – сомневается кто-то, когда он уехал.

– Так не сыграешь, – решают все остальные, вспомнив его лицо.

И вот полетели мины. Они несутся с противным жужжанием прямо над головой и падают на шахту и в город. Вон встали вдали черные джинны дыма, и их, ломая, волочет над городом ветер. Мины проносятся с перерывом в пару минут, и у нас понемногу зачесалось под шапкой. Прятаться негде, только два огромных бетонных блока – поди угадай, с какой стороны упадет перед ними. И команда была стоять дотемна. И мы стоим, перестав говорить, и только задираем головы, когда слышим свист. И слушаем, где упадет.

Летят над тобою мины… Как мимо заговоренного проносятся пули. Такие чудеса, что дыбом волоса.

«Помнишь, Ангара, – смотрю я на серое небо, где нынче на Страшный суд высвистывают судьбы и имена, – как перед самой этой войной, ты прочел „Войну и мир“ Толстого? Прочел с опозданием на два десятка тяжелых лет. И как разматерил ты князя Болконского, что стоял на Бородинском поле с полком под французскими пушками, где били в его каре и клали его людей. А он молча смотрел, как лопаются ядра в солдатских рядах. А когда прилетело к нему, еще сказал „Стыдно!“ тем, что успели упасть. И после глупо умер от ран, так и не вступив в Бородинскую битву. А нужно было просто со всеми упасть… Эх, это вечное дурацкое геройство влюбленных в себя.

Отчего же сейчас ты так же стоишь под минами, когда следующая твоя? Почему не бежишь и не падаешь, чтобы жить? Потому что есть вещи выше страха за жизнь. Есть ненависть, есть любовь, есть идея. Нас всех послала сюда идея.

Но мы стоим под минами не за нее. Я понял это сейчас. Мы стоим потому, что презираем мразь, бомбящую мирный город. Смотрите, твари!!! Мы не бежим! Мы не кланяемся вашим снарядам! Мы отмотали из России тысячи верст, чтобы встать здесь! Чтобы вы, паршивые крысы, видели, кто здесь стоит. Чтобы поняли, что мы плюем вам в глаза, а вы трусите отвернуться. Чтобы вы ждали, когда мы придем! Чтобы вы знали, что мы придем!

Ангара! Ведь ты шел сюда, не желая кого-то убить! Потому что с той стороны – твоя кровь. Такие же русские, как и ты. Заблудшие, которым просто затуманили мозг. Или те, которые оказались слабы и не выбрали путь восстания. И ты поражался ненависти местных, верил в какое-то перемирие и сам говорил россиянам: „Главное сейчас – никого больше не убить! Ни одного человека на радость Америке!“

А вот прошел месяц здесь, и всё поплыло, как туман. И стало ясно другое: нужно идти вперед. Идти, сметая заслоны, на Киев, где свили себе гнездо убийцы славян. Идти убивать.

Убить тысячи – спасти миллионы…»

Достоялись. Сразу две мины – в канаву у самой дороги. Бах!.. Бах!.. Только щебенка в небо! Никто так и не лег. И тут же в воздухе дьявольский визг – летит на взрывной волне из канавы собака. Маленькая и рыжая. Поднялась над дорогой, летит и орет! Пасть наизнанку, сейчас лопнет от крика, лапы с хвостом в стороны – прямо как в мультике. Упала на полотно, подпрыгнула на все лапы, под – жала хвост, заткнулась – и ходу! Летит над дорогой как лань, пока не пропала. Мы все на местах, стоим и только поворачиваем за собакой шеи. Во жуть!

Прошла еще пара минут, и снова засвистело над головами. Снова полетели над нами мины. А мы залезли в канаву и по следам взрывов разобрались, что тут случилось.

– Ну сука! Здесь две «Ф-1» было. Сама взорвалась на растяжках, еще и убежала на всех ногах! – держит Семен в руках обрывки саперной проволоки.

Стояли у нас перед глазами, а мы ходили рядом, справляли нужду.

Вернувшись в отряд, мы узнали, отчего весь день бесились укропы. Михалыч, что по заданию штаба вместо нас должен взять языка, не стал посылать в засаду своих людей. Он сделал всё проще и без языка. Михалыч накрыл колонну за поселком своей артиллерией. Погибло несколько солдат ВСУ. За них-то и мстили беззащитным людям фашисты.

Да! «Ще не вмерла Украини…» Ни одна мина не упала на нас, военных. Наш пансионат виден из семи разных стран. А мы стояли в поле на дороге в минуте от укропского плена.

Ну почему?! Почему?! Почему они такое подлое, такое трусливое, такое гнилое говно?!

В Макеевке на блокпосту убили двух бойцов «Беркута». Опять из отряда Хмеля.

К шахте повадилась ползать разведка укропов. Ночью проходят поле, заходят с фланга из леса и лезут прямо на территорию.

Вечером нас собирает Орда.

– Вот вам язык. Далеко бегать не нужно. Но, – ставит он под сомнение всю операцию, – это же банда Колобка. Им каждую ночь то змей трехглавый, то танки Гудериана от водки мерещатся…

И всё же засада на шахте. Сверху в «стволе» наблюдает в тепловизор Орда. Мы лежим во дворе за бетонными плитами, лицом к разрушенному забору, откуда приходят укропы. Тьма-тьмущая, не видать своих рук. Минами перебило электрический кабель. У меня коврик, а рядом выламывается на асфальте от холода ополченец Фокс.

Подаю ему свой «поджопник».

– Хорошая вещь, – никогда не имел он подобного.

«Курить нельзя, вставать и спать нельзя. И не дай бог, захочешь в туалет ты…» Лежишь в мороз на бетоне, и вокруг тоже бетон – насквозь проссышься. Как инвалиды, мы на коленках (вставать нельзя) ползаем к краю плит и мочимся под себя. От неподвижности бойцы начинают скрючиваться – уже не двигают головами.

В середине ночи на шахту заходит разведка соседней роты «Лавины». Только что с «той» стороны. В поселке напротив фронта никого нет. Орда снимает засаду.

Пошли на нашей линии военные перемены. Днем по замене уходит из города рота Михалыча. Пришли какие-то новые, и мы из любопытства поехали посмотреть. А ничего особого. Всё то же, что раньше уже видели у других. Только имя у нового командира поколоритнее, чем у прошлого, – Мясник.

С шахты и с блокпоста уходит «Лавина». Последнюю ночь сидим с ними на шахте, и все отмечают разлуку. Где-то в покоях поддает на каменку со своими замами Колобок, и отдельно на улице самостоятельно за шиворот закладывают бойцы. На передовом посту АГС здоров молодец Макс и старая ватрушка Рояль. Сидят на снарядных ящиках, обнявшись как братья, рядом бутылка и нарезанное ломтями яблоко. Вверху только синие звезды, сзади в черном дворе гремит на ветру железо, впереди над позициями врага качаются желтые фонари ракет.

Сидят и спорят, чье оружие победит.

– Дай пострелять, – показывает Рояль на станковый гранатомет.

– Ну на! – заряжает ему Макс.

Выпустил в белый свет всю «улитку». Отходит с расстройством.

– Ну, это свинячья петрушка… – опускает он пухлую руку. – Вот у меня «утес» лупит так лупит!

– А ну дай пострелять! – не верит второй.

Пошли по двору к пулемету Рояля. Стоит в бронированном КамАЗе, насмерть приварен кустарной сваркой.

– Во! Во! Во машина!.. – молотит вслед улетевшим из «утеса» гранатам Рояль.

– Дай пострелять! – командует Макс.

– А не дам, – слезает на землю Рояль.

– Я тебе с АГСа давал?

– Ну да.

– А ты мне не дашь?

– Нет!

– Ну и пошел ты!.. – разворачивается Макс, шагая отсюда.

– Кого ты послал?! – бежит за ним на ватных ногах Рояль.

Догнал, подпрыгнул и повис всем весом на бычьей шее – душит. Молодой снимает с себя старика и не спеша наливает ему под оба глаза.

Утром, снова вдвоем, шлепают в город за самогоном.

– Командир сказал: час на сборы. Успеем!

И вот наконец уезжают. Грузят в гражданский ЗИЛ и на БМП Запорожца последнее барахло, рассаживаются в машину и верхом на броне. На «ребристой», в танковом шлеме, подсвечивает синими «фарами» успевший опохмелиться Рояль. Пока эти сборы, на шахту прилетает от укропов несколько мин – почетные проводы. На них никто не обращает внимания.

– «Синяя лавина», – смеется им вслед Орда. – Ты знаешь, куда они бронемашину Рояля девали? На спирт у коммерсантов сменяли!

Да у самих не лучше…

Последние вести с «Семерки», фронтовые будни отряда Сочи.

Долго не знали, чем отбиться от «Оплота» с их танками, пока не продуло в мозгах – освятить проклятое место! На «Семерку» прибыл святой отец, отслужил молебен, побрызгал святой водой казарму, все комнаты, помахал кропилом во дворе и полил живой водичкою всю эту нечисть – Сочи, Спеца и Сармата с Братишкой. Те, как на них попала вода, чуть не вспыхнули, как антихристы. Но ничего, устояли, только серный дымок пошел…

На «Семерке» все дружно сняли шевроны «Беркута», забыли само это слово и, намалевав на воротах белого оленя с желтой стрелою в боку, объявили себя казаками области Войска Донского.

И «Оплот» ведь действительно больше не приезжал. Помогает, значит, от танков святая вода.

Да, только от танков и помогла…

– Я в гробу видал эту «Семерку»! – Совсем сбежал оттуда, угнав с собою «газель», Карабах. – Сплю нынешней ночью. Всё тихо. Даже не бомбит арта. Вылетает в коридор пьяный Сармат и орет: «Война!» За ним Сочи в красных трусах, с пистолетом: «Вставай, проклятьем заклейменный!» Дневальный у его дверей падает сразу к бою. Все бегут по казарме с оружием. Вылетает в довесок Спец: «Китайцы окружают!» Там реально всех «белочка» посетила.

Шайтан за день до этого ездил туда забирать свои вещи. Остался с ночевкой.

– А я ночью от крика проснулся. Орет в коридоре эта Баба-яга, костяная нога – Братишка: «Вмажь ему! Вмажь ему! Еще ему вмажь!» И такие сочные глухие удары – бьют, через дверь слышно. И снова она: «Дай я его пристрелю!» А ей голос Сармата: «А что, можно?» А ведьма снова визжит: «Да за такое убивать мало!» И – бах! – выстрел. Возня какая-то – и тишина. Слышу: по коридору шаги. Остановились. Сочи своим хриплым голосом: «Что тут у вас происходит, мать вашу так?» и дальше по словарю. Ведьма с Сарматом наперебой: «Ты знаешь, что он сказал?! Ты знаешь, что он, урод, сказал?! Что наш „Беркут“ – говно!» Снова слышно шаги – уходит Сочи.

Дай, думаю, посмотрю. Выхожу. Скачет в коридоре сатанинская эта семейка, подогретая на спирту, и рядом боец какой-то сидит на полу на коленях. А над ним Сармат отбирает у жены пистолет: «Дай я сам его застрелю!» Отобрал и – бах! – пулю под ноги ополченцу. А тот, тоже синий: «Да вы, криворукие, даже застрелить прилично не можете!» Вылазит откуда-то Спец: «Чего тут у вас?» Ему: «„Беркут“ говном обозвали!» Спец разворачивается обратно: «Пойду за пистолетом, пристрелю его…»

Я, короче, ушел. Потом они увели бойца куда-то во двор, и там еще несколько раз бахало. А потом вышел Сочи и на них наорал: «Да вы спать не даете! Кто-нибудь уже пристрелит его?!» Тем и закончилось. А ополченца того я видел следующим утром, когда уезжал. Помятый был да побитый, но ничего, живой. Пил он, кажется, вместе с нечистью этой, там и проговорился.

Весь день на город падают мины.

На границу, забирать ценный груз, ездил на «газели» Орда. Первая Интернациональная прислала нам пятерых россиян-добровольцев и гуманитарку – теплые зимние вещи. Этих пятерых мы сразу забрали к себе, а вещи поделили на всю разведку – местных и россиян.

Шайтан первым делом напялил камуфляжный зимний «шуршун». Ходит одетый по комнате: «Ну и что, что шуршит. Пусть слышат, как на них смерть надвигается!»

Каждая ночь имеет свое меню…

На верхнем этаже «Пантеона богов» назначила встречу разведка – и в бурю на свидание, и в дождь на собрание, приходить без опоздания. За стенами собрания спит каменным сном город. На столе россыпь печенья, бумаг и патронов и самодельная, рисованная карта с картинками горящих машин. Теплится настольная лампа, и в желтом болезненном свете кочуют по стенам чудовищные тени людей. Переступив запретный порог, вползает в бетонную комнату сонная заоконная полночь; черная, как заколдованная душа. Уже все сказано, уже все связано. Догорает в пепельнице последняя горькая сигарета.

– Медлить больше нельзя. Она должна сгореть, эта колонна, – сидит над лампой, двигая скрюченными пальцами, чернокнижник Орда. – Останется только один – язык.

И вот всё брошено там, где мы жили вчера. Оставлены Северу все телефонные номера, все русские и украинские паспорта, все настоящие имена. С собой лишь оружие, оружие и оружие – пулеметы и огнеметы. По банке консервов на сутки да фляжка живой воды, от которой встают убитые царевичи. Полны за спиной свинцовые ранцы, и вот за дверями казармы уже гнутся ко – лени.

Забыт, как негодный, план захвата какой-нибудь техники. Всё сжечь. Колонна будет гореть. Должно остаться, как травы от пожара.

Мы идем – дюжина бойцов поэмы «Двенадцать» – идейные революционеры четырнадцатого года. Идем по пустой черной улице вдоль ветхих погасших дворов, мимо наземь упавших плетней. И воют нам вслед голодные пророки луны – дворовые битые псы, оскалившиеся на стук подошв о дорогу. Под сорванные их голоса, под этот избитый романс тянутся вдоль обочин темные мрачные силуэты. Но для тебя ничего этого нет, кроме уходящей во тьму спины и этого затихающего впереди стука подошв.

– Стой! – железным голосом стреляет впереди темнота. – Кто идет?

Застыла как неживая колонна, лишь только поплыли в руках горбатые автоматные дула. Ни звука ни с чьей стороны.

И вот догадался один.

– Славяне, – давний пароль Великой войны.

На шахте отряд, заменивший «Лавину». У блокпоста осторожно, как хищники, бродят во тьме высокие крупные тени. Над ними уходит во мрак гигантский железный замок – запустелый «Комсомолец Донбасса». И во дворе на заметенном снегом асфальте стоит, как в музее, его «комсомольский» рыцарский караул.

– Пароль тот же, – тает у нас за спиной последний шахтинский пост.

Вот дамба с пропастью в середине – сломай себе шею. Ползем по самому краю, и с шорохом едет вниз осыпающийся под ботинками щебень. Мы долго щупали вправо и влево и вот пошли сразу в лоб – тем самым путем, которым не так давно к нам приходили враги узнать про свой плен.

Гуляет ветер, порхает снег. Идут двенадцать человек…

Вот и дорога. Пойдем, поспотыкаемся.

У каждой ночи свое меню. И хороши блюда сегодняшней! В черном ликерном соусе подано на стол безлунное чугунное небо, где не найти – затонули до дна – белые звезды галактик. С душистой приправой, настоянную на травах, на полыни да отравах, под хохот ветров в зал вносят мертвую, замерзшую степь. Широкую да глубокую, с кривыми тоннелями гиблых дорог. До майданного проклятого царства, до Петрушкиного поганого государства.

Эй! Поспевай на пирушку прохожий, святой и злодей! Да пей, не колей, ледяной ветродуй, да тоже не вой, как даст в зубы барин – генерал Мороз.

Уже перешли, прогибаясь, поле. Последний рывок до окраинных хат.

– Сели, – шепотом понеслось по цепи.

В голове группы Арчи. Сидит, коленями в землю, с трубой тепловизора. Слева в заброшенных окопах возятся трое – «их» разведка. Вот тебе сразу три языка.

– Загибай концы. Делай «охоту», – тихо командует Ива.

Но там псы с золотым нюхом. Уже пятятся в ночь, отступая в село. А здесь вдоль дороги сидит в снегу и в бурьяне, еще не тронувшись, цепь. Провал на первом шагу. Но, подобравшись по флангам, двинулась хорониться в руине засадная группа. А вслед отступившим, срезая дорогу, покатились в село трое бойцов…

Но тихо на вымерших улицах. Особая, безлюдная тишина, когда от тоски уснули собаки, когда не горят огни во дворах. Это понимается особым чутьем. Здесь не ходили живые. Лишь ветер и снег.

Кто был в тех окопах? Садилась отдышаться разведка или рыскали ночные мародеры? Уже всё равно. В день смерти нищих не горят кометы. Напрасно гадать нам по небу, когда в нем ничего, кроме тьмы.

Утро. Ветер качает бурьян. На краю поля лежит в руине разведка. Но не войною опустошен ее дом – его давно разорили годы и нищета. Бесполезно стоят мокрые бетонные стены с расшатанными железными лестницами, что обглодала начисто ржа. Свалены в верхней комнате черные тюки соломы библейского урожая, и в пустые огромные окна влетает искрами снег. Под главной лестницей хлев для скота с узкими обгорелыми досками. В хлеву кочками торчит из земли замерзший помет да едва уловим запах гари и тлена.

Укропы висят над селом. Сразу над центральной улицей их шахта и террикон. Остаться в руине – пропасть. Мы бежим длинной цепью между жильем и полем, вдоль сельских окраин, по желтым волнам нескошенных трав. На нас несутся ветер и снег.

И вот нежилой двор у дороги. Запущенный сад да мелкие хозяйственные постройки, старые и перекошенные, как в пляске. Зимняя пасека. Пристройка с хлевом, пустой сеновал да домик под разный хозяйственный скарб. Перед домом навес с прелыми тюками соломы – наш наблюдательный пост, где меняются по двое в час.

Холодно до чертей, и в домике в железном ведре горит из щепок костер. Закрыты фанерой разбитые окна, и ветер рассеивает под крышею дым. Мы сидим, как на стульях, на опрокинутых ульях; кто разговаривает, кто спит, кто гложет сухпай – банку на сутки. Голод не смерть, можно стерпеть. Но каша – отрава. Не лезет сквозь зубы, и только щенок, что приблудил из села, лопает в два горла куски. Из разломанных на дрова ульев Апофиз вынимает соты – тяжелые, полные темного жирного меда. Едим их, насадив на ножи. Две ложки в рот, а больше не съешь: нет лишней воды.

У разведки два плана. Каждый день – брать самогон – в село на БТР наезжают укропы. Надо найти этот причал алкоголиков и перемешать зелье с кровью. Это план «А» – первый и самый легкий. Но мы не хотим.

– А если на улице будут дети? – спросил вчера один, когда уже приняли план.

– Не будет детей! – резко огрызнулся другой.

«Не станем стрелять!» – решили все остальные.

И все же отработать по плану ушли на разведку (искать пьяный двор) два командира – Ива и Арчи. Таскаются в рост по селу, в «горках», в разгрузках и с автоматами. Заглядывают во все углы, просят продать на похмелье. И везде их сразу узнают как иноземцев, явившихся с другой стороны.

– А у вас шо, больше не продают?

– Далеко залетели, орлы…

– Та ми украиньски, – сам местный, врет Арчи.

– Мели Емеля, твоя неделя, – щурится у калитки кичливый старик. И, как плевок в глаза за дурную работу: – Когда уже прогоните этих укропов?!

Развалился план номер один. Давно не ездят укропы. Кончились тут похмелья. Рыщи дальше, разведка.

Укропы висят над селом слепые как дождь. Прямо на них идут по дороге два ополченца. Два малорослика – Ива и Арчи. Первый потянул ногою растяжку – гранату «Ф-1», второй едва успел его дернуть назад. Не сами идут, боги несут! Подошли на сто метров к врагу – замелькали на пути украинские военные. Тогда просто сошли с дороги – и пропали для всей Украины. Нет дела до них. Лишь бросился бежать от разведки какой-то трусливый солдат, что так и не поднял тревогу.

Пропали с утра командиры. В домике полно дыма. В ведре нагорели угли, и наконец стали отходить в тепле заледенелые на улице пальцы. Мы сидим в старой пасеке, у самой дороги, по которой весь день бродят прохожие, откуда сто метров до рокады, где ходит колонна. Сидим за пазухой у врага, греясь его теплом. Но это не разведка – это цирк-шапито. Недостает лишь водки для полной картины…

Дом идет ходуном. Растопили ведро – из всех щелей дым облаками. Из углов хохот и анекдоты да старые истории прошлых боев. Старательнее других, оправдывая имя, гудит, сев на улей, Дикой. Трескотня в хате – хоть по головам стучи.

– Вы понимаете, что здесь никто не поможет?! На пару суток заткните тряпками рты! – встает пара бойцов.

Хватает на пару минут.

Со снайперкой на плече, без дела вставая в стойку, гуляет по всему двору разведчик Семен. Уперся в калитку, взял на прицел вражеский террикон.

– Угробишь всю группу!

– Нас всё равно уже засекли.

– Дуй в дом!

Уже первый раненый. Арчи перед уходом отправил наблюдать на чердак маленького подвижного Фокса. Выбирая место, тот сел с размаху на гвоздь. Утром присел, а днем уже начал подволакивать ногу.

Со своим другом Чибисом стоят на посту, наблюдают. Чибис, руки в карманах, идет от калитки.

– Зачем ходил?

– Шум показался какой-то…

– А где автомат?

– Вон в сене лежит.

– У тебя что, три жизни? В компьютер пришел поиграть?

С оружием брошен в сене бинокль. Час на посту – ни разу не носили в руках.

Днем по рокаде в соседний поселок, где пьяный блокпост, мчится джип с «жовто-блакитным». Спешит, как упырь, желающий поспеть в могилу до петухов. Прогрохотал туда – и без задержек обратно. Никто не тронулся с места. Это еще не начатый план «Б»: молниеносно, безмолвно, смертельно.

Вот и колонна. Впереди и сзади по БТРу, в середине – три груженых ЗИЛа. Катятся, как на парад, по ровной гладкой дороге. На броне задрала ноги разведка, под брезентом в кунгах машин мелькают лица солдат. В колонне ни меньше ни больше пятьдесят человек. Для них беда великая близка, но поступи ее еще никто не слышит.

Прошатавшись весь день, вернулись на пасеку командиры. Приплелись, как два волка, голодные, с запавшими ребрами. Сидят в дыму, молча грызут кашу, запивая холодной водой.

– Колонна! – щелкает зубами «бешеная собака» Арчи.

Да всё уж готово. Вон она, вперед по рокаде, встала на блокпосту, дожидаясь своей буквы «Б» – плана Беды.

Место засады в ста метрах от пасеки и идеально, как на картинках. Идущая в гору на высокой насыпи дорога. Вместо обочин – овраги, как пропасти. Над дорогою два нависших холма. На самой вершине дороги черный холодный лес с высохшим ковром листопада, за лесом – частокольное поле подсолнуха. И лежат на земле, как отрубленные, отгнившие павшие головы без семян, и, не качаясь, стоят на ветру худые палки стеблей.

Здесь, на самой вершине, хлебом и солью – болью и кровью – Новороссия сегодня сполна угостит Украину.

Мы за свою правду море горстями вычерпаем!

Темнеет в нашей лачуге, и пляшут в дыму над ведром легкие красные искры. Пахнет мышами и старостью этот дом. Уронив головы, все спят, сидя на ульях, и в черном углу поднимает храп алтаец Багдо. Бесшумно заходит с улицы смена, садится оттаивать у огня и тут же падает в сон. Уже заволокло горизонт синей поземкой ночи…, Уже ничего не будет. Укропы не водят колонны ночью. Мы месяц на шахте жили по их расписанию.

Спотыкаясь во тьме, падая в ямы, идем мы от пасеки к краю села, где командиры разведали пустующий дом. Разбит снарядом фасад, и бежали от войны в дальние страны, к босому за сапогами, хозяева. Всё впопыхах, всё второпях, с собою лишь плошки да ложки. А дом – ветрам да ворам. Завалена рухнувшим фасадом узкая от калитки тропа. Во дворе стол с разными склянками, в которых стоит столбом зеленая плесень. Валяются на столе кастрюля и разделочная доска, гнилые яблоки и огурцы – бурые, распухшие от воды. Сорваны замки на постройках, и открыты настежь все двери амбаров, где уже проступили чужие следы – лежат на земле брошенные на улице вещи.

Мы стоим во дворе, не видя друг друга. Запрещено зажигать сигареты. И вот на рокаде запели двигатели. И вот вспыхнули у блокпоста фары машин. И тут же поползли вперед. Укропы не рисковали здесь ночью и вот впервые изменили себе…

Мы молча стоим во дворе, уже опоздав на расправу. Стоим на крыльце, на лавках и у забора, и все смотрят только туда – на дорогу, по которой ползут в гору огни. И ни одного голоса в нашем строю.

– Не добежим. – первый зажигает сигарету Багдо.

Уходит наша колонна. Идет с огнями, как с карнавала, да все же бедно наряженная, словно на большее не хватило грошей; лишь фары машин да длинная, во всю ночь, на БТРе «луна». Что ж ты носишься, наша колонна? Что ж ты побираешься по копейкам? Зашла бы к нам на порог, мы дали бы большого огня. Ты могла бы блистать сегодня ярче всех звезд.

– С ума сошли: ночью по фронту… – снимает Тихий уже обузу – гранатомет.

Ночью в дом входит злая гостья – зима. Она сидит на холодной печи и ловит ладонями мух. В комнате, одурев от мороза, ворочаются на драных диванах бойцы. Никто не спит. Из шкафов вывалены все тряпки, которыми можно согреться. Наконец поднимаются с синими лицами несколько человек. Нашли во дворе уголь и растапливают на кухне печку-голландку. Понемногу теплеет дом. Одни повалились в тяжелые сны, а у других оттаяли языки. Ночью в доме от хохота движутся стены – на кухне сбор всех больных. Диагноз – хроническое счастье.

– Да рты закройте с той стороны! – без пользы кричат им с диванов.

Ночью под боком лупит в республику украинская артиллерия. Не какие-нибудь минометы – швыряют из «градов» и гаубиц.

Ночью каждой смене по часу на пост. Во дворе черное небо, где нет ни звезд, ни луны. Под окнами комнаты прибранный сад: пустые деревья и ни одного листочка на голой земле. За забором тропа через поле на пасеку… Уже устали галдеть, угомонились больные, уснули в степи батареи врага. Скоро светает, и стало морозно недвижно стоять.

Из хаты пинком ноги открываются двери, и ударяет во двор электрический свет. На крыльце, на фоне сияния, боец в полный рост. Стоит, руки в карманах, горит в зубах сигарета.

– Туши сигарету, вали отсюда и дверь закрывай! – как в ухо ему из тьмы.

– Чего грубишь?… – теряется он.

– Ты че, дурак?!

Швырнул сигарету, развернулся на каблуках, хлопнул дверью, пропал.

Тишина во дворе, во тьме лишь голоса часовых:

– Кто это был?

– Разведчик Семен!

Утро на пасеке. В холодном домике с ульями пахнет вчерашним костром и лежат на полу железные консервные банки. Разбирая места, садится в ожидании группа. Во дворе на сене, уткнувшись в воротники, трое бойцов. Лежат головами друг к другу два командира (сейчас уходят в разведку), и сидит на коленях с биноклем писатель: еще не назначены постовые.

– Что там в бинокле? – не движется Арчи.

– Я после нашей разведки жду, как встанут вокруг пасеки цепи немецкой пехоты, – видел это в кино Ангара. – Встанут из желтого ковыля. В касках и с автоматами… Были бы немцы, нас расколошматили бы еще в ночь. Или вчера.

Сегодня брать колонну, и скверно проработан весь план. Есть место засады, но хромает обратный маршрут – бегом по селу, а после бегом же по полю. Три километра бегом до своих. По ровной дороге и под прицелом врага.

– Отрежут. Или не все выдержат бег. Нужен запасной вариант, – собирается Ангара в самостоятельную разведку. – Дай плащ, – поднимает он Арчи.

– Иди, – смотрит голубыми глазами маленький Ива. – Просто к тебе на дороге подъедет украинский БТР, и всё. Здесь вся местность у них наблюдается.

Ушли, каждый в свою разведку, писатель и два командира.

У шахты, у самых позиций врага, Ива копытом в то же корыто – снял ногою растяжку. Да заржавела граната.

Встали друг напротив друга.

– Везет дуракам и пьяницам, – зажимает в руках Арчи тонкую проволоку.

– Ага, – смотрит Ива в упор на гранату. – Ты – дурак, я – пьяница.

– Точно сказал!

Нарядился – синий осенний плащ, под полой автомат – вдоль озера Ангара. Лазит под носом врага между шахтой и блокпостом. Дорога еще труднее, еще длиннее, чем по селу – собьешься по ней отступать. Только при полной неудаче засады… Намотал километров семь, вернулся с бревном на плече – поднял с берега озера, тащил всю дорогу, вроде двух весел. Кто побежит ловить рыбака?…

– В озеро, что ли, нырял? – встречает его на посту замерзающий Лекс.

Над Ангарой парит, как из проруби. На деревянном плече, как пушка, накрененное бревно.

– Кто отобьется от группы в бою, отходит вдоль ЛЭП, – сделал он свое дело.

Туман явился из ниоткуда – как вышел из леса. Густой и белый, кусками падает он через плетень, и змеями ползут по двору чудища из бабкиных сказок. Они волокут мягкое сырое тепло, и перестает скрипеть под ногами солома. Туман сожрал пасеку, село и дорогу. Теперь оттопыривай уши, разведка! Не пропусти осеннего урожая, собери огнеметами жатву – полсотни славянских душ. Ибо каждая сожженная книга освещает мир.

Мы ждем на посту, вслушиваясь в туман. Недалеко с перерывом стучит пулемет, бьет по ушам артиллерия, да не пойми где свистят и шлепают в землю мины. Лишь нет ни одного звука с дороги…

С сигаретой в зубах, свалившись на бок, в соломе лежат часовые. Запело, засвистело над головой. И все, заколдованные, слушают песню.

– Ложись! – первым опрокидывает лицо татарин Слепень.

И вот лежат, жрут солому бойцы. Но отсвистела без взрыва мелодия. Только подняли глаза – новая песня. И снова в солому. И вновь тишина.

– Багдо, сука! – зыркает Слепень с земли. – Убью!..

Зарывшись в тюках, превращается в лед разведчик Семен. Оделся полегче, на драку, и вот без нее согнулся в бараний рог.

– Сознавайся, ты утром на крыльцо выходил? – коброй глядит на него Ангара.

– Да, я. – устал уже запираться Семен. – Сон мне приснился, будто я дома, – не может он не соврать.

Враги рисковали вчера, но не повторились сегодня. Никто не повел колонну в туман.

На пасеке в темноте строится у калитки не выполнившая задачу группа – черные тени с горбатыми спинами. Уходят молча, только качаются в руках автоматы. Маршрут – центральная улица (пусть видят укропы), поле, казарма.

Всё – дым. Не было никакой разведки. Приснилась, как Семену в утреннем сне.

Гуляет ветер, порхает снег. Идут двенадцать человек. Винтовок черные ремни… Вокруг – ни зги, ни зги, ни зги.

Вот и пропели мы эту песню. По-своему, не как написал ее автор Блок. Жизнь рассудила иначе. Авторы – актеры.

Украинская граница. Край села и задумчивая дорога во тьму. Еще один шаг – и тусклое белое поле, где снег и трава да вороное ночное небо с перезвоном ветров. Идем скорым ходом, и дважды, гремя пулеметными коробами, падает на мерзлую землю Дикой.

– Ноги не держат?! Почему не качаешь? – замыкает поход Ангара.

– У меня раны с Саур-Могилы. – встает он с чужим от боли лицом.

– Почему не сказал?

– С собой бы не взяли.

На дамбе, столбом в темноте, встречает группу Орда.

Плохо ворожил, старый колдун! Примчались твои орлы. Лежачей корове на хвост наступили, герои.

Отпустив в поле группу, остались на Украине оба командира и гранатометчик. Лучше смерть в бою, чем позор в строю.

Разведчики не вернулись в дом, где ночевали вчера. Есть такой закон – не падать в одну воронку. И глуп, кто им пренебрег.

Два дня они уходили в село, и на улице их знали люди и псы. А теперь и без того остались втроем: «бешеная собака» Арчи, многоразовый «сапер» Ива да гранатометчик Тихий. Уже не отбиться. Их не посетила глупость, они не пошли в старый дом. Глупость не является к сумасшедшим. Это не знающие друг друга болезни.

Все трое явились на постой в жилой двор. В семью, что позвала их, встретив на улице: «Заходите, если что, на ночлег…»

Зашли, отогрелись, закусили яичницей с салом да, сложив в горку оружие, на всю ночь вытянулись в углу.

Утром до света вернулись на Украину Ангара и Лекс. Поднялись по черному полю, уперлись в село. Слепые от тьмы, стоят на дороге у трансформатора, как ночью быки. Явились – не отрезвились. Пришагали с закуской на будущий пир: гранатометы, тушенка и хлеб. И вот стоят на дороге на месте условленной встречи. Стоят как па – мятники и молча слушают мрак.

– Пьянь, – негромко пропело в ушах.

– Епаная! – отозвался на звук Ангара. Исключительный пароль разведки.

Из-под трансформатора навстречу своим встает с земли поредевшая засадная группа.

Тихий перенимает у Лекса с плеча вещмешок.

– Вот так, наелись яичницы с салом и проспали в углу на полу, как собаки, – сообщает он всё, что удалось добыть ночью разведке.

Мы сидим на деревянных лавках у холодной печи в доме первого здесь ночлега. Сидим, едим одну банку тушенки и ждем, как просветлеет в окне.

Утром плывет по селу туман. Мы шагаем вдоль улицы у заборов в сторону украинской шахты. Не вышло спалить на дороге колонну, так заберемся к врагу в самый дом, украдем или убьем. У нас только так: от черта – крестом, от свиньи – пестом, а от лихого человека – нечем.

Вот позади село, и уходит к укропам пустая лесная дорога. Осенний холодный лес с бурой опавшей листвой, рыжий вблизи террикон, насыпи щебня с ржавыми рельсами и ржавые железные лестницы шахты. Где знать бы как встретят лихих незваных гостей…

Пока дошагали, сдул ветер туманы, и в белый день лезут на шахту три ополченца: Тихий, что зажигается на опасность, Арчи (сам Бог приказал командиру) да Ива, что никак не израсходует счастье. Остались в заслоне под терриконом двое других: Ангара (потом сложит реквием) да Лекс – глаза всей разведки.

Трое, обходя шахту, забрели в огороды, как козел по капусту. Да собран давно урожай. На земле только иней с лохмотьями сохлой ботвы. Замельтешили меж грядок, нырнули за плетень. Сидят, согнулись, зыркают по округе. Да сиди не сиди, а впереди шахта. Совсем близко, а не подойти согнувшись: пристрелят. Только в полный рост. Наглость – вечное счастье.

– Играем в открытую, – встает Ива, отряхивая колени. – В честной борьбе побеждает жулик.

Идут, раздобытчики… В лоб против всей Украины. Шлеп, шлеп – прямо на шахту… В желтых широких «горках» средь желтой травы, все щуплые да низкорослые; автоматы, как рыбацкие весла, торчат в обе стороны, в глазах – туман, а в головах – вулкан. Обдерут нынче, как липку на лапти!..

Да ничего, дошлепали без убытка. И – шмыг во двор. Сидят меж бетонным забором и электрической будкой, водят ноздрями. А мимо – то тут укроп, то там сразу двое… Ходят по двору словно на именинах: руки в карманах, оружие за спину. У кого во рту семечки, у кого перегарчик – у элеватора шатает ветром бойца. Да всё где-то в стороне, не стянуть никого. Сиди, пока самого не вытащат из-за будки или не станешь сосулькой.

Только собрались выскочить, блохою запрыгал на месте Арчи. У командира разведки трещит за пазухой телефон – модная мелодия девяностых «Что такое осень?…» Вырвал его из кармана, как из груди сердце: «Алло!»

С той стороны два орла его – Чибис и Фокс. Сидят в пансионате, балуют с тоски: «Командир, выдай нам сигареты! Где они у тебя?» Арчи и не ответил, плюнул в трубу: «Пошли на хрен!» – и обратно руку за пазуху.

Сидят все трое, переводят дух.

– «Что такое осень…» – качает головой Тихий. – Ну, сучьи коты.

Только собрались выскочить, Арчи как кобру голыми руками схватил – снова скачет под музыку «Что такое осень? Это небо!..». Рванул вместе с карманом. Вот он в руке, телефон. «Что?!» На связи те же, Чибис и Фокс, скучают без командира. «Нет, ты нас на хрен не посылай. Ты нам скажи: где у тебя сигареты? Нам же курить надо.»

Под терриконом в пролеске двое других. Лежат как раньше в Чечне в таком же заслоне. Лежат, и зубы от холода склеились, и не Чечня вовсе. Не чувствуешь себя ты военным. Нынче во всех местах на военных открыта охота. И ты пришел сюда партизаном, боевиком – главным охотником.

Залезли в кусты, лежат у тропы, стучат зубами о землю. В пролеске шалят сквозняки – ледяной ветродуй со своими братьями-сорвиплатьями. Вокруг черные кривые деревья, с которых – та-та-та! – трещат как пулеметы сороки да мерзлыми кусками за шиворот падает лед. И кривой террикон с недосыпанным боком над головой. Еще и тропа петляет, как пьяная, не разглядеть, кто идет… Весь лес наперекосяк!

– Черт на нас смотрит, – тихо поднимает оружие Лекс.

Он сидит на коленях, затылком к стволу, и целит в кусты у края дороги. В такой бурелом, где и черта не разглядеть!

– С бородой он. Прямо на нас пялится. Видишь? – шепчет он, не отрываясь от бурелома.

– Не вижу, – как потерял зрение Ангара.

На то он и Лекс – глаза всей разведки.

Просидели так, метясь в кусты, пару минут. Какой тут мороз – пот вылез на лоб. Да нет никого там. Одни привидения.

Сидят в ямах, разминают глаза: один в террикон, другой на тропу. Уже три часа, как пропали товарищи. И ни писка, ни свиста. Лишь ветер тренирует силу в ветвях, да нехорошие песни слагает он в вышине: то ли что-что гремит, то ли где-то стучит.

– Будто БТР гудит, – встает в свою очередь Ангара – уши заслона. – Точно БТР завелся! Если поедет – за нами. – подтягивает он ближе гранатомет.

Сидят молча, только переставляют под собой отмороженные колени горе-разведчики. У одного трещит в ушах, у другого – горит в глазах.

– Кого видел-то хоть? – отвлекается от своих «бэтээров» Ангара.

– Мужик какой-то стоял.

– Видно, и вправду черт приходил.

На шахте в крысином углу трое ждут выхода на бал. Прокрались вдоль забора, сменили позицию. Рядом казарма, заложены окна мешками с песком, торчит из проема черный железный ствол, да спиной к ним сидит часовой. Арчи настроил себе тепловизор, шарит им в каждой щели. В вышке шахтенного ствола мечется птица, носится белым пятном.

– Наблюдатель! Вот что за птица! – уже решил он, кого будет брать.

Тихий внизу, как пес у ворот, Ива и Арчи пешком поднимаются вверх. Шлеп, шлеп – навстречу украинской пуле. Вокруг синий шахтенный мрак, гулко стучат по лестнице шаги, и с каждым сильней обрывается сердце. Такая хандра, хоть ступе – ни считай!.. Сто тридцать восемь, сто тридцать девять… Сколько еще? Когда оборвется твой счет?…

Сидит на «глазах» наблюдатель. Не до работы – чего там не видел? – пишет в телефоне письма жене. Война двадцать первого века – на передовой интернет. Услышал: идут. Даже не отправил «Пока» для любимой: дел-то на полминуты, скоро вернется. Встал с автоматом на лестнице, увидел в проем: поднимаются. Чуть осторожно идут, задирают вверх лица. И форма на них чужая – «горка», в их «Волыни» такую не носят.

«Какая-то особая разведка», – сразу понял укроп. И снова на пост. Вдруг проверка. Еще наругают.

А там два орка с туманом в глазах да с песнею в головах:

Осень… В небе жгут корабли. Осень… Мне бы прочь от земли.

Идут прямо в небо. То ли на смерть, то ли просто «прочь от земли».

Вот и дошли.

– Здорово, – улыбается Ива укропу, продолжая идти.

– Здоровеньки были, хлопцы. – жует он кашу в ответ.

– Ну ты хоть руки-то подними. Ты в плену, – наводит ополченец на него автомат.

Любезности кончились. Пленный уже под стволом, едва успевает отвечать на повышенный голос.

– Один здесь?… Когда смена?… Оружие?… Где тепловизор?…

С поста нечего взять: только сам укроп, бронежилет на нем, рация, автомат с «костром», как здесь называют подствольник, и «муха». Всё пригодится!

Спускаются вниз по лестнице, и уже успокоился Ива. Ведет добычу, как с ярмарки скот: у пленного руки назад, волочится сзади веревка. Ива шагает с ним под руку, мурлычет над ухом:

– Веди себя тихо. Попробуешь закричать – возьму нож, отсеку тебе голову. А после маме твоей в посылке пришлю…

И так всю дорогу, как успокоительное. Этот притих, только передвигает ногами, огромный от кучи на нем одежды средь трех лилипутов.

Вышли с шахты и маршируют по огородам. Шагают как на кофе гадают: дойдем – доведем – пропадем.

А у укропа на плече рация, и из нее хриплые голоса – болтают другие посты:

– То шо за четыре тела под терриконом лазят? Не ваши?

– Не, наши дома сидят. Мож, ваши?

– То я не знаю.

И тишина.

В лесу, где черти с утра мерещатся, стоят под стволами, дуют на пальцы два ополченца. Все нет командиров. Четвертый час тишины. И вот наконец пулемет – прямо за спинами, из леса в начале села. Отрезали!

– Всё верно. Четыре часа – пока пытали, пока окружали… – точно рассчитал Ангара.

– Пробьемся? – сам понимает, что опоздали, Лекс.

Стоят и молчат, потому что некуда больше идти. Как ни виляй лиса, бывать ей нынче у меховщика.

– Мы никуда не пойдем. Мы обещали быть здесь, – садится на землю писатель ждать, кто придет.

Уже всё решила ему судьба. А всё равно – страшно.

Вот топот с дороги. Подняли головы, встали, ворочая шеями. Только и видно, что бурелом. Зато сразу два голоса:

– Пьян! Пьянь!

– Пьянь епаная!.. – невменяемый пароль разведки.

– Епаная! – продирается сквозь кусты Лекс.

Над дорогой летит разведка: три орла, а с ними жар-птица – военный на длинной веревке. Спешит впереди всех, как за добавкой.

– Ну что, мужик? Ты не против, что в плен к нам попал? – лоб в лоб глядит ему в лицо Ангара.

Да вроде не против. Смирный уже.

Мы делим оружие, свое и трофейное, для следующего рывка: три километра, открытые для всех украинских позиций. Три километра бегом до своих. А это еще бегом по лесу? уже шагом через село да на четвереньках по полю… Ах да! Пулемет с той стороны села. А, потом разберемся!..

В селе мы уже не можем бежать. Все в зимнем, у каждого к боекомплекту второй автомат или гранатомет. Шатаемся, выплевываем слюну, но еще (потому что под гору) двигаем как-то ногами.

Впереди Лекс с Ангарой – самые свежие, сидели до заморозки, теперь расходуют силы. Бегут, спотыкаются по центру села. Вон поворот, и медленно растут из-за плетня какие-то люди: один, двое, трое. Но пока еще не выехал БТР.

– Кто впереди?! – бежит туда Ангара.

– Не вижу! У меня в глазах вода! – уже отстает с гранатометами Лекс.

Теперь только б успеть застрелить десант! БТР подобьет Тихий.

Никто не сворачивает с дороги, все так и бегут по центральной улице в лоб на укропов. Если нет выхода, всегда атакуй – или погибнешь, или победишь.

Гражданские. Увидели нас, сами качнулись в канаву.

– Давайте отсюда! – пролетаем мы мимо.

Двое мчат впереди, двое сзади, а в середине картина: маленький Арчи гонит связанного вели – кана с флажком Украины на рукаве, и сзади веревка на пять метров в песке волочится. Игрушечная миниатюрная Новороссия гонит в плен неповоротливую огромную Украину.

Вот и поле. Шагать не перешагать. Большое, пустое, другое – желтое с белым, а не черное по ночам. Огромное поле с ветрами в лицо, а по нему – дорога к своим, на которую уже не хватает сил. И мы стоим на краю степи, ногами в дорогу, глазами в «Комсомолец Донбасса», горячие, как кони, хватая холодный воздух, вытирая рукавами глаза.

Неужели уйдем?…

Горят на ветру, как в адовой топке, лица. Плывет волнами дорога, плывут, как музыка, небо и степь. А ты бежишь, идешь и ползешь, и у тебя, как у Лекса, в глазах вода.

Мы ползем по степи, едва разгибая колени. Не отрезал в селе десант, и до сих пор не падают на голову мины. И льется под ногами дорога, и рядом с тобой качается на длинных ногах пленный военный. Уже не отобьют его по дороге с вон…, А там, далеко впереди, лежит, одубев в бурьяне, молодой пулеметчик Снейк, спешит от дамбы и падает в яму старый Орда, не спеша настраивает свою «скрипку» утесник Архан, да впопыхах не может поставить «улитку» всегда суетящийся Синий.

Не в силах бежать арьергард.

– Да ну вас. – кашляет сухим горлом Ива.

– Лучше умереть от пули, чем от одышки, – шагает Тихий с шапкой в руке.

Во дворе «Комсомольца Донбасса», как елку после зимы, раздевают украинского пленного: рация, бушлат, кофта, бронежилет, ватные штаны, теплые сапоги, шерстяные носки, триста гривен, нож, документы… Столько барахла, что в одни руки не унести. Всё снял, оставил только исподнее да обручальное на пальце кольцо.

– Ты как бежал, блин? – стоит рядом и всё считает, считает одежки Ива.

Чуть запоздав, несется от своего АГС Синий.

– Ну что, мразь укропская! Не будешь больше людей стрелять! – заносит он руку, чтобы ударить в лицо.

– Синий, назад! – встает между нами Арчи. – Ногу сейчас прострелю!

Непонятно, куда бережет он укропа.

Автомат на весу, прикуривает рядом Орда, ждет, когда разуется пленный. И вот тот стоит раздетый, с опущенным книзу лицом, бледный, босой, на брошенных наземь желтых портянках. Стоит, буд-то на пьедестале, на насыпи у забора, один среди своры волков, что веселы перед тем, как его разорвать. Стоит и качается на рыхлых ногах, и нет слов и слез просить о пощаде.

– Да не трясись ты, осыплешься.

Ровно и медленно подводит Орда к его голове ствол. И вот замирает уже перед выстрелом.

– В расход его. – тихо и страшно звучит из толпы приговор.

Стоит на своем пьедестале, как на костре инквизиции, пленный солдат. А на уровне живота застыли перед ним с полуприподнятыми стволами враги. Застыли и смотрят, как от страха или от холода на дворе дергается в судороге у солдата нога. И он тоже смотрит на ногу, а в голове только одно – несутся последние кадры кино: его шахта, лестница, пост, телефон в руках, где на связи жена, и тот момент, когда идет к нему малорослик, что-то говорит на ходу, улыбается и поднимает в последний момент автомат…

«Проглядел!!! Проглядел!..»

Вот он поднимает лицо и молча смотрит на ствол, откуда сейчас полетит к нему пуля.

– А чтоб не дурил, – значительно кивает головою Орда.

– Да мне еще пожить хочется. – говорит, как камень глотает, укроп.

А сам еще ждет: «Где же свои?! Еще, может, успеют спасти…»

Долго тишком, да вот в руках Орды заговорила украинская рация:

– Серго! Серго! Ти де? Шо-то я тебе не бачу…

– Вот и твои. Очухались, – опускает Орда автомат. И в рацию: – Где, где он. В Москве! Иди на хрен, хохлятина!

Через два часа расшевелились укропы, Замельтешила в селе их техника, и, стволами в поле, вылезли из-за хат рыжие БТРы и БМП. Мы привыкли к пустоте их мышления и к особой «свидомой упоротости», а потому не удивились сейчас.

В руках Орды трофейная рация, откуда несутся только угрозы да грозы:

– Выходите с поднятыми руками! Иначе будем расстреливать! – орут сумасшедшие.

– Мы руки подняли. Приходите, берите, – сидит на бревне, курит Орда.

– Украли у нас человека! Верните обратно заложника! – бесятся там.

– Я думал, что пленный. По законам войны, – знает за правду старый афганец.

– Вы террористы! С вами нельзя по закону! – повторяют зомбированные. – Мы раскатаем вас танками! Мы пришлем на вас КамАЗ пехоты!..

– Еще тридцать пленных, – считает им вслух Орда.

– Мы вас в Донецке повесим! – старая заезженная страшилка.

– А мы вас в Киеве, – верит в то, что обещает, Орда.

И всё на истерике, и не понять, для кого они дают этот концерт. Полчаса говорят, а ничего не сказали.

– Прозевали бойца. Будьте мужиками, признайтесь.

Надоело болтать, и командир выключает рацию.

– Шайка ворюг… – успевает долететь из-за поля.

На бревне, нога на ногу, засыпает гранатомет – чик.

– Пришлют на нас КамАЗ пехоты. На один раз мне этот КамАЗ, – плечом подпирает он щеку.

Переругивается с укропами на шахте Орда… А мы сидим у края степи, на дамбе ставка, у синей остывшей воды, у старых окопов стрелковцев, где – режь ноги, хирург! – не протолкнуться от мин. И хороша осень на Украине, и хорошо сидеть здесь, в ворохах дубовой листвы, у желтых уснувших окопов, у вечно текущей воды. И уже не хочется ни с кем воевать…

Такое счастье, как Новороссия, бывает только однажды.

Серго сидит в кабинете Севера, уже без веревок и без наручников. Высокий и белобрысый, в свитере вместо кителя, с манерами колхозника – весь деревенский, будто вчера сняли с сохи. У него красное обветренное лицо и красные же глаза – то ли от недосыпа, то ли от перепоя.

– Ты вспоминай, Сережа, вспоминай лучше. Мы завтра туда пойдем, и, гляди, если соврал, на шашлык пустим, – крутит в зубах сигарету Орда.

– Та я всё, шо знал, рассказал. А остальное не бачу, – осторожно и аккуратно, пока разрешают, курит укроп.

Серго за пару часов разболтал всю свою жизнь. С мокрых пеленок до пьянок в батальоне «Волынь». История унылая, как век мудреца.

– … А до Майдана этого работал сантехником. Работал на шабаш в основном. Потом батальон у нас сделали – тербат охраны «Волынь», всех звать туда стали. Мы с женой еще посоветовались – зарплата все же стабильная. Ну, я и пошел добровольцем. Семью прокормить. Дети у меня малые, ради них жить хочется. Я и в плен меня брали, не думал о сопротивлении.

Сюда не рвался, хотите верьте, хотите нет. Но и сбежать тоже не мог. Мы летом, когда узнали, что на АТО едем, весь батальон забунтовал. Гробы-то и до Волыни уже докатились. Кому хотелось от сепаров вот так же, ногами вперед? Но нас обманули. На бунт этот приехали полковники с генералами, вызывали нас всех, обещали, рассказывали: мол, ни на какую АТО не поедем, а поедем на учения в другой город. Они, мол, свое честное офицерское слово держат…

Да обманули, конечно. Привезли не в тот город, а сразу на АТО, но пока еще не на передовую. Немного промурыжили там и все-таки на передовую собрали нас. У нас сразу бунт: «Давай домой!» Опять эти наприехали – полковники, генералы. Опять у них слово офицера. Мол, едете не в первую линию обороны, а в третью. В первой самые боевые части стоят, кто вас туда отправит, сами понимать должны.

Да обманули, конечно. Собрали за день, ночью везли и ночью же привезли. В третью линию, мол. А мы утром поглядь вокруг – а вот и сепары через поле. Всё, приехали, передовая. А у нас за спиной – нацики и правосеки. Заградотрядами стоят, чтобы не разбежались. Потому что знают: у нас в батальоне воевать не хочет никто. Знали бы, что обманут, по домам разбежались бы еще в Волыни.

Техника в батальоне? Да всё барахло. Воевать не с чем. Сами, небось, видели – БТРы советские да «Уралы». И на эти запчастей нет. Всё только волонтеры привозят, они же и чинят. Свитер на мне – волонтерский, бронежилет ваши сняли – волонтерский, продукты нормальные в батальоне – тоже от волонтеров, прицелы и ночники – волонтерские, белье нательное – волонтерское. От Минобороны в нем только вши заводятся. Перловка с червями да с гнилыми сухарями – вот все подарки от них.

Украина? Да мы слово такое не вспоминаем. Пускай она сама по себе, а нам бы обратно в Волынь. Обманули, что здесь месяц будем. Уже три месяца не меняют. И тут не взбунтуешься – мигом правосеки приедут. Комбата они нашего тут убили: машину расстреляли его. Он вроде хотел разведку свою в батальоне иметь, зачем-то поехал к ним. Там и убили. Даже не оправдывались, не извинялись. Хозяева жизни такие. Разведки у нас в батальоне так и нет… Мы после этого по ним часто бьем. Ночью из минометов. Швырнем пяток-другой мин – поди разбери, кто стреляет. Про побитых от тех обстрелов не знаю, но злые они на нас до черта. Понимают, что кто-то из своих по ним долбит. Да какие они нам свои.

Кто на переговоры с вами ходил? Да обманули вас офицеры наши. Комбата тогда уже в живых не было, а сами они испугались – шо замполит, шо ротные. Контрактник один ходил, замкомвзвод, парень смелый. Погоны майорские надели ему, да пошел. Он же не за офицеров ходил, это ж мы его попросили. А шо, сидеть ждать, пока в атаку пошлют на убой, как они там в Киеве любят? Так мы лучше в плену, да живыми. Домой воротимся. Мы после той встречи в поле, когда он до вас сходил, долго сидели, думали. Водку пили и думали: идти нам в плен или нет? И в атаку страшно, и в плен тоже страшно. Про вас тоже всякого наслухаешься. Живым, мол, никто не уходит. Так и решили: пересидим, может. Может, и не будет ни плена, ни атак. Может, и поменять успеют еще.

Здесь уже начал в себя приходить. Российский канал первый раз посмотрел. У нас дома по телевизору только одно и колдуют: «Российские войска обстреливают мирную Украину». А тут сидишь и сам все видишь и слышишь. С той стороны ни звука, а с нашей нацики артиллерию так заводят, что уши закладывает, когда над головами летит. Тут на передовой, в сравнении с Волынью, всё местами меняется…

– Боятся боевиков у вас? – гляжу я на пленного.

– Сильно боятся, – не врет здесь Серго. – Страшно с вами стоять.

– Сколь платят? – уже перешел на бытовое и Север.

– Три тысячи гривен на месяц. Это ничего совсем. Что домой, а остальное на водку. Мне эти три тысячи зачем? Я дома хоть и меньше имел, зато не на войне, – говорит и все время вертит головою по сторонам укроп. Всё ждет, когда станут резать на части. – А вам сколько? – выпрямляет он шею.

– Ты, Сережа, всё равно не поверишь, – впервые за разговор заулыбался Орда.

Закончен допрос, взята вся информация, и теперь по ночам переваривать это разведке, что завтра пойдет через поле экзаменовать батальон «Волынь».

И вот мы сидим молча, пленный напротив. На столе его паспорт, иконки, крестик, записная книжка – маленькая, как всегда у солдата; флешка – на ней фотографии. Приоткрыто окно, горят у всех сигареты, и каждый далек отсюда, думая о своем. Нет, нам не снятся здесь по ночам Новосибирск, Красноярск и Донецк. Мы оттолкнулись от этого берега, и он растаял вдали… Теперь лишь ему одному – пленному – будет сниться Волынь.

– Что думаешь? Говори, – встаю я из-за стола.

– Домой хочется. Жену хочется повидать. Хочется увидеть, как дети вырастут, – тихо, по-человечески просто признается Серго.

«А я просто не хочу, чтоб мои дети видели это», – вдруг понял я главную причину, отправившую меня сюда.

– Зови своих, – тушит Север в пепельнице огонь. – Ведем на подвал.

Орда набирает на сотовом кого-то из россиян. Потому что другой прием ждет Серго за порогом у Севера.

Вот Север и двое с оружием из разведки ведут пленного, с пакетом на голове, через всю казарму, через наш «Пантеон богов». А на лестнице и по коридору стоят эти «боги» – местные ополченцы, вчерашние граждане Украины. Стоят, и сунь спичку – разлетятся от ярости.

– Шо, тварь укропская, долго землю тебе топтать?

– Куда повели? Тут его кончим!

– Дай рыло подправлю!

– Слышь, мразь?! Всё равно ведь добьем!

– Пришел, сука, куда не звали…

– На пару минут-то хоть дайте!

Кто-то успевает, пока остановка в дверях, дернуть укропа к себе за пакет. У того закидывается на спину голова. Но ничего, отбил командир. Серго тянут дальше за рукава оба разведчика, и видно, как у него дрожат на весу ладони.

Откуда такая ненависть? Из какого корня проросло это зло?

– А ты проживи с ними четверть века – сколько жизни в тебе останется? Они нам ничего не оставили, кроме ненависти, – уже вечером дал мне ответ Японец.

Мы стоим на крыльце уже в темноте, и пролетают над нами созвездия. И в каждом чья-то звезда. Но ты давно знаешь, Японец, что нет на небе твоей. А я знаю, что нет и моей. Потому что. Потому что нам всегда стоять в темноте на посту, ничего не имея от жизни. Потому что для нищих не загораются в небе кометы.

– Мне нужно еще раз к нему, – оборачиваюсь я на казарму.

Потому что я знаю: не договорил на приеме у Севера пленный укроп. И то, что он скажет, можно услышать лишь мне.

В подвале, за хвостатыми минами, комната с батареями, где на большой деревянной лавке сидит с сигаретой Серго. Не связанный, без наручников, рядом на табурете иконки, снова на шее крестик, на полу кружка с водой.

В коридоре пост – интеллигент Стоматолог. Нога на ногу, автомат на колене, из дверей общается с пленным:

– Вот я бы тебя убил в бою. Но у тебя сейчас нет оружия, а у меня есть. И тебя здесь пальцем за все время никто не тронул. Потому что мы не равны. Нянчи дома детей. Пока я здесь, тебя не тронут. – И улыбается белыми зубами в черной бороде. – Но через час я меняюсь. Извини.

Стоматолог здесь лишь десять лет, и он, азербайджанец, не прочувствовал четверть века, прожитого с «украинцами».

Через час приходит другой – дончанин Белый, у которого в копилке та самая четверть века. Прошел Аэропорт, прошел Саур-Могилу, Иловайск и другие кошмары. Где-то в республике семья. Ходит по коридору, не может спокойно сесть. Ходит и молчит.

Наконец встает в проеме дверей – злой, с красной шеей, где дергается кадык.

– Никогда не был здесь?

– Никогда, – не движется на лавке Серго.

– А сейчас на черта приполз, гад? – зная, что не будет ответа, смотрит на него Белый. – Зачем ты сюда? Ты меня на своей Волыни видал? Пришли, людей убиваете. Детей убиваете! Как вы, гады, города наши бомбите! И всё врете, погань, по поганым своим телевизорам, что мы тут сами себя бомбим! Знаешь, о чем я сейчас жалею? – становится он вдруг спокойным и оттого страшным. – Что убить тебя не могу.

Этот сидит, как камень, как повесть настрочена – «Вий»: колени врозь, воткнув в пол глаза, поднимешь – убьют.

– Шо вы с ним медлите? Вывели на двор да шлепнули сразу. Желающих – полказармы, – отворачивается от меня Белый.

Ушел он и больше не возвращается. Сидит в конце коридора, справляется с нервами.

А у этого кипит голова: пока баба с печи летит, семь дум передумает.

– На родине вдруг посадят теперь…

– За что?

– Не знаю. За предательство, может быть.

– А семье за это что будет?

– Не знаю. Не знаю. – трет он ладонью лицо.

– Ты почему не стрелял там, на шахте?

– Не знаю, теперь уже не знаю… Думал, какая-то особая разведка.

– Просмотрел?

– Да, просмотрел. Я не помню. Я письмо жене не дописал.

– Номер помнишь ее?

– Да.

– Диктуй мне. И никому про это. Детям по сколько?

– Одному четыре года, другому четыре месяца.

– Пацаны?

– Да, оба мальчика.

– Куда пойдешь после войны, если выживешь?

– В армию не пойду.

– Страшно тебе, Серго?

– Да, страшно.

– Детей хочешь увидеть, как вырастут?

– Да, хочу.

– Серго, мы все здесь за детей. Понимаешь меня, Серго?

– Да, тебя понимаю.

– И нам не платят по три тысячи гривен в месяц. Мы здесь бесплатно, Серго. Кто месяц и два, а кто по полгода бесплатно. Потому что за детей. Веришь мне?

– Да, я верю.

– Мы в плен тебя взяли, я тоже там был.

– Я не запомнил. Никого не запомнил.

– Я знаю, поэтому говорю. Тебя обменяют. Не убьют. Запомни.

– Спасибо.

– Прощай, Серго.

– Спасибо…

В отряде сухой закон, но Север отпустил литр спирта – поить за фортуну орлов.

– Дикой, разливай, – ходит Орда меж двух столов в кабинете разведки.

– У меня рука дрогнет, вы мне рожу набьете, – всегда «на дурочке» (легче жить), руки в боки Дикой.

– Чего собрались-то? – опоздал кто-то с поста.

– Какой-то укроп свободу свою потерял, – смеются за кружками.

Да вот тоска: литр спирта – на полтора десятка бойцов. И (дело к ночи) расходится на своих двоих, не качнувшись, разведка. Носы красные, а лица синие – порохом жженые, морозами луженые.

* * *

В конце декабря я уезжал из Донбасса домой. Уже на границе достал телефон, набрал номер Евы – жены Серго.

– Да по-русски говори, Ева! Я мову не понимаю. Я россиянин.

– Я поняла вас.

– Где он сейчас у тебя?

– Не знаю. Мне сообщили, в полон забрали его.

– Да, в плену он. В Донецке. Я видел его месяц назад. Я в плен его брал. Он жив у тебя. Его должны обменять. Жди, что обменяют.

– Я жду. Мы все тут переживаем… Когда обменяют?

– Я не знаю. Не знаю, правда.

– Он здоров хоть?

– Да, был в порядке. Я обещал ему, что позвоню тебе, расскажу. Всё, я позвонил. Жди его. Его обменяют. И сюда не звони. На этот номер уже не звони. Прощай, Ева.

– Прощайте.

За нашей границей я разломил пополам и выбросил сим-карту украинского «Лайфа». Потому что уезжал из Донецка уже навсегда. Потому что такое счастье, как Новороссия, бывает только однажды. Вернулся в Россию – и потерял его навсегда.

* * *

В феврале следующего года Серго обменяли на наших военнопленных. Лишь здесь он сыграл свою главную роль. Он так ничего и не принес нам, этот язык. Не потому, что что-то скрывал, а потому, что ему действительно нечего было дать. Чем стал в его судьбе батальон «Волынь»? Недолгим роман – сом, где одна только водка, перловка с червями да с гнилыми сухарями, да вши, что заводило их Минобороны в добытом волонтерами белье.

И горько и больно для солдата закончился этот романс.

– …Куда пойдешь после войны, если выживешь?

– В армию не пойду.

– Страшно, тебе, Серго?

– Да, страшно.

– Детей хочешь увидеть, как вырастут?

– Да, хочу.

Уходит длинная осень четырнадцатого года.

Уходит из старой нищей страны, где на пепелище прошлых миров, меж старыми дряхлыми городами – не удержать – разгулялась беда. Где валит с каменных ног водоворот перемен.

Была Русская весна четырнадцатого года, и через границу сватался Донбасс к ангелам. Да отвернулись ангелы от людей маленьких да сереньких. И началось Русское лето, когда ползли в Донбасс свататься черти. Но встали из людей маленьких колоссы и титаны, и с медью в черепах споткнулись в вышиванках рогули.

Да вот раскидала всех Русская осень… Нет сил больше свататься у тех и других, и запеклись от крови – не отстираешь – наряды.

Русская осень четырнадцатого года. Вставал в полный рост Русский мир, да лишь час простоял на ногах. Не хватило русских ему на земле.

Эх, русские! Держитесь крепче друг за друга, не то упадете.

И вот мы стоим на пепелище прошлых миров, на передовой Украины, во дворе «Пантеона богов». Огромный строй в восемьдесят семь человек – весь «Беркут» отряда Севера. Кто в «горке», кто в камуфляже, чернеют казачьи, с красным верхом папахи: прибыло – не измерить – в Войске Донском за эту войну. Стоят перед строем Орда и Родник, раздают последние инструкции и угрозы. За ними, с карандашами и списками, повариха Алена – не резать ей больше ночами укропов на блокпостах, не обрывать солдатские вещие сны…

Встает перед нами Север и тоже говорит, говорит, говорит. Но без передыха ударяет в грудь ветер, уносит слова и дым сигарет. Уже загружены мины, гранатометы и пулеметы, стоят во дворе машины, уже Алена зачитывает вслух позывные – считает бойцов. Все здесь, на ветру, лишь нет Беспредела: ушел на неделе в запой, а утром подался в Россию.

Сегодня нас отпускает передовая.

– Летите оттуда, «беркуты», – сказали в штабе Донецка.

– Куда лететь-то? – стоял с серым лицом нужный вчера, бесполезный сегодня Север.

– На четыре стороны, кроме Киева.

– Вот туда-то нам и надо, – уезжал он обратно на фронт.

– Совет вашей банде: прибейтесь к кому-нибудь, – вдогонку ему из дверей.

Не докатились до нас в свое время «Оплоты» и «Востоки» со своими танками и батальонами, не разогнали, не разоружили, не положили, как многих. Далеко от всех столиц, в дикое поле залетел «Беркут», бензина не хватило его разорвать. А нынче уже набрала силу республика и просто показала пальцем на дверь: «Эй, банда! Прибейтесь к кому-нибудь». И больше нельзя было этого не расслышать.

– Грузись, славяне! – гаркнул-каркнул Орда.

– С Богом, казаче! – перекрестился Родник.

Все по машинам, и колонна двинулась до Донецка, где Клуни, обещавший нас повесить и расстрелять, в своем отряде «Би-2» дал место для «Беркута».

Здесь всё романтично и всё поэтично на этой войне: Клуни – из Голливуда, «Би-2» – из черт знает откуда. Рехнувшиеся актеры и музыканты, вложившие душу в свое ремесло. Вот где настоящие оригиналы, вот где идеал мастерства! А в Москве и Голливуде – фальшивки.

Мы выгружаемся в темноте у общежития техникума, что по случаю войны обратился в казарму. На этажах палаты на двух человек, где в каждой собственный душ – живи после передовой как кум королю. Во многих побиты окна – сыпались мины во двор, – и в комнатах гостит улица, с морозами и шумами.

Рядом с общагой аптека на два этажа. Всё разбито внутри. Битая мебель, битые окна, сорваны двери, на полу всё в бумагах и рваных картинах. И страшный трупный запах на два этажа.

Перед крыльцом лежит в грязи «жовто-блакитный». Ива топчет его с полминуты, а отойдя, объявляет другим:

– Товарищи, при входе в аптеку не забывайте подольше вытирать свои ноги!

Я прохожу прямо, лишь наступив на украинский флаг, думая, что всё это шутка. Но разворачивается передо мною боец из местных, спускаясь обратно с крыльца.

– Я забыл вытереть! – зло топчет он тряпку.

– Грех фашистским флагом не вытереть, – встает за ним следующий местный.

А за этими еще двое. Уже ждут свою очередь.

Закончился переезд, и вечером мы разливаем в комнатах чай. Пока еще чай. Еще не расшатал, не разлатал нас Донецк.

Ночью клочьями на небе заря. Она висит кусками сырого мяса, капая кровью на снег. Ночью грохочет город. Трещит вся казарма, а в окнах стоит красный от взрывов свет. Швыряет огни артиллерия, и, падая на Донецк, летают по Млечному Пути туда и отсюда жар-птицы. И ночь заходит с пожарами в ледяные дома.

– Что это? – стоим мы у битых окон, куда забирается ветер.

– Аэропорт… – На кровати в глубине комнаты сидит ополченец. – Там Страшный суд, – веще-зловеще доходит из тьмы.

Так вот почему так холодно нынче от ветра. Рукою подать до входа в зал Страшного суда, где из раскрытых дверей дуют в лицо не ветры, а ужас и страх.

Так мы осели в Донецке. На мягких кроватях, в люксовых полатях, без бессменных постов, без бессонных часов. И сами в вечных гостях.

В Донецке у нас сразу кончилось всё. Уже через день вышел Север и перед строем:

– Продуктов осталось на несколько дней. Теперь не будем есть так, как мы ели. Теперь лишь утром и вечером. В субботу и воскресенье – по одному разу в день. Вяжите крепче ремни.

Отдельно на фланге десяток бойцов – идут в увольнение. Ждут. Раньше тем, кто ехал домой, давали продукты, а реже копейку.

Север подходит к ним тяжким шагом, папаха на бровях, глаза на асфальте:

– Кто ждал денег или продуктов, их сейчас нет. Было время, мы помогали семьям бойцов. Теперь нам нечем помочь.

Эти стоят как нищие, с плевком в руке вместо монеты. И вот молча уходят в город. И после, войдя в родной дом, молча кладут на лавку в прихожей бушлаты. Какие слова говорить им семье?

Один из Донецка. Уже пропустил два раза подряд увольнение.

– Ты что домой не поехал?

– Домой не могу. Приеду – посадят за стол, кормить меня станут. А там жене с ребятишками самим не хватает. Я лучше тут, впроголодь.

После такой поездки пришел к Роднику другой ополченец – Железо.

– Отпустите уже. Поеду в Россию. В военный учебный центр. Профессию военную получу.

Стоит он, сорокалетний мужик, темный, как цыган, с желтыми мозолистыми руками. Стоит и не может толком соврать.

– Бесперспективняк, Железяка, – в бороду бормочет Родник. – Гражданам Украины нет направления в российский военный центр. А еще решат да и выдадут Украине. Найдутся добрые люди.

– Ну, может, возьмут… – уже попался он на вранье.

– Скажи, – стою я в дверях, – научиться надо или из-за зарплаты?

В точку.

– Денег в семье нет, – сдулся Железо. И сразу из великана сделался карликом. – Ехал из увольнения обратно в отряд, в автобусе затребовали билет. Полторы гривны. Кто раньше их за деньги считал?… А сейчас и их нет. Нечем мне, говорю, заплатить. А кондуктор орет: «Платите!» А рядом еще смеются: «Вот тебе и армия, ни копейки за душой нет». Отпустите? Не в Россию, домой.

Что тут скажешь бойцу? Когда правда по канату ходит да милостыню собирает.

– Оставайся пока, Железяка, – не знает, что ответить, Родник.

Железо остался.

Да не пожелали остаться другие. Восстание «минометов». Командир минометного взвода Кацо – длинная нескладная башня. Слово за слово, кулаком по столу, и где-то зацепился Кацо с командирами. Сидят, лают о нем в кабинете.

– Минометчик от бога! – божится за Кацо Японец.

– Дерьмо убого! – собачит того Карабах.

– Казак из него говенный! – сам пять минут в папахе Родник.

– Язык суконный! – утверждает приговор Север.

Мы с Ордой только переглядываемся.

– Кому верить-то?

– Мне верь, – тычет в себя пальцем старик. – Мне верь. Щука щуку жрет – костями давится…

И тут же – клизма, знай свое место! – сняли Кацо с командования взводом.

Кацо ночь переваривал эту новость, а утром в отряде восстали все «минометы». Двадцать человек бросили вызов Северу:

– Давай зарплату! Не дашь – катитесь все к черту! Уходим домой. Полгода бесплатно воюем!

Успели сделать одно – арестовали Кацо. Пока арестовывали, шумел: «Я сейчас нагреюсь, буду стрелять!» Забрали оружие – ручной пулемет, – повели в подвал. Как привели, загудел: «Куда вы со своими пульками без моих мин?»

Открывают двери подвала, а там уж встречает его Беспредел.

– Ты же в Россию уехал?

– Да… – отворачивает глаза Беспредел. – Поехал, да завернул в Макеевку на «Семерку» к Сочи, денег занять.

Где и провалился в «синюю яму». Из неё сразу в подвал, а из подвала сюда, в новый подвал – лечиться до полного протрезвления.

Кацо обезвредили, но нет денег бойцам, нет вообще ничего, и нечем гасить восстание.

– Строиться, «Беркут»! – взбешенный, выходит к отряду Север.

Мы стоим на снегу у казармы, поджимая в ботинках пальцы, – нищие неудачники, проигравшие счастье. И ходит перед строем наш командир. Наш – и не наш. Нет того Севера, что привез нас сюда, с тем навсегда рассчиталась удача.

– Мне такие бойцы не нужны, – один против всех «минометов» стоит командир. Еще в гневе оттого, что теряет, но уже осознавший неизбежность конца. – Если вы не хотите сражаться за свою землю, нам с вами не по пути!

Он думал, ударит в больное. В святое. Да вот проиграл.

– Работу уже подыскал.

– Семье обещал.

– Прости, командир. – полетели вразнос голоса.

Восстание кончилось. Нет больше в «Беркуте» «минометов». Север взял за душу лишь шестерых; четырнадцать разбежались: совесть не голод, можно стерпеть.

Кацо отсидел в подвале несколько дней. Был слух, что хотели его расстрелять, но после он сам повинился, получил по решению казачьего круга двадцать ударов нагайкой и остался в строю, со своими минометами и папахой.

Так с передовой, что раньше скрепляла отряд, «Беркут» сел с разгона на мель. Попал в тыл, где всё зашаталось и начало сыпаться. Не нужно стало ходить в наряды, смотреть за оружием, следить за укропами, искать задачи разведке, и потянулись к стакану ослабленные бойцы. Дошло до них, что свой дом арестован судом, а сами они – бродяги без паспорта, и взялись за бутыль сраженные командиры. И полетел в пропасть наш «Беркут», теряя перья…

Первой покатилась в запой разведка. Сели на нектар чертей оба ее командира – Ива да Арчи.

– Где? – на построении о двоих спросил Север Орду.

– Ранены из подствольника, – сообщил тот понятно.

– Ты что хлещешь там, Ванька? – сидит уже в комнате с Ивой и по имени называет его Орда.

– Напиток храбрецов! – трясет тот спиртом в литровой банке.

– Ты б в город вышел, на баб поглядел, может, отпустит, – предлагаю я известный рецепт.

– Мне бабы до фени, – сознается Иван. – У меня только на жену встает и когда я стреляю!

Но где-то познакомился Ива с местной девчонкой. Она его, как защитника из России, вывела в город, показала Донецк, какой-то музей и «Донбасс Арену». Вдобавок еще позвала в гости в ближайшее время. И вот к концу прогулки Ива совсем заскучал. Но тут же девку дернуло рассказать, что у нее дома пятьдесят литров сливового самогона.

Ива, вернувшись в казарму, теперь каждое утро вставал в этим полтинником в голове.

– Она ж не за самогоном звала, для другого… А я-то за самогоном, – объяснял он нам, почему не в гостях.

– Пятьдесят литров! Сколь дней назад это было? – спрашивал сразу Орда.

– Шесть дней назад, – считал Ива.

– Сорок четыре литра осталось, – тоже считал Орда.

Ива покинул семью – жену и трех дочерей. Оставил им на жили-были машину – «Продайте, как станет невмоготу» – да и сюда за новыми песнями. А жене – мол, на заработки. И вот прошло уж три месяца, в семье продали машину, жрет всё ипотека, и скоро, если не разбогатеешь, надо воз – вращаться назад.

Однажды дозвонилась жена: «Ну что, заработал? Когда уж вернешься?» И хоть телефон сразу в спирте топи. «Скоро вернусь. С миллионом. – замирает Иван с трубкой в руке. – Историй.» – выдыхает он перегар.

– Мне б танк у укропов угнать. Продал бы республике за немножко. Да где теперь взять-то укропов? – по пьянке делится Ива больною мечтой.

– У самого тоска дома, еще и сюда покатился, – сижу я с ним рядом.

– Да здесь-то важней, Ангара, – смотрит он в спирт голубыми глазами.

Арчи ушел в запой молча, почти не появляясь из комнаты. «Болею…» – вставал он с кровати, когда напарник забывал закрыть двери.

– Порядок у себя наведи! – однажды ткнул ему Север за взвод.

Арчи собрал в классе разведку.

– Я не могу вами командовать по уставу. Вы все добровольцы, – понял он, что не может приказывать.

– Тогда голосуем, – встают его замы. – Кто за то, чтоб жить по уставу? Что слово Арчи – приказ?

И вся разведка ответила да. И, выйдя из класса, покатилась дальше заглядывать в кружки.

Разведчик Семен. Горе-разведчик, как смеялся я с ним после засады. Собрался с Тулой, что из «Семерки», куда-то поближе к боям, да тоже сорвалось. И тоже покатился с бутылкой. И вечно попадется кому-нибудь на глаза, и вечно вляпается в историю.

Однажды, хлебнув, пришел до Японца:

– А можно, не вступая в казаки, папаху носить?

– Эти церемонии необязательны, – спокойно объясняет казак. – Лишь бы ты в душе казаком был. И это не то, что объяснял Карабах.

Карабах в боевом настроении объяснил как-то суть звания казака: «Казак умеет три вещи: воевать, водку жрать и баб драть! Умеешь – казак! Не умеешь – говно между пальцами!»

– Ему же не для души, – показываю я на Семена. – Ему надо пить и нагайкой не получать. Казаку по совести – нагайка за пьянку во весь хребет, а он вроде и пьян, и в папахе, а отлупить не за что: не казак.

– Не вовремя я пришел, – показывает Семен на меня.

– А пьешь почему?

– Да дома проблемы. И денег нет, и заработать некому, кроме меня…

– Чего ехал-то? – уже о серьезном Японец.

– Помочь здесь хотел.

Семен попил еще пару дней и вот снялся с якоря, погреб в сторону дома. Помог он республике? Да кто ж теперь знает.

Шайтан. Тоже собрался в казаки.

– Ты-то куда, сынок? – не уговаривает, не отговаривает Орда.

– Я раньше тоже в одном православном собрании состоял, там научили, что за веру и жизнь можно отдать, – сам не знает, что это было, Шайтан. – И казачество тоже ведь православие, – понадобилась ему вдруг папаха.

– А! – сразу в точку Орда. – Был в секте самоубийц, теперь решил из секты в казаки вступить. В новую секту.

– Здесь я остаться решил. Домой не поеду. Пусть укропы убьют, – зло отрезал Шайтан.

– А хрен тебе, не укропы! Тебя твои же казачки шлепнут, – тоже злой пророчит Орда. разглядевший здесь пропасть между казаком и казачеством. – А ты почему не вступаешь? – поворачивает он ко мне свою белую голову.

– Да какой из меня казак?… – не собираюсь я тут фальшивить.

Мы сидим с ним вдвоем, со старым Ордой, в холодной его комнате, где бумагой заклеены окна. Сидим на цветных одеялах кроватей, и он смолит десятую сигарету в желтых зубах. Всё потерялось для нас в этой войне.

– Ну что, замполит, кончилась твоя разведка? – показывает на пустые литровые банки за тумбочкой Ивы Орда. – Куда нам теперь-то идти?

Я на неделе ходил в милицию – спрашивать место. Себе и ему. Небось пригодимся здесь со ста – рым опытом. Да вот отказали: приказ министра МВД – до Нового года закончен набор.

– Знаешь, что понял я? – Кончается жизнь, а он не нашел себе берега, лютый старик. – Что мы не нужны здесь. Они думают, что справятся здесь без нас, все эти Северы, все Сочи и Родники, другие князья… Все их отряды, все эти банды. Я же не о войне, Ангара. О том, что будет потом. Они ведь не могут ничего здесь построить. Они двадцать три года только грабили друг друга, только разворовывали страну. Они ничего здесь не создали. Ни Киев, ни Львов, ни Донецк. Смотри, какое здесь старое, какое здесь нищее… Куда им в Россию? Им нужно сначала в голове повернуть. Они же отстали от нас лет на двадцать. И в плане цивилизации, и в плане интеллекта. Здесь девяностые никогда не кончались. У них смысл жизни – украсть. Это хохлы, Ангара. Это менталитет их. Они оттого и начали эту драку, что делят последнее, а больше не будет. Ты видел их города? Их ветры шатают! У нас иные деревни богаче построены.

Я спрашивал здесь: «Кто у вас был лучший из президентов?» Почти все: «Янукович». «Почему он?» Ответ потрясающий: «А он прямо нам говорил: „Я не только сам ворую, я и другим воровать даю“». Но ведь когда-нибудь кончится то, что воруешь! А мне снова, как в глаз: «Нам хватит еще!» «А дети ваши как будут жить?» Тут уж на мгновение задумаются, а потом в ту же колею: «Небось и им трошки останутся. Всё же не украдем.»

Куда с ними дальше идти? Помнишь кафе «Шоколадка» в Макеевке? Сочи, Алик и вся их компания. Что они за столом там сидели, рядили-делили? Киев хотели грабить. Кому что достанется. Бойцы за Новороссию в бой пойдут и в поле до Киева лягут, а им вся столица на золотом блюдце перепадет. Ты для этого сюда ехал?

– Нет, – и сам я всё вижу.

– Мы из России всё по-другому здесь видели, – обидно говорит, как развелись тут сон с явью, Орда. – Я ехал помочь. Ты ехал помочь. А что мы услышали? «Мы сами всё знаем. Мы сами умеем»… А может, мы просто пришли не туда? Просто не в тот отряд? Не верю. Я бывший военный, я офицер, говорю им у карты: так нужно и так! А мне, ты же знаешь: «Мы на Грабском воевали. Мы сами умеем.» А если я свои «Грабские» в жизни стану считать?…

– Я слышал поговорку в отряде: «Слышь, говно?! Ты на Грабском был? Я не был».

– От кого слышал?

– Сначала от россиян. А после от всех остальных.

Но кончился день, и снова дымится багровое небо. И снова грохочет Аэропорт. Откуда, сорвав на луну голоса, с обледеневших лафетов на город тявкают пушки. Оттуда, где встала армия Зла, несут сюда ветры дурную чуму. Летят на город снаряды, и нет в окнах стекол, и нет в домах света, и нет воды. Как нет уже многих домов.

Но есть еще город. И ходит по городу вечер, развешивая на окнах красные занавески. Нет в домах света, и, как фонари, светят на улицах мины и бомбы. Нет в трубах воды – живые нальют себе водки, а мертвые напьются из Леты.

Когда-нибудь и мы будем стоять у развалин Донецка, как раньше стояли у могилы Грозного. Это всего лишь будущий Грозный – Донецк. Это всего лишь повтор истрепанной киноленты. В том же холодном зале, через несколько долгих лет.

И мы сидим со старым Ордой на цветных одеялах кроватей в этом холодном зале, в Донецке – и в Грозном. Снова сидим на пепелище прошлых миров, где в полном безмолвии с пустого серого неба медленно падает на руки пепел.

После Украины мы больше не верим в СССР…

В соседней комнате совещание двух военных – Ивы и Родника. Два металлических стула, маленький стол, на столе шпроты, учебник «Экономическая теория», на учебнике коньяк «Кастель», по столу, как шашки, ходят стаканы.

– Родник! Танк у укропов тебе украду! Сам украду!

– От меня-то что надо?

– Команду мне дай!

– Не, Ива. Я бойцов класть не стану…

Провалилось к дьяволу всё совещание. Ива у нас на пороге, маленький и синеглазый, с танковой раной в душе.

– И вечный бой! Покой нам только снится, – проходит он, падает на кровать.

– Ваня, что пьешь-то? – вторую неделю выясняет Орда.

– Я или воюю, или я пью, – глаза в стену, отворачивается разведчик.

– Подъем, разведка! – однажды пришел в себя Арчи. – Хватит уже! Теперь каждое утро всем взводом оббегаем квартал.

И мы правда бегали несколько дней. По улицам и рынкам Донецка, изумляя прохожих. И вроде стали меньше пить. Да много ль набегаешь, когда едва ешь по одному разу в день? Приходишь с зарядки в восемь утра, а жрать можно лишь в два часа дня. И корчишься с голоду полдня до обеда да полдня после него. Какой уж тут спорт? Бери назад кружку, друг. Помянем кого-нибудь, раз нет больше повода.

Так и катился наш «Беркут» в омут к чертям. У бойцов спирт да брага, а у себя в кабинетах по полдня лежали затопленные коньяком командиры. Опустил руки Север; не знал, за что браться. Родник; забросил свой склад Карабах. Оставил старшим в тылу Хомяка и проглядел за стаканом измену: Орда, подкатив к Хомяку, вынес с тем вместе со склада продукты и передал их в ближайшую школу – кормить бесплатным обедом детей.

– Две беды вместе, а третью – пополам, – объяснил он одному из своих.

У Клуни бойцы получили зарплату. Тоже казаки, но пронюхали дело, составили списки, встали по ним на довольствие и всем отрядом собрались вступать в Вооруженные силы республики. Из банды – в армейскую роту.

И стали коситься, и стали завидовать ущемленные бойцы «Беркута» богачам из «Би-2».

Орда предложил сделать как Клуни.

– Не вечно ж мы сами с усами. По скольким таким танки «Оплота» проехали… – ткнул он командирам.

Не убедил. В «Беркуте» молятся на папаху. Мол, будет еще на казачьей улице свадьба. «Бог казака не выдаст!» – поднимает вверх палец пьяный Родник.

Север ходит последние дни как кошелек потерял – пустой и глухой.

– С ума спятили от своих казаков?! – вновь заходит к командирам Орда. – Ждете подмоги от Войска Донского? А я говорю: не будет подмоги! Не знаете, что делать? А я знаю. Берем штурмом «Семерку» в Макеевке, а Сочи – в подвал. Вот вам и база отряду, и склад с продуктами бойцов кормить! И сразу вступаем в армию.

– Нет, – устал от него Север. – Ты, Орда, больше не заходи…

И вот, собравшись разведкой, тайно от Севера, несколько человек россиян сами подняли вопрос о штурме «Семерки». Пока еще в сборе отряд, пока не разбежались от голода, от безнадеги да не загнулись от водки бойцы. И даже не нужно было готовиться к штурму. Бойцы на «Семерке» сопротивляться не станут, они сами стонут от беспредела.

Недавно Сочи выгнал оттуда местного ополченца. Тот пришел в наш отряд и начал рассказывать:

– Люди не знают, куда идти. Приказ по постам – стрелять в спину, кто за ворота. Автор – Сармат этот, что с танка раненый. Совсем с ума спятил. По вечерам лежит на кровати, из автомата рожки в потолок выпускает. Жаба его, Братишка, курица худоногая, туда же, по потолкам. У всех баб в шкафах платья, а у этой – формы десять комплектов. Зато бойцы, когда идут в караул, бушлат у соседа одалживают. Сочи? Кончился человек:! Насквозь пропился. По два дня из комнаты не выходит, на кровати лежит, бутылка в горле торчит.

– За что выгнали-то?

– Да не выгнали, – уже признается боец. – С поста я ушел. Оружие им оставил.

Сармата в августе месяце ранил на Грабском украинский танк. Дравшиеся там ополченцы наделали танку царапин из РПГ, и у того на прямую наводку заклинило башню. Экипаж не бросил машину, не побежал. Укропы прорвались на ней до дороги, ведущей во вражеский тыл, и поставили танк ровно по центру шоссе. Тогда кто-то из командиров отправил в обход двух бойцов – впереди по дороге выставить для предупреждения пост. Бойцы до поста не дошли, а зашли в брошенный дом, где сели в подвале у бочки с виноградным вином.

А в это время по шоссе летел маленький автобус «бусик» с двенадцатью ополченцами на помощь своим. Танк выстрелил один раз. Если в автобусе кто-то и выжил, то без рук или ног. «Я подходил после к этому „бусику“. Сармата там не было. Кажется, там вообще ничего не было, кроме каши», – точно сказал один ополченец.

Но через месяц пополз по «Беркуту» слух, что кривая нога Сармата родом оттуда – из подбитого танком автобуса. «Танк в ногу попал!» – заявлял сам раненый, заранее зыркнув, нет ли в строю участников боя на Грабском. «Пьяный он был за рулем, в другого такого же пьяного въехал!» – вспоминал кто-то эту историю. «Да за мороженым он летел пьяный по лестнице, там и упал, ногу сломал», – знал про героя второй. «Примазался к „Беркуту“, мразь. А до того наркотой торговал где-то на Украине», – совсем низвергал его с пьедестала третий.

И вот перед штурмом «Семерки» у нас встала единственная проблема: что делать после со всеми ее чертями?

– Сочи облить спиртом в кровати и сжечь, Сармата распять на кресте, женку его, Братишку, просто в расход, чтоб – Господи, спаси и сохрани! – детей такая не нарожала! – сразу было заявлено мной.

Все посмеялись. Но Сармата решили все-таки шлепнуть. Освободить от нечисти землю.

Днем в гостях у Японца братья жены – Полоз, Мясник. Оба из ополчения, из Славянской бригады. Оба здоровые и лобастые: сели перед окном – комната в тень. Воюют еще со Славянска, один местный, другой из Белоруссии. Стукнутся кружками, проглотят, стукнутся лбами – искры из глаз.

На столе в луже разлитой водки плывут огурцы, столбиками консервные банки гречневой каши. С той стороны стола держат руками пьяные головы Синий с Японцем. У обоих на лбах шишаки – прикладываются к их лбам после кружки братья. Самим хоть бы хны – хоть молотом между глаз бей!

Снова за кружки, и снова тянется через стол Мясник. Синий – лоб в шапку.

– Не пройдет! – сбивает ее Мясник и лбом – бам!

Японец, у которого лоб покрепче, но пока еще не встали на место глаза, сидит против Полоза, тянет Синему мокрое холодное полотенце:

– Ты дебил с припаянной головой, прихваченной электродом по дереву. Она у тебя не может болеть…

Я всё застолье едва уклоняюсь от лбов:

– Я поэт, меня нельзя по голове бить: рифма собьется.

Да вот напились до отказа, да вот уж веселье потеснила хандра. Уже не бьют лбами, а молча льют в кружки братья.

– Я же читал тебя, Артура Чёрного. Ты ж участковый из Грозного. Как сюда принесло? – держит на столе Полоз огромные лапы с мокрыми рукавами.

– Чечня теперь прошлый день, – даже не сравниваю я две войны.

– Напиши про это, писатель! Про Донбасс. Как мы стояли здесь. Как много.

Он поднимает руку, и бежит со свитера водка.

– Погибло прекрасных сердец, – как поэт, заканчиваю я за него.

– Да! – вскакивает Японец. – Да! Про парня напиши из Аэропорта, который перед смертью своей кровью написал на «Метро» слова: «Я люблю Россию». Не маму, не жену, не детей. Руку в рану макал и писал на стене. И умер он там. И было это еще в мае, еще в первый штурм. А звали его Андрей.

– Мы же не за себя пошли! – продолжает Полоз. – Мы за Россию пошли! За Путина! И если б Россия не помогла, нам бы конец здесь. Ты как думаешь, писатель, нас Россия сливать не будет? Ты Путину передай, ты же писатель, ты же ведь можешь, что мы тут все за него ляжем! Ты передай, чтоб он своего человека прислал, за кем мы пойдем. Мы же не за ДНР или ЛНР воевали, Нет! За Новороссию воевали! Вот она!

Он указывает пальцем в окно, где тонет под снегопадом Донецк – будущий Грозный из пепелища прошлых миров.

– Вот она, здесь – Новая Россия! Мы своей кровью ее отстояли! Стоит – не согнется. Вся Украина шла сюда, на этот клочок земли. И что? Дошла? Надорвалось здесь тупое кастрюлеголовое быдло. Это ж не «беркутам» в спины стрелять на Майдане. Это Донбасс! Здесь ничьей спины не увидели. Все поднялись! Шахтеры, строители, милиционеры, менеджеры… Мы здесь их так встретили – на кладбищах не забудут! Мы в лоб шли на кадровые украинские батальоны. С дробовиками, с винтовками, с оружием Второй мировой. И мы брали эти батальоны!.. Слышишь, писатель, брали их! Танки руками опрокидывали!.. А на Саур-Могиле? – поворачивает он к Мяснику бычью шею. – Помнишь?

– Помню, – да разве забудет такое Мясник.

– Шла колонна на нас, восемьдесят семь единиц техники: танки, «саушки», «грады», ЗИЛы и КамАЗы с пехотой. И нас сорок восемь человек, только два ДШК и два гранатомета РПГ-7В. Я в рацию передал: «Значит, будем умирать». Подпустили колонну поближе и встали перед ней в полный рост. Я даже гранатомет с плеча не снимал, мне только выстрелы в него успевали забрасывать. Руки о деревяшку обжег. Били мы по всему… Там не колонна – земля под ними горела. И бой шел час или меньше. Так мы даже не видели, чтобы по нам в ответ кто-то стрелял. Стояли в рост и били их там. А они просто бежали, из люков выпрыгивали, шкуры свои спасали…

Но даже разобьют нас в бою, останемся живы – мы в лес пойдем партизанить. Да как дома си – деть, когда в Россию стреляют?! У нас и так девять из десяти дома сидят – диванный спецназ! Лишь каждый десятый воюет. Знаешь почему, писатель? А потому что русских уже не осталось! Я, ты да те, кто с нами – вот всё! Кончились русские! – сверху вниз в лужу на столе втыкает он палец.

Мне б выйти отсюда, записать, пока не забылись, слова. Да разве повторятся еще такие минуты?

– Вот их Украина. Знаешь, в чем они ошиблись? – мудро понял Японец. – Не тот флаг подняли. Фашистский. Подняли бы любой другой – мы бы не устояли. Ты что приехал? Флаг фашистский увидел! И так же другие.

Нашли мы письма у укропов после боя. Много писем, но я запомнил одно. Оксана Цыбенко, Днепропетровск, 4 «Б» класс. Письмо солдату на фронт: «…Убивайте их, русских, как можно больше. И детей их тоже убивайте. Потому что они вырастут и будут бунтовать, как их отцы…» Откуда это у ребенка, ты понимаешь? Кто ему это вложил? – спрашивает Японец меня одного. Другие только молчат: их нечего спрашивать, они уже знают откуда. – Они ведь и шли сюда за одним – убивать русских. Делать из них украинцев. И поэтому мы восстали – за право называть себя русскими.

А я ведь не русский и не был им никогда. Я черкес, – гордится своей кровью шахтер. – Но мои предки служили Российской империи. И я за империю. За царя. За Путина. Я до пятнадцатого августа не верил, что устоим. А после пятнадцатого россияне пришли, сразу много. Я понял тогда: теперь выстоим! Надежда на русских только. Так это я про себя. А пацаны эти: Роща, Шаман и другие. Они-то с каким сердцем теперь?!. Они ведь сюда шли с Украины, как русские. Думали, отобьются здесь, пойдут освобождать дальше свое Запорожье. Для них теперь все пути назад перечеркнуты.

Мы сидим в кругу стола, и уже с полчаса дрожит и пляшет на столе посуда.

– Аэропорт, – обрывает Мясник.

– Что там осталось?

Каждую ночь смотрю я в небе это кино – цветные огни батарей.

– Что там может остаться. Тени на камне? – смотрит он прямо в глаза.

Мясник заходил в Аэропорт в мае 2014 года. В первый штурм 26-го числа. Попал со всеми в ловушку Нового терминала, где с двух сторон их расстреливал кировоградский спецназ (будущие «киборги» Аэропорта, от названия города Кировоград): из Старого терминала и с метеовышки. А вдобавок подлетела украинская авиация – вертолеты и самолеты.

– При нас авиация начала на взлетку садиться. Оттуда – укропы. Десант вышел, боеприпасы, оружие разгружают. А у нас ничего против них:. Тогда-то и начался этот кошмар. Сначала «сушки» по нам отработали. Тогда мы с АГСа стали по самолетам бить. И что-то сделали, что они садиться на взлетку уже не смогли. Потом стали с неба «каруселью» вертолеты украинские заходить и с двух сторон по терминалу ракетами бить. Мы всё в ход пустили: кресла свалили, диваны, банкоматы набок переворачивали, чтобы закрыться. А они лупят и лупят. От здания щепки летят! Я трупами накрывался: троих на себя брошу, под ними лежу. Пройдет вертолетная атака – трупы дымятся, а тебя самого будто поленьями били, с головы до пяток трясешься…

Я в тех КамАЗах не был, где «Восток» своих расстрелял. Это они вечером выходили, уже после вертолетных атак, а мы в терминале так и остались группой прикрытия. Остались, а воевать уже не с чем. Все порасстреляно. А нас бьют и бьют, с вышки и со второго терминала, снайпера их совсем озверели. Надо чем-то отстреливаться, и ночью до мертвых своих поползли, патроны у них собирать. Мы ведь не потому оставили Новый терминал, оставили Аэропорт, что побили нас там, нет. Отбиваться нам было нечем. Если б хоть кто-нибудь привез нам оружие, никто бы тогда не ушел. Никто ничего не привез. Мы следующей ночью ушли. Пятнадцать человек нас там было – самых последних.

– Остался кто-то теперь?

– Я за себя только знаю.

Вернулся из России Док. Сытый, довольный и без копейки в кармане. С ним еще семь человек россиян по контракту с Ордой отправила нам 1-я Интернациональная. Всех сразу в разведку.

Вечером Ива и Док готовят захват украинского танка. Сидят в комнате, решая, куда идти за добычей: в Аэропорт или другие места. На столе только чай и тот без сахара.

– Орда, угости, – заглядывает Ива в пустую кружку.

Старый достает свой запас, открывает фляжку, наливает полный стакан самогона.

– На двоих, Ваня, – предупреждает Орда.

– А если нас завтра в разведке убьют. – начинает Ванька. И тут же – хлоп полстакана в себя. А дальше едва слышно (сперло дыхание): – Всю жизнь будешь себя проклинать, что нам перед смертью пожадничал.

«Четвертые сутки пылают станицы.» Всё идет вразнос в «Беркуте». Болезнь морская – «синяя тоска» – свалила экипаж и рулевого.

По синьке сцепились Батон, Чоп и Щука. Один другого поймал на вранье – и на ему крест в зубы:

– А ну целуй, раз казак!

– С чего это?

– Потому что брешешь, собака!

– Не стану целовать!

– Бей его!

И драка: головы в одну сторону, папахи – в другую…

Столяр – макеевский ополченец. Мужик-работяга. Погибли родители, когда был ребенком, остался с тремя младшими сестрами. Пошел на работу, к своим тридцати годам отдал всех замуж, еще и с приданым, завел собственную семью. «Всю жизнь, не разгибая спины, – показывает он черные рабочие руки. – Я воевать пошел, потому что устал».

Утром на построении кто-то из командиров вновь: «Хватит пить!»

Столяр, взятый за сердце, вышел на середину, в руке автомат стволом вниз:

– Я лично буду пьяным ноги простреливать!

Утром сказал, а в обед пьян – хоть выжми, вынесли на руках из гостей.

Начальник разведки, побритый и трезвый, разбирает у себя на столе автомат.

– Что, Арчи, закончил «болеть»? – сажусь я с ним рядом.

– Кубанку стало стыдно носить, – показывает он на папаху на тумбе.

Диаспора азербайджанцев: Стоматолог, Сеня, Али, Архан и Шерхан. Живут в одной комнате, и вечно у них порядок, ровненько стоят автоматы с винтовками. Держатся друг за друга и вечно все трезвые – хоть бей, чтобы пили.

Архан ездил домой отмечать тридцать лет. Убыл вечером, утром уже в казарме. Пахнет мылом и одеколоном вместо нормального перегара.

– Вы что, не пьете? – не выдержав, пришел я к ним в гости.

Смотрят, смеются и улыбаются как дураки.

– Чего выделяетесь-то? Не русские, что ли? – тоже смеюсь я в ответ.

– Навэрнае нэ умеим, – так и не научился по-русски Али.

Утром на крыльце казармы трое бойцов из «Би-2»: Хирург, Циклоп, Колобок – три брата-квадрата, сажень в плечах, лапы в кирзачах. Стоят, курят на солнце. Командир их Клуни – бывший программист банка в России, с ним жена Ёлка – бой-баба, да еще с автоматом. Таскают бойцов тренироваться в аэропорт, где ведут охоту на танки и другую мелкую добычу. Не потеряют хватку те, кто останется жив. Ездят чаще одни и те же – лишь несколько человек из отряда. Во-первых, проверены, во-вторых, не так много желающих зачерпнуть из Леты воды.

Не веришь? Сходи погляди. Спустись на пер – вый этаж, потопчись у стеклянного стенда «Би-2»: желтые фотографии, для кого «чемодан – вокзал – АТО – деревянное пальто». Фотографий пятнадцать с различными местами боев, а на четырех последних уже черный штамп – аэропорт, аэропорт, аэропорт, аэропорт…

Мы, кто не был на Страшном суде, стоим рядом с «Би-2», что возвратились оттуда.

– Что там сейчас?

– Мясорубка.

– А Гиви и Моторола?

– Мясники.

Из аэропорта только слухи и слухи. Арестован Гиви. Перебит отряд «Сомали». Убит Моторола… Легла половина «Спарты». Отдали укропам аэропорт. Укропы отдали аэропорт. Бойцы рубят сучки для печей автоматными очередями. Журналисты по ТВ называют дорогу в аэропорт Дорогой смерти. Украинские «киборги» называют аэропорт Донецка коротко – АД.

Раскрылись двери казармы, и на крыльце вырос Север:

– Строиться!

Огромная, ничем не занятая толпа в двадцать два человека – разведка – двумя шеренгами стоит перед ним. Пока что стоит, а остальные давно бегут. Вторая неделя в Донецке, а отряд опустел на двадцать четыре штыка. Первый стрелковый взвод – остатки с нехватки. Второй стрелковый – объедки с газетки. Взвод «минометов» – пара орудий, ящики с минами, в папахе Кацо да пара бойцов. Сегодня-завтра и разведка потянется в двери.

– Я никого не держу, – замер на снегу Север, рассматривая за нами даль. Всё уже понял, а не хочет терять людей. – Кто хочет, идите. Хоть в аэропорт, хоть в Луганск.

– Что там, в Луганске? – голос бойца.

– Казаки Мозгового, бригада «Призрак», – уже пристально глядит командир.

– А что там Гиви и Моторола?

– Кладут людей.

Дальше ни звука в строю. Молча соображают бойцы: далеко – устанешь шагать до Луганска, а близко – не успеешь пожить – в мясорубку. И будто рано туда и сюда… И затянулась минута молчания.

– Кто что решил? – спрашивает чужим голосом Север.

Но молча, храня свои тайны, ушла со двора разведка. Ничего не узнал командир.

Вечер, нечего ждать, и мы стоим с Японцем в темном конце коридора, прислонившись лбами к окну. В отражении за спиной плывут между стен зыбкие пьяные тени.

– Всё, конец подразделению. – ставит летальный диагноз шахтер.

– Есть выход. Объединить «Беркут» с «Би-2» и послать на укропов. Кто выживет, с тем дальше служить, – слышал я про такие лекарства.

– А не пойдут! – безнадежно машет Япон.

Сказал – значит, знает. Вчера в какой-то штаб ездил Орда. Повсюду «чистят» линию фронта, и его со штаба отправили по делу в отряд, занимавший блокпост. Приехал туда с командиром того блокпоста – попал в банду, что до сих пор сама по себе. Построил бойцов командир: «Блокпост закончился. Освободить дорогу, всё разобрать! – И пальцем на линию горизонта: – Теперь будем там, на самой передовой. Кто хочет со мной честно умереть в окопах? Выйти из строя!» Из полусотни вышел один. Его одного, в окопе с лопатой, и видел Орда, уезжая после в Донецк.

– Что там за слухи про аэропорт? – манит меня эта сгорающая звезда.

– Про Гиви с Мотором? Про то, что шлют под видеокамеры в атаку людей? Что «пиарщики», «мясники»… – стоит в синем оконном свете Японец, бледный, как призрак в кино. – Здесь же не первые, кто так говорит. Только всё это – дохлая лирика. А кто будет делать за них? Кто воевать будет? Туда любого назначь – все «мясники». Потому что это Аэропорт! Там по-другому и быть не может. Они и пришли туда, Гиви с Мотором, самые отчаянные из остальных. И ведь бьют там укропов, и выбьют однажды. А сколько было до них, сколько бодались там и «Восток», и «Пятнашка»? Меньше потерь, да толку в копейку. Я про Гиви не знаю, а Мотора видал еще по Славянску. Это Чапай! И бойцы у него в «Спарте» – вот такие все мужики! – поднимает он палец. – Не могут от смерти спастись, так умирают со славой. Потому что Аэропорт – это легенда!

В комнате спит на кровати Ива и сидит на своей, свесив ноги, Орда. В окно, как в палату больницы, льется синий уличный свет, и Ива лежит мертвецом.

– Я третью ночь с пистолетом под подушкою спать ложусь. Все с ума здесь сошли, – тих и задумчив, сидит недвижно старик.

Ванька пришел вечером на бровях, достал оружие, вставил ствол в рот, хотел застрелиться. Орда отобрал до утра автомат, скомандовал спать.

– Да, – знаю я про этот дурдом. – Синий с Японцем уходят. Не будут служить, – говорю я последнюю новость.

И снова под звездами стонет Донецк. И снова просыпается ночью Аэропорт, где на гноище старого мира сошлись на смотрины все легенды четырнадцатого года: «киборги», «Спарта» и «Сомали». Где, калеча железные танки, идут они, убивают друг друга. Русские убивают русских.

Когда-нибудь и мы будем стоять у развалин Донецка, как раньше стояли у могилы Грозного. После Украины мы больше не верим в СССР…

Я не хотел здесь этой главы и просто не знал, o чем в ней писать. Это пустые дни конца четырнадцатого года. Дни, когда огромной толпой ополчения сидели мы на кроватях в казарме. Сидели на кроватях, как вороны на проводах, и лениво тек разговор обреченных. Когда мы не знали, чего ждать впереди, и никому не хотелось этого завтра. А под рукой гудела передовая и, перелетая через казарму, били в город украинские снаряды.

Мы знали, что не будем так вечно сидеть, но не хотелось куда-то идти. Однако оно, завтра, явилось за нами и всем нам, кто сидел в той казарме, свернуло шеи. Свернуло нам шеи, чтобы мы смогли оглянуться назад – на то счастливое прошлое, где еще не было ледяных дней Дебальцевского котла, страшной промзоны Авдеевки, ненасытной Светлодарской дуги… Где не летели, как сон, пятнадцатый, шестнадцатый и семнадцатый годы, столь многих из нас поставившие в шеренги мертвых. Потому что две чеченские войны не убили у меня стольких друзей и людей, сколько их отняла Украина.

Я записал на камеру и в блокнот эти дни. Я хочу снова вернуть «Беркут», «Би-2» и Донецк, хочу вспомнить, как уходила от нас эта легенда – четырнадцатый год.

Футбольное поле за нашей казармой, где так давно отсвистели мячи. Белые волны инея на зеленой пластиковой траве. С надломленной кроной дерево со стороны футбольных ворот – падала мина, да лопнула на сучьях, не долетев до земли. Падала сучья мина! С визгом и свистом! Падала падаль с неба на землю, не из ароматных садов, а из преисподней.

На футбольном поле строятся оба отряда: шеренга «Беркута» – под черным казачьим флагом, шеренга «Би-2» – под сине-зеленым знаменем ВДВ. Вышли на матч размять свои кости.

В поле два командира спорят, кто победит.

– Команды не сработанные, в этом вся прелесть, – руки в карманах, щурится Север.

– Лбами ворота сшибут, – стягивает Клуни бушлат. И сам за мячом.

Футбол был объявлен заранее не больше как дружеский матч, но в это не все поверили в «Беркуте». В голодном отряде пополз слух про иной смысл игры:

– Игра на остатки еды. Кто выиграет, тот не умрет.

– А вдруг проиграем?

– Сдохнем до смерти!

На поле с полсотни бойцов – болельщиков с игроками. Все знаменитые футболисты, кто хоть однажды брался за мяч: Крот, Слепень, Гоша и Кеша, Каток, Шайтан, Страж, Водалаз…

Пока что разминка, и как на колесах мелькает в поле один метеор.

– Товарищ Синий!.. Товарищ Синий!.. – бегут к нему за мячом.

– Мы их порвем! Мы их порвем! – заряжается тот перед дракой.

Перед воротами вся команда целится для гола. Разогнался и бьет с поля Зем – улетело за штангу. Дальше Японец – просвистело уже над воротами. В воротах Шаман – оперся о штангу, рот до ушей, считает мячи.

– Да вы по воротам бить будете, тля?! – ходит кругами Родник.

У сетки ограды на снегу топчутся зрители – тоже в военном, как игроки. Жена Клуни Ёлка, рыжая, как огонь, расставляет на бетоне призы: фруктовый чай, сигареты, сгущенку. И бегает в своей команде, хромая на незажившую ногу, сам командир…

Идет двадцатая минута первого тайма. Стенка на стенку возятся у ворот «Би-2» обе команды; грудь в грудь со Слоном – и падает Зем.

Но рушится оборона «Би-2».

– Маэстро! Маэстро! – пасуют кому-то.

– Ну, гол-то будет сегодня иль нет?! – не в игре, но летит к общей свалке Родник.

Синий у самых ворот. Бьет в мяч, бьет в него берцем, и тот влетает в ворота. Гол! Не зря заряжал он свою батарею.

– Один – ноль! – ревут в горло «беркуты».

Мороз на дворе, но поснимали шапки и побросали бушлаты бойцы. Носятся в поле, дымя, как из печки. У сетки, меж зрителей, ногой об ногу пристукивает Орда. Залетел к нему мяч – выбрасывает в игру.

– Я старый, мне только мячи подавать, – кашляет он из прокуренного бушлата.

Рядом с Ордой, отстав от погони, вцепился в сетку Японец:

– Мы не старые, мы просто устали…

Конец первого тайма. В углу поля змеиный клубок, где без перерыва ревут «Штрафной!» и откуда шарами выкатываются старые и уставшие. Выкатился Шайтан и, разогнувшись, прячет от камеры лицо в ладонях. В середине поля сын Севера Малой – в черной папахе, в черной рубахе, в черной бороде до черных бровей стоит, как памятник белогвардейщине. Идет с поля, шатается Зем – как заново приполз из-под «града».

В перерыве у сетки обе команды шатаются на ногах с кипятком во рту – глотают, как водку, из термосов чай.

– Так, второй забиваем, пока не остыли, – учит Родник.

– Ну Синий! Везде пионер! – почти по-отцовски восхищен им Орда.

– Я в Макеевке на Красногвардейском родился. Это гетто в гетто… – сознается Синий, откуда пророс.

Второй тайм, и на воротах сменился Шаман.

– Дай за штангу старому подержаться, – забыв, что «просто устали», меняет его Японец.

Летает по полю мяч, но уж измотались да изболтались бойцы. Мало бегут, а больше идут. Не ветер в ушах свистит – язык до земли висит.

Кончился матч. Четыре – один в пользу «Беркута».

– Теперь бы в пивбар! – ликует Синий, забивший еще один мяч.

– Пивбар – это твоя стихия, – проходит мимо Японец.

Строятся друг против друга обе команды. Встали как на параде, глянули друг на друга, захохотали, шагнули вперед и обнялись до треска костей.

– Спасибо за игру! – отступает в сторону Север.

– Приз победителям! – поднимает Клуни пакет со сгущенкой.

– Приз проигравшим! – с пакетом сгущенки выходит из «Беркута» Карабах.

Всё кончено. В холодном зеленом поле собирают бушлаты и шапки бойцы, и потянулись в казарму замерзшие зрители. И только Хомяк стоит на обледенелой траве с черным казачьим флагом – с белым оленем, раненым черной татарской стрелой.

– Слава казацкому флагу! Служу казачеству и Донбассу! – идут мимо «беркуты».

– Слава ВДВ! – уходит «Би-2».

Уже перемешались между собой и идут через дворы эти и те. И средь одинаковых спин одна в желтой футболке с болтающимся книзу оружием: у настоящего футболиста всегда с собой автомат, чтобы не проиграть.

– Не пригодился, – оборачивается с улыбкой Шаман.

Ребята! Я сохранил эту запись – давний футбольный матч невероятного четырнадцатого года. Где все мы на одном поле, не раненые, не старые и не убитые. Где стоит под флагом Хомяк, а тот флаг больше его самого. Где замер, хоть делай пор – трет, на поле Малой. Где всю кинопленку бежит и не может остановиться Синий, без конца падает тяжелый, со старыми ранами Зем, и бьет штрафной, да вечно мимо, Японец. Где кричат из «Би-2» имена: Клуни, Маэстро и Слон – а остальных я не слышу…

Я долго не знал, какую музыку положить в этот клип. Но вновь увидел ее – уходящую спину Шамана, болтающийся вниз ствол. Как крикнул ему тогда: «У настоящего футболиста всегда с собой автомат…» И как вновь обернулся Шаман: «Не пригодился…»

Я понял, какую тогда сыграли мы песню.

Оглянись, незнакомый прохожий. Мне твой взгляд неподкупный знаком. Может, я это, только моложе. Не всегда мы себя узнаем.

Вы, кто был на том поле, кто играл в этом матче! «Беркут», который еще не сожрало с костями Дебальцево, «Би-2», что еще не развеял до пепла Донецк. Вы, мертвые теперь имена, читайте и знайте: это ваша песня.

Как молоды мы были, как молоды мы были, Как искренне любили, как верили в себя.

Это был ваш «матч смерти» – всех, кого после еще расстреляют огнедышащие украинские батареи.

Донецкая Республика. Конец четырнадцатого года. Публичная хроника этих дней.

Ясиноватая под Донецком. Шла маршрутка вдоль линии фронта. И стрелял в нее украинский снайпер. Бил в водителя, а попал в женщину за спиной. Одна пуля в голову – насмерть.

В Мариуполе вечно пьяный «украинский президент» клялся с трибуны поставить на колени Донбасс – слепой смотрел, как пляшет хромой. Когда разбиты все армии, остался лишь геноцид. Порошенко: «У нас работа будет – у них нет. У нас пенсии будут – у них нет. У нас поддержка людей – детей и пенсионеров – будет, у них – нет. У нас дети пойдут в школы и детские сады, а у них они будут сидеть по подвалам. Потому что они ничего не умеют делать! Вот так, именно так мы выиграем эту войну!»

Слышите, твари! Оставьте людям то, что они заработали в Советском Союзе. Оставьте в покое хотя бы детей!

Сводка за 23 ноября по Донецку. За сутки от обстрелов украинской армии ранено более двадцати мирных жителей, разрушены дома и инфраструктура. Били не снайперы из своих винтовок – били огнедышащие украинские батареи. Но сразу же молнией в новостях Украины: «Боевики обстреляли Донецк!» А вдогон особо сострадательные комментаторы и специалисты из Киева: «Жители Донецка! Мы вас спасем от террористов! Мы придем освобождать вас!»

Убейте себя – спасите планету!

24 ноября в Донецке в рейсовый автобус попал снаряд. Двое убито, восемь ранено. Стреляли из Песок украинские «освободители».

Лидер партии «Оппозиционный блок» заявил о гибели в АТО не менее четырнадцати тысяч украинских солдат. «Нет-нет! – тут же исправили в Киеве. – Не более тысячи».

В самой украинской армии, вместо прежних трех– и пятилетних, появились «краткосрочные контракты до особого периода», окончание которого еще будет объявлено. «До особого периода» – это до победы Киева. Ведь разгромила же «самая сильная армия континента» азиатскую Россию летом 2014 года, ведь остановила ее на пороге Европы, спасая цивилизацию… Да! Ни много ни мало разгромила Россию.

Женщина на автовокзале в Донецке: «У меня сын-первоклассник в Мариуполе[7] с бывшим мужем остался. Я теперь „воскресная мама“. Раз в неделю езжу его навещать. Почему не везу к себе? Так Мариуполь хоть не бомбят. Чего ж они сами себя станут бомбить? Это же не Донецк – долбать каждый день. Ехала я в сентябре этого года с Украины сюда, а на вокзале в Красном Лимане[8] из телевизора объявляют последние новости: „Сегодня Россия официально начала войну с Украиной. Украинские войска бегут“. Реакция? Они думали, своим заявлением поднимут всех на борьбу? Или всех напугают? Да на вокзале всё как взорвалось: „Наконец-то!!!“ Все друг на друга бросаются, обнимаются – знакомые, незнакомые. Покупают тут же шампанское, разливают здесь на ходу, тосты везде: „За Россию! За победу до Киева!“ Все просто уже поняли здесь, что теперь назад пути нет. С Украиной мы никогда больше не будем».

В Киеве составили список из пятисот россиян, кто дурно отзывался про Украину. Не политиков, не военных, что били ее и словом и делом, а людей творческих: писателей, музыкантов, актеров.

Всем пожизненное клеймо – и до смерти не пускать в страну «победившей свободы».

В Киеве на концерте Анны Лорак недобитые «Беркутом» на Майдане и ополченцами в Донбассе бабуины травили газовыми баллонами российскую журналистку. Здоровые мужики били женщину…

Шабаш на Козьем болоте, устроенный скакунами с Майдана, дал миру миллион украинских беженцев.

Угождая хозяевам, рабы госдепа провели закон, разрешающий иностранцам занимать на Украине государственные посты. Тут же замелькал на горизонте отставной грузинский «галстукоед» Михо Саакашвили.

Лжа что ржа. Иезуитство ехидн.

Первого-второго декабря в Аэропорту армией Украины был уничтожен российский отряд спецназа «Витязь»: 340 бойцов погибло, 250 ранено. В доказательство прилагается групповая фотография (с живыми людьми) отряда «Витязь».

Третьего декабря партизаны, действующие в лесах Донбасса, уничтожили вчера и сегодня по 50 террористов. Итого – 100. Верить на слово.

Четвертого декабря в России в Грозном чеченские боевики убили полицейских, захватили не – сколько зданий, после чего были истреблены. В Верховной раде Украины были «возмущены действиями российских силовиков против правозащитной организации „Джамаат“». Тех самых боевиков.

Украинский сайт с фамилиями и фотографиями бойцов ополчения, что поголовно объявлены «террористами» на никогда не видевшей настоящего террора Украине. Трогательное название сайта – «Миротворец».

Правозащитная группа «Груз-200 из Украины в Россию»…

Идет с октября на Украине «люстрация» чиновничьего аппарата – чистка лояльных прежней власти Януковича, что потопил Майдан. Но как уродлива была вся «революция гнид», так и «люстрация» превратилась в очередное уродство – «мусорную люстрацию», где депутатов и госслужащих тащат из кабинетов на улицу, бьют, обливают краской и швыряют в мусорный бак.

В Верховной раде очередной съезд – кто кого съест. Прошли осенние выборы, и заняли места депутатов «легендарные комбаты» карательных батальонов, убивавших летом Донбасс: вечно обиженный подросток Билецкий (батальон «белой расы» «Азов»), драчун Мельничук (батальон нацистов «Айдар»), нелепый Семенченко (батальон фашистов «Донбасс»), разбойник и мошенник Дей-дей («Киев-1»), Тетерук («Миротворец»), Береза («Днепр-1»), Витко («Луганск-1»). Все равны, как на подбор, с ними дядька Петромор.

У каждого второго за спиной по паре уголовных дел, и все как один – жертвы донецких «боевиков». У всех за спиною котлы и сваренные в них батальоны. Зато все до сих пор мнят себя победителями. И в раду полезли, как заявили, «чтобы этого дерьма не было». Да как может одно выносить другое?

Откуда названия-то такие – «Донбасс», «Азов», «Айдар», «Луганск»?… Такие донбасские имена. Да всё оттуда – из лицемерной украинской пропаганды: изгадить, подменить, переврать. Мол, сам Донбасс поднялся за Украину против республик! Никто ведь не скажет, что «Луганск» и «Донбасс» собирали в Днепропетровске, а «Азов» и «Айдар» – из швали по всей Украине. Ведь не из Донбасса ползла в Донбасс вся эта мразь!

И все ведь по крови русские, а гордятся тем, что предали русских. Что по заказу Америки бегали их убивать, пока не оторвались ноги.

Женщина. Своя фирма в Донецке по направлению бухгалтерии. Звонят в рабочий день, представляются военными волонтерами, объясняют про фронт и про нужды бойцов, просят оказать посильную помощь. И там и там вежливый разговор, взаимное уважение.

– Да мы никогда не против! Для наших защитников… Обязательно!.. Найдем чем помочь! – уверяет здесь женщина.

– В какой срок вы можете предоставить? – ждут там финансов.

– В самый короткий для этого дела! А куда эта помощь, в какое подразделение?

– Батальон «Донбасс», – глухо с той стороны. Сказали – как пламенем шваркнули!

Эта швыряет на стол телефон:

– Да горите вы в аду!!!

А сколько в тех батальонах было упырей со всех частей света? Наемников, кто приехал погулять «на сафари», убивать русских. Русских, этих «недолюдей», как именовал нас «кролик Майдана» чистокровный ариец Яценюк Сеня. Где нынче те батальоны «титульных наций»? Разбиты в стекло! Только и остались «чудом спасшиеся» депутаты-комбаты. Что ехали отдохнуть «на сафари». А приехали к русским.

В надежде, что хоть теперь-то заметят, приволокся в раду и рейхсмаршал «псов» («Правого сектора») Ярош. Да не пес – дворняга побитая. Сколько раз драли с него шкуру донецкие мужики, сколько раз он от них драпал…

Карловка – западные ворота Донецка, за тридцать километров от города, куда в конце мая вышли ВСУ, «Правый сектор» и пара нацистских батальонов – «Донбасс» с «Днепром-2». На Карловке их встречали наш «Беркут» с батальоном «Восток».

Ополченец отряда (позывной не пишу – еще жив): «Та ты шо! Кто там жил, я не знаю. Видимо, олигархи. Не дачи – виллы американские. В домах на дверях ручки серебряные, внутри мебель кожей обтянута, в гаражах „Ленд-Крузеры“ и „Ягуары“. Всё оставлено, нетронуто – так драпали, что из машин ключи вытащить забыли.

У дороги на Карловку сливное болото, помойная яма, а над водою – трасса, по которой укропы техникой на нас шли. Мы в этой помойке с напарником несколько дней сидели с гранатометами в дерьме по уши. Сидели и жгли из этого дерьма всё, что по дороге над нами идет. До головешек жгли! И столько нажгли там их техники!.. Мы пирамиду из нее сложили. Стоит она у них на виду – огромная, на всю дорогу, – и мало того что теперь не проехать, так еще ужас какой!..

Сколько спалили из того болота мы нечисти! Ярош под Карловкой был, его „псы“ поганые – на растопку я их пускал на этом шоссе. Так они еще умирать не хотели! Еще бегали там!.. Горят, бегут и орут!.. Я эту „белую расу“ до самых углей жарил. И за Одессу, и за Донбасс. Выстрелишь – и обратно в это говнище. Только нос оставляй подышать. А там дышать нечем! Лето! Жара! Всё вокруг тебя гниет, и сам ты заживо гнить начинаешь. Я когда наконец совсем вылез из ямы, на мне опарыши уже завелись…

Я, знаешь, не войну запомнил на Карловке, а этот запах дерьма – на всю жизнь. Плаваешь в нем и понимаешь: нет предела желанию победить. Я понял, почему многие на войне погибают: потому что недостаточно сильно хотели жить.

Карловку мы держали два месяца, но оставили. Не в бою. По приказу уйти, от Стрелкова. Сдали ее, как Славянск. После она еще сутки стояла ничья: укропы боялись туда заходить и не верили, что нас нет».

Литва объявила о поставках оружия Украине. Нужна Литве Украина? На черта?! Был повод нагадить России. Не может простить себе, что жила в «русской оккупации», что русские построили ей заводы и города, сыплющиеся нынче в песок…

Канада отправила Украине военную помощь – тридцать тысяч комплектов обмундирования для солдат. Могли бы и побольше, и сразу деньгами. Министр обороны на три месяца «котловод» Гелетей Иловайский купил себе домик в Англии за двадцать три миллиона фунтов стерлингов.

На Родине даже стих ему посвятили:

Где вы, танки Гелетея? Геликоптеры победы!.. Москали в пещерах темных торжествуют, словно волки. Перекрыли газопровод, пляжи крымские забрали И горилку пьют с шампанским, нашу гривну уронивши.

Министр МВД Украины Аваков хвастает в интернете, что получен очередной списанный американский хлам – бронемашины «Шреки»: «Усиливаемся!»

– О, этот педофил. – качает головой на фамилию «Аваков» Японец: наслышаны здесь о министре. – Он же продуманный. Ты шо… Когда армян родился, еврей заплакал.

Засобирался в НАТО весь шабаш Майдана. Зачастили в Киев американские жулики и воры, тоже потащили оружие да попутно помогли Украине собрать очередное Временное правительство.

Почему не могут сами собой управлять? Украинцы как нация не способны к созданию собственного государства. И это доказала история. Как только они перестают быть русскими, сразу идут в холопы к Польше, Австрии и Германии, а нынче Америке. Это неизлечимая болезнь, передающаяся не через кровь, а через червей в пустой голове. Никогда «украинство» не станет хозяином в собственном доме.

Чем с ними рассчитается Америка за предательство? Ничем. Быдло работает за побои. А чем будут кормить завтра само быдло? Хлебом? Так того нема… Новостями из Донбасса нажрется.

УкроСМИ от 25 ноября 2014 года: «Против ДНР восстал „Объединенный женский батальон сопротивления“! В Донецке голодные женщины приказали боевикам убираться в течение двух месяцев! Не побоялись, поставили ультиматум главарю террористов Захарченко!..» И фотографии – действительно митинг, действительно женщины. Но почему-то у многих георгиевские ленточки, флаги республики, многие улыбаются, все очень легко одеты, как в раннюю осень, а не на 25 ноября. И кто же знает на Украине, что нет в ДНР никакого «женского батальона»? Быдло новость сожрет.

Украина закрыла все банки. Наличность сожгли или вывезли из республик. Элементарно нет украинских денег – гривен, – и людям нечем платить зарплаты и пенсии, уже встал вопрос о переходе на рубль. Власть ДНР объявила, что зарплата частично будет выдаваться продуктами, товарами первой необходимости. УкроСМИ тут же: «Боевики ДНР заставили жителей оккупированных зон работать за еду!»

Дальше – словно к самому Геббельсу спускались в ад на веревке получать инструктаж – запестрели на укросайтах в сетях такие объявления: «В воскресенье на центральных городских площадях Донецка, Макеевки, Горловки… состоится собрание по выплате пенсий». И пришли бы в тот день старики на холодные площади, где их никто бы не ждал. И разошлись бы по всему миру фото обманутых несчастных людей. И были бы под ними украинские агитки: «Голодные люди вышли на улицы!», «Старики поднялись против боевиков!», «В ДНР террористы морят голодом пенсионеров».

Это всё – капля из того дерьма, что каждый день льется на Донбасс через телевизор и интернет. Это не удалось. Через официальные сайты и телевидение власти ДНР опровергли сообщения о собрании пенсионеров. Но сколько удалось другого…

В октябре Украина приняла «Закон об обеспечении прав переселенцев»: все, кто выехал из Крыма и двух республик на Украину, получат статус переселенцев только до 1 декабря. Срок тебе – месяц. А не успел до зимы – жри там траву…

В Верховной раде специально для Донбасса зарегистрирован законопроект: отобрать гражданство Украины за «сепаратизм».

Из Киева объявили о закрытии всех угольных предприятий ДНР и ЛНР, об эвакуации их на Украину. Приказ директорам шахт и заводов: остановить производство, а машины, станки – за линию фронта. Да, Киев республикам уже не указ.

Ни тепла, ни света, ни еды, ни воды для Донбасса!..

Ведьма Украина!.. Где нет жалости ни для малого, ни для старого, ни для слабого.

На Украине все, кто встал в ополчение Донбасса, заранее преступники, садисты, маньяки, дегенераты. Пришедший им на помощь интернационал – россияне, сербы, греки, осетины, чеченцы, армяне – заранее «наемники, приехавшие за деньги убивать украинцев». Даже определение появилось: «российско-террористические войска».

Никогда на Украине не скажут правду: что не было «самоустранения от власти» бывшего президента – был государственный переворот. Что люди решили этому сопротивляться. Сопротивляться поганым Майданам, отнявшим у них всё: и страну, и свободу, и завтра.

Ополченцы Донбасса и весь интернационал стреляют не в украинцев. Они пришли убивать Украину – этот позор всех славян. Их ненависть к ней – бесплатная.

Как там звучало в песне «Границы» у «Голубых беретов» Афгана: «Но верю: не разделят нас столбы, таможня нашу дружбу не проверит…» Ошибка вышла с той песней. Проверили – нет больше дружбы!

Два российских актера, вместе игравшие офицеров в культовом военном фильме «Грозовые ворота» о чеченской войне, Пореченков и Пашинин. Первый приехал на передовую в Донецкий аэропорт в батальон «Сомали», где потрещал на видео из пулемета. Куда стрелял? Вряд ли палил в белый свет: не для того пришел туда «Сомали». Бил по их «киборгам» и вряд ли попал. Но важнее другое: Пореченков обозначил там не себя, а того российского офицера, у которого и в кино, и в жизни одна только Родина. Кто не продает ее и не предает.

Как отреагировала Украина на этот обстрел? Тот же Аваков – возбуждением уголовного дела. Да это тоже не главное. Главное, что укроСМИ сделали клип с этим видео. Где положили музыкальное сопровождение – фашистский марш Третьего рейха. И обоснование этому в титрах: «Стрелял в братьев украинцев!» Вывод: Пореченков – фашист.

Никто не напомнил (потому что мешало клейму), как верещали много лет эти же укроСМИ, что «Мы не братья», а «Украина не Россия!», и «Москаляку на гиляку!»

Именно так и писалась история. Когда на Украине «братья-украинцы», «белая раса» со свастикой в черепах, взялись убивать русских, те решили сопротивляться и начали убивать в ответ – так, что вся «белая раса» визжала от страха до самой Галиции. Тогда и стали русских именовать здесь фашистами и рашистами.

Часто слышно с самой Украины: «Я русский! Меня никто не притесняет здесь, никто не запрещает мне говорить по-русски. Что вы там себе напридумывали?» Так это лишь вопрос времени. Слыхать и другое: «Нет на Украине фашистов! Живу здесь – ни разу не видел». Так и не увидишь: для этого же глаза нужны.

Второй актер – Пашинин. Да, были съемки в кино; да, был он «российским офицером», на которого мы когда-то равнялись в Чечне – всё это правда. Но всё изломало время: подался на Украину Пашинин, где встал за Майдан. Где он «видел на Майдане рождение свободных людей», где кричал: «Слава Украине! Героям слава!» А после еще обращался к России, ко всем нам: «Дорогие русские люди…»

Но на Майдане родился лишь «Беркут». Он там и умер за свободную Украину. А быдло влезло в ярмо. И многие так и не поняли: Майдан стоял не для быдла, нет. Стоял против России, против русских людей.

Нет, Пашинин не предал себя. В кино он только играл роль. Он предал другое – ту самую роль. Ведь можно простить человека, но нельзя простить киногероя. Когда герой переходит в окопы врага, сценарий один – гибель предателя. Он хорошо сыграл в кино за Россию, а теперь играет другое кино – Украина. Но так не бывает: две роли, и в обоих – герой.

Буратино должен умереть. А значит, умри! Кровью смывается самое черное.

В магазине Донецка на стеклянной двери, текстом на улицу, газетная вырезка: «Что делать, если в вашем городе НАЧАЛАСЬ ВОЙНА!» И краткий перечень необходимых действий: «…теплые вещи, деньги, медикаменты, документы, тревожная сумка… Быстро взять и выходить на эвакуацию.» Смотрите, люди, читайте, запоминайте. Еще пригодится.

Надписи на стенах домов: «Украина – фашизм», «Ахметов – убийца!», «Донецк – это Россия!», «Новороссия – вперед!». И запись на стене у памятника афганцам в Макеевке – «Шахтор»[9], а над ней – нетронутый жовто-блакитный флаг Украины. Не запачканный, не закрашенный, как везде. Футбол – это другое, это святое, что выше войны.

Новый обстрел города, тринадцать погибших за два дня. Снаряды попали в больницу, погиб двенадцатилетний мальчик.

По телевизору прошел короткий фильм «Хлеб Первомайска» – жизнь прифронтового Первомайска[10] под месяцами бомбежки «освободителей»: двести пятьдесят граммов хлеба в день, очередь за хлебом старух и сидящие в подвалах дети – всё, как обещал украинский президент. Смотришь страшное это кино и понимаешь: не поставленная агитка, не заказанная пропаганда – не хватит таланта сыграть так людское отчаяние.

А детский приют в Харцызске.[11] Ездила туда пара бойцов со скромной гуманитаркой. «Поехали! – позвали сначала меня. – После в книге напишешь, что там». Я отказался: после Беслана не могу больше смотреть, как плачут дети. Приехали, рассказали, как радостные ребятишки разбирали из коробок конфеты. В основном они круглые сироты. Но есть и такие, у кого оба родителя в ополчении – и мать и отец. Словно назад, в Великую Отечественную. Отдали детей в приют, а сами приезжают на пару часов с фронта раз в неделю и реже, привозят, если могут, продукты. Промолчали бойцы об одном (да я знаю и сам): не отдали бабушкам, тетям, знакомым, а сдали в детский приют – людям нечем кормить дома детей.

Будь ты проклята, Украина!

С 1 декабря объявлено перемирие. Кто его соблюдал… Только сильней от огня зашатало Донецк. Сидишь в казарме, и слышно, как с обеих сторон гудят где-то выше крыши снаряды. Передышка в пять-десять минут, и снова летят.

Днем на рынке. Женщина торгует дешевыми безделушками – символикой ДНР: магниты, брелки и флажки. Замерзла, ходит вокруг лотка. Увидела, что я остановился смотреть.

– Купите хоть что-нибудь! – заглядывает с надеждой в глаза.

– Не на что.

Кончаются у меня деньги, хватило бы до России. Два магнита домой я купил еще месяц назад.

– А вы приходите завтра! Я работаю с девяти до пятнадцати часов. Хоть один брелок купите!

– Я приду, – не знаю я, зачем обещаю.

– Я буду вас ждать. – И снова ходит вокруг лотка.

У другого лотка старуха. Торгует из серванта посудой – советской, сейчас такой нет – да старыми книгами. Своими – видать, что не крала, не перекупала. Лежит миниатюрная чайная ложка, тяжелая, бронзовая, постарше советской.

– Сколько она?

– Пять гривен[12].

– Сколько, – действительно не расслышал я.

– Две гривны, – падает у старухи голос.

Она решила, что много просила и я сейчас распрощаюсь. Говорит и не смотрит на меня от стыда. До чего довели здесь людей…

Потерял я после ту ложку, купленную за десять гривен на рынке Донецка.

На следующий день я на рынке. Специально пришел за брелком. Ее нет, место пустое. Вчера был обстрел города, и два снаряда прилетели на рынок. Но здесь чистота. Рядом стоят другие люди и спокойно обсуждают, куда попали снаряды.

В автобусе женщина:

– Вы из ДНР?

– Да.

– Не встречали его? – достает большую фотографию: парень в гражданской одежде.

– Сын?

– Да.

– Пропал?

– Да. Еще в июле месяце.

– Нет. Не встречал.

Уже декабрь. Пять месяцев она всюду возит с собой фотографию. Пять месяцев подходит к каждому, кто «из ДНР». На сколько еще ее хватит?…

В магазине иностранная речь. Поворачиваюсь – трое военных стоят спиною ко мне, продолжая говорить на своем. Я слышал такую речь лет пятнадцать назад – записано в памяти.

– Нохчи ву? – окликаю я чеченцев.

Они поворачиваются – хищные, рыжебородые и голубоглазые.

– Я из Грозного. Служил у Сайфутди, Героя России.

– Знали о нем. – Протягивают мне руки. – В командировке?

– Нет, в отпуске.

– Ну, удачи, русский!

Первый раз встречаю их здесь. А говорили, что весь Донецк и Луганск захвачены боевиками Кадырова…

Встретились в городе с Когтем – сумасшедшим разведчиком из роты «Лавины». Покинул уже ополчение: «У нас все подразделение ушло и Марк, командир. В роту пришло восемь „саушек“, назначили нас на них. Мы говорим: не умеем. А нам: мол, научитесь. Марк развернулся: „Я из автомата стрелял и бил тех, кого видел, что это враги. А с САУ стрелять не умею и учиться не буду. Не стану по людям стрелять, хоть они и укропы“. И ушел. Просто взял и ушел. За три дня рота ушла вслед за Марком. Командира нам другого не нужно».

Да… Никудышные из вас, Коготь и Марк, «террористы»…

Преображенский православный собор на улице Артёма в Донецке. Внутри три посетителя: двое стоят у свечей, третий сидит на лавке – ополченец. Сидит, склонив голову, с огромной, как у крестьянина нечесаной бородой, в громадных кирзовых сапожищах. Только камуфляж и выдает в нем воина.

Перед собором на улице еще ополченец, ходит с двумя автоматами: «Мне в храм нельзя, я с оружием». Два месяца как из России.

Рядом с собором женщина в возрасте, в черном платке. Подходит ко мне, протягивает в ладонь две шоколадные конфеты и тихо:

– Помяните. В ополчении. Погиб в аэропорту тридцатого ноября.

Я растерялся, киваю головой, говорю ей спасибо за конфеты. Очнулся, когда уже отошла.

– Имя-то как? – кричу ей вдогонку.

– Сергей, – еще слышит она.

Вернулся в собор, поставил три свечки. Стою у свечей и вспомнил, что я же неверующий. Вышел обратно.

Стоит этот же с двумя автоматами, подходит ко мне:

– Помянул?

Говорю ему:

– Да. Только я в Бога не верю.

Этот помолчал, а потом говорит:

– Видимо, веришь, раз ехал сюда.

Иду широкой аллеей вниз по Артёма, и скрипит под ботинками снег. Иду и понимаю, сколько духовной мощи есть в этих храмах. Не Бога – людской. Когда ты стоишь у икон, а рядом с тобой стоят эти павшие. Сильные и живые. И от них может впервые приходит к тебе ответ на вопрос: для чего?

Я понял в этом соборе: всё правильно произошло здесь! И с нами – с Донбассом, а не с Украиной – Бог.

Пускай не приняла после Россия – Бог ей судья. Мы здесь – Россия.

По улице таскает бродячего репортера, одного, с камерой на плече – снимается на улицах Донецка кино, и каждый может получить свою роль. Подходит к военным, просит дать интервью. Боец с автоматом стоит у обочины, и этот позвал его на аллею, чтоб удобней снимать.

Сразу подлетает машина, открылось окно и оттуда грубо бойцу:

– Какого хрена! Кто тебе разрешил? Где у тебя пост? Вот и убежал туда!

Не торопясь собрал свои инструменты и пошагал дальше гражданский.

После 19:00 уже никого на улицах… Холодный заснеженный город. Не едут автобусы, не работа – ют магазины. Патрулей и тех не сыскать… И только неторопливо падает снег, и не спеша летят наугад на город снаряды.

Из развалившегося «Беркута» я ушел декабре четырнадцатого года. Потому что уже не писалась книга. Я ехал сюда за ней, и ради ее продолжения, ради нескольких этих страниц нужно было спуститься хоть в преисподнюю. Книгу не подают на стол к водке в запахах нафталина, она должна пахнуть порохом и быть приправлена кровью.

И вот в последний в «Беркуте» вечер мы сидим в комнате Орды на цветных одеялах кроватей, где нетронутые стоят на столе водка и чай, горькие, как разлука.

– И как ты пойдешь на эту передовую? Кого ты там знаешь?

Японцу жаль, что кончилось наше время.

– Никого. Наугад пойду, прямо в окопы, – не имею я других вариантов. – Я знаю, что там сказать.

– Знаешь, чего мы не знаем?

– Да. Я скажу: «Я писатель. И я продаю бессмертие. Цена этого бессмертия – две тарелки супа в день». И буду служить.

– Единственный кормилец в семье. – качает он головой. – Наши-то на диванах сидят, им бомбы на головы падают – из дома не вытянуть. А здесь приезжают россияне и вон их куда несет.

– Ты один здесь такой искренний человек, – пришел с прощанием Синий. – И сумасшедший. Как все писатели и художники. Чтобы написать картину, собрался за ней на край света.

– Ангара! Вот никогда не забуду, как мы в засаде сидели, а ты банку каши на сутки делил на двоих и есть меня заставлял, – вновь улыбается, но больше не шутит Ива. – Ты только позвони, Ангара! Я бегом прибегу к любому дьяволу за тобой. Даже в Аэропорт!

– Спасибо, ребята, – не знаю я больше, что говорить.

– Но мы тебя одного не отпустим, – уже всё решил за меня Орда. – С тобой идет Док, вместо всех нас. Он медик, он вытащит, если что, перевяжет. Собрался? – кивает он через стол.

– Собрался, – сидит молча Док. Один, кто здесь не прощается.

– Береги его, – показывает на меня пальцем Орда. – Это наша единственная надежда, что всё то, ради чего мы здесь жили, не пройдет зря и не будет забыто.

Но я боюсь одного кошмара. У меня несколько дней болела правая нога ниже колена, и нельзя было куда-то идти: это верная примета, что ее оторвет. Сижу я и гляжу на ногу, пока она здесь. А утром сегодня бросилась на улице бешеная собака, догнала меня сзади и тяпнула за обе ноги. Я успел ее пнуть, пока не отскочила. Пнул и стою матерюсь. А после делаю шаг – нога не болит! Только больно пяткам на местах укусов. Я стою и чувствую ноги до самых пяток. А значит, теперь не страшно на передовую.

Спасибо собаке. Я верю в эти приметы.

Утром мы с Доком стоим на снегу во дворе, а к нам из казармы бегут по лестнице и кричат, боясь опоздать, Синий с Японцем. Без шапок, в тельняшках, забывши одеться.

– Берегите себя! – обнимаются они с нами.

– Бери, Док! – протягивает Японец огромный свой нож.

– Да мелочи нет, – роется тот в карманах.

– Значит, на время. Значит, еще отдашь, – отступает Япон.

– Про нас, про крымских ребят, не забывай, – стоит Гоша с «Пристани отчаяния».

– Я помню. Ложку раз у тебя занимал, – нашел я что вспомнить.

– Да, ложку, – улыбается Гоша.

– Береги его, Док, – снова показывает на меня пальцем Орда. – Он единственный, на ком держится наше бессмертие.

– Удачи вам тут, – уже делаю я первый шаг.

– Рад был, что встретил тебя, – всё сказал мне Орда.

Так ради книги оставил я «Беркут». Подался за новыми песнями, дальше по свету искать свой бродячий сюжет.

Иногда нужно поменять свою жизнь, пусть даже ценой самой жизни.

По-разному заплатили мы с Доком за этот сюжет. Я – годами неудач после, он – своей жизнью. И, разбившись лбом о Дебальцево, разлетелся в щепки наш «Беркут».

Первый тайм мы уже отыграли…

Но одно не сумели понять: всё это только начало большой, длинной песни. Песни, допеть которую смогут лишь пули.

Виват, четырнадцатый год! Летите, мои товарищи, мои «беркуты»! От Майдана до Новороссии, от Карловки до Дебальцева, на пожирающий огонь украинских батарей.

Лети, «Беркут»! Навстречу сокрушающим годам!

Наш «Беркут» закончил полет в декабре четырнадцатого года, походного да голодного. Решением казачьего круга был списан в утиль вслед за своим героическим прошлым. Отряд стал зваться донской сотней имени единственного погибшего в нем за целое лето боев.

Да, свирепо прожил «Беркут» Донбасса короткую свою жизнь! Да, славно продолжил начатое на Майдане тем «Беркутом», одно только имя которого лишало Киев сна.

А вот отдельная сотня… А вот из какой-то Макеевки… И кончился «Беркут». Улетел догонять свою сказку – победный четырнадцатый год.

Не стало больше «Беркута». То, что вместо него штурмовало Дебальцево, уже потеряло крылья.

В январе пятнадцатого года бывший наш «Беркут» (а проще – отряд Севера) освободил наконец второй «Беркут» – отряд Сочи в Макеевке. Отправил из Донецка десант и взял штурмом «Семерку», где, одурев от пьянств, «генерал» Сочи и «раненый в ногу из танка» «полковник» Сармат стреляли из пистолета бойцов: одного убили, второго тяжело ранили.

И штурм «Семерки» был невесть каким легендарным. Старый Орда перепрыгнул через забор, забрал у часового оружие и позвал остальных. Вместе разоружили пост у ворот и пошли зачищать змеиное логово. Арестовали командование: Сочи, Сармата, Братишку, Спеца – всех синих, как джиннов из пол-литровки. Синие-то синие, а сразу дошло, что кончилось их «Пьем – людей бьем! Кому не мило, тому мы в рыло!». Спеца и Братишку вывели под руки до ворот и показали дорогу. Дважды повторять не пришлось.

Сармата не вышло шлепнуть при штурме: схватился в комнате за оружие, пришлось отступить. Орда только того и ждал, сразу к двери – швырнуть туда гранату. Да вмешался Руслан, уговорил «полковника» сдаться в плен. Сдавшегося Сармата потом долго били, до кровавой каши на голове, потом он валялся на полу в машине, дальше в багажнике, где били снова и, наконец, пока не убили, сдали в комендатуру. Бастилия! Увы, Бастилия…

Возня с Сарматом – это и было всё организованное «Семеркой» сопротивление. Но пока били «полковника» и были заняты кулаки, сбежал сам командир – «генерал» Сочи. Попросился у конвоя до туалета, откуда бросился на забор и перелетел его как ядро.

А потом пришла в движение вся Новороссия. Начала в январе с финальной битвы за Донецкий аэропорт, продолжила боями по всему фронту, а закончила февральским штурмом Дебальцева.

В январе пятнадцатого года наш отряд с «Би-2», «Востоком» и «Сомали» участвовал в боях за Весёлое – маленький поселок в аэропорту, через который 19-го числа рвались укропы на помощь своим погибающим «киборгам». Да не помогли никому – сами сгорели в Весёлом.

И в эти же дни Сочи с Сарматом явились уже в Песках – как воскресли из небытия. Оба в лохматых казачьих папахах, и оба какими-то самозванцами в исторических должностях. Сочи признался: «Я командующий фронтом! У меня в подчинении те и те! – Признался, а после вздохнул: – Только они меня ни хрена не слушаются…» А Сармат – «командир российской бригады» – по старой привычке орал на бойцов.

– Почему не убили тогда? – спрашивал я после Орду.

– Я правда не мог, – не обманывал он. – Я собирался, да каждый раз рядом кто-то вертелся. Свидетели лишние.

Эти два выродка в январе пятнадцатого собрались устраивать штурм украинских Песок. Приехали на позиции ополчения, нашли казаков и там, объявившись генералами Батьки, главного казачьего атамана республики, рубанули сплеча:

– Батя сказал: брать Пески! Всех в бой!

Им тамошний казачий командир, россиянин:

– Это на смерть?

Но Сочи уж след простыл: отдал приказ – и бежать, пока не стали с ним разбираться. Но остался от «Генерального штаба» Сармат, и при нем начали разбираться.

Командир созвонился с «Востоком», с позицией «Вольво-центра» (дорога на Пески), похлопотал за своих казаков:

– Мои на Пески попрутся – никого не пускать!

Потом сразу в штаб Бате:

– Ты давал приказ Пески брать?

– Давал, – гудел Батя. – Сочи давал. Сочи сказал: «Могу завтра же Пески занять, у меня силища – во!» Я ему: «Ну занимай, если можешь».

Так всё прояснилось с Сочи. Осталось решить с «командиром российской бригады» наркоманом-барыгой Сарматом.

– Ну, где твоя героическая бригада?

– В Ростове-на-Дону разгружается, – ничуть не смутился Сармат.

Ладно. Подвели его к карте:

– Показывай, как брать будешь?

Сармат потрогал карту, пошуршал и потыкал, провел по ней пальцем черту:

– Короче! Нам всюду хана! Надо наступать!

Звонит им Батя:

– Сворачивайте свое наступление…

Носит же земля таких вот чертей! Где они сейчас? Говорят, живы.

В феврале наш отряд с бойцами «Би-2» запирал «горлышко» окружения Дебальцевского котла – Логвиново. Где на их полсотни стволов шли танками и пехотой кадровые украинские батальоны. И снова, как в Весёлом, сами сгорали в огне.

И вот наступил второй «Минск». И разорвал в клочья Макеевскую отдельную сотню. Потому что отнял у нее войну. Потому что бои за Дебальцево наконец поставили точку в истории донецкого ополчения, которое показало способность воевать лишь во время войны и которое превращалось в банду, разлагалось от тоски, водки и мародерства при самом худом перемирии.

Так это те, кто малость, да воевал. Было и такое ведь ополчение, что только на блокпостах «лазить по бардачкам» да орлами в тыловых городах, а кого ни спросишь, каждый: «Я из разведки!» А вот подкатывал к городу фронт, и в форме разведчиков они уже первыми стояли в очередях на границе с Россией.

– Куда летите, герои?

– Так ведь отступаем!

– А куда отступаете?

– В Челябинск мы едем…

– Что ж так глубоко отступаем?

Это тоже горькие и постыдные страницы Донбасса. Которые не вырвать, не сжечь. Которые нельзя замолчать.

Я видел лохмотья от нашего «Беркута» летом пятнадцатого. Это был не отряд – пара десятков выцветших привидений, не знающих, кто они здесь.

Победители Дебальцевского котла сами им были побеждены. После Дебальцева пришел конец всем этим отрядам, год топтавшим здесь землю. Дебальцево поставило точку в этой истории. Полетели на землю все вывески и гербы, покатились короны ханов и атаманов, вцепившихся в ополчение. Но те, кто желал служить дальше, вошли в вооруженные силы республик. В армейские боевые бригады.

– Вы предали «Беркут»! Предали казачество! – говорили тем, кто ушел из отряда.

– Это вы предали. Мы оружие не сложили, – верно тыкали из бригад.

Макеевская отдельная сотня – наш «Беркут» – закончила свои дни близ Горловки, в деревне Кондратьевка, куда причалила после победы в Дебальцеве. Закончила поучительно и символично – в доме для престарелых, где однажды и навсегда выделили ей угол погреть свои кости. Из которого за весну утекли все бойцы: кто в боевые бригады, кто в вечную самоволку, кто-куда ноги несли. Бежали, только б подальше от Кондрашки… Отвяжись, плохая жизнь, привяжись хорошая.

А еще в мае пятнадцатого народная власть Донецкой Республики разогнала всё казачество. Кому ультиматум, а у кого силой отняли оружие. Полетели наземь черные донские папахи. Полетели от новых ветров, да порой заодно с головой.

К лету из обезоруженной Макеевской сотни остались в Кондратьевке десятка два привидений, а с ними и командиры – Север да Карабах. Кондрашка свела их с ума: Север назначил себя командиром батальона, присвоил себе полковника, а сына Малого поставил своим заместителем, присвоив ему майора. Карабах стал директором этого дома престарелых с единственным в нем стариком.

Потом обезоруженная сотня приволокла в дом престарелых охотничье дробовое ружье, потом установила с ним пост у дверей, потом назначила караул, потом открыли подвал и стали сажать туда тех, кто пил в карауле, и те выходили из подвала пьянее, чем были: другой караул прятал там брагу. Потом стали сажать и всех остальных, кто пил после и до караула… Это их и видел я после, в июле месяце, на КПП Дебальцевской 7-й армейской бригады.

– Все самые преданные казачеству и остались! – объяснил мне про них Руслан.

Объяснил, а сам – глаза в пыль. Не дурак ведь, знает, что врет.

А потом было что-то еще с этой сотней в Кондрашке.

А потом они улетели все на Луну или все умерли.

Развеял ветер Макеевскую отдельную сотню. И наградой ей то, что ее постигло.

Всё – дым. Остались лишь люди и имена, которым однажды в голодный год за две тарелки холодного супа, с верой лишь на слово, я продал бессмертие. И уезжая, уже на границе с Россией обещал еще раз: «Ребята, мне нечего подарить вам на память. Я могу оставить вам только бессмертие».

Я никогда не писал эту книгу. Это они, бойцы Новороссии, все эти годы являлись за мною в Россию, поднимая меня по ночам. Являлись за мной даже мертвыми: «Потому что ты обещал!»

Слышите вы, ребята?! Мне нечем заплатить вам, кроме бессмертия. Слышите, Орда, Синий, Японец и Зем?… Вот она, ваша книга – мой спутник ночи.

Бери и захлебывайся воспоминаниями.

И книгу, как душу, не давай никому: порвут…

Сапожник. Был ранен осколком мины в Аэропорту в январе пятнадцатого года. Залечил свою руку, подался снова служить. Напился, подрался, закончил всю службу, вернулся в Россию, да снова запил. Закодировался, да опять подобрал код к замку. Весь в ранах еще с чеченской, а вся работа: зимой – такси, а летом – караси. Эх, труд, проклятие пьющего класса.

– Сапог, – звонит ему в Россию Орда, – куда теперь-то?

– В Сирию собираюсь. Навык теряю! – переживает он, пулеметчик, что запускает профессию.

– Сапог, мертвым деньги-то не нужны… – напоминает старик.

– Так я по тылам, – крутится пулеметчик.

– Дурак ты! И тыл где, не знаешь, – видел его он в бою.

Связист. Ушел в Луганскую Республику к казакам в бригаду «Призрак», там стал командиром роты. В пятнадцатом подорвался в БМП на фугасе и месяц валялся в госпиталях. Прислал свое фото: страшный, с синим, в кровоподтеках лицом, с обгоревшей кожей, чернобородый и весь, как мумия, забинтованный. Глянешь – и первая мысль: на четвереньках полз с того света.

Дослужил до шестнадцатого, собрался домой. Да так крепко прилип к казачеству, что и дома подался туда же. Так и таскает папаху на голове, ранение в рукаве.

– Что дальше-то, Связь?

– Работаю.

Никогда ничего не расскажет.

– Казакуешь, что ль?

– Та да, – совсем по-донецки ответит Связист.

«Я или воюю, или я пью!» Эх, Ива! Талантливый был бродяга! Напьется до горла, ружье на плечо – и прощай, квашня, я гулять пошла.

Блеснет лишь с порога голубыми глазами:

– В моей смерти прошу винить водку, инопланетян и правительство…

И поминай как звали.

– Куда ты, Ива? – может, успеешь вдогон.

– На Кудыкало, где Баба-яга горе мыкала. – услышишь прощально.

В январе пятнадцатого Ива и Док по пьяному делу «били укропов». Вечером, как стемнело, вышли в белых маскхалатах в Донецк, остановили таксиста и приказали везти до врага. Таксист пытался было отбиться, отговориться, да ничего не добился и тайной дорогой увез их в Марьинку, под город, за линию фронта.

Явившись на вражеской территории, бойцы первым ходом завернули в кабак.

– У вас водка есть? Вкусная? – начал Ива с главного вопроса разведки.

И весь вечер бойцы плавали там золотыми рыбками, пока не припомнили, зачем же приехали.

Позвали кабатчика и приказали звать врагов:

– Сами уже не пойдем. Давай их сюда!

Тот тоже пытался было отбиться, отговориться, а когда понял, что бесполезно, достал телефон, позвонил украинским военным.

Те не поверили, что у них дома сепары, но ради случая собрались, подались в кабак – ловить «москалей». Подъехали к заведению, встали на улице покурить, позвонили кабатчику посмеяться над шуткой:

– Зови москалей! Пусть выходят.

Кабатчик доложил Иве и Доку, что подан к столу укроп, ждет их на улице.

– Почем сегодня фунт человечьего мяса? – прямо от кружки пошел Ива в дверь, смеясь над шуткой.

Вышел в своем маскхалате. А там человек семьдесят с автоматами. Ива смотрит на них, а они смотрят на Иву. И все не могут поверить в реальность.

– Ты, что ли, звал? – кто-то из укропов.

– Сейчас я вернусь, – засобирался Ива обратно в кабак. – Оружие только возьму.

– Ну иди, – опять из толпы.

Ива захлопнул двери, потопал к столу.

– Слышь, друг. У нас небольшие проблемы: мы попали в котел. И сейчас нас, кажется, будут варить.

Он поднимает с лавки АК.

«Да-да…» – молча кивает за стойкой кабатчик.

А Док почему-то сразу поверил, что кончились шутки:

– Где черный ход?!

Укропы стреляли им только вдогонку. И если б не темнота, вальнули бы обоих. Но везет дуракам и пьяницам, и оба вернулись в отряд. В разорванных маскхалатах, а Ива – с простреленной левой рукой и геройским, как на медали лицом. Ну, толпа, принимай попа!

– Выходили из окружения, подбили при отступлении, – озвучил Ива официальную версию. И покатил в госпиталь выздоравливать.

– Да я его стрельнул по пьянке, – чуть позже опроверг это Док.

В отряд Ива уже не вернулся: Орда обещал за эту историю засунуть его под топор. Из госпиталя Ива попал на «Семерку», стал там заместителем Сочи. После захвата «Семерки» подался в Луганск, потом в какую-то ЧВК, потом дальше за приключениями, и так пропал для всех нас.

– Где он? – спрашивал я Орду.

– Для меня больше нет такого бойца – Ивы. Он умер там, еще в Марьинке. При ранении в руку. Не говори мне о нем, – так и не простил ему это Орда.

Док. Начал в Аэропорту, был в Весёлом, участвовал в штурме Дебальцева. Потом пришел второй «Минск», и стала тоска воевать. А мирно жить уже и невмочь.

Док расстался с республикой, записался в одну ЧВК, стал ждать отправки на юг. В Чечню – по приказу, в Донбасс – по совести, а в Сирию – за деньгами. Вот и вся жизнь.

– Че там, медом намазано? – спрашивали мы из Донецка.

– Деньги нормальные платят. Пока молодой, повоюю, – ленился он объяснять.

И вот съездил в Сирию, вернулся со своими копейками, быстро потратил да снова туда.

– Тут не Донбасс! – слал он по интернету из желтых пустынь кадры Третьей мировой.

И мы только присвистывали, глядя на апокалипсис.

А потом Дока убило: в марте шестнадцатого разнесло на фугасе в каком-то ауле. В том самом месте, где «деньги платили нормальные». Было ему двадцать восемь лет. Жил он в Челябинске. Не женат, детей нет. Идеальное мясо для мясорубки. «Поминальные» от ЧВК выданы матери.

Прощай, Док. Прощай, Ватсон. Прощай, Рома Анищенко. Ты был добрый, и это главное, что осталось теперь вспоминать.

Шайтан.

– Ты про меня не пиши! Чем меньше людей будет знать, что я существую, тем дольше я проживу! – вечно жужжал он над ухом, проведав про книгу.

– Так я ничего плохого не буду, – старался я вспомнить плохое.

– Это значит, что ничего хорошего, – сразу угадывал он.

– И о мертвых правду, Шайтан! – знал я, что всё напишу.

Он уезжал из республики в конце четырнадцатого года. Протолкался дома лишь пару недель, да дернули черти обратно.

Шайтан освобождал Углегорск, благополучно дожил до победы в Дебальцеве, да вот на ровном месте вляпался в грязь. В Чечне был сапером и здесь по привычке прилип к взрывчатке. Шайтан разбирал патрон ДШК, когда тот взорвался. В госпитале отрезали кисть левой руки и вынули левый глаз.

Вернулся в Россию, долго доказывал свою инвалидность и с помощью общества получил третью группу. Почти ни с кем не общается.

Да мы не в обиде, Шайтан. Мы помним тебя и всё понимаем.

Орда. Прошагал Весёлое и Дебальцево, хорошо послужил и потужил в армии двух республик. Были у него Афган, и Чечня, и Осетия, и вот на старости лет занесло в Донбасс.

В мае пятнадцатого областью Войска Донского Орда был приговорен к расстрелу по доносу своих бойцов. Вызвали в казачий штаб в Донецке по надуманному предлогу, а там поставили у забора вместе с товарищем, ополченцем Уралом, кого за компанию, и зачитали расстрельный им приговор: «За подрыв казачьего духа в войсках…»

– Называл казаков трусами и мародерами? – спросили у стенки.

– Еще как называл! – прямее стал у забора Орда. – Называл тварями и мерзавцами. Не хотели у меня идти в бой. Я им: «Вы нечисть! Вы же за свою землю воюете! Вперед!» Бесполезно! С позиций сбегали. Под Дебальцевом рота Севера взбунтовалась в окопах, оставила передовую и двинулась в тыл. Мы с Синим встали с пулеметами и били им под ноги: «Назад!!! Туда! В окопы! Там – ваша Родина! Застрелю!!!» А они мне: «Два месяца там! Нам Север ни рубля не дал, нам жить не на что. Ты тоже пойми!» На меня те доносы про «трусов» и «мародеров» не казаки писали. Казаки в бой шли нормально. А писала нечисть и твари, что спрятались в казаках.

– Расстрелять! – утвердили ему приговор. – Собрать пока желающих на расстрел.

– Парня-то отпустите. Он ни при чем, – кивнул старик на Урала.

– Покурите, пока добровольцев найдут…

Пока собирали команду, некий Ирбис успел бросить Бате за приговор: «Они ж россияне! Кого расстреливаете?»

Это спасло.

Последний раз я видел Орду летом шестнадцатого. Уже не в армии, а в тяжелом запое, в освобожденном им же Дебальцеве.

– Ну что. За Россию? – гляжу я на поднятый им стакан.

– Россия много раз меня оставляла. И много у меня отнимала.

Не вышло у него молча попить.

– Так то ж не Россия, – сижу я напротив, сам в федеральном розыске в этой России. – Это же люди такие. Что прикрылись Россией.

– Орда, хватит уже, – забирает стаканы Зем.

– Это ж не вылечишь, – поясняю я Зему. – Жизнь еще идет, а судьба уже кончилась.

– Слышь, Ангара, – встает из-за стола совсем тяжелый Орда. – Домой поедешь, Оби от меня поклонись. Мне с ней не свидеться.

Через месяц я катил автостопом Донецк – Красноярск. Шофер растолкал меня на середине моста:

– Вон она, Обь! Че хотел от нее?

– Царский поклон передать…

Урал – золотые руки войны. «Убийца танков» – назвал его кто-то однажды. Нажег на Весёлом украинской техники, развел такие же костры под Дебальцевом. Гранатометчик, пулеметчик, минер. В душе ни капли страха, а для друзей – последняя рубаха.

Война сожрала его изнутри, когда завершились бои. Запил, загрустил, собрался из Донбасса домой, по пьянке захватил с собой невесть какую жену. Потужил еще дома да оттуда прямиком в ЧВК, а дальше в Сирию – разжиться копейкой.

– Урал, ты здесь за Родину погибнешь, хоть и бесплатно, – звонили мы из Дебальцева. – А там за кого?

– Семью кормить нечем, – сознался он по чести.

Урал погиб в Сирии в сентябре семнадцатого. Хоронили его, Алексея Гладышева, всем двором. Было это в Перми. Остались у него старые мать с отцом, сестра да невесть какая жена. Было ему тридцать лет, детей он завести не успел.

Эх, Урал… Зачем тебе деньги, коль был ты сам чистое золото.

Зем начал одним из первых: Аэропорт, Саур-Могила – все самые трудные бои четырнадцатого года. Из боев – на госпитальную койку да снова обратно. Дошел до Дебальцева, где под Логвиновом вывел его из строя Урал: выстрелил перед ним из огнемета в укропов. «У меня мозг в кашу!» – объяснился после на госпитальной кровати Зем, списанный со службы в утиль.

Летом пятнадцатого сидим мы у Зема в Донецке на крыльце летней веранды: я, он, Шайтан (уже без руки и без глаза) да один бывший урка, уже в камуфляже – полиция Донецкой Республики.

– Всю жизнь босяком был, – не темнит полицейский о прошлом. – Два года назад еще электриком был. Кто бы сказал, что в «мусора» пойду!.. Мне блатные звонят: «Ты шо, „красным“ стал?» Я им: «Да бля буду, в зеленом стою!» Они снова: «А как братик?» А шо им ответить? Я же опять: «Да война, понимаешь.» Но те на своем: «Ну, оно, конечно. Спросу нет. Но шо всё-таки за канитель?»

Сам с Запорожья, оттуда же пришел воевать за республику. Перед уходом успел дома коктейлем Молотова сжечь «псовый»[13] уазик. Другие «псы» в отместку украли ребенка – шестилетнего сына. Товарищи-урки смогли выкрасть обратно, вывезли тайно в Донецк.

– На родине мне три вышки объявлено и два срока лет по пятнадцать, – знает он про дорогу назад.

А Зем женился в Донецке, и летом того же года родился у него сын. Здоровый и рослый, как он. А отец снова восстановился в армии, послужил еще год, получил младшего лейтенанта.

Зем родился на Украине и была у него в жизни мечта: стать российским офицером.

– Теперь уже никогда, – показывает он шрамы от «града», на которых в двадцать лет кончилась эта мечта.

«Молодой человек, может, вам время комиссоваться и оформлять инвалидность?» – смотрели его и качали головами врачи в больнице Дебальцева.

Но из армии Зем ушел не поэтому. Жизнь сама разобралась с мечтой.

– Не могу я уже. Воевать мог, а служить не могу. Что-то начнется, тогда и вернусь, – бросил он службу.

– Не вышел из тебя офицер?

– Не вышел, – развела Зема с мечтою жизнь. – И так же в Российской армии? Не служат, а тужат? – еще не верит он жизни.

– Похлеще. Тяни лямку, пока не выкопают ямку…

Хакер. Было поколение пепси и рок-н-ролла, пришло поколение интернета. Были у Хакера игровые приставки «Дэнди» и «Сега», и прилипла зараза к рукам до самых восемнадцати лет, когда все ядерные процессоры подвинул военкомат.

Хакер примчался из России в Донецк еще в апреле четырнадцатого. Герой компьютерных игр, зашел он в палатку на площади Ленина, где бесплатно раздавалось «Стань легендой – армия Донецкой Республики», и вот уже покатился к Стрелкову в Славянск. А дальше Ямполь и Краматорск, и где отступай, а где наступай, кому гуд бай, а кому и бай-бай. Иди по костям, а хруста не бойся.

Аэропорт, Дебальцево, Светлодарская дуга, промзона Авдеевки – все затянувшиеся вехи этой войны. Окопы, землянки и раны, водка и конопля меняют любого, только не сумасшедшего. Хакер не изменился. Также в компьютере или в планшете бьет фараонов или пришельцев.

– Устал я в пехоте, – только всего у него и случилось.

– Давай в кавалерию! Лошадь сама в генералы вывезет, – предложат ему.

В строю до сих пор. А сколько прошло ураганов, сколь многих из строя вырвало время. Не пули, а время. Ушли боец за бойцом, кто первые поднялись в четырнадцатом году. Кто встал за идею, за Русский мир, за всю Новороссию. И не пережил, когда это рухнуло.

Для Хакера ничто это не гибло. Потому что никогда не рождалось. Он пришел играть в «Новороссию» – невероятно реальную компьютерную игру нового поколения. Где вместо кнопок приставки чаще жмут на спуск гранатомета. И столько врагов пережег, перекалечил в этой игре…

И останется играть дальше. Дальше, до конца всей игры, пока не свалится замертво.

Неужели еще рождаются такие люди?… Японец! Почему ты не стал писателем?! Сколько людей ты воспитал бы на книгах! Где в каждом слове живет дух революции, где лает правду каждая уличная собака.

Настоящий русский, чьи предки черкесы служили русским царям, деды воевали за Россию, а сам дрался за Новороссию. Настоящий русский, кому не досталось России.

«Я всей душой с Россией! До конца. Ее конец – это мой конец. Что бы здесь ни было… Пусть она уйдет отсюда, пусть оставит Донбасс, а я в сердце останусь с ней! Я двадцать три года здесь приспосабливался без нее. И я больше не могу так жить! Не могу жить с их Украиной! Я русский. У меня фамилия русская. А мои предки – черкесы. Они всю жизнь служили русским царям. У меня дед воевал за Россию! А я куда от него?! Да как я приду на его могилу, с какими глазами, если останусь дома?… Я в лес пойду, в поле волком жить буду в норе, но не уйду с русской земли! Я зубами укропам горла грызть буду! Я ненавижу их „украинское“! Я ненавижу их!!! Я до конца за Россию!»

Так и стоит он перед глазами – невысокий и простоватый, в черной казачьей папахе, на фронтовой полосе, где встретились мы осенью четырнадцатого года.

Японец до последнего верил в эту войну. Потеряешь ты человека (вроде рядом вчера воевал, а нынче ни слуху ни духу), спросишь о нем у Японца.

– У меня нет его номера. Я тех, кто ушел, убираю из своего телефона. Их больше нет для меня, – по-своему понимал он людей, уставших служить.

– Так и ты однажды кончишься для других, – знал я уже по чеченской.

– Нехай, – никогда не сомневался он в выборе.

Уже прошли четырнадцатый, пятнадцатый годы, когда он сломался. Когда летом шестнадцатого укропы шли на Дебальцево и чуть не взяли его врасплох. Японец, командир батарейных орудий, не мог получить приказ на огонь. Или его не хотели давать.

– Теперь я не понимаю, что мы начинали в четырнадцатом. Куда ушла она, наша Новороссия? – сидит он, уже гражданский, у себя дома.

А после снова полезет в шахту, откуда в год невзгод ушел в ополчение.

Японец. Я говорил тебе это на границе в четырнадцатом: «Если будет трудно, говори. Я приеду». И приезжал снова в другие года, зная, что ты никогда не скажешь, как трудно тебе было жить. Потому что Новороссии было много трудней, чем тебе и чем мне. И мы на разных фронтах коротали те дни. Ты под Дебальцевом, я в Спартаке или в Марьинке.

И вот жизнь по-разному успокоила нас. Ты сдал оружие, у меня его отняли, мы оба нынче гражданские. Но битва за Новороссию, за Россию еще не окончена. И она будет страшной. А потому мы снова вернемся туда. На передовую России, где однажды сошлись осенью четырнадцатого года.

До встречи, Японец. Потому что, чтобы понять, что начиналось в четырнадцатом, нам нужно это закончить.

Всё ерунда, кроме Страшного суда.

За черными горами, за долгими долами, за черным погорелым лесом, где ворон костей не носил, лежал в старой яме старый ставок, и шаталась на нём от ветров «Пристань отчаяния». Ползли по студеным ее берегам синие колдовские туманы, да качалась в русалочьих омутах бледная ледяная вода. И была там лубяная изба, жили в которой Рогатый, Щука, Хомяк, Гоша и Кеша, Кум и Куб. И был у них командир – Синий.

Так начиналась та сказка в четырнадцатом году… Досказать бы ее до финала, да нет у русской сказки конца. Где теперь Гоша и Кеша, Рогатый, Хомяк? Где остальные бойцы? Не скажет и Синий, куда разошлись.

– Что, командир, где вся команда?

– Не знаю. Я, может, нынче за всех и воюю, – сидит он, обмотанный проводами, в комнате связи, сменив сто ремесел в войне.

– Где друг твой, Японец?

– У меня нет его номера. Я тех, кто ушел, убираю из своего телефона, – уже смеется он про Японца.

Вдвоем они заходили в Дебальцево. С огнеметом за спиною Японец, с пулеметом в руках Синий, да оба с золотым правилом: врага корми до смерти! Это он, Синий, в феврале пятнадцатого сбил из пулемета украинский флаг на администрации города. Это он своею рукой поставил символическую точку в Дебальцевской операции.

Эх, Синий!.. Вырос ты в гетто, и был ты никем, и звали тебя Никто. А вот попал в беды библейские, и висит для тебя и других в четырнадцатом году – видно из года семнадцатого! – огромный рекламный щит с огненными словами: «Стань легендой! Армия Донецкой Республики».

Нам жить сто лет, а не дотянуться, не дорасти до вас никогда, герои четырнадцатого года. Никогда не стать этой легендой.

Братья Дикой и Тихий. Один с пулеметом, другой хоть с камнеметом – на все руки мастер. Оба оттуда, из кузницы кадров – чеченской войны. Оба на «Миротворце»: жизнь прожить нужно так, чтоб попасть в списки «международных террористов».

– Да врете вы всё! Какие вы братья? Вы ж вместе только на водку! – разглядят их потом.

– Так мы по оружию… – сознается Тихий.

У обоих жаркое лето четырнадцатого: Саур-Могила, Иловайский котел. Дикой подорвался под Мариуполем в сентябре четырнадцатого, захромал на левую ногу. «Девять километров до города не дошел», – вздыхал он потом. Затем в Весёлом в пятнадцатом – пулю под сердце, в шестнадцатом – на голову мину да новую пулю в семнадцатом. Куда ни ткни, в решето попадешь. И все раны спереди, а орденов – на штаны можно вешать.

Я видел его по телевизору в конце шестнадцатого на Светлодарской дуге.

– Дикой, сука! – от радости хотелось залезть мне в экран.

А там он, с черным лицом, постаревший, уставший: «Сводной ротой осуществил штурм… Кикиморы». Высота наша!.. «Двухсотых» нет.

Послужил обеим республикам, был командиром роты, но вот устал да собрал свои вещи. «Я всё, я домашний.» – в семнадцатом доехал он до дому.

А Тихий? Одно имя – ничего больше. Слова не вытянешь. Случайно встретились с ним летом шестнадцатого в Донецке у парка Щербакова. Долго стояли, обнявшись, на середине проезжей части.

– Тихий, где ты теперь?

– Промка Авдеевки.

– Возьми, а?

– Так ты ж уголовник! Надеешься, шлепнут? – смотрит он в точку.

– Да, – понял я нынче. – Оказалось, умирать-то не страшно, а вот судьбу ломать – страшно.

Где ты, брат Тихий? Горит ли твоя звезда?

Да кто ж ее знает…

Иволга. «Куда те винтовку?… Много толку с вас, баб…» – ворчал на нее Орда, принимая в разведку.

Прав был Орда: не вышел из Иволги снайпер. Да, постреляла укропов, да, повоевала, да, была под Дебальцевом, а после понесло по фронтам. И все со своей винтовкой. Но ведь не талант.

Иволгу сделали снайпером сами укропы. История эта темная, подлая и неясная, как вся их поганая пропаганда. Но именно укропские лживые трубы пропели ей славу, которой позавидовал бы воин-мужчина. Так очередная «перемога» превратилась у них в самую позорную «зраду».

Вот их агитка в сетях.

В начале июня 2017 года наша украинская морская пехота передала передовую одной из мотострелковых бригад. Почти неделю свежие силы изучали обстановку, местность, не спеша заходили на позиции морпехов.

Однажды, в ходе совместного с пограничниками обхода новой территории, сразу за селом Пищевик[14] пограничники заметили свежую лежку, какую, как правило, используют либо снайперы, либо корректировщики. Поскольку «ихтамнеты» активно используют в этом районе беспилотники, наши бойцы сошлись на мнении, что это снайпер.

Разведка мотострелков умело разместила возле лежки засаду и стали ждать…

Ждали недолго. Буквально через полтора суток к лежке «незаметно» пробрался снайпер. Один человек. Еще по-темному, за час перед рассветом.

Врагу дали немного успокоиться. Тишина. Лягушки квакают, птицы чирикают. Природа цветет и пахнет.

– Ну что, тварюка! Ты окружен! Сдавайся! – прервал природное блаженство грубый бас одного из разведчиков.

Для убедительности три короткие очереди – сзади, слева и справа от снайпера. Путей отхода нет. Впереди лишь плотина с открытой местностью.

Согласно данным радиоперехвата, снайпер начал запрашивать подмогу, истерическим голосом требуя прикрытия арты и тому подобное. Наши парни долго не могли поверить, что снайпер говорила женским голосом и использовала позывной «Иволга».

– Так это та самая Иволга, которая наших пацанов сперва калечила, а потом раненых добивала еще под Дебальцевом в две тысячи пятнадцатом году, – сказал возмущенно кто-то из разведчиков.

Иволга по рации сперва паниковала. Потом приказывала и угрожала своим «однополчанам». В конце просто начала умолять их о своем спасении. Они не пришли к ней на помощь. Они кинули ее и предали…

Иволгу ликвидировали, поскольку открыла огонь в сторону наших бойцов.

Ее соратники из числа почитателей Русского мира официально признали факт ее ликвидации, соболезнуя ее мужу и маленькой дочери. Показательно, что в целях маскировки друзья Иволги сообщали, что она погибла якобы еще зимой.

После ликвидации тело Иволги доставили на одну из баз нашей разведки. А со временем заговорила ее рация – на украинских военнослужащих вышли «ихтамнеты», предложив передать им тело. Попросили вывезти на нейтральную территорию (серую зону) и бросить на дороге.

Наши отказали и предложили приехать к ним и самим забрать преданного ими же своего снайпера.

– Да ну нах… Вы ж и нас там всех положите. Знаете, укропы, что? А закопайте ее где-нибудь в лесопосадке, и х… с ней! – сказал по рации голос с явно российским акцентом.

Уроженка Макеевки, террористка с позывным «Иволга» стала известна благодаря российским пропагандистам, которые «засветили» ее в феврале 2015 года в ходе боев под Дебальцевом.

Да, не хватает по ту сторону художественных талантов! Так и сквозит меж строк дешевизной.

Ну кто же узнает, что боя с Иволгой не было? И погибла она не так, и в другом месте, и, может, вообще погибла не на войне. Но Ани действительно нет. И, пронюхав о ее смерти в сетях, падальщики шакалы, что не могут пройти мимо мертвых – украинские пропагандисты, – решили сделать на ней «перемогу».

Ну кто такая Иволга, чтобы стать знаменитой в Дебальцеве снайпершей, вдобавок маньяком? Всего лишь баба с винтовкой… А где ж ее труп, который «отказались» забрать ополченцы? Да нет его и не было никогда у укропов. Иначе б мелькал во всех роликах.

Снова опозорились грязные последыши Геббельса.

И все же спасибо вам, гаденыши, что указали агиткой главное в этой войне: и женщины стоят в окопах наравне с мужчинами! И женщины идут один против ста! И когда приходится умирать, одни в полном окружении, они не бегут, не прячутся, не просят у вас пощады. Они вызывают на себя огонь артиллерий! И умирают непобежденными!

Вы, последыши Гитлера и Бандеры, еще раз показали всем, как умирают русские! Как насмерть, не согнувшись, стоит против вас Донбасс!

Аня! Мы не знаем, как ты погибла. Но если враг протрубил про твой подвиг, пусть он будет твоим!

Знай, Аня! И после твоей смерти стоит Новороссия! А Украина, это уродливое недоразумение двадцатого века провалится в преисподнюю как позор всех славян.

Покойся с миром, сестра.

Чоп, Батон и Береза – экипаж машины боевой… Пьяная лихая компания на БМП. У одного из троих всегда в кармане стакан.

– Нервы ведь не железные – кататься в гробу на колесах. Наливай, командир! – ни с места перед боем Батон.

– Спирт жрете – сами от спички вспыхнете, – цедил им в бутылку (некуда деться!) Орда.

Пили они по-черному, а воевали, как дьяволы – огненная кровь да ураганная удаль. И все уцелели в огне, и каждому досталась награда: пожизненная отставка Батону и Чопу и смерть в отставке Березе.

Экипаж машины трудовой. Прошло его время, и развалился на части гроб на колесах, да не устроились, потянулись из запоя в запой двое оставшихся.

Так и сослала их в убожество жизнь.

Пулеметчик Архан. Закрыл Дебальцевский котел зимою пятнадцатого, бросил «пишущую машинку» да укатил на Дальний Восток. Видел его фотографию: сидит с тазиками икры, а сам размордател.

Да, Архан, прошел братоубийственный пир, где претерпели мы глад и хлад. Видно, время подлечить свои раны. Кому бинтами да костылями, а кому, вишь, икрой. Тут уж как повезло.

Снайпер Али. Невозмутимый молчун. Ударит в лоб из винтовки на память вечную, и падает на свою тень украинский воин.

Настрелялся, набесился еще в пятнадцатом. Вернулся на родину в Азербайджан, да иногда пишет письма: «Как там у тибя брат?»

Да жив-здоров, лишь тошно от свинства людского…

Стоматолог. И врачи берут в руки оружие, когда гибнет Родина.

– Да не родина мне Донецк. Азербайджан моя родина, – не таил никогда Стоматолог. – Просто как было на это смотреть? Как не встать в очередь за винтовкой?…

– Служишь еще?

– Служу. Затянуло, как в омут.

«Бешеная собака» Арчи. Вечный взводный разведки. Все годы подряд. Как он выжил, где семь кровей пролито, где семь раз менялся взводный состав?

Да, на войне, видать, побольше чудес, чем в раю.

«Ушел я. Не смог больше», – скажет он на исходе шестнадцатого.

Ангара. Я не знаю, кто из «Беркута» сказал про меня: «Настоящий товарищ». Потому что услышал это из третьих уст, уже много после, в России. Но мне достаточно этих слов. Раз и на целую жизнь. Спасибо, ребята.

Это к ним в четырнадцатом году я приехал в свой отпуск на фронт.

– И что, ты потом снова в тюрьму? – спрашивали меня ополченцы.

– Шесть лет за решеткой, – кивал я обритою головой.

В пятнадцатом меня «взяли в плен» под Дебальцевом. Последыши Геббельса в сетях запустили агитку, что пойман Чёрный Артур. Ну кто я такой, чтоб славить меня в Украине? Да козявка убогая!.. Нет ведь, показали даже по телевидению… Да и тут из «перемоги» снова случилась «зрада», когда их разоблачил Шарий в своем ролике «Так кто тупая вата».

Меня за эту поездку в четырнадцатом уволили из зоны задним числом. По-подлому, втихаря, за два месяца до моей пенсии. После публичной огласки этой истории взяли восстановили. Затаили такую же дешевую месть: собрали на меня уголовное дело – «взятка» в тысячу рублей, где два полицейских подбросили деньги. И нет на деньгах отпечатков пальцев, и взяли их на какой-то помойке, и летели они туда против ветра, и всё дело – полная липа.

И все смеялись над суммой, над моей неудачей, над моей помощью Донбассу: «Зачем туда ездил, дурак? Дома нужно сидеть, не было б ничего!» И тащили дело к суду. Да ладно, что слепили мне дело, – отрабатывали заказ начальников зоны. Но было ж еще противнее. В полиции хвастали: «Знаешь, сколько таких наемников мы здесь пересажали?!» В следствии украли мою чеченскую книгу. Начальник следствия писал мне письмом: «Следствием не установлено, на чьей стороне Чёрный еще воевал».

– Сколько привез оттуда? – по очереди подходили особо сочувствующие.

– Два миллиона долларов, – не скрывал я. – Один в кожаном чемодане, другой – в красном.

– Ну нам-то правду скажи! – еще обижались они.

В полиции, в прокуратуре и следствии глумились над горем людей, над горем Донецка, над горем Луганска. А дело сыпалось по УПК как песок. Но ведь «заказали»! Но ведь никто не отменял беспредел…

Два года жизни потратил я на эту борьбу. Где часто приходилось стоять одному, где каждый день не хватало веры в себя. Единственное, что удержало меня на плаву, – это ненависть ко всем этим людям. Ненависть и верное желание идти убивать. И при отсутствии справедливости они стали хорошей помощью для меня.

Два года жизни отняли у меня эти люди. Отняли не у меня. Отняли у русских, которые эти два года стояли без меня в окопах Донбасса. Где так не хватает солдат, где каждая рука на счету.

Сколько хороших книг не написано мною за эти два года. Задумывал три, а едва справился с первой.

И впереди новый суд, и снова неясно, чем всё это кончится.

И всё же, всё же, всё же. Когда бы я знал, чем кончится для меня четырнадцатый год и сколько отнимет, я всё равно бы сел тогда в поезд, я всё равно бы встал в очередь за винтовкой. Потому что есть вещи выше личного счастья. И существует на свете мерило всего – это людское горе. И когда ты мужчина и можешь держать винтовку, ты должен остановить свое счастье, чтобы сражаться за счастье других – кого захватило горе.

Бери винтовку, иди, сражайся за счастье!

Этому нас научила Чечня. Это еще раз утвердил нам Донбасс – страшный экзамен, к которому каждого вела его жизнь.

Знай, если жизнь привела тебя в Донбасс, ты верно прожил ее! Знай, ты лишь для этого был рожден – заслонить путь фашизму! Заслонить своим счастьем для счастья других. И всё, что было до этого, – лишь путь, лишь сборы к этому шагу. И только в этом твой смысл жить. Бог выбрал тебя из тысяч других для этого подвига. Твой дед или прадед из сорок первого из-под земли слышит твой шаг в четырнадцатом или в семнадцатом. Будь достоин его! Будь достоин этой судьбы!

И, друг, помни одно: ты не идешь убивать украинцев, потому что мы одной крови – русский и украинец. Потому что у нас одна родина: Россия, СССР. Потому что нет ее – Украины. Есть лишь химера под этим названием. Была химера австрийская, после германская, нынче американская. Ты стреляешь в химеру и в тех, кто ее защищает. И единственная ставка в этой игре – Россия, а игрок лишь один – русский.

Нам больше некуда с тобой отступать. Всё проиграно, русский. Позади только Москва – последний наш Третий Рим.

Слышишь, русский?… Нам с тобой нужно разрушить Карфаген…

Так прошел для нас, в цветах и слезах, четырнадцатый год. Кончилось ополчение! Минуло время легенд, и сделались тенью все имена, чья слава легко перелетала моря. Прошел парад «Беркутов», «Кальмиуса», «Востока», «Пятнашки», «Спарты» и «Сомали», «Оплота», «Корниловцев», «Призрака» и «Зари», «Смерти», «Йована Шевича», «Витязя» и «Руси», «Всевеликого войска Донского» да бездны других. Парад имен невиданной красоты и свирепости, на который, ломая границы, несли свои флаги сербы и венгры, чеченцы и греки, абхазы и осетины, армяне и белорусы, французы и немцы – весь антифашистский интернационал, сложивший после свои головы за землю Русскую.

Слышите, русские, как грозно шагает он – четырнадцатый год?! Как идут нам сербы на помощь?! Идут нам греки на помощь?! Идут две Осетии и Чечня?… Идут нам на помощь, боясь опоздать… Не слышите!

Видите, русские, как ползет год семнадцатый? Видите, русские, сколько погибло Абхазии, Белоруссии, Венгрии, Франции за нашу землю?

Не видите!

Знаете, русские, что там впереди?…

Не знаете!

Вставайте, русские. Потому что уже никто не идет к вам на помощь. Потому что уже вы остались одни. Вставайте, русские, пока вы еще русские.

Встань, русский! Хоть мертвый – встань!

Припоминая дни печали, Татар и печенегов бич, Мы сами ведаем едва ли, Кто был Евпатий и Претич. Мы говорили в дни Батя И на полях Бородина: Да возвеличится Россия, Да сгинут наши имена!

Что сделал ты, чтобы Карфаген был разрушен?!

Моя болезнь не лечится годами. Она началась после одной чеченской войны и кончится, видно, на кладбище. Все эти годы, семнадцать медленных лет, я возвращался в Грозный или Донецк. Нет того дня, когда бы не вспоминал я желтые ливни Минутки, стеклянные луны Аэропорта. Я вспоминал не войну, не гибель товарищей, не собственные несчастья. Я помнил другое.

Несколько раз я уезжал из Чечни, уезжал из Донецка. И каждый раз навсегда, убеждая себя, что всё это кончилось. А потом пролетало время. А потом устраивалась или летела в пропасть вся жизнь, менялись люди и города, а я уставал дальше жить. Я вдруг понимал: мне незачем жить. Рядом летел целый мир, а я сидел в пыли на дороге, не глядя, как вдаль уходит земля. Один, без крови, без сил, с холодным сердцем из белого пепла.

Я был мертвецом много раз, пока вновь не являлся обратно. Потому что в те годы, за сущий пустяк (твою жизнь!), задешево продавался рай на земле – Грозный или Донецк, Минутка или Аэропорт. И я всегда возвращался туда за одним: еще раз увидеть своей рай, свое счастье, чтоб вылечиться от него навсегда. Да только не вылечился. Да только сильнее свирепствовала болезнь.

И всё же, всё же, всё же… Как тебя вернуть, мое счастье?! Как мне снова вернуться на фронт?! Туда, назад в прошлое, в свое убийственное невероятное счастье.

Почему нам никто ничего не сказал?! Ни в двадцать, ни в тридцать, ни в сорок и пятьдесят? Почему мы прожили всю жизнь, но никто не открыл одной истины? Ни раньше в Чечне, ни позже уже в Донбассе.

Слышите, командиры? Слышите, старики, кто нами командовал? Почему вы никому не сказали вот это:

Вы, тени Чечни, Сирии и Донбасса, тени иных разрушенных стран. Вы, оставшиеся в живых. Это вас поднимают на перекличку фронтовые ветра.

Будь готов!

Встаньте! Хоть мертвые – встаньте!

Всегда готов!!!

Нет смысла в жизни, как ни бьются над этим умы. Я видел, я знаю, что значит жить!

Весь смысл жизни в простом: ее нужно просто прожить. До старости или пока не погибнешь. И знать со дня рождения, что однажды ты где-нибудь пригодишься. На час или на гот! Кому-нибудь, для чего-нибудь. Для подвига или тюрьмы. Это и будет твоя награда за жизнь. Событие само выберет тебя, и тебе не нужно к нему идти. Не нужно к нему готовиться. Оно сломает тебя или усилит. Ты живешь, чтобы пригодиться случаю и событию.

А может, ты просто не пригодишься. Ни для какого события. Никому. Никогда. И просто проживешь жизнь…

И это тоже награда.

Покончил с собой зимой 2015-го.

Россиян.

Ополченцев.

СБУ – служба безопасности Украины.

«Пятисотый» – трус.

«Роботах».

Территория Украины.

Территория Украины.

Донецкий футбольный клуб «Шахтер».

Территория ДНР.

Территория ДНР.

Десять рублей.

«Правый сектор».

Рядом с Мариуполем, один из официальных пунктов пропуска на временно неподконтрольную территорию.