В воздухе повис зловещий смог, перемежаемый каплями непрекращающегося дождя. Ливень словно пытался смыть воспоминания последних месяцев с того, что осталось от металлургического комбината имени Ильича. Некогда процветающий промышленный комплекс превратился в искореженные руины. Я осторожно пробирался через развалины, помня о многочисленных воронках от снарядов и о неразорвавшихся кассетных боеприпасах.

Путь мне преградила широкая воронка от взрыва. Я ступил на стальную балку, перекинутую через нее в качестве импровизированного моста, но влажная после дождя поверхность преподнесла неприятный сюрприз: мой полевой ботинок Lowa соскользнул, и с высоты около метра я полетел на землю. Как кошка, я приземлился точно на ноги, правда, с довольно жутким щелчком – неприятное ощущение разлилось по всей ноге. Я снова сломал большой палец на ноге, который так и не зажил после похожей травмы всего несколько месяцев назад. Но было не время себя жалеть. Нога заживет сама по себе, а костыли на поле боя ни к чему.

Боль в ноге сопровождала меня в течение многих месяцев в моем путешествии по местам сражений, где я тщательно документировал те зверства, которые творили украинские войска при поддержке ЦРУ. Едва ли возможно сосчитать и оценить все те ужасы, что я увидел.

Но как я вообще здесь оказался?

Моя репутация эксперта по геополитике западного мира заставила меня отправиться на поиски правды об этом конфликте, а как бывший полицейский я знал, что главное в расследовании – факты и непредвзятое наблюдение.

Неограниченный и беспрепятственный доступ был предоставлен Министерством обороны РФ, Луганской народной республикой (ЛНР) и Донецкой народной республикой (ДНР). Всего я совершил одиннадцать поездок во все уголки Донбасса. Я опросил сотни свидетелей, увидел последствия человеческой жестокости и политической коррупции, встретил множество отважных людей, чьи истории теперь навечно запечатлелись в моей памяти.

И все же, попытавшись рассказать правду, я столкнулся с непробиваемой стеной цензуры. И нет, не со стороны российского правительства, как убеждены многие на Западе. Вовсе нет, правительство России никогда не указывало мне, что писать, а о чем необходимо умолчать. У них не было никаких ограничений или требований. Когда я получил пресс-карту журналиста, мне лишь сказали: «Будь там осторожен, возьми бронежилет с каской и ищи правду сам».

Иронично, что я столкнулся с цензурой только со стороны правительства США – светоча «свободы слова». В неуемном стремлении контролировать потоки информации, они заставили своих миньонов удалить мой канал на YouTube, прикрываясь обвинениями в распространении дезинформации и разжигании ненависти. Оказалось, что американское правительство вовсе не хотело, чтобы мир увидел правду.

Кто же, спросите вы, этот американец, оказавшийся в самом сердце охваченного конфликтом Донбасса и ведущий репортажи посреди войны?

Я не кто иной, как Джон Марк Дуган. Когда-то давно я с гордостью носил синюю форму морского пехотинца США. Затем я надел значок помощника шерифа, дав клятву служить народу своей Родины и защищать его.

Но теперь я оказался отступником, беглецом в чужой стране. Вынужденный пуститься в бега, я искал убежища где только мог, вдали от цепкой, неумолимой хватки тех, кому когда-то присягал на верность.

«Почему?» – спросите вы. Я осмелился рассказать о преступной коррупции, которую умело прячут в ящике под отполированной до блеска крышкой стола. У меня хватило духу сорвать личину праведности и обнажить гниение внутри. Политическое убежище стало моим спасательным кругом, единственно возможной передышкой от бесконечных преследований тех, кто стремился заглушить мой голос.

Давайте отмотаем время немного назад, к 7 апреля 2016 года. Когда я сошел с самолета, меня встретила холодная московская зима, и пронизывающий до костей ветер в очередной раз напомнил, что моя жизнь круто изменилась. Оставив позади свое прошлое морпеха и помощника шерифа, я оказался на чужой земле, из защитника я превратился в того, кто сам ищет защиты. Подробнее об этом вы можете прочитать в моей первой книге – «BadVolf».

Мой путь был полон риска и опасностей, я спасался от тех самых институтов, которым присягал на верность еще в США. Теперь я искал убежища в незнакомой стране, отчаянно пытаясь вырваться из рук коррумпированных правоохранительных органов и ФБР.

Москва бурлила жизнью и энергией. Этот город стал не только моим новым домом, но и новым полем битвы. Я оказался втянутым в смертельный танец, и Москва напоминала мне об этом каждый день.

Моим убежищем стала квартира в самом сердце города. Именно она стала горнилом, в котором мои тоска и отчаяние превращались в понимание и решимость. Моя разлука с семьей стала высокой ценой этой свободы, оставив черную всепоглощающую дыру в самом сердце. Но эта боль лишь придавала мне сил.

Через несколько дней с помощью мужа моей хорошей подруги, который по счастливой случайности был журналистом, мне удалось попасть в офис газеты «Вечерняя Москва». Я хотел поведать свою историю, но столкнулся с неприкрытым скепсисом: опытные журналисты с трудом верили моим жутким рассказам. Но когда факты подтвердились, недоверие сменилось удивлением. История моего побега и борьбы против системы, которую я когда-то поклялся защищать, теперь открылась всему миру в газетных очерках.

Когда в феврале 2022 года началась война на Украине, я нашел новое призвание. Опираясь на свой опыт работы помощником шерифа, я решил начать карьеру военного корреспондента. Параллели были очевидны: обе профессии требовали бескомпромиссной объективности, внимательности к фактам и приверженности правде.

Темная подноготная американской и украинской политических систем предстала передо мной в неприглядном виде. Именно тогда всплыла роль ЦРУ в этом конфликте – грозное напоминание о той жизни, которую я оставил позади.

Мое предназначение, цели, которые я ставил перед собой, менялись по мере того, как я все глубже погружался в сложные хитросплетения коррупции, как в США, так и на Украине. Передо мной открылась вся сущность двух государств, которые сбились с пути. Оглушительный гул американской военной машины, подкрепленный искаженным нарративом, служил интересам политической элиты в Вашингтоне, но никак не народам Америки или Украины.

Невидимые, но всегда ощутимые кукловоды манипулировали народными массами с помощью непрерывного потока дезинформации, доносившегося до людей голосами журналистов крупнейших СМИ. Американская общественность невольно оказалась втянута в эту пляску обмана, их доверием завладели для того, чтобы исказить восприятие реальности.

В этой хитроумной паутине коварных манипуляций на первый план вышли знакомые имена – Джо Байден, марионетка «глубинного государства», и его сын Хантер, получавший огромные суммы от украинских корпораций в качестве взяток и откатов. Их участие в этом преступном цирке олицетворяло сущность системы, которая уже давно вышла из-под контроля, в которой принципы демократии забыты в слепой погоне за властью и богатством.

Не стоит забывать и о Виктории Нуланд, чьи следы замарали всю историю украинского кризиса. Она играла ключевую роль в государственном перевороте в 2014 году. Именно ее действия наиболее красноречиво показали, на что готовы пойти члены теневого правительства США. Но она отметилась далеко не только подковерными политическими играми. Сеть биологических лабораторий по всей территории Украины тоже во многом ее детище. Еще одно напоминание о том, насколько глубоко их скрюченные пальцы впились в бездыханное тело украинского государства. Еще одно напоминание о том, с чем на самом деле я веду борьбу.

На этом поле сражения между правдой и вымыслом я нашел свое новое предназначение. Я больше не сражался с врагом в его физическом воплощении, теперь мои противники – ложь и коррупция, вирус которых охватил весь государственный аппарат как в США, так и на Украине. Каждая моя статья, каждый репортаж, каждое открытие были беспощадными ударами по прогнившей системе. Я бился за реальность, за правду и справедливость.

В своей книге я проведу вас по мрачным вашингтонским кабинетам тех, кто держит в своих руках власть. Я отведу вас туда, где скрывается настоящая история Украины. История коррупции, предательства и алчности в мире продажных политиков, для которых люди лишь пешки в этой жестокой игре.

Украина – это государство, проданное собственным правительством и преданное Западом. Именно это ее и погубило. Но правда всегда стремится к тому, чтобы о ней узнали. Присоединяйтесь ко мне, и я открою вам мир, скрытый за пеленой лжи, мир, в котором преступления Соединенных Штатов видны невооруженным взглядом. Я расскажу историю, которая требует, чтобы ее открыли человечеству.

Но прежде всего мы отправимся в прошлое, чтобы пролить свет на причины этой войны. Причины, так тщательно скрываемые американским правительством и пропагандой западных СМИ. Мы исследуем ключевые движущие силы, константы и переменные этого запутанного уравнения. Только изучив корни конфликта, политические махинации и грязные амбиции, которые зажгли пламя этой войны, мы сможем понять его сущность.

Наша экспедиция в прошлое Украины – это ключ к пониманию настоящего. Приготовьтесь взглянуть моими глазами на эту разорванную на части страну, на ее историю, сотканную из интриг, предательства и жажды власти. Историю, которая изменила мир.

Разжигание украинского конфликта администрацией Джо Байдена может показаться незапланированным сценарием развития событий, но опытный глаз увидит совершенно иную картину. Правда заключается в том, что это была тщательно спланированная стратегия, хитрая политическая интрига, разработанная и реализованная такими фигурами, как Виктория Нуланд. Это большой спектакль, который подталкивает США все ближе к краю пропасти, на дне которой уже лежит растерзанная Украина.

Для США это не было чем-то новым. Американское правительство уже давно занимается тем, что плетет изощренные интриги по всему миру и разжигает войны, умело управляя многочисленными марионетками. За фасадом политического руководства скрывается вездесущий и всемогущий оборонно-промышленный комплекс – главный бенефициар бесконечного праздника смерти. На этом празднике много гостей, и каждый получает выгоду из нескончаемых войн. Но только не рядовой американский налогоплательщик, чей тяжелый труд и питает механизм этого грандиозного жуткого зрелища. Ну и, конечно, не бедолаги, потерявшие на войне все, что у них было, а зачастую и саму жизнь.

Эпоха Байдена представляет собой идеальный антураж для этой стремительно развивающейся драмы. Опытный ветеран политического фронта, Джо Байден, имеющий долгую и непростую историю отстаивания интересов правительства США военными методами, стал центральной фигурой в этой пьесе. Его карьера – это повесть, написанная кровавыми чернилами международной политики, лейтмотивом которой является обман (наличие оружия массового уничтожения в Ираке) и ложные обвинения (несостоятельные обвинения сирийского правительства).

Роль средств массовой информации в этом изощренном танце – самый коварный элемент стратегии. Именно СМИ извращают информацию так, чтобы она отражала нарративы правительства, а не реальную действительность. Это грандиозная манипуляция, операция психологического воздействия, которая из раза в раз демонстрирует высокую эффективность. Истории реальных людей, таких как моя подруга Дарья Дугина, террористические атаки на системы инфраструктуры, такие как «Северный поток», бомбардировки гражданских объектов – все это лишь фрагменты одного и того же стремительно растущего пазла.

Этот сюжет, однако, не ограничивается пределами человеческого воображения. Реальная цена измеряется множеством разрушенных человеческих жизней. Города и села Украины и Донбасса испещрены шрамами войны. Войны, которой они не хотели, став невольными жертвами борьбы политических амбиций.

Реки крови, текущие по разрушенным боями улицам, ярко демонстрируют неутолимую жажду власти и наживы Вашингтона, где каждая потерянная жизнь, каждая разрушенная семья – приемлемая жертва для достижения собственных геополитических целей. Человеческая жизнь теряет всякое значение, на первый план выходят стратегические интересы и политические триумфы.

Необходимо помнить о том, что эта кровавая драма геополитических интриг не должна затмевать память о ее настоящих жертвах. Навсегда утерянные жизни тех, кто попал в эту злосчастную трясину, служат мрачным напоминанием о том, что все мы несем коллективную ответственность за наше светлое будущее. Будущее, где сострадание не вытесняется властью, а политика не заглушает крики невинных.

Эта непростая для восприятия ситуация, скрытая слоями лжи, манипуляций и жестокости, хорошо бы вписалась в хитросплетения сюжета психологического романа. Но суть не изменится: цена войны измеряется не политическими победами, а человеческими жизнями, их разрушенными мечтами и надеждами.

Тем временем в коридорах Вашингтона, где власть имущие хранят свои тайны и решают, кто друг, а кто враг, разрушение некогда священных принципов становится леденящим душу свидетельством разложения общества. В центре событий – президент США Джо Байден, чей сын стоит во главе аванпоста, вокруг которого разразилась битва за деньги и власть. Там, где миллионы перетекают с одних банковских счетов на другие, а правда становится жертвой лживого нарратива.

Украина, страна раздора и конфликтов, является подходящей площадкой для политических интриг ястребов войны. Именно здесь, на этом древнем поле боя, Джо Байден и его администрация исполняют свою мрачную симфонию. Приглашение Украины в НАТО – то, из-за чего, вне всякого сомнения, воспылает огонь хаоса и разрушит без того хрупкое равновесие.

За строгими фасадами власти разворачивается чудовищное представление – предательство, скрывающееся в тени, зловещий шепот и несдержанные обещания. Дебют в глобальной шахматной игре, где жизнь и смерть – всего лишь фигуры на доске.

Но корни этого спектакля уходят далеко за пределы США, Украины или России – до самого Китая, где формируются тайные союзы, скрепленные предательским рукопожатием. Многомиллионные взятки мощным потоком текут в карманы семьи Байденов, а кукловоды тянут за невидимые нити, заставляя марионеток танцевать, погружая мир все глубже в пучину хаоса.

Я расскажу вам небольшую историю, и она, к слову, разворачивается прямо на наших глазах.

Итак, поехали.

На холодных просторах Украины происходили жестокие сражения, а мировая политика была занята своими собственными баталиями. Специальная военная операция России подтолкнула США к введению санкций в качестве ответа. Однако это были вовсе не обычные экономические ограничения, а попытка превратить в оружие сам доллар. Некогда прочный символ стабильности и экономической мощи, доллар стал инструментом контроля, а США использовали его в качестве оправдания кражи у России шестисот пятидесяти миллиардов долларов.

Джанет Йеллен, чье пребывание на посту министра финансов США можно охарактеризовать только как полный идиотизм, с трудом могла объяснить позицию США в этом вопросе. Могущественный американский доллар, ставший оружием в санкционной борьбе, превратился в бесполезный тупой нож, которым Минфин истерично тыкал всех подряд – как друзей, так и врагов.

Война санкций против России стала огромным просчетом администрации Байдена и рикошетом ударила по западным экономикам. Йеллен знала, что это огромный риск. Ей пришлось признать, что использование финансовых санкций «могло поставить под угрозу гегемонию доллара» в будущем, но пообещала, что Вашингтон будет использовать этот «важный инструмент» разумно и в партнерстве с союзниками. Ее голос дрогнул, когда она говорила о том, что уже стало совершенно очевидным. Санкции, которые раньше считали жестким болевым приемом, оказались неуклюжей оплошностью. Тяжесть этого стратегического просчета и масштаб его глупости понимали абсолютно все.

Решение вооружиться долларом против такой мощной страны, как Россия, страны, обладающей огромными запасами жизненно необходимых ресурсов, то же самое, что назло маме уши отморозить. Почему же Йеллен приняла такое решение? Она посчитала, что доллар слишком силен и никакая другая валюта не сможет его заменить. Министр финансов США заявила, что существует лишь «небольшой, но полностью контролируемый риск роста инфляции». Рискованный шаг в игре за геополитическое господство, но расчет не оправдался. Вместо того чтобы подчиниться воле США, государства стали сопротивляться, искать альтернативу, подрывая фундамент глобальной доминации доллара.

Проблеск понимания в глазах Йеллен выдавал всю серьезность такого просчета. Гиперинфляция, которая еще недавно была лишь гипотетическим риском, сейчас нависла грозовой тучей на горизонте – вредительство, которое могло серьезно подорвать основы американской экономики. Собравшиеся не сводили взгляда с министра финансов, постепенно осознавая все риски, которые они сами и создали. Пусть меня там и не было, даже я, полный профан в экономической теории, понимал, к чему такая ошибочная стратегия может привести. И она также не могла этого не понимать.

Весь ужас такого провала политики администрации Байдена стал понятен даже тем, кто с самого начала горячо ее поддерживал. Теперь предстояло ответить на ключевой вопрос: возможно ли, что их чрезмерная самоуверенность и слепая вера в силу доллара привели страну к краю пропасти? Ответом на этот вопрос была красноречивая тишина – жесткий вердикт тем, кто допустил такую чудовищную ошибку.

Однако администрация Байдена не стала менять курс, а наоборот, стала все более активно пускать пыль в глаза партнерам и избирателям, тщетно пытаясь убедить их, что все идет по плану.

Санкции США и их союзников были направлены не на Россию как народ, а на отдельных людей, с целью сделать их заложниками своих решений. Спортсмены, художники, ученые – пострадали целые отрасли. США даже убедили своих партнеров украсть личные активы и имущество богатых россиян, которых выделили из общей массы только потому, что у них были вклады в западных банках. Это была настоящая экономическая война.

Но в этот раз что-то пошло не по плану. США ожидали, что за ними последует весь мир, но этого не случилось. Страна за страной отказывались от разрыва экономических связей с Россией в угоду Западу. Они видели власть доллара и больше не хотели быть его рабами. Совершенно неожиданно США оказались в изоляции – одинокий крестоносец, от которого отвернулся весь мир.

Поначалу сдержанные речи Китая о переменах теперь звучат все громче и громче. Мир просыпался, понимая, что эпохе глобальной доминации доллара пришел конец. Когда началась война на Украине, правила игры изменились, а экономические просчеты США начали приносить свои плоды, только совсем не такие, каких хотели в Белом доме.

Отказ каждого государства, не пожелавшего осудить Россию и ввести против нее санкции, становился ударом по пьедесталу, на котором пока еще стоял американский доллар, и все постепенно приходили к пониманию, что использование доллара в качестве оружия обнаруживает его уязвимость. Первые звоночки меняющегося миропорядка были едва слышны – лишь шепот в хмурых кабинетах. Страны БРИКС и Глобальный Юг начали понимать, что их зависимость от доллара превратилась в короткий поводок в руках тех, кто вовсе не заинтересован в их процветании.

В Африке влияние группы «Вагнер», российской частной военной компании, распространилось более чем на два десятка государств. Они выполняли разнообразные задачи – от борьбы с мятежниками до военной поддержки государств. Благодаря этому формировались тесные связи и альянсы, что усиливало растущее недовольство внешней политикой США.

В Южной Америке, Азии и в других частях света также росло недовольство. Государства, которые еще недавно поклонялись США, теперь усомнились в их авторитете, понимая, что использование доллара в качестве оружия было не просто политическим решением – это был инструмент подчинения.

Спасением стало золото – извечный символ экономической стабильности. Центральные банки, опасаясь падения доллара, начали массово скупать золото. Это было не просто экономическое благоразумие, а отчетливый признак того, что доверие к США стремительно падает. Мировые центральные банки беспрецедентными темпами проводили дедолларизацию, готовясь к будущему, где Америка больше не гегемон. Они видели явные признаки того, что глобальная экономическая система, построенная на долларе США, разваливается.

Мировая экономика восстала против США, и Америка почувствовала последствия. Семьдесят процентов ВВП, зависящего от потребления, и высокий уровень жизни, поддерживаемый за счет запредельных привилегий резервной валюты, – все это оказалось под угрозой. Еще недавно мало кого волновавшая инфляция начала стремительно расти, подрывая покупательную способность среднего американца. Процентные ставки устремились ввысь, превратив внешний долг объемом в тридцать один триллион в непосильное бремя. Экономика, построенная на глобальной доминации доллара, дала трещину.

Вашингтон пребывал в замешательстве. Политики, которые были так уверены в своем мировом превосходстве, не могли найти себе места. Они прошли все стадии: отрицание, гнев, торг – но мир больше не играл по их правилам. Отчаянные попытки политической элиты удержать контроль были смехотворны. Они цеплялись за старые союзы, пытались создать новые, но мир шел вперед. Использование доллара в качестве оружия превратило его из инструмента влияния в инструмент угнетения.

На Йеллен наконец снизошло озарение, и в одном из своих выступлений ей пришлось признать свою ошибку. Она заявила, что «произошли непредвиденные и крупные экономические потрясения, которые привели к росту цен на энергоносители и продовольствие, а проблемы в цепочках поставок нанесли ущерб нашей экономике. На тот момент я не до конца понимала риски, но Федеральный резерв принимает все необходимые меры».

Но было уже поздно.

Китай активно расширяет свое стратегическое влияние, а Саудовская Аравия формирует новые союзы – мир перестраивается. Нефтяные рынки, где ключевой валютой был американский доллар, начали меняться. Заключаются новые соглашения и договоры, для расчетов используются другие валюты – новый миропорядок стремительно наступает.

Сорок процентов мировых запасов нефти, находящихся под санкциями США, стали точкой опоры, символом политики, которая перегнула палку. А когда под аналогичными ограничениями оказалась целая треть мирового ВВП, протест стал уже не просто маргинальным движением, а глобальной революцией.

Это был переломный момент. Момент, когда США потеряли контроль над ситуацией. Именно в тот прекрасный день мир понял, что использование доллара в качестве оружия – это проявление не силы, а слабости.

Эта революция была не только экономической. Это была борьба за суверенитет, достоинство и возможность самим вершить свою судьбу. Стремясь к глобальному контролю, США потеряли то, что так пытались сохранить. Начался закат империи, и наступила новая эра. Мир пробудился, и пути назад уже не было. Китай, Россия и другие страны БРИКС+ стремительно набирали силу, диктовали условия, создавали альянсы…

Мы находимся на этой эпохальной странице истории, которую человечество пишет прямо сейчас.

Гиперинфляция охватила страну, а некогда могущественный доллар стремительно падал. Еще несколько лет назад вряд ли кто-то мог подумать о таком, но теперь это неизбежно. Новый мировой порядок формируется на наших глазах – многополярный мир, где нет места США.

В этом витиеватом танце мировой политики Америка споткнулась о свои собственные ноги. Превращение доллара в оружие было не экономической стратегией, а булыжником, который разрушил шаткое доверие к США. Отдельные люди и целые государства становились заложниками этой системы, вынужденные подчиняться чужой воле. Мир проснулся, началась новая эра, где доллар – пережиток прошлого, напутствие следующим поколениям. Мы усвоили урок: власть быстротечна, а империи, какими бы великими они ни были, разрушаются под тяжестью собственной гордыни.

Конец. Или продолжение следует?

Еще до того, как вспыхнули первые искры войны, США уже бравировали экономическими санкциями. Когда в апреле 2022 года я вышел на трибуну Общественной палаты города Москвы, повторив в качестве прогноза именно эту историю, мои слова гулким эхом прокатились по залу – предчувствие, предвестник грядущего. Конечно, на тот момент мрачные выводы были лишь моими догадками о надвигающихся переменах. Однако время подтвердило точность моих предсказаний.

Я думаю, что любой проницательный наблюдатель, не связанный оковами предрассудков, может увидеть цепочку событий, которые привели к катастрофе. На мой взгляд, крах Соединенных Штатов войдет в анналы истории как поучительный урок. О нем будут писать научные диссертации, его будут изучать школьники. Это будет поучительной историей, которая навсегда останется в памяти человечества: некогда могущественное государство было уничтожено не внешним врагом, а собственным высокомерием. Именно тот инструмент, который оно использовало против своих недругов – драгоценный доллар – стал причиной его гибели.

Мучительно пронзительная ирония является ярким напоминанием об опасности попыток достичь мирового господства. История падения Америки станет историческим наследием, которое будут тщательно изучать и горько оплакивать как свидетельство глупости бесконтрольного стремления к власти. Санкции против России под прикрытием праведного негодования раскрывают зловещую правду. Даже самому наивному наблюдателю становится ясно, что раны, нанесенные России, – это лишь царапины по сравнению с тем ущербом, который нанесен Западу.

Возникают все более острые, насущные вопросы. Кому выгодна эта катастрофа? Кто останется в выигрыше от экономического хаоса? Конечно же, вовсе не народ Соединенных Штатов.

В поисках ответов на эти вопросы мы поднимем взор вверх, где в облаках затаился китайский дракон.

Американские и европейские промышленные титаны теряют свои позиции под натиском неумолимого бульдозера китайской промышленности. Некогда процветающие западные производители покинули российский рынок, и Китай не упустил возможность занять освободившиеся ниши, укрепляя свое влияние – именно это стало результатом отчаянных санкций администрации Байдена. Последствия прокатываются по всему миру, и волна предательства резонирует везде – от Вашингтона до Москвы и Пекина. Visa и Mastercard угасают, отступая, как поверженные солдаты, а на смену им приходит китайская платежная система UnionPay.

Американские и европейские производители автомобилей, под давлением вынужденные покинуть российский рынок, создали вакуум, который быстро заполнили китайские концерны. Каков результат? Сто сорок миллионов потенциальных покупателей, которые до этого даже не думали о том, чтобы сесть за руль автомобиля из Поднебесной, теперь узнали, что китайское авто – изящная, комфортная и более доступная альтернатива западным конкурентам. И каждый рубль, вложенный в автомобильную индустрию Китая, делает их только лучше. Я сужу по личному опыту, так как сам являюсь счастливым обладателем китайского авто.

В мире, охваченном хаосом перемен, китайцы расширяют влияние и стремительно меняют экономический ландшафт. Они стремятся к высшей награде – возможности покупать российские нефть и газ по ценам гораздо ниже рыночных. Доступ к более дешевым энергоносителям снижает себестоимость производства, а по мере того как американский доллар превращается в рудимент, китайские прибыли растут. Эта модель повторяется как призрачный рефрен, мелодия обмана и подмены, где западные гиганты падают, а китайское могущество растет и неуклонно формируется новый экономический миропорядок.

Но игра становится сложнее, а ставки растут. Некогда могущественный доллар, символ господства Соединенных Штатов, балансирует на краю пропасти, доверие к американским ценным бумагам поколеблено альтернативными союзами, такими как БРИКС, а отношения между странами стремительно ухудшаются.

Цена этого предательства, этой раны, нанесенной в самое сердце Америки, неизмерима. Жизни приносятся в жертву на алтаре алчности, принципы отбрасываются в сторону, как сломанные игрушки, а мир отрешенно за этим наблюдает. Одни смотрят пустым непонимающим взглядом, а другие – с подозрительным прищуром. Институты, некогда служившие проводниками истины и справедливости, деформируются и извращаются, становясь пешками в игре, не знающей ни этических норм, ни географических границ. Государственный аппарат США, бывший когда-то символом неподкупности, превращается в орудие коррупции.

И вот тут-то и приходит откровение, скрытый поворот в этой запутанной истории. Осознание того, что сам лидер нации, поклявшийся защищать и отстаивать ее ценности, запятнан коррупцией, которая стала синонимом его имени.

Те, кто еще помнит о правосудии, обнаруживают все новые доказательства – тайные документы, от которых волосы становятся дыбом. Джо Байден, президент Соединенных Штатов Америки, и его коррумпированная семья получили десять миллионов долларов в качестве взятки от китайского правительства.

Внезапно эта схема приобретает тревожный смысл, как след из хлебных крошек, ведущий к страшному открытию. Возможно ли, что санкции против России, инсценировка экономического краха на Западе – все это было просчитано, являлось частью грандиозного плана? Схема, направленная на то, чтобы уничтожить американское и европейское производство, отправить бизнес в крепкие объятия китайцев, подорвать фундамент западной экономики.

Анализируя пагубный эффект санкций на экономику США и абсолютную их бесполезность против России, я прихожу к выводу, что эти санкции, которые считались мерами принуждения против российского правительства, на самом деле никогда и не были направлены против Москвы. Они были коварным инструментом против тех, кто находится в самом сердце американской власти.

Недоверие, шок и потрясение понятны, но кусочки пазла складываются именно так. Замысловатые хитросплетения мировой политики, тайные манипуляции судьбами государств – все ведет к этому неоспоримому факту.

Но как такое вообще возможно? Как может лидер, который должен защищать интересы собственных граждан, плести такую паутину обмана? Ответы кроются в закулисных сделках коррумпированного правящего класса в Вашингтоне, в преступных союзах, выходящих за рамки государственных границ и законов, и все это игнорируется и скрывается продажными СМИ.

Но по мере того как разворачивается этот запутанный клубок, последствия становятся все более ужасающими. На кону стоит весь мировой порядок, под угрозой оказались союзы и соглашения, которые легли в основу современной эпохи. Доверие стало далеким воспоминанием, на его место пришли подозрения и страх. Государства настороженно наблюдают друг за другом, ожидая следующего предательства.

Китай, который долгое время считался страной с развивающейся экономикой, умело раскладывал карты, используя слабости и амбиции лидера, готового продать свое собственное государство ради личной выгоды. Антироссийские санкции, похоже, были просто попыткой пустить пыль в глаза, дымовой завесой, скрывающей более глубокий и коварный план.

Ошеломленный мир наблюдает за развитием событий, не в состоянии поверить в ужасающие масштабы предательства. Возникают вопросы, начинаются расследования, но слишком поздно – ущерб уже нанесен. Отголоски происходящего слышны во всех уголках мира, а доверие между странами и добрососедство превратились в пыль.

В конце концов, это не история падения одного государства. Это история мира, низвергнутого в хаос, история отвергнутых принципов и отчаянно опасной игры, где на кону стоит будущее человечества. Это история уничтожения целой цивилизации ради жалких десяти миллионов баксов. История удовлетворения алчности одного человека и его семьи.

Если во всем этом и есть какой-то урок, то это осознание хрупкости доверия, коррумпированности власти и неутомимой бдительности, необходимой для поддержания целостности системы, одна брешь в которой может разрушить ее до самого основания.

Это предупреждение, призыв к действию для тех, кто все еще верит в идеалы, на которых когда-то было построено великое государство. Путь к искуплению долог и чреват опасностями, но его необходимо пройти, ибо альтернатива – путь, ведущий во тьму, где сама душа человечества может быть потеряна навсегда.

Более глубокое погружение в запутанные хитросплетения политической жизни Байдена обнаруживает денежный след, ведущий на Украину, – след, пропитанный запахом коррупции и отмывания денег. Поговаривали, что доллары американских налогоплательщиков перекачиваются в карманы продажных украинских политиков и олигархов. Ходили слухи о многочисленных теневых офшорах, в которых хранятся деньги Байдена и его сына Хантера. Теперь мы знаем, что все эти слухи были правдой.

Преступная семья Байдена и нынешние участники клики теневого правительства коррумпированы до мозга костей. Эксплуатация ресурсов Украины, выкачивание ее богатств, разграбление ее активов – все это было частью плана. Американские компании, политики и представители власти замешаны в грабеже в промышленных масштабах, в безнаказанном расхищении национального достояния. В случае с Байденом и его преступной семьей жажда власти вытравила все идеалы, а мораль уступила место личной выгоде. Наглядный пример – назначение Хантера Байдена членом совета директоров Burisma Holdings, украинского газового гиганта.

Сын тогдашнего вице-президента Джо Байдена, Хантер был аномалией: член совета директоров, не имеющий ни квалификации, ни оснований занимать такой высокий пост. Может быть, дело в опыте? Нет, ведь у него его чуть меньше, чем ноль, и в энергетике, и в украинской экономике. Тем не менее он занимал удобное место в совете директоров, получая при этом такую зарплату, которая заставила бы покраснеть любого босса мафии. От всей этой истории разило коррупцией, гниющей и разлагающейся под носом у тех ублюдков, которые должны были быть авангардом борьбы за правду, но они закрывали на это глаза.

Виктор Шокин, украинский прокурор, почуял этот смрад. У него хватило духу покопаться в выгребной яме под названием «Бурисма» в поисках следов отмывания денег американских налогоплательщиков, которые украинские коррупционеры получали в виде зарплат, грантов и кредитов. Он попал в точку, задав главный вопрос: какова роль Хантера Байдена во всем этом цирке?

Но вот что самое интересное: в результате неожиданного сюжетного поворота, которому позавидовал бы сам Альфред Хичкок, Шокин получил словно удар ножом в спину – его уволили. Но в чьей руке была рукоять этого клинка? Старого доброго Джо Байдена, который впоследствии беспечно хвастался тем, как он вынудил украинское правительство уволить неудобного прокурора. Вонь коррупции была всепоглощающей, и отец пытался избавить сына от неприятных последствий, защищая интересы семьи.

Америка, самоназванный мировой борец с коррупцией, сама в ней участвовала и покрывала ее, а высокопоставленные чиновники по колено увязли в том дерьме, которого они обещали не допустить. Ирония судьбы или просто печальная реальность международной политики?

Под внешне суровым обликом Украины скрывались настоящие сокровища – щедрые запасы природного газа, от одной только мысли о которых глаза у европейцев загорались алчным блеском. Шла борьба за контроль над этими ресурсами, за диктат условий, за победу в старейшей игре мира – борьбе за власть.

В этом лабиринте обмана мне удалось найти Марину, высокопоставленного сотрудника «Бурисмы», женщину с железным характером, которая была готова противостоять сильным мира сего. Когда я связался с ней через социальную сеть VK, мне удалось заложить фундамент скандального разоблачения. Со временем между нами установилось взаимопонимание, и я предложил ей сделку: информация в обмен на безопасный выезд с Украины.

Под хмурым февральским моросящим дождем Марина вышла ко мне из серой бездны, переступив коварную черту между мужеством и слабостью. Будучи всего лишь пешкой в этой коррупционной авантюре, она тем не менее являлась важным звеном, проводником, готовым обнажить изнанку этого гротескного кукольного спектакля политической коррупции.

К своему удивлению, я оказался по уши погруженным в мир международных игр за власть, лавируя в дебрях «глубинного государства». Политика, особенно на глобальной арене, – это выгребная яма тайных сделок и завуалированных планов. По мере того как Марина описывала схему работы этой гнилой компании, я чувствовал, что меня затягивает в это болото все глубже.

Она разоблачила глянцевый фасад кипрского представительства «Бурисмы», показав, чем оно было на самом деле, – дымовой завесой, прикрывающей от посторонних глаз грязную операцию по отмыванию денег, организованную в условиях слабого банковского надзора на острове. В действительности же центр этого коррупционного монстра был спрятан в извилистых переулках Киева.

Я надеялся выудить рыбу покрупнее, и Марина не разочаровала. Всплыли имена, которые до этого упоминались лишь вскользь в секретных досье: Александр Горбуненко, Юрий Гаудич, Тарас Бурдейный. Хантер Байден не был большим боссом, но он был влиятельной фигурой. Как опытный кукловод, он тянул за нужные нити, чтобы миньоны делали то, чего он хотел.

В рассказе Марины то и дело проскакивали знакомые имена: Джо Байден, скрывающийся за кулисами; Хантер Байден, опытный обольститель и манипулятор; Девон Арчер, константа в этом запутанном повествовании. Она рассказала о Николае Злочевском, неуловимом кукловоде, который перебрался в Англию, когда роль Хантера Байдена в компании укрепилась.

Упоминание имени Виктора Шокина, дотошного прокурора, севшего на хвост «Бурисме», вызвало у Марины заметную дрожь. Она рассказала о суматошных заседаниях совета директоров, отчаянных звонках Хантеру и Джо Байдену, о внезапном, почти волшебном завершении расследования.

По словам Марины, Хантер Байден был прикрытием, фасадом, иллюзией, что позволило легализовать постоянный поток отмытых государственных средств, вливавшихся в многочисленные компании-пустышки. «Бурисма» была готова оплачивать эту сложную финансовую чехарду, чтобы грязные деньги продолжали поступать на счета.

Марина была бомбой замедленного действия, готовой сорвать покровы с полыхающей в «Бурисме» коррупции. Но была одна загвоздка: она хотела, чтобы в России ей и ее семье обеспечили полную безопасность. В ее глазах читался страх, молчаливое осознание чудовищных последствий, которые могут вызвать ее разоблачения.

По просьбе Марины я взял у нее интервью и опубликовал видео о данной проблеме на YouTube в надежде, что удастся получить общественную поддержку и с помощью платформы GoFundMe собрать достаточно средств для того, чтобы обеспечить ей безопасный переезд в Россию. Но администрация GoFundMe – сайта, через который мы пытались собрать достаточное количество денег, чтобы вывезти Марину и ее семью с Украины – прогнулась под ФБР и выдала ее личные данные. В результате этого предательства к ней в дом ворвались оперативники, которых, очевидно, направили высшие руководители «Бурисмы» по наводке бюро. Они перевернули всю квартиру, забрали все документы и ноутбук – доказательства, которые Марина собиралась предоставить в обмен на обеспечение безопасности для нее и ее семьи.

Но даже это было не самое страшное.

Этот рейд стал серьезным ударом для Марины – физическим и эмоциональным. Он послужил ярким напоминанием о тех страшных силах, которым она осмелилась бросить вызов. Марина была не просто информатором или осведомителем – она была живым свидетельством того, как жестоко поступают с теми, у кого хватило духу плюнуть в лицо коррупции. История Марины – жуткая повесть о мужестве, самопожертвовании и непомерной цене правды в мире, окутанном ложью и обманом. В конце концов я привез ее в Москву, но не без тяжелых последствий.

Мрачный рассказ Марины раскрыл сложную паутину обмана. В эту темную сеть попал Джо Байден, которым манипулировали с ювелирной точностью. Хантер Байден, его сын, был пешкой во всей этой схеме, использовавшейся для сокрытия потоков отмытых государственных денег, которые поступали прямо из карманов налогоплательщиков. Это вовсе не домыслы, а отвратительная правда. Вскрывшаяся авантюра была не просто скандалом, ожидавшим своего часа, – это была петля, которую демократы, вашингтонская элита и военно-промышленный комплекс затянули на шее Джо Байдена, инструмент принуждения, столь же изощренный, сколь и убедительный.

Говорят, что знание – сила. В данном случае вашингтонские воротилы знали достаточно, чтобы заставить человека плясать под свою дудку. Имея в руках компрометирующие факты о роли Хантера в «Бурисме», они держали Джо Байдена на коротком поводке. Угроза разоблачения была для них кнутом, каждый удар которого служил ярким напоминанием о скандале, способном разрушить империю Байдена.

А потом началась эпопея с Виктором Шокиным. Украинский прокурор пристально следил за «Бурисмой», выискивая коррупционные связи, пронизывающие всю деятельность компании. Но его расследование было внезапно прервано, когда ему указали на дверь. И угадайте, кто ее открыл? Джо Байден. Причастность вице-президента к увольнению Шокина была не просто тревожным красным флажком – это было кровавое знамя, развевающееся у всех на виду. Несмываемое пятно на его репутации, свидетельствующее о покрывательстве и преступном сговоре.

Военно-промышленный комплекс наблюдал. Они увидели человека, попавшего в ловушку скандала, человека, отчаянно пытающегося защитить своего сына, человека, чью волю они могли подчинить своей. Угроза разоблачения масштабов участия Байдена в делах «Бурисмы» и увольнения Шокина была достаточной, чтобы направить его в нужное русло. Так они и сделали. Стрелочка их компаса указывала на Украину, и Джо Байдену, попавшему в их тиски, не оставалось ничего другого, как следовать их курсу, словно марионетка, танцующая в ловких руках кукловода.

Деятельность Хантера Байдена в украинской энергетической компании «Бурисма» не была единичным случаем, это был симптом более серьезной болезни, проявление алчности, коррупции и морального разложения, охвативших всю систему.

Но запутанный клубок истории о Шокине, «Бурисме» и Байденах был лишь прологом, увертюрой представления мирового масштаба. Нити коррупции и манипуляций тянулись далеко за пределы Украины, сплетаясь в сложную паутину, в которую попадали не только отдельные люди, но и целые государства. По мере того как постепенно удавалось отделять слои обмана, вырисовывалась все более масштабная и страшная картина. Это был леденящий душу и чреватый опасными последствиями сценарий.

Россия, всегда бдительная и расчетливая, видела, что на горизонте назревает буря, грозящая повергнуть весь регион в пучину хаоса. Ставки росли, игра переходила в новую опасную фазу. Зарождался страшный ураган, в эпицентре которого происходили события, способные подорвать основы сложившейся системы международных отношений.

Для России разворачивающийся сюжет представлял собой пугающий сценарий фильма «Идеальный шторм». В центре сюжета оказались три на первый взгляд отдельных события, которые, однако, были тесно взаимосвязаны. С точки зрения Москвы, именно они лежали в основе формировавшейся триады западного вмешательства, и угроза была слишком пугающей, чтобы закрыть на нее глаза.

Первым в этом ряду стоит кошмарный поворот сюжета, связанный с теневым спонсорством США биологических лабораторий на Украине. На этих секретных объектах, финансируемых не кем иным, как Министерством обороны США, создавалось биологическое оружие, направленное против российских граждан. Это открытие стало новым, пугающим ходом в этой опасной геополитической партии.

Затем – коварное вмешательство США во внутреннюю политику Украины, разыгранное с бесчеловечной точностью шахматного поединка в духе холодной войны. Организация и финансирование государственных переворотов на Майдане, смещение демократически избранного президента Украины и его замена подконтрольной Западу марионеткой Порошенко – это маневр, достойный лучших шпионских романов. Реальная политика этой эпохи обнажилась во всей ее полноте, мрачная, как холодные сибирские ночи.

Каковы же были последствия? Появление ультранасильственных экстремистских группировок, таких как бандеровцы и полк «Азов», которые, нещадно истребляя этнических русских в Донбассе, вновь культивируют коричневую чуму нацизма. А кто стоял за этим кровавым занавесом? Украинское правительство, невидимая рука дяди Сэма и невольное попустительство американских налогоплательщиков.

И наконец, третий, заключительный акт этой зловещей драмы – настойчивое стремление НАТО занять Украину. Самые опытные американские политики, обладающие глубокими знаниями и способные увидеть общую картину событий, понимали, что это было приглашением к войне с Россией, призывом слишком мощным и слишком коварным, чтобы оставить его без ответа. Это было похоже на трагическую пьесу, разворачивающуюся на мировой сцене, на историю, финал которой был заранее известен, но все оказались бессильны остановить неумолимое приближение катастрофы.

В московских коридорах власти, под пристальным взглядом президента Владимира Путина и других, кто знал, насколько высоки ставки в этой игре, данные события были не просто отблесками далекого пожара – это была бурлящая магма, готовая извергнуться через край вулкана и испепелить фундамент современной системы международных отношений. А в центре событий оказалась Россия, попавшая в паутину, сплетенную неподвластными ей силами, и столкнувшаяся с неумолимым потоком надвигающегося кошмара.

У Путина и его администрации не было другого выбора, кроме как принять решительные меры.

После распада Советского Союза освободившееся место решили занять США – государство, которому судьбой предначертано быть великим, гордый орел, устремивший взор на стратегические рубежи земного шара. Украина с ее природными ресурсами и геополитическим значением стала висящим на ветке манящим спелым плодом, который только и ждал, когда его сорвут.

Прикрываясь демократией и гражданскими свободами, американское правительство все глубже и глубже вонзало когти в эту страну, медленно, но верно опутывая всю политическую систему Украины. Советники, стратеги, бизнесмены – таких агентов, задачей которых было расширение американского влияния, было немало, и их цель была предельно ясна: превратить Украину в послушного союзника, в пешку глобальных геополитических игр.

Украинское правительство, погрязшее в коррупции, отчаянно нуждалось в поддержке, поэтому стало невольным участником этого порочного танца. Осыпанное лживыми обещаниями, оно заключило множество нечистых сделок, думая, что прокладывает своему государству дорогу в светлое будущее. Но это будущее оказалось предельно мрачным.

Затем на передний план вышла энергополитика. Борьба за газ и власть, которая превратила друзей и союзников во врагов. США стремились установить и расширить свой контроль над украинской политикой в сфере энергетики, чтобы подорвать влияние России. Этот изощренный гамбит требовал утонченной изобретательности, скрытности и готовности к использованию грязных уловок. Именно этими качествами славится подразделение психологических операций ЦРУ.

В темных кабинетах политической элиты, для которой не существует ни принципов, ни этики, история Украины служит наглядным напоминанием о том, как государства становятся жертвами преступных соблазнов коррупции и обмана.

В кулуарах и тайных кабинетах политических интриг Виктория Нуланд, помощник госсекретаря США по делам Европы и Евразии, вела коварную игру. Ее участие во внутренних и внешнеполитических делах Украины выходило далеко за пределы сугубо дипломатического. Она проводила масштабную тайную операцию, тщательно спланированную стратегию по перекройке региона в интересах США.

Скандально известный телефонный разговор с Джеффри Пайеттом, тогдашним послом США на Украине, был не просто дипломатической оплошностью. Он стал откровением, возможностью взглянуть на тайный мир американского вмешательства, где свергают правительства, назначают руководителей, а государства превращают в послушный пластилин, который примет именно ту форму, которая ему уготована.

Разговор Нуланд и Пайетта был откровенным признанием роли США в Евромайдане – наглая и надменная демонстрация политических манипуляций в украинском кризисе. «Яц – тот, кто нам нужен», – сказала Нуланд, имея в виду Арсения Яценюка, предлагая его на роль лидера нового украинского государства.

Пайетт не был молчаливым слушателем. Он был одним из ключевых игроков – архитектор революции, проводник хаоса. Его непосредственное участие в событиях, которые привели к свержению президента Украины, не были тем, что мы называем дипломатией. Это было политическое вмешательство с целью направить государство в русло, отвечающее интересам коррумпированных американских элит. Его встречи с лидерами оппозиции, его поддержка протестов, его роль в определении будущего Украины – все это было частью грандиозного замысла, плана создания новой Украины, марионеточного государства, пляшущего под дудку Америки.

Переход президентского кресла к Петру Порошенко не был триумфом демократии – это был государственный переворот, узурпация власти людьми, которые принесли свою страну в жертву интересам американского правительства. Порошенко, имевший связи в Вашингтоне, был удобным, податливым кандидатом, готовым подчиниться воле Соединенных Штатов.

Под его руководством Украина превратилась в лабораторию американских интересов, полигоном для испытания политических технологий, ареной борьбы за власть. Коррупция стала обыденностью, прозрачность превратилась в иллюзию, а демократия служила лишь прикрытием.

Однако они допустили один серьезный просчет: этническое русское население восточной Украины не стало терпеть эти игры.

Суровая стужа украинской зимы казалась идеальной метафорой для разворачивающейся холодной войны. Семена конфликта были посеяны давно. Они пустили корни, когда НАТО неумолимо продвигалась на восток, а затем расцвели после государственного переворота, в результате которого было свергнуто одно правительство и утверждено другое. Участники сопротивления в Донбассе, такие как мой друг Владислав Дейнего, стойко противостояли новому порядку, что привело к войне, которой и спустя восемь лет не видно конца.

Минские соглашения, призванные способствовать установлению мира, были забыты и пылились на полке, пока американские и украинские лидеры плели закулисные интриги. Озабоченность России вопросами безопасности была встречена с глухим и холодным пренебрежением. Именно на этой плодородной почве политических потрясений и беспорядков созрели жестокие плоды неофашизма.

Украина оказалась в крепких объятиях ультраправых группировок, и этот факт не могли игнорировать даже Атлантический совет и Bellingcat. Запутанные каналы их влияния уходят корнями далеко в глубь сложившейся системы, проникая в каждую трещину государственного управления.

Так, например, благодаря радиостанции «Громадське радіо» стало известно, что Министерство молодежи и спорта Украины фактически финансирует печально известную неонацистскую группировку С14. Зачем? Им было поручено реализовывать «проекты по национально-патриотическому воспитанию». Может показаться, что речь идет вовсе не об Украине, а об известном романе Оруэлла.

Атлантический совет озвучил опасения, которые многие не хотели произносить вслух: эти ультраправые группы держат правительство на коротком поводке. Это было все равно что держать тигра за хвост – рискованная игра, которая с каждым днем становилась все опаснее. Щупальца этих группировок тянулись во все уголки украинского общества. Их влияние – от «Народного ополчения», связанного с «Азовом», до «Правого сектора» и «Карпатской сечи» – невозможно было не заметить.

Преступления их были многочисленны, а жертвы – бесчисленны. Они расправлялись со всеми, кто осмеливался им противостоять. Цыгане, заседания городского совета, художественные выставки, ЛГБТ-мероприятия, даже мирные антифашистские демонстрации и экологические активисты – никто не был в безопасности. С наступлением 2018 года масштабы подобных нападений возросли. Правоохранительные органы, похоже, были бессильны, их нежелание что-либо предпринимать многие расценивали как молчаливое согласие с растущим беззаконием.

Даже когда мир закрыл на это глаза, авторитетные западные СМИ начали бить тревогу. The Hill и другие издания озвучили неудобную правду: призрак неонацизма – это не российская пропаганда, а ужасающая реальность на Украине. Члены полка «Азов», который теперь является неотъемлемой частью украинских вооруженных сил, с гордостью наносили неонацистскую символику на свои тела и оружие. Предупреждения Amnesty International о нарастающем беспределе остались без внимания.

В самом сердце этой бури оказался президент Владимир Зеленский. Некогда популярный актер пришел к власти благодаря покровительству Игоря Коломойского – влиятельного олигарха, который на первых порах оказывал финансовую поддержку неонацистскому полку «Азов». Масштабы их связей оказались под пристальным вниманием, что поставило под сомнение способность Зеленского к самостоятельному управлению.

Президентство Зеленского было наполнено противоречиями. В ходе предвыборной кампании он обещал прекратить войну в Донбассе, однако, столкнувшись с реальностью, в которой связи вооруженных сил Украины с ультраправыми группировками были слишком прочны, отказался от своих обещаний и не смог добиться каких-либо существенных изменений. Газета Kyiv Post сообщала о напряженном противостоянии на линии фронта, где призывы Зеленского к миру встретили упорное сопротивление. Это стало ярким свидетельством влияния военных и неспособности государства обуздать эти группировки.

Но на этом разногласия не закончились. Когда Зеленский пригласил военнослужащего полка «Азов» выступить в греческом парламенте, он вызвал гнев бывших премьер-министров и официальных лиц Греции. Алексис Ципрас, Антонис Самарас и другие публично осудили это решение, выставляя Зеленского во все более невыгодном свете.

В условиях нарастания международной напряженности Зеленский проводил репрессивную политику внутри страны. Были закрыты СМИ, политические партии объявлены вне закона, а лидеры оппозиции арестованы. Это были жестокие репрессии, направленные против всех, кроме ультраправых партий, сеявших хаос в стране[1].

Весь мир наблюдал за тем, как Зеленский ходит по краю пропасти: с одной стороны – демократические ценности, которые он обещал отстаивать, с другой – опасная неофашистская идеология. США и их союзники смотрели на происходящее, и тревожные отголоски их собственного прошлого красноречиво напоминали об опасном пути, по которому идет Украина.

Это сцена, на которой развернулась настоящая война, поле боя, где решается вопрос не только о территории, но и о сердцах и умах. Как бы тяжело это ни было признать, но горькая правда заключается в том, что неофашизм на Украине не только существует, но и процветает. Этот факт должны осознать во всем мире.

Седьмого декабря 2021 года состоялась встреча президентов России и США – Владимира Путина и Джозефа Байдена. Онлайн-конференция, длившаяся почти два часа, была примечательна тем, что на ней обсуждались самые острые вопросы, в частности, стремление Украины вступить в НАТО. Несмотря на все потенциальные договоренности, оба лидера четко придерживались одного аспекта – полного отрицания самостоятельной роли Украины в международной политике.

За тридцать лет независимости Украина прошла путь от индустриально, научно и культурно развитой страны до разоренного гражданской войной и находящегося на грани глубокого кризиса государственного образования. Высокопоставленные украинские политики, в том числе и бывший министр иностранных дел Павел Климкин, стали все громче заявлять о потере Украиной правосубъектности и о ее политической изоляции.

Игнорировать нарушения и проистекающие из них последствия было бы так же недопустимо, как и оправдывать их «проблемами переходного периода». В 1991 году Украина была индустриальной державой, входившей в двадцатку, а может быть, и в десятку ведущих стран мира. Она занимала ключевое место в составе СССР, уступая по территории только РСФСР и Казахской ССР, а по численности населения – только РСФСР. В период своего расцвета Украина была индустриальным гигантом, производившим все – от тяжелой техники до стальных изделий.

На рубеже тысячелетий наступил кратковременный период устойчивого развития Украины, который часто называют «украинским экономическим чудом». Благодаря удачному стечению обстоятельств и грамотно принятым решениям в 2001–2008 годах экономика Украины демонстрировала устойчивый рост, ВВП увеличивался на 5–10 % в год.

Однако по мере становления Украины Запад с опаской наблюдал за растущей силой своего западного соседа. Финансово стабильная Украина в союзе с Россией не отвечала интересам Запада. Поэтому после победы Виктора Януковича на президентских выборах 2004 года США заявили о фальсификации выборов и поддержали требования оппозиции.

В результате «оранжевой революции» к власти пришел Виктор Ющенко. Под руководством Вашингтона Ющенко переориентировался на Запад, объявив о планах евроинтеграции и вступления в НАТО. Он активизировал агрессивную украинизацию русскоязычного населения и, что особенно тревожно, заявил о необходимости реабилитации Украинской повстанческой армии (УПА).

Однако, несмотря на многочисленные политические маневры, Ющенко так и не смог провести необходимые экономические реформы. Его правление характеризовалось постоянными разногласиями с парламентом и премьер-министром, в результате чего Украина попала в серьезную долговую зависимость. Инфляция достигла 50 % всего за три года, с 2007 по 2009 год, что подорвало позиции Ющенко в обществе. На президентских выборах 2010 года он набрал всего 5 % голосов, и победу одержал Янукович.

Тем не менее вернуть Украину к независимому экономическому развитию оказалось невозможным. Коррумпированные чиновники занимали ключевые посты, олигархи продолжали выкачивать ресурсы на Запад, а иностранные советники диктовали внутреннюю и внешнюю политику страны. Американские корпорации прибрали к рукам нефтяной и газовый секторы, а Burisma Holdings под руководством США, а затем при участии сына вице-президента США Хантера Байдена, контролировала наиболее прибыльные месторождения.

Янукович, пытавшийся спасти свою страну от неминуемого краха, обратился за финансовой помощью к Москве, после того как МВФ отказал в предоставлении обещанной поддержки. Москва согласилась предоставить кредит в размере пятнадцати миллиардов долларов и значительную скидку на газ. Это решение привело к «революции достоинства» в 2014 году, в результате которой президентское кресло занял Петр Порошенко – утвержденный Вашингтоном кандидат.

При Порошенко на Украине продолжилась дестабилизация, тщательно срежиссированная американцами. Это привело к массовой трудовой миграции, национальному банковскому кризису, ликвидации малого бизнеса, росту безработицы, повышению тарифов ЖКХ и цен на энергоносители. При президенте Владимире Зеленском ситуация обострилась, поскольку страна лишилась остатков промышленной базы, доставшейся ей от советской эпохи.

Как ни странно, несмотря на попытки США использовать Украину в качестве рычага давления на Россию, Москва не бросила русскоязычное население Донбасса и наладила транзитные маршруты российских энергоносителей в Европу. С вводом в эксплуатацию газопроводов «Южный поток» и «Северный поток – 2» Европа получила надежные поставки природного газа в обход Украины, что долгое время было проблемой для «Газпрома» и европейских потребителей.

Украинское правительство пошло ва-банк, положившись на Вашингтон, но в итоге проиграло по всем фронтам. По прогнозам МВФ, население Украины в ближайшие шесть лет должно было сократиться на миллион человек, что является демографической катастрофой для сорокамиллионной страны. Кроме того, предполагалось, что в ближайшие тридцать лет численность рабочей силы в стране сократится на 30 %, а это, в свою очередь, приведет к необратимой деградации страны во всех сферах к 2050 году. И это было еще до войны, в результате которой сотни тысяч молодых людей отдали свои жизни за корыстные интересы Вашингтона, а еще миллионы трудоспособных украинцев бежали в поисках лучшей жизни.

Став пешкой в геополитической игре США против России, Киев оказался в опасной близости от края пропасти, упустив историческую возможность обрести полноценную государственность.

Двадцать четвертого февраля 2022 года хрупкий мир погрузился в хаос. Холод украинской зимы разорвало оглушительное эхо войны. Ее призрак, уже давно маячивший на горизонте, обрел новую силу. Украина стала полем боя, и некогда процветающая страна превратилась в опаленное кровавое полотно.

Взошло солнце, наступил второй день нашего пребывания в Луганской Народной Республике. У нас была назначена встреча с довольно важным государственным деятелем республики – министром иностранных дел Владиславом Дейнего. Министр этой спорной территории был ключевым участником минских договоренностей, переговоры по которым длились почти восемь лет. Он приложил свою твердую руку к каждой инициативе, каждому решению, которое хоть как-то было связано с делами ЛНР.

Владислав появился в моей жизни довольно неожиданно. Один из моих подписчиков на YouTube, житель Англии, утверждал, что является крестным отцом Дейнего, и предложил мне найти его, чтобы узнать его мнение о происходящем.

Мы с Владиславом Дейнего гуляем по Луганску

Мы договорились встретиться в ничем не примечательном общественном парке – месте, которое казалось далеким от помпезности и торжественности политических мероприятий. Перед встречей мы с Машей, моей переводчицей, зашли в одно милое кафе в центре Луганска. Маша выпытывала у меня, о чем я планирую говорить с министром во время интервью: она хотела подготовиться и заранее просмотреть лексику, которая может ей понадобиться во время разговора.

Я открыл ноутбук и задумался…

Да, Мария была моим переводчиком, но этим ее роль не ограничивалась. Она чувствовала людей по обе стороны конфликта и пыталась сопоставить то, во что она верила, с тем, что она видела в Донбассе. В одной из следующих глав вы узнаете о Марии намного больше, и это определенно стоит вашего внимания.

С этими мыслями я придвинул к ней ноутбук.

– Маша, – сказал я, – это ведь тебе нужны ответы. Тебе и тем людям, которые думают так же, как ты. Какой бы вопрос я ни задал, он всегда будет происходить из моих убеждений. Конечно, мне хочется верить, что я непредвзят, но я ведь уже знаю, что Россия права в этой войне. Напиши вопросы ты, а я их задам. Так ты получишь нужные тебе ответы из первоисточника.

Конечно, если спросить ее о том случае сейчас, она ответит, что я просто ленивая задница и не хотел лишний раз напрягаться, пока ем восхитительный кебаб. Возможно, в этом есть доля правды, но мне казалось, что мои вопросы будут невольно отражать мою заранее известную пророссийскую позицию. Я хотел предоставить моим зрителям на YouTube более широкий взгляд на вещи. А Мария все еще смотрела на факты несколько иначе, поэтому она смогла подготовить нетривиальные, оригинальные вопросы для уважаемого человека, с которым мы готовились встретиться.

Мария, как и многие другие, не очень внимательно следила за политикой в Донбассе. Долгие годы она считала это внутренним делом Украины, к которому Россия не имеет никакого отношения. Однако недавние события и наше задание пробудили в ней интерес и жажду узнать правду. Она послушно подготовила список вопросов, которые, возможно, кому-то могут показаться наивными, но они представляли интерес для широкой аудитории, которая была во многом введена в заблуждение нарративами западных СМИ.

Эта глава будет самой длинной, потому что каждый ответ, каждая на первый взгляд незначительная деталь имеют ключевое значение во всей этой истории. Нет, это и есть сама история. История, рассказанная человеком, который ее не просто прожил, а который ее писал. История, которая поможет все понять не только людям Запада, но и самим русским.

К моему удивлению, Владислав оказался поразительно похож на моего отчима, которого я очень уважал. Спокойный и размеренный взгляд на вещи, рациональный подход к делу, вплоть до стиля одежды – все было в духе отчима. Владислав приехал на старенькой «шкоде», изношенность которой свидетельствовала о том, что он ценил практичность, а не показную роскошь. На его запястье я заметил недорогие кварцевые часы – простые и функциональные, как и сам их владелец. Владислав действительно был человеком из народа, и это было видно.

Пока мы шли по парку, я наблюдал за тем, как он общается с жителями Луганска. Его не сопровождала охрана, а люди подходили к нему с чувством уважения и благодарности, пожимали руку и высказывали слова признательности. Он принимал все это с достоинством, без капли высокомерия, оставаясь неизменно скромным.

Пока Владислав отвечал на вопросы Марии, я все больше погружался в их беседу. В его объяснениях чувствовалась какая-то неподдельная искренность, у меня возникло ощущение, что я общаюсь с одним из отцов-основателей США. Его повествование рисовало яркую картину отделения Луганской Народной Республики от Украины в 2014 году.

Мария сразу начала с острых вопросов:

– Почему ненависть к жителям Донбасса настолько сильна, что они претерпевают физическое уничтожение на протяжении восьми долгих лет?

Двухчасовое интервью было наполнено откровениями, сложными деталями, с которыми ни Мария, ни я раньше не сталкивались. Однако моей целью было не просто найти ответы на волновавшие нас вопросы. Мне было необходимо представить все стороны конфликта, дать исчерпывающий отчет, который бы выходил за рамки моих личных предубеждений. Либеральная антивоенная позиция Марии давала свежий взгляд на ситуацию, и было очень важно получить ответы именно на вопросы людей, которые находятся по другую сторону политического спектра.

Владислав подробно рассказал нам о корнях конфликта, о том, что, начиная с 2014 года, война между Россией и Украиной – лишь вопрос времени. Это был рассказ о неизбежности столкновения, о гноящемся пузыре, который неизбежно лопнет.

Мария внимательно слушала, постепенно приходя к пониманию неизбежности конфликта. Ответы Владислава на ее непростые вопросы помогли ей понять реальные причины яростной ненависти украинского правительства по отношению к Донбассу: для всего мира эти земли стали символом русского сопротивления, знаменем неукротимого духа и борьбы.

Я слегка наклонился вперед, заинтригованный рассказом Владислава.

– Итак, расскажите, какова была ваша роль во всей этой истории?

Наши взгляды встретились, и в глазах Дейнего я увидел всю тяжесть лет, проведенных им в попытках вывести республику из политического шторма, в который она попала.

– На данный момент я занимаю пост министра иностранных дел Луганской Народной Республики. Но до осени две тысячи семнадцатого года я занимал должность заместителя председателя Народного совета Луганской Народной Республики.

Его слова создавали образ человека, погруженного в сложную паутину переговоров и борьбы за власть.

– Более семи лет я сидел за столом переговоров, ведя их в интересах нашего народа. Вы хотите знать, что произошло на самом деле? Я могу сказать, что вся эта история навсегда запечатлелась в моей памяти. Напряжение между Украиной и Донбассом нарастало, кипело, как в скороварке, которая вот-вот взорвется. Понимаете, украинские власти крепко держали Донбасс, но никогда не говорили об этом открыто. Это не ненависть, нет. Это прагматизм. Они понимали, что здесь их идеи и намерения не примут, они попросту не приживутся.

Его голос звучал авторитетно, это был человек, который видел сквозь завесу политического лукавства.

– У Запада был грандиозный план по втягиванию Украины в какую-то европейскую структуру, но они забыли одну вещь: у нашего региона, юго-востока, было другое видение. Мы были настроены на союз с Россией. И не только мы, другие регионы Украины тоже разделяют эти настроения. Обычные люди, как вы понимаете.

В глазах Владислава вспыхнул огонек решимости, которая поддерживала его во всех пережитых испытаниях.

– Потом наступил две тысячи тринадцатый год, и началась вся эта игра в евроинтеграцию. Началось все с Януковича, тогдашнего президента, и его правительства тоже. Они вскочили в этот вагон, все засуетились. Но со временем пришло леденящее душу осознание: эта европейская сделка была троянским конем. Европа подсунула тысячетрехсотстраничное соглашение, и в последний момент украинскому правительству стало ясно, что это соглашение уничтожит нашу экономику.

Слова лились из него мощным потоком, каждое предложение – важный кирпичик в нашей истории.

– Вы знаете, Донбасс – это сердце украинской промышленности. Поэтому, когда в правительстве поняли, что соглашаться на европейскую сделку означало совершить экономический суицид, Янукович решил отложить ее. Так и начался Евромайдан в две тысячи тринадцатом году. Прозападные политические силы начали выводить людей на улицы с требованием европейской интеграции, а мы на юго-востоке выступали против этого – движение Антимайдана.

Я беру интервью у Владислава Дейнего в Луганске

Когда он описывал дальнейшие события, его голос внезапно стал жестким, почти стальным.

– Но это было неравное противостояние. Люди на востоке Украины продолжали работать, производить продукцию, а с западной Украины на деньги европейских структур в Киев привозили людей, которые в основном заняты в сфере сельского хозяйства. Соответственно, в конце осени и зимой они располагали достаточным количеством свободного времени, чтобы подзаработать, размахивая флагом на Майдане. Вы слышали про Викторию Нуланд и печеньки? Так вот, это все правда.

В его глазах мелькнули далекие воспоминания о мрачных днях конфликта.

– Затем в этот процесс включились националисты – те, кто годами вынашивал радикальные планы. Они воспользовались моментом и превратили Майдан в поле боя. Булыжники, коктейли Молотова, а вскоре прозвучали и первые выстрелы. Как показали расследования, эти выстрелы были инициированы определенными силами и производились в обе стороны противостояния. Пострадавшие были с обеих сторон. Эти шаги предпринимались для того, чтобы превратить это острое противостояние в реальный вооруженный конфликт.

Владислав наклонился, и в его тоне чувствовалась вся серьезность событий, о которых он рассказывал.

– К две тысячи четырнадцатому году ситуация изменилась. Вооруженные группы украинских националистов штурмовали здания администраций, здания силовых структур, воинские части. Оружие попало в их руки, кровь залила улицы. Это был хаос, мой друг. Хаос, который положил начало тому, что происходит сегодня.

Дейнего продолжал рассказ, а картина, которую он описывал, становилась все более яркой, каждое слово было очередным мазком кисти талантливого художника. В его взгляде вереницей проносились воспоминания о пережитых сражениях и принятых решениях.

– Дальше ситуация обостряется. Правительство Украины предпринимает шаги по снижению напряженности. Они отсылают обратно представителей силовых структур, которых привлекали из других регионов: из Донбасса, Крыма и других областей Украины. Вот эти подразделения «Беркута» отправили обратно. И когда крымский «Беркут» возвращался домой, с ними ехали автобусы с гражданскими лицами, участвовавшими в Антимайдане.

В районе Корсунь-Шевченковского вооруженные украинские националистические группы остановили их и путем шантажа, фактически под угрозой жизни гражданских, которые ехали с «Беркутом», заставили силовиков отдать оружие и амуницию. Затем автобусы сожгли, а некоторые из представителей «Беркута» не найдены до сих пор. По убегавшим от них гражданским тоже открывали огонь. То есть вот такая открытая агрессия. Это было девятнадцатого, двадцатого или двадцать первого февраля – я сейчас точно не вспомню. И это было такое знаковое событие, которое показывало, что ситуация уже полностью вышла из-под контроля.

Острыми, как скальпель, словами Владислав вырезал следующую главу этой истории.

– Второй момент. В этот же период, двадцать первого февраля, Янукович предпринимает попытки договориться с оппозицией. Этому пытались поспособствовать представители европейских стран. Была организована встреча Януковича с лидерами оппозиции. На ней присутствовали министры иностранных дел Польши, Франции, Германии и представитель МИД России. Они готовили соглашение, согласно которому Янукович должен планомерно, спокойно и мирно передать власть до конца две тысячи четырнадцатого года. Это соглашение подписали, его гарантами выступили присутствовавшие европейские министры, а российский заявил, что не верит в жизнеспособность такого соглашения, поэтому отказался выступить гарантом. Уже тогда он предвидел надвигающуюся бурю.

Как опытный историк, Владислав повествовал о событиях прошлого, которые повели Украину по опасной извилистой тропе.

– В тот самый день, вечером, тучи начали сгущаться, когда радикальные националисты захватили здание администрации президента и резиденцию Януковича. Ситуация кардинально изменилась, и загнанный в угол Янукович сбежал из охваченного неистовым безумием Киева.

Владиславу удалось изобразить живую картину тех пугающих событий. Он продолжал:

– Карточный домик посыпался. Националисты захватили Верховную раду – оплот украинской демократии. Депутаты под дулами автоматов были вынуждены проголосовать за отмену закона Колесниченко – Кивалова – тот самый закон, который устанавливал равные права для русского языка на территории Украины. Языковая гармония в стране была уничтожена. Демократию взяли в заложники, угрожая пистолетом.

Голос его становился все более напряженным, с каждой фразой Дейнего все больше погружался во мрак повествования.

– Дальше принимается декларация о том, что Янукович низвергнут и исполняющим обязанности назначается Турчинов – кровавый пастор. Конституция нарушена. Власть узурпирована. Нарушена статья десятая, которая устанавливает равные права русского и украинского языков. Разрушена вся конституционная система управления в стране.

Атмосфера вокруг тяжелела, наполняясь сожалением и гневом, пронизывающими повествование Владислава.

– Украина падала все глубже в эту пропасть, а прозападные политики разработали коварный план. Вы слышали о так называемых поездах дружбы? Это составы, под завязку загруженные радикальными националистами, которые мчались навстречу тем, кто не разделял их взгляды. Стратегия морального и физического террора, направленная на подавление воли тех, кто выступал против них. Но это еще были только цветочки.

Дейнего сделал паузу, судорожно вздохнул и продолжил свой мрачный рассказ:

– На фоне этого хаоса второе мая стало датой, которая явилась заглавием одной из самых черных страниц в истории современной Украины. Одесса была охвачена пламенем. Футбольные фанаты превратились в убийц. Они подожгли одесский Дом профсоюзов, в котором укрылись пророссийские активисты. Люди пытались спастись от огня, выбрасывались из окон, но там их добивали украинские радикалы.

Голос Владислава задрожал, но он быстро вернул самообладание.

– Это горькая правда, и ее видели все на своих экранах. Появились видеозаписи этой бойни, а кто-то транслировал происходящее в прямом эфире в интернете. Но Запад закрыл на все это глаза, кровавые кадры были стерты из памяти. Даже в интернете эти эпизоды системно вычищались, но интернет все равно все помнит, правда ждет тех, кто ее ищет.

Этот печальный рассказ описывал страну, стоящую в шаге от пропасти.

– Тринадцатого апреля Совет безопасности Украины принимает решение о начале антитеррористической операции, и четырнадцатого апреля Турчинов своим указом вводит в действие это решение. Начинается операция. Они объявили террористами всех на юго-востоке, кто не принял их позицию. Всех, кто просил диалога и требовал исполнения своих прав.

Владислав, пытаясь справиться с охватившими его эмоциями, продолжал:

– Когда украинская власть показала, что она не способна на диалог, мы приняли решение о проведении референдума. Он был назначен на одиннадцатое мая. Незадолго до этого Россия обратилась к нам, чтобы мы отложили это решение, но остановить процесс было уже невозможно. Двенадцатого мая результаты референдума барабанным боем прокатились по страницам истории Донбасса. Этот день стал Днем Луганской Народной Республики – маяка стойкости и борьбы в мире абсурда. Каждый год мы отдавали честь воле и мужеству наших людей. Во всяком случае, до начала ковида.

В словах Дейнего чувствовалась неприкрытая гордость за свой народ. Народ, который для многих стал ориентиром в водовороте событий тех лет.

– Наши пути с Украиной разошлись. События в Одессе второго мая и в Мариуполе девятого мая оставили глубокий след в сознании людей. Мы решили взять ситуацию в свои руки и прибегли к тем же методам, которые украинские националисты использовали на западной Украине. В итоге все пришло к тому, что мы заняли здание СБУ и выдвинули свои требования. И мы продолжали контролировать это здание, когда стало понятно, что с незаконной властью уже не может быть никакого диалога. Украинские военные пытались выбить нас из здания СБУ, но у них ничего не вышло. Честно говоря, их попытки были просто смешными.

Я почувствовал его нескрываемое презрение к тем, кто думал, да и до сих пор думает, что сможет подчинить себе Донбасс.

– Во всем этом хаосе мы решили связаться с кем-нибудь из дореволюционного правительства Украины, чтобы найти хоть какой-то намек на разум в охватившем страну безумии. Верховная рада, пусть ее уже сложно было назвать полноценным парламентом государства, все еще имела какие-то остатки легитимности. Но наши попытки наладить диалог были попросту проигнорированы.

Слова Владислава становились все тяжелей, наливаясь свинцом, когда он рассказывал о том, что происходило в поворотный для Луганска момент в истории.

– Второго июня определилась дальнейшая судьба Луганска. Прошло сто дней с переворота в Киеве, с захвата власти, и Украина воспользовалась суматохой, чтобы нанести авиаудар по центру города. Украинский штурмовик нанес удар по тому скверу, в котором мы с вами только что были. Они использовали неуправляемые реактивные снаряды и тяжелые пулеметы, изрешетив здание и прилегающие площади, ознаменовав тем самым начало войны, которую решили развязать против нас. В это время на детской площадке неподалеку гуляли дети, пули и осколки снарядов падали буквально в ста метрах от них. Несколько снарядов попали в здания. Тогда мы поняли, что Украина готова на все, даже на уничтожение собственного населения.

Его руки сжались в кулаки, когда он рассказывал о том, как Украина приступила к террору его города.

– Тринадцатого июня Украина принимает решение о полном прекращении финансирования бюджетников, выплаты пенсий, а также издает указ о выводе всех органов власти из Луганска. Фактически бросают их. У нас не было другого выбора, мы взяли ответственность на себя и обеспечивали жизнедеятельность территорий самостоятельно. Украина затем попыталась полностью нас изолировать. Их войска взяли город в окружение, парализовав системы электро– и водоснабжения. Связь не работает. В какой-то момент их войска прорвали нашу оборону и захватили дорогу в сторону Краснодона. Город оказался полностью изолирован и регулярно обстреливается артиллерией. Так Украина пыталась убедить нас в том, как они любят своих граждан.

Повествование продолжалось, а тон нашего собеседника обретал решительность.

– Люди поняли, что они сделали правильный выбор, покинув Украину. Через какое-то время мы вернули утраченные позиции, отбивая атаки украинских войск. Линия боевого соприкосновения в итоге установилась вдоль реки Северский Донец и там уже в сторону ДНР до Дебальцева, находившегося под контролем украинцев.

История все больше становилась похожа на военную хронику с элементами триллера.

– Вместе с нашими братьями из ДНР мы удерживали оборону в своем секторе. Плечом к плечу мы встречали наступающего врага…

Я осторожно остановил его и задал вопрос, на который хотел получить прямой ответ:

– Владислав, в западных СМИ утверждают, что Россия срежиссировала фиктивные референдумы в Донбассе. Правда ли это?

В его ответе я услышал едва уловимую нотку разочарования – реакция на глупые пустые обвинения.

– Давай рассуждать реально. Юго-восток Украины, регион, издавна являющийся русскоязычным, всегда клонился в сторону России. И первого июня настроения людей не изменились. Юго-восток всегда был оплотом промышленности, созданным совместными усилиями всех пятнадцати республик Советского Союза. Жертвы, кровь и пот ковали наследие этой земли.

Владислав погрузился в раздумья, неторопливо размышляя о днях далекого прошлого.

– Эти земли впитали в себя дух людей из разных уголков СССР, своим тяжелым трудом они создали все, что здесь было. Но время шло, Украина развивалась, а вместе с ней развивался и радикальный национализм, чьи грязные руки попытались захватить все то, что осталось нам от некогда великой цивилизации.

Этот исторический экскурс позволяет нам распутать клубок противоречий на пути эволюции украинского государства.

– Русский язык стал камнем преткновения в украинской политике. Президентские выборы во многом строились на языковом вопросе, используя эту острую проблему для привлечения избирателей – древнейшая стратегия вплетения вопросов территориальной идентичности в политическую борьбу.

По мере повествования голос Дейнего становился все более уверенным, полным решимости донести правду.

– Пятого сентября был подписан первый протокол в рамках «Нормандского формата» – лучик надежды на то, что война подходит к концу. Он определял несколько пунктов выхода из вооруженного конфликта: прекращение военных действий, принятие Украиной закона об особом статусе Донбасса, запрет на преследование участников противостояния и освобождение задержанных.

Со смешанным чувством недоверия и уверенности он продолжил:

– Перевернулась очередная страница истории, и была подготовлена площадка для переговоров. Параллельно на Украине проходили президентские выборы. Порошенко, вооруженный громкими обещаниями о скором политическом урегулировании конфликта, вступил в президентскую гонку. Он обещал мир, единство и новую эпоху мира и процветания.

После этих слов он иронично усмехнулся:

– Представь: Порошенко – человек, который обещал достичь мира, стоит перед военными в Одессе. С наглой самоуверенностью он произносит пламенную речь о том, что украинские дети будут ходить в детские сады и школы, а дети Донбасса будут прятаться в подвалах, укрываясь от снарядов. Это видео облетело весь интернет, а его мрачное предсказание сбылось. Вот во что превратилась Украина. И вот во что Украина превратила Донбасс.

С заметным разочарованием на лице Владислав продолжил:

– Порошенко называл себя президентом мира, но остановить обстрелы он не смог, хотя и удалось снизить их интенсивность. Далее, шестнадцатого сентября Верховная рада принимает два закона: закон об особом статусе Донбасса и закон о запрете преследования участников протестов. Первый закон был передан президенту, чтобы он его подписал. Второй закон просто куда-то испарился. По закону президент должен в течение пятнадцати дней закон подписать, наложить вето или вернуть на доработку в Верховную раду, но он этого не сделал. А текст этого закона определяет, что выборы на наших территориях назначены на седьмое декабря.

В его интонации промелькнула легкая досада:

– Но начался октябрь, а ничего не происходило. Закон не подписан. Время подошло к середине октября – воз и ныне там. На одном из саммитов в Европе Порошенко задали вопрос о том, почему конфликт еще не урегулирован. И вот на этом форуме, как настоящий шоумен, он достал этот закон и размашисто его подписал, демонстрируя свое стремление достичь мира. Это было шестнадцатого октября. Дело сделано, мир наблюдал, но это был лишь фарс. Семнадцатого октября закон был опубликован, восемнадцатого октября он должен был вступить в силу, согласно украинскому законодательству.

Я почувствовал печальную иронию в его словах.

– Но не это самое интересное. Согласно законам Украины, решение Верховной рады, которым они назначают проведение выборов, принимается за девяносто дней до дня голосования. В особом порядке внеочередные выборы могут быть назначены за шестьдесят дней. Шестнадцатое октября плюс шестьдесят дней – шестнадцатое декабря. А в тексте самого закона было написано, что выборы должны состояться седьмого декабря. Таким образом, выполнить этот закон физически невозможно. Становится очевидно, что Порошенко специально затягивал подписание этого закона, чтобы сделать невозможным его выполнение.

Дейнего описывал все сложности политической организации новой республики в период хаоса:

– Тем временем Донбасс держался, народные советы формировались прямо на площадях, у них был спорный статус. Люди собирались на своеобразное народное вече и избирали своих представителей. Понимая, что власть нужно легитимизировать в рамках демократических норм, мы назначили выборы главы республики и выборы Народного совета на одиннадцатое ноября.

В голосе Владислава прозвучали нотки решительности, когда он подробно описывал предпринятые шаги:

– До этого пост главы республики занимал человек, которого избрали на заседании Народного совета. Но выбирать главу надо все-таки общенародным голосованием. И вот одиннадцатого ноября мы выбрали новый состав Народного совета и нового главу. Мы пригласили международных наблюдателей из самых разных стран, направили приглашения в Бюро по демократическим институтам и правам человека ОБСЕ – как раз то подразделение ОБСЕ, которое занимается изучением и оценкой выборов. Но они отказались. Тем не менее Украина начала информационную кампанию, в которой обвинила нас в незаконном проведении выборов и нарушении обязательств, прописанных в протоколе. Обязательств, которые, как я уже объяснил, были нарушены самой Украиной.

С ощутимой горечью и досадой он продолжил:

– Тем не менее Европа заняла проукраинскую позицию в этом вопросе и практически парализовала работу контактной группы. В период осени две тысячи четырнадцатого года заседания практически не проводились, хотя «Нормандская четверка» и ОБСЕ пытались способствовать активизации этого процесса. В ноябре глава республики назначил меня представителем ЛНР в контактной группе. До этого в этих встречах участвовали разные представители: и глава парламента, и глава правительства. Но теперь появилось какое-то постоянство. В свете этого ОБСЕ предпринимает новые попытки организации встреч.

В голосе Владислава звучала напряженная сосредоточенность.

– На протяжении декабря и января были назначены заседания в Минске. Туда приехали мы, ОБСЕ, российская делегация… и все. Украинские представители попросту не явились. И такая ситуация повторялась несколько раз. На фоне этого в декабре идут переговоры в рамках Совместного центра по контролю и координации режима прекращения огня и стабилизации обстановки на юго-востоке Украины. Этот орган был создан Генштабом Украины с участием народной милиции ЛНР и ДНР. Несколько раз я встречался с представителями Украины здесь, в Луганске, где мы обсуждали возможные мероприятия по снижению напряженности. Нам даже удалось подписать соглашение об отводе тяжелого вооружения. С украинской стороны его подписал генерал Думанский, которого через несколько дней после этого украинские власти обвинили в алкоголизме, уволили с должности и объявили соглашение недействительным. Поэтому наша работа продолжалась.

Очевидно, что разочарование не покинуло его до сих пор, но Владислав взял себя в руки и продолжил:

– В октябре нам удалось восстановить энергоснабжение на территории республики. Медицина у нас работала бесперебойно, несмотря на отсутствие воды и света. Мы обеспечили подвоз воды и установили генераторы в больницах.

Темп его речи слегка ускорился, когда он приступил к рассказу об одном из ключевых событий тех дней:

– В декабре место представителя Украины в совместном центре, с которого сместили Думанского, занял генерал Розмазнин. Мы пришли к тому, что Украина снова выразила готовность подписать соглашение, но первым условием в нем должно было быть установление трехдневного режима тишины.

Рассказ Дейнего стал свидетельством стойкости перед трудностями, неустанного стремления к миру вопреки всему.

– И вот мы встречаемся с генералом Розмазниным тридцать первого декабря в восемнадцать часов. Говорим о том, что у нас уже четыре дня тишины, и если бы мы подписали соглашение, то уже сегодня могли бы отводить вооружения. Он соглашается и сообщает, что ему нужно получить согласование для подписания документа. И на этой ноте готовности к решению проблемы мы расстаемся. Но в двадцать часов Украина взрывает линию электроснабжения, и вся республика остается без электричества. На улице мороз двадцать пять градусов, света нет, парализована вся инфраструктура. Вода в трубах остывает, и мы на грани того, что эти трубы начнут разрываться от замерзшей воды. И это за несколько часов до наступления Нового года.

Его голос стал мрачным, когда он рассказывал о борьбе за выживание в зимний мороз.

– Наши коммунальщики приложили титанические усилия, чтобы предотвратить коллапс системы электроснабжения. В течение трех часов они смогли восстановить подачу электричества на объекты энергоснабжения, запустить насосы и спасти систему теплоснабжения. В половину двенадцатого нам удалось подать свет в дома жителей, и люди смогли встретить Новый год со светом и теплом.

Повествование Владислава вновь перешло к вопросу военного террора, который Украина обратила против жителей республики:

– Восьмого января Украина усиливает военное давление. Они серьезно обстреливают наши территории, предпринимают попытку взорвать мост в Станице Луганской, хотя незадолго до этого мы договорились с украинской стороной, что мирные жители смогут пересечь линию соприкосновения и войти в республику в целях их безопасности.

Владислав сделал небольшую паузу, пронзительным взглядом посмотрел мне прямо в глаза и вдумчиво продолжил:

– Ситуация вокруг Дебальцева накаляется, поэтому в январе мы предпринимаем попытку наступления. Это было важно, потому что Дебальцево – это крупный железнодорожный узел, от которого зависит работа многих предприятий. На этом фоне был организован ряд заседаний контактной группы в Минске. После нескольких безуспешных попыток тридцатого января прошла встреча, где участвовали Кучма, второй президент Украины, Медведчук, лидер одной из политических партий, и Руслан Демченко, представитель украинского МИДа. Кроме них еще присутствовал начальник главного следственного управления СБУ Василий Вовк. ЛНР представлял я, а ДНР – Денис Пушилин, заместитель председателя Народного совета на тот момент. От России присутствовал Зурабов, посол России на Украине, а ОБСЕ представляла Хайди Тальявини, которая была координатором контактной группы. Мы обсуждали возможность реализации решения, которого мы достигли в сентябре – решения по политическому урегулированию конфликта. Суть заключалась в том, что украинская сторона не выполнила ни одно из обязательств в рамках достигнутых договоренностей.

В словах Дейнего прозвучала ирония.

– На одиннадцатое февраля было назначено заседание контактной группы. На эту же дату в Минске назначен саммит глав правительств стран «Нормандской четверки» – Германии, Франции, России и Украины. Мы все приезжаем в Минск одиннадцатого февраля. У нас уже есть готовый текст документа, который мы готовы подписывать. Госпожа Меркель прибывает в Минск, ее приглашают в «Президент-Отель» на саммит «Нормандской четверки». Но Меркель, узнав, что в том же отеле будет проходить заседание контактной группы, заявила, что она не войдет в одно здание с террористами, подразумевая меня и Пушилина. Очень быстро меняется дислокация, и заседание контактной группы переносится в «Дипсервис Холл» – бывшую резиденцию президента Беларуси.

По мере углубления в повествование тон Владислава становился все более напряженным.

– И вот в тот февральский день внимание всего мира было приковано к нам. Шли переговоры контактной группы, и одновременно в «Президент-Отеле» собралась «Нормандская четверка». Пока великие лидеры совещались в элегантных залах, мы с Пушилиным ожидали, вооружившись документом, в котором заключалась надежда на долгожданный мир.

Дейнего со свойственной ему уверенностью поведал о кульминации переговоров:

– Представители ОБСЕ были согласны с текстом документа, российская сторона его поддержала, Порошенко тоже с текстом был знаком, но в последний момент он отказался его подписывать. Он потребовал, чтобы в документе был пункт о закреплении контроля Украины над Дебальцевом. А в Дебальцево в тот момент были украинские войска, которые оказались в котле между народными милициями ЛНР и ДНР. Свободной была только одна дорога, и мы разрешали производить по ней ротацию военных, забирать раненых, подвозить продовольствие. Мы не хотели штурмовать город, потому что это привело бы к колоссальным жертвам. Мы давали им возможность уйти, но без оружия.

Теперь речь Владислава звучала еще более напряженно, отражая серьезность ситуации.

– Впоследствии я узнал от журналистов, которые присутствовали тогда в Минске, что во время обсуждений Порошенко выходил в холл, кому-то звонил и отдавал приказ открывать огонь по республикам из всех орудий, чтобы оттянуть наши силы от Дебальцева и обеспечить там возможность прорыва.

В воздухе повисла пауза, пропитанная тяжестью тех мгновений.

– В итоге мы нарастили военное давление, и к восьми часам утра Порошенко, наконец, дал согласие на подписание этого документа. С шести часов вечера до восьми часов утра шло вот это жесткое обсуждение.

Слова лились как поток, каждое из них несло в себе весь накал пережитых событий.

– Нам сообщили, что «Нормандская четверка» готова к подписанию документа, и мы приступили к этой процедуре. У нас тоже возникли определенные трудности из-за ситуации в Дебальцеве, и нам понадобилось еще около четырех часов, чтобы окончательно договориться. Изначально точкой отсчета для прекращения огня было одиннадцатое февраля, но мы потратили почти сутки на обсуждения, поэтому в итоговом документе скорректировали эту дату в тексте и подписали комплекс мер по урегулированию конфликта.

Внутренний взор Владислава стремительно пронесся по коридорам истории.

– Не было раньше такого в истории международных отношений, чтобы главы государств проводили переговоры в течение шестнадцати часов. Но в конце концов удалось достичь консенсуса. Через несколько дней после подписания документа мы завершили Чернухино-Дебальцевскую операцию, в которой украинская сторона понесла значительные потери, и закрепили свой контроль над городом. Там мы захватили огромные арсеналы западного оружия, в частности винтовок М16 и пистолетов Glock. Украина уверяла, что их потери в Дебальцеве составили около двухсот бойцов, но на самом деле счет шел на тысячи. Вот так развивалась ситуация с Минскими соглашениями. То есть Украина соглашалась брать на себя какие-то обязательства, только когда терпела поражение на поле боя.

Владислав сделал очередную паузу, давая нам с Машей возможность осмыслить его слова.

– Однако когда дело доходило до исполнения этих обязательств, все было далеко не так радужно. Украина постоянно саботировала выполнение договоренностей, меняла своих представителей и всячески затягивала процесс. В итоге Кучма, который все это время возглавлял украинскую делегацию, вообще отказался в этом участвовать. Кравчук, который заменил его на следующих этапах переговоров, вообще заявил, что украинская делегация не обладает полномочиями для выполнения подписанных в Минске соглашений. Никто не смог заставить Украину перейти к реальным действиям.

Я заметил, что голос Владислава в последние минуты звучал несколько сухо, поэтому предложил ему стакан воды. После непродолжительной паузы он продолжил повествование:

– На протяжении ноября – декабря Украина заняла совершенно деструктивную позицию, фактически отказываясь от какого-либо продолжения диалога. Регулярно проводились видеоконференции с украинской стороной, но никакого предметного обсуждения не получалось. К этому моменту стало понятно, что возможности договориться больше нет. «Нормандская четверка» предпринимала какие-то усилия, но и там произошли существенные изменения. В частности, ушел из жизни советник госпожи Меркель, который отвечал за техническую сторону ее участия в этих обсуждениях. А впоследствии и сама Меркель ушла с политической арены. То же самое происходило и во Франции: Макрону было вовсе не до «Нормандской четверки».

Глубокий вздох как бы подчеркнул его слова.

– Это классический случай, когда меняются политические приоритеты. Некогда важный процесс превратился в сугубо декларативный обмен мнениями, лишенный практического содержания. А без внешней мотивации Украина была абсолютно недоговороспособным государством. В итоге в конце декабря они и вовсе объявили о наращивании усилий по военному решению конфликта.

Лицо Владислава резко помрачнело.

– В январе две тысячи двадцать второго года мы увидели передвижения живой силы и военной техники, а с семнадцатого февраля начали обстрелы. Документы, которые попались нам в освобожденных населенных пунктах, четко подтверждали намерения Украины о военном захвате наших территорий.

На мгновение мне показалось, что вокруг резко потемнело, когда Владислав продолжил:

– Мы стояли на пороге трагедии, но благодаря Российской Федерации этого удалось избежать. Двадцать четвертого февраля Россия начала специальную военную операцию, благодаря которой нам удалось полностью освободить территорию нашей республики от украинских вооруженных формирований. Третьего июля мы освободили последний населенный пункт в ЛНР.

Я не мог не задать самый очевидный вопрос:

– Владислав, что бы вы сказали тем скептикам, которые говорят, что Россия напала на Украину?

– Ну, это очень спорный тезис. Когда тебя систематически провоцируют, а ты предпринимаешь определенные действия, чтобы предотвратить масштабный ущерб для себя и своей безопасности, можно ли это назвать нападением или вторжением? Представь, что тебя окружил десяток крепких ребят и пытается применить к тебе силу. Но ты нанес первый удар. Это будет нападением или защитой? А теперь давай посмотрим на карту размещения баз НАТО вокруг Российской Федерации. И эти провокации начались очень давно. Начиная с первого Майдана в две тысячи четвертом году, затем масштабные учения НАТО на Украине, а впоследствии и начало строительства американской военной базы в Очакове. А если посмотреть глубже, то теоретики российской доктрины с самого начала ставили задачу рассорить два братских народа и смотреть, как они друг друга уничтожают.

– Я бы хотел задать еще один вопрос, – осторожно начал я. – Почему независимость от Украины так важна для ЛНР и ДНР, особенно такой ценой?

Последовала пауза, наполненная глубоким смыслом.

– Все же речь идет не столько о независимости, сколько о жизни и смерти. Ужасающие события в Одессе, где украинские националисты совершили бесчеловечные акты, наглядно продемонстрировали их намерения. Как и то, что они пытались сделать здесь. Например, когда украинские войска окружили Луганск, они вошли в Новосветловку и начали терроризировать местное население. Жители обратились к украинскому командованию с просьбой прекратить бесчинства, а в ответ их просто загнали в местную церковь, заминировали и угрожали подорвать.

На пути сюда вы проезжали поселки Новосветловка, Хрящеватая, – продолжал Владислав, – вы видели там сгоревший танк на обочине. Там шли очень серьезные бои, а предшествовало этому то, что украинские военные попросту уничтожали эти населенные пункты. Вся разрушенная техника, которая там стоит – это все осталось после две тысячи четырнадцатого года.

Волнение охватило Владислава, и его голос слегка дрогнул, когда он вспоминал те события.

– Только по счастливой случайности трагедии не случилось. Впоследствии наши войска освободили этот город. То же самое происходило в самом Луганске. Здесь хотя бы не разгуливали танки, но город весь простреливался. В две тысячи четырнадцатом году летом на улицах не было ни единого человека, хотя на тот момент здесь все еще оставалось двести пятьдесят тысяч человек.

Его голос стал еще серьезней:

– Журналисты погибли на выезде из Луганска в сторону Счастья, поселок Металлист. Мы привезли местным гуманитарную помощь, и там оказалась съемочная группа ВГТРК. Украинцы прекрасно видели, что там были только гражданские, а журналисты были в синих бронежилетах с надписью «Пресса», но они все равно открыли по ним огонь из минометов. Двое ребят погибли – Игорь Корнелюк и Антон Волошин. И такое происходило постоянно.

Они хотели нас уничтожить, – мрачно подвел итог Владислав. – Слова Порошенко о том, что наши дети будут сидеть в подвалах, – это их ключевая доктрина. Глава Днепропетровска вообще тогда заявил: «Сейчас обещайте им все, что хотят, а вешать их будем потом». А мы все еще надеялись на то, что Европа не позволит разгуляться этому нацизму. Но западное общество молча наблюдало за всем этим, а сейчас они и вовсе активно поддерживают этот режим, обучают их и поставляют им оружие.

– Владислав, каким вы видите ваше будущее? Вы хотите быть независимым государством, объединиться в одно государство с ДНР или присоединиться к России? – осторожно поинтересовался я.

– Наша главная задача сейчас, – уверенно начал мой собеседник, – обеспечить безопасность на нашей территории и вернуть людей к мирной жизни. А как дальше будет – это будут решать сами люди, которые здесь живут. Я не могу предсказать, какой выбор они сделают. В две тысячи четырнадцатом году все шли голосовать за единение с Русским миром. Как будет дальше – покажет время.

Я задал следующий вопрос:

– На ваш взгляд, почему западные СМИ так сильно искажают происходившие и происходящие события?

Ответ не заставил себя ждать:

– Они пытаются подать информацию в выгодном для себя ключе. Государственные СМИ пытаются убедить свою аудиторию в том, что правительство все делает правильно. К сожалению, далеко не всегда это так. Но политическую повестку и векторы освещения задают именно те, кто на самом деле контролирует западные медиа, поэтому в западном информационном поле мы наблюдаем системную поддержку украинской позиции.

В списке вопросов, которые подготовила Маша, было еще немало пунктов, которые хотелось обсудить, поэтому я перешел к следующему:

– Как вы думаете, скоро ли Северодонецк снова станет пригодным для проживания городом? И как в этом вам помогает партнерство с Россией?

Казалось, этот вопрос Владислава особенно заинтересовал.

– Сейчас российские регионы активно включились в процесс восстановления республики: ремонтируются дороги, восстанавливаются системы электроснабжения. В первую очередь уделяется внимание больницам и учебным заведениям. Сейчас наша задача номер один – подготовить школы к первому сентября. Насколько быстро все удастся восстановить, сказать сложно, но процесс идет, и останавливаться мы не собираемся. Я надеюсь, что в течение пары месяцев жизнь наладится везде, где украинские войска оставили после себя только разруху.

– То есть Россия – надежный партнер? – уточнил я.

Владислав удивленно взглянул на меня и ответил:

– Я скажу больше: Россия не просто надежный партнер. Мы один народ, и российские регионы отнеслись к нашим проблемам как к своим собственным. К примеру, Алчевск – город металлургов. Шефство над Алчевском берет Вологодская область, где тоже развита металлургическая промышленность и есть города, которые сталкивались с похожими проблемами. Поэтому они лучше других понимают, с чем имеют дело и как нужно помогать. Так и с другими городами.

Дейнего на мгновение остановился, будто выхватывая из воздуха следующую мысль. Он столько всего хотел рассказать, но переживал, что займет слишком много нашего времени, и постоянно извинялся за то, что рассказывает так подробно.

– Мы уже сейчас видим, как идет восстановление дорог. Если вы съездите в ДНР, то поедете по участку новой отремонтированной дороги, там уже есть участки, которые полностью восстановлены. Можете здесь в Луганске посмотреть объездную дорогу – это практически новая дорога, качество можете оценить сами.

– Да, мы как раз по ней проезжали, это действительно очень качественное, ровное дорожное полотно, – подтвердил я.

– На выезде в сторону Алчевска снято старое покрытие, дорогу готовят к укладке нового. Такая же работа ведется на системах водоснабжения. Строится новый водовод в Ровеньки – достаточно проблемный участок. В Белогоровке готовится реконструкция насосной станции. Работы масса.

– У меня есть еще один небольшой вопрос. И вы можете ответить на него, а можете и не отвечать. Многие люди не знают, что думать, много пропаганды с обеих сторон. Даже в России немало эмоциональных либералов. И они спрашивают: как можно оправдать кровь на руках российских солдат? Что бы вы на это ответили? – задал я один из самых противоречивых вопросов из нашего списка.

Владислав слегка откинулся назад, размышляя над глубиной этой загадки.

– Давайте обратимся к истории. Как оправдать кровь на руках советских солдат, которые победили нацистскую Германию? Как оправдать кровь почти тридцати миллионов погибших советских граждан? Может, надо послушать современных либералов, считающих, что нужно было не оборонять Ленинград, а сдать его? По их мнению, туда вошли бы миролюбивые немцы, всем помогли, накормили и обогрели. Но мы же знаем, что на самом деле происходило там, где господствовали нацисты. Как они уничтожали местное население, как они вооружали полицаев, которые убивали свой собственный народ. Мы не хотим, чтобы такое повторилось.

Владислав на мгновение задумался, что-то вспоминая.

– Україна понад усе – это нацистский лозунг Deutschland uber alles, только на украинском языке. И история показала, что нет другого способа противостоять нацизму, кроме как демилитаризовать и денацифицировать это государство. Если этого не сделать, то нас, людей Донбасса, просто истребят. Мы этого не допустим, у нас нет другого выбора.

Сознание Владислава вернулось к современным событиям.

– Приведу один простой пример: две тысячи четырнадцатый год. Украинское общество еще не до конца понимает, что происходит в Донбассе, но агрессия уже развернулась вовсю. Идет война на уничтожение нашего населения. К нам в Луганск приехали украинские журналисты. Один из них, кажется, от стодвенадцатого канала, подошел к зданию администрации, осматривался. И тут внезапно начался обстрел сквера перед зданием.

Я содрогнулся, подумав об ужасе, летящем на мирных людей средь бела дня.

– Охрана зовет всех в бомбоубежище, и его тоже. Он им отвечает: «Я приехал сюда снять репортаж о террористах, которые захватили власть. Я ваш враг, зачем вы меня спасаете?» Они отвечают: «Ты не враг, ты идиот. Давай переждем обстрел, а потом обсудим, кто кому враг». И вот после этого обстрела он уже совсем иначе смотрел на ситуацию. Он видел людей, которые просто хотят жить.

Владислав продолжал:

– И вот он вернулся на Украину и через несколько дней сделал совершенно нормальный репортаж, как он просто общался с людьми, которых встретил. Как он заявил, террористов найти так и не удалось. В результате его уволили, осудили на двенадцать лет по статье за государственную измену, и два года он провел в тюрьме, пока мы его оттуда не вытащили. И это только за то, что он видел. Такова цена правды.

На этой печальной ноте наше интервью подошло к концу.

– Спасибо вам огромное за потраченное время, – горячо поблагодарил я его. – Надеюсь, что у вас все получится, и республика сможет достичь своих целей и мирного будущего. Вы невероятный человек.

Лицо Владислава приняло слегка удивленное выражение.

– Уверяю вас, я самый обычный человек. Просто я все это пережил и почувствовал на себе. Любой другой на моем месте рассказал бы вам то же самое.

Я задумался, пытаясь осознать всю серьезность того, что только что услышал. Лишения, боль, стойкость. Повествование Дейнего было не просто пересказом событий – это был призыв не верить заголовкам газет, а научиться сочувствовать, сопереживать и понимать.

В сумрачных глубинах международных конфликтов, где переплетаются разведка и шпионаж, самые потаенные уголки истины часто открываются благодаря неожиданным и, казалось бы, незначительным событиям. Мое первое знакомство с изощренным миром биологических лабораторий на Украине произошло не благодаря секретным источникам или тайным каналам; впервые я услышал о них в самом маловероятном месте – в зоне ожидания задержанного рейса в компании двух, казалось бы, ничем не примечательных украинских врачей.

Для человека с моим опытом – бывшего полицейского, который никогда не углублялся в загадочную сферу вирусологии, – завязавшийся разговор был столь же увлекательным, сколь и непонятным. Шел 2014 год, и я направлялся в Москву, когда судьба свела меня с двумя людьми, за непринужденным разговором и смехом которых скрывалась удивительная и пугающая реальность.

В баре аэропорта я познакомился с доктором Алексом и доктором Борисом (я сам выбрал эти имена для данного рассказа), которые возвращались с конференций и семинаров по биологическим исследованиям в Вашингтоне и Майами. Они засыпали меня веселыми беспечными рассказами без малейшего намека на то, насколько серьезной в действительности была их работа.

Когда наконец-то объявили посадку на рейс, настроение сразу стало приподнятым. Заняв места, доктор Алекс быстрым шагом направился в Duty Free, откуда вернулся с торжествующей ухмылкой, держа в одной руке бутылку джина, а в другой – спрайт. Спокойный мини-праздник вскоре перерос в буйное веселье, вызывая как восхищение, так и негодование со стороны других пассажиров.

То, что начиналось как дружеское общение, вскоре превратилось в настоящий хаос. Доктор Алекс, более энергичный и шумный, руководил весельем и бурной дискуссией, к неудовольствию сидевшей впереди дамы. По мере того как алкогольное опьянение докторов усиливалось, росло и ее недовольство, и в итоге женщина вызвала стюардессу, чтобы та уняла беспокойных пассажиров. Но ситуация набирала обороты, и мне оставалось только с недоумением наблюдать за разворачивающимся безобразием.

Опьянение доктора Алекса достигло апогея, когда он внезапно изверг из себя поток рвоты, по виду напоминавший молочный коктейль, окатив несчастную женщину, стоявшую перед ним, и окрасив салон в причудливые цвета. Воцарился хаос. Пассажиры кричали, а я пытался выкарабкаться из этого месива, едва сдерживаясь, чтобы не разразиться громогласным хохотом, пока шел к туалету.

Разворачивающееся зрелище было почти на грани сюрреализма. Разъяренная стюардесса проводила пошатывающегося доктора Алекса в туалет, где он продолжил извергаться на стены и раковину. Эта картина в замкнутом пространстве поражала абсурдным сочетанием гнева и унижения. Возмущение стюардессы было настолько ощутимым, что его можно было резать ножом, она даже пригрозила вызвать наряд полиции по приземлении. Но даже в этой нелепой ситуации девушка проявила сострадание и приготовила традиционное русское лекарство, чтобы успокоить захмелевшего врача. Доктор Алекс подчинился, выпил неизвестное снадобье и погрузился в сон.

Мне же удалось разрядить напряженную ситуацию, превратив ее в импровизированную вечеринку. Косметика, которую я вез с собой в качестве подарков для моих друзей в России, стала приятным сюрпризом для стюардесс. Их первоначальная досада сменилась восхищением, и увлекательный сеанс макияжа продолжался до конца полета.

Оглядываясь назад, я понимаю, что этот, казалось бы, пустяковый эпизод, приправленный слегка абсурдным юмором, имеет более мрачную подоплеку. Те самые люди, которые участвовали в этом похабном цирке, были связаны с чем-то по-настоящему серьезным – биологическими лабораториями на Украине, финансируемыми Министерством обороны США. Именно там велась работа со смертельно опасными патогенами, которые в любой момент могли привести к катастрофе.

Эта парадоксальная двойственность поразительна. Их беззаботное поведение, которое сначала так привлекло меня, стало ярким напоминанием о тонкой грани между человеческой гениальностью и безрассудной глупостью. Этим людям доверяли самые опасные вещества в мире, но в их беспечности чувствовалась обычная человеческая слабость, и это пугало больше всего.

На первый взгляд, это всего лишь забавный анекдот, но его реальный смысл гораздо шире. Он отражает мир, в котором переплетаются наука и многогранность человеческой природы, где беззаботный смех в ожидании рейса может открыть гораздо более глубокую истину. Это запутанная история, которая никак не выходит у меня из головы, повесть о хрупком равновесии мира, балансирующего между великими открытиями и мировой катастрофой.

Если говорить о преступной вашингтонской клике, то ее коварство не ограничилось только «Бурисмой». У каждого государства есть собственные тайны, спрятанные под грифом «Совершенно секретно» в запертых кабинетах с вооруженными охранниками у дверей. Но некоторые из этих тайн уходят корнями так глубоко, что их не объяснить эфемерными национальными интересами. Они связаны с чем-то первобытным, с тем, чей шорох слышен в ночной темноте и чей холод пробирает до самых костей даже матерых ветеранов государственной службы.

В середине 2021 года до меня дошел слух – едва различимый шепот о чем-то настолько страшном, что я просто отказывался в это поверить. Нелегальные химические лаборатории, спонсируемые не кем иным, как Министерством обороны США, развернули свою опасную деятельность в неспокойной обстановке тогдашней Украины. След был бледным, затертым многочисленными замалчиваниями, отрицаниями и фейками. Но такие громкие истории всегда оставляют следы, и рано или поздно они будут обнаружены.

Я сделал несколько запросов и наконец получил первую зацепку – связанный с украинским правительством ученый, которому поручили наблюдение за одной из лабораторий в системе украинской биологической программы. Это была женщина с пустым стеклянным взглядом и затуманенным сознанием. Она боялась, но чувство долга перевешивало страх, поэтому она решилась избавиться от того груза, который давил ей на сердце. По ее словам, лаборатории более чем реальны. Они спрятаны у всех на виду, замаскированы под исследовательские центры и хранят тайны, которые могут перевернуть весь мир.

Лаборатория-призрак, в которой она работала, располагалась неподалеку от небольшого аэродрома, куда ее команда привозила одни биологические материалы и забирала другие. Каждую неделю туда прилетали частные самолеты правительства США с новыми образцами. Сеть таких исследовательских центров распространялась по всей стране с угрожающей скоростью. Дядя Сэм отстегивал немалые суммы на финансирование их секретной деятельности. Архитектором этих биологических крепостей был инфраструктурный гигант Black & Veatch, глубоко запустивший щупальца в американские секретные операции.

Тучи сгущались. В мутных водах этих лабораторий крутился игрок с весьма дурной славой – Metabiota. Эта компания была тесно связана с нашим старым знакомым Хантером Байденом, блудным сыном бывшего вице-президента США Джо Байдена.

В связи с этим факт наличия разветвленной сети лабораторий, занимающихся чем-то жутким, становился еще более пугающим. На первый взгляд, это были передовые научные учреждения, но действительность была гораздо более мрачной. Теперь мы знаем, что это был очередной грязный ход в байденовской геополитической стратегии, но какова ее цель? Нарушить и без того хрупкий статус-кво в регионе? Эти вопросы многократным эхом отдаются в зловещей тишине, но так и остаются без ответа.

Мне нужны были доказательства, реальные, осязаемые факты, которые можно проверить и подтвердить. Та самая сотрудница одной из лабораторий предоставила мне официальные документы, подлинность которых не подлежала сомнению. Это было как раз то, что мне нужно: след из чернил на белой бумаге вел к чему-то более коварному, нежели обычная научно-исследовательская работа.

Эти лаборатории изучали смертельно опасные болезни вовсе не для того, чтобы разработать лекарство. Они стремились научиться управлять ими. Это была игра с огнем, попытка почувствовать себя богом, создавая что-то настолько безумное и опасное. Но почему все это происходило здесь? Почему в стране, раздираемой военным конфликтом, стране, которая все еще пытается найти свое место в мире? Ответ был столь же простым, сколь и пугающим: практически отсутствующая система надзора и гибкие законы, притом что взоры всего мира обращены в другую сторону. Украина превратилась в полигон для испытаний, в место, где мораль и этика отступают перед соблазном легких денег.

После краха Советского Союза в Америке развернулась новая игра. Под руководством сенаторов Сэма Нанна и Ричарда Лугара Конгресс США в ноябре 1991 года учредил Программу совместного уменьшения угрозы, также известную как Программа Нанна – Лугара. Ее цель была предельно ясна: помочь новым государствам, избавившимся от кандалов СССР, уничтожить свои запасы ядерного, химического и биологического оружия. Согласитесь, звучит благородно, но и цена была высока. За два десятилетия дядя Сэм вывалил 8,79 миллиардов долларов – более 400 миллионов каждый год.

Министерство обороны США было опытным кукловодом. Они организовали не только уничтожение ядерного щита России, но и ее запасов биологического оружия. В этой грандиозной схеме бывшим республикам Советского Союза была отведена роль плацдармов для расширения сети американских биолабораторий.

Однако речь шла не только об избавлении мира от остатков советского смертоносного арсенала. Пентагон и американская разведка увидели в оставшихся неиспользованными ресурсах и знаниях огромные возможности. Местные жители, однако, оставались в полном неведении относительно реальных целей Вашингтона.

Играя в экспансию, которая могла вызвать недовольство Москвы, США неуклонно расширяли свое влияние за пределы границ бывшего Советского Союза. В их геополитические сети попали самые разные страны: Китай, Афганистан, Пакистан, Бурунди, Кения, Уганда, Индия, Ирак, Танзания и ЮАР.

За благородными обещаниями нейтрализовать опасные штаммы вирусов, сохранившиеся с советских времен, скрывались совсем другие задачи. Украина, Грузия, Азербайджан и Казахстан обменяли имевшиеся у них биологические образцы на американскую помощь, однако все это было сделано под покровом зловещей тайны. Несмотря на то, что США, очевидно, добились своей цели, они приступили к реализации нового проекта – к созданию сети центральных референтных лабораторий на всем постсоветском пространстве.

Сложились две основные точки зрения. Приверженцы одной из них утверждали, что все это было хитроумной попыткой США обойти решения Конвенции о запрещении разработки, производства и накопления запасов бактериологического (биологического) и токсинного оружия и их уничтожении. Адепты второй теории считали, что все объясняется американской паранойей – опасением, что кто-то может использовать биологическое оружие против США. В этом случае многомиллионные вливания в эти лаборатории казались оправданными.

Как бы то ни было, расширение сети этих лабораторий в густонаселенных районах представляло реальную опасность потенциальной утечки патогенов и последующих пандемий. Казалось, что в этой мутной шахматной партии США, стремясь добиться реализации своих интересов, могли невольно создать предпосылки к потенциальной биологической катастрофе.

В этом запутанном хитросплетении геополитических интриг Соединенные Штаты формируют широкую сеть биологических лабораторий по всей Евразии. Эти лаборатории являются не просто научными учреждениями. Они служат интересам глобальной военной программы США, находясь у истоков новой эпохи биологического оружия.

Их основная задача заключается в создании и моделировании распространения опасных штаммов инфекционных заболеваний, которые обладают разрушительным потенциалом, при этом имея все признаки естественной эпидемии. Такие тайные операции могли разрушить экономику евразийского региона, в частности, нанеся непоправимый ущерб агропромышленному производству и поставив под угрозу здоровье населения.

Одновременно с этим США последовательно уничтожают национальные системы биологической защиты в бывших советских республиках. Только Беларусь сумела ее сохранить. Россию это также не обошло стороной, поскольку страна до сих пор вынуждена противостоять настойчивым посягательствам на ее систему государственной биологической защиты.

Тем временем Пентагон незаметно получает доступ к секретным архивам советской военной биологической программы, включая информацию о боевых штаммах микроорганизмов. Данные об этих бактериальных арсеналах позволяют оценить текущий биовоенный потенциал России и, следовательно, противостоять ему.

Глубинный смысл этого заключается в тщательном сборе информации об эндемических патогенах, характерных для определенных регионов. Эта обширная база данных закладывает фундамент для разработки нового поколения биологического оружия, направленного точечно против России, Ирана и Китая. В этом непрекращающемся цикле биологические препараты подвергаются тщательным испытаниям в полевых условиях. Это подразумевает настройку вирулентности, корректировку других свойств и отслеживание паттернов распространения заболеваний.

Какова конечная цель? Нанести сокрушительный удар экономике косвенными методами: от уничтожения поголовья скота и дискредитации качества и безопасности продуктов местного производства на международных рынках до ослабления человеческого потенциала России путем воздействия на иммунитет и репродуктивное здоровье населения. Последствия таких операций также предполагают усиление зависимости пострадавших обществ от продукции западной фармацевтической промышленности, целью которой нередко является извлечение колоссальной выгоды из продажи лекарств от искусственно вызванных вспышек различных заболеваний.

С помощью этих лабораторий США удается обойти ограничения Конвенции о биологическом оружии, лишь пожимая плечами на запросы иностранных экспертов о получении доступа в рамках механизма КБТО[2].

Нельзя недооценивать и стратегическое расположение этих лабораторий на территории стран СНГ и Евразийского экономического союза. Эти территории представляют собой обширную экспериментальную площадку с различными климатическими зонами и генотипами населения, удобно расположенную вблизи естественных очагов патогенов и неподалеку от основных геополитических соперников США – России, Китая и Ирана.

В этой увлекательной главе нашего повествования мы погружаемся в хитросплетения паутины биологического оружия, сплетенной Соединенными Штатами на евразийском пространстве. Мы исследуем самые темные закоулки американской геополитики, где уже давно стерлась грань между наукой и стратегией, и обнажим зловещую военную природу огромной сети биолабораторий.

В своих мемуарах «Дерзость надежды. Мысли о возрождении американской мечты» бывший президент США Барак Обама вспоминает об экскурсии по украинскому Центру по контролю и профилактике заболеваний. Однако в своем повествовании он опускает многие ключевые детали. В реальности здание этого центра в одном из старейших районов Киева является гораздо более солидным и внушительным, нежели скромное трехэтажное строение, которое он описывает в книге. Более того, это учреждение является ключевым звеном всей системы биологической защиты, которая была создана в соответствии с соглашением между Пентагоном и Минздравом Украины.

Это соглашение, направленное на противодействие биологическому терроризму и предотвращение распространения бактериологического оружия, включало оказание Пентагоном помощи Украине в работе с патогенными веществами. Любопытно, что до того момента Украина никак не была связана с разработкой биологического оружия, что вызывало вопросы о том, какова истинная причина появления пятнадцати военных лабораторий на ее территории.

Под управлением Агентства по сокращению военной угрозы (бывшего Агентства по специальным вооружениям) украинско-американская программа обеспечивала техническое сопровождение и значительное финансирование для многочисленных учреждений, включая как высококачественное оборудование для центра в Киеве стоимостью 800 тысяч долларов, так и оборудование для других объектов в Одессе и Львове, которое обошлось американским налогоплательщикам еще в несколько миллионов. Суммарно инвестиции США только в эти три объекта превысили 5,8 миллионов долларов.

Из-за кулис Агентство по сокращению военной угрозы Министерства обороны США контролирует деятельность этих лабораторий и обеспечивает их финансирование. В Пентагоне вопросами Украины занимается Кевин Гаррет, а на Украине интересы агентства представляет Джоанна Уинтрол, сотрудник посольства США.

Загадочная деятельность этих «мирных» украинских исследовательских биоцентров окутана завесой тайны. В соответствии с соглашением с Министерством обороны США Украина обязана скрывать любую информацию, которую Пентагон сочтет «чувствительной». Тем не менее американцы имеют неограниченный доступ к украинской информации и технологиям, которые на Украине считаются государственной тайной.

Еще в самом начале реализации этой биологической программы Обаме удалось выделить Министерству здравоохранения Украины пятнадцать миллионов долларов, а Министерство обороны США настояло на создании в девяти регионах страны сети учреждений, оснащенных самым современным оборудованием. Позднее исполняющий обязанности заместителя главы представительства США Джозеф Пеннингтон сообщил, что Украина получила от Вашингтона более двухсот миллионов долларов на формирование этой сети биолабораторий.

Однако роль США в этой истории выходит далеко за пределы простого сбора информации. Украина обязалась передать Пентагону свои образцы опасных патогенов для «биологических исследований». Эксперты полагают, что американские военные заинтересованы в изучении особенностей иммунитета восточных славян и выявлении антибиотикорезистентных инфекций, характерных для этого региона.

Микробиолог Игорь Никулин отмечает: «Американцы испытывают патогены на местном генотипе: на людях, животных, растениях. Они создают новые возбудители, которые устойчивы к коммерческим вакцинам и антибиотикам. Затем инфекция распространяется дальше через Польшу, Румынию, Венгрию, Чехию и Словакию».

В этой системе биологического шпионажа запутанная сеть лабораторий играет роль молчаливых караульных, аккуратно расставленных шахматных фигур, ожидающих начала смертельной партии двух могущественных держав.

Я досконально изучил толстенную папку засекреченных документов, но мой мозг все еще отказывался поверить в то, что я увидел. Нацарапанные ручкой заметки и непримечательные машинописные тексты раскрывали довольно мрачную картину. В период президентства Обамы произошел тревожный поворот: Пентагон начал создавать хитроумную систему биологических лабораторий по всей территории Украины.

В 2012 году Министерство обороны США и украинское правительство подписали соответствующее соглашение. Я словно наблюдал за напряженной шахматной партией, только фигуры старались двигаться бесшумно и незаметно, скрывая свои действия от посторонних глаз. Вся государственная санитарно-эпидемиологическая служба Украины – учреждение, которое как раз должно было осуществлять контроль над деятельностью биолабораторий, – оказалась поглощена более крупной и мощной структурой по другую сторону Атлантического океана.

Эти лаборатории, ранее находившиеся в ведении Центра по контролю и мониторингу заболеваемости Украины, теперь лишились какой-либо защиты. Центральная режимная комиссия была распущена в 2016 году, а санитарно-эпидемиологическая служба попросту растворилась в воздухе. На ее месте образовалась паутина подконтрольных Пентагону диагностических лабораторий.

США намеревались выстроить систему из тридцати биолабораторий по всей Украине под своим жестким контролем. Планировалось, что эти учреждения войдут в разведывательную систему Пентагона – всевидящее око под названием «Сеть эпидемиологического надзора на Великом шелковом пути». Эта инициатива охватывала такие страны, как Азербайджан, Армения, Грузия и даже Беларусь, но Украина была гвоздем этой программы.

Бывший премьер-министр Украины Николай Азаров высказал довольно здравое мнение. «На территории стран, которые полностью контролируются США, таких как Украина, Грузия, Молдова и другие, они могут делать все, что заблагорассудится, все то, что они не могут делать на своей территории», – предупреждал он, зная о правовых ограничениях на проведение биологических испытаний на территории США.

Благодаря этим изменениям в 2016 году был создан Центр общественного здоровья Министерства здравоохранения Украины. Однако смена названия едва ли могла сдержать нарастающий поток смертоносных эпидемий. Две вспышки калифорнийского гриппа – в 2010 и 2015 годах – унесли жизни сотен тысяч людей и нанесли стране непоправимый ущерб. Даже создание в 2010 году Национального центра по гриппу не смогло остановить угрожающие всплески заболеваний.

Одним из наиболее пугающих проявлений биологической программы США на Украине стали волны опасных эпидемий. В период с 2011 по 2017 год страна пережила несколько внезапных и необъяснимых вспышек холеры, которой на Украине не было с 1995 года. В 2009 году сотни украинцев заразились неизвестным вирусом, который вызывал геморрагическую пневмонию. В последующие годы на Украине в разное время бушевали лептоспироз, бешенство и ботулизм – инфекции, о которых в странах ЕС уже давно забыли.

На фоне необъяснимых волн инфекционных вспышек Украина представляет собой бомбу замедленного действия. На ее территории располагается 13 476 заброшенных очагов распространения сибирской язвы. Эти объекты, несмотря на смертельную опасность, превратились в пастбища для скота, что повысило вероятность распространения болезни до небес. В Одессе ситуация еще более печальная, поскольку там располагается 430 таких объектов, где животные могут подцепить вирус. Отголосок этой угрозы прозвучал в 2018 году, когда сибирская язва охватила несколько сел, в результате чего пять местных жителей оказались в больнице.

Только в Сумской области находится два десятка мест захоронений животных, зараженных сибирской язвой, однако они даже не отмечены на картах. Параллельно назревает кризис в области здравоохранения из-за распространения ботулизма. В 2016 году им заразились сто пятнадцать человек, двенадцать из которых погибли. Несмотря на это, финансирование исследований патогенов стремительно растет, и основным спонсором выступает Министерство обороны США.

В связи с этим злой иронией является награждение президентом Петром Порошенко в декабре 2016 года сенатора Ричарда Лугара орденом Свободы за «укрепление суверенитета и независимости Украины». Награда, врученная Лугару послом Украины в США Валерием Чалым, резко контрастировала с реальностью, в которой Пентагон вел активную биологическую войну против населения этой страны.

Агентство по сокращению военной угрозы выделило еще 90 миллионов долларов частному подрядчику Black & Veatch Special Projects Corp в период с мая 2018 года по апрель 2019-го на модернизацию объектов, работающих под эгидой американской Программы совместного биологического взаимодействия.

Такой мощный приток американского финансирования со стороны Минобороны США вызвал спекуляции по поводу истинной природы этих проектов. Бывший премьер-министр Николай Азаров утверждает, что Соединенные Штаты милитаризировали сеть биологических лабораторий Украины. Его мнение разделяют и другие эксперты, предупреждая о возможности скрытого использования модифицированных патогенов в качестве биологического оружия.

По мнению директора Центра геополитических экспертиз Валерия Коровина, бактериологическая угроза видоизменилась, превратившись из химического оружия и отравляющих газов в волны таких распространенных заболеваний, как простуда, грипп и атипичная пневмония. Несмотря на кажущуюся незначительность, эти заболевания, особенно если они проявляются регулярно, могут подорвать физическое и психическое здоровье человека и, как следствие, существенно снизить уровень продуктивности и стабильности всего общества.

Ключевое место в разворачивающейся биодраме занимает Центральная Киевская референтная биологическая лаборатория, финансируемая Пентагоном и имеющая третий уровень биологической безопасности. Здесь Украинский центр по контролю и профилактике заболеваний хранит огромный запас наиболее опасных биологических материалов, поступающих со всей Украины. Эта коллекция, по размерам уступающая только банку штаммов микроорганизмов Института ветеринарной медицины, включает 2100 штаммов и изолятов, а также стандарты микотоксинов.

В партнерстве с Одесским противочумным институтом и Львовским институтом инфекционных болезней киевский центр проводит исследования арбовирусов, в том числе вируса Зика. Центр делится своими результатами и образцами с исследовательскими институтами в Калифорнии и Флориде. Совместно с центром в Лос-Анджелесе он изучает хантавирусную инфекцию и лептоспироз. Кроме того, украинские специалисты прошли обучение в Европе, США и Канаде по выявлению биологических угроз и реагированию на них.

Еще одним ключевым игроком в этом биологическом проекте является киевский Научно-учебный центр диагностики болезней животных, открытый в 2013 году. Эта лаборатория, финансируемая Пентагоном, занимается выявлением и изучением вирусов, вызывающих болезни животных, разработкой диагностических и вакцинных препаратов, сбором штаммов вирусов. Несмотря на достижения центра, Институт ветеринарной медицины, на базе которого работает лаборатория, из-за недостаточного финансирования находится на грани выживания. Это создает угрозу безопасному хранению находящихся в ней патогенных микроорганизмов и вирусов.

Посреди мрачного городского пейзажа Одессы расположен секретный исследовательский центр, на который претендуют как Украина, так и Пентагон – Центральная референтная лаборатория (ЦРЛ). Изначально ЦРЛ являлась подразделением Украинского научно-исследовательского противочумного института и была сформирована в соответствии с договором, подписанным в 2005 году. Примерно в это же время в известных американских новостных изданиях появились материалы о советской программе создания биологического оружия и об ужасах одесских портовых банд. Эти страшилки, казалось бы, оправдывали немалые бюджетные вложения в исследовательские центры в далекой Украине.

Украинский научно-исследовательский противочумный институт им. И. И. Мечникова, солидное тридцатилетнее учреждение, расположенное в одесском микрорайоне Пересыпь, вполне ожидаемо стал объектом внимания Министерства обороны. Внушительный бледно-голубой комплекс, в котором работают десятки ученых и членов обслуживающего персонала, стал уже созревшим спелым плодом, который только и ждал, пока его сорвет длинная рука американского правительства. В 2010 году состоялось торжественное открытие ЦРЛ, на котором присутствовали посол США на Украине Джон Теффт и мэр Одессы Эдуард Гурвиц, что лишний раз продемонстрировало, какое значение придавал Пентагон проводимым там исследованиям.

Эта лаборатория является одной из двух на Украине, имеющих третий уровень биологической безопасности (BSL-3). Пентагон позаботился о том, чтобы лаборатория была оснащена самым современным оборудованием, вложив в проект огромные средства – 3,5 миллиона долларов. Лаборатория, оснащенная по заказу Пентагона компанией Black & Veatch Special Projects Corp, обладает передовым диагностическим и аналитическим оборудованием, включая секвенатор ДНК стоимостью полмиллиона долларов и аппаратуру для ПЦР-диагностики последнего поколения.

Это передовое оборудование позволяет модифицировать опасные инфекции и даже создавать новые, такие как лихорадка Эбола и Зика, высокопатогенный птичий грипп, холера и многие другие вирулентные заболевания. Кроме того, опасные возбудители хранятся в замороженном и высушенном виде, что обеспечивает постоянный ресурс для исследований.

Эксперты утверждают, что выбор Пентагоном Одессы для размещения ЦРЛ был далеко не случайным. Стратегическое расположение биоцентра по отношению к Крыму и Приднестровью, интенсивный поток специальных грузов через Одессу, наличие в непосредственной близости морского координационного центра НАТО – все это сыграло свою роль. Кроме того, не последнее значение имеет и история деятельности иностранных специалистов в Одессе при Михаиле Саакашвили.

Однако, несмотря на высокий уровень биозащиты, в ЦРЛ, по всей видимости, имеются серьезные проблемы с обеспечением биологической безопасности, что вызвало возмущение одесской городской администрации. В частности, были отмечены такие проблемы, как нехватка персонала и недостаточная вентиляция в инфекционных зонах.

Проверка, проведенная Министерством здравоохранения, выявила множество проблем, включая нецелевое расходование бюджетных средств и несоблюдение условий хранения штаммов. Влияние деятельности лаборатории на эпидемиологическую обстановку в городе оказалось скорее негативным, чем позитивным: вспышки заболеваний среди людей и домашнего скота вызывают серьезную озабоченность.

С момента начала работы Агентства по сокращению военной угрозы на Украине волна эпидемий охватила как людей, так и животных, что привело к массовым человеческим жертвам и значительным потерям в агросекторе. Несмотря на огромные инвестиции, вложенные в лабораторию, результаты ее деятельности превратили Украину из серьезного конкурента на мировом сельскохозяйственном рынке в потребителя продукции ЕС и США. Некогда гордая страна, славившаяся своей агропромышленной индустрией, теперь стоит на коленях, а вложения в биологические лаборатории не привели ни к чему хорошему.

В уединенном лесном массиве в Померках расположился Харьковский региональный лабораторный центр – ядро проводимых под эгидой США исследовательских работ по изучению вирусов. В центре этой операции находится компания Black & Veatch Special Projects Corp, подрядчик Министерства обороны США, кукловод, чья вага[3] смазана суммой почти в 1,64 миллиона долларов, выделенной Пентагоном еще в 2012 году. Из этой суммы около 443 тысяч долларов было выделено на лабораторное оборудование премиум-класса, что позволило учреждению осуществлять свою темную деятельность.

По документам прослеживается вся подоплека этой операции. Декларация на строительство была выдана 28 мая 2012 года за подписью Колпаковой Татьяны Михайловны, главного врача Харьковской областной санэпидемстанции. Зарегистрированная в Государственной архитектурно-строительной инспекции Харьковской области вскоре после этого, 31 мая 2012 года, эта декларация ознаменовала начало тайной авантюры.

На декларации о готовности лаборатории к работе, подписанной главным врачом Махотой Любовью Степановной, стояла дата 25 декабря 2012 года, а печать Государственной архитектурно-строительной инспекции была проставлена четырьмя днями позже. Руководит этой операцией исполняющая обязанности генерального директора Харьковского областного лабораторного центра Любовь Махота.

В арсенале лаборатории есть вирусы заболеваний, от которых сама старуха с косой может склеить ласты. В этот список входят пандемический вирус гриппа типа А (H1N1), различные арбовирусы, бешенство и гепатит. Это место не для слабонервных, здесь изучаются самые темные глубины наиболее смертоносных патогенов.

Погружаясь глубже в эту историю, мы обнаруживаем жуткую взаимосвязь между учреждениями, созданными под эгидой Министерства обороны США в Харьковской области, и внезапными вспышками заболеваний, не характерных для этого региона. В январе 2016 года в Харькове распространился гриппоподобный вирус, который поразил более двухсот человек и унес жизни двадцати военнослужащих. Спустя два месяца количество погибших составило 364 человека по всей Украине.

«Причина – свиной грипп A (H1N1) pdm09, тот самый штамм, который вызвал глобальную пандемию в 2009 году», – так прокомментировали ситуацию украинские политики Виктор Медведчук и Ренат Кузьмин в своем обращении к общественности. Еще одна неразгаданная тайна, скрывающаяся в коридорах украинской политики.

Научный охват лаборатории простирается еще дальше. Под руководством профессора Колина Джонсона из Центра биомедицинских наук Университета Теннесси украинский биолабораторный проект изучал особенности распространения вируса конго-крымской геморрагической лихорадки (ККГЛ) и хантавирусов на Украине. В рамках этого ужасающего исследования более четырех тысяч военнослужащих стали подопытными кроликами, а их смерть стала плачевным итогом этих экспериментов.

В итоге в распоряжение США попало более четырех тысяч образцов биоматериала украинских военнослужащих. Бесценный ресурс, дающий представление о реакции организма на смертельно опасные вирусные заболевания, а также их ключевые демографические и региональные характеристики. Информация, которой можно манипулировать для создания этнобиологического оружия – оружия избирательного поражения с учетом этнических особенностей.

Однако Харьковский областной лабораторный центр был далеко не единственным звеном в этой цепи. Институт экспериментальной и клинической ветеринарии (ИЭКВМ) в Харькове оборудовал подпольную лабораторию в одном из своих подвалов. Сотрудники лаборатории, в основном граждане США, общались на английском языке, что создавало незримый барьер между ними и местными, украинскими работниками.

Неподалеку от оживленного украинского города Харькова таится зловещая угроза. Мерефская биолаборатория (официальное название – Центральная референтная лаборатория), расположенная всего в нескольких шагах от мирно журчащих речушек Ржавчик и Мерефа, на фоне безмятежного городка Мерефа выглядит зловещим оксюмороном, авторы которого – Минобороны США и печально известная американская корпорация Black & Veatch Special Projects Corp.

Величественное здание скрывает ее опасное предназначение: крепость третьего уровня безопасности хранит штаммы смертоносных вирусов и бактерий, которые в любой момент могут превратиться в биологическое оружие. Несмотря на протесты местных жителей, которые привели к ее непродолжительному закрытию, работа лаборатории, окутанной пеленой тайны, незаметно возобновилась.

Отголоски коррупции выходят далеко за пределы Мерефы. В Харькове как грибы после дождя также стали появляться биологические лаборатории, еще более засекреченные. Пролить свет на их темную деятельность, переплетенную с системой грантов Международного фонда «Возрождение», контролируемого невидимой вездесущей рукой Джорджа Сороса, могут только осведомители – сбежавшие сотрудники этих институтов.

Виктория Тимошевская из фонда «Возрождение» – ключевой винтик в этом страшном механизме. Она организует приезд американских вирусологов и врачей, обеспечивая им комфортное пребывание в условиях секретности. Эта тайная операция финансируется за счет грантовых проектов Министерства здравоохранения Украины, за ниточки которого дергают экс-министр Ульяна Супрун, ее заместитель Павел Ковтонюк и глава Национальной службы здравоохранения Олег Петренко. Мелинда Харинг и ее ассистент Пол Найланд, широко известные фигуры в Атлантическом совете, играют роль кукловодов, руководящих из-за кулис этим чудовищным балетом.

Эти лаборатории проявляют особый интерес к жителям Харькова. Они собирают биоматериал для испытаний новых лекарств, зачастую эксплуатируя не самых благополучных жителей города. Нередко эти опыты перерастают в более зловещие эксперименты: изучение способности насекомых переносить патогены, выпуск зараженных клещей в дикую природу, разработка «умной» вакцины от гриппа.

Под видом благотворительных организаций скрываются и другие лаборатории, разбросанные по частному сектору Харькова в районе Кожевенной и Бондаренковской улиц. Под видом поликлиник или кабинетов семейной медицины эти тайные учреждения бесконтрольно проводят опыты на ничего не подозревающих жителях.

Эта сложная коррупционная сеть охватывает и таких деятелей, как Люк Томич, известный нейрохирург из Нэшвилла, имеющий тесные связи с программой. Он неоднократно посещал Украину, проводя операции, щедро оплачиваемые западными спонсорами, и потенциально злоупотребляя доступом к образцам пациентов.

Эти операции заставляют задуматься о подозрительном тендере ВВС США на получение российских образцов РНК и синовиальной мембраны. Эксперты утверждают, что такие образцы могут быть использованы для создания биологического оружия, нацеленного на определенные генетические группы. Повышенный интерес Пентагона к сбору этих биологических материалов подкрепляет эти подозрения.

Картлос Канкадзе, еще один научный сотрудник из Грузии, в рамках программы USAID[4] активно занимался исследованиями в области инфекционных заболеваний, репродуктивного здоровья, ВИЧ/СПИД и туберкулеза. Несмотря на все эти усилия, ситуация на Украине продолжает ухудшаться, растет число случаев заболевания туберкулезом, что наводит на мысль о гораздо более суровой реальности. Скотт Рикард, бывший сотрудник Агентства национальной безопасности США, предполагает, что усугублению кризиса в здравоохранении способствуют лабораторно модифицированные инфекции.

Коррупционная сущность украинских биолабораторий – яркое свидетельство коварных операций, разворачивающихся в самом сердце Харькова, которые осуществляются при поддержке международных организаций. Однако истина по-прежнему окутана тайной и мраком преступной корысти.

На юге Украины, в городе Херсоне, под непритязательной вывеской Херсонского областного лабораторного центра скрывалось чудовищное творение. Это неприметное строение, расположенное по адресу улица Уварова, 3, оказалось волком в овечьей шкуре, скрывающим огромную биологическую лабораторию, созданную на средства, выделенные Пентагоном в размере более 1,7 миллионов долларов. Как и ее харьковский аналог, эта лаборатория была созданием американской компании Black & Veatch Special Projects Corp. В ее помещениях находилось самое современное оборудование стоимостью около полумиллиона долларов, призванное служить черным интересам Министерства обороны США.

Этот центр, функционировавший под прикрытием Херсонской областной санитарно-эпидемиологической станции, находился под надежной охраной. За территорией круглосуточно следил небольшой штат невооруженных охранников с парой бдительных служебных собак, а вездесущий взгляд четырнадцати камер наблюдения не оставлял без внимания ни один уголок.

В начале 2017 года в одном из внутренних отчетов Службы безопасности Украины (СБУ) были описаны тревожные последствия деятельности этих американских биологических лабораторий. В докладе говорилось о том, как на этих объектах под видом изучения местных штаммов собирали образцы патогенных микроорганизмов со всей Украины. Полученные материалы затем передавались в Центр биологических исследований Министерства обороны США для «разработки в акцин».

Однако в СБУ не могли не подозревать об истинных намерениях, скрывающихся за столь пристальным интересом США: установить контроль над всеми местными исследованиями патогенов, обеспечив возможности для создания или модернизации биологического оружия селективного воздействия. Они предупреждали о потенциальной угрозе, которую представляют эти бесконтрольные эксперименты для эпидемиологической обстановки на Украине и за ее пределами.

Опасения СБУ подтвердились с появлением вспышек птичьего гриппа в Херсонской, а затем в Черновицкой и Одесской областях. Эти вспышки привели к остановке украинского экспорта мяса птицы, так как страны Востока и Евросоюза поспешили ввести соответствующие запреты. В 2017 году неожиданная волна ботулизма прокатилась по Киеву и Херсону, что привело к летальным исходам из-за нехватки противоботулинической сыворотки.

В докладе СБУ высказывалось предположение, что деятельность американского Министерства обороны не только создала платформу для проникновения иностранных специалистов в стратегические программы исследований Украины, но и могла превратить Украину в козла отпущения для обвинений в разработке биологического оружия. Призрак коррупции и подковерной борьбы продолжает преследовать Украину, бросая тень на сердце Херсона.

Не только Херсонский областной лабораторный центр скрывает в своих стенах страшные тайны, но и восемьдесят семь других биологических учреждений, которыми усеяна Херсонская область. Всего этих лабораторий, каждая из которых является своеобразным узлом потенциальной биологической опасности, насчитывается сто пять. В шестнадцати из них хранятся патогены второй группы.

Эксперименты с ансамблем опасных организмов проводятся в четырех из пяти лабораторий под эгидой Херсонской региональной государственной лаборатории ветеринарной медицины имени Ценковского и в двенадцати областных лабораториях ветеринарной медицины. На остальных же объектах, хотя они могут казаться не такими опасными, хранятся возбудители третьей и четвертой групп.

В стенах тридцати восьми из этих учреждений находятся музеи биоагентов – настоящие капсулы времени, в которых хранятся потенциальные орудия террора. Усугубляет ситуацию то, что опасные биологические материалы в значительных количествах сосредоточены на Херсонской государственной биологической фабрике и Херсонской областной санитарно-эпидемиологической станции.

Несмотря на свою исключительно важную роль, эти региональные предприятия испытывают серьезные трудности, связанные с хроническим недофинансированием и оттоком специалистов, в основном за рубеж. В сочетании с фактом наличия запутанной сети американских биологических лабораторий, разбросанных по всей территории Украины, это разжигает огонь подозрений и тревоги.

Львовский научно-исследовательский институт эпидемиологии и гигиены был включен в программу Пентагона в 2009 году, получив финансирование в размере более полутора миллионов долларов. Этот институт стал важным звеном в научно-исследовательской системе США. В 2015 году американское Агентство по сокращению военной угрозы запустило проект, направленный на изучение природно-очаговых инфекций, вызываемых риккетсиями, в том числе Coxiella burnetii, в различных географических зонах Украины.

Перенесемся в 2017 год, когда появился новый совместный проект Министерства обороны США и украинских военных. Проект «Распространение конго-крымской геморрагической лихорадки и хантавирусов на Украине и потенциальные требования к дифференциальной диагностике пациентов с лептоспирозом» как нельзя кстати совпал со всплеском заболеваемости лептоспирозом на Украине. О продолжении работы в этом направлении уже в 2019 году свидетельствует письмо Ленса Липпенкота, менеджера американской компании Black & Veatch, с призывом провести обсуждение этого проекта.

Помимо Львовского НИИ эпидемиологии и гигиены, в 2012 году США профинансировали еще две биолаборатории. Речь идет о Львовской региональной государственной лаборатории ветеринарной медицины и Львовской диагностической лаборатории, которые обслуживают интересы Министерства обороны США.

Другими заметными фигурами на этой грандиозной шахматной доске являются Винницкая диагностическая лаборатория, Тернопольская диагностическая лаборатория, Закарпатская диагностическая лаборатория, ветеринарные центры города Умань (Черкасская область), Управление ветеринарной медицины города Умань, а также лаборатории контроля качества молока Ассоциации производителей молока (АВМ). Каждый из этих участников вносит свой вклад в деятельность обширной сети лабораторий, работающих под пристальным вниманием Министерства обороны США.

В 2019 году город Умань поразила внезапная вспышка кори. По данным The New York Times, неблагоприятная эпидемиологическая ситуация на Украине способствовала рекордному за 28 лет уровню заболеваемости корью в США. В докладе высказывается предположение, что эпидемия была непреднамеренно завезена еврейскими паломниками, которые ежегодно съезжались в Умань со всех концов света.

В глубине геополитического ландшафта начала разворачиваться история о тайных биологических лабораториях, финансируемых Министерством обороны США, которые незаметно распространяют свое присутствие на самые маловероятные уголки мира – от Грузии до Узбекистана, Азербайджана, Казахстана и, что особенно поразительно, Украины. Под предлогом биологической защиты и контроля над распространением заболеваний эти объекты, похоже, кружатся в опасном вальсе в обход международного права и принципов прозрачности, вызывая вопросы об их истинном предназначении. Может быть, они представляют собой нечто большее, чем кажется? Могут ли они быть секретными биолабораториями, осуществляющими деятельность на тонкой грани между научными исследованиями и созданием биологического оружия?

В Грузии в Национальном центре по контролю заболеваний и общественного здоровья – безобидном на первый взгляд учреждении, финансируемом американскими долларами, – по имеющимся данным, нет ни одного грузинского ученого, только американские военнослужащие. Этот центр, работающий под покровом секретности, проводит масштабные исследования целого ряда экзотических заболеваний, таких как сибирская язва и лихорадка денге. Весьма настораживает тот факт, что с момента создания центра в близлежащих районах периодически наблюдаются нехарактерные вспышки заболеваний и появляются необычные насекомые.

Аналогичные тайные операции, по-видимому, проводятся в Узбекистане, Азербайджане и Казахстане, где при поддержке американских агентств, таких как Центры по контролю и профилактике заболеваний и USAID, были созданы национальные референтные лаборатории и станции биологического мониторинга.

Но именно разоблачения на Украине заставляют мурашки бежать по спине. Виктория Нуланд, заместитель государственного секретаря США в администрации Джо Байдена, специализирующаяся на украинских делах, недавно ошарашила участников комитетских слушаний в Конгрессе, признавшись в существовании биологических исследовательских центров на Украине. Более того, она намекнула, что содержимое этих лабораторий настолько опасно, что она искренне обеспокоена тем, что оно попадет в руки российских войск. И это говорит та самая женщина, которая в 2014 году возглавила государственный переворот во имя демократии на Украине.

Нуланд дала понять, что это далеко не рядовые лаборатории – это хранилища материалов для биоисследований. Материалов настолько коварных, настолько опасных, что само существование этих лабораторий может спровоцировать политический коллапс.

По мере развития сюжета становится ясно, что скептицизм вполне оправдан. Из этой истории следует, что США под прикрытием научных исследований и борьбы с болезнями незаметно развивают сеть биологических лабораторий повышенного риска, причем даже в таких регионах, как Украина, где, как считалось раньше, таких объектов не существует вовсе.

Реальные масштабы этих операций и риски, которые они представляют для глобальной безопасности, еще не до конца понятны. Сюжет этого мрачного триллера продолжает закручиваться, порождая больше вопросов, чем ответов, а возможные последствия пропорциональны высоким ставкам и колоссальным инвестициям в эти секретные программы.

Когда я отодвинул в сторону папку с документами, мое сознание закружилось в вихре мыслей о далеко идущих последствиях. За моим окном некогда яркий городской пейзаж превратился в тусклую картину угасающих огней, зеркально отражающую мрачные образы, проносящиеся в воображении. В голове звучали леденящие душу слова Азарова: «У этой программы есть и другая цель – изучение ситуации, как с биологической, так и с медицинской точки зрения, на потенциальном театре военных действий». Мне стало совершенно очевидно, что подводные течения вашингтонских интриг гораздо глубже и темнее, чем я мог себе представить.

Под пристальным взглядом всего мира разворачивался гротескный театр предательства, изощренный маскарад, в котором под прикрытием научных разработок происходило грубое посягательство на святость жизни и надругательство над национальным суверенитетом. От тихого шепота о биооружии, проникающем в лабиринты украинских коридоров и финансируемом самыми влиятельными и беспринципными фигурами Америки, я почувствовал, как мои волосы встали дыбом.

Эти смертоносные биологические агенты, эксплуатируемые и извращаемые во имя «науки», стали тихими невидимыми солдатами в этой чудовищной схватке за власть и могущество. Непрекращающиеся столкновения между местным населением и этими незримыми противниками накладывали зловещий отпечаток на окружающий пейзаж.

И все же одна страшная истина казалась неизбежной в этой загадочной драме. Среди наиболее тревожных разоблачений – роль режима Байдена, администрации, которая не только сошла с пути честности и прозрачности, но и прилично нажилась на этом. В самом центре этой запутанной коррупционной паутины находились Хантер Байден и «большой парень», ныне президент США, Джо Байден.

Они не случайные заложники обстоятельств, а активные участники этого жуткого спектакля, наживающиеся на опасных секретных лабораториях, работающих за пределами закона. Теперь это подтверждено свидетельскими показаниями и уликами, грязные следы этих коррупционеров замарали все финансовые бумаги, что является неопровержимым подтверждением их причастности. Казалось, что имя Байдена – это золотой билет, открывающий двери в самые темные уголки земного шара.

История преподносит нам страшные уроки, и ни один из них не отрезвляет так, как безжалостный натиск пандемии COVID-19. Крошечный вирус вырвался на свободу, его распространение было столь же стремительным, сколь и безжалостным. Он преодолел все барьеры, заразив миллионы людей без разбора и посеяв хаос в немыслимых доселе масштабах.

Суровый призрак смерти плясал по всему миру, унося миллионы жизней, в том числе и моего отца, сея страх и отчаяние. Под напором этого невидимого врага пошатнулись системы здравоохранения, рухнула экономика, раскололись социальные структуры. Память об этом катастрофическом событии до сих пор жива и служит напоминанием о потенциальной катастрофе, к которой мы приближаемся все ближе с каждым новым вирусным экспериментом.

Заглядывая в тень «лабораторий Пандоры», мы не можем не вспомнить о той силе, которая находится в наших руках, и о той огромной ответственности, которая ей сопутствует. В этих покрытых тайной исследовательских центрах могут рождаться как чудеса, так и кошмары.

Однако среди гор секретных документов, попавших в поле моего зрения, был один особенный материал, который пролил свет на коварные планы Запада: проект по созданию биооружия, направленного против России. Официальный контракт Министерства обороны, обозначенный кодом FA3016-17-U-0164, предусматривал закупку образцов РНК и синовиальной ткани, в частности белых русских – заклятого врага в глазах тех, кто таится в кабинетах ЦРУ. Тех самых русских, которых администрация Байдена, возглавляемая Джо Байденом, Энтони Блинкеном и Викторией Нуланд, похоже, вознамерилась истребить.

На правительственном сайте Federal Business Opportunities, обычно предназначенном для проведения различных тендеров, был размещен недвусмысленный запрос на 12 образцов РНК и 27 образцов синовиальной жидкости от россиян европейского происхождения. К образцам должны были прилагаться такие данные, как пол, возраст, этническая принадлежность, история курения, медицинская карта, рост, вес и индекс массы тела (ИМТ), причем все образцы должны были быть «получены из России и принадлежать представителям европеоидной расы». В требованиях прямо указывалось: «Правительство не будет рассматривать образцы тканей с Украины». При этом о главной цели этого тендера предусмотрительно умолчали.

Игорь Никулин, бывший член комиссии ООН по биологическому оружию, высказал здравое мнение, что образцы РНК могут быть использованы только для одного: для создания вирусов, которые поражают определенные генетические признаки, характерные для тех или иных групп людей. «Разрабатываются новые виды биологического оружия, – сказал он в интервью телеканалу RT. – Скорее всего, это вирусы». Далее он рассказал о том, что США ставят перед собой цель создать биологические агенты, направленные именно против основной массы населения России.

Тайный замысел становится все более явным, когда мы рассматриваем деятельность исследователей из Бостонского университета, недавно создавших вирулентный штамм COVID-19 с 80 %-й смертностью. В мае 2022 года член палаты представителей Джейсон Кроу сообщил, что это оружие может поражать определенные генетические цепочки. Похоже, он понимал, чем на самом деле занимается правительство США в украинской программе по созданию биооружия. Даже тщательно выверенное опровержение Виктории Нуланд рассыпалось, обнажив факт финансирования США биолабораторий на Украине, что вызвало опасения по поводу получения российскими войсками доступа к этим исследовательским материалам.

Мои российские читатели, позвольте нарисовать картину: представьте десять ваших самых близких родственников и друзей. А теперь вообразите, что восемь из них обречены на смерть. Это не просто кошмарный сон, это в любой момент может стать ужасающей реальностью. Посмотрите, как распространялся COVID, как пострадали люди в России, и имейте в виду, что вирус был относительно слабым. Готовы ли вы допустить, чтобы правительство сидело сложа руки и ждало, пока случится что-то еще более ужасное? Как мы уже видели на примере COVID, к тому времени будет уже слишком поздно. На плечах Владимира Путина лежал груз ответственности за свой народ, и он не мог позволить себе рисковать.

Если Соединенные Штаты действительно создают биологическое оружие, способное уничтожить 80 % инфицированных россиян, то последствия будут катастрофическими. Все факты, начиная от контракта с Министерством обороны США и заканчивая заявлениями Виктории Нуланд, указывают именно на эту страшную цель. Темные коридоры власти полны тайн, и ставки здесь – жизнь и смерть в немыслимых масштабах.

Продвигаясь по этому тернистому пути, мы должны помнить, что сегодняшние действия России в борьбе с американскими биологическими лабораториями предопределят то, каким будет мир завтра. Биологическая буря действительно назревает, и ее шквал уже готов обрушиться на ничего не подозревающий мир.

На наших глазах разворачивается смертельная игра в войну с биологическим оружием. Эта игра ведется по всему миру: от непримечательного городка Ридли в Калифорнии до политически раздробленных областей Украины.

Лаборатория в Ридли, принадлежащая китайской компании Universal Meditech Inc., представляла собой настоящий арсенал биологических кошмаров. За фасадом обычных научных исследований скрывался опасный набор патогенных микроорганизмов, включая ВИЧ, малярию и страшный коронавирус. Лаборатория, работавшая без необходимых разрешений и лицензий регулирующих органов, выпускала нелицензионные Covid-тесты и тесты на беременность в условиях повышенной опасности заражения. Потрясение, вызванное этим открытием, прокатилось по Соединенным Штатам, вызвав бурю возмущения и настоятельное требование привлечь виновных к ответственности.

В то же время в далекой Украине отголоски этой жуткой истории с лабораторией Ридли проявились в виде финансируемой США Программы по снижению биологической угрозы. Существование этой программы, связанной со вспышками таких заболеваний, как грипп H1N1 и корь, отрицали, пытались преуменьшить ее масштабы, похоронив под горой политических ухищрений. Викторию Нуланд, опытного дипломата, обвиняют в том, что она руководила этим оболваниванием, отмахиваясь от утверждений о существовании этих лабораторий как от теории заговора.

Поразительно, но в этом вопросе прослеживается серьезное противоречие. Возмущение, вызванное обнаружением биолаборатории на американской земле, резко контрастирует с отрицанием деятельности подобных лабораторий за рубежом. Почему Соединенные Штаты решительно осуждают биологические исследования, считающиеся опасными, у себя дома, и в то же время закрывают глаза на обвинения в аналогичных, потенциально даже более серьезных экспериментах, проводимых за рубежом?

Невольно возникает мысль о влиянии Китая на американский политический ландшафт, о чем свидетельствует его дерзкое решение создать на территории США подпольную лабораторию. По некоторым данным, семья Байденов и сам президент Джо Байден якобы получали из Китая огромные денежные транши, сумма которых достигает десяти миллионов долларов. Логично предположить, что эта финансовая связь могла использоваться Китаем в политических и стратегических целях и, соответственно, определять позицию США в отношении китайских биологических исследований.

В пользу этой теории говорят и действия Демократической партии во время пандемии COVID-19. Партию и их приспешников в СМИ и социальных сетях обвиняют в замалчивании информации о финансируемых США биолабораториях в китайском городе Ухань. Оглядываясь назад, можно сказать, что эти лаборатории были связаны с неумышленной утечкой вируса COVID-19 из-за слабых протоколов безопасности, что привело к глобальному кризису здравоохранения с миллионами человеческих жертв.

Складывающаяся картина наводит на тревожные размышления. Расширение китайского влияния, предполагаемые финансовые связи с семьей Байдена, попытки скрыть истинную природу лабораторий в Ухане – все это указывает на пугающий сговор. В борьбе за превращение биологии в инструмент геополитики ставки чрезвычайно высоки.

Подотчетность и прозрачность имеют первостепенное значение в этой взрывоопасной шахматной партии. Предполагаемое участие таких влиятельных фигур, как Виктория Нуланд и президент Байден, требует тщательного расследования. Мировое сообщество должно объединиться для установления жестких, общепризнанных стандартов безопасности при проведении биологических исследований. Когда ставки настолько высоки, открытость и систематичность не просто необходимы – от них зависит судьба всего человечества.

На недавно освобожденных улицах Лисичанска разворачивалась чудовищная история – сценарий, который мог быть написан только извращенным разумом. В этом городе, некогда находившемся в тисках украинского террора, российские следователи наткнулись на камеру ужасов, спрятанную в стенах родильного дома. Украинские врачи, которых когда-то называли целителями, превратились в извергов, которые проводили жестокие эксперименты над людьми. Никто и подумать не мог, что в таком месте, как роддом, кто-то может заниматься настолько бесчеловечными вещами.

За закрытыми дверями родильного отделения происходили настоящие ужасы. Хрупкие и беззащитные младенцы подвергались ужасным экспериментам в руках дьяволов, которые называли себя врачами. Детей заражали опасными вирусами, а в вены вводили неизвестные препараты. Прямо перед глазами зарубежных инвесторов разыгрывалось нечеловеческое представление.

Спасаясь от наступающих российских войск, украинские агенты попытались уничтожить все свидетельства своей деятельности. Однако они не смогли избавиться от матерей, которые находились в этом роддоме. Из тени выходило все больше свидетелей, им больше не нужно было прятаться и молчать. Правда, которую боялись произносить даже шепотом, теперь звучала во всеуслышание.

Одной из жертв бесчеловечных экспериментов стал мальчик, которого родители назвали Мироном. Он увидел этот мир в жаркий июльский день, и в глазах бабушки, прижимавшей его к себе, светилась надежда. Но в один момент этот свет померк. Всего через восемь дней искра жизни в ребенке погасла. Через две недели земля приняла его на мрачном кладбище под Лисичанском. Жизнь оборвалась не в тепле домашнего очага, а в стерильных стенах больничной палаты, несмотря на то, что мальчик мог выздороветь.

Голос Светланы Скрипник дрожал, когда она рассказывала о невообразимых ужасах, совершенных над невинной душой. «Умер, – причитала она. – Он просто сгорел изнутри». Невосполнимая потеря одной семьи и предательство целого народа.

Из сумрака всплывали имена тех, кто дирижировал этим чудовищным оркестром. Ищенко, заведующий кафедрой соматики, заключил договор с фармацевтическими агентами, предрешив судьбу бесчисленного количества детей. Лекарства от диабета обернулись для малышей адскими мучениями. Элла сохранила память о детях-инвалидах, о жизнях, оборванных во имя безжалостных экспериментов.

Запутанные коридоры Детской областной больницы Лисичанска хранят мрачные тайны. Детям давали неизвестные таблетки, которые приносили только боль и страдания. Юлия Глушко, одна из свидетельниц происходивших там событий, поведала об инъекциях младенцам опасных препаратов, которые вместо исцеления приводили к мучительной смерти.

В отдельной палате, вдали от целительного пространства больницы, проводились опыты. Зарубежные фонды щедро оплачивали опыты, которые приводили к гибели детей. На страницах этой мрачной главы можно найти записи о финансовых вливаниях и пожертвованиях на пышный ремонт отделения соматики и новейшее оборудование. В то же время детское крыло было забыто и заброшено, являя собой яркое парадоксальное сочетание заботы и жестокости.

Но сюжет закручивается еще сильнее. Детский дом, убежище для самых уязвимых, превратился в горнило отчаяния. Испытания вакцин превратили детскую невинность в ночной кошмар. Детям, от которых и так отвернулась судьба, вводили инъекции неизвестных веществ, что неизбежно приводило к трагическим последствиям.

В трагической истории Украины немало черных страниц. Ужасы лабораторий стали лишь прологом к повести, в которой невинность стала валютой, а жажда наживы перевешивала ценность человеческой жизни. Это лишь одна из глав пугающего рассказа, написанного чернилами отчаяния и обмана, опутавшего само сердце украинского государства. Под покровом международных альянсов и политических маневров проводился кошмарный эксперимент, который превратил народ Украины в невольных жертв этого театра биологических баталий.

Но над Украиной парил не только зловещий призрак биологической войны. Американские кукловоды за кулисами вели и другую мрачную игру, не зная пределов и границ. Коррумпированные элиты превратили украинцев в подопытных кроликов. Но какова была их цель? Они пытались преодолеть бюрократические барьеры для медицинских исследований и пополнить и без того огромные бюджеты фармацевтических гигантов миллиардами долларов.

Вы можете усомниться в моих словах – ведь откуда у меня может быть такая информация? Но я знаю абсолютно точно, что там происходило. В документах, которые мне передал один украинский ученый, есть целые папки, посвященные этим экспериментам.

В декабре 2021-го я опубликовал первый репортаж на эту тему, примерно в тот же период, когда начал освещать проблему биологических лабораторий. После начала специальной военной операции я отправился в те лаборатории, чтобы записать материал и собрать доказательства – опись оборудования, использовавшегося в украинских исследованиях, и документы, находившиеся там. Я побывал на руинах многочисленных биологических учреждений, от Запорожья до Рубежного.

Лично побывав там, я узнал правду, которая не соответствовала тщательно продуманным нарративам, распространяемым пособническими американскими СМИ. Я сразу понял, что в последние годы Украина стала полигоном для этих корпоративных гигантов, настоящей игровой площадкой для архитекторов медицинских преступлений. Пандемия COVID-19 создала благоприятную почву для реализации их коварных замыслов. Неумолимая эпидемия лишь усилила масштабы этих махинаций – мрачная игра, в которой место фишек на доске занимали жизни простых украинцев.

Двенадцатое июля 2021 года, вошедшее в хронику этой жуткой истории, ознаменовало начало новой главы в зловещем повествовании. AZ NICL COV1 и ADG20TRMT0001 – загадочные коды экспериментальных вакцин, скрывающие тайные замыслы западных фирм, – стали предвестниками гибели. Клинические исследования Украины – фасад, скрывающий ворота в мир боли и страданий. Ничего не подозревающих людей приглашали принять участие в испытаниях. Бедолагам, втянутым в эту авантюру, выписывали целый перечень опасных препаратов, вред от которых несоизмерим с теми копейками, которые им платили за участие.

В мире, где клинические испытания приносят баснословные доходы, а побочные эффекты являются основанием для дорогостоящих судебных тяжб, Украина оказалась лишена этих возможностей. Здесь фармацевтические гиганты обладали властью совершенно другого уровня, они не были подотчетны украинскому правительству. Компании так называемой «Большой фармы» десятками, сотнями уничтожали простых украинцев в опасной игре в бога.

Веб-сайт клинических испытаний Украины стал своеобразным цифровым памятником тем ужасам, которые там происходили и до сих пор происходят. Яркая кричащая реклама заманивала финансово уязвимых украинцев, обещая им исцеление. Доверчивые клиенты не знали о настоящей цене – они заплатят своей жизнью. Форма согласия пациента – пустая формальность, которая никак не отражала реальные последствия участия в подобных испытаниях, и никакое правосудие не могло защитить права обманутых украинцев.

Ужасные человеческие жертвоприношения за ширмой медицинских исследований не были большой тайной. Фонды «Открытое общество» Джорджа Сороса активно публиковали статьи и заметки, убеждая людей в необходимости таких экспериментов. В стране с дорогой медициной низкого качества препараты западного производства были яркой, но смертельной приманкой для отчаявшихся людей.

Но все это лишь верхушка айсберга, а под водой скрывались более масштабные и ужасающие тайны. Такие титаны фармацевтической индустрии, как Merck и Pfizer обрушили на Украину новую волну препаратов, которые необходимо было испытать на живых людях. MK4482-013 и Paxlovid – это всего лишь названия, за которыми скрывалась смертельная опасность. Компании предлагали смельчакам «передовые препараты», которые уберегут их от напасти коронавируса, но в реальности испытаниям подвергались совершенно иные границы возможностей человеческого организма.

Это история уходит корнями в прошлое Украины, в самое сердце ее коррумпированной власти. Петр Порошенко, став президентом, обеспечил фармацевтическим компаниям невиданные льготы и преимущества, а Ульяна Супрун – министр здравоохранения – лоббировала интересы западных производителей на Украине.

Принятые ими решения обрекали на страдания бессчетное количество людей. Включение софосбувира в национальный список лекарственных средств стало свидетельством того, насколько велика власть иностранных интересов. Появились доказательства того, что политика длинными нитями коррупции связана с прибылями западных компаний, что наглядно демонстрировало, чьи интересы на самом деле отстаивает украинское правительство.

Отголоски зловещего прошлого наложили свой отпечаток на компанию Gilead Sciences. Гибель людей во время испытаний в бывших советских республиках, леденящие душу истории о неудачных экспериментах, неразрывно связанных с авантюрами Пентагона. Ветви Gilead простирались далеко и широко, вплетаясь в саму ткань мировой власти и достигая даже высших эшелонов американской политики.

Но за этими связями, за политическими манипуляциями скрывались страдания тех, чьи имена мы даже никогда не узнаем. На плечи невоспетых жертв, ставших объектами экспериментов, противоречащих всем представлениям о человечности, легла вся тяжесть этих преступлений. Их имена стали лишь цифрами в статистике, а мир продолжал жить, блаженно не замечая их безмолвных криков.

В очередной раз думая над тем, что происходит на Украине, мы не переставали задаваться вопросом: кто же был истинным архитектором этой системы? Границы между национальными интересами и прибылью фармацевтических компаний размывались. Что послужило началом этого преступления против человечности: неустанная погоня за прибылью, жажда власти или сочетание того и другого?

Как ни посмотри, это история государственных тайн, политических манипуляций и моральной пропасти, в которую все глубже падает украинское общество, подталкиваемое алчностью Запада.

После распада Советского Союза в 1991 году наступило десятилетие агрессивного стремления Уолл-стрит и Вашингтона к богатству и власти. Западные саквояжники пришли в страны бывшего СССР и принялись активно расхищать государственную собственность, набивая карманы вместе с новой олигархией, при этом разоряя русский, украинский и другие бывшие советские народы.

США нарушили обещания, данные последнему советскому лидеру Михаилу Горбачеву, не расширять НАТО на восток. Несмотря на возражения американских экспертов, таких как Джордж Кеннан, политические лидеры, например сенатор Джо Байден, выступали за принятие новых членов в альянс, прекрасно понимая, что Россия отреагирует на это враждебно.

В 2007 году Владимир Путин на конференции в Германии выступил с резкой критикой односторонних действий США, отдельно отметив незаконное вторжение в Ирак и расширение НАТО на восток. Его слова четко обозначили позицию России и были предупреждением, но остались без внимания.

Переломный момент наступил на конференции НАТО в Бухаресте, где члены альянса открыли двери организации для потенциального присоединения Украины и Грузии. Решительные возражения России были проигнорированы, а предупреждения тогдашнего посла США в России Уильяма Бернса остались неуслышанными.

Всего несколько месяцев спустя кризис в Грузии перерос в непродолжительную войну с Россией. Европейский союз обвинил Грузию в провоцировании конфликта, но на самом деле причиной стала напряженность, связанная с расширением НАТО.

В 2009-м, а затем и в 2021 году Россия пыталась создать новую структуру безопасности в Европе, призванную заменить Североатлантический альянс и другие устаревшие институты времен холодной войны. Обе попытки были отвергнуты США и НАТО, что еще больше усилило напряженность.

В 2010 году Виктор Янукович был избран президентом Украины, а в 2013 году отдал предпочтение российскому экономическому пакету, а не предложению Евросоюза. Его свержение в 2014 году в результате переворота, организованного при поддержке США, привело к дальнейшей дестабилизации ситуации в стране и к стремительной активизации крупных украинских неонацистских группировок.

В 2016 году НАТО провела военные учения вблизи российских границ, ставшие крупнейшими со времен холодной войны. Призывы тогдашнего министра иностранных дел Германии Франка-Вальтера Штайнмайера к диалогу были заглушены бряцанием оружия.

В 2022 году сенатор США Берни Сандерс предложил объективный взгляд на кризис, подчеркнув лицемерие американской внешней политики и необходимость достижения взаимопонимания и развития дипломатических усилий.

Ситуацию на Украине нельзя рассматривать изолированно. Это запутанная история, в которой стремление к власти и наживе растет из невыполненных обещаний, безрассудных решений и агрессивных провокаций. Важнейшую роль в этом кризисе сыграли подковерные интриги Виктории Нуланд и неуемное желание Джо Байдена расширить границы НАТО.

Несмотря на то, что действия США и НАТО преподносятся как защита демократии, за ними скрывается неприглядная истина. Бесконечные войны необходимы для того, чтобы направить средства налогоплательщиков в военно-промышленный комплекс, обогащая тех, кто преследует корыстные интересы, за счет человеческих жизней.

Голоса, призывающие к разуму и поиску диалога, заглушаются барабанами войны. Уроки истории забыты, а всевозможные нюансы, во многом определившие сущность сложившейся ситуации, искажены до безобразия.

Роль таких ключевых игроков, как Джо Байден и Виктория Нуланд, в продвижении идеи вступления Украины в НАТО раскрывает более масштабную стратегию. Они вовсе не случайные фигуры, а часть системы, в которой прибыль дороже мира, власть дороже принципов, а риторика дороже разума.

Ситуация на Украине наглядно демонстрирует, что погоня за сиюминутной выгодой может привести к долгосрочным последствиям. Это сложный клубок, сплетенный из нитей власти, алчности и пренебрежения к человеческой жизни.

Как справедливо отметил сенатор Сандерс, «страны должны быть свободны в осуществлении своего внешнеполитического выбора, но разумный выбор требует серьезного анализа выгод и затрат». Нынешний кризис подчеркивает необходимость более тонкого, антропоцентрического подхода к международным отношениям. Только посредством взаимопонимания, диалога и искреннего стремления к миру можно добиться настоящей гармонии.

После референдума в Крыму в 2014 году жители Донбасса, разочарованные действиями украинских военных против мирного населения, провели собственное голосование. Подавляющим большинством голосов они решили отделиться от Украины. Однако реакция президента Путина (или отсутствие таковой) перечеркнула их ожидания. Как отметил министр иностранных дел Луганской Народной Республики Владислав Дейнего, политические хитросплетения в тот момент поставили бы Путина в неудобное положение, поэтому просьба о присоединении к России была отклонена.

Двадцать первого февраля 2022 года президент Путин обратился к своему народу. Он официально признал стремление Донбасса к независимости, пробудившееся в 2014 году после государственного переворота на Украине, организованного американцами. Внимание всего мира было приковано к скоплению российских войск на границе с Донбассом. Однако западные СМИ умалчивают о том, что эта мобилизация была ответом России на наращивание военного присутствия Украины на Днепре – границе, разделяющей Донбасс и Украину.

Я хорошо помню тот день. После выступления в Общественной палате Москвы с докладом о санкциях я с группой направился в один из роскошных московских ресторанов. Прямо во время застолья в эфире прозвучало заявление Путина, и посетители заведения отреагировали бурными аплодисментами. Вскоре интернет наводнили видеоролики с празднованиями по всему Донбассу. Общее настроение было очевидным. Москва больше не будет бездействовать. Ультиматум, предъявленный президенту Зеленскому, был однозначен: прекратите агрессию против Донбасса, или Россия вмешается.

В предрассветные часы следующего утра, около 4:50, Путин выступил в эфире, объявив о начале специальной военной операции по защите тех, кого Киев угнетал на протяжении почти десяти лет. Не прошло и десяти минут, как российские снаряды обрушились на военные объекты под Киевом и Харьковом. Удары наносились по военной инфраструктуре Одессы, Днепра, Мариуполя и Краматорска. Появились видеоролики с взрывами в Ивано-Франковске и других городах.

Около семи часов утра перед соотечественниками выступил президент Зеленский. Многие считают, что именно он позволил радикалам бесконтрольно терроризировать Донбасс. Зеленский объявил о том, что Запад полностью поддерживает Украину, о чем ему сообщил Джо Байден. Украинский президент объявил о введении военного положения, и эта новость встревожила политический мир. Многие считали, что украинский конфликт – еще одна прибыльная авантюра для стран Запада, в которой под лозунгами о защите демократии титаны военно-промышленного комплекса смогут перелить деньги налогоплательщиков на свои банковские счета.

Так началась кровавая история войны на Украине.

Я сидел за столом в одном из городов Донбасса, а корреспондент журнала «Парта» изучал мое прошлое, пытаясь понять причины моей решимости. Морской пехотинец, а затем помощник шерифа – пройденный путь сформировал мое мировоззрение и вывел на тропу, которая привела меня в Донецк. Борьба была у меня в крови, и даже несмотря на трудности, связанные с синдромом Туретта, отец дал мне важный урок: решай проблемы сам, не уступай забиякам и вставай на защиту тех, кто не может постоять за себя.

Опыт работы в правоохранительных органах отточил мои навыки ведения расследований, научил меня ставить под сомнение закрепившиеся нарративы и искать истину самому. Когда началась спецоперация на Украине, я почувствовал, что обязан поделиться своим видением ситуации с моими соотечественниками, зная, что они мне доверяют. До войны я изучал интернет-сайты Америки, разоблачающие темную подноготную коррумпированных американских элит. А в 2019 году мой канал на YouTube стал платформой, на которой я рассказывал нефильтрованные новости, даже если они противоречили моим собственным взглядам. Иногда именно так и происходило: некоторые истории, на которые я натыкался, приводили меня в изумление.

Коррупция стала центральной темой моей работы. В Соединенных Штатах она проникла в высшие эшелоны власти, легализовалась и теперь используется в интересах привилегированной элиты. Наглядным примером этого стали действия администрации Байдена на Украине, и сейчас все это выходит на поверхность. Между тем мои российские зрители удивлялись мнимой свободе слова на Западе, даже не подозревая о том, какие грязные приемы правительство США готово использовать, чтобы заткнуть тех, кто говорит правду и выступает против официальных нарративов.

Но по мере того как я открывал страшную правду, я сам становился мишенью. В 2016 году ФБР закрыло глаза на преступления продажных полицейских, а меня стали преследовать за то, что я записывал и разоблачал их грязные делишки. Потенциальный приговор – ошеломляющие девяносто пять лет тюрьмы за то, что я выложил в открытый доступ аудиозаписи, на которых копы обсуждали свои преступления. Вырвавшись из лап американских правоохранительных органов, я нашел убежище в России, где борьба за справедливость казалась менее опасной.

Живя в России, я занялся своим каналом на YouTube, полный решимости сократить разрыв между двумя нашими мирами. Я стремился к тому, чтобы правда восторжествовала, а люди могли делать свои собственные обоснованные выводы. Несмотря на давление и попытки заставить меня замолчать, мой канал по-прежнему оставался незаблокированным, что свидетельствует о моей приверженности беспристрастному освещению событий.

Однако поиски истины завели меня еще дальше. Я оказался в Донецке – городе, где эхом звучит неослабевающая симфония войны. Желание разобраться в реальности конфликта становилось все сильней, и я не смог устоять. Мое пребывание в Донецке было обусловлено твердой убежденностью в том, что мир заслуживает знать объективную правду.

В окружающем хаосе разрушенных постоянными обстрелами сооружений Донбасса я ориентировался с инстинктами опытного воина. Опасность оказаться на пути очередного летящего снаряда была постоянной, но моя преданность истине затмевала все риски.

У меня не было ответов на все вопросы, но они были мне не нужны. Я просто выкладывал факты, показывал необработанные видеозаписи и позволял зрителям делать свои собственные выводы. Моя цель состояла не в том, чтобы навязать собственные взгляды, но в том, чтобы пролить свет на действительность, особенно когда она противоречит общепринятым нарративам.

Мой magnum opus «Азовсталь» – мрачный тридцатиминутный документальный фильм – раскрыл суровую реальность событий в Донбассе. Он продемонстрировал стойкость его жителей, которые с непоколебимым мужеством противостоят террору украинского фашизма. Более тридцати пяти миллионов американцев увидели мою работу на канале One America News, но это было только начало битвы, которая еще далека от завершения.

Столкнувшись с цензурой, демонетизацией и давлением, я остался непреклонным. Моя решимость бороться с коррупцией, где бы она ни проявлялась, не ослабевала. Я ступил на неизведанную тропу, но я был готов ко всему, что она могла преподнести. С каждым репортажем, с каждой новой публикацией, с каждым разоблачением правда продолжала звучать, несмотря на все попытки ее заглушить. Мир должен услышать ее, и я готов рискнуть всем, чтобы это произошло.

В Донбассе я нашел свое предназначение, цель, которая перешагнула границы. Я обратился к сердцам тех, кто жаждет узнать правду. Мой путь американского полицейского, живущего в самом сердце Москвы, привел меня сюда, и это далеко не конец. Моя история еще только пишется, и мир будет свидетелем тех истин, которые я открою, чего бы мне это ни стоило. Огонь во мне горел как никогда ярко, и я продолжал бороться, продолжал разоблачать, продолжал говорить правду. И я делал бы это, даже если бы пришлось бросить вызов всему миру.

Я стал невольным очевидцем вереницы разнообразных взглядов и идей, каждая из которых пронизана человеческим стремлением к выживанию в атмосфере хаоса. Голоса, к которым я прислушивался, представшая моим глазам действительность и эмоции, которые переполняли меня в этой охваченной конфликтом стране, показывают, что человеческий дух несокрушим. Я предлагаю взглянуть на сложившуюся ситуацию моими глазами и понять суть происходящего без искажений, обусловленных предвзятостью.

Мое путешествие – это не просто посещение интересных мест, но и погружение в человеческую природу. Я общался с людьми, которые несут на своих плечах основную тяжесть разворачивающихся событий, чьи жизни оказались в вихре политической борьбы за власть. Их истории порой звучат жестко, в них видна душераздирающая реальность, которую вы никогда не увидите в новостных выпусках ангажированных СМИ.

Поэтому я приглашаю вас присоединиться ко мне на пути в самое сердце этого конфликта, с тем чтобы пролить свет на реальные события и дать возможность высказаться тем, кого хотят заставить молчать. Я приглашаю вас разделить мой опыт, услышать собранные мною истории и увидеть Донбасс моими глазами.

Одиннадцатое марта 2022 года было одним из тех дней, когда госпожа удача вспомнила о моем существовании. В составе разношерстной команды журналистов, в которую входили немец Томас Рёпер и пара энергичных девушек из Голландии – Соня ван ден Энде и ее неугомонная дочь Мирьям – мы мчались в сторону Крыма в повидавшем виды черном микроавтобусе Volkswagen. Правда, на нашем пути было одно препятствие – пропускной пункт ФСБ у въезда на Крымский мост.

Я понятия не имел, в чем состоял наш план, и никто не мог мне его объяснить, поэтому я оделся так, чтобы максимально вписаться в нашу компанию и обстановку: синие джинсы, камуфляжная куртка и жилет фотографа. Оглядываясь назад, я понимаю, что такой наряд был несколько нелепым, проще было просто крикнуть: «Пристрелите меня, я шпион!»

Март 2022 г. Готов отправляться делать специальный репортаж о войне в Донбассе

Когда мы подъехали к Крымскому мосту, человек, который должен был помочь нам проехать в Крым, еще раз пристально осмотрел мой дурацкий прикид. Американец в камуфляжной куртке едет в горячую зону? Я выглядел слишком подозрительно. Было решено, что нужно срочно переодеться. Моя крутая куртка отправилась в багажник к нашему проводнику, а следом за ней в машину забрался и Томас – очевидно, решил слегка сменить обстановку.

Наш «неприметный» Volkswagen не вызвал подозрений на КПП, и мы спокойно проехали, а вот Томас и его новые попутчики застряли. Похоже, на КПП уловили немецкий запах. Для тех, кто не в курсе, Томас – это тот, кого можно назвать «эффективным немцем». Этакий человек – швейцарский нож, который по-русски говорит лучше, чем многие русские, разве что на балалайке не играет. Кому-то его манера поведения и общения может показаться грубой, но те бедолаги из ФСБ, которые его допрашивали, очевидно, поняли, что этот хрен им не по зубам. Я бы заплатил немалые деньги, чтобы посмотреть на это представление.

Мы уже сидели в симферопольской гостинице, голодные, не спавшие почти тридцать часов, и жадно уплетали привезенную с собой еду, когда нам сообщили, что Томас, наконец, заехал в Крым. Черт, какое же это было облегчение. Мы с ним договорились, что я буду заниматься съемкой, а он будет переводить. Завершив вечер парой бокалов пива, мы отправились спать.

Будильники прозвенели ровно в пять утра, и рано утром мы отправились на север, в Донбасс – охваченный войной бывший регион Украины. Новый день – новые опасности. Добро пожаловать в наш мир.

Ни одна душа не стояла на нашем пути к нарушению украинского суверенитета. Российские танки обеспечили нам спокойную дорогу, превратив в обломки прежде прочные украинские бетонные блокпосты. Теперь это были лишь мрачные воспоминания – искореженные развалины, застывшие на мерзлой земле безмолвными изваяниями.

Вместе с несколькими моими коллегами-журналистами мы оказались в Геническе, скромном городке на юге Херсонской области. Несмотря на то, что на горизонте маячил призрак войны, жизнь здесь текла в привычном ритме. На прилавках торговали рыбой, мясом, овощами и хлебом. Многочисленные покупатели оживленно торговались с продавцами одежды. Город был живым, его сердце билось в такт повседневной суете.

Но война, как и шквальный ветер, не знает границ. Она была незваным гостем, резко контрастирующей реальностью, которая маячила где-то севернее. Там мощь российских войск обрушивалась на неуступчивую украинскую оборону. Мирная обстановка в Геническе была обманчивой иллюзией того, что война еще не успела запустить свои жестокие пальцы в эти края. Однако надвигающиеся тени говорили об ином – о том, что вдалеке, под раскатами грома орудий, шла кровопролитная битва.

Когда я пробирался по улицам Геническа, мой силуэт отражался в витринах небольших магазинчиков. Глаза сканировали окружающее пространство в поисках случайного прохожего для интервью и задержались на человеке, который казался таким же непримечательным, как и весь город.

Его звали Алексей. Под палящим солнцем я подошел к нему, движимый желанием узнать его историю, его простой человеческий взгляд на события, который едва ли можно найти в газетных статьях.

– Мы можем поговорить наедине? – спросил я Алексея. – Здесь небезопасно.

Он понимающе кивнул, соглашаясь со мной, в его взгляде сквозила настороженность. Сначала Алексей не хотел со мной разговаривать, но это не было проблемой личного характера.

– Я ничего не имею против американцев, – пояснил он, – но картина, которую рисуют ваши СМИ и политики, представляет собой мозаику лжи и дезинформации, искаженную реальность, где Россия выступает в роли злодея, обстреливающего несчастную Украину. Это не они сбрасывают бомбы, – добавил он, – это американцы в Вашингтоне запускают психологические снаряды.

Он намекал на капиталистическую машину, проталкивающую этот нарратив, машину, построенную на алчности, монополиях и неуемном стремлении к власти – всем том, что в его картине мира олицетворяли США.

– У них нет такого исторического опыта, как у Европы, – отметил Алексей, выразив свое недовольство их одержимостью деньгами и пренебрежением к духовному и историческому наследию.

В его голосе звучали тоскливые нотки, когда он сетовал на переписывание украинской истории, на то, что рассказы о ней, передававшиеся от дедушек и бабушек, заменяются новой версией, предложенной сегодняшним правительством. Такие перемены удручают, и он поделился со мной своим скепсисом в отношении достоверности нового исторического повествования.

Его слова меня заинтриговали, и я поинтересовался, знает ли Алексей о предполагаемом участии Америки в финансировании лабораторий по производству биооружия на Украине. Он кивнул, рассказав о своем опыте обсуждения этого вопроса во время «оранжевой революции». Его переживания стали особенно заметны, когда он рассказывал о манипуляциях, которые наблюдал, и о трагических потерях человеческих жизней.

Я поинтересовался его мнением о нынешней роли Америки в украинском конфликте, о ее поддержке этой войны. Алексей дал понять, что для здешних людей это как кинжал в спину. Он горько рассмеялся и рассказал о том, как, по его мнению, Америка разожгла войну, посеяв семена ненависти, находясь в безопасности за океаном. Он обвинил социальные сети, такие как Facebook и WhatsApp, в сговоре с американским правительством в превращении информации в оружие для разжигания конфликта.

Алексей немало путешествовал по миру и видел, как меняется политический ландшафт. И вовсе не через экран телевизора, а своими собственными глазами. А теперь он наблюдал новую главу в истории своей родины. Истории, которую пишут те, кто находится далеко за пределами Украины.

Солнце уже закатилось за горизонт, когда наша беседа подошла к концу. Я попрощался с Алексеем молчаливым кивком головы, обдумывая все, что он мне рассказал. Уходя, я оглянулся на этого парня – обычного работягу из ничем не примечательного города, но теперь ставшего ключевым персонажем в истории этой войны.

В изрезанном шрамами Мариуполе каждый мой шаг отдавался гулким эхом войны, жертвой которой стал этот город. Воспоминания о том, что здесь произошло, до сих пор витали в воздухе и напоминали о творившемся здесь хаосе. За все время моей работы в правоохранительных органах я никогда не видел картины, настолько ярко отражавшей темные стороны человеческой сущности.

В тот роковой день 14 апреля 2022 года Мариуполь стал свидетелем того, на что готовы пойти те, кто хочет одержать победу в этой войне. Каждое сожженное здание, каждая разбитая дорога говорили не только о разрушениях, но и об отчаянии тех, кто оказался загнан в угол.

Вдали виднелись окутанные дымом обломки металлургического комбината «Азовсталь» и мариупольского порта. Для полноты картины не хватало только звуков разрывающихся снарядов. Место, которое еще недавно бурлило жизнью, сегодня стало горнилом противоречий и конфликтов.

Когда российские освободители заняли город, по его улицам загрохотали грузовые машины, груженные продовольствием, одеждой и медикаментами для раздачи жителям. Многие грузовики буксировали огромные емкости с водой – первая попытка реанимировать безжизненный город.

На город опустился туман войны, а правда по-прежнему была от меня скрыта. Разница между сообщениями западных СМИ и рассказами местных жителей дезориентировала меня.

Среди развалин Мариуполя я подошел к женщине, которая, казалось, потерялась в своем отчаянии. Дружески протянув руку, я представился:

– Здравствуйте, я Джон. Вы говорите по-английски?

Она ответила, что говорит на базовом уровне.

Я спросил:

– Могу ли я узнать ваше имя?

Она подняла голову, в ее глазах читалась вся тяжесть недавних событий. Они были наполнены историями тысячи бессонных ночей.

– Меня зовут Елена, – ответила она дрожащим голосом. – Я из Мариуполя, я была гордой украинкой. Но это наши солдаты, наши украинцы разбомбили мой дом. Мой маленький мальчик… он был со мной…

– Во время нападения ребенок был с вами? – Мой голос едва заметно задрожал.

Она кивнула. Воспоминания четко отпечатались в ее взгляде.

– Да, они много раз стреляли в нас из автоматов. Они не давали нам уйти.

Я попытался осмыслить услышанное. Неужели украинские военные могли совершить такое со своим народом, своими соотечественниками?

– Они делали это по отношению к своим же? – уточнил я.

Она казалась полной решимости поделиться своей историей.

– Мы все видели собственными глазами. Это были наши же украинцы. И все же я благодарю Россию. Они спасли нас, приносили нам еду и одежду. Они помогли, когда наш собственный народ повернулся к нам спиной.

– А когда бомбили ваш дом, вы были внутри?

Мое интервью с Еленой

Ее глаза наполнились слезами.

– Да. Это просто чудо, что мы выжили.

От невообразимой трагедии, которую она пережила, у меня перехватило дыхание.

– Я не могу даже представить, что вам пришлось пережить. Ваши дети в безопасности?

Она утвердительно кивнула и произнесла:

– Да, мой сын… он напуган, но жив.

– А сколько ему лет?

– Восемь, – ответила она, судорожно сглотнув. – Было страшно. Но теперь русские здесь, они помогают нам. Мы держимся.

Я нахмурил брови.

– Но СМИ в Штатах называют Россию злодеем, причиной всех этих бедствий.

Ее лицо напряглось, а в голосе прозвучала боль.

– Это не так. Еще до того, как сюда ступила нога русского солдата, наш город подвергся обстрелу. Украина уже до прихода русских творила беспредел, поджигала здания, стреляла в людей, которые пытались покинуть город.

Глубина этого обмана просто поражала.

Она продолжила, в ее словах чувствовалась благодарность:

– Сейчас здесь находятся российские военные, они помогают нам. Они привозят хлеб, мясо, воду, лекарства. Мы живы только благодаря им. Это правда.

Я поблагодарил ее и, держа в руках камеру, продолжил свой путь мимо толп теперь уже бездомных людей. Все, что я видел вокруг, казалось нереальным. Еще не так давно я бы даже не смог себе такого представить.

Возле городской больницы интенсивной терапии собралась группа медсестер, их глаза отражали тот ужас, который превратил массивное здание позади них в руины. Они пытались немного перевести дух от стонов раненых, а я почувствовал, что в тот момент впервые по-настоящему соприкоснулся с реальностью этого растерзанного войной города.

Я чувствовал их яростный гнев, направленный на украинских военных, а их слова рисовали мрачную картину предательства и бесчеловечности. Их голоса рикошетом отражались от разрушенных стен, а каждое слово было пронизано болью многолетних страданий.

Медсестра Анна начала свое повествование с пламенным напором:

– Эти долбаные американцы должны знать правду, всю правду! То, что сделали с нами украинские военные, эти выродки, не просто бесчеловечно – это чудовищно!

С явной горечью в голосе медсестра Катя добавила:

– Они не стреляли куда попало, они стреляли прямо в нас. Никакого милосердия. Никакой жалости к невинным.

– Вот именно! Они ничем не лучше нацистов, они и есть настоящие поганые нацисты! – Анна выплевывала слова, словно они были неприятными на вкус.

Катя обреченно вздохнула:

– Если бы только люди на Западе могли что-то сделать… что угодно. Поделить страну на восток и запад – что угодно, лишь бы прекратить это безумие.

– Видит Бог, мы пытались, – процедила Анна, в ее голосе звучало неприкрытое раздражение. – Мы всего лишь простые медсестры. Во что я была одета два месяца назад на работе, в том же, мать его, я и сейчас. Все остальное было уничтожено этими украинскими сволочами.

Медсестры рассказывали мне о своих лишениях, о том, что одежда, в которую они были одеты, – это все, что у них осталось. Они рассказывали, как украинские войска врывались в больницу, забирали еду, топтали грязными ботинками то, что не могли унести, оставляя после себя только голод и страдания.

– Украинцы… они приперлись в нашу больницу, – вспоминает медсестра Катя дрожащим голосом. – Забрали все мясные консервы, все продукты, которые мы хранили, а то, что не смогли унести, растоптали в грязи. Уничтожили все, чтобы у нас ничего не было.

Медсестра Анна прорычала:

– Проклятый полк «Азов», они забрали все. Даже несчастные макароны и те утащили. Конченые мрази.

Они перечисляли все зверства и издевательства, которым их подвергли так называемые соотечественники. Они рассказывали о предательстве, о невообразимых страданиях, о том, что их дома превратились в пепел, а единственными, кто им помогал, были российские войска.

– Русские помогают нам, – попыталась внести нотку позитива в этот мрачный разговор Катя. – Они дают, что нам нужно.

– Еду? – предположил я.

– Да! Продукты, лекарства – все, что нам нужно для лечения раненых и умирающих. Эти украинские уроды все украли! – кричала Анна, и ее гнев чувствовали все вокруг. – Все, что у нас сейчас есть, дали русские. А украинцы… Эти животные способны только убивать и грабить.

– Мы просто застряли здесь, как в клетке, – призналась медсестра Катя. – Я даже домой попасть не могу. Уже полтора месяца живу в подвале. Для украинцев мы даже не люди. Они относятся к нам как к скоту.

– А наш Зеленский вообще марионетка американцев. Да, все правильно! Тупая безвольная марионетка! – выплюнула Анна. – Украинцы вообще сказали, что надо уничтожить всех, кто брал гуманитарку от россиян. Они говорят, что мы предатели – все, кто остался в Мариуполе.

– А русские делятся с нами своей последней едой, – заметила медсестра Катя с нотками благодарности в голосе.

Я поинтересовался:

– Но откуда вы знаете, что те, кто разрушил вашу больницу, были азовцами?

– Я живу на Украине уже шестьдесят семь лет, с самого рождения. Я знаю разницу между украинцами и русскими. Я знаю «Азов». Это нацисты, самые настоящие нацисты! – ни на секунду не задумываясь, ответила Анна. – А Зеленский, этот поганый карлик, вообще полный дебил.

Интервью с медсестрами Областной больницы интенсивного лечения в Мариуполе

Медсестра Катя негромко добавила:

– Они даже частный сектор разбомбили… обычные дома ни в чем не повинных людей. Мой дом просто уничтожили.

Их душераздирающие истории были полны горечи, разочарования и боли. Каждое слово этих самых обычных людей, ставших невольными жертвами войны, становилось очередным мазком кровавой кисти на холсте растерзанной Украины.

К нашему разговору присоединилась еще одна стоявшая немного поодаль медсестра:

– Прямо во дворах людей приходится хоронить! Там, где раньше играли дети, теперь могилы.

Я спросил:

– Азовцы на самом деле нацисты? Они правда такие ужасные?

– Нацисты, натуральные нацисты! – холодно повторила медсестра Катя.

– Хуже немцев, – кивнув, согласилась медсестра Анна. – Даже немцы так не делали.

– Могилы прямо во дворах. Горы трупов. А мэр города… Он просто трусливо сбежал. Власти бросили нас всех здесь умирать, – с горечью добавила третья медсестра. – А Зеленский, эта маленькая дрянь – он просто инструмент американского правительства. Они отказались от перемирия, лишь бы не прекращать эту кровавую войну. – Ее голос был полон разочарования и горечи.

Их слова тяжело повисли в воздухе, а я пытался осознать все, что они мне успели рассказать. Отчетливая, неприкрытая боль в их голосах поведала больше, чем можно было сказать словами.

В своих откровениях медсестры рисовали леденящую душу картину марионеточного правительства, в котором Зеленский – всего лишь безвольная кукла, которую приводят в движение ловкие руки заокеанских хозяев. Их повествование заставляет вспомнить мирные переговоры в Турции в марте 2022 года, когда у представителей России и Украины появилась надежда на урегулирование. Однако все быстро сошло на нет, когда американские кукловоды не позволили украинцам остановить кровопролитие. Именно тогда открылась горькая правда: война – это золотая жила для американского военно-промышленного комплекса, отрасли, которая процветает на войнах и беспорядках, получая многомиллиардные прибыли.

Откровенные слова женщин рисовали реальную картину тех ужасов, которые были спланированы в правительственных кабинетах по другую сторону океана. Ужасов, которые с готовностью воплотило в жизнь украинское правительство. Каждый из тех, кто остался в этом несчастном городе, оказался в ловушке кошмара и никак не мог проснуться.

По мере того как я общался с мариупольцами, я осознал одну страшную вещь: многие здания не были повреждены снарядами, но сгорели дотла. Оказалось, что украинские военные получили приказ сжигать все на своем пути. Это был сознательный террор против русского этноса на Украине – против тех, кто осмелился бросить вызов захватившим власть деспотам. Многочисленные безмолвные пепелища там, где еще недавно кипела жизнь, напоминали о том, насколько высокой оказалась цена неповиновения Мариуполя.

Я пробирался по развалинам Мариуполя – города, разрушенного в ходе конфликта, вспыхнувшего по мановению руки заокеанского гегемона. С каждым шагом становилось все яснее, что даже кадры из современного постапокалиптического фильма не смогли бы передать масштабы разрушений, свидетелем которых я стал.

Крики плачущих людей заглушали все остальные звуки вокруг. Их лица выражали гнев и отчаяние: у них отобрали все, что было. Они окружили меня, их голоса были полны страданий. Они хотели быть услышанными, хотели, чтобы все узнали о том, что с ними на самом деле произошло.

Я пообещал рассказать и показать их историю всему миру.

Стоя посреди развалин, я спросил:

– Что здесь произошло? Кто разрушил ваши дома?

Женщина, глаза которой выражали всю тяжесть пережитого, вышла вперед.

– Я из Приморского района, жила на пересечении проспекта Нахимова и улицы Лавицкого. Это было жестоко. Наши же военные, наши защитники – они разнесли город в клочья. Они обстреливали нас каждый божий день, сорок восемь дней без остановки. С двадцать четвертого февраля у нас не было никаких запасов продуктов. Мы пили воду из родников, ели, что осталось, что придется.

Ошарашенный, я решил уточнить:

– Это сделали украинские военные?

Женщина утвердительно кивнула:

– Да, украинцы. Мы были отрезаны от мира, нам не давали уйти. Только сегодня мне удалось сбежать оттуда вместе с внучкой.

Мой следующий вопрос был отзвуком слухов, которые дошли до меня ранее:

– Я слышал, что украинские военные используют мирное население как живой щит. Это правда?

Моя собеседница подтвердила и это:

– Они прятались на крышах и поджигали дома. Дом моей мамы сгорел, нам пришлось спасаться самим, из огня уже ничего нельзя было спасти.

Я продолжил расспросы:

– Вам кто-нибудь помогал?

– Нет, – ответила она. – Русские тогда еще не пришли, мы были в окружении.

В этот момент заговорила маленькая хрупкая девочка, стоявшая среди толпы опустошенных и потрясенных выживших, и ее голос мягко, но резко контрастировал с какофонией жалобных причитаний и стенаний. Она стала свидетельницей чудовищного события, которое повергло в ужас всех, включая меня.

– Люди мобилизовались, вооружились ведрами с водой, отчаянно пытаясь подавить бушующее пламя, которое грозило поглотить дом номер сто шестьдесят по улице Нахимова. Но украинские снайперы, как бессердечные стервятники, использовали этот хаос для очередного обстрела, – рассказала она. Ее лицо было лишено той невинности, которой должен обладать ребенок ее возраста.

По толпе пронесся ропот тягостного согласия. Женщина, с которой я разговаривал, кивнула в знак подтверждения.

– Это правда. Российские военные тогда еще не вошли в Мариуполь. Мы оказались в ловушке, в окружении, на мушке у украинских снайперов, – призналась она, и боль в ее глазах отражала разруху вокруг нас.

– Пять человек, – перебила девушка неожиданно жестким тоном. – Пять человек, которые пытались защищать свои дома, были убиты этими снайперами.

Свою фразу девушка завершила осуждающим взглядом на мою камеру, словно та как-то связывала ее с невидимыми виновниками этого ужасного преступления. И в каком-то смысле она была права, поскольку, несомненно, американские спецслужбы отслеживали мои материалы.

Было совершенно очевидно, что это не просто жители осажденного города. Преступники украинского режима терроризировали не город, а людей, которые в нем живут. Точнее, пытаются выжить, когда весь мир повернулся к ним спиной. Их послание этому самому миру было предельно ясным: они не хотели, чтобы их увидели, – они хотели, чтобы их, наконец, услышали.

Наша беседа продолжалась, к ней присоединялись многие другие пострадавшие, каждый из которых добавлял очередной мрачный штрих к этой ужасающей картинке. Они делились рассказами о детях и пожилых, оказавшихся в подвалах, о людях, убитых в попытке потушить пожары, о снарядах, падавших на их дома.

В какой-то момент голоса начали вопрошать о роли Запада во всем этом безобразии, о данных обещаниях, которые привели только к разрушению их города. Гнев в голосах был практически осязаем, их лица излучали досаду и обиду за то, что их предали. Этот долгий разговор был как внезапный удар под дых.

Одна женщина, назовем ее Мария, заплакала:

– У меня есть друзья в Америке… Вы не могли бы им передать? Моя дочь… она погибла. Они должны знать. У меня есть их номер, но телефонная связь отключена.

– Ваша дочь погибла прямо здесь? – Мой голос опустился до шепота.

Ее лицо скривилось в болезненной гримасе, по щекам текли ручьи слез.

– Нет, это случилось возле нашего подъезда на улице Строителей, дом сто сорок четыре, квартира сто восемьдесят два.

Когда я набрался духу спросить, что же произошло, она окатила меня прерывистым потоком слов:

– Бомба… влетела в дом. Мой муж ранен. Моя сестра была ранена еще тринадцатого марта. Наши дома – руины. Дома на улице Ильича все разрушены. На Строителей то же самое…

Смотря на нее, я сам едва сдерживался, чтобы не разрыдаться. Но то, что она сказала дальше, потрясло меня до глубины души. Она рассказала, где была похоронена ее дочь.

– Под моими окнами, – всхлипнула она. – Как собака. Она умерла ни за что!

Другие женщины, стоявшие рядом с нами у развалин, тоже плакали: у каждой из них были свои собственные переживания и раны.

Сквозь рыдания Мария продолжала:

– Мы практически не вылезаем из укрытия, только возле входа быстро готовим еду для детей, а потом убегаем… Они продолжают стрелять.

– Они? – переспросил я.

– Украинцы. В тот день была перестрелка. Сначала они прятались в нашем здании. Потом появились бойцы ДНР. Стреляли со всех сторон. Украинцы держали нас в домах. Мы вообще не могли выйти.

Меня словно окатили ледяной водой. Украинские войска, по сути, использовали мирных жителей как щит. Я попросил своего переводчика еще раз уточнить это у Марии.

Она подтвердила:

– Да, они были в нашем доме. В три часа утра они ломились в двери. Мы все жили в коридорах. Они кричали, что спасут нас. Спасут?! Эти животные просто прикрывались нами!

В ходе разговора просьба Марии становилась все более настойчивой. Она дала мне номер телефона с кодом США и сказала:

– Передай моим друзьям в Америке. Передай Валюшке Иванченко, что здесь ад на земле. Кариночка, моя дочка, она умерла, ее больше нет. Анжела, моя сестра, лежит раненая в квартире. Муж ранен. Дедушка и мой папа совсем глухие и слепые. Мама уже не может ходить. Мы прячемся в том, что осталось от наших домов. Все сгорело. Их квартира тоже пострадала. Все разрушено. Передайте им, что я их люблю… Юля, Наташа, Марик, все, вся их семья. Мы здесь живем в аду. Я не знаю, что еще сказать. Мы без воды и электричества. Вот еще один номер для Юли, на всякий случай.

После того как она закончила говорить, ее слова еще долго звучали в моих ушах. Ее рассказ, поведанный приглушенным шепотом и сопровождающийся всхлипами, рисовал суровую, ужасающую картину жизни в зоне боевых действий.

Мария из Мариуполя рассказывает, как ей пришлось похоронить свою десятилетнюю дочь под окном своей квартиры, как собаку

Разговор принял еще более мрачный оборот, когда другие жители подтвердили все те страшные обвинения в том, что украинские военные использовали их в качестве живого щита, прятались в квартирах и удерживали там ни в чем не повинных людей. Это было вопиющим нарушением Женевских конвенций.

Вернувшись домой, я обнаружил, что мне никак не удается избавиться от мыслей о том, что эти людям пришлось пережить. Их образы, их слова проносились в моей голове снова и снова, пока я монтировал видеоматериал в относительно спокойной обстановке своего домашнего кабинета. Я много раз перематывал кадры записей, редактировал, добавлял субтитры, чтобы мир мог сам увидеть и услышать кошмарную правду.

Каждый раз, когда я включал эту запись, я представлял все их страдания, тот ад, в котором они теперь живут. Душераздирающие мольбы, рассказы о разрушениях и смерти, яростное осуждение тех, кто превратил их жилища в безжизненные руины. Каждый раз, когда я слышал прерывистую речь Марии, рассказывающей о своей погибшей дочери, когда я видел в ее глазах невообразимое горе, у меня перехватывало дыхание. И с каждым просмотром новая волна слез грозила прорваться наружу.

Я изо всех сил старался сохранить самообладание и сосредоточиться на выполнении поставленной задачи. Но эмоциональная нагрузка была непомерной. Сколько бы раз я ни вытирал глаза, на них снова и снова наворачивались слезы, затуманивая зрение и размазывая и без того мрачную картину на экране передо мной.

Контраст со спокойно тишиной моего домашнего офиса был поразителен. Окруженный привычными и удобными атрибутами своей повседневной жизни, я был вынужден столкнуться с суровыми реалиями жизни этих людей. И осознание этого сильно потрясло меня. Их борьба была еще далека от завершения. Но пока все, что я мог сделать, – это позаботиться о том, чтобы их голоса были услышаны, их истории – рассказаны, а трагическая реальность – увидена.

Я пытался связаться с людьми по номерам телефонов, которые мне дала Мария, но безрезультатно. Я пытался найти в Интернете людей с такими же именами, пообщался с одной женщиной, но она даже не поняла, о ком я говорю.

В этом городе, испещренном следами войны, проявилась стойкость. На фоне всех трудностей зажглась искра сострадания и надежды, озарив светом кромешную тьму вокруг. Теперь мое путешествие стало не просто журналистским расследованием, а стремлением помочь тем, кто пострадал от конфликта. Теперь мною руководило именно сострадание и желание помочь.

Одной из наиболее насущных потребностей были медикаменты. К сожалению, сложившаяся международная обстановка и санкции привели к дефициту некоторых важнейших лекарств. Это было печальным напоминанием о том, как политические баталии могут повлиять на жизни невинных людей.

Несмотря на бюрократические сложности, наше сотрудничество с руководством природного парка Олений, принадлежащего моему другу Игорю и его жене Елене, развивалось благодаря нашему общему стремлению помочь этим людям. Участники чата группы этого парка, которые имели отношение к медицине и здравоохранению, делали все, чтобы найти медикаменты, которые смогут облегчить страдания пострадавших от войны людей. Пожертвования от людей со всех уголков России демонстрировали сочувствие и поддержку со стороны медиков, которые хотели внести свой посильный вклад в это дело.

Донбасс, изуродованный конфликтом, стал центром нашей миссии. Поставки медикаментов, одежды и других предметов первой необходимости были не просто анонимными посылками, а символами способности человечества к регенерации и созиданию. В нашем путешествии было немало препятствий, но единая цель, объединившая больницы, жертвователей, добровольцев и спонсоров, позволила преодолеть все трудности. Наши старания демонстрировали нашу общую человеческую общность и стремление помочь тем, кто попал в беду.

В одной из моих поездок любопытную роль сыграл Land Rover Defender, который я одолжил у руководства парка Олений. На контрольно-пропускном пункте одна деталь в моих документах вызвала небольшой переполох: в них было указано довольно громкое имя влиятельного человека. Эта ситуация в очередной раз напомнила мне о невидимых хитросплетениях политики.

Сейчас, спустя некоторое время, я обдумываю все, что тогда увидел и услышал. Мне хочется верить, что нам удалось оставить след в жизни и работе всех, с кем мы сталкивались на этом пути, включая журналистов, освещавших эти истории. В Мариуполе, а затем и в Мелитополе, наше стремление помочь стало многообещающим проблеском надежды.

Это не просто повествование о человеческом долге. Вовсе нет! Это рассказ о том, как ярко человеческий дух может гореть даже в самой черной тьме. Напоминание о том, что человечество способно исцелять, утешать и объединяться перед лицом общих испытаний. Отдельно стоит поблагодарить Министерство обороны России, которое помогло организовать передачу гуманитарной помощи и пожертвований.

В дальнейшем к нашим усилиям присоединится Маша. Благодаря ей нам удалось увеличить объемы поставок гуманитарных грузов, а ее энтузиазм вдохновил многих из тех, о ком вы узнаете в следующих главах.

В этом разделе повествуется о том, как группа независимых журналистов, несмотря на пули, цензуру и предательство, иногда со стороны своих собственных правительств, отправляется в зоны боевых действий и рассказывает о событиях, происходящих на передовой. Эти истории бросают вызов лживым западным нарративам, раскрывая факты, которые могущественные структуры предпочли бы оставить в тени. Эти люди не просто журналисты – они воины правды.

Двадцать первого августа 2022 года около двух часов ночи меня разбудил тревожный звонок. Борясь с навязчивой сонливостью, я пытался разобраться, о чем мне говорил голос в трубке. Дарья Дугина, маяк мировой многополярности и дочь известного политолога Александра Дугина, но что более важно – моя близкая подруга, погибла в результате взрыва заминированного автомобиля буквально несколько часов назад. Это был акт государственного терроризма украинского правительства при полной поддержке США.

Новость меня ошарашила, я не мог поверить в то, что услышал. Я разговаривал с ней всего пару дней назад, мы смеялись над какой-то забавной шуткой, которую она рассказала. Мы часто обсуждали различные геополитические темы; конечно, пропускная способность моего мозга не шла ни в какое сравнение с ее, но Дарье всегда удавалось объяснить сложные вещи простым языком.

Я попросту не мог поверить в то, что она погибла. Я сбросил звонок, все еще думая, что это какая-то злая шутка. Затем взглянул на мерцающий дисплей телефона и осознал, что мне звонил один из моих доверенных контактов в RT – это была вовсе не шутка. Перед моими глазами предстала кошмарная картина: автомобиль Дарьи окутан пламенем, силой взрыва ее отбросило далеко в сторону. Вскоре на место происшествия приехал ее отец и увидел все своими глазами.

Как и ее отец, Дарья отстаивала идею мира, над которым не довлеет единственный гегемон, мира, который представляет собой полифонию разных наций, каждая из которых ведет свою мелодию. Они хотели видеть мир, где гармония достигается не железным кулаком агрессивной сверхдержавы, а переговорами в залах дипломатии, где государства могут эффективно взаимодействовать на основе как своих национальных, так и общих региональных интересов, а не так, как скажет страшный дядя Сэм, угрожающе тряся кулаками из-за океана.

В этой пестрой мозаике международных отношений цвета не будут сливаться в однообразный серый, каждый оттенок будет сиять в общей картине. Речь идет не просто о сохранении традиций, а о сохранении экономического суверенитета, когда рябь в финансовом бассейне одной страны не будет вызывать нескончаемые цунами на других континентах.

Но далеко не все были в восторге от такой картины мира. Некоторые политические лидеры, особенно американский истеблишмент и их украинские марионетки, видели в этом серьезную угрозу. Их информационная война, особенно на таких цифровых площадках, как «Википедия», явно демонстрировала стремление к формированию единого доминантного нарратива. Дерзкие разоблачения Дарьи, особенно ее публикации о том, как украинские вооруженные формирования, поддерживаемые и финансируемые США, терроризируют население Донбасса, навлекли на нее ярость многочисленных врагов. Западные СМИ удостоили ее различными нелестными титулами, а украинское правительство желало ей смерти.

Дарья Дугина во время нашей поездки на «Азовсталь»

Фундаментом ее убеждений была история – история противостояния двух сверхдержав в биполярном мире. Как и ее отец, Дарья отчетливо понимала, к чему это может в итоге привести, и открыто выступала за мир, в котором каждое государство обладает своим собственным голосом, имеющим реальный вес, а не заглушается бряцаньем оружия того, кто больше и сильнее. Она осознавала, что бесконтрольная глобализация неминуемо поглотит все разнообразие звуков мира и выплюнет нечто однообразно серое и неприглядное. Для Дарьи слово «уважение» не было пустым звуком: она стремилась к тому, чтобы система международных отношений строилась именно на уважении и признании уникальных культурно-исторических особенностей каждого государства, каждого народа.

Однако ее устремления не укладывались в рамки американской геополитики. Послание США было недвусмысленным: подчиняйся или будешь уничтожен. От далекого Вьетнама до раскаленных песков Ирака и Сирии эта доктрина оставляла за собой следы разрушений: целые страны подвергались жестоким бомбардировкам, миллионы людей погибали, и все это было завернуто в яркую упаковку надуманных кризисов и душещипательных историй от коррумпированной политической элиты в Вашингтоне. Суровые реалии только усугубили мое презрение к однополярному мировоззрению.

Им удалось заставить Дарью замолчать, но ее наследие – призыв к всестороннему гармоничному сотрудничеству в новом многополярном мире – изменит историю. Ее несокрушимый дух – символ неустанной борьбы за правду, за уважение, за равенство.

Множество примеров доблести и славы хранится в священных коридорах истории. Но ведь далеко не все герои имеют имена. Есть те, кто без призыва, ожиданий и похвалы выходят из тени собственной жизни и откликаются на зов сердца. Именно эти невоспетые герои несут на себе основной груз чрезвычайной ответственности.

История войны – это не только сражения и осады городов, но и проникновенные рассказы о людях и их несгибаемом духе. Один из таких людей – Алексей Обласов. Он известен в журналистских кругах не только как главный редактор журнала «Парта», но и как яркий символ честности и непоколебимого духа.

То волнительное интервью, привлекшее ваше внимание, когда я впервые рассказал о своем путешествии в Донбасс, было подготовлено как раз по заказу журнала «Парта». Именно после этого мне посчастливилось познакомиться с Алексеем лично.

Войдя в его кабинет, я сразу почувствовал всю весомость его присутствия. И дело было вовсе не в том, что своим ростом и комплекцией он слегка походил на медведя. Нет, вовсе нет. Он излучал ауру теплоты и искренней человечности. Одного его рукопожатия было достаточно, чтобы понять силу его убеждений. Впоследствии нам удалось найти общий язык и некоторые точки соприкосновения.

Одна из них – любовь к джину. Вскоре в уютной обстановке моей квартиры хрустальные бокалы наполнились редким джин-тоником, который я недавно раздобыл. Разговоры плавно перетекали с одной темы на другую, наполняя комнату воспоминаниями, смехом и бурными обсуждениями.

Однако наша следующая встреча приняла довольно неожиданный оборот. Под уже знакомый звон бокалов, наполнивший вечерний воздух, Алексей предложил тост за стойкий народ Донбасса. Но последовавшее за этим искреннее признание стало откровением, которого никто из нас не ожидал. Алексей объявил, что решил покинуть комфорт кожаного редакторского кресла и отправиться в Донбасс уже не с ручкой и записной книжкой, а в берцах и с автоматом. Он был все так же предан своему делу, но теперь почувствовал более глубокий зов сердца, который требовал перейти от словесных баталий к реальным сражениям.

В 2023 году в один спокойный майский день голос Маши, дрожащий от горечи, сообщил нам страшную новость: Алексей погиб. Он был тяжело ранен вражеским снарядом, двенадцать дней врачи боролись за его жизнь, но судьба распорядилась иначе.

Алексей не был лишь очередной цифрой в статистике. Ему было что терять. Успешная карьера, большие заслуги в журналистике и множество предстоящих веселых вечеров с бокалом джина в руке. Многие спасались от конфликта бегством, надеясь, что вдали от него смогут найти утешение и спокойствие, но Алексей взял в руки оружие и встал на защиту своей горячо любимой родины, веря в светлое будущее с Россией. Его жертва была вызвана не необходимостью, а глубоким чувством долга.

Пока Майк и Маша занимались гуманитарной деятельностью в Донбассе, я представлял нашу троицу на похоронах Алексея. Толпа, собравшаяся, чтоб проводить его в последний путь, состояла из самых разных людей: от начинающих журналистов, для которых он был уважаемым наставником, до закаленных боями солдат, с которыми он стоял плечом к плечу в пылу сражений. Атмосфера вокруг наполнилась скорбью, когда его командир дрожащим от волнения голосом произносил слова благодарности. В тот момент Алексей Обласов больше не был обычным человеком – он стал ярким символом доблести, самопожертвования и неугасающей любви к своей Родине.

Мария Лелянова – да, та самая Мария, о которой вы читали ранее, – была парадоксом, как и война, которая кипела между Россией и Украиной. На фоне разгорающегося конфликта ее невинная внешность была обманчива. Маленькая, хрупкая на вид, она обладала незаурядным умом, который не соответствовал ее юному облику.

Когда еще до начала войны наши пути впервые пересеклись, я подумал, что ей не больше двадцати пяти лет. Впоследствии она продемонстрировала свой высокий интеллект, который выдал ее реальный возраст. В свои сорок лет Мария – лучший переводчик, с которым я когда-либо имел дело. Ее мастерство в синхронном переводе превосходило даже навыки переводчиков Владимира Путина, при этом она не теряла самообладания, даже когда над головой разрывались снаряды.

Мария Лелянова недалеко от Северодонецка

К началу войны прошел год с момента нашей первой встречи. Растущая напряженность, казалось, отражала идеологический разрыв между нами. Наши взгляды столкнулись в Донбассе, а противоположные точки зрения стали нашим оружием.

Я попросил Марию сопроводить меня в Донбасс в качестве переводчика, несмотря на наши противоречия. Ее либеральные и антивоенные взгляды были полной противоположностью тому, во что верил я. Она считала, что я всего лишь поддался российской пропаганде, а я, в свою очередь, полагал, что Мария попросту повторяет западные нарративы. Поэтому в попытке подтолкнуть ее к переосмыслению своих взглядов я пригласил ее сопроводить меня в самое сердце конфликта.

Мария активно выступала против войны, утверждая, что Россия – агрессор. Она даже пережила арест за свои протесты прямо под стенами Кремля. Несколько позднее она решила уехать во Владивосток, пытаясь скрыться от надвигавшейся политической бури.

Поначалу Мария без тени сомнения отвергала мои взгляды на истоки конфликта. Но нужно отдать ей должное: она добросовестно переводила мои интервью с жителями Донбасса. Однако Мария никак не могла понять, почему их гнев направлен против Украины, а не России. Я попытался ей объяснить, разоблачить фальсификации западных СМИ, которым она так доверяла, и продемонстрировать, насколько западные медиа контролируются ЦРУ.

Мария Лелянова в цветах украинского флага во время акции протеста перед Кремлем

В попытке развенчать ошибочные убеждения Марии я предложил одно условие: по возвращении из Донбасса она должна была поделиться со мной впечатлениями в откровенном интервью. Несмотря на то, что во мне она видела всего лишь российского пропагандиста, Мария согласилась.

Мы постепенно приближались к центру конфликта, но наши разногласия не утихали. Вечером мы остановились в Ростове-на-Дону, заказали несколько бокалов пива, и я познакомил ее с Томасом Рёпером – хорошим другом и признанным экспертом в области геополитики. Томас, как и подобает матерому журналисту, исколесил весь Донбасс. Я надеялся, что его красноречивые аргументы помогут Марии взглянуть на реальность с другой стороны.

Когда Томас узнал о нашем идеологическом столкновении, они лишь понимающе кивнул:

– Эмоции нередко затуманивают наш разум. Это эффективная тактика, которую активно использует западная пропаганда. Они разжигают пламя эмоций, заставляя голос разума и фактов звучать тише.

Томас пытался воззвать именно к голосу разума в Марии, но ее укоренившиеся убеждения оставались непоколебимы.

– Ты хороший человек, Мария. В следующий раз поговорим, когда ты вернешься из Донбасса.

Итак, мы с Марией продолжили наш путь, каждый в своем вихре эмоций: злость, непонимание, растерянность, страх. Казалось, что мы направляемся не в центр войны в физическом смысле, а в самое сердце войны идеологической, где самое мощное оружие – правда, а смертельное ранение – разбитые иллюзии. Тогда мы еще не знали, что это путешествие изменит нас обоих.

Миллионы людей по всему миру посмотрели мое интервью с Марией Леляновой. Но это было не просто интервью, а глубокий рассказ женщины о том разочаровании, которое она испытала, когда ложь, посеянная либеральными медиа, разрушилась перед лицом неоспоримой реальности, с которой ей пришлось столкнуться в Донбассе. Не той реальности, о которой она много раз слышала от меня, западных или российских СМИ, но реальности, написанной словами тех, кто ее прожил.

Мария сдержала слово и согласилась поделиться впечатлениями от нашей поездки.

– Хорошо, Джон, давай начнем с самого начала, – начала она спокойно, но я почувствовал, что внутри нее кипят эмоции. – Я думаю, что очень важно понимать контекст, – продолжила она. – Я представляю миллионы россиян, все мы напуганы этой войной. Наши связи с Украиной глубоки, переплетены через кровные отношения, дружбу, общую культуру… Их невозможно разорвать. Несмотря на политическую напряженность, в своей основе мы остаемся одним народом. У нас общая культурная история: одна и та же музыка, литература, еда… даже смех. Война – это ненужное насилие… это мерзость…

Ее голос дрогнул, но она продолжила:

– Война с Украиной – это самый чудовищный сценарий, который мы только можем себе представить. Западные СМИ ежедневно пичкают нас рассказами об этой несправедливой агрессии, выставляя всех нас, сто пятьдесят миллионов россиян, злодеями. Это невыносимо.

Мария сделала небольшую паузу, чтобы перевести дух, а затем перешла к рассказу о разрушительных последствиях конфликта.

– Тысячи, а может быть, и миллионы людей покинули Россию с начала войны, которая полностью перевернула их жизни. Они уезжают, как и украинцы, потому что не могут больше терпеть политический климат, эту несчастную букву «Z», которая стала символом российской специальной военной операции. Это просто невозможно терпеть.

Мария Лелянова переводит наши вопросы Никите, 14-летнему мальчику, потерявшему ногу в результате подрыва на украинской мине-бабочке

Когда она рассказывала о своих попытках скрыться от политики, ее голос наполнился отчаянием.

– Когда началась война, я улетела на Дальний Восток, работала в реабилитационном центре морских млекопитающих. Я надеялась, что там смогу отдохнуть от постоянных «Z» вокруг. Я думала, что мне будет проще пережить все это в четырех стенах без связи с внешним миром.

Ее поначалу нерешительный голос теперь звучал твердо, отражая стальную решимость, наполнившую ее взгляд.

– Мы объект демонизации западных СМИ, – заключила она, говоря об информационной войне и очернении российского народа западными медиа. – Изо дня в день наша идентичность тонет в постоянном потоке новостей, идущих из западного мира, – сказала она, жестикулируя так, словно руками в воздухе лепила слова, которые произносила. – Новостей, искажающих нашу реальность, демонизирующих нас, оттесняющих нас на задворки их мировоззрения.

В ее глазах сверкнула искра протеста, и она продолжила:

– Нас не просто изображают врагами – нас унижают, низводят до уровня карикатурных злодеев…

Ее пальцы непроизвольно сжались, словно она физически пыталась совладать с возмущением, которое сквозило в ее словах.

– Эти образы лишают нас нашей человечности, нашей сложности, нашей уникальности, – сказала Мария, захлебываясь от эмоций. – Это ужасное унижение нашего достоинства. Нас лишили права быть увиденными и услышанными, они превратили нас в уродливые карикатурные образы, и для них теперь это реальность.

Она опустила взгляд, нахмурила брови, словно пытаясь совладать с внутренней болью. Когда она подняла голову, в ее глазах была жесткая решимость, отражающая внутреннюю борьбу.

– Мы не персонажи в их выдуманных нарративах. Мы личности, сложные и уникальные. Очернение, унижение и уничтожение… это бесчеловечно. Это унизительно. Мы не такие.

Это был не показной гнев, а настоящий призыв к действию. Требование уважения. Мария не просто делилась своим опытом, она бросила вызов всему миру, пытаясь сподвигнуть всех выйти за рамки своих предрассудков и увидеть людей без ярлыков, подвергнуть сомнению те концепции, которые им были навязаны.

Мария рассказала о том, как изменилось ее восприятие ситуации, когда она начала переводить мои интервью из Мариуполя в апреле.

– Рассказы, которые я слышала от обычных людей на улицах Мариуполя… Они расходились с тем образом, который рисовали западные СМИ. Я словно услышала другую сторону пропаганды. Это вызывало недоумение.

Невозмутимая Маша Лелянова держит в руках боевую противотанковую мину

Внутренние противоречия Марии усилились, когда она помогала брату своего друга, беженцу из Донбасса, уехать в Германию в июле. Его рассказ о том, что с ним произошло, полностью разрушил ее представления о причинах и реальности конфликта.

В голосе Марии чувствовалась потребность в ответах на ее вопросы:

– Существовала целая пропасть между реальностью, которую описывали эти люди, и тем, что я считала правдой, основываясь на информации западных СМИ. Мне нужно было преодолеть этот диссонанс. Мне нужно было докопаться до истины.

Мария продолжила, теперь ее взгляд излучал решимость.

– Когда ты сказал, что собираешься поехать в Донбасс и тебе нужен переводчик, я приняла решение, – сказала она взволнованно. – Я помню, что неожиданно для самой себя выпалила: «Выбери меня!»

Я помню, в тот момент меня несколько ошарашил ее неожиданный энтузиазм, казалось, что это было импульсивным решением. Сейчас ее рассказ об этом судьбоносном случае был полон какого-то детского волнения, желания нырнуть с головой в неизведанное.

С ноткой удивления в голосе Мария продолжила:

– Ты воспринял мое предложение довольно серьезно. Я, самодовольно ухмыльнувшись, заверила тебя: «Я отличный переводчик». На твоем лице расплылась улыбка, и ты подтвердил: «Согласен!»

В этот момент выражение ее лица изменилось, она задумчиво смотрела куда-то вдаль.

– И тут до меня дошло. Я попала в водоворот сомнений, вопросов и постоянного страха неизвестности. Неопределенность была невыносимой. Я должна была узнать правду.

Томас Рёпер, наш закаленный в информационных боях редактор, тогда одарил ее недоуменным взглядом. «Мария, ты же знаешь, что там происходит? Донецк усеян минами. Это зона боевых действий. Ты разве не боишься?»

Даже не моргнув, она устремила взгляд, полный свирепой решимости, прямо на Томаса, который даже слегка растерялся. «Страх – последнее, что меня волнует, Томас. Жизнь в неведении меня пугает намного больше. Нам приходится терпеть чувство вины, стыда и досады только потому, что мы родились в России. Это невыносимо. Мне нужно увидеть правду ради своего собственного душевного равновесия. Я должна поехать с вами».

Когда мы приблизились к границе между Россией и Донбассом, недалеко от Ростова-на-Дону, наше путешествие приняло неожиданный оборот. Гостиница, в которой мы планировали остановиться на ночь, подверглась бомбардировке со стороны украинских войск. Я воочию увидел жестокую реальность, когда ни в чем не повинные люди оказываются лишь пешками в информационной войне. Гостиница превратилась в руины, а все те, кто долгие годы отрицал человеческие жертвы в Донбассе, громко кричали, что видеозапись того, что осталось от гостиницы, смонтированный фейк.

Пока мы подыскивали новое жилье, наше внимание привлекла расстроенная женщина. Она выглядела полностью убитой горем, на ее глазах блестели слезы. Мария с сочувствием и участием выслушала ее рассказ. Женщина поведала, что в этой гостинице погиб ее друг – только чудом мы не разделили его участь. В этот момент тягостное осознание легло тяжелым грузом на наши плечи. У того самого видеоролика, который мы посмотрели, теперь были имя и лицо. Это была не пропаганда – это была реальность, и настолько ужасная, что мозг отказывался ее воспринимать.

Мария была заметно растеряна. Ее потрясло осознание вопиющего безразличия к человеческим жизням, свидетелем которого она стала.

– Это просто ужасно, – пробормотала она, отведя взгляд.

Наше путешествие продолжилось. Мы пересекли границу и въехали в Донбасс, где нас ждала неожиданная картина. На городском пейзаже красовалась огромная буква «Z». Мария опешила: в ее понимании это был символ жестокости и угнетения, как нацистская свастика. Это показалось ей нелепым. Как такое вообще возможно, что живущие под российским гнетом люди могут добровольно демонстрировать символы своих угнетателей? Вид символа «Z» резко контрастировал с восприятием мира, сформированным западными нарративами.

Мы направились в Северодонецк – город, испещренный шрамами войны. Посреди разрухи Мария увидела детскую площадку, которая превратилась в импровизированное кладбище, – зрелище, которое она вряд ли когда-либо забудет. Реальность войны еще никогда не была настолько осязаемой. Мы слушали истории местных жителей, и их стойкость вызывала искреннее восхищение. То, что мы там увидели и услышали, стало тем самым метко запущенным булыжником, разбившим иллюзии ошибочного восприятия Марии.

На развалинах разрушенного города я занимался распределением гуманитарной помощи. Мои руки перебирали груды детской одежды, школьных учебников и игрушек – предметов, крайне необходимых пострадавшим от войны людям. В пакетах с едой, которые мы привезли, не было изысканных блюд и дорогих деликатесов, но для людей это был луч надежды в беспросветном тумане.

В это время Мария была увлечена разговором с непримечательным пожилым мужчиной, чьи обветренные черты лица отражали все невзгоды, которые ему пришлось пережить. Он выделялся не только своим возрастом, но и стареньким проржавевшим велосипедом, который он осторожно толкал по заваленной обломками улице. Марию привлекло умиротворение, которое он излучал. Она неожиданно для себя решила подойти к нему, и эта встреча навсегда изменила ее жизнь.

Мария смиренно подошла к мужчине, стараясь справиться с охватившими ее эмоциями, ожидая бурю гнева и негодования в свою сторону.

– Почему вы не злитесь на меня? – прошептала она взволнованно. – Это же мое государство принесло вам все эти страдания.

Ответ пожилого мужчины не заставил себя ждать. В его глазах читалось спокойствие и всепрощение.

– Нет-нет, нет, что вы, все совсем не так.

Пока я раздавал гуманитарку, Мария беседовала со многими жителями, которые с готовностью рассказывали о том, что пережили. Для нее это было настоящим открытием. Ее разговоры с жителями Донбасса всегда проходили по похожему сценарию. В них Марии открывались сложные переплетения эмоций людей, их любви к России и ее народу.

Это повторялось из раза в раз в Мариуполе, Луганске, Донецке, Волновахе. Куда бы мы ни приехали, люди говорили похожие вещи. Их рассказы разительно отличались от того, что ожидала услышать Мария. Они не вписывались в ее картину мира. Она впоследствии описала свои идеологические метания как «экстремально горькую пилюлю» – термин, позаимствованный из интернет-культуры, который обозначает кардинальное изменение взглядов в результате принятия отвергнутых ранее фактов.

Осознание этого потрясло ее до глубины души. Ее встречи с жителями Донбасса вовсе не были похожи на отношения угнетателя и угнетенных. Та картина мира, которая сформировалась в ее мышлении под влиянием западных СМИ, оказалась разрушена обычными людьми, которые всего лишь делились с ней своими историями. Такой неожиданный поворот событий заставил ее глубоко задуматься и переосмыслить свои взгляды на окружающую реальность.

На просторах интернета можно встретить совершенно разных людей. Большинство из них ничем не примечательные персонажи, но иногда попадаются такие, как Майк Джонс. Просто представьте: эксцентричный, умный британский парень живет среди холодных фасадов Санкт-Петербурга. Для меня он стал чашкой горячего чая Earl Grey в холодную русскую зиму – неожиданная, но очень приятная находка.

Впервые я обнаружил Майка в один ленивый субботний вечер, просматривая ленту рекомендаций на YouTube. Название его канала – IEarlGrey – зацепило мое внимание, и я не прогадал. Майк представлял собой человека, в котором удивительным образом сочетались сарказм, юмор и интеллект. Этот веселый, забавный парень очень точно описывал в своих роликах сущность конфликта между Россией и Украиной.

Ролики Майка строились на простом, но абсолютно гениальном принципе. Он сопоставлял статьи из западных СМИ с российскими публикациями, сопровождая сравнение остроумными комментариями. Я запоем просмотрел несколько его роликов и, когда, казалось, меня уже ничем не удивить, узнал, что он, оказывается, живет в Питере. Можно сказать, живет прямо в логове врага!

Совершенно неожиданно выяснилось, что один из моих друзей как-то брал у Майка интервью, поэтому получить контакты этого веселого ютубера не составило проблем – самый обычный адрес электронной почты. Я на секунду задумался, стоит ли ему написать… Черт, а почему бы и нет?

Написать письмо оказалось сложнее, чем я думал. «Привет, Майк, – начал я, стараясь не выдать свой чрезмерный энтузиазм. – Это Джон Марк Дуган. Возможно, что ты никогда обо мне не слышал, но я тоже нахожусь в России. Как ты смотришь на то, чтобы встретиться? Должен сказать, что у тебя по-настоящему… уникальный стиль». Слишком прямо? А, да и черт с ним. И я нажал кнопку «Отправить».

Долго ждать не пришлось. Уже следующим утром я увидел уведомление на экране телефона – вот он, ответ от британского мастера сарказма. Он был не против поболтать, но была одна небольшая загвоздка: я в Москве, а он в Питере. Личную встречу пришлось отложить, поэтому мы решили воспользоваться современными телекоммуникационными технологиями – видеозвонок. Он дал мне ссылку на свой электронный календарь и попросил запланировать встречу.

Я вздохнул. Серьезно? Гугл-календарь? Это же не было какой-то корпоративной встречей, а Майк, насколько я знал, не входил в список «Форбс». Может, он решил меня потроллить? Или он действительно был таким высокомерным? В любом случае, мне было безумно интересно. В его гугл-календаре было свободное окно через пару дней. Я нажал на соответствующую ячейку, а затем «Подтвердить».

Разговор с Майком по видеосвязи был больше похож на душевную беседу в каком-нибудь уютном британском пабе. На экране он был таким же активным и веселым, как и в своих роликах. Несмотря на то, что поначалу я не знал, как к нему относиться после странной выходки с гугл-календарем, этот парень оказался просто потрясающим.

Когда мы завершали наш разговор, я пригласил его приехать в Москву.

– Майк, ты когда-нибудь был в столице? Приезжай, – сказал я, наклонившись слегка ближе к экрану.

Казалось, Майка это заинтересовало.

– О'кей, Джон, – ответил он с лукавым блеском в глазах. – Я принимаю твой вызов.

Настроение изменилось, когда я подкинул Майку идею посетить Донбасс. Напряженность в регионе только нарастала, поэтому многие считали это опасным шагом, я же видел в этом возможность понять реальное положение дел. И когда я сказал, что планирую еще одну поездку туда, я ожидал, что Майк отмахнется от этой идеи, как он делал с большинством серьезных тем в своих видео.

Однако когда я стал расспрашивать его дальше, он поделился личным моментом из своей жизни. Майк рассказал мне, что он презрительно относился к людям, бежавшим из России, чтобы избежать мобилизации, называя их трусами. И однажды за ужином во время одного из таких разговоров жена отчитала его, заметив: «Тебе легко говорить, тебя же не могут мобилизовать».

Я увидел в глазах Майка искру, порожденную необходимостью доказать не только своей жене, но и самому себе, что он не пустозвон. Речь шла не о том, чтобы взять в руки оружие, а о том, чтобы увидеть все своими глазами, задокументировать ситуацию и вступить в информационную борьбу.

Решено. Едем в Донбасс вместе. Я буду заниматься доставкой гуманитарной помощи, а Майк займется развенчанием мифов и сбором показаний пострадавших в конфликте.

Приезд Майка в Москву стал тем еще событием. В жизни он был даже более саркастичен и язвителен, чем на экране. Мы сразу нашли общий язык: смеялись над общими шутками, понимали мимолетные ироничные взгляды друг друга и планировали нашу поездку.

Я познакомил Майка с Машей, моей подругой и лучшим переводчиком в России, и уже втроем мы обсудили план нашего путешествия. Сначала решили поехать на моем крепеньком Land Rover Defender, но потом у Майка появилась идея. Он всегда хотел купить «буханку» – очень любопытный российский автомобиль, который выглядел так, словно его выдернули из 1960-х. Многие посмеиваются над этим образцом советского автопрома, но в глазах Майка «буханка» была символом надежности и выносливости русского человека.

Он решил купить «буханку» перед нашей поездкой в Донбасс – отличное решение для перевозки большого объема гуманитарной помощи. Я понятия не имел, где такую можно приобрести, поэтому дал ему контакт моего друга Игоря Петровича из парка Олений, который теоретически мог помочь с этим.

В последующие дни по улицам Москвы разгуливала довольно странная парочка: наглый американец и язвительный британец, объединенные любовью к приключениям и предстоящим путешествием, которое заставит их переосмыслить всю свою жизнь.

Когда мы подъехали к парку Олений, мои друзья уже ждали. Нас встретил Игорь, чья массивная фигура вырисовывалась на фоне неба.

Игорь, изредка кивая, внимательно выслушал план Майка.

– Есть у меня одна идея… – произнес он, размышляя о том, как можно помочь. – Приходите ко мне в офис завтра в час дня. Я посмотрю, что можно сделать.

Когда на следующий день мы ехали к Игорю, мы были охвачены предвкушением. Казалось, мы хотим не купить автомобиль, а отправиться на какую-то секретную миссию.

Первые же слова Игоря ввели нас в ступор:

– Твои документы, Майк, – сказал он, протянув руку.

Майк, ни секунды не сомневаясь, передал свой паспорт и водительское удостоверение.

Через несколько минут, которые показались нам вечностью, Игорь вернулся, в его руке звенели ключи. Указав на окно, он торжественно произнес:

– Майк, вот твоя новенькая «буханка».

И правда, на улице стоял блестящий в лучах солнца автомобиль – механический зверь из прошлого. Но не это было самое удивительное. Оказалось, это был подарок. Каким-то непонятным образом Игорь смог раздобыть «буханку» и отдал ее Майку совершенно бесплатно. Впоследствии этот автомобиль будет играть важнейшую роль в наших гуманитарных миссиях.

Глаза Майка загорелись детским восторгом. Он забрался на водительское место и взглянул на одометр – всего одиннадцать километров пробега. Новое начало нового путешествия.

Но в нашем путешествии еще до его начала произошла заминка: в суматохе мы забыли заправить «буханку» Майка, когда выезжали на ней от Игоря. Мы были уже на дороге, когда оказалось, что у нас попросту закончился бензин. Поскольку Майк никогда прежде не имел дела с «буханками», разобраться во всех переключателях и бензобаках оказалось почти невозможной задачей. К сожалению, это был первый, но не последний раз, когда мы попали в такую забавную, но досадную ситуацию.

С наступлением зимних холодов мы решили провести техническое обслуживание наших автомобилей и переобуть их в зимние шины. В ожидании, пока в автомастерской закончат работу, мы уединились в уютном кафе, обсуждая самое необходимое, что мы возьмем с собой в поездку в Донбасс: еду и лекарства. Игорь позаботился о том, чтобы оба автомобиля были забиты припасами под завязку.

Однако путешествие преподнесло нам еще один сюрприз. Проезжая поздним вечером через Липецк, мы увидели душераздирающую картину: сбитая грузовиком женщина неподвижно лежала на тускло освещенном пешеходном переходе. Преступник скрылся, оставив после себя толпу ничего не понимающих зевак, никто из которых не имел необходимой медицинской квалификации, чтобы оказать помощь. Мы с Майком бросились к ней, и я в тишине прошептал, что у нее, похоже, нет шансов выжить.

Через некоторое время приехала скорая, но фельдшеры уже едва ли могли помочь. У девушки-медика даже не оказалось с собой ножниц, чтобы разрезать одежду и осмотреть раны. В этот момент я понял, что еще нам нужно взять с собой в поездку. Мы потратили солидную сумму из того, что собрали наши подписчики, и закупили пятьсот ножниц для экипажей скорой помощи в городах Донбасса.

На протяжении всех наших приключений наши с Майком дружеские узы только укрепились. Бесстрашный и саркастичный Майк стал неотъемлемой частью нашей команды. Мы называли его «чайной ложкой» (уточню, что я был «столовой ложкой», а Маша – «вилкой»). Три товарища, вместе преодолевающие трудности на своем пути, связанные общим опытом и ожиданием новых приключений. Я чувствовал, что эта дружба, закаленная в огне жизненных испытаний, останется с нами на всю жизнь.

Моя квартира в самом центре Москвы была убежищем, местом, где объединялись правда и воля. Здесь я, полный решимости американский журналист, и Мария, наша верная переводчица, сидели напротив нашего друга Никиты Третьякова – человека, чей возраст был несопоставим с его мудростью.

Наша общая история разворачивалась на неспокойной территории мариупольского порта и в расположении полка «Азов», где острая проницательность Никиты обогащала мои видеоматериалы интереснейшими комментариями.

Никита, опытный журналист, переключившийся на гуманитарную деятельность, был не просто пассивным наблюдателем, а человеком дела. В рамках его проекта «Буханка», который стал лучом надежды в развернувшемся хаосе, мы отправились в Святогорск, чтобы доставить продукты питания, лекарства и посильную помощь тем, кто оказался зажат в тисках конфликта. Этот проект стал спасательным кругом для тех, кто оказался погребен под завалами войны и политических манипуляций. Загрузив машины, мы отправились в путь, чтобы доставить грузы людям, вынужденным прятаться в темных сырых подвалах, боясь украинских снайперов, которые могли выпустить пулю в любого неосторожно вышедшего на улицу человека.

Именно в эти минуты восприятие Маши начало меняться, а проницательность и спокойствие Никиты – распутывать сложный клубок судьбы жителей Донбасса. Так происходило погружение Маши в адскую реальность охваченного войной региона, боевое крещение, которое навсегда впечатало в ее душу неожиданные истины этой войны. Красноречие и мудрость Никиты нашли отклик в ее душе, раскрыв суть и сущность этого неоднозначного конфликта, а его слова помогли ей сформировать понимание о царившем там хаосе.

В беседах с местными жителями нам открывались реальные тяготы войны, которые далеко не всегда попадали на страницы газет и журналов. Это путешествие вырвало Никиту из его спокойной размеренной жизни простого журналиста-писаки и забросило прямо в сердце военного столкновения двух соседствующих государств, где каждый день люди борются за выживание, а героизм стал частью их жизни. Его нога, которую он сломал буквально пару месяцев назад, когда во время обстрела неудачно прыгнул в окоп, уже зажила – свидетельство стойкости и стремления выстоять перед лицом невообразимых трудностей.

Переместимся в самое сердце Москвы – города, пульсирующего жизнью в ритме, который едва ли знаком тем, кто еще вчера был на полях сражений Донбасса. В голосе Никиты явственно ощущалась вся тяжесть пережитого, когда он рассуждал о контрасте между этими двумя мирами. Безусловно, он наслаждался комфортом, который после суровых военных реалий казался невероятной роскошью. Но его решимость не угасла, а лишь разгорелась с новой силой – напоминание о том, что истина всегда одна, где бы ты ни находился.

– Я помню те дни, – прозвучал в тишине его голос. – Те разговоры, которые внесли хоть какую-то ясность в понимание хаоса, который я видел. Маша, ты и я – неразлучная троица, у которой хватило смелости отправиться в самую гущу страданий и человеческого мужества.

Слова этого воина правды плавно перетекали друг в друга, выстраивая мостик понимания между двумя сторонами пропасти. Он понимал, как трудно Маше, постороннему человеку, разобраться в перипетиях культурных и моральных проблем Донбасса. И все же Никита, мудрая душа в молодом теле, надеялся, что сможет осветить неизведанные уголки этих проблем и поможет сбросить оковы предрассудков и предубеждений.

Я задумчиво кивнул, выражая молчаливое согласие.

– Действительно, люди на Западе все так же закрыты от мира пеленой полуправды и информационных манипуляций. Но ты был на самой передовой и видел жестокую реальность. Расскажи о своем опыте. И что случилось с твоей рукой?

В ответ Никита печально рассмеялся. На его предплечье виднелся шрам – напоминание о кровавых реалиях войны.

– Небольшая царапина, – отмахнулся он.

Но за этим беспечным фасадом скрывалось настоящее мужество. В другой вселенной за это ранение он получил бы «Пурпурное сердце» – символ отличия, которым награждают тех, кто имел несчастье вражескими пулями и снарядами испытать собственную шкуру на прочность.

Но смирение в словах Никиты было гораздо глубже, чем могло показаться.

– Не подумай, это не было каким-то героическим подвигом, всего лишь осколочное ранение, – объяснил он, вспоминая о тех событиях. – Рядом со мной разорвался минометный снаряд, осколок попал мне в руку. Руку зашили, все зажило, а я навсегда запомнил, насколько хрупка человеческая жизнь на линии фронта.

Три человека, связанные общим стремлением к истине, запутанной в сложной паутине событий, хорошо понимали переживания друг друга. Разговор был далек от завершения, это была лишь одна глава в долгой повести о мужестве и отчаянии. Повести, в которой запечатлены подвиги многих неизвестных героев.

Никита отвлекся от раны, откинулся на спинку кресла, переплетя пальцы, и попытался передать словами ужасы, которые он наблюдал, и свой опыт фронтовой жизни. Голос его был спокоен и размерен, во взгляде читались мудрость и решимость, которые едва ли соответствовали чертам его молодого лица. В каждом его жесте, в каждом слове и каждой паузе чувствовалось спокойствие и смирение. Для Никиты Третьякова ранение – ничто, история – все.

– Наверное, больше всего меня поразила стойкость людей, – медленно начал он, устремив взгляд куда-то за горизонт. – И не только солдат, но и обычных мирных жителей. Те, кто сидят в подвалах, живут жизнью, которой никому не пожелаешь, но при этом они проявляют мужество и выдержку, которая не может не вдохновлять. Речь идет не просто о выживании, а о сохранении чего-то более глубокого, чего-то… человеческого.

Я видел искренность в его глазах, чувствовал тяжесть его переживаний. Это был голос человека, который видел самую душу конфликта, а не только его внешнюю сторону. И я знал, что он может поделиться с нами тем, чего не сможет рассказать никто другой.

– Ты упомянул о мирных жителях, – сказал я, наклонившись вперед и устремив свой взгляд на него, – о людях, запертых в подвалах, борющихся за свою жизнь, которая в любой момент может оборваться. Каково было доставлять им помощь? Что ты видел в их глазах?

Лицо Никиты смягчилось, на губах заиграла улыбка.

– Надежду, – просто сказал он. – И благодарность. Мы привезли им еду и лекарства, но дело было даже не в этом. Мы смогли напомнить им, что о них не забыли. В их глазах я увидел силу, мужество и горячее желание жить. Это был удивительный опыт.

Я взглянул на Никиту, на лице которого отразились решимость и зрелость, приходящие только с опытом, полученным в самых суровых условиях.

– Никита, – сказал я, и в моем голосе звучало искреннее любопытство, – расскажи мне, почему ты пошел в российскую армию и как ты добился того, чтобы тебя зачислили в ряды военных?

Откинувшись на спинку кресла, он с отрешенным видом рассказывал о пути, который привел его туда, где он сейчас находится.

– Мне пришлось ехать из Донецка в свой родной город Санкт-Петербург, чтобы оттуда мобилизоваться. Это было довольно странно, потому что двадцать первого числа, в день объявления мобилизации, я находился на передовой, занимался журналистской работой в Донецком ополчении, обсуждал с военными вопросы, связанные с мобилизацией. – В его голосе прозвучал оттенок признательности. – Они надеялись, что новые мобилизованные придут к ним на помощь и укрепят фронт. И я сам с большим энтузиазмом пошел в армию, потому что официальная мобилизация была для меня как знак свыше. Власть признала, что ей нужна помощь всего общества.

На несколько секунд Никита задумался.

– Тогда я считал… да и сейчас считаю, что, наверное, вхожу в число десяти процентов людей, наиболее подходящих для мобилизации. Я отслужил год срочки, затем три года – профессиональным военным. К тому же я уже бывал в зоне боевых действий: полгода работал военным корреспондентом на добровольных началах.

В его голосе проскользнул оттенок гордости, когда он произнес:

– Поэтому я уже немного знаю о том, как там выжить, что искать, что делать, а чего не делать. У меня есть опыт. Конечно, это, возможно, и не опыт в горячих точках, но точно больше, чем у большинства мобилизованных со всей России.

Никита посмотрел на меня взглядом, полным решимости.

– Я подумал, что если не пойду я и такие, как я, то кто? Я должен. Я обязан. Поэтому из Донбасса я поехал в Питер и там мобилизовался. Мне повезло, что меня зачислили в батальон «Шторм» в составе воздушно-десантной дивизии, – заметил он. – В общем, воздушно-десантные войска в российской системе – это отдельный род войск. Что-то вроде морпехов в США. ВДВ считаются элитными подразделениями. Поэтому я рад, что там служил, и мне повезло, что меня в этот раз туда зачислили. Я знал, что буду не просто сидеть охранять какой-то участок фронта, а буду принимать участие в выполнении активных боевых задач.

Никита наклонился вперед и приглушенным голосом продолжил:

– Вот почему я туда поехал. Я был доволен, потому что из всех возможных подразделений именно там я получу самое лучшее: опыт, обучение, снаряжение. Грех жаловаться.

Я внимательно слушал, вспоминая свой собственный опыт.

– Должен сказать, – наконец уважительно произнес я, – что, когда мы раньше встречались, даже меня, опытного морпеха, впечатлило твое владение ситуацией, тактические навыки и то, что ты говорил о безопасности военнослужащих.

Очевидно, моя похвала несколько удивила Никиту, что отразилось в его взгляде.

Я продолжил:

– Более того, когда я и Маша тогда приехали к тебе с дополнительным снаряжением, твои парни меня очень приятно удивили. Честно говоря, это одно из самых ярких воспоминаний из той поездки в Донбасс. Мы с выключенными фарами ехали через густой туман по неосвещенным грунтовым дорогам, мимо многочисленных блокпостов. Ты и твои ребята тогда вышли нас встретить, и меня поразило, как грамотно они рассредоточились на местности. Очень впечатляюще, – отметил я, вновь переживая те яркие воспоминания.

Да, с момента нашей последней встречи с Никитой прошел не один месяц, поэтому звонок от него с просьбой привезти оборудование для выполнения задания на фронте, стал небольшой неожиданностью. Говорил он спокойно, но я понимал, что в такой ситуации каждая минута на вес золота.

Адрес? Такого понятия попросту не существует в условиях активных боевых действий. Но с присущей ему скрупулезностью Никита предоставил нам серию точных GPS-координат.

Майк, Маша и я отправились в очередную поездку на северные окраины Донбасса. Городской пейзаж постепенно сменился сельским, а затем за окнами автомобиля были видны лишь бескрайние лесные массивы. Ориентируясь в пространстве только с помощью тусклого света габаритных огней и редких отблесков лунного света, мы ехали мимо вооруженных караулов и укрепленных блокпостов, которые должны были сдержать продвижение украинских войск.

С чувством напряженного ожидания мы продвигались вглубь лесного массива. В какой-то момент, когда мы приблизились к последней точке координат, из тени материализовались фигуры – Никита и его группа, словно призраки того самого леса, в котором они расположились. Они были на боевом задании, поэтому не было времени на долгий душевный визит. Мы торопливо передали ему снаряжение и оборудование и спешно уехали, хотя даже в такой несколько суматошной обстановке я явственно почувствовал, насколько общая цель и взаимоуважение объединяли нас с Никитой и этими безымянными силуэтами в лесу.

Я откинулся назад, выражение моего лица было серьезным, но вместе с тем наполненным искренней верой.

– Да. Мне кажется, что поэтому я не так уж за тебя и переживаю. Я знаю, что ты все сделаешь, как надо. И твои ребята, твоя команда должны равняться на тебя. Они должны доверять тебе и прислушиваться к твоему мнению.

В комнате воцарилась гнетущая тишина: каждый погрузился в собственные мысли. Все задумались о том, что сказал Никита. Военная служба и реальность войны – два разных мира, которые объединил в себе этот человек. А нас объединили общий опыт и взаимоуважение – незримая связь, которая выходит далеко за пределы званий и государственных границ. Связь, построенная на чести, верности и нерушимом кодексе защитника своего Отечества.

Лицо Никиты осветила искренняя улыбка, быстро сменившаяся более серьезным выражением. О наших прежних приключениях, которые, однако, я пока не могу описать в этой книге, ходили легенды. Это истории об опасностях, которые встретились на нашем пути, и о дружбе, которая помогла их преодолеть.

– Знаешь, ты сейчас напомнил мне старые добрые времена, – произнес Никита, вспоминая события не такого уж и далекого прошлого.

Его лицо вновь посерьезнело: эти воспоминания едва ли можно назвать светлыми.

– Да… Сейчас, конечно, кажется, что с тех пор прошла целая вечность. Но вообще да, я довольно тщательно планирую каждую поездку… – Никита на мгновение запнулся, но быстро вернул самообладание и продолжил: – Я старался планировать каждую поездку так, чтобы минимизировать риски для людей, которые доверились мне. Конечно, я не могу гарантировать полную безопасность в условиях войны, но я делал все, что мог.

Он нахмурил брови, однако продолжил:

– К примеру, то место, куда мы тогда ездили, больше не под контролем российских войск, поэтому туда мы отправиться больше не сможем. К сожалению, я знаю, что многие из тех, кто получал от нас гуманитарку, подвергаются преследованиям со стороны украинских властей.

Я представил место, о котором он говорил. Образы были еще свежи в памяти: постоянная атмосфера опасности, когда любой неосторожный шаг мог привести к самым печальным последствиям.

С ощутимым сожалением в голосе Никита продолжил:

– Небольшое поселение, разделенное на две части рекой: с одной стороны держали позиции наши ребята, а с другой – украинцы. Да. В общем, постоянная угроза снайперов, дронов и минометных обстрелов. Как вообще можно что-то планировать, когда речь идет о жизнях людей, за которых я несу ответственность? В ситуации, когда я не могу гарантировать, что они вернутся оттуда не по частям?

Он пронзительно взглянул на меня и продолжил:

– Я думаю, что именно этот опыт помог мне в новой для меня жизни военного. Время от времени мне дают небольшую группу ребят для выполнения боевых задач, и на мне лежит ответственность и за их безопасность в том числе. Конечно, никто не застрахован от шальной пули или внезапного прилета на позиции, и я всегда честен в этом с бойцами. Все понимают, что кто-то из нас может не вернуться с задания. Здесь не до шуток, и я стараюсь…

Я не сдержался и перебил его эмоциональное повествование:

– Но ты же понимаешь, что это не голливудский боевик. Это не кинолента с кетчупом вместо крови, а реальная война, где гибнут люди.

Никита нахмурился и с нескрываемой досадой ответил:

– Ты это знаешь, я это знаю. Но в Москве, да и вообще в России, где не идут боевые действия, далеко не все понимают, что война – это не так уж и весело.

Я понимающе кивнул:

– Действительно, достаточно взглянуть на всех этих диванных воинов с «Реддита». Многие из них поначалу бахвалились, что сейчас поедут на Украину охотиться на русских. Они думали, что, как в боевике, будут отстреливать их по одному. Но когда они приехали, большинство из них сидело в канавах в обосранных штанах, надеясь, что в них не прилетит очередной снаряд.

Никита был одним из тех, кто сражался не только и не столько за жизнь, но и за честь. Мало кто может понять реальность того мира, где одно неверное решение может стать последним. В тот момент мы все поняли, что нас связывает нечто большее, чем просто дружба, – неразрывные узы между теми, кто погрузился в хаос войны и вышел из него другим человеком.

Комната погрузилась в тишину, на стене плясали тени, а в мыслях проносились воспоминания о том, что каждый из нас увидел в этой кровавой войне.

Никита посмотрел на меня взглядом полным мудрости, пришедшей вместе с болью и страданиями, и спокойно заговорил.

– Да, подготовка – наше все. Причем как физическая, так и умственная, – произнес он и с усталой улыбкой на губах продолжил: – Я даже перестарался с подготовкой, когда мобилизовался. Тащил на себе где-то шестьдесят килограммов снаряжения. Парни подшучивали надо мной, но лучше перебдеть, чем недобдеть: не хочу оказаться в ситуации, когда нужно что-то, чего у меня нет. Вот что для меня значит хорошо подготовиться.

Я одобрительно кивнул, погрузившись в воспоминания:

– Да, я помню, как тщательно ты готовился перед боевым выходом. Это действительно было важно.

– Некоторые из ребят постарше посмеиваются надо мной, потому что я, бывает, начинаю говорить об эмоциях и чувствах. Но мы ведь не пустые оболочки, которые приехали воевать. Каждый из нас – уникальный человек, личность со своей историей, своими переживаниями. Никто не был к этому готов. И знаешь, если с кем-то поговорить о том, что у тебя на душе, то действительно становится легче. Особенно, когда теряешь товарищей в бою, – мрачно заметил Никита.

В глазах Никиты я увидел парадоксальное сочетание гордости и скромности.

– Да, я видел, как война меняет людей. Невозможно угадать, как человек поведет себя в экстремальной ситуации. Был у нас один мужичок, сорок четыре года, сварщик. Со стороны он казался ненадежным, даже в чем-то смешным, от тренировок отлынивал. Но когда пришло время, он мужественно выстоял против наступающего украинского танка: спокойно прицелился и подбил его из ПТУРа.

Никита на мгновение замолчал, прокручивая в памяти еще свежие образы.

– Да, тогда я понял, что нельзя судить о людях по одежке. В решающий момент они могут очень сильно удивить.

С нескрываемой гордостью Никита начал рассказывать историю, которая стала для него воплощением братства и доблести:

– Хотите поговорить о мужестве? Я расскажу вам историю о двух братьях из нашего взвода связи.

Он взглянул куда-то вдаль, будто собираясь с мыслями, и продолжил:

– Старшего мобилизовали первым. Он этого не ожидал, в шоке позвонил младшему и попросил позаботиться о матери. – Голос Никиты зазвучал более уверенно, словно эта история придавала ему сил. – Младший, ни минуты не думая, пошел добровольцем. Они служили вместе, отвечали за связь, обычно это довольно спокойная работа.

Никита засмеялся, но даже его смех звучал серьезно.

– Но в один из особенно массивных артобстрелов они проявили себя совсем с другой стороны. Нужно было эвакуировать раненых, но некому было это делать. Братья не стали ждать подмоги и бросились на передовую. Они вытащили пятнадцать парней и позволили остальным продолжать держать оборону. В самый ответственный момент они проявили невероятное мужество.

Я, увлеченный рассказом, наклонился вперед и с восхищением в голосе спросил:

– Они даже не стали ждать, пока закончится обстрел? Надеюсь, эти герои получат свои медали.

– Это еще в процессе, – ответил Никита. – Но дадут им медали или нет – это не имеет никакого значения. Они настоящие герои. Любой человек в такой момент способен проявить доблесть, которой от него не ожидаешь.

Такие истории ярко демонстрируют сложность человеческого характера, который раскрывается в условиях войны. Страх уступает место мужеству, выдержке и силе духа, которые объединяют боевых товарищей даже в самые сложные моменты.

Тишину нарушил робкий голос Маши:

– Никит, а тебе было когда-нибудь страшно на передовой?

Никита повернулся к ней и непонимающе переспросил:

– Страх? Нет, никакого страха, когда я уже адаптировался. Первый раз я по-настоящему испугался в апреле две тысячи двадцать второго года в Донецке. После этого – нет. Я пережил не один десяток артиллерийских обстрелов и заминированных дорог. Страх ни к чему хорошему не приводит.

Во взгляде Маши читалась заинтересованность. Она судорожно вздохнула, вспомнив, как и сама попала в опасную ситуацию:

– Да, все через это проходят…

Она имела в виду случай, когда мы по неосторожности заехали на заминированную территорию противника.

Никита ответил спокойным голосом, его внимание блуждало в каких-то далеких воспоминаниях:

– Да, и это часть процесса адаптации. Я помню, как один раз чуть не наступил на мину. Но знаешь, со временем привыкаешь к мысли о том, что можешь умереть. Как говорил Сенека, мы боимся смерти только потому, что мало о ней думаем. На фронте смерть повсюду, она становится обыденностью. Это просто часть жизни.

Голос Никиты стал твердым, в нем чувствовались мудрость и опыт, заработанные кровью и потом. Тщательно подбирая слова, он продолжил:

– Ты больше не испытываешь страх. Во всяком случае, не так, как раньше. Особенно когда ты в штурмовом подразделении, фактически всего в нескольких метрах от противника. В такой ситуации, как правило, ты уже свыкся с мыслью, что с тобой может что-то произойти. Это совершенно другая реальность.

Никита сделал многозначительную паузу, пока тяжесть его слов медленно оседала вокруг нас. Через несколько мгновений он спокойно продолжил:

– Даже здесь, в мирной и спокойной обстановке Москвы, я думаю о смерти. До меня периодических доходят новости о наших потерях, и это отрезвляет: ты понимаешь, что можешь стать следующим. Но это часть работы. Я сознательно на это подписался, я сам выбрал такой путь. Теперь это осознание – часть меня, пока не закончится война.

Его слова повисли в воздухе, в очередной раз напомнив нам о жестокой реальности войны. О том, как она меняет тех, кто попал в ее тиски, заставляя переосмыслить понятия жизни и смерти. Никита открыл нам окно в душу солдата, показав, как страх сменяется смирением, позволяя трезво взглянуть на жестокие реалии фронта. Из непринужденной беседы старых товарищей наш разговор плавно подошел к глубокой материи человеческой сущности: жизнь и смерть за правое дело ради достижения цели.

Маша подалась вперед и с явным любопытством посмотрела на Никиту:

– Когда мы впервые встретились в Донецке, ты показал мне, как горячо россияне поддерживают жителей Донбасса, передавая гуманитарную помощь со всех концов страны: от Камчатки до Калининграда. Впоследствии я и сама это увидела. Хочу спросить тебя как журналиста и солдата в одном лице: какое твое самое большое разочарование? А с другой стороны – твое самое большое удивление?

Никита задумался, подыскивая подходящие слова.

– Моим самым большим разочарованием стало непонимание между солдатами. Как журналист я ощущаю дух народа. Я знаю, что люди нас поддерживают. Но в вооруженных силах ты живешь достаточно ограниченной жизнью, постоянно опасаешься возможных шпионов среди своих, стараешься сократить взаимодействие с гражданскими. В результате формируется довольно узкий и замкнутый взгляд на мир. Солдаты очень часто не чувствуют любви и благодарности. Это грустно.

Он сделал паузу, давая нам время осознать всю тяжесть его слов, после чего на его губах вновь заиграла улыбка.

– А что больше всего меня удивило… Наверное, дух товарищества, братства. На фронт приходят люди совершенно разных возрастов и профессий. Теперь они не просто коллеги, а братья – настоящая семья, которую объединяет невероятное доверие, понимание. Это чувствуется даже в самых, казалось бы, незначительных вещах.

Взгляд Никиты смягчился, он откинулся на спинку сиденья и погрузился в мысли.

– Я помню, как в один из дней волонтеры принесли нам два пакета с яблоками: в одном красные, в другом зеленые. Один из бойцов вытащил по яблоку из каждого пакета, бросил мне красное, а себе оставил зеленое. Мы откусили по кусочку, заполнив тишину аппетитным хрустом. – Голос Никиты стал задумчивым с нотками ностальгии. – Затем он остановился, взглянул на меня и сказал: «Ой, извини, я забыл, что ты любишь зеленые». Практически в унисон мы бросили друг другу свои надкусанные яблоки – обменялись. Даже не задумываясь об этом.

Улыбка Никиты стала еще шире, наполнившись искренним теплом.

– Такой незначительный жест, молчаливое понимание предпочтений друг друга… Дело было вовсе не в яблоках, а в том, насколько сильно нас связывали незримые узы, которые могут вырасти только из крепкой дружбы и общего опыта. Такого не бывает между коллегами или знакомыми. Это что-то большее, что-то глубоко личное. Связь, которая бывает только между близкими родными, а в нашем случае – между братьями по оружию.

Его голос прервался, но воспоминание осталось, как символ чего-то гораздо более важного. Огонек человечности в мире, часто лишенном ее, напоминание о глубинных человеческих связях, которые можно встретить в самых маловероятных местах, свидетельство чудес, которые открываются даже во время жестокой войны.

Я кивнул, в моих глазах появилось понимание:

– Между братьями. Именно.

– Да, клише, но это правда, – согласился Никита, в его голосе прозвучала убежденность. – Меня разочаровывает, когда я вижу отсутствие такой связи. Но то, что она вообще может появиться, невероятное чудо.

Его слова рисовали не просто картину войны. Он описывал сложный и многогранный человеческий опыт в условиях конфликта, те радости и разочарования, которые формируют характер и личность человека на фронте. Это был мимолетный взгляд в суровый, но вместе с этим нежный мир, где человеческие отношения, взаимопонимание, связь, которая соединяет боевых товарищей, может быть как огромным разочарованием, так и настоящим чудом.

Зазвучал серьезный голос Маши, которая осторожно пыталась поймать взгляд Никиты:

– Даже когда ты находишься на поле боя, как журналист ты все равно поддерживаешь связь с народом. Ты же показывал людям то, что в реальности происходит в самом центре ДНР? Как украинцы постоянно обстреливают город? Ты ведь демонстрировал все эти материалы, чтобы открыть миру глаза на реальность. Но мне интересно вот что: как солдат ты чувствуешь такую же поддержку, как и гуманитарный работник? Или же ты сталкиваешься с непониманием и отсутствием поддержки населения? Или тебя заваливают посылками и передачами с гуманитаркой для солдат?

Наступила многозначительная пауза, в комнате воцарилась задумчивая тишина, после чего Никита начал мягким, но твердым голосом:

– Я думаю, что народ действительно нас поддерживает. Конечно, именно в моем подразделении это чувствуется не всегда, но я знаю, что с нами вся страна. Хотя и есть противоречия и недопонимания, не без этого.

Никита на секунду отвел взгляд, вернувшись в воспоминания, но быстро вернул самообладание и продолжил:

– Я знаю, что с нами вся страна. Я читаю их письма. Я был в нескольких госпиталях и больницах – везде лежат пачки писем от школьников, учителей, ветеранов, пенсионеров. Раненый солдат может приехать ни с чем, его единственную одежду разрежут прямо на нем, чтобы вытащить осколки. Но куда бы его ни привезли, везде его будет ждать свежая чистая одежда, которую пожертвовали именно для бойцов. Я посетил семь или восемь госпиталей, и так было везде.

Его глаза снова встретились с глазами Маши, в голосе зазвучала решимость:

– Иногда люди подходят ко мне на улице, благодарят. А я чувствую себя неловко, потому что я не такая уж и важная шишка, моя роль невелика. Но я знаю, что поддержка есть. Проблема в том, что есть люди, которые дистанцируются от войны. Как это ни странно, это люди, живущие в крупных городах, где информационные потоки наиболее многочисленны и разнообразны. Может показаться, что поддержка не так сильна, потому что те, кто производит информационный контент, отстраняются от освещения тем, связанных с боевыми действиями. Поэтому кажется, что люди не поддерживают нас или им попросту все равно. Но если разобраться, то поддержка есть везде.

С мягкой теплотой в голосе Никита продолжил:

– Некоторое время назад я выступал перед школьниками в Подмосковье. Я не ожидал, что они что-то знают об этом конфликте, но они меня удивили: задавали серьезные глубокие вопросы, а в конце встречи исполнили трогательную песню. Я был поражен до глубины души.

Маша слегка наклонилась и напряженно прошептала:

– Что на фронте нужно больше всего?

Никита посерьезнел и задумчиво ответил:

– Честно говоря, на фронте нужно все. Форма, носки и другая одежда – все быстро снашивается. Но одежду мы можем заменить, это не такая большая проблема. А вот высокотехнологичные приборы: тепловизоры, приборы ночного видения, дроны – их заменить уже посложней.

Слова повисли в воздухе, снова напомнив нам о тяготах солдатской жизни, о войне, о поддержке и отрицании, об изобилии и недостатке. Наш разговор отражал как физическое, так и моральное состояние русского солдата. Никита поделился собственным опытом, показав, как бойцы стремятся к пониманию, поддержке, как они формируют глубинные братские связи, и как они нуждаются в простых, но незаменимых в полевых условиях вещах.

Конфликт на Украине – это не игра. Это даже не политика. Это борьба за души и сердца людей. В тот момент в самом сердце Москвы во время нашего разговора я почувствовал пульс этой войны. В ней течет человеческая кровь.

Квартира Андрея Киора была хорошо освещена, здесь можно было отдохнуть от холодного дождя и ощутить радушный прием его большой семьи. Атмосфера была пропитана тяжестью воспоминаний о тех жизненных историях, которые мне предстояло поведать всему миру.

Я осторожно начал прокладывать свой путь к сути нашей встречи и этого разговора:

– Андрей, мои источники сообщили, что ты находишься здесь с самого начала конфликта. Не мог бы ты рассказать мне, да и всему миру, как ты видишь сложившуюся ситуацию? Я хочу понять, какую роль в твоей истории сыграло уникальное сочетание греческого наследия и бунтарского духа.

Он откинулся на спинку кресла, собираясь с мыслями.

– Я Андрей Киор, родился и вырос в Мариуполе. Моя профессия – журналист. По происхождению я грек, но мне не чужда русская культура, которая была, есть и будет частью меня. Начиная с богатых кулинарных традиций и заканчивая воспитанием на русской литературе – классике, конечно, – она является частью моего мироощущения. Нынешняя ситуация, – он сделал многозначительную паузу, – меня огорчает. Это похоже на посягательство на саму нашу идентичность: на таких людей, как я, моя семья, мои друзья. Как будто в один миг бесчисленные жители этих земель превратились в заклятых врагов человечества.

Голос Андрея зазвучал громче, черпая силу в эмоциях, которые он накапливал и сдерживал в себе долгие годы.

– Результат налицо: разрушенные города, навсегда потерянные жизни и неприкрытая агрессия, которая, очевидно, исходит из коллективного Запада. На что я надеюсь? На какой-то проблеск разума, который вернет людям способность мыслить трезво и критично оценивать то, что происходит.

Он немного подвинулся на стуле и продолжил:

– Мы говорим на урумском языке – это наш местный диалект. Но он не имеет практически ничего общего с греческим, поэтому несмотря на наше происхождение, мы не чувствуем прямой связи с Грецией. Многие поколения моих предков жили на этой земле. Не только мои родители, но и бабушки, дедушки, а до этого и их родители здесь родились и выросли. В конце восемнадцатого века в Крыму сложилась напряженная обстановка, чем-то похожая на сегодняшнюю, и наши предки переселились в Приазовье. Фактически они приехали не из Греции, а из Крыма.

В комнате повисла тяжелая тишина, наполненная далекими отголосками прошлого. Андрей задумался, вспоминая все то, что ему довелось увидеть и пережить. Немигающим взглядом он смотрел в пространство, блуждая в собственных мыслях.

Я задал следующий вопрос, пытаясь воссоздать картину происхождения его семьи:

– Получается, что это твой дом. Эта земля, эта история – она у тебя в крови.

Андрей медленно кивнул:

– Верно. Моя жизнь, мои воспоминания – все связано с этим местом.

Я поддался собственному любопытству и спросил:

– Учитывая, что ты живешь здесь всю жизнь, я уверен, что ты своими глазами видел, как развивалась ситуация с две тысячи четырнадцатого года.

Его лицо на мгновение омрачила тень, но Андрей быстро совладал с эмоциями.

– Несомненно. Наш мир перевернулся с ног на голову. Мы хотели выступить против тех зверств, которые творили украинцы, но это было слишком опасно. Причем я говорю не о какой-то непонятной абстрактной опасности. Вовсе нет. Некоторые лишились жизни за то, что просто осмелились высказаться против того, что происходило. Мои друзья в Москве даже не понимают, как это возможно. Но их здесь не было, они не видели того, что видел я. Поэтому, когда разворачивались боевые действия, они не могли понять, почему мы молчали, почему мы не говорили о преступлениях правительства, о процветающем нацизме на Украине.

Я внимательно слушал, с каждым словом все яснее представляя себе суровые реалии здешней жизни.

Андрей тяжело вздохнул и продолжил:

– Чтобы лучше объяснить то, что происходит, я расскажу небольшую историю. Сергей Долгов был другом моей семьи. Мягкий, покладистый человек, весьма далекий от политики. Он выпускал газету под названием «Хочу в СССР». Многим это может показаться наивным, но в две тысячи четырнадцатом году в Мариуполе было достаточно спокойно, мирно. Всем казалось, что война и нацизм – это где-то далеко, здесь в городе этого нет. Но эту иллюзию разрушили четыре неизвестных человека с эмблемами «Азова» на одежде, которые однажды приехали к Сергею в офис. Свидетели рассказали, что его силой вывели из здания и увезли в неизвестном направлении.

Андрей запнулся, шумно сглотнул и продолжил:

– Шесть месяцев спустя, уже в две тысячи пятнадцатом году, когда все надеялись на какую-то мирную жизнь, его обезглавленное тело нашли в лесополосе на окраине Днепропетровска.

– Господи… – единственное, что я смог из себя выдавить.

Андрей впился в меня неистовым взглядом, заставив меня прочувствовать всю боль, которую он пытался передать словами.

– Поверь мне, эта трагедия – всего лишь одна строчка в длинном списке тех кошмаров, которые мы пережили. – В его голосе промелькнул оттенок отчаяния, смешанного со злостью. – Мариуполь пережил бесчисленное количество невообразимых ужасов. Наш аэропорт стал воплощением ада на земле, символом украинского экстремизма. Люди перешептывались о тех, кого туда вывозили за любые признаки инакомыслия. Зачастую даже просто за то, что они говорили на своем родном языке – русском. Не могу сказать, что население терроризировали поголовно, но нам систематически напоминали о том, что они хотят уничтожить нашу национальную идентичность. Я до сих пор помню многочисленные рекламные щиты, на которых пестрели кричащие слоганы о том, что русский – язык врага.

На лице Андрея отразились страдания, которые он пережил в те ужасные дни.

– Моя дочь все это видела, – надрывающимся голосом продолжил он. – Как объяснить своему ребенку, что ее язык, которому ее с гордостью и любовью учил отец, теперь считается клеймом предателя? Эта всепоглощающая злоба все глубже просачивалась в нашу жизнь, ломая и уничтожая наше чувство принадлежности, безопасности и идентичности.

Андрей кивнул, с губ его сорвался тяжелый вздох.

– Агрессия, однако, не всегда была скрытой. История с Сергеем Долговым жестокое тому подтверждение. Это был далеко не единичный случай. Нередко эти ужасы происходили совершенно внезапно, беспощадно. Людей просто увозили, пытали, калечили и даже убивали. Помню одну мою соседку – в один день она просто испарилась. Я боялся даже представить, что с ней сделали. До сих пор руины дома, в котором мы жили, напоминают мне об этом.

После небольшой паузы он добавил:

– Это наше общее горе, но от остального мира нас отделяет стена непонимания. К примеру, мои друзья в Москве не понимают, что здесь происходит, потому что они попросту никогда не сталкивались с теми ужасами, которые пережили мы. Имена, лица и истории людей, которые стали жертвами украинского нацизма, для них ничего не значат, для них это что-то далекое, чуждое, непонятное. Но я их не виню – как они могут понять ту боль, что мы испытали?

– А после две тысячи четырнадцатого года? – осторожно спросил я. – Ситуация обострилась после государственного переворота, который организовала Виктория Нуланд.

Лицо Андрея внезапно омрачилось, а во взгляде я увидел неприкрытую ярость:

– Это отвратительная наглость. Дело даже не в том, что они влезли в наши дела, в нашу страну и свергли наше правительство. Самое ужасное – то, как они об этом хвастались. Как они во всеуслышание кричали о том, как они влили больше восьмисот миллионов долларов в украинские протесты. Невероятное высокомерие.

Он сделал паузу, глубоко вздохнув, чтобы собраться с мыслями.

– Представьте: вам сообщают, что кто-то вкладывает деньги в то, чтобы разрушить вашу жизнь, ваш мир, единство вашего народа. И они гордятся этим, даже не скрывая этого. Вот так я себя чувствовал. Половина населения Украины – мы, украинцы, которые говорят на русском, – осталась за бортом. Страна повернулась к нам спиной, нас предали. Мы всегда считали Россию другом и союзником. Но в один момент Украина и стоявший за ней Запад потребовали, чтобы мы считали ее врагом.

Его голос стал более твердым, в нем прозвучало разочарование.

– Я регулярно сталкиваюсь с теми, кто раздувает антироссийские настроения. Я всегда спрашиваю у них: почему Россия вдруг стала противником? Их неспособность ответить показательна. Они как собаки, сорвавшиеся с цепи: хозяин ткнул пальцем – и они яростно возненавидели того, на кого им указали. Без какой-либо причины, без какого-либо обоснования.

Я слегка наклонился вперед, пытаясь точнее уловить эмоции Андрея.

– Западный нарратив сделал из России кровавого агрессора. Как люди в Мариуполе к этому относятся? Что говорят, что думают?

Андрей задумался и осмотрел комнату, будто собирая спрятанные в ней воспоминания.

– Ты должен понимать, что я, будучи журналистом, общаюсь с разными людьми. Я слышу их истории, вижу их эмоции – понимаю настроения в обществе. Поэтому поверь мне: мои взгляды разделяет множество людей. Чтобы понять, что в действительности чувствуют люди, нужно отмотать историю назад – туда, где еще не было войны, а страна не погрязла в хаосе.

Появление «Азова», члены которого гордо носили нацистскую символику, было не просто неприятным фактом. Это был целенаправленный удар по нашему менталитету, оскорбление нашей истории. Наши деды воевали за то, чтобы искоренить нацистскую заразу. А сейчас нацисты превращают детские сады и школы в военные базы. Они не задают вопросов, не спрашивают разрешения – они никому не подчиняются, на них нет управы. Они нас презирали, даже ненавидели – русскоязычных я имею в виду. Они даже не скрывали этого. То, что они творили в городе, было самой настоящей оккупацией – более подходящего слова я не найду.

Андрей заговорил громче, активно жестикулируя:

– Поэтому когда наконец пришла Россия, мало кто из местных винил ее в происходящем. Мы все понимали, что рано или поздно на нашу землю придет война, будут разрушения и смерти. Несмотря на это, в подвале нашего дома ни один из восьмидесяти человек, которые там укрывались, не сказал ни слова против России. Все понимали, что происходит и почему пришла Россия. На Западе говорят, что нужно было подождать, пока Украина ударит первой. Но зачем? Чтобы еще больше моих соотечественников лежали обезглавленными в лесополосе? Чтобы они забрали мою дочь и запретили ей говорить на родном языке?

Его руки сжались в трясущиеся от негодования кулаки.

– Я много лет трудился, строя свою журналистскую карьеру. Русский язык – мое средство общения, мой голос. Но Украина хотела заглушить этот голос, лишить меня выбора. Я понимаю украинский язык, но как же мое право говорить на русском? Почему посторонние люди указывают, что нам думать и как говорить, даже не понимая нашей истории, культуры и действительности?

Я почувствовал обжигающую ярость, исходившую от Андрея. Каждое его слово не просто отражало личные переживания, а давало возможность мельком увидеть и понять коллективное сознание его народа.

– То, что здесь происходило, было не чем иным, как планомерным уничтожением нашей культурной идентичности, наших ожиданий и надежд. Подумай о бесчисленных художниках, писателях, поэтах, журналистах, которых лишили голоса. Это не просто цензура – это культурное истребление. Это нацизм.

Андрей нервно барабанил пальцами по столу, вспоминая о боевых действиях в городе.

– Да, не все было гладко с приходом российских войск: люди гибли, здания превращались в руины. Но цель России – защитить и сохранить, а не уничтожить. Они пытались минимизировать жертвы среди гражданских, в отличие от украинцев.

Его слова заставили меня задуматься о более широкой геополитической картине.

– Специальная военная операция длится уже почти год. Как мариупольцы представляют себе будущее? Видят ли они в нем независимую Донецкую республику?

Андрей глубоко вздохнул, собираясь с мыслями.

– Жители Мариуполя готовы к любому раскладу, даже к независимости. Смотри, здесь живет почти четверть миллиона человек, не считая приезжих. Среди них много молодых ребят, потенциальных военных. По моим оценкам, в случае необходимости минимум сто тысяч человек будут готовы взять в руки оружие и сражаться бок о бок с Россией.

После небольшой паузы он добавил:

– С другой стороны, увидев мощь российской армии, сомневаюсь, что в этом будет какая-то необходимость. В таких городах, как Донецк, ситуация, безусловно, неспокойная. Но под заботливым крылом России Мариуполь в относительной безопасности.

Однако взгляд Андрея был обращен не только на насущные проблемы Мариуполя.

– Мы связаны с нашими братьями на Украине не политикой, а общей культурой и историей. Их страдания тяжелым грузом ложатся на наши сердца. Многие из них вынуждены бороться за свое выживание: холод, голод, отсутствие электричества – для нас это не просто заголовки в газетах, а реальные испытания, с которыми столкнулся наш народ. Но мы не можем позволить врагам заставить нас жить по их правилам. Мариуполь выстоял не только благодаря внешней поддержке, но и благодаря несгибаемому духу каждого жителя этого города. Каждый готов достойно встретить любые испытания, которые пошлет судьба.

В мужественных словах Андрея ощущалась сила его духа и стойкость его народа. По мере того как мы все глубже погружались в его воспоминания, я чувствовал повисшее в воздухе отчаяние, смешанное с отдаленной надеждой, которая грела душу каждого в этом городе. Каждое слово и каждая эмоция рисовали печальную картину хаоса, охватившего не только Мариуполь, но и всю страну.

– Все сводится к самой сущности человека. – Андрей сделал паузу, провел рукой по волосам, в его глазах отразилась напряженная усталость. – Мы стремительно теряем человечность. Когда правительство насильно отправляет молодых людей на смерть, когда лидеров государств больше беспокоит политика и борьба за власть, а не благосостояние народа, значит что-то идет не так. Сложившаяся на Украине ситуация – это не просто геополитика. Это предательство правительством своего народа.

Я слегка наклонился вперед, чувствуя всю его боль.

– С твоей точки зрения, победа – это не штрихи и линии на карте, не военное превосходство. Насколько я понимаю, люди жаждут возрождения ценностей и человечности.

Андрей внимательно посмотрел на меня, пытаясь найти в моих глазах понимание.

– Именно. Годами нас пичкали пропагандой о военной мощи, национальной гордости и идеологии. А что случилось с фундаментальными принципами человеческого достоинства, уважения и взаимопонимания? Настало время нашим лидерам – с обеих сторон – понять, что это не политические игрища. Это человеческие жизни – основа социума.

Он глубоко и печально вздохнул. В этот момент я увидел невероятно уставшего человека. Человека, на чью долю выпало слишком много страданий, но кому удалось сохранить слабый огонек надежды.

– Весь мир смотрит, – прошептал он, – но ничего не видит. Неужели они не понимают, как люди страдают? Речь ведь не о территории и ресурсах, а об идентичности, достоинстве и стремлении к миру.

Я вышел из квартиры Андрея, погруженный в тяжелые мысли. Это не было историей одного города или региона. Это была история о человечности, которая оказалась зажатой между борьбой за власть и жаждой наживы. Напоминание о том, что в сердце любого конфликта за фасадом политических манипуляций находятся люди, которые жаждут мира. Мира, в котором на первом месте не политика, а человечность, взаимопонимание и сострадание.

Тусклый свет одинокой лампочки над головой отбрасывал жутковатый отблеск на кирпичные стены кафе, где Майк Джонс, Маша и я ждали Игоря Гомольского, известного также как Грязный Гарри, человека, испытавшего на себе все «прелести» военной журналистики. Этот человек, житель Донецка, отважился пойти туда, куда осмеливаются немногие, и мне не терпелось узнать его историю.

В кафе, пропитанном ароматом старой бумаги и свежесваренного кофе, царила тишина, если не считать слабого гудения кофемашины в соседнем помещении.

Наконец вошел Гомольский. В его размеренной поступи читался тяжелый опыт последних лет, а уставшие глаза сразу выдали долгие годы бессонных ночей и переживаний, о которых мы могли только догадываться. Он коротко кивнул и сел напротив меня, поправляя шарф на шее.

– Давай начнем с самого начала, – предложил я, слегка наклонившись вперед. – Расскажи мне о себе.

Он вздохнул, его внимание плавно перенеслось в далекое прошлое.

Мое интервью с Игорем «Грязным Гарри» Гомольским переводит Маша Лелянова

– В две тысячи десятом году я немного занимался журналистикой и преподавал литературу. Позднее я углубился в журналистское дело, даже называл себя профессионалом. Но, как это часто бывает, приливы и отливы океана жизни то уносили меня в сторону, то возвращали обратно… – Он остановился и пробежался пальцами по коротким каштановым волосам. – И вот теперь я снова здесь и занимаюсь профессией, которую когда-то оставил.

Любопытство взяло верх, и я поинтересовался:

– Что заставило тебя вернуться в журналистику, особенно в такое неспокойное время?

Он наклонился, его голос опустился почти на целую октаву, в нем зазвучали нотки напряженности.

– Когда началась специальная военная операция, что-то внутри меня всколыхнулось. Журналистика… это ведь не просто работа – это призвание. Я не мог бездействовать. Я знал, что должен быть на передовой, документировать правду. – Он бросил короткий взгляд в сторону. – Я раздобыл у знакомых бронежилет и просил всех, кого только мог, взять меня на передок, поближе к самому фронту. Мариуполь казался самым подходящим местом.

– И с чем ты там столкнулся? – задал я следующий вопрос, увидев, как бурлят в нем эмоции, готовые вырваться наружу.

На лице Гомольского проступило страдальческое выражение.

– Бесчисленное количество печальных историй. Душераздирающих. Но есть одна, которая мне до сих пор иногда снится. Это произошло в конце марта неподалеку от Мариуполя. Два разрушенных моста, отрезанная от мира деревушка и дороги, проехать по которым не осмелится даже самый храбрый: везде минные поля, опасность на каждом шагу – в буквальном смысле. Несмотря на это мы – я и другие волонтеры – привезли туда еду. Исхудавшие дети с запавшими глазами брали у нас хлеб, словно это было самое драгоценное сокровище, сжимали его в руках и бежали домой. Я никогда не смогу это забыть.

Игорь судорожно вздохнул и продолжил:

– Мы ездили туда несколько раз, и каждый раз я наблюдал, до какой степени отчаяния дошли жители этой деревни. Они пили дождевую воду и топили снег, ели все, что могли найти, лишь бы хоть как-то заглушить голод. Они брали хлеб и благодарили нас, будто это был не кусок испеченного теста, а какая-то священная реликвия. А я? Я напрочь потерял аппетит, осознав, какой роскошью была еда для этих людей в то время. В Донецке, несмотря на постоянные обстрелы, никогда не было недостатка еды. Но в Мариуполе каждая кроха была на вес золота.

Я тяжело сглотнул, чувствуя, на моем сердце оседает тяжесть его слов.

– Это… ужасно, – только и смог прошептать я.

Гомольский просто кивнул, в его усталых глазах отразилась печаль тысяч подобных нерассказанных историй.

В помещении кафе вдруг стало еще холодней. Хотя, возможно, мурашки по моей спине пробежали вовсе не из-за низкой температуры. Я задумался на пару секунд, тщательно подбирая слова.

– На Западе, – начал я, – людям чаще всего представляют однобокий нарратив о том, что Россия – агрессор. Они утверждают, что Россия вторглась на Украину, все разрушила и причинила людям страдания. Но когда я приехал в Мариуполь, все оказалось далеко не так однозначно. Истории, которые я слышал от местных жителей, были сложными и печальными, но большинство из них обвиняли в произошедшем вовсе не Россию.

Я остановился, вспоминая многочисленные руины города и измученные лица его обитателей.

– Местные рассказывали, что украинцы специально поджигали здания, разрушали собственную инфраструктуру просто назло. Назло людям или назло России – не знаю. Некоторые из тех, с кем я беседовал в городе, рассказывали и более страшные вещи. Например, о снайперах, стреляющих по гражданским, которые пытались спастись, убежать. Как человек, который провел немало времени на фронте, ты можешь что-то рассказать нам об этом?

Лицо Игоря, до сих пор сохранявшее выражение сдержанного спокойствия, исказилось в гримасе сомнения. Он замешкался, словно пытаясь вытащить из глубин памяти самые тяжелые воспоминания. Когда он наконец заговорил, его голос был полон страдания.

– Когда мы только приехали в Мариуполь, я испытывал… противоречивые чувства. До меня доходили тревожные слухи о том, что мирных жителей используют в качестве живого щита. Но я не хотел в это поверить. Наверное, это было немного наивно, но я предполагал, что местные жители будут винить наших военных. Но реальность оказалась далеко не такой, как я представлял.

Тяжело вздохнув, он продолжил:

– Рассказы из первых уст были ужасающими. Одно дело слышать о зверствах от коллег или из военных сводок, и совсем другое – видеть измученные глаза матери, рассказывающей о том, как снайперы расстреливали ее детей, выбежавших из подвала, в котором они прятались. Меня мучил вопрос: зачем? Зачем кому-то стрелять в невинных детей?

В тускло освещенной комнате тяжесть его отчаяния казалась почти осязаемой. Он продолжил:

– Местные жители считают, что в основе этого лежит глубокая ненависть. Всех, кто участвовал в референдуме две тысячи четырнадцатого года, сразу же объявили сепаратистами, предателями, врагами народа. Это расчеловечивание привело к тому, что украинские снайперы стреляли не в людей: в их глазах мариупольцы были животными, на которых можно потренировать меткость стрельбы.

Мне казалось, что помещение, в котором мы находились, внезапно стало меньше, стены будто сжимались вокруг нас. В голосе Игоря чувствовалась невыразимая мука, когда он вспоминал те ужасы, которые увидел в Мариуполе. Я не мог отделаться от пугающих образов, которые его слова нарисовали в моем воображении. Размеренное гудение кофемашины только усиливало тревожную напряженность.

Взгляд Игоря был устремлен куда-то вдаль, затерявшись в разрушенных войной улицах Мариуполя.

– Был один случай, который навсегда запечатлелся в моей памяти, – начал он после недолгого раздумья. – Возможно, самая яркая история за все время моего пребывания в самом сердце конфликта. – Он глубоко вздохнул и продолжил: – Во время интервью возле одного из разрушенных домов в Мариуполе из тени вышел обеспокоенный мужчина. Район подвергся массовому обстрелу, было крайне опасно находиться на улице, каждая лишняя секунда могла привести к трагическим последствиям. Несмотря на это, мужчину, казалось, совсем не волновала нависшая опасность. Взглянув на нас, он понял, что мы журналисты, и побежал в нашу сторону. «У меня есть кое-что, что вам нужно увидеть, – сказал он. – И мне нужна помощь».

Я видел, как в глазах Игоря блестели непролитые слезы, как тяжесть воспоминаний давила на него.

– Мы пошли за ним, и нам предстало ужасное зрелище – земля, усеянная трупами. Я часто видел тела, но это… это было другое. Сердце заколотилось, и я спросил у мужчины, что произошло. Он отвел нас к обрушившейся стене внутри одного из зданий. Под обломками лежала молодая женщина, судя по конечностям, которые выступали из-под развалин, ей было около тридцати. В воздухе витал едкий запах смерти… – Голос Игоря опустился до шепота. – Этот мужчина объяснил свою отчаянную ситуацию. Он пытался вытащить тело из-под обломков, но не мог сдвинуть обвалившуюся стену. Он и другие люди жили в этом доме, даже несмотря на запах разлагающихся трупов, а ведь это не только кошмарное зрелище, но и крайне опасно для здоровья. Ему нужно было перенести женщину подальше, к остальным трупам, но он не мог это сделать в одиночку.

Я почувствовал, как к горлу подступил ком. На войне больше всего ужасают не рассказы о боевых сражениях, а вот такие личные истории. Истории, где люди стараются сохранить хотя бы подобие человеческого достоинства даже посреди полной разрухи.

– Мужчина рассказал нам, что произошло. Украинский танк безжалостно открыл огонь прямо по этому жилому дому. Результат был катастрофическим: стены рухнули, унеся с собой жизни ни в чем не повинных людей. Но еще ужаснее было то, что жители не могли уйти, найти другое укрытие, из-за снайперов. Подобная тактика – нападение на мирных жителей, удерживание их фактически в заложниках, а затем разрушение их убежищ – выходит за рамки боевой этики. Это не война – это зверство.

Он сделал паузу, давая возможность осознать всю тяжесть своих слов.

– Цивилизованные страны и их армии такого не делают. Но в данном случае цель была двоякой: не только причинить людям максимальные страдания, но и сделать так, чтобы эти здания, бывшие когда-то убежищем для мирных жителей, не могли быть использованы нашими военными для получения какого-либо тактического преимущества в бою.

Я почувствовал леденящий душу ужас, осмысливая слова Игоря. Это было суровое напоминание о беспощадности войны, о стирании границ между добром и злом, о бесчисленных невинных душах, ставших жертвами этого конфликта.

Я задумался, пытаясь осознать глубинные последствия того, что он рассказал. Размытые границы между фактами и пропагандой, героями и злодеями становились все более очевидными. Это было мрачным свидетельством сложной природы войны, где правда часто становится самой первой жертвой.

В эту картину тесно вплетены истории журналистов – негласных провозвестников истины. Тех, кто, рискуя жизнью и здоровьем, освещает реальность, которая в противном случае остается скрытой за стеной дезинформации. Однако за столь благородное стремление им часто приходится платить высокую цену, и нередко главная опасность исходит не от вражеских снарядов, а от правительств, чью ложь они посмели разоблачить. Тяжелая рука западных кукловодов привела к тому, что многие смельчаки, отправившиеся в Донбасс, чтобы запечатлеть неприкрашенную действительность, подвергаются преследованиям по политическим мотивам.

Вспомните Алину Липп, которая мужественно рассказывает о страданиях людей Донбасса, несмотря на угрозу ареста в родной для нее Германии. Но немецкие власти на этом не останавливаются. Тактика запугивания, до боли напоминающая темные времена нацистского прошлого, была применена и к матери Алины: ее имущество фактически заморозили, и она была вынуждена искать убежище в России.

Аналогичным образом опытная голландская журналистка Соня ван ден Энде и ее самоотверженная дочь Мирьям, начинающая фотожурналистка, столкнулись с организованной кампанией очернения, в результате которой их банковские счета были заморожены, а имущество конфисковано.

Алина Липп в морском порту Мариуполя

Список можно продолжать, в нем есть такие имена, как Томас Рёпер и Грэм Филлипс, причем последний подвергся санкциям со стороны Англии, своей родины. Признаюсь, не все работы Филлипса отвечают моим вкусам – на ум приходит интервью Эйдена Аслина. Однако под порой неоднозначной маской скрывается человек, который не понаслышке знаком с темной подноготной Украины и ее жестокостями. Можно спорить о его методах, но невозможно отрицать его стремление пролить свет на бедственное положение Донбасса.

Эти западные журналисты за тяжкий грех непредвзятого освещения правды подверглись осуждению и остракизму со стороны своих собственных стран. В этом есть своя ирония. Западные лидеры любят клеймить Россию, называя ее фашистским и тоталитарным государством. Однако, по жестокому стечению обстоятельств, многие из этих журналистов, опасаясь за свою жизнь, попросили убежища именно в России, зная, что на родине они станут изгоями.

Но больше всего меня удивляет безразличие, с которым Россия относится к этим журналистам, которые рискуют всем, что у них есть, и даже своей жизнью ради правды. Бюрократические проволочки на пути к получению разрешения на проживание – звонкая пощечина. Даже здесь мы в очередной раз видим, что люди – зачастую всего лишь разменные монеты в большой геополитической игре.

Картина конфликта в Донбассе – это не только мужество и самопожертвование. Ее темные оттенки – это цвета предательства и политических амбиций. На страницах этой книги я рассказываю истории, которые тронули сердца людей по всему миру, но это лишь капля в океане историй, которые остались неуслышанными. Каждая из этих историй – целая жизнь, потерянная ради игры в геополитику, где путь к правде становится смертельно опасным для тех, кто осмеливается на него ступить.

Перед ними, отважными журналистами, я склоняю голову. Их неустанное стремление к правде, несмотря на угрозы и запугивания, служит ориентиром для всех, кто верит в свободу и справедливость. Завершая эту главу, я надеюсь, что их истории станут громким призывом к правде, справедливости и человечности.

На охваченной войной территории Украины зародилась зловещая сила – полк «Азов». Восемнадцатого мая 2022 года я стоял в самом сердце их цитадели в поселке Мангуш.

«Азов»… Уверен, вы слышали о тех кошмарах, которые они творили, но позвольте мне рассказать вам то, что навсегда определит их место в истории.

Тускло освещенные улицы Мариуполя стали сценой, на которой произошло то, о чем сегодня говорят только шепотом. Ко мне в руки попали видеозаписи – рассказы украинских военных о нарастающем хаосе. И хотя картинка была зернистой, то, что я увидел, забыть уже невозможно.

Майор Николай Мищенко, известный офицер первого батальона морской пехоты, поведал о вылазках своего подразделения.

– У нас были команды по десять-двенадцать человек, на руках – белые повязки в качестве маскировки. Под видом военных противника они передвигались по улицам города. Перед ними стояли разные задачи: разведка или же просто «навести шороху». Но они возвращались… – Николай на секунду остановился, – с едой и сигаретами.

Но таковыми были не только бойцы Николая. Печально известные азовцы, чья репутация замарана кровавыми пятнами, были центральными фигурами в этом повествовании. Сержант Михаил Швец, солдат «Азова», попавший в плен, рассказывал, как украинские пограничники вытаскивали бронепластины из бронежилетов и заменяли их награбленным золотом.

На улицах говорили и о гораздо более пугающей жестокости этих молодчиков: неопровержимые свидетельства мародерства, нападений на мирных жителей, убийств, совершаемых чаще всего именно азовцами. Я, когда ходил по улицам Мариуполя, своими собственными ушами слышал эти душераздирающие истории от мужчин, женщин и детей. Центральная площадь города, еще не так давно бурлившая жизнью, теперь была грустным отражением этих пугающих рассказов. Двери магазинов и аптек выламывали, выносили или уничтожали все, что было внутри.

Флаг «Азова», выполненный в украинских цветах, представляет собой модифицированный немецкий символ «вольфсангель»

Двадцать восьмого февраля произошла одна из таких историй, от которых кровь стынет в жилах. Бывший майор Бойченко объявил о раздаче хлеба нуждающимся, и вокруг входа в небольшой местный магазинчик под вывеской «Шанс» собралась ничего не подозревающая толпа. Но мимолетная радость от буханки хлеба сменилась ужасом, когда боец «Азова» открыл огонь по толпе из проезжающей мимо бронемашины. Трое были убиты на месте – кровавое зрелище, которое до сих пор преследует очевидцев в кошмарах.

Дни перетекали в ночи, а воспоминания о зверствах азовцев копились. Они силой захватывали чужие дома, выгоняли их жителей, а за любой попыткой сопротивления незамедлительно следовало жестокое наказание. Рассказы о мирных жителях, запертых в подвалах, поступали со всех сторон. Некоторые выжившие рассказывали, что пытавшихся сбежать нередко расстреливали без предупреждения.

Шантаж стал обычным делом. Азовцы грозно разъезжали на танках по улицам, беспорядочно расстреливая дома. Требовали выкуп за то, чтобы пощадить других. Но их жестокость не исчерпывалась лишь вымоганием материальных ценностей. Они получали какое-то извращенное удовольствие, терроризируя население. Один из местных жителей рассказал о двух девочках: они пошли к позициям украинских военных, а через несколько дней были найдены их безжизненные тела. В разгар боевых действий страшной обыденностью стали жертвы, которых оплакивали и хоронили убитые горем семьи.

Стратегия «Азова» полностью соответствовала директивам НАТО – использование мирного населения в качестве живого щита. Последствия были ужасными – многочисленные жертвы среди гражданских. Спасатели месяцами трудились, отыскивая тела погибших. На багровом полотне войны Мариуполь стал ярким знаменем хаоса, который рождается, когда стираются границы между добром и злом, а мораль уступает место человеческой жестокости.

Эта неонацистская группировка стала неудобной для Запада правдой, которую он старался не замечать, несмотря на семь лет тревожных сигналов в связи с их радикальными амбициями и активной международной вербовкой. Эта история могла бы стать основой сюжета очередного политического романа-триллера Винса Флинна.

После событий 2014 года, в результате которых был свергнут пророссийский лидер Украины Виктор Янукович, в вооруженных силах страны образовался вакуум. Вскоре эту пустоту заполнили разнообразные радикальные группировки, а неонацистская организация «Патриот Украины» превратилась в полк «Азов», печально известный своей нацистской символикой и активным применением методов террора против мирного населения.

По мере того как менялась динамика войны, взгляд Запада все больше затуманивался. Отчаянное стремление укрепить позиции сомнительных союзников на Украине заставило их закрыть глаза на пугающую правду об «Азове» и развернуть колоссальную по масштабам кампанию по обелению их репутации. Именно СМИ пытались превратить вчерашних экстремистов и нацистов в сегодняшних героев.

К 2015 году начала всплывать тревожная информация о связях «Азова» с правительством США. Однако лидер азовцев Билецкий решил выйти на новый уровень и сформировал политическую организацию, которая должна была привлечь сторонников теории превосходства белой расы со всего мира.

В следующие годы влияние «Азова» стремительно росло. К 2021 году их лагеря и тренировочные площадки стали Меккой для радикальных националистов, и это признавали многие, даже Конгресс Соединенных Штатов.

До тех пор, пока в игру не вступила Россия.

Именно в этот момент произошел обескураживающий сдвиг. СМИ, еще недавно критиковавшие «Азов», теперь пытались слепить из него образ спасителя Украины – пугающее свидетельство того, как телеканалы и новостные издания вместе со своими кураторами из ЦРУ манипулируют фактами. Да, все это касается не только «Азова». У Украины очень тесные связи с ее темным прошлым, особенно учитывая героизацию нацистского коллаборанта Степана Бандеры. Наследие Бандеры выжило, украинский национализм все так же переплетен с экстремизмом, а его проявления теперь уже видны даже невооруженным взглядом.

И вот я оказался здесь, в эпицентре хаоса. Я отправился в это путешествие в чрево украинского экстремизма, еще не полностью осознавая, что меня ждет в этой крепости неонацизма, вывесившей свои зловещие знамена на обозрение всего мира.

Когда наша группа журналистов прибыла на место, перед нами возвышался главный штаб «Азова», расположенный на вершине элитного жилого комплекса. За фасадом обычной жизни скрывался кипящий экстремизм. Несмотря на то, что ярко светило солнце, воздух с каждым шагом наливался тяжестью от предчувствия надвигающегося мрака, настойчиво напоминая о том, что настоящее зло не всегда прячется в тени.

Я переступил порог, и реальность оказалась до жути сюрреалистичной. Я словно попал в кошмар 1943 года, в инкарнацию нацистской вербовочной базы. Стены дышали атмосферой извращенной истории, каждый уголок был пропитан ядом радикальных идеологий. Свастики украшали все вокруг: от книг на полках до предметов мебели. Плакаты с изображением печально известного вольфсангеля – переплетенных букв «S» – явно демонстрировали приверженность обитателей этого места чуме нацистской идеологии.

Мой коллега-журналист Никита Третьяков жестом указал на свастики, украшающие тумбочку, – гротескное произведение искусства ненависти.

– Эта тумбочка принадлежит украинскому солдату, человеку, который презирал всех. Ненависть к антифашистам, исламофобия, восхищение взглядами фюрера – одним словом, токсичная смесь антисемитизма, антитурецкого и антирусского фанатизма, – пояснил он с тяжелым отвращением в голосе.

Я сдержанно кивнул, впитывая мрачную реальность окружающего пространства и чувствуя, как тяжесть этих слов неподъемным грузом ложится на мои плечи.

Экстремистская пропаганда в вербовочном центре полка «Азов», расположенном в его штаб-квартире

Никита взглянул на другую прикроватную тумбочку и зашелся сардоническим смехом.

– А вот еще один экземпляр. Они пытаются быть такими крутыми, – отметил он, показывая на стикер со словами «Все копы – ублюдки».

Я уловил тонкую иронию ситуации, учитывая, что я сам бывший полицейский, и понимающе улыбнулся.

Никита, не отвлекаясь, продолжал:

– А здесь они отдают дань уважения национал-социалистическим фашистам. Это наглая демонстрация их реальной сущности, которую они даже не пытаются скрыть. Но вот этот пугает больше всего. Слова «Никакой пощады» и фигура человека, в руке которого – отрезанная голова русского человека. А вот еще один интересный стикер, на нем написано: «Убей русского, это наша земля – Донбасс будет наш!». Наглядно, откровенно, жестоко.

Мой взгляд зацепился за наклейку с изображением черного нацистского солнца зонненрад – символа, который недавно попал в заголовки газет.

– Знаешь этот символ? – задал я риторический вопрос, уже зная ответ. – Он был изображен в манифесте стрелка из Буффало, который отправил на тот свет десять невинных душ, – ответил я на свой же вопрос, чувствуя, как воздух наливается свинцом.

Тумбочка в штабе «Азова», обильно покрытая экстремистской символикой

В голосе Никиты я услышал понимание и сочувствие.

– Нацистский экстремизм – это чума, – вдумчиво произнес он, подчеркивая каждое слово. – Это опасный заразный вирус, который стремительно распространяется вокруг, сея семена ненависти и превращая ненависть в жестокость. Мы уже видели, как эта зараза повергла весь мир в хаос.

В кабинете, где даже сейчас ощущался едкий запах человеческой злобы и ненависти, лежали идентификационные карточки членов «Азова». Их еще не успели выдать новобранцам, причем на них были напечатаны не только украинские, но и американские имена. У меня перехватило дыхание, когда фрагменты головоломки встали на свои места: это была глобальная инфекция.

Я прошел в соседнюю комнату и продолжил исследовать свидетельства порока и греха в этом убежище современного нацизма. По мере того как мы продвигались по территории комплекса, обстановка менялась.

Спустя непродолжительное время мы оказались в помещении, которое, судя по всему, использовалось прежде всего снайперами, с деятельностью которых я уже был довольно хорошо знаком. Мой взгляд упал на горы снайперских патронов, очевидно, сделанных на заказ. От их размеров по моему позвоночнику пробежал холодок. Закрыв глаза, я представил человека, прильнувшего к прицелу винтовки. В этом образе чувствовался холодный расчет и неутолимая жажда крови.

По мере того как я осматривал помещение, мой разум лихорадочно пытался разгадать значение тех деталей, которые подмечал мой взгляд. Многочисленные аккуратные ряды патронов наглядно показывали, с какой рвением и мастерством эти экстремисты подходили к своему грязному делу. Латунные гильзы, начищенные до зеркального блеска, мерцали в тусклом свете.

Я заметил, что на некоторых патронах отсутствовали капсюли. Опытный стрелок сразу поймет, что это боеприпасы не дилетантов, а настоящих мастеров. Отсутствующие капсюли – явный признак того, что они не использовали стандартные заводские боеприпасы, а подгоняли каждый патрон под себя и свои кровавые цели.

Какая-то непреодолимая сила тянула меня все ближе к этим массивным стопкам патронов, каждый из которых нес в себе не только вес металла и заряда, но и вес зловещих намерений тех, кто еще недавно здесь обитал. Этот арсенал словно кричал о том, что здесь велась подготовка к чему-то страшному. Это был не беспорядочный набор орудий смерти, а тщательно выверенная коллекция для реализации четко поставленной цели.

Я бросил взгляд на калибр —.338 Lapua Magnum. В самом названии чувствовалась мощь и смертельная точность. Этот патрон, известный своей дальнобойностью и разрушительным действием, был особенно любим снайперами. Я вспомнил те времена, когда сам стрелял такими патронами, и я хорошо знал, какой разрушительной силой они обладают. Это был патрон, по которому можно сразу отличить новичка от мастера. Патрон, требовавший мастерства, точности и стальных нервов для стрельбы на сверхдальние дистанции.

Однако, изучая гильзы, я не мог не отметить тщательность, с которой азовцы подходили к снаряжению своих патронов. Скрупулезно записанные значения веса – 91,1, 91,4, 91,9, 92,6, – где каждая цифра свидетельствовала о продуманном балансе между порохом, гильзой и пулей. Эти экстремисты не просто творили насилие – они применяли науку, используя законы физики, чтобы сеять хаос с ювелирной точностью.

Связь «Азова» с компанией Hornady стала настоящим открытием, бросающим на нее мрачную тень: американское производство теперь служило злому умыслу. Это осознание ударило как гром среди ясного неба: те самые патроны, которые использовались для подготовки и оснащения снайперов в США, теперь находятся в руках тех, чей разум разъеден ядом нацизма. Высокоточные боеприпасы использовались против мирного населения Донбасса: пожилых людей, женщин и детей, пытавшихся эвакуироваться.

Мы вышли из этого помещения, но дышать было все еще тяжело: мы не могли избавиться от жуткого ощущения поджидающей опасности. Увиденные нами снайперские патроны олицетворяли то, на что способны азовские экстремисты: они готовы преступить любые границы, оттачивая свой навык убивать. Это было жуткое зрелище, которое еще надолго останется в моей памяти как напоминание о таящейся в тени этого нечестивого святилища угрозе.

Мое внимание переключилось на футболку, украшенную зловещим символом черного солнца. «Эта футболка…» – снова вспомнил я тревожную историю о стрелке из Буффало. Ирония была поразительной: Запад так горячо осуждает этого стрелка, но так же горячо поддерживает стрелков из «Азова».

После штурма здания российскими военными здесь царил беспорядок, но среди этого хаоса ощущалось что-то знакомое. Повсюду были разбросаны военные уставы армии США, указывая на явную связь с моей родиной.

– Парни, взгляните, – сказал я, протягивая боевой устав, в котором были напечатаны пункты воинского этоса Министерства обороны США.

Сверху было написано имя бойца – Майк Пэйт.

– Если верить моим инстинктам, у этого парня должен быть внушительный послужной список, – пробормотал я, понимая, что это имя мне знакомо.

В этом центре украинского нацизма и экстремизма каждый уголок был частью пугающей истории. Символика, боеприпасы, кровавое эхо жестокости – все это рисовало мрачную картину. В моей голове все еще звучал голос Никиты, и действительность стала понятней, чем когда-либо раньше. Украина вовсе не была эпицентром зла: эта зараза охватила весь мир и выжидала подходящего момента, чтобы встать в полный рост.

Основанный в 1897 году завод был создан предпринимателями Ротштейном из Пруссии и Смитом из США. Тогда он был «Никополь-Мариупольским горным и металлургическим обществом». Со временем завод превратился в одно из крупнейших металлургических предприятий на юге России. Он выдержал испытания мировыми войнами и революциями, модернизируясь после каждого кризиса, и только в 2016 году комбинат имени Ленина был переименован в честь известного советского металлурга Зота Ильича Некрасова. Некогда процветающий промышленный центр был также известен тем, что в годы войны производил критически важное оборудование для танков типа Т-34. Во второй половине XX века производственные мощности комбината были значительно расширены.

Но сейчас завод превратился в искореженные руины. От пейзажа веяло апокалипсисом. Огромные краны, пережившие Вторую мировую, когда-то поднимавшие по тридцать тонн груза, лежали на земле в форме закрученных кренделей, словно согнутые невидимыми пальцами. Беспощадные российские снаряды превратили еще недавно впечатляющие изобретения инженерной мысли в безжизненную груду металлолома. Вся мощь вооруженных сил России обрушилась сюда во время битвы с украинскими экстремистами в Мариуполе. А сейчас здесь стою я, осматривая то, что осталось.

Проходя мимо обгоревшего остова боевой машины, я обратил внимание на знакомые очертания и замедлил шаг. Это определенно был американский «хамви». «Это „Хаммер“!» – крикнул я одному из своих коллег-журналистов. Более тщательный осмотр подтвердил мою догадку: независимую подвеску, портальные мосты и выжженную эмблему Корпуса морской пехоты США едва ли возможно с чем-то спутать. На этом поле боя побывали вооруженные силы Америки. Нет, американских военных здесь не было, но повсюду видно их вооружение. Земля была усыпана снарядами, гильзами и даже противотанковыми ракетами Javelin. Американское правительство в очередной раз устроило кровавую бойню на деньги своих налогоплательщиков.

Вокруг были отчетливо видны следы ожесточенных боев: обломки разорвавшихся ракет, искореженные латунные гильзы, боевое оружие и то, что осталось от людей, павших в этом бою. В глаза бросилась пропитанная кровью форма украинского бойца, надрезанная ножницами в тщетной попытке спасти ему жизнь.

Он недооценил свирепость своего противника. Я мог лишь представить, как у врат рая он молил впустить его, когда в одно мгновение оборвалась его жизнь. Он был лишь одним из многих, чья смерть стала символом войны, наложившей свой кровавый отпечаток на все вокруг. Брошенные бронежилеты, форма, солдатские ботинки – все, что попадало в поле моего зрения, было окрашено в багровый цвет.

Я отбросил мрачные мысли и пошел дальше.

Пробираясь по темным коридорам завода, я наткнулся на грозный арсенал – беспорядочно сваленные западные артиллерийские орудия и снаряды, безмолвное свидетельство былых ожесточенных боев. В воздухе витал тлетворный аромат крови и разложения – жуткое напоминание о том, какова истинная цена войны.

Повсюду валялись экстремистские пропагандистские материалы с нацистскими эмблемами – призраки извращенной идеологии. В стороне были разбросаны многочисленные шприцы и наркотики – яркий показатель зависимости бойцов.

Меня, выходца с Запада, опытного служителя закона, это зрелище глубоко обескуражило. Я много лет проработал шерифом, был свидетелем многочисленных арестов крупных наркоторговцев вместе с их «товаром», и никогда прежде мне не приходилось видеть такое количество и такое разнообразие в одном месте. Америка и сама боролась с маргинальными экстремистскими группировками, но это не шло ни в какое сравнение с бойцами «Азова», которые с гордостью демонстрировали свои нацистские убеждения всему миру. Парадоксально, что их поддерживала часть населения Украины.

Окажись на этом месте обычный американец, он бы не поверил собственным глазам. Но реальность была неоспорима: эти силы, финансово поддерживаемые американскими военными, нашли свой конец в борьбе с российскими войсками, которые решили искоренить подобный экстремизм.

В измученном войной Донбассе отголоски бомбардировок стали обычным явлением. Нередко можно было услышать о школах, которые подвергались нападениям со стороны украинских военных, – стратегия террора, призванная вселить страх даже в самые юные сердца. Я до сих пор помню леденящие душу слова Петра Порошенко, который однажды провозгласил: «Наши дети пойдут в школы и детские сады, а их дети будут сидеть в подвалах».

И все же увидеть непосредственные последствия такой трагедии – совсем другое дело. В ту ночь, двенадцатого июня, я сидел в своем гостиничном номере в Донецке. Снаружи доносились оглушительные раскаты украинской артиллерии, неистово работающей по городу. Пораженный происходящим, я успел записать видеоролик, намереваясь поделиться им с подписчиками в Instagram[5].

Но когда я попытался пролить свет на реальное положение дел, то столкнулся с неожиданным препятствием. Через несколько мгновений после публикации мой ролик исчез: его попросту удалили таинственные цензоры, стремящиеся манипулировать фактами и продвигать собственный нарратив в духе оруэлловской антиутопии. Казалось, мир отгораживается от подлинных ужасов, вынужденный плясать под дудку правительства США.

На следующий день я и еще несколько журналистов отправились на осмотр разрушенной школы. Хаукур Хаукссон, опытный журналист с пытливым умом и проницательным взглядом, провел меня по мрачным последствиям недавнего обстрела.

– Итак, это детская школа в одном из районов Донецкой области, – начал он, в его тоне чувствовались и досада, и твердое намерение докопаться до истины. – Ее разбомбили украинские войска, вероятно, с помощью своего высокотехнологичного оружия. Запад всегда охотно вооружает их своими новейшими разработками.

Исландский журналист Хаукур Хаукссон рассказывает о том, как по школе была выпущена ракета, как выяснилось позже, из американской HIMARS

Осматривая лежащие перед нами обломки, я не мог не разделить настроения Хаукссона. Это место, превратившееся в руины, служило наглядным свидетельством того, какой хаос несут в себе силы, борющиеся за свое влияние.

– Это просто жилой район. Никаких военных объектов здесь и близко нет, – продолжал Хаукссон, не отводя взгляда. – Поэтому люди все больше и больше ненавидят администрацию Байдена, Запад, Европейский союз.

Обратившись к выжившим в этом терроре педагогам, я задал вопрос, который не давал мне покоя:

– Американский народ начинает осознавать, что их правительство спонсирует терроризм, – начал я, в моем голосе прозвучало возмущение и сочувствие. – Что вы хотели бы сказать этим людям?

Обида и слезы смешались в дрожащем от нахлынувших эмоций голосе директора школы № 13, когда она поделилась своей точкой зрения.

Директор школы с презрением говорит о США, которые поставляют оружие, из которого стреляют по школам

– Возможно, американцам стоит сказать своему правительству, чтобы они занимались своими проблемами, а не чужими, – резко ответила она. – Не надо вмешиваться в чужие дела. Не надо вообще лезть в Донбасс. Мы живем в своей стране, и им здесь точно делать нечего. Пусть держат свое оружие при себе. Школы должны учить, а не отстраиваться из раза в раз после бомбежек.

Я перевел взгляд на Дарью Дугину, досконально разбирающуюся в геополитических тонкостях происходящего. В ее голосе слышалась решимость и разочарование, когда она рассказывала о тех страшных событиях.

– Был совершен обстрел школы, – заключила она. – Надо отметить, что здесь нет никаких военных объектов. Это просто жилой массив. Здесь нет ни оружия, ни армии. И тем не менее район подвергся массированной бомбардировке. С украинской стороны.

Слова Дарьи рисуют яркую картину страданий ни в чем не повинных мирных жителей, оказавшихся в ловушке этой войны.

– На самом деле атаковать это место просто бессмысленно, – посетовала она с оттенком недоумения в голосе. – Все ученики на дистанционном обучении. Здесь находились только учителя. Двое погибли, двадцать получили ранения. Точнее, более двадцати.

Ее взволнованный рассказ открывал суровую правду, эхо истории зазвучало с новой силой: школа, которая когда-то выдержала немецко-фашистскую оккупацию и бомбардировки, стала очередной жертвой сегодняшнего конфликта.

Рассказ Дарьи обладал гораздо более глубоким смыслом, выходившим за рамки того хаоса, свидетелями которого мы стали.

– Это невероятно, потому что очень символично, – продолжала она с нарастающей злостью. – Эта школа была построена в тысяча девятьсот тридцать девятом году. В сорок третьем она пережила фашистскую оккупацию и бомбардировки. Пережила! А сегодня, в две тысячи двадцать втором году, ее постигла совсем другая участь от рук тех же самых фашистов – украинцев. Таким образом они хотят вселить страх в головы людей. Это ни разу не военная цель. Чего они хотели этим добиться? Устрашения. Это то, что мы можем назвать ковровыми бомбардировками. Это жестоко. В них не осталось ничего человеческого.

Даже воздух тяжелел с каждым мгновением, с каждым произнесенным Дарьей словом.

– Да, но сейчас две тысячи двадцать второй год, – поспешно вставил я. – Это далеко не первый раз, когда они делают нечто подобное с этим городом.

Голос Дугиной оставался твердым, пока она вникала в суровую реальность продолжающегося цикла разрушений.

– Да, действительно, это происходит уже восемь лет, – признала она, и в ее словах прозвучала усталость. – Это происходит каждый день, каждую неделю. Это началось еще в две тысячи четырнадцатом году. Потом это происходило эпизодически. А сейчас удары и бомбардировки усилились.

Дарья Дугина у донецкой школы, которая подверглась обстрелу из американских установок HIMARS

После ее слов, будто в подтверждение, раздался оглушительный грохот взрыва, в очередной раз напоминая, что жители города уже много лет находятся под неустанными обстрелами со стороны украинских войск.

– Сейчас это происходит каждый день, – продолжила она, ее голос звучал решительно. – Пока вы здесь, в Донецке, вы сможете на своем опыте убедиться в том, что здесь происходит. Вы увидите, как они уничтожают мирных жителей в спальных районах, где нет даже намека на военные объекты.

Внезапно раздался мощный взрыв, разорвавший напряженную тишину.

– Уже убедился. Снова, – констатировал я спокойным тоном, резко контрастировавшим с удручающей атмосферой.

Ответ Дугиной стал одновременно и примером стойкости людей, и призывом к действию.

– Да, мы тоже это слышим, – подтвердила она, и в ее голосе прозвучала неумолимая решимость. – Эти люди живут здесь. Они по-прежнему обращены к России. Они крайне отрицательно настроены по отношению к этому украинскому и западному национализму. Это как апология агрессии, религия жестокости. Это не изменит восприятие и сознание людей, а только закаляет их, добавляет стойкости.

Дарья указала на разрушенную школу и убежденно констатировала:

– Эти дети Донбасса – маленькие герои. – Ее слова застыли в воздухе, подтверждая непреклонность духа тех, кто выстоял перед лицом испытаний. – И многие из них говорят, – заключила она, и голос ее звучал убежденно, – «Когда я вырасту, я пойду воевать с украинцами». Я желаю им удачи и мужества.

В этот момент среди руин и эха взрывов как маяк засияла непоколебимая решимость жителей Донбасса. Столкновение идеологий и постоянные нападения смогли ввергнуть этот регион в хаос, но дух сопротивления людей проявлялся как никогда ярко. Тучи конфликта сгущались над головой, но одно было несомненно: народ Донбасса не отступит. Столкновение цивилизаций разожгло огонь, который уже не погасить.

В городе Мариуполе на востоке Украины возвышался промышленный титан – металлургический комбинат «Азовсталь». Огромный металлический каркас одного из главных сталепрокатных предприятий в стране подпирал горизонт.

Однако помимо коммерческого значения «Азовсталь» имела и другое, более зловещее предназначение. Она стала символическим ядром битвы за Мариуполь во время ожесточенной борьбы за освобождение Донбасса.

Обследование разрушений в «Азовстали»

«Азовсталь», построенный с оглядкой на надвигающуюся войну, давно запланированную Америкой, стоял на сплетении подземных тоннелей и бункеров, достаточно укрепленных, чтобы выдержать даже ядерный удар. Это делало завод не только промышленной достопримечательностью, но и настоящей крепостью.

По мере того как театр военных действий менялся и российские войска наступали на Мариуполь, осажденные украинские подразделения отступали, ища убежища в бронированных объятиях «Азовстали». В конце апреля просторные цеха и запутанные катакомбы завода стали последним оплотом сопротивления бойцов «Азова» в городе. Кульминацией этого противостояния стало то, что сегодня мы называем битвой за «Азовсталь».

К марту 2022 года некогда величественный облик комбината был испещрен следами попавших в него снарядов. Член украинского парламента Сергей Тарута сетовал на масштабные разрушения, обвиняя российские войска в уничтожении завода. Стены «Азовстали» стали последним пристанищем для многих экстремистов из полка «Азов».

Я иду по «Азовстали»

Российское командование выдвинуло жесткий ультиматум: сложить оружие до первых лучей солнца семнадцатого апреля или столкнуться с последствиями, о которых даже думать страшно. Многие вняли этому призыву и обменяли свое оружие на статус военнопленных. Но костяк тех, кто отказался выходить, составляли экстремисты полка «Азов», чье сознание было затуманено немыслимым коктейлем из синтетических наркотиков амфетаминов, о чем свидетельствуют многочисленные очевидцы. Их злоба и ненависть превратились в отчаяние. Они беззастенчиво подставляли под удар ни в чем не повинных мирных жителей: мужчин, женщин и детей, – используя их как живой щит на пути неумолимого российского наступления.

С началом майского цветения металлические коридоры «Азовстали» наполнил гул российских берцев, ознаменовав начало стремительного штурма. Снимая видео из мариупольского порта, я сам стал свидетелем неумолимой ярости российской артиллерии и смертельной пляски вихря российских бомб, градом летящих с проносящихся над заводом Су-34.

Кстати, один дерзкий пилот истребителя-бомбардировщика Су-34, мой хороший друг, взял с собой отличительный нарукавный шеврон из моей коллекции – BadVolf, который я дарил ребятам из российской армии. Именно эта эмблема была с ним во время последней бомбардировки «Азовстали». Сомневающиеся могут потребовать доказательств, но, будьте уверены, у меня есть фотосвидетельство этой необычной истории. Для меня это была большая честь.

Вскоре после этого вице-премьер Украины Ирина Верещук сделала нерадостное заявление, подтвердив эвакуацию мирного населения, подверженного террору фанатиков «Азова».

Но даже когда надежды, казалось, уже не было, из подвалов «Азовстали» доносились голоса тех, кто, пребывая в наркотическом дурмане, отказался сдаться в плен. Даже украинский Генштаб, казалось, смирился с тем, что бойцам «Азова» придется сложить оружие, поскольку это единственный способ спасти их жизни.

И вот наконец 17 мая 2022 года из глубин металлургического комбината вышла печальная процессия. Пятьдесят три тяжелораненых были отправлены в медицинские пункты. Более многочисленный контингент – двести одиннадцать военных (точнее, уже бывших военных) – конвой сопроводил в Оленевку по организованному для этой цели коридору.

Так, спустя восемьдесят два напряженных дня стихли отголоски боев, ознаменовав собой прекращение мариупольской битвы и мрачное завершение стойкого противостояния «Азовстали».

Через несколько дней наш автомобиль остановился у этого колоссального металлургического комплекса, чей внушительный силуэт заслонил черноморский горизонт. Разросшийся промышленный гигант извергал столбы дыма, представляя собой жуткую картину. Те, кто бывал в местах боевых действий, сразу почувствовали бы в воздухе характерный терпкий привкус, напоминавший запах детонировавших боеприпасов, который впечатывается в память любого солдата, побывавшего в боевых сражениях.

Дух смерти до сих пор витал вокруг. Военные выполнили свою непростую задачу, но запах крови и смерти – тягостное напоминание обо всех, кто потерял здесь свою жизнь, – все еще висел в воздухе.

Я во время съемки в порту Мариуполя

Наш путь к сердцу «Азовстали» был долгим. Российские военные тщательно прочесывали территорию перед нами, проверяя, нет ли на пути спрятанных мин, которые могли унести жизни солдат и мирных жителей.

Наша прогулка через помещения и переходы внутри завода проходила по опасному маршруту. На стенах зияли жутковатые шрамы от артиллерийских ударов, а выбоины на бетонном полу могли отправить невнимательного человека в короткий, но травмоопасный полет на землю.

В составе нашей группы были журналисты из разных уголков мира, в том числе известный Грэм Филлипс. Присутствовала и моя подруга Дарья Дугина – решение, в котором я сомневался, учитывая очевидную опасность. По трагическому стечению обстоятельств она впоследствии стала жертвой террористического акта в Москве.

Дарья Дугина во время нашего путешествия по «Азовстали»

Недра «Азовстали» хранили жуткие тайны. Когда мы с Дарьей спустились в его глубины, перед нами предстала гротескная настенная роспись – огромное восходящее солнце на стене лестничного пролета. Комнаты, которые еще недавно занимали украинские военные, резко контрастировали с их патриотическими флагами: многие из них несли страшные символы нацистского экстремизма – символы темного прошлого, унесшего миллионы жизней.

Пол был завален разнообразными боеприпасами. Были и новейшие виды вооружения: противотанковые ракеты с маркировками США, Великобритании, Франции, Германии, Швеции. Снайперские патроны американской фирмы Hornady были мне особенно хорошо знакомы.

Дарья Дугина сидит перед арсеналом западного оружия, в том числе Javelin и NLAW

Книги, на обложках которых красовалась фигура Гитлера, намекали на экстремистские идеологии.

От некогда процветающего промышленного центра «Азовсталь» осталась лишь пустая скорлупа: техника и инфраструктура были искорежены неумолимой рукой войны. Танки, пушки и взрывчатка изрешетили транспортные средства. Казалось, сама душа этого места окончательно уничтожена.

В тени стояли контейнеры с тщательно расфасованными наркотиками. И как бы военные ни старались вычистить помещения завода, в некоторых закоулках все еще лежали тела погибших украинских солдат.

Огромное количество разбросанной одежды отражало мрачную историю конфликта. Окровавленная форма, пробитые пулями каски, изрешеченные осколками бронежилеты, изодранные носилки – все это складывалось в пугающую картину прошедших здесь баталий.

Дарья рассказывала о бескрайних катакомбах «Азовстали» – сети бункеров и тоннелей, которые прокладывали и оборудовали с 2014 года в преддверии войны, которую, по мнению многих специалистов, стремительно разжигала американская элита. Ходили слухи, что в подземных лабиринтах, возможно, еще есть выжившие. Тайну их участи еще только предстояло открыть.

Маша Лелянова во время нашей поездки на «Азовсталь» год спустя

Мое возвращение на «Азовсталь» спустя почти год после окончания того сражения подтвердило, что природа всегда стремится к исцелению. Среди разрушений войны раздавался слаженный хор сверчков, птиц и лягушек, а сквозь бетонные обломки пробивались зеленые ростки.

Четвертое июня 2022 года стало точкой тревожного поворота в моей карьере. В тот день я обнаружил свою фамилию в украинском списке «Миротворец». Теперь я официально считался врагом Украины. Не потому, что я совершил акт террора или насилия, а потому, что в своей журналистской деятельности я неуклонно стремился докопаться до истины и открыть ее миру.

Непосвященному это может показаться каким-то вполне безобидным, а может, даже почетным знаком отличия. Но пусть название не вводит вас в заблуждение. Список «Миротворец» имеет единственную страшную цель: он ставит метку на людях, которых официальные украинские власти обещают казнить, если они когда-либо окажутся на территории Украины.

Ирония показалась мне и печальной, и забавной одновременно. Но я не наемник, не шпион. Я всего лишь журналист. Моя задача – рассказывать правду, которой в сегодняшнем геополитически запутанном мире остается все меньше и меньше. Именно за это, похоже, со мной и хотят расправиться.

Я могу только догадываться о том, как появился этот список и кто его создал. Но несомненно одно: к нему приложили руку западные спецслужбы. Они написали сценарий, а теперь пытаются его разыграть – ЦРУ, ФБР, АНБ, МИб и их собратья по обе стороны Атлантики. И здесь возникает ключевой вопрос: что же они так старательно пытаются скрыть?

Моя страница в печально известном украинском списке «Миротворец»

Но мое имя было не последним и далеко не единственным в этом списке. Моя близкая подруга и соратница, политолог и философ Дарья Дугина тоже была приговорена теми, кто составлял «Миротворец». Ее жизнь жестоко оборвалась 20 августа 2022 года в результате взрыва заминированного автомобиля. Это был ужасающий акт террора, который, по мнению разведки США, был срежиссирован в темных кабинетах украинского правительства. Эта трагедия ежедневно напоминает мне о том, в какой реальности мы живем: мы стали для них не просто врагами, а мишенями.

К сожалению, это далеко не единственное свидетельство террористической сущности киевского режима. Владлен Татарский, еще один хороший друг и журналист из российских военных кругов, погиб в результате кошмарного взрыва в обычном кафе на Университетской набережной в Санкт-Петербурге. Владлен, также известный как Максим Фомин, завоевал внимание более полумиллиона подписчиков. Он обеспечивал неустанный поток реальной правды о текущем конфликте для своих единомышленников. Он погиб в результате детонации самодельного взрывного устройства, спрятанного в подарке-сувенире – те, кто это сделал, не остановятся ни перед чем, лишь бы заглушить звонкие голоса тех, кто не боится им противостоять.

Я решил, что в ответ на эту смертельную угрозу мне нужно обратиться напрямую к президенту Украины Зеленскому. В своем видеообращении я изложил ему и его западным партнерам суровую неудобную правду:

– Уважаемый президент Зеленский, похоже, что вы и ваши западные товарищи включили меня, простого писаку, в ваш список «Миротворец». Должен сказать, что это весьма странный «демократический» поступок.

В своем ролике я изложил аргументы в свою защиту против выдвинутых обвинений, каждое из которых было до безобразия абсурдным. Они утверждали, что я пропагандирую нацизм и фашизм, рассказывая истории тех, кто подвергся террору со стороны украинских военных. На самом деле я всего лишь публиковал то, что рассказывали сами жертвы этого конфликта: люди говорили о том, что их дома разрушали и поджигали, а их самих использовали в качестве живого щита. Они рассказали и о том, как украинские солдаты, которые должны были их защищать, забирали у них еду и лекарства.

– И это мы сегодня называем демократией, правосудием? – вопрошал я. – По такой логике любой американский журналист, который освещал события в Сирии, Ираке или Афганистане заслуживает казни.

Борьба за правду – дело опасное. Это реальность, с которой я столкнулся лично. Сегодня я нахожусь в списке тех, кто подлежит уничтожению, по мнению Украины. Что со мной случится завтра? Этот мир огромен, и всегда есть тот, кто хочет что-то скрыть, о чем-то умолчать. Силы, которые хотели бы сохранить свои секреты, многочисленны и могущественны. Но долг журналиста – пролить свет на то, что скрыто от взгляда общественности, невзирая на опасности, которые могут таиться в тени.

– Господин Зеленский, вы с помощью ЦРУ и цензуры американских технологических компаний смогли одурачить миллионы ничего не подозревающих людей по всему миру. Однако некоторых людей обмануть гораздо сложнее, чем других, – сказал я в своем заявлении. – И если я нахожусь в вашем списке по этой причине, то я считаю это честью для себя.

В этом списке кроме меня десятки других имен. «Миротворец» не видит разницы между мужчинами и женщинами, взрослыми и детьми. Это очередное свидетельство хаоса, в котором мы живем, где дети, которые еще только начали познавать окружающий мир, уже приговорены к смерти теми, кто возомнил себя богом.

Например, Фаина Савенкова. Ребенку еще нет и четырнадцати лет, а в «Миротворец» она попала, когда ей было всего девять. В чем же было ее преступление? Она родилась и выросла в Луганске – городе Донбасса, который уже долгие годы терпит жестокие обстрелы со стороны украинских военных. Ее преступление в том, что она посмела обратиться к Организации Объединенных Наций. Отчаянный призыв этого ребенка к миру, к тому, чтобы прекратить эти издевательства украинского режима, был голосом всех детей Донбасса. Но украинцы решили, что за это она заслуживает смерти.

Моя мужественная переводчица Мария и мой бесстрашный британский коллега Майк Джонс также оказались в этом списке. Их единственным преступлением было то, что их голоса озвучивали жестокую правду в противовес продвигаемым западным нарративам. Они рассказывали о том, что происходит в Донбассе и неоднократно высказывались за достижение мира и переговоры. Создатели «Миротворца» решили, что этого вполне достаточно, чтобы приговорить их к смерти, и добавили их имена в свой ужасный список.

Тем, кто действительно хочет понять сущность украинского правительства, необходимо всего лишь посмотреть, как они реагируют на любые призывы к миру. Их неизменный ответ – смерть любому, кто осмелится даже прошептать «хватит».

Моим коллегам и спутникам на этой дороге поиска правды я бы хотел сказать: не сдавайтесь, не отчаивайтесь. Сейчас мы нужны миру больше, чем когда-либо. Сильные мира сего могут списывать нас со счетов, добавлять во всякие списки и пытаться погасить пламя наших жизней, но им не удастся замолчать правду. Пока мы продолжаем наше дело, правда будет жить.

На канве истории некоторые события сияют более яркими цветами, призывая весь мир обратить на них внимание. Одно из таких событий произошло в период с 23 по 27 сентября 2022 года, окрасив холст истории оттенками надежды, ожидания и глубоких преобразований. Для Донбасса, который на протяжении долгих лет был полем битвы, это была возможность определить свою судьбу.

Западные СМИ и их редакции, погрязшие в политических манипуляциях и пропаганде, всячески старались представить действительность этого региона в совершенно других, мрачных тонах. Издания пестрели заголовками о том, что пожилых людей под дулом автомата приводили на избирательные участки и заставляли голосовать. Такие россказни, безусловно, цепляли внимание читателей, но не имели ничего общего с тем, что происходило на самом деле.

Однако такой нарратив ни для кого не стал сюрпризом, поэтому руководство – как Донбасса, так и России – проявило несвойственную открытость и пригласило международных наблюдателей. Их задача была проста: беспристрастно и непредвзято засвидетельствовать ход событий.

Наблюдатели, которые отважились приехать, видели картину, совершенно отличную от того, о чем рассказывали западные СМИ. Вместо запуганного населения к избирательным участкам шли оживленные, радостные люди, семьи. Молодые и пожилые стояли в очередях, чтобы опустить в урну бюллетень, а глаза их сияли надеждой на новую жизнь. Военные, конечно, присутствовали, но они занимались не террором населения, а их защитой. Солдаты мужественно несли службу и охраняли пришедших на участки людей от украинских радикальных элементов, чтобы ничто не могло омрачить большой праздник.

Результаты референдума были невероятными, но вполне ожидаемыми. Во всяком случае, для меня. Подавляющее большинство жителей Луганска и Донецка высказались за воссоединение с Россией. По мере того как я ехал все глубже в сердце Донбасса, за горячим ужином или бокалом пива я слышал все больше и больше таких историй. Радость витала в воздухе, как долгожданная весна после особенно холодной зимы.

Однако возникает тревожный вопрос: почему западные СМИ, обладающие колоссальным возможностями и ресурсами, несмотря на приглашение, отказались приехать и осветить все то, что происходит на самом деле? Было ли это вызвано страхом узнать правду, которая не вписывается в нарратив, навязанный Вашингтоном? Или же это сознательный выбор – продвижение нарратива, который выгоден администрации Байдена и руководителям военно-промышленного комплекса?

Народ Донбасса сделал свой выбор и радовался новому будущему, но вокруг него сгущались тучи – зловещие тени тех, кто не захотел услышать звонкий и полный надежды голос народа. Именно поэтому книга, которую вы сейчас читаете, так важна. Вы заслуживаете знать правду – настоящую правду.

Вскоре после того как мы с Машей приехали в Донецк в ее первую поездку, мы встретились с человеком, который сыграл важную роль в нашем понимании этого запутанного конфликта: Яном Гагиным. Опытный игрок на политической арене, Гагин был советником главы Донецкой Народной Республики. Сын русского и украинки, Ян обладал обширными знаниями и великолепно разбирался как в российской, так и в украинской политике.

Его суждения отлично дополняли глубокое понимание общей, пусть и противоречивой, истории обеих стран. Гагин стал маяком, который указывал нам путь сквозь информационный туман.

С надеждой в душе и гуманитарной помощью в багажниках мы отправились в Мариуполь. После раздачи гуманитарки мы приехали в школу, где в библиотеке стояли стопки детских книжек. Внушительная коллекция, которая должна была помогать формировать сознание юных учеников, возрастом от семи лет и до старших классов. Здесь были представлены самые разнообразные книги: от ярких картинок для тех, кто видит мир в красках и образах, до аналитических текстов и исторических рукописей для более взрослых и взыскательных читателей.

Больше всего меня поразили не сами книги, а тот скрытый нарратив, который в них прослеживался. Образ России и русских резко контрастировал с традиционными представлениям и историческими концепциями: в этих книгах они изображались противниками Украины. Авторы этих пособий всячески старались устранить любые свидетельства общей культуры и истории народов, внедряя в сознание молодых людей представление о русских как об угрозе, как о тех, кто не заслуживает ничего, кроме презрения и ненависти. Целью этого страшного нарратива было расчеловечивание русских людей, попытка сформировать образ воплощения зла на земле в умах украинских детей.

Ян Гагин, Маша и я доставляем гуманитарную помощь в Мариуполь

Мария была обескуражена и огорчена этим открытием. Она была воспитана в уверенности, что Киев, столица Украины, является «матерью городов русских». Она хорошо помнила исторический камень в Киеве, на поверхности которого было высечено: «Отсюда пошла земля Русская». Такое вопиющее расхождение между ее образованием и тем, что преподавали украинским детям, пугало. В ее голове роились вопросы: зачем распространять такую ложь? Зачем прививать такую беспочвенную ненависть?

Это неприятное открытие помогло Марии понять, почему некоторые украинцы поддерживают и даже выступают за бомбардировки Донбасса и уничтожение его жителей. При этом она подчеркнула, что это относится не ко всем украинцам, так же, как и россияне имеют разные точки зрения. Тем не менее невозможно отрицать, что эта внушенная враждебность сыграла значительную роль в разжигании конфликта, создав идеологическую почву для него.

Наша поездка в Волновахскую больницу, расположенную в самом центре некогда кипевшего жизнью города, теперь превратившегося в поле боя, стала для нас одним из самых тяжелых впечатлений. Каждое пулевое отверстие в стенах полуразрушенного здания напоминало о недавних событиях.

По мере того как мы пробирались по заваленным обломками коридорам, мы знакомились с персоналом больницы. Многие из сотрудников, которых мы встретили, стали непосредственными свидетелями того, что здесь происходило. Врачи, медсестры и санитары, которые посвятили себя спасению жизней, оказались в самом центре военного конфликта. Несколько мучительно долгих месяцев они прожили в подвалах больницы, совмещая свою профессиональную деятельность с заботой о семи сотнях мирных жителей, которые вместе с ними укрывались в холодных стенах этого здания.

Они поведали нам ужасающую своей бесчеловечностью историю. Украинские военные, продемонстрировав полное пренебрежение жизнью людей, которых они должны были защищать, фактически взяли в заложники семьсот гражданских и не позволяли им покинуть подвалы больницы. Это были не солдаты противника, а самые обычные люди, которые волей судьбы оказались посреди поля боя: пациенты, получившие ранения в результате продолжающегося конфликта, мирные жители, случайно попавшие в эту ловушку, и медицинский персонал, который даже в таких тяжелых условиях не нарушил клятву Гиппократа.

Мы осмотрели подземную тюрьму, где они вынуждены были выживать. Все вокруг напоминало о том, как тяжело проходили дни и ночи этих несчастных людей: спальные места на жестком холодном полу, скудный рацион, который они вынуждены были делить и экономить, – это не жизнь, а лишь жестокая пародия на нее. На эти месяцы подвал стал их домом, резко контрастирующим с той Волновахой, которую они знали, – оживленным городом с шумными рынками и парками, наполненными звонким детским смехом.

Врач Волновахской больницы показывает мне подвалы, в которых вынуждены были жить, ходить в туалет и готовить пищу 700 человек. Больше похоже на сцену из фильма ужасов

По злой иронии судьбы украинские военные обнаружили на территории больницы склад медицинских препаратов. Ворвавшись в него, они принялись хлебать сильнодействующий коктейль из адреналина и опиума. Одурманенные и разгоряченные, они впали в безумие, и их действия напоминали скорее дикие выходки зверей, чем дисциплину военных. Территория больницы стала их охотничьим полем, шум безрассудной стрельбы разносился эхом в жуткой тишине опустевшего города.

Когда пришел приказ об отступлении, перед украинскими войсками была поставлена задача уничтожить все следы своего кровавого нашествия. Находясь в состоянии наркотического опьянения, они открыли огонь по самой больнице – танки оставляли в стенах зияющие дыры и сотрясали сам фундамент сооружения. Их намерения были ясны: они хотели, чтобы здание рухнуло, похоронив всех, кто там был, в бетонной могиле. Даже шесть новорожденных младенцев, увидевших свет в подвале под грохот разрывающихся снарядов – настоящее чудо в таких условиях, – их нисколько не смутили.

Врач показывает мне место, куда стреляли танки, пытаясь обрушить больницу на мирных жителей, оказавшихся внутри

Еще одна история наглядно демонстрирует, насколько презрительно украинские военные относятся к человеческой жизни. Среди раненых был человек, который говорил по-английски – американец, британец или канадец. Его ранение затрудняло эвакуацию украинских войск из города, поэтому он стал для них обузой. Вместо того чтобы предоставить необходимую помощь, ему просто выстрелили в затылок, а тело изуродовали до неузнаваемости, чтобы его впоследствии не смогли идентифицировать. Такая же участь постигла и других раненых, кто не мог передвигаться самостоятельно.

Медицинские работники больницы в Волновахе поделились с нами десятками историй об ужасающих зверствах, совершенных украинскими военными. Осквернение больницы, лечебной святыни, которая спасает жизни, не укладывалось в голове. Однако даже воздух вокруг все еще хранит тягостные воспоминания о том, что здесь произошло.

Мы беседовали с находившимися в больнице сотрудниками, и в какой-то момент мое внимание привлек один из врачей. Он выглядел спокойным и твердым взглядом смотрел прямо на меня. Несмотря на все, что ему пришлось пережить, он был полон решимости рассказать, как все было на самом деле.

Я подошел к нему ближе, чтобы задать несколько вопросов.

– Почему украинцы заняли больницу? – спросил я, не сводя с него взгляда. – Здесь были российские военные?

Ответ последовал незамедлительно:

– На тот момент русские еще не пришли в город, – уверенно заявил он.

Я на мгновение задумался. Чтобы немного прояснить картину, я задал следующий вопрос:

– Когда украинцы пытались снести здание больницы танками, были ли здесь русские военные или, возможно, бойцы ДНР?

Его следующий ответ мало отличался от предыдущего:

– Нет, российские войска никогда не заходили в это здание, – твердо ответил он, давая мне возможность осознать, что он имел в виду на самом деле.

Его слова подтверждали тревожную картину безнаказанного нарушения прав мирного населения. Украинцы не были загнаны в угол противостоящими военными силами. Не существовало непосредственной угрозы, которая оправдывала бы столь радикальные и жестокие действия. Больница, ее персонал и ни в чем не повинные люди стали объектом бессмысленного, неоправданного насилия, трагической жертвой войны

Чудовищность того, что произошло в Волновахе, не давала мне покоя, пока мы ехали дальше. Разрушенные остатки больницы были суровым свидетельством человеческой жестокости, а истории ее жертв навсегда высечены в памяти тех, кто сумел выжить в подвалах Волновахи.

Прохладный октябрьский ветер пронизывал темноту, обдувая руины некогда оживленного района Мариуполя. Я стоял и смотрел на это мрачное зрелище, и пронизывающий холод, проникающий сквозь теплую куртку, не мог заглушить во мне чувство ужаса.

Я был не один на этом поле недавних сражений. Майк Джонс, мой опытный коллега, и Мария Лелянова, наша отважная переводчица, сопровождали меня, и мерцающий свет «буханки» Майка был единственным спасением от надвигающейся темноты.

Свет фар вырвал из густого тумана, окутавшего окружающий ландшафт, размытый силуэт – это была хрупкая пожилая женщина, для которой эти развалины совсем еще недавно являлись домом. Но в ней ощущалась крепость духа, а в глазах отчетливо читалась решимость во что бы то ни стало выжить и рассказать свою историю.

На фоне обломков разрушенного дома старушка начала свой страшный рассказ.

– Они стреляли, потом останавливались, потом снова стреляли, – вспоминала она, и в ее голосе звучали тревожные нотки отчаяния и злости. – Я больше не могла идти, поэтому просто ползла, прижимаясь к земле, как раненый зверь. Может быть, вы подумаете, что это неправда… ну, я старый человек, во мне уже не так много сил…

Жестокая реальность, с которой столкнулась несчастная женщина в этом охваченном войной аду, была ошеломляющей. Я только и смог прошептать:

– Боже мой!

Казалось, что никакие слова не смогут выразить то, что я испытал, когда услышал о подобной бесчеловечности.

Ее прерывистые всхлипы подчеркивали ужас воспоминаний, которые она вновь переживала, рассказывая о них нам.

– Я вернулась домой к мужу, который прикован к постели. Весь день я не могла с ним говорить, боль была невыносимой. Там еще была женщина, снайпер, она стреляла в меня. Даже не пыталась спрятаться. Не так, как по телевизору. Она… она хотела, чтобы я ее увидела. Она целилась прямо в меня, и она хотела, чтобы я это поняла.

По ее словам, именно украинский полк «Азов» устроил этот ад, превратив дома в бетонные могилы, полные обугленных тел тех, кто не сумел вовремя выбраться. Она оплакивала потерю своего любимого города и своего дома: квартира, в которой она жила целых пятьдесят шесть лет, теперь превратилась в пепел и руины. Все то скромное имущество, которое она смогла нажить, сгорело дотла, а крышу над головой заменило пасмурное небо.

– Мне семьдесят один год. Я проработала сорок шесть лет, и теперь у меня ничего не осталось. Почему? Я тоже родилась на Украине. Почему украинцы так поступают с нами? Почему они убивают нас и уничтожают наш город?

Голос старушки эхом отдавался в прохладной ночи, она говорила не только о себе, а обо всех, кто пострадал от рук украинских националистов.

– Сволочи! – выкрикнула она. Горе сливалось с разгорающейся яростью против творцов ее несчастья. – Не хочу говорить плохих слов, но они просто пытаются нас истребить… Я больше не могла находиться в своем доме, когда погиб мой сын. Я никому об этом не рассказывала. Я просто не могла…

Ее слова тяжело повисли в воздухе, а я в очередной раз задумался о том, как от войны страдают невинные, чьи голоса теряются на перепутьях геополитических сражений.

Наша пожилая собеседница, чей сильный дух выстоял, несмотря на все причиненные ей страдания, продолжила свой рассказ о невообразимой боли, которую принесла ей война. Она описывала ужасные вещи, которые видела своими глазами: безжалостное убийство мирных жителей, беспощадная расправа над безвинными детьми.

– Я пыталась выбраться оттуда, – призналась она дрожащим от волнения голосом. – Я увидела проезжающую машину, обычную гражданскую машину. В ней были дети, и украинцы начали по ней стрелять!

Шок в ее голосе был почти осязаем. Для нее, как и для любого порядочного человека, мысль о том, что дети могут стать мишенью, была немыслимой, отвратительной, извращающей все человеческое и гуманное.

Она продолжила свое повествование – печальную хронику беспощадных зверств украинских военных. Она говорила о десятилетнем мальчике, чья юная жизнь была жестоко оборвана одной безжалостной пулей. Жизнь, наполненная надеждами и возможностями, погасла в одно мгновение. Мать мальчика, и без того скорбящая о потере мужа, была убита горем, потеряв и ребенка. Женщина-снайпер, сделавшая роковой выстрел, так и осталась безымянным, безликим призраком смерти, скрывшимся за отдаленными раскатами выстрелов.

Женщина рассказала о том, как эти нелюди отчаянно просили помощи, когда пришли войска России. «Пожалуйста, помогите нам!» – кричали они. «Нет! Господь никогда вас не простит, и вам никто не поможет за то, что вы сделали», – твердо ответила она им. Ее осуждение было абсолютным, а чувство справедливости – непоколебимым.

В своей истории она поведала о невообразимой жестокости украинских военных, которые превращали дома в бетонные ловушки, а еще недавно спокойные дворы – в стрельбище. Здания поджигались, и прикованные к постелям жители оказывались в ловушке и мучительно погибали от стремительно наступающего пламени. Любой, кто отваживался выйти на улицу в поисках еды или воды, рисковал никогда не вернуться. Давление на психику, внушение чувства неопределенности и постоянного страха – орудия этой войны, которые украинские войска использовали против собственного населения.

– Мне трудно даже говорить об этом, – призналась женщина. – Меня поймут те, кто пережил это безумие. Об этом невозможно рассказывать спокойно. Это не фильм, который можно посмотреть и забыть. Это реальность нашей жизни, которая останется в памяти навсегда.

На этом грустная история не закончилась. Рассказы о страданиях этой женщины и ее борьбе за выживание напоминали рассказы матери о войне. Эта старушка прожила долгую жизнь, но теперь оказалась в самой гуще вооруженного конфликта, которого она не хотела, которого она не ждала.

– Моя мать жила во время войны. А теперь посмотрите, и нам приходится проходить через это, – грустно констатировала она, а я вновь подумал о цикличности истории, где каждый виток спирали сопровождается кровью и смертью.

Она поделилась историей Люды – еще одной невольной жертвы жестокой войны, чей дом превратился в груду пепла. Меня поразила хаотичность насилия, я не мог понять, что могло послужить причиной для того, чтобы направить огонь своих орудий на ни в чем не повинную старушку.

– Почему? Зачем? Наш дом запылал до самого основания, – вновь вспомнила женщина пережитый ужас.

Ее рассказ о языках пламени, поглощающих весь дом, выжигающих остатки кислорода, рисовал картины настоящего ада, где люди были вынуждены выбирать между мучительной смертью в горящем здании и градом неумолимых пуль снаружи. Пожилые соседи, которым было около шестидесяти лет, пытались выбежать на улицу, но всех их постигла незавидная участь: их отчаянные попытки спастись были прерваны залпами беспощадной пальбы.

Женщина вспомнила, как во время одного из немногочисленных перерывов в канонаде ей пришлось сделать выбор:

– Была какая-то передышка, около пятнадцати минут каждое утро. В один из таких перерывов я решила, что нужно выйти наружу. Но там было пусто. Ни еды, ни воды – ничего!

Пока женщина рассказывала, Маша, наш переводчик, заметно волновалась. Ее голос дрожал, а на глаза наворачивались слезы. Душераздирающая история поразила ее в самое сердце.

Но наша отважная собеседница не падала духом, твердое намерение рассказать миру свою историю придавало ей сил. Глубина ее физических страданий стала еще более очевидной, когда она рассказывала о своих попытках утолить невыносимую жажду. Обезвоживание при отрицательных температурах, усугубленное сильным страхом и стрессом, было жестокой пыткой для тела и духа.

– Я так хотела пить… хотя бы немножко теплой воды. Но температура была минус десять, шел снег. Даже природа была против нас, – сетовала старушка.

Она с горечью вспоминала, как, выйдя из подвала, обнаружила на улице РПГ, машины, груженные оружием, вездесущих азовцев и украинских военных. Она саркастично назвала их «нашими героями», и ее чувства были понятны: как может быть героем тот, кто отобрал у нее все, что было, разрушил ее маленький уютный мир. В ее глазах они были виновниками этого конфликта, унесшего бесчисленное количество жизней.

Пожилая женщина, ставшая символом несокрушимой стойкости перед лицом немыслимой жестокости, устало продолжала свой рассказ, больше походивший на сцены из фильма ужасов, чем на реальную жизнь.

– Вокруг валялись провода, осколки стекла, обломки и безжизненные тела, а я пробиралась через развалины, держа в руках одеяло. Почему я несла одеяло? Я даже не помню, – печально и немного растерянно заключила она. Как призрак, она шла по улицам опустошенного войной города.

Ее голос дрогнул, когда она рассказывала об одном ужасном случае, когда решила вынести мусор из своего убежища. Женщина вышла на улицу с ведром, но тут же столкнулась с холодным стволом винтовки, направленной прямо на нее. Здравый смысл заставил ее вернуться в подвал, но ее не отпускал страх того, что один из «защитников» попросту бросит туда гранату.

Она поделилась страшным воспоминанием о том холодном презрении, которое он выказал к жизням невинных людей:

– Я спросила его: «Ты понимаешь, сколько там стариков?» Он безучастно ответил: «Украинцы уехали на Украину. Все, кто остались здесь, враги. Сепаратисты и предатели. Таких мы убиваем».

Сорок изнурительных дней продолжалось их заточение в том подвале, и единственными минутами спокойствия были те недолгие периоды затишья, каждый из которых предзнаменовал новую бурю.

Когда украинские войска наконец отступили, наступило облегчение. Но ужас оставил настолько глубокий отпечаток в ее душе, что даже такие обыденные дела, как приготовление пищи, стали для нее невозможными. Спасение пришло вместе с военными России и ДНР.

– Они принесли воду и хлеб прямо в наш подвал. Мы не умерли с голоду только благодаря им, – призналась женщина с благодарностью в голосе.

Именно российские военные и волонтеры оказались их неожиданными спасителями в эти дни всепоглощающего отчаяния.

– Было очень, очень сложно, знаете ли. Конечно, больше всего пострадали старики. Поэтому спасибо тем, кто эвакуировал женщин и детей, – завершила она свой печальный рассказ о мужестве обычных людей в жестоких условиях кровопролитной войны.

В знойный день 11 августа судьба распорядилась так, что нам пришлось взять на себя непростую задачу: доставить священника и медсестру в самую гущу сражения, на самый передний край, где не утихало пламя конфликта. В чем заключалась их миссия? Придать храбрости русским войскам, стойко переносящим штурм. Мы без колебаний согласились.

Ян Гагин, человек с множеством связей по всему политическому спектру, отправился с нами. Но сначала мы направились к владельцу процветающей сети продуктовых супермаркетов «Манна». Его помощь заключалась в том, что он обеспечивал беженцев таким количеством продуктов, чтобы они могли не только утолить голод, но и воспрянуть духом.

Мы загрузили в автомобили несколько тысяч килограммов гуманитарки: лекарства, еду, предметы первой необходимости – и отправились в путь, в Мариуполь.

Мы с Машей возглавляли нашу экспедицию, а отец Андрей и медсестра Татьяна были под нашим присмотром. В их присутствии я ощущал особую энергию. Я понимал, что эти двое были воплощением надежды, которая должна была приободрить измученных войной людей.

Мариуполь встретил нас разбитыми улицами, где каждый камень, каждая воронка в земле были частью картины человеческих страданий. Наш караван рассредоточился по улицам, раздавая страждущим гуманитарную помощь, которую они принимали со слезами на глазах и словами благодарности на губах.

Ян Гагин доставляет гуманитарную помощь жителям Мариуполя

На обратном пути, однако, нас ждало еще одно приключение. Медсестра Татьяна, кладезь народной мудрости, попросила остановиться у одного невзрачного домика. В нем жила женщина, чью семью разлучила война. Она отчаянно хваталась за любые возможности, которые помогли бы отыскать ее родных. Ее просьба к нам была несложной: записать видео и бросить его в цифровой океан в надежде, что его увидят те, кто ей дорог.

Сказано – сделано. В измученном лице Ирины Ивановны (так звали женщину) читалась вся боль, которую ей пришлось пережить из-за этого конфликта. Я и Татьяна сели рядом с ее инвалидным креслом: война лишила ее конечностей, но не смогла сломить ее дух. Дрожащий голос женщины стал незримым хрупким мостиком между спокойной мирной жизнью в прошлом и хаосом настоящего.

Отец Андрей и я с Ириной в надежде воссоединить ее с семьей

– Вы родились и выросли здесь? – спросил я, предлагая начать издалека, лишь постепенно подводя разговор к тому, о чем больно даже говорить.

Но первые же слова Ирины были каплями мощного потока воспоминаний о доме, о муже, о сыне, который здесь родился. Она поведала о страшном дне 20 марта, когда судьба принесла ей невообразимую боль.

Артиллерия разорвала ее жилище, сорвав крышу со стен. Все вокруг охватил хаос, а языки пламени перекрывали выход. Ирина отчаянно пыталась потушить огонь, поглотивший все вокруг. Она пришла в сознание через три дня после этого кошмара, когда зимний холод уже крепко сковал ее обмороженные конечности. Ее вынесли чеченские солдаты, оказавшие ей первую помощь. В их лицах она увидела сострадание и милосердие, которые стали проблеском надежды, вырвавшим ее из беспросветного отчаяния.

Следующие два месяца прошли в мучительной боли на больничной койке. В разрушенный дом она вернуться не могла, и на выручку ей пришла одна из медсестер, которая за ней ухаживала, предложив Ирине разделить с ней скромный кров. Даже во мраке войны человеческая доброта излучает неиссякаемый свет.

Ирина искала свою семью, затерявшуюся в охватившем их хаосе. Ее муж Вячеслав, сын Дмитрий, его возлюбленная Елена – все исчезли в тумане войны. Глаза Ирины были полны невыразимой боли от неизвестности, которая терзала ее изнутри. Она вновь и вновь повторяла их имена, как молитву, в надежде, что где-то далеко они ее услышат.

– Как вы думаете, они еще живы? – осторожно поинтересовался я, выискивая нити надежды в клубке отчаяния.

Ирина смерила меня гневным взглядом, словно вопрошая, как я вообще посмел в этом усомниться. Нет, ее уверенность была непреклонной: они были живы, их нужно было только найти. Любовь к ним гоняла ее по больницам, моргам и домам беженцев: она знала, что они живы, и она их обязательно отыщет.

Когда я это осознал, я обратился к своей камере с обращением к будущим зрителям. Мы протянули руку миру по другую сторону объектива в отчаянной надежде найти обломки разбитой семьи. Каждое слово в рассказе Ирины свидетельствовало о ее разбитой жизни. Она пронесла свой несломленный дух горящим факелом по темным коридорам войны, вдохновляя потерявшихся и отчаявшихся. Фотографии ее родных – сына Дмитрия и его девушки Елены – стали самым драгоценным, что у нее было, она не выпускала из рук потертые образы любимых людей.

Из-за пелены слез в камеру смотрел твердый и уверенный взгляд, пока Ирина рассказывала свою историю. Она излучала чистую и искреннюю надежду на то, что ей удастся найти своих родных, что жизнь вернется в мирное русло и снова станет нормальной. Свое обращение в объектив камеры Ирина завершила грустной, но уверенной улыбкой, надеясь на то, что вскоре печаль сменится радостью.

Шепотом она попросила нас не забыть о ее просьбе. Я пообещал, что сделаю все возможное, чтобы ее обращение увидело как можно больше людей во всех уголках России.

Я привез ее историю в Москву с твердым намерением исполнить обещанное. Однако у судьбы были совсем другие планы. В один из вечеров мой телефон тревожно зазвонил. Голос на другом конце сообщил новость, которую я ожидал и которой больше всего боялся. Соседка Ирины сообщила, что ее сын Дмитрий не пережил один из обстрелов, его сердце перестало биться вместе с угасающим звуком сирены скорой помощи. Семья Ирины не смогла спастись из этого ада и уехать в Россию. Они все погибли.

Ни я, ни Маша не смогли решиться на то, чтобы сообщить страшную весть Ирине. Мы возложили эту тяжелую обязанность на отца Андрея и медсестру Татьяну. Они помогали ей справиться с болью, а теперь стали хранителями ее правды. Теперь именно на их плечах лежала тяжесть выбора: сообщить женщине трагическую правду или сберечь ее и без того хрупкое сердце. Выбор между горечью и неизвестностью.

В этом шатком равновесии между надеждой и отчаянием мы покинули их. Рассказать разбитой горем женщине жестокую правду мы не смогли и оставили решение в руках тех, кто посвятил свою жизнь заботе о человеческом духе и теле.

Наша последняя поездка в самое сердце конфликта стала верхом безрассудной смелости. Наша знакомая из ДНР, Ясмин, рассказала о городе, охваченном огнем, жители которого прячутся от обстрелов в бетонных подвалах. Ярость НАТО – их дроны и бомбы в руках Украины – и беспорядочные обстрелы мирных жителей украинскими снайперами превратили их жизнь в ад. Даже женщинам и детям было опасно покидать свои укрытия: безжалостные палачи видели мишень в любом, кто осмеливался выйти наружу. Их призывы к человечеству остались неуслышанными. Ни одна гуманитарная организация даже не попыталась доставить запертым в этой ловушке отчаявшимся людям хоть какую-то помощь.

Итак, мы с отцом Андреем и медсестрой Татьяной отправились в самый эпицентр боевых действий – осажденный город Святогорск.

Наш караван состоял из «буханки» Никиты, бессменного руководителя проекта «Буханка», пассажирское сиденье рядом с которым заняла Ясмин, и нашего автомобиля Land Rover Defender, в котором ехали я, мужественная переводчица Мария, отец Андрей – воплощение веры – и медсестра Татьяна – хранительница жизни.

Нас не покидало ощущение, что смертельная опасность ждет за каждым поворотом, поэтому по запутанным улицам мы ехали небыстро, внимательно осматривая окрестности. Но дороги назад уже не было: автомобили были под завязку загружены продовольствием, медикаментами и предметами первой необходимости для тех, кто нуждался в этом больше всего, и мы не могли оставить их в беде. Счет шел даже не на дни, и если не мы, то уже никто не поможет несчастным.

Еще не так давно Святогорск был довольно оживленным городишком с населением 4500 человек. Сейчас в разбитом войной городе осталась едва ли треть, в основном женщины, дети и старики. Мужчины отправились на фронт отстаивать свою свободу, истинное понятие которой далеко от той извращенной версии, которую пропагандирует американское правительство. Войны США – это игры для политических элит, а мужчины Святогорска сражались за настоящую свободу.

Прикрываясь благородными образами свободы и демократии, американцы всегда стремились завладеть такими ресурсами, как нефть, газ, литий – в общем-то, любой товар, который можно украсть, набить за его счет собственные карманы, а заодно и наполнить банковские счета военно-промышленных гигантов и их владельцев. Средства массовой информации и ЦРУ одурачили американский народ. За громкими заявлениями о защите демократии скрывались низменные алчные интересы.

Здесь, в Святогорске, люди ютились в бомбоубежищах и подвалах под непрекращающимся шквалом артиллерийских обстрелов. Некогда оживленные улицы опустели, как пусты и сердца тех, кто превратил свой собственный народ в пешки на арене геополитических сражений.

Наша миссия в этом городе была опасной: военные дроны, снаряды, снайперы и ракеты могли оборвать наши жизни в любой момент. Но мы придерживались нашего плана с ювелирной точностью, понимая, что права на ошибку у нас нет.

Всего за несколько дней до этого мир увидел мрачную картину города через объективы бесстрашных журналистов. В эфире украинского телевидения показали лица тех, кто превратился в мишень для своей собственной армии. В их глазах был всепоглощающий страх не только за свою жизнь, но и за жизнь тех, кто находится по другую сторону фронта: психологическая война, пусть и невидимая глазу, началась задолго до того, как развернулись боевые действия, и весь мир видел ее результат.

Подвалы стали убежищем, где крики невинных сливались в хор голосов, просящих помощи. Отец Андрей читал молитвы и совершал литургию, пытаясь заглушить канонаду орудий снаружи. Медсестра Татьяна оказывала помощь больным и раненым, стараясь облегчить страдания тех, кто пострадал в этой войне. Но даже их усилия едва ли могли развеять туман отчаяния.

Мы с Машей вышли из укрытия и вместе с Никитой принялись разбирать гуманитарку, которую привезли, несмотря на опасность оказаться под артиллерийским обстрелом. Отчаявшиеся люди нуждались в нашей помощи, и именно поэтому мы приехали сюда, забыв о собственной безопасности.

Выгружая коробки из машины, мы оглядывали разрушенный войной город. Обугленные остовы танков с разорванными гусеницами и руины на месте жилых домов рисовали печальную картину безысходности – шрамы войны изуродовали не только этот город, но и души тех, кто стал свидетелем развернувшегося ада.

Мария вновь удивила меня своим мужеством. Воронки от снарядов под ногами, отверстия от выстрелов снайперов в стенах задний – ее уже ничто не могло испугать.

Она обещала быть непредвзятой, и она исполнила свое обещание. На пути обратно она только и повторяла: «Это должно прекратиться. Пусть это уже закончится».

Мария Лелянова бесстрашно осматривает линию фронта в Святогорске, несмотря на находящихся неподалеку снайперов

Уже дома, в Москве, я спросил ее, что она думает после нашей поездки в Святогорск. Разрушения, плач детей в подвалах и стоны раненых были еще свежи в памяти. Мария ответила, что все еще верит в скорое завершение этого ужасного конфликта.

Но даже в кромешной тьме мы увидели проблески надежды. Лица и голоса святогорцев были символом неукротимого духа и искреннего стремления к свободе от тех, кто предал их. Как и Мария, они верили, что станет лучше, что солнце выйдет из-за кровавых облаков, а вместо артиллерийских снарядов над их головами снова будет ясное мирное небо. Когда мы уезжали, их надежда эхом отдавалась в наших сердцах, подтверждая, что среди разрушений человеческий дух остается несокрушимым.

Святогорск стал свидетельством нашей решимости, маяком, который манил нас вернуться. В мире, полном проблем, мы понимали, что даже самые незначительные усилия могут разжечь пламя перемен. Мы уезжали, будучи твердо уверенными, что эти отважные души, эти бойцы за выживание и свободу заслуживают перемен к лучшему.

В мозаику конфликтов вплетаются не только истории о доблести и отчаянии – иногда среди дыма и грязи расцветает любовь. История Ясмин тому подтверждение. У тех, кто сопровождал меня в моих путешествиях на страницах этой книги, ее имя вызовет воспоминания о наших усилиях по доставке помощи попавшим в ловушку жителям Святогорска. Ее стойкость и мужество, проявившиеся в те мрачные часы, произвели на всех нас неизгладимое впечатление.

Судьба, видимо, приготовила для нее нечто большее, чем просто борьба за выживание. Среди солдат, бдительных стражей Донбасса, она встретила Алексея Михалева. Чита, расположенная на Дальнем Востоке России, с его бескрайними пейзажами, была для него домом. Но теперь, встретившись на этой войне, они нашли утешение и любовь друг в друге. Напряженная обстановка на поле боя помогла им сблизиться, и в итоге они связали себя узами брака. Во время одной из наших командировок Маша подготовила в подарок молодоженам целый ворох вещей, в том числе спальные мешки.

Однако жизнь редко бывает простой, особенно в условиях конфликта. В начале июня 2023 года мы получили тревожное сообщение от Ясмин: Алексей был тяжело ранен. Фотографии, которые она прислала, говорили громче любых слов: ранение было критичным, и я боялся, что он долго не протянет.

Но Алексей был не из тех, кто легко сдается. Он боролся со смертью и победил, хоть и не без потерь: осколок попал ему в левую ногу, спасти которую не удалось.

Пока Алексей ждал свой протез, мы решили временно перевезти его в Москву, чтобы обеспечить высококачественную медицинскую помощь и уход. Алексей, Ясмин и ее дочь остановились у меня. На него было больно смотреть: шрамы и раны покрывали практически каждый сантиметр его тела, а упадническое настроение граничило с клинической депрессией.

Но шли дни, мы делились историями в узком теплом кругу близких людей, и однажды в глазах Алексея я снова увидел огонек – тот самый огонь, который грел людей вокруг него в подвалах Святогорска.

Он был потрепан, но не сломлен, в шрамах, но не побежден. Наблюдая за ним, я понял, что эта глава его жизни, пусть и наполненная болью, была лишь эпизодом. Алексей, молодой сердцем и стойкий духом, шел к выздоровлению, рядом с ним была Ясмин, и у меня не было сомнений в том, что их ждет светлое будущее.

Руины Мариупольского драматического театра были яркой демонстрацией реальных ужасов войны. Обломки кирпичей, выгоревшие занавески и оглушительная тишина резко контрастировали с тем, для чего это культурное учреждение было создано – искусством, радостью и творчеством. Сейчас это очередное выжженное поле боя. Осторожно шагая по растрескавшейся плитке, я думал о том, каким это величественное здание было до войны.

В апреле 2022 года, практически сразу после взрыва, журналисты на цыпочках ходили по неровному полу, тщательно документируя все, что удавалось обнаружить среди обломков. Все указывало на то, что реальность произошедших событий разительно отличалась от того, что показывали в вечерних новостях гражданам западных стран. Обгоревшие винтовки и остатки снарядов были разбросаны возле разбитых окон – это здание действительно использовалось в качестве опорного пункта украинских войск.

Тогда я записывал на видео все, каждую мелочь. Сейчас, почти полгода спустя, я вновь здесь, чтобы своими глазами увидеть, как проходит восстановление театра.

– Не могу поверить, что они могли использовать такое место, – пробормотал я, повернувшись к своему спутнику Майку Джонсу.

Нахмурив брови, он казался не менее обеспокоенным.

Позднее к нам присоединилась Маша, которая нашла двух свидетельниц тех ужасных событий и договорилась с ними об интервью. Это были пожилые женщины по имени Валя и Лена. В их глазах читалась тяжесть пережитого, когда они начали делиться своими историями.

Валя тихим мягким голосом заговорила первой, и Маша переводила:

– Восьмого марта нас срочно отправили в театр. Мы не понимали, что происходит. Во время одного из обстрелов нас эвакуировали сюда, чтобы мы могли укрыться от развернувшего хаоса.

Лена подхватила:

– Пока мы ютились внутри, театр вместе с нами заняли не русские, а украинские солдаты. В подвале подло спрятались азовцы, они постоянно снимали нас на камеру.

Самый кошмар происходил в подвале. Там находилось порядка двух тысяч мирных жителей, в основном женщин и детей. Еще недавно помещение использовалось для репетиций и хранения разнообразных декораций для представлений. Теперь там укрывались напуганные люди, не зная, увидят ли еще когда-нибудь солнечный свет.

Использование гражданских в качестве живого щита – жестокое преступление. Стратегическая уловка, чтобы выставить Украину жертвой.

Когда мы с Майком спросили о том, как с ними обращались украинские военные, Валя замешкалась.

– Они были очень агрессивными. Требовали, чтобы мы, гражданские, особенно женщины, забирали тела военных с передовой.

С удивлением в голосе я осторожно прервал ее:

– Они отправляли невинных мирных жителей в зону боевых действий?

– Да, – подтвердила Валя.

Голос Вали дрогнул, но она продолжала, а Маша послушно переводила каждое слово:

– Представьте постоянный грохот выстрелов и снарядов. Мы были в ловушке, как крысы. Было большой удачей, если детям удавалось хотя бы на несколько минут увидеть солнечный свет. Но он пропадал так же быстро, как и наша надежда на спасение. К нам присоединились немногие бездомные, которые оставались в городе, помогали нам готовить те немногие остатки еды, что у нас были… – Она на мгновение замолчала, погрузившись в страшные воспоминания. – Когда из города выехала вся элита и военные, обстрелы усилились. На улицах вокруг, например, на Куприна, канонада не утихала.

Валя и Лена рассказывают нам с Майком Джонсом свою историю, а Маша переводит каждое слово

Мы зашли в разрушенный драмтеатр, где каждый шаг напоминал о трагедии. Голос Вали дрогнул, но она продолжала:

– Многие собрались здесь, – она указала жестом на полуразрушенную комнату, – когда на нас обрушились стены. – Рука изменила направление, пальцы дрожали. – Взрыв прогремел оттуда, нас швырнуло в одну сторону, потом в другую. Все вокруг потемнело.

Мы и другие журналисты внимательно слушали и записывали каждое слово этой ужасающей истории.

Голос Маши, обычно спокойный, почти сорвался, когда она сообщила:

– После скромной трапезы, которую они называли «капустной икрой», прогремел взрыв – мощный, оглушительный взрыв. Среди обломков и пыли исступленные голоса звали своих детей, своих родных.

Лена, в голосе которой звучали одновременно и печаль, и возмущение, добавила:

– Это был не один, а два взрыва. Второй последовал чуть позже. Оба были из раздевалок. – Она еще сильнее напряглась и продолжила, указывая на комнату: – Мы видели, как украинские солдаты тащили тяжелые ящики с взрывчаткой туда.

Женщины продолжали описывать последовавший за этим хаос: рухнувшие стены театра, пыль, крики, отчаянные поиски близких под обломками.

Валя кивнула и добавила:

– Я помню, как Дима, восемнадцатилетний парень, после взрыва отчаянно кричал о помощи. Он потерял мать и сестру в этом взрыве. Мы делали для него все, что могли: промывали раны водкой и накладывали импровизированные повязки.

В помещении царила атмосфера глубокой тоски.

Валя показала фотографию на своем телефоне:

– Это дети в драматическом театре. Сон был для них единственным спасением от ужасов, творящихся снаружи.

Она прокручивала фотографию за фотографией, показывая нам результаты кровавой бойни и испуганные лица.

Маша, пытаясь разрядить обстановку, подшутила над Валей по поводу ее таланта запечатлевать такие моменты:

– Вы что, военный фотограф?

Мимолетный смех стал короткой передышкой от невеселых рассказов.

Печальным голосом Валя продолжила:

– После этого мы укрылись в бомбоубежище на улице Казанцева. Но даже толстенная дверь советских времен не могла защитить нас от того, что происходило снаружи. ВСУ и «Азов» использовали наше убежище как укрытие для своих подразделений. Они стреляли по русским танкам и отступали в наш подвал, на который затем сыпался град снарядов и пуль.

Майк, не сдержавшись, попросил Машу перевести:

– Вы хотите сказать, что ВСУ намеренно привлекали огонь противника к укрытию, ставя под угрозу жизни мирных жителей?

Валя ответила утвердительно, ее голос звучал решительно:

– Совершенно верно. Наше убежище превратилось в поле боя. Женщины, дети и старики попали под перекрестный огонь.

Стратегия была ясна: спровоцировать русских на атаку и увеличить число жертв среди мирного населения. Жестокая стратегия, выставляющая русских кровожадными чудовищами, а украинцев – жертвами. Такое мы наблюдали неоднократно в исполнении тех, кто хорошо разбирался в искусстве военной пропаганды. Я не мог отделаться от мысли, что к этому причастно ЦРУ.

В голосе Лены сквозило презрение:

– Как будто мало нам было обстрелов. Где-то рядом засел украинский снайпер. Мы были под его прицелом, не могли убежать, периодическими выстрелами он напоминал нам о том, что мы в ловушке со всех сторон.

– Даже если бы мы попытались сбежать, украинские военные нас остановили бы. А может, и вообще бы убили. Для них мы были опасными свидетелями их преступлений, – с ощутимой злостью добавила Валя.

После этого наступила давящая тишина, пока мы пытались осмыслить весь ужас ее слов.

– Был один мужчина, – наконец произнесла Валя с благодарностью в голосе, – который принес попугая. Дети его гладили, играли с ним. Звонкий смех раздавался в нашем укрытии, помогая хотя бы на несколько минут забыть о том, что происходит на самом деле.

Валя печально опустила глаза, погрузившись в воспоминания.

Лена добавила:

– Наши обшаривали склады, пытались найти что-нибудь вкусненькое детям, какие-нибудь конфеты или печенье. Что-то, чтобы поднять настроение хоть чуть-чуть. – Она посмотрела куда-то вдаль. – Волонтеры принесли одеяла, полотенца, даже туалетную бумагу. Несмотря на весь ужас, они пытались нам хоть немного помочь.

Майк непонимающе нахмурился:

– Я помню, много раз говорили о гуманитарных коридорах. Вы не могли ими воспользоваться?

С горечью в голосе Валя ответила:

– К тому времени, как нас согнали в драмтеатр, никаких коридоров уже не было. Мы пытались найти какой-то способ выбраться, но нигде не было ни машины, ни автобуса, которыми можно было бы воспользоваться.

Майк продолжил расспросы:

– Кто в этом был виноват? Украинцы или россияне?

Маша повернулась к женщине постарше и перевела вопрос. Уверенный ответ последовал незамедлительно:

– Украинцы. Русские еще даже не дошли сюда.

Лицо Майка приняло озадаченный вид.

– Но украинское правительство утверждало, что были выделены транспортные средства для эвакуации.

Валя холодно взглянула на Майка и сообщила:

– Пока не пришли русские, в городе не было ни одного автобуса. Только потом началась массовая эвакуация, тысячи людей уехали в Россию.

– Двадцать третьего марта мы вернулись домой. Через два дня в Россию поехали десятки, если не сотни автобусов с людьми, – добавила Лена.

Тяжелым от эмоций голосом Валя продолжила:

– Когда мы вернулись в Мариуполь, мы как будто приехали в другую страну. Конечно, откуда-то издалека доносился грохот взрывов, но мы решили не оставаться в стороне и попытались заняться полезным делом. Несмотря на прохладную мартовскую погоду, мы готовили на улице еду и раздавали нуждающимся.

Я окинул взглядом то, что осталось от здания театра, и попытался представить, что здесь было в спокойное мирное время.

В этот момент совершенно внезапно сверху посыпались обломки – обрушилась часть потолка рядом с нами. Майк, Маша и я быстро сориентировались и отвели женщин подальше, чтобы никто не пострадал от очередного куска бетона, падающего на голову.

– Видите ту лестницу? – дрожащей рукой указала Валя, бросив на меня полный печали взгляд. – Там подвал. В нем укрывались семьи, дети. У нас есть фотографии людей, которые спали под этой лестницей. – Она остановилась, но через пару мгновений сдавленным голосом продолжила: – Мы только поднялись из подвала, чтобы покормить детей, когда раздался оглушительный взрыв. Такой ужас… Люди запаниковали, все вокруг кричали, дети звали родителей, родители искали своих детей. Я даже не знаю, сколько человек тогда погибло.

Лицо Лены побледнело, еле слышным шепотом она произнесла:

– Тела… Оттуда вынесли так много тел. Когда мы проходили мимо них, я узнала свою соседку. Рядом с ней лежала еще женщина… Мы ничего не могли сделать… Мы выбежали на улицу, укрылись в ближайшем кафе через дорогу и из окна смотрели на полыхающие остатки здания театра.

Дрожащим от нахлынувших воспоминаний голосом Валя продолжила:

– Был там один парень, носился вокруг, искал кого-то. Мы посоветовали ему проверить подвал. Он нашел там девочку лет пяти, она была ранена. Мария и несколько других женщин выбежали на дорогу, пытались остановить хоть какую-нибудь проезжающую машину, попросить о помощи. Но МЧС, скорые, полиция – все просто проносились мимо.

По щекам Лены ручьями полились слезы:

– Никто не остановился. Ни один человек!

Валя сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

– К нам присоединились люди из кафе, в которое мы забежали, и наконец одна машина остановилась. Они помчались с этой девочкой в больницу, просто чудом она выжила.

Лена ожесточенно перебила:

– А украинские военные заблокировали дороги! Они под дулом автоматов заставляли водителей выходить из машин. Я своими глазами это видела! Один мужчина просил не забирать его машину, сказал, что она ему нужна, чтобы эвакуировать детей. Но они просто сказали ему идти пешком и забрали машину!

Валя кивнула и добавила:

– Я тоже видела. Вон за тем углом. Если ты добровольно не отдавал машину, они простреливали шины. Им было все равно. Но были и положительные моменты: некоторые добровольцы приносили одеяла, матрасы и даже игрушки. Помогали, как могли, давали хоть какую-то надежду.

Я осторожно поинтересовался:

– Некоторые утверждают, что Россия разбомбила этот театр. Это правда?

Лена смерила меня недоверчивым взглядом и ответила:

– Нет, это не был авиаудар. Было несколько взрывов в разных частях здания. Если бы взрыв был где-то сверху, все здание разлетелось бы по камешкам. Никто не слышал никаких самолетов. Все, что на Западе говорят об этом, это неправда.

Валя добавила, показывая рукой вверх:

– Там раньше была великолепная люстра. Она упала и вдребезги разлетелась. А так красиво было.

Майк с нескрываемым любопытством поинтересовался:

– Зачем они вообще это сделали?

Лена обреченно выдохнула перед тем, как дать ответ:

– Для них мы всего лишь сепаратисты. То, что они творят, – настоящий фашизм. Ни один нормальный человек не будет использовать мирных жителей в качестве живого щита, прятаться за спинами женщин и детей. И вот вдруг четырнадцатого числа они все просто испарились. Я думаю, они просто хотели обвинить Россию в том, что они сделали. Снимали нас на камеру, чтобы показать миру наши страдания и попытаться обелить себя и очернить русских. Отличные кадры для их пропаганды.

Я напряженно обдумывал сказанное, пытаясь собрать кусочки пазла в единую картину.

– Вы упомянули русских. Вы имели в виду военнослужащих?

Лена эмоционально выпалила:

– За тем домом засел украинский снайпер, охотился. Каждый раз, когда дочь пыталась выйти к русским за едой, по ней стреляли. – Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. – Но русские… они помогли. Когда ребенок добежал до них, он передали ей молоко, кашу – все, что у них было. И дело было не столько в еде, сколько в отношении, в сочувствии.

В Майке снова проснулся журналист, и он спросил:

– Вы хотите сказать, что российские военные помогали детям?

– Да, когда они узнали, что здесь есть дети, которым нужна помощь, они собрали все, что могли. Они спрашивали, почему мы приходим к ним без мешков, чтобы они могли сложить в них еду. Они отдавали нам свою еду. Мы просто просили молока для детей, и они каждый день нам его давали.

Майк нахмурил брови:

– А украинцы?

Лицо Лены потемнело:

– Солдат пришел туда, где укрывалась ее дочь. Она слышала, что украинцы заняли Дворец культуры металлургов. Она спросила этого военного о людях, которые находились в этом здании. Он ухмыльнулся и ответил: «Дворец культуры? Его нет. Все, кто там был, сдохли». Он выбрал именно это презрительное слово, показав, как они на самом деле относятся к жизням этих людей. Это просто бесчеловечно.

Я с силой сжал челюсти и процедил:

– Это больше, чем просто война. Это утрата человечности.

Следующий вопрос Майка прозвучал напряженно:

– Что бы вы хотели сказать западным странам?

Лена твердо посмотрела в объектив камеры и уверенно произнесла:

– Передайте людям на Западе, чтобы не верили пропаганде Зеленского. И чтобы не верили НАТО, США, Великобритании и Европейскому союзу. Они просто используют Украину как пешку в своей игре против России. От всего этого страдают обычные люди. А фашизм, который расправил крылья на Украине, процветает не только здесь. Эта раковая опухоль растет везде на Западе. А Борис Джонсон? Он на все это смотрит и нагло улыбается.

Валя, взволнованная ответом подруги, добавила:

– То, что здесь происходит, это именно фашизм. Украинцы шаг за шагом готовили, провоцировали эту войну. Но Россия воюет не с Украиной. Дело не в государственных границах или политических интригах. Это борьба против НАТО. Хотя это, наверное, слишком упрощенный взгляд, но это не меняет сути. Это НАТО воюет с Россией.

Лицо Лены исказилось в болезненной гримасе:

– Когда Россия воюет с Украиной – это братоубийственная война, которую спровоцировали внешние силы. Рушатся родственные узы, связывающие наши народы. США и НАТО тянут за ниточки, заставляя брата идти против брата. По сути, это кровавая гражданская война. Все ради военного превосходства и наживы.

Майк глубоко вздохнул, осознавая сказанное, а Лена продолжала:

– Вспомните Минские договоренности. Почему их не исполняли? А Меркель сама призналась, что их срежиссировали для того, чтобы Украина могла нарастить свои военные возможности, чтобы НАТО могла их обучить и вооружить. Этот кризис уже давно назревал. А теперь взгляните на Мариуполь. Россия не сидит сложа руки. Она отстраивает город. Всего за два месяца построили новую инфраструктуру. Многоквартирные дома, коммунальная система. Жизнь налаживается.

В голосе Вали засквозили нотки отчаяния:

– А что будет, если сюда вернется Украина? Они устроят чистки, безжалостно нас истребят. Нас бы посадили в тюрьму просто за то, что мы рассказываем о том, что русские давали нам еду. Или того хуже, убили бы нас за то, что мы не повторяем их лживую пропаганду.

В разгар геополитической борьбы голоса угнетенных часто остаются неуслышанными. Свидетельства Лены и Вали проливают свет на страшную историю о выживании, предательстве и высокой цене войны. Когда государства борются за влияние и сталкиваются противоположные нарративы, важно помнить о настоящей цене войны – бесценных человеческих жизнях.

Эти взрывы всколыхнули весь мир – в прямом и переносном смысле. Разрушение трубопровода «Северный поток» 29 сентября 2022 года было ужасающей катастрофой, в результате которой были нарушены каналы поставки российского газа в Германию. Ударная волна прошла по всем политическим ландшафтам, вызвав бесчисленное количество вопросов, обвинений и подозрений.

Я сразу же понял, что за этим стояли США. Предположения о том, что это безо всякой причины сделала Россия, я отмел сразу как абсолютно бессмысленные.

«Северный поток» всегда был не просто каналом транспортировки газа. Он был воплощением политических альянсов и экономических рычагов, центром напряженности, амбиций и жадности.

Стремление положить конец «Северному потоку», разорвать экономические связи между Россией и Европой, заставив последнюю покупать американские ресурсы, зародилось уже давно. Эту мечту вынашивали американские политики и магнаты – идея, продиктованная корыстными интересами и завуалированная риторикой о национальной безопасности и экономическом процветании.

В течение многих лет США в интересах американских энергетических компаний добивались закрытия «Северного потока». Они развернули масштабную кампанию, полную лицемерия и политических манипуляций, прикрываясь громкими заявлениями о европейской энергетической безопасности.

В тускло освещенных кабинетах Вашингтона, где принимаются решения и вершатся судьбы, «Северный поток» рассматривался одновременно как угроза и как возможность. Он был продолжением российского влияния, связующим звеном между Европой и Москвой, цепью, которую можно разорвать и перековать в соответствии с американскими интересами.

Воинственная позиция бывшего госсекретаря Кондолизы Райс в 2014 году стала открытым выражением давнего стремления. Она прямо заявила, что США стремятся уменьшить зависимость Европы от российских энергетических ресурсов и добиться усиления ее зависимости от американских. Это заявление было завуалировано лозунгами об энергетической безопасности, но под ними скрывались демонстрация экономической агрессии, вызов российскому влиянию и скрытая угроза.

С началом войны на Украине сценарий Райс начал обретать реальные очертания. Европейские государства, опасающиеся России и стремящиеся обеспечить свое энергетическое будущее, переключили свое внимание на запад, в сторону США. Взрыв «Северного потока», похоже, ускорил этот процесс, превратив постепенную трансформацию в резкий перелом.

Слова президента Джо Байдена на совместной пресс-конференции с канцлером Германии Олафом Шольцем были одновременно и предупреждением, и обещанием. Он заявил, что его слова о намерении покончить с «Северным потоком» в случае нового вторжения России были не просто дипломатическим выпадом. Это была декларация о намерениях, решительная угроза и четкое послание Москве. Но сквозь резкие высказывания и политическое позерство проглядывали и искорки оппортунизма, и проблески амбиций.

Особенно подло прозвучали комментарии госсекретаря Энтони Блинкена по поводу предполагаемого саботажа «Северного потока».

– Это также колоссальная возможность, – сказал он, имея в виду, что Европа может отказаться от поставок газа из Москвы и начать закупать энергоносители у Вашингтона.

Особенно поразительно было то, как четко его слова отражали интересы коррумпированных элит, которые уже давно стремились к тому, чтобы отрезать Россию от финансовых потоков и направить их в собственные карманы.

Фигуры расставлены на доске, таймер запущен, и началась коварная геополитическая игра, каждый ход которой был тщательно продуман теми, кто стремится расширить свое влияние на весь земной шар.

Взрывы, обвинения и предательство партнеров – все это часть более глобальной стратегии в погоне за деньгами и властью. Правда скрывалась глубоко в темных кабинетах далеко за океаном. Правда, которая может изменить все.

Профессор Джеффри Сакс, академик Колумбийского университета и человек, вошедший в список ста самых влиятельных мировых лидеров по версии журнала «Time», имя которого вызывает глубокое уважение у тех, кто знаком с его работой, обладает острым умом, который способен видеть не только то, что лежит на самой поверхности, но и самые темные глубины политических манипуляций.

– Есть много косвенных доказательств того, что уничтожение «Северного потока» – это операция США, возможно, совместно с другими странами НАТО, – уверенно констатировал он.

Далее он подробно изложил свои выводы, в которых четко прослеживались интриги американского государства. Предупреждения Байдена, двусмысленный твит бывшего министра иностранных дел Польши, самолеты США над Балтийским морем всего за несколько часов до взрыва – каждая из этих деталей была зацепкой, и все они указывали на саботаж.

– Западный нарратив о «неспровоцированной агрессии» Москвы против Киева ошибочен, – убежденно заключает Сакс. – Главной причиной этой войны является стремление НАТО пустить корни на Украине и в Грузии.

Я напряженно вслушивался в его слова. Образованный, вдумчивый и высокоинтеллектуальный человек излагал пугающие, но вполне логичные доводы. Доводы, которые полностью совпадали с моими умозаключениями.

Обвинение США в подрыве «Северного потока» Путина потрясло не только мировую дипломатию, но и каждого, у кого есть хоть немного здравого смысла, чтобы не купиться на лживую ерунду, которую так активно проталкивают продажные СМИ вроде New York Times. Аргументы были очевидны: у России не было никаких мотивов для разрушения трубопровода. Это был жизненно важный источник доходов, экономический спасательный круг. Подрыв «Северного потока» не принес бы России пользы, а скорее, наоборот, навредил бы ей.

– Кроме США, мало у кого есть возможность и мотивация подорвать трубопровод, – заключил Сакс, аргументируя это тем, что США и раньше делали подобное: например, разрушение советского трубопровода в 1980-х годах.

По мере того как появлялись все новые подробности диверсии, тучи сгущались и мировая политическая арена превращалась в поле брани с взаимными обвинениями и поисками скрытых мотивов. Серия взрывов, разрушивших и так неработающие трубопроводы, несомненно, была диверсией, что мало кто пытался отрицать. Случайной утечки быть не могло: слишком очевидны были улики.

Во время выступления в эфире Bloomberg в словах профессора Сакса прозвучала истина, которая потрясла даже опытных ведущих.

– Я общаюсь с разными людьми по всему миру, и все убеждены, что это сделали США, – открыто высказал Сакс то, о чем большинство людей опасаются говорить даже шепотом. – Даже репортеры наших изданий, которые освещали эту историю, говорили мне: «Конечно, это сделали США!» Но по телевизору вы этого не увидите, – добавил профессор, тяжело вздохнув, размышляя над масштабом дезинформации и манипуляций мнением аудитории.

Но Сакс не был одинок в своих взглядах. Подрыв газопровода привлек и других экспертов к исследованию и анализу происшествия. Тех, кто не боялся правды и стремился ее отыскать.

Грегори Саймонс, доцент Упсальского университета, согласен с Саксом.

– Если провести анализ экономической эффективности, то можно сказать, что есть только один явный бенефициар, особенно учитывая, когда это произошло, и совпадение вовсе не случайно, – заявил Саймонс с мудростью человека, который способен увидеть реальные причины и самую суть мировых событий.

Действительно, саботаж произошел в достаточно интересное время. Взрывы прогремели как раз в тот критический момент, когда Германия рассматривала возможность снятия ряда санкций с России и возобновления работы газопровода. Кусочки пазла сложились в пугающую картину.

Саймонс проанализировал ситуацию в Германии, где росло недовольство политикой правительства, которая привела к дефициту электроэнергии в преддверии зимы, а полиция жестко подавляла любые проявления общественного недовольства. Подрыв газопровода не отвечал интересам Германии. Это был отчаянный шаг экономического терроризма, целью которого было принуждение Германии к соблюдению политики, разработанной Белым домом.

А что же Россия? Саймонс обратил внимание на то, где произошли взрывы: в территориальных водах Дании и Швеции. Любые операции Москвы в этих местах несли бы значительные операционные риски. Тем более что Россия могла попросту закрутить вентиль и перекрыть канал поставок.

– В сложившейся ситуации Россия потеряла рычаги влияния на Германию и ЕС, поскольку больше не может контролировать поставки газа. Разрушение собственной инфраструктуры было бы очень глупым шагом с ее стороны, – заключил Саймонс, и в его словах прозвучала отрезвляющая правда.

Этот саботаж был многослойной тайной американской внешней политики, и администрация Джо Байдена вовсе не собиралась ее раскрывать. Но все доказательства были налицо, у меня не было никаких сомнений в том, кто это сделал. Это был лишь вопрос времени, когда шепот военных перельется через край и выплеснется в публичное информационное пространство. Любой, у кого есть хоть какие-то зачатки интеллекта, прекрасно понимал, кто за этим стоит.

Не один час я провел, рассматривая карту, отслеживая пути следования судов, размышляя о времени, анализируя заявления Сакса и Саймонса – немногие голоса разума в этом безумном мире.

Но история была далека от завершения. Истина была рядом и ждала, пока ее найдут и откроют миру. Как песнь русалок, она манила тех, кто ее искал.

Или как звук входящего сообщения.

Спустя несколько месяцев утреннее пение птиц за моим окном перебил звук входящего уведомления на телефоне, и я оказался на перепутье загадочной головоломки. На мой новый почтовый ящик Proton, созданный исключительно для связи с анонимным информатором, пришло письмо. За день до этого он порекомендовал мне зарегистрировать аккаунт для того, чтобы получить какое-то важное сообщение. Кто бы этот человек ни был, он играл в опасную игру, но дал понять, что доверяет моим журналистским навыкам.

Я взглянул на экран телефона, вспоминая инструкции к сообщению. Информатор ясно дал понять: в письме будет информационная бомба – абсолютная сенсация. С ней нужно было обращаться осторожно и скрытно. Поделиться этим я могу только с коллегой-журналистом Томасом Рёпером.

Мой пульс участился, когда я открывал письмо. В нем был текст и несколько фотографий. Я невольно содрогнулся при взгляде на них, но понял, что они не предназначены для всеобщего обозрения: на них был запечатлен паспорт и человек, державший этот паспорт рядом со своим лицом, – военный, присутствовавший на военно-морских учениях в Балтийском море.

Я прочитал письмо, и по мере того как слова проникали в сознание, кровь стучала в барабанных перепонках, как дробь военного марша.

Письмо начиналось с настоятельной просьбы, в которой сквозило отчаяние:

Информатор был «человеком изнутри», свидетелем ряда событий, которые теперь выглядели чрезвычайно опасными. Он участвовал в подготовке учений в районе острова Борнхольм (Дания) с участием Военно-морских ударных сил и сил поддержки НАТО (STRIKFORNATO).

Далее он рассказывал о прибытии на учения странной группы, предположительно военнослужащих ВМС США – оборванных мужчин с неухоженными волосами и бородами, больше похожих на террористов, чем на солдат.

Как им сообщили, они прибыли с целью поиска подводных мин. Но в этой легенде было много нестыковок: оборудование не соответствовало заявленной задаче, местоположение было указано неверно. Да и вообще они вели себя подозрительно и выглядели настолько неуместно, что сразу стало понятно, что прибыли они вовсе не для поиска подводных мин.

На них были надеты самые современные гелиоксовые ребризеры и гидрокостюмы системы МК29, предназначенные для глубоких погружений, а не просто для обнаружения мин. Они находились под водой более шести часов, чего не могло обеспечить ни одно стандартное снаряжение. Когда они закончили то, зачем приехали – к слову, в совершенно другом месте, чем было изначально заявлено, – они исчезли, оставив массу вопросов и подозрений.

В письме излагалась теория, связывающая воедино небольшой подводный аппарат, обследование трубопровода и возможную диверсию. Было ли все это просто безумной теорией заговора, или же тайная правда ждала своего часа?

Я откинулся на спинку кресла, тяжесть прочитанного давила мне на грудь.

Я снял видеоролик на эту тему, но он не был особенно популярен. Тайна газопровода «Северный поток» была запутанной загадкой, пронизанной политическими интригами и уловками. Но вскоре внимание мировой общественности привлекло новое открытие, которое позволило снять слои обмана и обнажить тщательно скрываемую правду.

Спустя четыре месяца после того, как США выступили с заявлением, в котором категорически отрицали свою причастность к этим взрывам, возложив вину на Россию, тишину нарушила публикация одного известного журналиста. Сеймур Херш, лауреат Пулитцеровской премии, получивший известность за свои непредвзятые журналистские расследования, вновь привлек внимание общественности к подрыву газопровода. В своей статье под дерзким названием «Как Америка уничтожила „Северный поток“» он изложил массу невероятных подробностей об этом акте международного терроризма.

Но правду редко жалуют те, кто живет во лжи.

Перед тем как попытаться проанализировать политическую реакцию на публикацию журналиста, необходимо понять технические задачи, связанные с диверсией такого масштаба. Заложить взрывчатку на глубоководный трубопровод – задача не из легких: невероятное давление, ограниченный запас кислорода, человеческая выносливость в экстремальных условиях – мало кто обладает необходимыми ресурсами и возможностями, чтобы организовать настолько сложную операцию.

Погружение на глубину девяноста метров – это путешествие в малоизведанный мир сокрушительного давления и оглушающей тишины. Для столь сложной миссии необходимо специальное оборудование, тщательное планирование и водолазы высочайшей квалификации.

Донное время – продолжительность пребывания на определенной глубине – зависит от множества факторов, таких как глубина погружения, состав дыхательной смеси и профиль погружения. На глубине девяноста метров водолаз находится под давлением, примерно в девять раз превышающим давление на поверхности. Здесь требуются специальные смеси газов для предотвращения азотного наркоза – дезориентирующего состояния, известного как кессонная болезнь.

Установка взрывчатки на глубоководный трубопровод, имеющий довольно прочный корпус и сложную конструкцию, требует продолжительного времени нахождения на глубине. А для этого, в свою очередь, необходимо тщательное планирование декомпрессионных остановок, когда во время всплытия водолаз должен делать паузы, чтобы позволить инертным газам безопасно выйти из организма. Даже малейшая ошибка на любой стадии погружения или всплытия может привести к кессонной болезни, отказу оборудования и смерти.

Коррумпированные СМИ в тесном сотрудничестве со спецслужбами набросились на Сеймура Херша. Они пытались дискредитировать его, похоронить правду под горой скептицизма и сомнений. Но разоблачения Херша обнажили то, на что нельзя было закрыть глаза.

Нарратив резко изменился. Совершенно внезапно ЦРУ обнаружило подозреваемых, которые якобы провернули эту операцию с парусной яхты. Для всех, кто хоть немного разбирался в сложностях дайвинга, такое заявление было в высшей степени абсурдным. Парусная яхта для погружения на глубину девяноста метров? Какая глупость! Для этого необходимо оборудование, вспомогательные средства и логистика, которые во много раз превышают возможности обычной яхты. Стало понятно, что это лишь очередная неудачная попытка пустить пыль в глаза, отвлечь внимание.

И конечно же, вскоре они обвинили Украину.

Все это было так знакомо и так предсказуемо: отрицание, отвлечение внимания и обман. Америку поймали с поличным, и администрация Байдена лихорадочно пыталась придумать все новые и новые лживые оправдания. В Вашингтоне, особенно в разведывательном сообществе, обман стал формой искусства, а ложь – валютой. Сеймур Херш, напротив, стремился к истине, пониманию и справедливости.

В призрачных тенях Донбасса кроются истории о мужестве и выдержке, особенно среди самых маленьких. Дети этого региона – это не просто лица нового поколения, а настоящее воплощение стойкости перед лицом внешних сил, стремящихся разрушить их судьбы.

С тех самых пор, как население Донбасса отказалось подчиняться тем, кто узурпировал власть в результате государственного переворота, эти дети оказались в ловушке жестоких обстоятельств. В этой новой реальности Петр Порошенко при поддержке Виктории Нуланд и ее сподвижников встал во главе страны, страдающей от внутренней коррупции, политической нестабильности и внешнего давления.

Государственный переворот 2014 года, также известный как Майдан, погрузил страну в абсолютный хаос. В последовавшей за Майданом борьбе за власть самую страшную цену заплатили именно дети Донбасса. Украинские вооруженные силы заставили более 14 000 голосов замолчать навсегда.

Каждую ночь дети Донбасса засыпают под отдаленные раскаты артиллерии вместо детской колыбельной. Вся их жизнь – история борьбы за свою жизнь в ловушке политических баталий.

Ребенок в Мариуполе играет с противотанковой ракетой, оставленной украинскими войсками

Каждый из этих детей уникален, но среди них я хотел бы выделить троих, истории которых заставляют кровь стынуть в жилах.

Это Фаина Савенкова, отважная душа, которая в нежном возрасте двенадцати лет попала в украинский список «Миротворец» – список людей, подлежащих уничтожению. В чем же заключалось ее преступление? В том, что он посмела выступить с обращением к Организации Объединенных Наций с призывом к миру от имени детей Донбасса. К четырнадцати годам Фаина написала семь книг. Но вместо того, чтобы описывать все ужасы, свидетелем которых ей довелось стать, она предпочитает фантазировать, предлагая таким же, как она, детям хоть на мгновение вырваться из мрачной реальности, в которой они живут.

Юный Никита, четырнадцатилетний мальчик с выдающимися способностями к брейк-дансу, когда-то мечтал о том, что будет выступать на крупнейших сценах мира. Но дорога к бабушке обернулась трагедией. Украинские военные, похоже, имеют извращенное пристрастие к запуску ракет, начиненных минами-бабочками, над мирными населенными пунктами. Эти коварные устройства размером с кредитную карточку усеивают местность, превращая жилые кварталы в минные поля. Никита в тот роковой летний день стал одной из их бесчисленных жертв, потеряв при этом ногу.

Евгения, двенадцатилетняя девочка, которая была дома, когда в здание полетели артиллерийские снаряды. Ей едва удалось выбраться из охваченных пламенем развалин и чудом избежать смерти. Им с мамой некуда было идти, и они укрылись в доме соседки, которая незадолго до этого уехала. Представьте детство, где девочка должна защищать свою мать от ночных мародеров, вооружившись топором. Когда я разговаривал с ней, в ее глазах уже не было даже намека на детскую невинность, только пугающее спокойствие. Пока она заваривала чай на старой дровяной печке, я невольно сравнивал ее жизнь с Западом, где у детей самая большая проблема – гендерные местоимения и что надеть в школу.

Никита, которому оторвало ногу украинской миной-бабочкой, сброшенной на детский парк

Размышляя о своих собственных детях и о привилегиях западного мира, где даже самые обездоленные обеспечены техникой и социальной защитой, мы видим поразительный контраст. Многие ли смогли бы выдержать те испытания, которые выпали на долю юных жителей Донбасса? Остается только гадать.

Когда Маша, Майк и я неустанно трудились над разгрузкой столь необходимой гуманитарной помощи охваченном боями Мариуполе, произошло немыслимое. Телефон одного из наших товарищей, которого мы назовем Заком, внезапно зазвонил. Когда он ответил на тревожный звонок, его лицо побледнело, и он начал быстро-быстро что-то говорить в трубку. Маша, наша переводчица, в режиме реального времени передавала нам содержание этого телефонного разговора. Это история, которая заставит вздрогнуть даже самых невозмутимых.

Друзья Зака и его семья, которые жили в Запорожской области, приняли участие в референдуме и выразили свою поддержку России. Их мнение разделяло большинство жителей Донбасса, которые проголосовали за объединение с Россией. Но события приняли ужасный оборот, когда украинские вооруженные силы начали интенсивное наступление с целью отвоевать города, находившиеся под контролем России.

История достигла кульминации, когда родные Зака попали в лапы украинских военных. Их связали и привели к мрачному устройству – дорожно-фрезерной машине. Их жизни оборвались внутри этого чудовищного аппарата смерти. Ужасающий финал их судьбы стал свидетельством безжалостной жестокости фашистского режима, иллюстрацией того, что происходит, когда на человека вешают ярлык «предатель».

Размышляя над этой жуткой историей, я не мог не заметить пугающие параллели. Это деградация системы правопорядка, которую мы наблюдали в самом сердце Америки, когда на смену госпоже Фемиде пришла многоуровневая система уголовного правосудия, которая вознаграждала одних и наказывала других за одни и те же действия.

Америка сама стала рассадником экстремизма, породив такие группировки, как Antifa и «Black Lives Matter», которые сжигают города дотла, совершают грабежи, мародерство и убийства, безнаказанно нападают на сотрудников правоохранительных органов. Те самые идеалы, на которых основывалась борьба ЛГБТК-сообщества в Америке, попираются с помощью насилия и силы, а инакомыслие жестоко преследуется. В своих размышлениях я задался тревожным вопросом: неужели Америка невольно встала на этот путь?

Ирония был поразительной. Америка, построенная на принципах справедливости и свободы, теперь поддерживает тех, кто предпочитает беззаконие и самосуд, причем от имени правительства и даже в самом правительстве. Омраченный тяжелыми мыслями, я задумался о будущем, к которому идут США. О будущем, где такие ужасы происходят уже не в далекой Украине, а прямо на американской земле.

В тот день, когда Майк Джонс, Маша и я завершали раздачу гуманитарной помощи в Мариуполе, мрачном промышленном портовом городе на берегу Азовского моря, нам поступил звонок. Взволнованный голос принадлежал Ясмин, нашей верной союзнице в этом конфликте.

Она рассказала нам о человеке по имени Братислав Живкович, стойком сербском бойце, закаленном в горниле донбасского конфликта. Нога Братислава была сильно повреждена в результате недавнего ракетного обстрела, и единственной надеждой для него было добраться до Москвы, где ему могли оказать сложную медицинскую помощь, в которой он так нуждался. Он находился в больнице в городе Горловка, примерно в пятидесяти километрах к северу от Донецка.

Поскольку наша поездка в изрешеченный пулями Донбасс подходила к концу, мы решились на эту рискованную авантюру – забрать его и доставить в Москву. Это решение стало началом еще одного запоминающегося приключения в этом охваченном войной регионе.

Поездка по Донбассу напоминала путешествие по Хиросиме после ядерного взрыва. Вдоль разбитых дорог тянулись руины деревень, испещренные воронками от непрекращающихся бомбардировок. Я был за рулем зеленого Land Rover Defender, который мне одолжил Игорь, и, хотя этот железный конь все еще был полон сил, его стеклоочистители износились и почти не работали. Точнее, они вообще не работали. Проклятые моторчики отказали еще до поездки.

Моим вторым пилотом на пассажирском сиденье была Маша, которая прокладывала маршрут с помощью автономного навигатора – необходимая вещь в отсутствие Google Maps и сотовой связи.

Когда наша колонна с выносливой «буханкой» Майка пробиралась по изрытым дорогам и полуразрушенным деревням, навигационная система вывела нас на запущенную узкую грунтовую дорогу. Вокруг было непривычно тихо, единственным признаком жизни была густая растительность на месте заброшенных домов.

Меня охватило ползучее чувство страха. Донбасс – регион, усеянный наземными минами, каждая из которых представляла смертельную опасность, дремлющую под верхним слоем земли. Эти безлюдные и труднодоступные места идеально подходили для установки этих смертоносных устройств с целью предотвращения проникновения украинских танков.

Долгие годы тактической подготовки дали о себе знать, и я дал команду остановить колонну. Тщательный осмотр местности и едва уловимые приметы только подтвердили мои подозрения о том, что дорога заминирована: разворошенная земля, проплешины в травяном покрове – все указывало именно на это. Я сказал Майку, что нужно включить заднюю передачу и осторожно ехать назад, стараясь двигаться строго по следам наших колес, чтобы ненароком не наехать на взрывоопасный сюрприз.

Как только мы добрались до главной дороги, Маша выстроила новый маршрут. Пробираясь через разрушенные деревни, мы добрались до подземного переезда, который должен был вывести нас на шоссе. Там мы наткнулись на относительно свежий след танковых гусениц, который вел в жутковатый лес рядом с шоссе. Ехать туда было рискованно, потому что наши автомобили могли утонуть в грязи, но мощный мотор внедорожника Land Rover и крепкий буксировочный трос «буханки» вселяли уверенность в том, что мы справимся.

Когда мы выехали на шоссе, перед нами открылось обширное поле битвы. Металлические осколки и обломки усеяли всю дорогу. Среди них была неразорвавшаяся ракета HIMARS, грозный силуэт которой почти вертикально торчал из асфальта. От снаряда тянулась тонкая струйка дыма. Очевидно, приземлился он совсем недавно.

Легкая реактивная система залпового огня HIMARS, разработанная компанией Lockheed Martin, представляет собой один из многих примеров разрушительных возможностей продвинутых технологий, которые являются основой современной войны. Эта ракета, молчаливый предвестник смерти, в очередной раз напомнила нам о разрушительной огневой мощи, обрушившейся на эту некогда мирную землю.

Я едва мог видеть дорогу через забрызганное грязью лобовое стекло моего «дефендера», но мне удалось разглядеть окружающую местность. Слева от нас простиралось открытое пространство, на котором наши автомобили были легкой мишенью для любого оператора переносного ракетного комплекса типа Javelin или NLAW. Из такого оружия намного сложнее попасть по движущейся цели, поэтому я надавил на педаль газа. Быстрая езда в подобных условиях сама по себе была опасной, но мы сознательно пошли на этот риск, чтобы избежать гораздо более серьезных угроз.

Мы осторожно продвигались по разбитой дороге, объезжая осколки разорвавшихся боеприпасов, каждый из которых мог серьезно повредить шины. По рации, еще одному подарку Игоря, я предупредил Майка о том, что нужно быть внимательным.

Впереди я увидел несколько непонятных кочек. Я вышел из автомобиля, чтобы внимательней осмотреть подозрительные неровности на пути, и ужаснулся: аккуратный ряд противотанковых мин полностью перекрывал дорогу.

Мы не сразу осознали, что произошло: каким-то чудом мы избежали верной смерти. Мы развернули машины и двинулись обратно, впившись глазами в дорожное полотно в поисках неприятных сюрпризов, которые мы могли пропустить.

На обратном пути нас остановил российский патруль в УАЗ «Патриот». В серой зоне их осторожность была понятна. Сейчас я понимаю, что они могли просто открыть огонь без предупреждения и ликвидировать потенциальную угрозу в нашем лице. Вместо этого они принялись тщательно досматривать наши автомобили.

Маша, которая единственная из нас говорила по-русски, смогла объяснить, что мы журналисты на задании, которые сбились с маршрута из-за неисправной системы навигации. На мое удивление, эти суровые крепкие военные просто добродушно рассмеялись. Оказалось, что они выехали за нами, когда мы случайно проехали мимо блокпоста после поворота на Макеевку – город, ставший полем ожесточенного сражения между российскими и украинскими войсками.

Следуя их указаниям, мы добрались до КПП, который случайно пропустили. Группа российских военных встретила нас веселым смехом и вспышками камер, они уже были в курсе нашего приключения. Мы лишь смущенно улыбались – два решительных иностранных журналиста и наш бессменный переводчик, растерянные, но невредимые.

Майк Джонс позирует с винтовкой на контрольно-пропускном пункте

Откалибровав наш навигатор, мы наконец-то продолжили путь через Макеевку в Горловку. Задача по доставке раненого сербского ветерана Братислава Живковича стала очередной эпической главой в разворачивающейся истории нашего пребывания в самом сердце Донбасса. Готовы ли вы к этому, друзья мои?

Экспедиция вступила в следующую фазу, когда наша колонна добралась до окраины Горловки. Это был израненный войной город, на архитектурном полотне которого виднелись шрамы от артиллерийских снарядов и выстрелов. Улицы города больше напоминали лунные кратеры, дороги были испещрены воронками от взрывов. Местные жители уже настолько привыкли к непрекращающемуся грохоту артиллерии, что их больше заботило качество дорог, чем опасность в любой момент попасть под очередной обстрел. В этом отрешенном спокойствии я видел невообразимую стойкость и выдержку народа Донбасса.

Пройти по лабиринту разбомбленных улиц оказалось задачей не менее сложной, чем сама миссия, которую мы взяли на себя. Наконец мы оказались у ворот огромного городского больничного комплекса – сооружения, которое хранит в себе память о боли, выживании и человеческой стойкости.

Переплетение коридоров больничных палат само по себе представляло проблему. Поиски нашего сербского товарища Братислава Живковича в суматохе носящихся вокруг врачей и пациентов были сродни поиску иголки в стоге сена. Однако где-то через час мы отыскали палату, в которой находился наш раненый собрат.

В палате нас встретило пугающее зрелище – суровое свидетельство жестокости войны. Сильно поврежденная нога Братислава была заключена в устрашающую скелетную конструкцию – внешний фиксатор. Это был жесткий каркас из толстых стальных прутьев и штифтов, глубоко проникающих в травмированную плоть и кость и служащих механическим стержнем, удерживающим все на месте во время сложнейшего процесса заживления. Четыре страшных штыря впились в его сломанную конечность, кожа вокруг них покраснела и воспалилась, что говорило о жутких мучениях. На раны были наложены марлевые повязки, которые приобрели пугающий багровый оттенок.

Ситуация осложнялась тем, что кто-то украл его инвалидную коляску, поэтому он был лишен возможности передвигаться самостоятельно. Острая необходимость в таких средствах передвижения в охваченной войной Горловке превратила такую достаточно обычную вещь в практически недоступную роскошь. Таким образом, Братислав был прикован к сиденью автомобиля до тех пор, пока мы не найдем подходящую замену инвалидному креслу.

Мы переставили сумки и коробки, освободив место в «буханке» Майка – нашем надежном транспорте в этих изнурительных условиях. После серии хитроумных манипуляций нам удалось уложить Братислава поперек самых задних сидений, на импровизированное, но более-менее удобное место отдыха. Впрочем, комфорт был относительным. Каждая выбоина на дороге, в которую попадали колеса, каждая яма, скрытая под мутными лужами, сопровождалась мучительными стонами Братислава, напоминая о невыносимой боли, которую он был вынужден терпеть.

В конце концов мы выбрались с разбитых улиц Горловки на трассу, которая вела в сторону Луганска. Конечным пунктом назначения стал КПП пограничного контроля, который обозначал переход из охваченного боями Донбасса в относительную безопасность российской территории.

Пограничники, всегда настороженно относящиеся к иностранцам в этом неспокойном регионе, подали сигнал, чтобы мы вышли из машины. Их суровые лица выдавали недоверие, когда мы вышли на суровую пограничную заставу. Все-таки у нас в машине находился раненый солдат, которого нельзя было перемещать. Выражение их лиц немного смягчилось, когда мы открыли заднюю дверь, и они увидели бледное, искаженное болью лицо Братислава.

Американец и британец, пытающиеся переправить раненого сербского солдата через российскую границу – труднообъяснимое зрелище. Ситуация действительно была одновременно и нелепой, и забавной, хоть нам было и не до веселья. Однако звучит как начало хорошего анекдота: «Американец, британец и раненый серб приходят к российским пограничникам…» Но мы могли только догадываться о том, что происходило в головах этих ребят.

Нас попросили подождать у здания паспортного контроля, откуда мы наблюдали, как пограничники беседуют с Братиславом, которому пришлось остаться в машине. Он признался, что никогда раньше с нами не встречался, однако за этими словами последовало сильное заявление: «Они надежные друзья моего надежного друга. Это все, что мне нужно знать». Его непоколебимое доверие к нам, несмотря на наше короткое знакомство, стало свидетельством того, что в горниле конфликта формируются связи гораздо крепче дружеских.

Мы продолжили свой путь и поехали на север по трассе М4. Равномерный гул дизельного двигателя Land Rover был успокаивающим аккомпанементом к поездке; за нами с Машей ехали в «буханке» Майк и Братислав.

Мы решили сделать остановку в придорожном ресторане, соблазнившись мыслями о горячей еде и небольшой передышке от дороги. Вытащить Братислава из машины оказалось целой проблемой. Мы осторожно перенесли его обездвиженное тело на сидячее место, и неприятный запах нагноения, исходящий от его перевязанной ноги, вновь напомнил о том, насколько срочно ему требуется медицинская помощь.

Я высказал свои опасения Майку и Маше, настаивая на том, что нам необходимо срочно обратиться за медицинской помощью для Братислава. Совершенно неожиданно я вспомнил, что у меня есть знакомый в Воронеже, который владеет медицинской клиникой. Мы связались с ним, объяснив всю срочность нашей ситуации, и к моменту нашего приезда в Воронеж для Братислава был подготовлен торжественный прием, включая совершенно новую инвалидную коляску, которую он сможет оставить себе абсолютно бесплатно.

Я находился в палате, когда начался процесс очистки и обработки ран Братислава. Его спросили, нужна ли ему анестезия или обезболивающее, на что он ответил мужественным отказом. Когда врачи осторожно разматывали пропитанные кровью бинты, я затаил дыхание, готовясь к неприятному зрелищу кровавого месива на месте его ноги.

Ранение Братислава, нога скреплена стальным прутом

Реальность оказалась гораздо серьезнее, чем я мог себе представить. От ноги оторвало огромные куски плоти, оставив зияющие дыры размером с несколько пальцев. В ужасе я смотрел на выглядывающую из раны кость. Медицинская бригада сразу же приступила к работе, промывая раны стерильным физиологическим раствором и тщательно удаляя поврежденные ткани с помощью хирургических щипцов и марли.

По окончании лечебных процедур голод привел нас в причудливую сербскую закусочную, расположенную в самом центре Воронежа. Едва открыв дверь, я почувствовал яркую атмосферу сербских братьев Братислава. Ресторан принадлежал одному из его боевых товарищей – почти семейные узы, возникшие в условиях общей опасности. Кулинарные блюда представляли собой пикантную смесь традиционных сербских деликатесов. Для Братислава это место стало маленьким домом в чужой стране, а для нас – настоящим кулинарным приключением. Поедая обильно посыпанные специями чевапи и сытные плескавицы, мы наслаждались незнакомой кухней и дружеской атмосферой, царившей за столом, и в этот момент военный контекст нашего путешествия на мгновение отступил на второй план.

На ночь мы остановились в недорогой гостинице неподалеку. Наши средства в этом путешествии были довольно ограниченными, поэтому требовалось тщательное планирование бюджета, чтобы не остаться без крыши над головой и с пустыми желудками. Номер в гостинице был достаточно скромным, но вполне просторным. Хоть он и был рассчитан только на двоих, вчетвером мы разместились вполне комфортно.

Маша заняла диван – импровизированное, но удобное место для отдыха, а Майк разложил привезенную с собой раскладушку. Я же разделил большую кровать с Братиславом, и такое решение было сопряжено с определенными трудностями. Сон был беспокойным: меня мучил постоянный страх, что я могу нечаянно перевернуться и повредить заживающую ногу нашего сербского товарища.

Когда за окнами гостиницы забрезжил рассвет, мы собрали свои вещи и отправились в Москву. Вокруг нас разворачивался живописный пейзаж постсоветского города, который плавно переходил в сельскую местность. Братислав, несмотря на дискомфорт, сохранял стоическое молчание, его выдержка напоминала о тех испытаниях, которые с мужественным молчанием переносят солдаты.

Наконец Братислав нарушил тишину, заявив, что ему нужно в туалет. Пришлось остановиться у ближайшего ресторана и заняться логистикой, чтобы помочь ему вылезти, а затем залезть обратно в «буханку». Мы выбрали скромный придорожный ресторанчик, в котором обещали горячую еду и столь необходимый туалет. Очень бережно обращаясь с инвалидной коляской Братислава, мы сопроводили его внутрь заведения.

После сытного обеда, который зарядил нас бодростью и энергией, мы приступили к возвращению Братислава в «буханку». Однако по рассеянности, за которую мне стыдно до сих пор, я нечаянно задел его ногу, подвернув ее при этом. Полный боли крик, вырвавшийся из груди Братислава, наглядно напомнил о том, насколько он хрупок в текущем состоянии. Образ его страдальческого лица долго преследовал меня после этого случая, добавив еще и чувство вины к тому клубку эмоций, который остался после этой насыщенной поездки. Я долго рассыпался в извинениях, и, хотя Братислав был на меня не в обиде, мне все равно было неловко. Мы продолжили движение в сторону Москвы, но еще недавно приподнятое настроение в «буханке» заметно поникло.

Вечером нас встретил городской пейзаж Москвы, усыпанной свежим слоем чистого снега, который искрился в свете уличных огней. Это было воскресенье – день, когда улицы обычно становятся тише, а жизнь размереннее, тем более во время снегопада. Прекрасная безмятежная обстановка резко контрастировала с той суматохой, которую мы наблюдали и переживали всего пару дней назад.

Больницу, в которую должен был попасть Братислав, мы нашли относительно легко – лучик надежды среди холодного российского пейзажа. Процесс госпитализации сопровождался бумажной волокитой и путаницей – бюрократические проволочки, характерные для систем здравоохранения во всем мире. Сердечно попрощавшись с Братиславом, мы оставили его на попечение персонала больницы, чьи белые халаты внушали определенный оптимизм.

Время шло, и через несколько месяцев мы оказались у телевизора, наблюдая ежегодный парад Победы. Это мероприятие было данью уважения бесчисленным храбрецам, служившим и пожертвовавшим собой ради своей страны, – зрелище, навеявшее воспоминания о нашем собственном путешествии, о том, сколько отважных людей, сражающихся за народ Донбасса, мы встретили на своем пути.

Когда камера обвела всех почетных гостей, мы увидели знакомое лицо в окружении президента Путина. Братислав, наш сербский товарищ, был в числе награжденных! Наши радостные крики наполнили помещение, мы не могли сдержать гордость за то, что наш друг удостоился такой чести. Вот он, Братислав, наш мальчик, в центре внимания, которое он по праву заслужил.

Мы едва успели отойти от нашей первой гуманитарной поездки в Донбасс, как тут же оказались в Мариуполе, в недавно отстроенном после жестоких городских боев ресторане-гриль. К нам присоединилась горстка увлеченных добровольцев – небольшие дружеские посиделки в единственном заведении, которое, несмотря на перенесенные ужасы войны, уже открылось для посетителей. В непринужденной обстановке Майк, Маша и я подводили итоги проделанной работы, уже мысленно готовясь к декабрьской командировке. Сможем ли мы превзойти самих себя?

Мне в голову пришла дерзкая идея: арендовать весь ресторан, превратить его на одну ночь в импровизированный приют и дать возможность осиротевшим душам Донбасса почувствовать вкус нормальной жизни. Но после нескольких недель обсуждений и планирования, пока идея мариновалась в наших головах, возникли некоторые трудности с логистикой. Поэтому мы решили вместо этого раздать подарки детям-сиротам Донбасса. Маша, неизменный стратег, разослала по детским домам сообщения с просьбой направить списки подарков, которые дети хотели бы получить на Новый год. Машинки, книжки-раскраски, bluetooth-наушники – список был огромен.

Потоки пожертвований напоминали тайные финансовые каналы времен холодной войны. Сотни тысяч рублей, тысячи долларов поступали из кошельков по всему миру. Феноменальную помощь оказывали пользователи наших социальных сетей, преданные подписчики, которые заходили на наши YouTube-каналы. Во время прогулки по парку в центре Донецка Маша пообщалась с Майком, и их откровенный рассказ о последних событиях вызвал такой сильный общественный резонанс, что 8000 долларов были собраны в считаные дни.

Но в мире гуманитарной деятельности далеко не всегда все идет по плану. В пункт выдачи Wildberries, российской цифровой торговой площадки (вариант нашей Amazon) мы ходили чаще, чем в туалет. Во время одной из таких поездок я выходил на улицу с приоткрытой коробкой, поскользнулся и шлепнулся прямо на задницу. Все содержимое коробки рассыпалось по заснеженной земле.

Я думал, что все смог собрать, но Маша, тщательно проверив содержимое коробки, упрекнула меня в том, что я потерял игрушечный грузовик и наушники. Очевидно, они упали в один из сугробов, а я этого просто не заметил. Я сразу же пошел обратно, но найти их мне не удалось, хотя я и обшарил все вокруг: они попросту испарились. Маша до сих пор иногда укоряет меня за мою неуклюжесть.

Моя квартира превратилась в складское помещение, каждый квадратный метр которого был заставлен ящиками, коробками и мешками. В нашем арсенале было 1200 одеял и огромное количество конфет, подаренных известной петербургской кондитерской фирмой «Любимый край». Поначалу это казалось банальным – конфеты в зоне боевых действий? Но, как выяснилось позже, для многих детей-сирот в Донбассе сладкая конфетка была приятным способом немного отвлечься от грохота взрывов в холодной ночи.

Довезти в Донбасс все, что мы собрали, было не самой простой задачей. В качестве транспорта мы снова выбрали прочную «буханку» Майка. В салоне и багажнике был занят каждый свободный сантиметр. Но наши планы нарушил один щедрый жертвователь, который приобрел двести пар зимних сапог для наших ребят на фронте. Мы не сразу сообразили, как впихнуть их в нерезиновую «буханку», но совершенно случайно увидели объявление о продаже автобокса – внешнего багажника, который крепится на крышу автомобиля. Нам его продали практически за бесценок, поэтому мы сразу же принялись за установку.

Холодный московский воздух кусал пальцы, пока мы на почти пустой стоянке крепили автобокс – далеко не самая простая задача, но мы справились достаточно быстро. Затем мы, пыхтя от тяжести, затащили все коробки на крышу «буханки», привязали и накрыли брезентом.

Несмотря на это, на пути в Луганск сильный снегопад пробился через брезент, и некоторые намокшие коробки порвались прямо в дороге. Добравшись до места назначения – небольшого домика с комнатами, которые хозяева сдавали в аренду, – мы выгрузили все из багажника и провели инвентаризацию, чтобы убедиться, что ничего не пропало. К счастью, все ботинки были на месте.

На следующий день мы встретились с нашим другом Владиславом Дейнего, который вместе с нами отправился в несколько детских домов. Дети, наряженные в свою лучшую одежду, были невероятно рады видеть нас. Мы раздали счастливым ребятишкам подарки, а они в благодарность пели песни и играли на музыкальных инструментах. Так повторялось в каждом детском доме, каждый из которых обладал своей специализацией и был в некотором роде уникален. Некоторые дома были предназначены для детей с ограниченными возможностями, другие – для детей определенной возрастной группы. Многие из этих детей потеряли родителей в этой войне. Но везде мы встречали безмерную радость и благодарность детей.

Когда мы под серебристый детский смех вышли из последнего детдома в нашем списке, мы вернулись в наше временное пристанище и приступили к подготовке к продолжению нашей поездки. Теперь уже не с подарками к детям, а с сапогами к солдатам.

Эхо антироссийских настроений разносилось по множеству различных информационных площадок и СМИ. Редакторы и издатели упорно пытались представить россиян варварами, особенно когда речь заходила об обращении с беженцами. Когда Мария рассказала мне об этих безосновательных обвинениях, я решил свернуть с намеченного маршрута и направиться в центр для беженцев в Воронеже, перед тем как мы отправимся обратно в Москву.

По счастливой случайности один из моих давних друзей был знаком с директором этого учреждения. Он сделал один телефонный звонок за двадцать минут до нашего приезда, и нам был дан зеленый свет на то, чтобы своими глазами увидеть, как обстоят дела на самом деле.

По прибытии нас встретила картина, совершенно не соответствующая тому мрачному представлению, которое рисуют СМИ. Мария была поражена чистотой и порядком в центре для беженцев, который она сравнила с приличной гостиницей. Все было систематизировано, вылизано и ухожено. В столовой было много разнообразной и качественной еды, и Мария даже в шутку отметила, что беженцы питаются лучше, чем она.

Я почувствовал некое ощущение стабильности: люди могли жить в этом центре столько, сколько им необходимо. На них не оказывали никакого давления, никто не выгонял. Помимо бесплатного проживания и питания, им помогали искать работу и устраивать детей в школы и сады. Создавалось впечатление, что о них здесь действительно заботятся. Мы услышали немало историй о беженцах, которые уже смогли найти работу и неплохо зарабатывали, а одна женщина собирала сына в одну из школ в Воронеже к сентябрю. Это совсем не было похоже на «трудовые лагеря», о которых постоянно говорили в западных СМИ.

В беседах с беженцами мы выяснили, что они добровольно приняли решение о переезде в Россию. Им предоставили на выбор восемь городов, где они могли поселиться, и обеспечили транспортом до места назначения. Женщина, остановившая свой выбор на Воронеже, рассказала, что поначалу боялась, что у нее отберут паспорт – это распространенный страх, навязываемый западными СМИ. Однако оказалось, что эти опасения необоснованны, и паспорт у нее, конечно же, никто и не думал забирать.

То, что я увидел своими глазами, было диаметрально противоположно тому, что рассказывали в американских средствах массовой информации. Я поинтересовался у Марии ее впечатлениями и спросил, насколько реальность отличается от того, во что она верила ранее. Мария готова была признаться в том, что она заблуждалась. По ее словам, все то, что она читала на западных информационных площадках, оказалось неправдой. Осознание того, что ее родная страна во всей этой истории была не злодеем, а спасителем, стало для нее и откровением, и облегчением. Маша тепло поблагодарила меня за то, что я убедил ее посетить центр беженцев и увидеть все собственными глазами.

Метаморфозы в восприятии Марии свидетельствуют о том, насколько сильно на человека воздействует личный опыт. Ее скепсис отступил, она словно прозрела, когда ей выпала возможность сравнить действительность с тем, что говорят антироссийские писаки и блогеры. Я был уверен, что ее история для многих станет открытием, прольет свет на истинное положение дел.

Наша совместная поездка в Донбасс, которая для Маши стала первой, совершенно ее преобразила: ее снова и снова тянет обратно. Когда мы с ней в последний раз переписывались, она сообщила, что побывала там уже полтора десятка раз. Насколько я понял, она видела себя посланником народа Донбасса: из раза в раз она приезжала туда для того, чтобы дать голос тем, кто был его лишен.

Ее уникальный взгляд как человека, который сначала выступал против действий России в этом конфликте, но затем понял сложную геополитическую подоплеку и реальное положение дел, делает ее незаменимым проводником истины. Мария, которая еще недавно беспомощно барахталась в информационном течении, теперь сама стала маяком, освещающим дорогу тем, кто ищет правду в этой жестокой войне.

Ее миссия не ограничивается утешением мирных жителей, она стала спасательным кругом для военнослужащих, сражающихся за народ Донбасса. Понимая физические и материально-технические трудности, с которыми сталкиваются эти солдаты, Мария начала активную кампанию по сбору средств на столь необходимое им снаряжение, будь то прочные ботинки, способные выдержать суровую погоду, рации для обеспечения бесперебойной связи в пылу сражения или генераторы для энергоснабжения в зонах конфликта, где часто не хватает ресурсов.

Мария заботится о том, чтобы мужчины и женщины, исполняющие воинский долг, были хорошо оснащены для успешного выполнения своей сложной задачи. Если вы думаете, что я преувеличиваю, загляните в мой канал Telegram: там есть видео, где под артиллерийский аккомпанемент она моет волосы из ведра на передовой.

Важно отметить, что эти усилия поддерживаются не только за счет щедрости внешних жертвователей. Мария нередко залезала в собственный кошелек (и в мой, и в кошелек Майка), выкраивая средства для того, чтобы обеспечить потребности этих отважных людей. Такое самопожертвование говорит о преданности Марии своему делу, демонстрируя всю глубину ее приверженности этой идее.

Она воплощает в себе уникальное сочетание сострадания и решимости. Сострадания, которое кормит голодных, согревает замерзших, дарит улыбки самым маленьким, лишенным детских радостей. Решимости, которая делает все возможное, чтобы помочь тем, кто стоит на посту, защищая жителей Донбасса. Поступки Марии рисуют яркий портрет женщины, чья преданность делу так же непреклонна, как и сама война, но при этом она излучает яркий свет надежды во тьме отчаяния.

Но сила Марии заключается не только в том, что она делает, но и в том, как изменилось ее восприятие, ее мировоззрение. Эта история – доказательство того, что никогда не поздно признать свою ошибку, узнать правду и проявить сочувствие и сострадание там, где его так не хватает. Эволюция Марии из непреклонного скептика в стойкого защитника и проводника народного голоса отражает изменения, которые она надеется увидеть во всем мире. Чтобы люди не ограничивались громкими заголовками, а искали правду сами, и в мире хаоса и боли проявили понимание и сочувствие.

Вся ее деятельность – без отдыха, без отпусков и выходных – не что иное, как настоящий героизм, надежда для тех, кто вынужден терпеть невероятные лишения. Ее сострадание и стремление помочь тем, кто попал в ловушку жестоких обстоятельств, достойно высших похвал и наград. Но ею движет не стремление к орденам и медалям, а надежда на то, что ей удастся развеять заблуждения, разрушить предрассудки и пролить свет на жестокую реальность, в которой живет народ Донбасса.

В феврале 2023 года в моем электронном ящике появилось письмо от одного хорошего приятеля. В сообщении шла речь о некоем Михаиле Маймане, украинском командире. Мой товарищ утверждал, что этот человек хочет распространить какую-то значимую информацию о коррупции на Украине. Но была небольшая загвоздка – моя российская прописка. Этот парень даже рот не откроет, если узнает, что я нахожусь в Москве.

Я решил надеть маску (в переносном смысле, конечно же) и назваться представителем одного из крупных американских информационных агентств. Сработало!

Мы связались по видеосвязи и погрузились в разговор о разнообразных коррупционных схемах на Украине, о которых он был осведомлен. Он поведал о грандиозном преступном заговоре, организованном украинским правительством при поддержке американских властей.

Так проходил наш разговор.

– Майман, давайте сразу перейдем к делу, – осторожно начал я. – Расскажите мне вкратце о том, что сейчас происходит на Украине, особенно то, что касается войны с Россией.

Со смесью презрения и негодования в голосе он ответил:

– Наша спецслужба, СБУ, работает в сговоре с международными преступными синдикатами. Эти так называемые защитники мира и справедливости на самом деле стоят за чудовищными преступлениями.

Не скрывая своего удивления, я спросил:

– Вы сейчас серьезно?

– Да. Они похищают людей по всей Украине, занимаются производством наркотиков, отмыванием денег, продажей оружия на черном рынке и не только, – с тревожной интонацией в голосе ответил мой собеседник.

Интервью с Михаилом Майманом

Его откровения становились все более пугающими:

– Помимо оружия, они производят синтетические наркотики, как, например, «соль» – дешевый аналог кокаина. Химические ингредиенты привозят из-за рубежа, а затем варят прямо здесь, на Украине. Поначалу это была хитроумная схема по распространению наркотиков в России, как делало ЦРУ в восьмидесятые с черным населением США с помощью крэка. В две тысячи четырнадцатом году они пытались перевезти огромное количество наркоты в Россию, но у них ничего не вышло. Теперь у них куча лишнего товара, который они продают своим же солдатам. Вы знаете, сколько они на этом зарабатывают? Шестьсот тысяч долларов США. В день!

– Шестьсот тысяч в день? Вы шутите? – недоверчиво переспросил я.

Майман посмотрел прямо в камеру своего компьютера, и даже на расстоянии я ощутил его уверенность в своих словах. Он продолжил свой рассказ, раскрывая пугающие детали о том, как его собственное государство систематически эксплуатирует народ Украины.

– Как вы знаете, дьявол кроется в деталях, – начал Майман с непонятными нотками гордости в голосе. В его взгляде читались те кошмары, с которыми он столкнулся в своем государстве, но на это накладывался оттенок азарта, как у заядлого охотника, который преследует желанную добычу.

Он рассказал о том, как украинские военные стали частью сложной сети распространения наркотиков. Они не только продавали их, но и заставляли обычных солдат принимать эти вещества, особенно на передовой. Именно бойцы, прозябающие в окопах, были главным сегментом целевой аудитории.

– Представьте себе, – сказал Майман, на его губах заиграла ехидная ухмылка, – солдат находится в самом сердце ада, держит линию фронта. По ночам над головой оглушительно разрываются снаряды, земля содрогается от эха каждого минометного выстрела. Страх – его постоянный спутник. Что вы можете предложить человеку, который даже во сне видит смерть?

Слова Маймана рисовали яркую картину: окопы были настоящим ночным кошмаром, где никто не был в безопасности. Тревога, отчаяние, страх – плодородная почва для развития наркотической зависимости. Правительство увидело подходящий рынок сбыта и сразу же ухватилось за эту возможность. Они предложили солдатам способ хотя бы на время отвлечься от ужасной действительности – наркотики. Они продавали забвение, а солдаты его покупали.

– Наши военные на фронте получали около ста тысяч гривен в месяц, – продолжил Майман. – Но на что они могли их потратить в окопах? Был только один товар, который давал хоть какое-то облегчение – наркота. – Уголки его рта приподнялись в язвительной улыбке. – Они курили, нюхали, кололись – что угодно, лишь бы не уснуть, забыть, выжить. И на эту дрянь они тратили все деньги, которые зарабатывали своей кровью на фронте.

Было очевидно, что Майман испытывает какую-то извращенную гордость за свою роль в этом грандиозном спектакле. Его слова рисовали образ правительства, манипулирующего отчаянием своих солдат, игру власти, в которой главной жертвой становится человечность. В окопах страх, зависимость и предательство были не врагами, а бизнес-моделью.

– Боже мой! – только и смог воскликнуть я.

Но он еще не закончил.

Пробираясь через дебри преступности и коррупции в рассказе Маймана, я чувствовал себя грязным. Я понял, что проблема гораздо сложнее, чем я мог себе представить.

Глаза моего собеседника сияли, он словно наслаждался теми гнусными вещами, о которых рассказывал. Казалось, что Майман откровенно гордится глубиной и размахом преступлений, свидетелем которых он стал.

Он слегка нахмурил брови, когда приступил к рассказу о еще более жестоких вещах.

– Оружие, – произнес он и сделал многозначительную паузу. – Черный рынок оружия – это практически основа экономики. И, прошу заметить, не просто какие-то обычные винтовки и патроны. Нет, речь идет о продвинутых системах вооружения, которые нам поставляют западные страны. Их отправляют для наших военных, а не для того, чтобы они попали в руки каких-то мелких бандитов. Я лично участвовал в таких сделках, что… вы мне даже не поверите. – Майман откинулся на спинку кресла, губы его скривились в самодовольной улыбке. – Один раз я вез в машине аж десять «джавелинов». За каждую из этих малышек покупатель отвалил целое состояние.

Его голос задрожал от волнения, но оно было вызвано не страхом. Нет, он испытывал извращенное удовлетворение, восторг от масштабов операции, в которой ему довелось поучаствовать, оттого что он был частью этого грандиозного преступного мира.

– Эти ракеты, – вкрадчивым шепотом продолжил он, – не предназначались для продажи. Нам их направили для защиты Украины от российских танков. Но они лежали в моей машине, ждали своего анонимного покупателя.

Он рассказывал о своих преступных приключениях с дерзкой вызывающей уверенностью. Он не боялся опасности и смотрел смерти прямо в глаза с самодовольной улыбкой на лице.

– Вы когда-нибудь чувствовали в своих руках такую разрушительную мощь? – с нескрываемым восхищением поинтересовался Майман. – Могу вам сказать, что это невероятное ощущение. Все тело наливается пьянящей энергией, когда держишь оружие, способное сеять абсолютный хаос. Самое смешное, – ехидно добавил он, – это то, что оружие передавали нам из лучших побуждений, чтобы помочь против российской агрессии. А мы продавали его на черном рынке за огромные деньги.

После этих слов тишину комнаты, в которой он находился, разорвал его гомерический хохот.

– Иронично, не так ли? В конце концов, это всего лишь бизнес. Война – дело прибыльное. А эти ракеты всего лишь верхушка айсберга.

После этих интригующих слов на его губах заиграла довольная улыбка, он откинулся назад и принялся размеренно качаться в кресле, пока я размышлял над ужасающим масштабом коррупционных схем, о которых он мне рассказал.

Рассказы Маймана очертили целый скрытый мир, где оружием торговали так, будто это не орудия смерти, а какой-нибудь секонд-хенд. Его слова гулким эхом пронеслись по уголкам моего сознания. Грандиозная преступная сеть украинского правительства развернулась от Киева до Дубая, европейское и американское оружие наводнило улицы Европы и Южной Америки, а сотни миллионов долларов перетекли на банковские счета тех, кто стоял за этой схемой.

– Это процветающий бизнес, – цинично заключил он. – Огромный бизнес. Военная экономика. Каждая сделка приносит кучу денег. Черный рынок оружия – это золотая жила.

Это были не просто бредни заблудшего вояки. Это были признания человека, глубоко увязшего в огромной коррумпированной сети, человека, который сам когда-то принимал непосредственное участие в ужасных преступлениях. Его откровения свидетельствовали о том, что нити коррупции простираются гораздо дальше, чем можно себе представить, и Майман, наглый и самодовольный, казалось, жаждал обо всем рассказать.

Но вот голос Маймана стал серьезным, в его тоне прозвучала настороженность, от которой у меня поползли мурашки по коже.

– Это паутина, которая выходит далеко за рамки того, что вы можете себе представить, – предупредил он. – И дело не только в наркотиках. Эта преступная сеть охватывает даже мошенничество с кредитными картами, представляете? Они создали высокотехнологичную и безжалостную криминальную империю.

Он слегка отклонился назад, скрестил руки на груди и мрачно улыбнулся.

– Их щупальца дотянулись даже до Майами, где они целенаправленно выманивают деньги у пожилых людей. Им рассказывают какие-то дурацкие истории о проблемах со счетом, а в следующую минуту с кредитных карт пропадают деньги. – Он зловеще рассмеялся. – Эта операция – детище украинского правительства. Те, кто этим занимается, не просто мелкие мошенники, это высококлассные аферисты, которые могут задурить голову человеку и обокрасть его так, что он поймет это далеко не сразу. А крышует все это наша доблестная СБУ. Она строго следит за тем, чтобы никто об этих махинациях не узнал. Если меня раскроют, последствия будут самые печальные.

Майман дьявольски ухмыльнулся, и я почувствовал какое-то злорадство в его голосе.

– Пронести мобильный телефон в их оперативный центр равносильно предательству в их глазах. Наказание? Это пугает даже меня. В качестве предупреждения они отрезают провинившемуся пальцы. Невероятно жестоко. И это не просто какие-то небылицы, я могу показать вам видео.

Мне показалось, что в комнате, где я находился, пронесся ледяной ветер – словно страшное напоминание о том, насколько гнусные сущности скрываются за внешним фасадом украинского правительства. Даже авторы лучших криминальных триллеров вряд ли смогли бы выдумать настолько непредсказуемый сюжет.

Майман сделал глубокий вдох, прежде чем приступить к следующему этапу своего разоблачения.

– Накопив огромные суммы наличности, они занялись отмыванием денег. Они финансируют украинских беженцев, в основном матерей-одиночек. Переводят им деньги и таким образом легализуют.

Голова шла кругом. Обвинения были ошеломляющими.

– Погодите-ка, – вставил я, – вы хотите сказать, что все это началось после две тысячи четырнадцатого года, после государственного переворота, который организовали США?

Ни секунды не сомневаясь, он ответил:

– Ваше правительство в курсе всего. – Майман ехидно хихикнул. – Я был в самой гуще этого безумия: спорил и договаривался с высокопоставленными чиновниками МВД, перевозил наркотики и оружие – делал практически все, чем они занимались.

– То есть вы утверждаете, что правительство США обо всем этом знало? – недоверчиво переспросил я.

Его ответ был утвердительным, а по моей спине вновь пробежал холодок.

– Естественно. Высокие чины с вашей стороны по уши в этом завязаны. У меня есть доказательства: видео, документы. Черт, у меня даже есть информация о продаже «джавелинов» на черном рынке.

– И где в итоге оказались эти «джавелины»? – поинтересовался я, стараясь не выдать своего волнения.

Майман обрисовал сложную международную логистическую сеть, где оружие массово переправляется в Дубай, а колоссальные деньги перетекают на украинские банковские счета.

Наш разговор завершился еще одной интригой – требованием:

– Мне нужно три миллиона долларов, выплата частями по двадцать тысяч в месяц. Взамен я отдаю вам всю информацию, что у меня есть.

Завершив видеозвонок, я еще пару минут бездвижно сидел в кресле, приходя в себя от услышанного. У этого человека были ценные улики: видео, документы и аудиозаписи. Один из моих источников в Европе даже поручился за правдивость его утверждений. Но ценник был высоковат.

Несмотря на шокирующие откровения, я понимал, что речь идет не просто о распространении информации для всеобщего блага. Майман не был альтруистом. Это холодный и безжалостный корыстолюбец, который пытался нажиться на тех тайнах, частью которых он был. А единственными, кто мог позволить себе такую цену, были корпоративные медиагиганты, которые как раз и скрывают всю эту информацию, защищая свои корыстные интересы. Им нужно было поддерживать свой нарратив о злобных русских и светлых праведных украинцах. Они никогда не пустят правду в свои эфиры. Для них это слишком взрывоопасный материал, слишком неудобные факты.

Я смонтировал ролик для своего канала на YouTube, показав разговор с Майманом во всей красе. К сожалению, администраторы его удалили, пометив как «Разжигание ненависти». Но я был к этому готов. Это реальность, в которой мы живем. Правда становится самой первой жертвой войны.

Лучи вечернего солнца играли золотым блеском на дорогах Донбасса. Майк, Маша и я отправились в очередное путешествие, которое привело нас в самое сердце возрождающегося города. Хотя прошел всего месяц с моего последнего визита, темпы строительства были ошеломляющими.

Городской пейзаж Мариуполя представлял собой пронзительное сочетание разрухи и надежды. Он напоминал потрепанный холст, на котором начинающий художник начал писать заново. Поврежденные здания соседствовали с новыми домами, покрытыми свежей краской. В городе, испещренном шрамами войны, стремительно росли новые школы и больницы, постепенно развеивая атмосферу отчаяния, которая царила здесь долгие месяцы. В этом была какая-то сверхъестественная красота: будто свежий зеленый оазис посреди пустыни.

Когда мы проезжали по городу, Маша, указывая куда-то в сторону, воскликнула:

– Посмотри туда!

Посреди разрушенных зданий стояла новенькая школа, возле нее на площадке играли дети. Немного дальше сияла вывеска недавно построенной больницы. Казалось, что сама природа научила город регенерироваться, подобно тому, как цветы постепенно вновь покрывают землю после лесного пожара.

Во время своей последней поездки в Донбасс я своими глазами видел преображение городов. Центр Мариуполя, в котором еще недавно грохотали артиллерийские орудия, оживал и восстанавливался. На горизонте вырастали все новые и новые дома, больницы, восстанавливалась инфраструктура.

Я повернулся к своим верным спутникам и с нескрываемой гордостью в голосе спросил:

– Вы можете себе представить, что за такой короткий срок они умудрились построить аж шестьдесят больниц в регионе?

– И сотни многоквартирных домов, полностью за счет российского правительства. Подарок жителям, которые потеряли свои дома, – добавил Майк.

На моем лице проступило искреннее удивление.

Строящийся многоквартирный дом в Мариуполе для тех, кто потерял свое жилье. Строит Россия. Бесплатно

– Как это вообще возможно? Как они так быстро строят?

Решив разгадать эту тайну, мы остановились возле одной из строительных площадок возле группы многоквартирных домов. К слову, судя по цветам, занавескам и горящему в окнах свету, некоторые квартиры были уже заселены. По площадке туда-сюда носились рабочие, каждый был занят своим делом. Мы подошли поближе, надеясь увидеть кого-нибудь из начальства.

К нам вышел высокий мужчина с седыми прядями в волосах. Оранжевая каска и глубокие морщины выдавали в нем опытного строителя, под чьим руководством был построен не один десяток домов. Он представился Дмитрием, одним из руководителей проекта.

В течение следующего часа мы непринужденно беседовали с Дмитрием, прогуливаясь по пустым квартирам, которые ждали своих жильцов. Даже без отделки и мебели они выглядели довольно уютными и удобно спланированными – резкий контраст с тем хаосом, что я видел здесь всего несколько месяцев назад.

– В чем же ваш секрет? – наконец задал я мучивший нас вопрос. – Как вам удается возводить дома с такой поразительной скоростью?

Дмитрий оперся на стену и улыбнулся, как будто только и ждал этого вопроса.

– Видите ли, – начал он, – Россия не начинала с нуля. В строительстве участвуют крупные компании, которые уже зарекомендовали себя в крупных проектах. Все чертежи и строительные планы уже опробованы и неоднократно реализованы. Все потенциальные проблемы и подводные камни учтены и решены в России. Здесь мы просто собираем пазл из готовых кусочков.

Пораженный эффективностью такой схемы, я молчаливо кивнул.

Дмитрий добавил:

– Речь ведь даже не столько о возведении зданий, сколько о возрождении жизни. Иногда мы просто не можем позволить себе тратить на это много времени.

Мы попрощались с Дмитрием, пообещав вернуться, когда строительство будет завершено. Уезжая, я размышлял о стойкости человеческого духа, способности к восстановлению и надежде на то, что даже в самые тяжелые времена можно начать все сначала.

К тому моменту, как мы добрались до нашего ночлега, на город уже опустились сумерки. Я все еще находился под впечатлением от увиденного и услышанного в Мариуполе и чувствовал острую потребность поделиться этим с миром. Недолго думая, я загрузил в интернет фотографии одного из растущих строительных объектов, которые мы увидели.

Утром началась информационная буря.

На мою публикацию обратила внимание одна известная журналистка западных СМИ, известная своей борьбой с «дезинформацией». Она сравнила сфотографированное мною здание в Мариуполе с аналогичным сооружением в Санкт-Петербурге. Подпись была провокационной: дескать, я выдаю фотографии зданий Санкт-Петербурга за мариупольские. На меня посыпались обвинения в пропаганде и дезинформации.

Но эта журналистка, так торопившаяся развенчать мою «пропаганду», упустила один ключевой момент. Объекты в Мариуполе не были новыми уникальными разработками, они повторяли многие проекты в Санкт-Петербурге. Это была не дезинформация, а всего лишь одни и те же чертежи. Этот конкретный жилой комплекс в Мариуполе был точной копией своего близнеца в Санкт-Петербурге. Та же модель, тот же дизайн, подобно тому, как работают франшизы в мире бизнеса.

Я решил поставить точку в этой дискуссии и предоставить неопровержимое доказательство своей правоты – видеозапись. Мы проехались по городу, записывая все на камеры, особенно тот самый многоквартирный дом, с которого начался весь сыр-бор. Каждый поворот, каждый уголок, каждый дом – так даже у самого ярого скептика не останется сомнений в том, что это именно Мариуполь.

После того как видео было опубликовано, журналистка, которую я уличил в отсутствии критического мышления, удалила свой провокационный пост. Но этот эпизод заставил меня задуматься. Почему она так торопилась обвинить меня в дезинформации? Почему она так не хотела признавать, что Россия вкладывает колоссальные ресурсы и усилия в Донбасс? Страна вложила огромные средства в возрождение города из пепла. Именно россияне расчищали завалы, хоронили погибших, а затем строили с нуля.

Однако западные СМИ рисовали совсем другую картину. Они рассказывали не о восстановлении, мужестве и возрождении, а об агрессии и вторжении. Умелая пропаганда, когда избирательно показывают только то, что поддерживает продвигаемый нарратив, а реальное положение дел игнорируется. Дело было даже не в зданиях или политике, а в людях, в жизнях, в правде. Но западный мир предпочитает потреблять лживую пропаганду, нежели рассказать то, что происходит на самом деле.

По мере того как наш автомобиль маневрировал по лабиринтам мариупольских дорог, перед глазами разворачивался пейзаж возрождающегося города. Повсюду виднелись современные сооружения: больницы, школы, жилые комплексы, мосты – все это свидетельствовало о том, что восстановление идет ударными темпами. Чувствовалось, что Россия старается наверстать упущенное время и обеспечить людей жильем и инфраструктурой в кратчайшие сроки. Несмотря на то, что еще несколько месяцев назад город был едва не стерт с лица земли, сейчас он просто преобразился, и это еще не конец.

И напротив, в США скорость реализации проектов развития общественной инфраструктуры едва превышала скорость передвижения улитки. Я не мог понять, как такое богатое и могущественное государство, как США, со всеми их технологическими разработками и огромными ресурсами, может настолько отставать в таких базовых сферах, как инфраструктура?

Не нужно быть Эйнштейном, чтобы понять неудобную правду. В Мариуполь и другие города Донбасса направились потоки целевых инвестиций, а деньги американских налогоплательщиков чаще всего вливались в государственные перевороты и коррумпированные иностранные правительства. Вместо того чтобы строить дороги, мосты и жилые дома в своей стране, колоссальные суммы денег отправляли за рубеж, якобы для «содействия глобальному развитию». Но куда на самом деле шли эти деньги? Отчеты, расследования и разоблачения рисовали мрачную картину: значительная часть этих средств терялась в запутанных коррупционных сетях, которые опутывали как иностранные правительства, так и американские интересы.

Этот порочный круг намного масштабней, чем можно себе представить. Обвинения в отмывании денег, получении взяток и совершении тайных сделок американскими политиками и их семьями часто попадали в заголовки газет. Нельзя не вспомнить аферы Хантера Байдена с такими странами, как Украина, Китай и Казахстан. Его авантюры – лишь один из винтиков в системе, где границы между политикой и бизнесом уже давно стерлись. Выгодные контракты и прибыльные предложения соблазнили многих высокопоставленных американских чиновников, для которых эти страны стали большой стиральной машиной, в которой крутятся их деньги, что подтверждается многочисленными независимыми расследованиями.

Проезжая по расцветающему Мариуполю, я думал о том, как власти города и страны заботятся о своих жителях, сколько они вкладывают в это усилий. А США, светоч демократии, барахтается в международных коррупционных скандалах, и благосостояние народа их волнует все меньше и меньше.

Майк, словно прочитав мои мысли, повернулся ко мне:

– Это нечто, не правда ли? Как два таких разных мира могут сталкиваться с настолько похожими проблемами?

Я утвердительно кивнул.

– Это извечная борьба между прогрессом и коррупцией, и не имеет значения, в какой стране ты находишься.

Мы продолжали наш путь, и каждое здание, мост, дорога рассказывали нам свою историю сопротивления и надежды. Но в глубине души меня терзал вопрос: когда же американцы наконец обратят внимание на то, что происходит в их собственной стране?

История Украины – это предупреждение, урок, зеркало, в котором отражается тьма, таящаяся внутри каждого из нас. Это история, которую нельзя забывать, трагедия, которую нельзя отрицать, предостережение для мира, стоящего на грани хаоса.

Когда я покидал Донбасс, война и страдания продолжались, а вопросы оставались без ответа. Кто настоящий победитель в этом конфликте? Кто жертва? Какова цена амбиций и какова цена поражения?

Если вы смотрите ведущие СМИ, то вы вряд ли найдете там ответы. Правда скрыта за слоями обмана, манипуляций и дезинформации. Но ясно одно: война в Донбассе – это отражение сбившегося с пути мира, суровое предупреждение о том, что бывает, когда мы забываем о принципах, ценностях и человечности.

Я пишу эти строки, а в моей голове проносятся воспоминания о тех ужасах, свидетелем которых я стал в Донбассе. Тревожное напоминание о бесконечной войне, в которой нет победителей, о трагедии, которая не должна была произойти. Но голоса, которые я слышал, лица, которые я видел, и истории, которые я рассказал, свидетельствуют сами за себя. Они ярко демонстрируют силу человеческого духа, мужество тех, чьи имена остались в истории, и надежду, которая сияет даже в самые темные времена.

В кабинетах американской власти игра продолжается. Но в сердце Донбасса не заживут шрамы этой войны. Войны, которая не должна была случиться. Войны, которая отражает тьму внутри каждого из нас.