<p>Галина Балычева</p> <p>Яйца раздора</p>

Пробка на Садовом не рассасывалась уже второй час — видать кто-то с кем-то дорогу не поделил, и движение по Валовой улице в сторону Крымского вала застопорилось намертво. Я сидела в своем маленьком «Фольксвагене» и уныло смотрела в окно.

— О-хо-хо, — произнесла я вслух, — грехи наши тяжкие...

— В самом деле? — раздался голос справа.

И ко мне в машину самым наглым образом полез какой-то мужик.

«Ну уже среди бела дня в машины лезут», — возмутилась я и попыталась выпихнуть мужика наружу.

— Куда вы лезете, сэр? — рявкнула я.

Но «сэр» как ни в чем не бывало продолжал запихиваться в мою машинку. Сначала он с трудом втянул в нее одну ногу, потом вторую, потом захлопнул дверцу и наконец повернул ко мне свое довольное лицо.

— Привет, красотка, — сказал он со смехом. — Ну и голосок у тебя. Никогда прежде не слышал такого металла. Не выспалась, что ли? — Он чмокнул меня в щеку и в макушку.

Это был Макс. Как всегда шикарный, красивый, веселый Макс. Налетающий, как ураган, переворачивающий в моей душе все вверх дном, крушащий все устои и идеалы и также быстро утихающий и исчезающий до следующего раза. Терпеть его в своей жизни было трудно, а прогнать еще трудней. Как говорит моя подруга Лялька, Макс — это чистой воды чемодан без ручки. Нести тяжело и неудобно, а бросить жалко.

— Да лезут тут всякие, — рассмеялась я в ответ. — А ты откуда?

Тут впереди стоящая машина вдруг дрогнула и слегка подалась вперед. Я послушно последовала за ней. И все машины вокруг задергались точно так же.

— Мимо проезжал, — ответил Макс. — Вон моя машина в третьем ряду стоит.

Я поглядела в окно. Действительно, через ряд от меня трепыхался в пробке Максов «Ленд Ровер», а за рулем сидел водитель Володя.

Макс редко сам водит машину, предпочитает ездить пассажиром. Говорит, что деловой человек не может себе позволить такую роскошь, как несколько часов в день крутить баранку автомобиля. Это время он должен использовать с большей пользой. И верно. Пока Макс добирается до работы, он уже успевает всю прессу просмотреть, все котировки проверить, сделать десятки звонков и на столько же звонков ответить. Как только он садится в машину, сразу же включает свой ноутбук и начинает работать. В его сутках не двадцать четыре часа, а значительно больше. Иначе он ничего бы не успевал.

Макс внимательно на меня посмотрел и, отчего-то нахмурившись, вдруг заявил:

— Надоело все. Холод, слякоть, пробки, инфляция. Любимую женщину неделю не видел. С этим пора кончать

— В каком смысле кончать? — насторожилась я.

Макс просунул руку мне под голову и, слегка взъерошив волосы, сказал:

— Для начала предлагаю смотаться в Лондон. Там сейчас лучшее время — тепло и не жарко. Походим по музеям, в театр зайдем... И вообще, хватит нам уже по разным квартирам жить...

Он смотрел на меня с веселой улыбкой, однако глаза были серьезные.

— Ну так что?

К последнему предложению я оказалась совершенно не готова. В Лондон поехать — это, конечно же, хорошо, по музеям... в театр... тоже. Но вот что касается жить... Я посмотрела на любимого почти с испугом.

— Ну так как? — снова повторил Макс, и в глазах его появилось уже заметное беспокойство.

— Что как?

— Я предлагаю тебе переехать в мой загородный дом или, если хочешь, в квартиру, или...

Тут у нас одновременно зазвонили мобильники. Макс чертыхнулся, но, достав телефон, тут же принялся рассыпаться в любезностях на немецком. Судя по всему, звонил его мюнхенский компаньон. Мне же позвонила тетя Вика из Киева. И без того громкоголосая тетушка кричала сейчас так, что я невольно отодвинула от себя трубку, а Макс удивленно на меня посмотрел.

— Что случилось, тетя? — попыталась я остановить ее словесный поток. — Говори, пожалуйста, тише, а то я ничего не слышу.

Макс хрюкнул.

— Говорите тише, а то я ничего не слышу, — передразнил он меня, прикрыв свою трубку рукой, и тут же снова залаял на немецком.

— Фира... — донеслось из моего мобильника.

Тетя Вика по-прежнему продолжала кричать, и я то приближала трубку к уху, то отодвигала ее. Поэтому слышала только отрывочные слова.

— Что Фира? Заболел?

— Нет, пропал!!!

— О, господи, — вырвалось у меня. — Опять пропал.

Макс на мое восклицание вопросительно поднял брови, но продолжал внимательно слушать своего Ганса или Ханса, а может быть, Фрица...

— Что случилось? — шепотом спросил он.

— Фира пропал, — так же шепотом ответила я.

Макс понимающе закатил глаза, но тут же вернул их на место, снова залаял в трубку:

— Йя, йя...

Дед Фира, Ферапонт Семенович Воробейчик — двоюродный брат тетушкиного покойного мужа и наша семейная головная боль.

Кровного родства между нами нет. Но так уж исторически сложилось, что этот вздорный и непредсказуемый старик стал нам роднее родного. С ним постоянно приключаются всевозможные неприятности и все потому, что он сам их ищет на свою голову и, что неудивительно, находит.

Вот прошлой зимой, к примеру, ездили мы на Рождество в Париж, к моей маме. Она четвертый год живет там со своим французским мужем Полем. Так вот Фира наш умудрился там забрести в квартал трансвеститов и проституток и попасть под их разборку. Пришлось потом забирать его из полиции, перемазанного с головы до ног губной помадой.

А то была история, когда он на нашей даче весь газон перекопал не хуже любого крота. Клад, видите ли, искал, кладоискатель хренов.

Теперь опять, видно, в какую-то историю вляпался. А я-то надеялась, что скоро они с тетей Викой приедут к нам в гости, и у нас, как всегда, начнется райская жизнь.

Каждое лето они приезжают к нам на дачу на весь сезон. Ох и жизнь у нас тогда начинается! Тетя Вика — кулинарка от бога. Готовит так, что не только пальчики оближешь, но и язык проглотишь. И занимается она этим самозабвенно и с большим энтузиазмом. Я же кухню в принципе не люблю. Нет, поесть я, конечно же, люблю, особенно, если вкусно. Но самой часами убиваться над кастрюлями и сковородками, из которых в результате все сметается в мгновение ока, я «терпеть ненавижу». Конечно, целый год до приезда тетушки мне волей-неволей приходится жарить, парить и варить. Куда ж деваться? У меня же все-таки ребенок... двадцати с лишним годов и двухметрового роста. Но тут сколько ни кашеварь, все мало. Просто какой-то бесполезный перевод времени.

— Давно пропал?! — гаркнула я в свою трубку, пытаясь перекричать тетушку, чем, кажется, встревожила Ганса, Ханса или Фрица, который услышал меня аж в Мюнхене.

Он, видимо, спросил у Макса, кто это там так кричит. А Макс со смехом ответил, что находится сейчас в бане и здесь сильная акустика. Последние слова Макс произнес по-русски, из чего следовало, что его Ганс-Ханс-Фриц и по-нашему разумеет.

Я покрутила пальцем у виска и показала Максу на часы. Было два часа дня, и серьезный бизнесмен в это время должен сидеть в офисе, а не в бане париться. До Макса тоже дошло, что он брякнул не совсем то или совсем не то. Но что делать? Русский мужик задним умом крепок. Теперь они уже вместе с Гансом-Хансом-Фрицем прислушивались к нашим с тетушкой перекрикиваниям.

— Четыре дня? — обомлела я. — А ты в больницы звонила? Уже и морги обзвонила?

Голос у меня упал, а Макс, услышав про морг, быстро свернул телефонный разговор с Мюнхеном и вопросительно уставился на меня.

Я еще некоторое время слушала сбивчивую речь тетушки, потом сказала, что сегодня же выезжаю, и, захлопнув крышку мобильника, бросила его себе на колени.

В это время все море машин, стоявших в пробке, вновь заколыхалось и задергалось.

Дабы не отстать от других, я быстро включила первую передачу и дернулась вместе со всеми, но, проехав всего несколько метров, вновь остановилась.

— Что случилось? — спросил Макс. — Куда это ты выезжаешь?

— Фира пропал.

— Опять?

— Ничего смешного, — окрысилась я. — Его уже четыре дня не могут найти. И я ума не приложу, куда он мог подеваться.

Макс взял меня за руку.

— Погоди, так ты в Киев, что ли, собралась?

— Да.

— Одна?

— Не знаю. Может, с отцом, если, конечно, он сможет.

Макс с сомнением покачал головой.

— Я, конечно, могу заказать тебе билеты на самолет, но...

Макс в раздумье поглядел в окно и вдруг предложил:

— Знаешь что, а поезжай-ка ты с Володей. Он парень надежный, да и машина моя покрепче твоей «Чебурашки» будет. Мало ли как там дело обернется.

Я отрицательно мотнула головой.

— Нет, не надо. Надеюсь, что все не так ужасно. Фира — известный фокусник, и возможно, опять придумал какую-нибудь каверзу. Лучше я на своей машине поеду. Так будет проще.

— Чем же это проще? — Макс отодвинулся от меня и нахмурился.

А я подумала, что если бы он действительно обо мне беспокоился, то поехал бы сам, а не отправлял меня со своим водителем. Макс будто бы прочел мои мысли.

— Да я бы и сам с тобой поехал, — сказал он, — но у меня, как назло, переговоры в Мюнхене. Сегодня вечером вылетаю. Но все равно, если у тебя возникнут какие-то проблемы, сразу же звони. Я прилечу.

— Так у тебя же переговоры.

— Я сказал, если возникнут проблемы.

Макс потыкал кнопки своего мобильника.

— Саныч, — сказал он в трубку, — у меня к тебе большая просьба...

Макс хохотнул в ответ на какую-то реплику своего водителя, но потом уже более серьезно продолжил:

— Марьяше срочно нужно попасть в Киев. Там какие-то проблемы с одним из ее родственников. Так вот я прошу...

Я схватила Макса за рукав и стала категорически отказываться и от Володи, и от машины.

— Не хочу с Володей, — прошипела я тихо, чтобы Максов водитель ничего не услышал. — Я его боюсь.

Макс удивленно вздернул брови и, сказав в трубку, что перезвонит, отключил телефон.

— Чего ты боишься?

— Саныча твоего. У него такая бандитская... в общем, лицо его не внушает мне доверия. Как ты сам его не боишься?

— Ну это ты зря. Володя в «Альфе» служил, парень — что надо. А насчет лица... Был бы он красавцем, так фиг бы я его с тобой отправил. Вот у него брат есть, так тот действительно красавец... Но сейчас не об этом. Так ты так и не ответила на мой вопрос. Как же все-таки насчет переезда?

Я не сразу въехала в тему и смотрела на Макса с непониманием.

— Тебе что же, нужно время для того, чтобы подумать? — уже без улыбки и даже с некоторой обидой в голосе спросил он.

До меня наконец дошло, о каком переезде идет речь.

«Очень романтично, — подумала я. — Другим, значит, клянутся в любви и верности, а заодно предлагают руку и сердце, и все это, стоя на коленях. А мне, черт возьми, предлагают перебраться в загородный особняк и делают это, стоя в пробке. Обидно даже».

Но тут машины опять задергались и истерично засигналили. Я, видите ли, задержала их продвижение вперед на целых полтора метра. Вот вечно так. Как увидят маленькую машинку, так обязательно норовят ее обидеть, подрезать, не пропустить вперед, где положено, обогнать, где не положено... Короче, не считают нас с моим «Фольксвагеном» за людей и всячески притесняют. У нас ведь в России как? Главная дорога у того, у кого машина круче. Вот и приходится овладевать виртуозной ездой, чтобы без потерь делить дороги с «ушастыми отморозками».

— Сам дурак, — буркнула я через стекло мужику в «Тойоте» слева.

Мужик меня, конечно, не услышал (окна по причине холодной погоды были закрыты), но по губам безошибочно прочел все, что я о нем думаю, и обиделся. А я смутилась.

«И чего это я на людей бросаюсь? — подумала я. — Этот в «Тойоте» и не сигналил мне вовсе».

Я виновато улыбнулась мужику, но тот меня не простил и отвернулся.

Макс тоже надулся, но уже по другому поводу, и некоторое время молча глядел в окно. Потом он все же вспомнил, что он большой и сильный мужчина, а я слабая и беззащитная женщина и, сменив гнев на милость, а обиду на великодушие, сказал, что он все, конечно же, понимает, что просто его предложение пришлось не ко времени, и он готов ждать моего ответа столько, сколько потребуется — хоть месяц, хоть год. Такое вот невероятное великодушие. А я, значит, такая вот свинья, которая, услышав предложение о совместном проживании на его территории, не бросилась ему тут же на шею и не утонула в собственных слезах счастья. Про свинью Макс, конечно же, ничего такого не говорил, но эта мысль была написана у него на лице.

— Ладно, Марьяшка, — сказал он, — успокойся. — Будем надеяться, что ничего страшного с твоим Фирой не случилось, и скорее всего он объявится еще до твоего приезда. Но все же будет лучше, если ты поедешь с Володей.

Я отрицательно помотала головой.

В это время машины снова тронулись и хоть и очень медленно, но все же стали продвигаться вперед и вперед. Макс глянул в окно и поискал глазами свой «Лэнд Ровер».

— А на людей бросаться не нужно, — он кивнул в сторону несправедливо обиженной мною «Тойоты», — даже если у тебя плохое настроение. И, кстати, если ты не хочешь жить со мной под одной крышей за городом, — сказал он трагическим тоном, — то я ничего не имею против нашего совместного проживания в моей московской квартире... — Макс вопросительно заглянул мне в глаза, а я расхохоталась.

Нет, на него положительно невозможно было сердиться. Да и как можно сердиться на этого шумного, хитрого, непредсказуемого, подчас вредного, но такого чертовски обаятельного Макса.

На прощание мы расцеловались, и Макс, выбравшись из машины, стал короткими перебежками пробираться к своему «Лэнд Роверу». А я с чувством абсолютного счастья и глупой улыбкой на лице включила первую передачу и неспешно тронулась с места.

Пробка наконец рассосалась, и я вырулила на относительно свободную полосу. Но ощущение счастья быстро меня покинуло, когда я вспомнила о телефонном звонке из Киева. Все дела, намеченные на сегодняшний день, естественно, полетели к черту, как, впрочем, и те, которые были намечены на завтра и на послезавтра. Теперь я вообще не знала, когда смогу вернуться в Москву.

Впрочем, это не главное. Главное — куда подевался Фира. Если это очередной его фортель, то бог с ним. Поругаем для порядка и все. Был бы живой и здоровый. Но если...

Об этом не хотелось даже думать. От жутких мыслей у меня по всему телу побежали противные мурашки.

Остаток дня я провела в сборах. Накупила продуктов для дома и для Киева, наварила сыну, Степке, борща, нажарила котлет на три дня, которые они с другом, Серегой, наверняка слопают в один присест, и обзвонила всех, кого нужно было предупредить о своем отъезде. Отец тут же выразил готовность ехать вместе со мной и, договорившись на кафедре о подмене (он преподает биохимию в мединституте), уже через два часа варил на моей кухне кофе.

— Как же ты успел за два часа и домой сгонять (отец живет на Ленинградском проспекте, а институт находится на юго-западе Москвы), и ко мне приехать?

— Ну ты же, слава богу, не в Бибиреве живешь, — усмехнулся отец и разлил кофе по чашкам.

Мы со Степкой действительно живем не в Бибиреве, а совсем наоборот — на Полянке. По этой самой причине наша квартира вот уже который год напоминает проходной двор. Здесь вперемешку со Степкиными друзьями вечно мельтешат и мои подруги. А как же? Если в мире все дороги ведут в Рим, то в Москве они ведут, если не в центр, то обязательно через центр. И все, кто проходит или проезжает поблизости, обязательно заходят к нам на чай-кофе. По этой причине в холодильнике единовременно покоятся три-четыре торта, а все вазочки и коробочки забиты конфетами. Все визитеры считают своим долгом притаскивать с собой кучу сладостей, которые я, к слову сказать, терпеть не могу. Самое мое любимое лакомство — это копченый угорь, но, если нет угря, я и на скумбрию согласна. Однако все считают, что идти в гости со скумбрией — это моветон. И посему тащат омерзительные конфеты.

Вот и теперь кто-то опять звонит в дверь. И что удивительно, ни у кого не возникает даже мысли предварительно позвонить по телефону и осведомиться, свободна ли я, расположена ли к приему гостей и вообще живали я и, ко всему прочему, здорова. Так нет же, все прутся без предупреждения.

Я в ускоренном темпе паковала у себя в спальне сумки, заталкивая туда предметы, а точнее, одежду первой необходимости: запасные джинсы на случай, если те, в которых я поеду, по какой-нибудь причине выйдут из строя, футболки, свитер, шорты и на всякий случай купальник (вдруг понадобится...).

— Валерия пришла! — крикнул из прихожей отец. — Пирожные принесла!

— Очень кстати, — буркнула я себе под нос, продолжая запихивать в сумку вещи.

Валерия — это моя старая-престарая подруга Лялька. Ей, как и мне, тоже недавно стукнуло сорок, но Лялька этот факт переживает до чрезвычайности болезненно.

«Никогда, — твердит она, — никогда я не допущу, чтобы кто-нибудь даже помыслить осмелился, что мне уже не двадцать восемь».

Кстати, выглядит она отлично, и если не на двадцать восемь, то не больше, чем на двадцать девять. Для достижения поставленной цели (в смысле остаться вечно молодой) у Ляльки очень удачная профессия. Она работает в фитнес-центре «Europa-Class» заместителем директора по общим вопросам. На этом поприще она трудится второй год, а до этого работала тренером по аэробике, шейпингу, дайвингу и еще хрен знает чему... Впрочем, дайвинг — это, кажется, из другой оперы. Но не в этом суть. Просто благодаря своей профессии она волей-неволей несколько часов силовой нагрузки в день имела, что, естественно, благотворно сказывалось на ее сногсшибательной фигуре. Лялька в прошлом — несостоявшаяся звезда отечественного спорта. Художественной гимнастикой она занималась с пяти лет и к двенадцати уже вышла на международный уровень. Но, как говорится, не судьба. Или, наоборот, такая вот хреновая судьба. Ехали они с соревнований на автобусе, а навстречу пьяный отморозок на джипе. Машины столкнулись лоб в лоб. Отморозок — насмерть, водителя автобуса в тяжелом состоянии отвезли в больницу, но, слава богу, он остался жив. А Лялька всего-то лишь с сиденья упала, колено ушибла. Но на этом ее спортивная карьера и закончилась. Как говорится, травма, не совместимая с большим спортом. После того случая Лялька чуть «ума не рехнулась». Не могла ни слышать про гимнастику, ни видеть выступления гимнасток по телевидению. Даже поступила в геологоразведочный институт и, что самое смешное, его закончила. Но пятнадцать лет назад волею судеб попала она на мастер-класс к прародительнице мировой аэробики Джейн Фонде. И все. И поредели ряды отечественных геологов. Но появился на свет тренер по аэробике, мастер международного класса Валерия Смольянинова. Чудны и неисповедимы пути Господни, но, возможно, судьба специально вела Ляльку столь не прямой дорогой к этой профессии. Тренер из нее получился, что называется, от бога. За каких-нибудь два-три месяца она могла из любой хрюшки Дженнифер Лопес сделать. Клиентки ее просто боготворили. Дело дошло до того, что на ее занятия в зал набивалось столько народу, что уже ни рукой, ни ногой махнуть нельзя было. Но потом у Ляльки сказались старые раны — снова стало болеть колено. И директор предложил ей должность одного из своих заместителей. Для клиенток фитнес-центра тот день был траурным. А Лялька нимало не расстроилась.

— Да хватит уже ногами дрыгать, — сказала она. — Сорок лет, поди. Пора и на покой.

И хотя спокойной новую Лялькину должность назвать никак нельзя — целый день она крутится, как белка в колесе. Но крутня крутне — рознь. И в новой должности Лялька стала стремительно набирать вес. Сказалось отсутствие ежедневных тренировок. Однако в новой весовой категории Лялька стала еще более привлекательной для особей противоположного пола. Когда она где-нибудь появляется — эта высокая, крупная, с сильным накачанным телом брюнетка (блондинка, рыжая, русая, каштановая, в зависимости от Лялькиного настроения), все мужики вокруг просто шалеют. Однако в душе моей подруги с тех самых пор поселилось смятение, и в ее разговорном русском стали преобладать такие слова, как диеты, калории, сантиметры и килограммы.

Лялька заглянула в мою спальню и помахала рукой. На «вытянутом ногте» (у Ляльки темно-лиловые, как у вампира, гелевые ногти) качался полупрозрачный пакетик с чем-то.

— Ничего калорийного, — пропела она, потрясая пакетиком. — Только безе и орехи.

— А селедки не принесла? — поинтересовалась я, не отрываясь от дела. — Ну если нет, тогда неси свои безе куда-нибудь в другое место. А нам чаи распивать некогда. Уезжаем мы.

— Куда это? — поинтересовалась Лялька. — Опять в Париж, что ли?

— Ага, в Киев.

Лялька удивленно вздернула красиво подведенные брови.

— С чего бы это? Ведь тетя Вика сама скоро должна приехать. Или случилось что? — С Ляльки вмиг слетел весь ее имидж богатой избалованной красотки.

— Фира пропал, — сказал отец. — И мы с Марьяшей отправляемся на его поиски.

Лялька сделала круглые глаза и, плюхнувшись задом на кровать, бросила пакетик со своими безе непосредственно на мои футболки.

— Когда-нибудь этот старик сведет вас с ума, — констатировала она. — Однако не поехать ли и мне с вами?.. Мы, правда, на майские праздники собирались с Борисом в Италию, но разругались вчера в пух и прах. Так что делать мне здесь абсолютно нечего. Решено, я еду с вами.

При этом моим мнением по поводу ее участия в экспедиции Лялька даже не поинтересовалась. Она приняла решение, и этого ей было вполне достаточно.

Лялька подняла пакетик с пирожными с моих футболок и, перебросив его на край кровати, с усердием принялась помогать мне паковать вещи. При этом она запихивала в сумку все, что попадалось ей под руку — нужное и ненужное. Она пихала, я вынимала и откладывала. Она пихала, я вынимала и откладывала...

— Да что ж это такое ?! — не выдержала я наконец. — Уйди, Лялька, с глаз долой, не мешайся. Пойди лучше на кухню, выпей кофе. Папа как раз только что сварил.

— Кофе на кухне гостям не предлагают, — съязвила Лялька.

— Ну тогда катись в столовую.

Вообще-то, как таковой кухни в нашей квартире, по правде говоря, нет. Когда после моего развода со Степкиным отцом и моим бывшим мужем, Лаврушиным Михаилом Александровичем, и размена нашей общей квартиры, мы со Степкой оказались в этих двухкомнатных «апартаментах» в двадцать восемь квадратных метров, я решила не идти традиционным путем, а использовать имеющуюся площадь максимально эффективно. То есть одна комната отводилась Степану, кухня — под мою спальню, а из большой комнаты мы сделали кухню-столовую. Но поскольку, помимо круглого стола и кухонной мебели, здесь стояли еще диван и кресла, то это помещение служило одновременно и гостиной. Все в одном флаконе и чрезвычайно удобно, я уж не говорю, насколько функционально.

Лялька фыркнула и отправилась в кухню-столовую-гостиную, и уже через пять минут оттуда донесся ее русалочий смех и журчание папашкиного баритона.

Мой отец, Самсонов Викентий Павлович, мужчина в расцвете лет. В этом году ему исполняется шестьдесят. Но пока шестьдесят еще не исполнилось, он с гордостью говорит, что ему всего пятьдесят девять, и при этом сильно напирает на слово «пятьдесят». Несмотря на то, что отец — мужчина серьезный, профессор и все такое прочее, но в мирской жизни он, как бы это получше выразиться... ну в общем большой ценитель женской красоты. Он сделал счастливыми море женщин, если не сказать — океан. Правда, потом они, эти же самые женщины, из-за него же становились до чрезвычайности несчастными. Мама несчастной быть не захотела и пять лет назад развелась с этим «отпетым донжуаном», как она тогда выразилась. Теперь она счастливо живет со своим новым французским мужем, тоже переводчиком, как и она. А отец не перестает надеяться, что мамочка когда-нибудь все же бросит этого «французишку» и вернется к семье, к мужу, к нему то есть, и к детям, к нам, то есть — ко мне и моему брату, который, к слову сказать, временно живет в другой стране и вернуться к нему довольно сложно.

— Марьяша, — Лялька высунулась из столовой, — у тебя лишние джинсы есть?

— Лишнего не держим, — отрезала я. — Только самое необходимое. К тому же в мои джинсы ты все равно не влезешь.

Это был сознательный удар ниже пояса. Я злилась на Ляльку за то, что она всегда беспардонно лезла в мою жизнь и при этом все вопросы решала единогласно, то есть одним своим голосом. Что скажет, то и будет. А может быть, я не согласна?

Но сегодня Лялька почему-то не обиделась.

— Да ладно, не жмоться, — заныла она, — дай какие-нибудь джинсы-стрейч, как-нибудь натяну. Не поеду же я в своем эксклюзиве. — Лялька указала на свой нежно-персиковый костюмчик от «Живанши».

— А в «эксклюзиве» надо дома сидеть. — Я надавила коленом на сумку и застегнула молнию. — Все готово, — сказала я. — Можно ехать. Пап, ты термос зарядил?

Отец вышел из кухни с двухлитровым никелированным термосом.

— И бутерброды нарезал.

В это время зазвонил его мобильник. Отец взял трубку, и в его голосе тут же появились особые, хорошо мне знакомые нотки.

Сразу стало ясно, что звонила дама.

— Да, Аллочка, конечно, помню... Да, конечно... Что?! Как послезавтра? Ведь ваша предзащита назначена на двадцатое... А я как раз собираюсь уезжать...

В трубке отчаянно завизжал голосок какой-то Аллочки, которая очень возражала против отъезда своего... научного руководителя. В голосе отца снова произошли изменения, и мне это сразу как-то не понравилось.

— Не надо плакать, Аллочка, — сказал он голосом, каким обычно говорят мужчины, на которых можно в жизни положиться. — Я сделаю все, что смогу.

После этих слов я уже по-настоящему занервничала.

Что значит «все, что смогу». Единственное, что в ближайшее время он должен смочь, это найти Фиру. А все Аллочки мира могут пока подождать.

Но, увы, не для моего отца. Он сказал в трубку, что попытается все уладить и, отключив телефон, с виноватым видом уставился на меня.

— У моей аспирантки, Аллочки... то есть у Аллы Леонидовны Переверзевой, — поправился он, — послезавтра предзащита. Работа ее хорошая, но ты же знаешь, как легко завалить молодого диссертанта. И если что-то пойдет не так, ее даже некому будет поддержать.

Отец смотрел на меня с ожиданием понимания и поддержки. «Ну всем нужно понимание, — зло подумала я, — и Аллочке, и отцу, и еще хрен знает кому. Одной мне оно не нужно. Зря я отказалась от Максовой помощи. Уж лучше ехать с жутким Володей, чем совсем одной». От злости я шваркнула сумку на пол.

— Да что ты нервничаешь, Марьяшка? — встряла Лялька. — Пусть Викентий Павлович остается со своей Аллочкой... то есть с Аллой Леонидовной. — Лялька подмигнула мне красиво накрашенным глазом. — А мы с тобой смотаемся в Киев. Мне все равно на праздники делать нечего.

Лялька схватила первые попавшиеся сумки и направилась к выходу.

— Только заедем сначала ко мне, — бросила она на ходу. — Переодеться надо.

Я тоже подхватила сумки и двинулась вслед за подругой, но тут снова зазвонил телефон. Это звонил Макс из аэропорта.

— Марьяшка, ты еще дома? — спросил он, забыв поздороваться. — Очень хорошо. У меня к тебе большая просьба. Сейчас к тебе заедет Володя, завезет пакет с документами. Передай это, пожалуйста, нашему партнеру в Киеве. Имя и адрес написаны на конверте. Можно было, конечно, курьера послать, но раз уж ты едешь... Ну так как, Марьяша, сделаешь? — В голосе Макса прослеживались просительные нотки.

В этот момент в дверь позвонили. Прибыл Максов водитель Володя. В руках он держал огромный букет цветов и два фирменных пакета с изображенными на них яйцами Фаберже.

— А цветы тоже партнеру передать? — спросила я в трубку.

— Цветы? Какие цветы? Ах цветы! Нет, это тебе, — рассмеялся Макс. — И еще там в пакете наши фирменные конфеты, к юбилею заказали. Обязательно попробуй, говорят, вкусные. Все, Марьяшка, объявили посадку. Целую. Будь осторожна. Я позвоню тебе из Мюнхена. И прости меня, гада, за хлопоты... Так передашь?

— Передам, — ответила я и, распрощавшись с любимым, повесила трубку.

Володя все еще топтался возле входной двери, не зная, куда пристроить цветы и пакеты.

— Вот тут это... — протянул он мне цветы. — А здесь документы, — он приподнял один пакет. — А это вам. — Второй пакет оказался чуть-чуть тяжелее первого. Еще бы. Там было аж три коробки конфет.

«Издевается, — подумала я про Макса. — Знает же, что я терпеть не могу конфет. Так аж три коробки всучил».

Всю дорогу до Лялькиного дома я молчала и думала о Фире. Куда же запропастился наш неугомонный старик? Что с ним случилось? В голову лезли самые ужасные мысли. А Лялька, напротив, находилась в приподнятом настроении и трещала, как заведенная.

— Не бойся, Марьяшка, — трындела она с заднего сиденья, — найдем мы твоего Фиру. Из-под земли достанем.

— Тьфу-тьфу-тьфу! — плюнула я через левое плечо. — Вот как раз этого и не надо.

— Да я ж не в том смысле, — хохотнула Лялька. — Я говорю, что человек — не иголка. Просто так пропасть не может. Вот приедем на место и во всем разберемся. Или ты меня не знаешь? — Лялька вопросительно выгнула бровь.

Я от нее отмахнулась. Уж кого-кого, а Ляльку-то я как раз знала. И очень хорошо. С одной стороны, она из тех русских женщин, которые, как говорится, и коня на скаку... и еще там чего-то... То есть с ней можно и в огонь, и в воду, и в разведку... Но с другой стороны, беда заключается в том, что из всех наших разведок мы по ее милости, как правило, еле ноги уносим. У Ляльки просто талант вляпываться во всякие разные неприятности. То из-за нее мужики подерутся, то бабы... В смысле, бабы, конечно, не из-за нее, а из-за мужиков, которые из-за нее. А однажды Лялька сама подралась и не с кем-нибудь, а с милиционером. Тот, конечно, сам виноват — скотина пьяная. Но кто ж в этом будет разбираться? В общем за годы нашей совместной дружбы головной боли от Лялькиных выходок я поимела по полной программе. Но сейчас я была даже рада, что еду именно с ней.

До Лялькиного дома мы доехали за пятнадцать минут. Хотели высадить отца у метро, но он увязался за нами до квартиры.

— Помогу донести до машины Лерочкины вещи, — заявил он.

Как будто она сама их не донесет. И что там, собственно, нести? Не пять же чемоданов она с собой возьмет. Мы же все-таки не в Монако и не в Ниццу едем. Зачем ей на Украине пять чемоданов? Однако отец оказался близок к истине. Оказавшись в своей квартире, Лялька заметалась по кладовым, антресолям и балконам. Она выволакивала на свет божий фонари, веревки, ножи, компасы и даже винтовку притащила...

— Ты что, с ума, что ли, сошла? — ахнула я, увидев винтовку. — За границу с оружием!

— А что? Оно зарегистрированное, — невозмутимо бросила Лялька и продолжала метать в центр ковра всевозможные предметы, предназначенные для выживания в экстремальных условиях. При этом Лялька по-прежнему была одета в свой костюмчик от «Живанши», и это смотрелось более чем экстравагантно. Холеная особа в эксклюзивном прикиде с винтовкой наперевес.

Упаковав два рюкзака и одну дорожную сумку и переодевшись в джинсы и свитер, Лялька была готова к выходу.

— Куртку захвати, — бросила она мне, — не лето все-таки. — Теперь она уже раздавала распоряжения.

Вот так всегда. Дай палец — отхватит всю руку. Ей разрешили со мной поехать, так она уже руководит всем процессом. Я сдернула с вешалки куртку и бросила ее подруге. Та засунула ее под мышку и, подхватив с пола большую дорожную сумку, выскочила из квартиры. Я последовала за ней. Сзади едва поспевал отец, нагруженный Лялькиными рюкзаками.

— Зачем столько барахла набрала? — недовольно буркнула я, глядя на ее поклажу. — У меня все-таки малолитражка, а не автобус.

Лялька скептически глянула в мою сторону.

— А мы на твоей «Чебурашке» и не поедем. Мне Борька свой джип с барского плеча кинул. Для нашего дела как раз подойдет. Почти что танк, только проворнее. А твою малютку во дворе оставим. — У нас тихо, не бойся, ничего с твоей машиной не сделается.

Я уже и не пыталась возражать.

Мы поставили мой «Фольксваген» на прикол между трансформаторной будкой и чьей-то ракушкой, а все шмотки перегрузили в зеленый с лакированными боками «Судзуки». Взглянув на машину, я в очередной раз поразилась щедрости Лялькиного ухажера Борьки, точнее Бориса Григорьевича Сидорина. Мало того, что он Ляльку круглый год по разным заморским курортам возит, розами-мимозами заваливает, шубками да камешками самоцветными одаривает, так вот теперь еще и машина... А недавно ремонт в Лялькиной квартире сделал. Не сам, конечно. Своими руками Борис Григорьевич и гвоздя не вобьет. Его сильное место — голова, интеллект то есть. И этим самым интеллектом Борис Григорьевич делает большие деньги. О-очень большие деньги. Второй год он уговаривает Ляльку выйти за него замуж, а та все отказывается. «Слишком уж Борька богатый, — говорит, — а богатые живут хорошо, но недолго. Так зачем зря на свадьбу тратиться? А нам с ним и так хорошо».

На Киевское шоссе мы вырулили, когда уже начало темнеть.

— К утру-то доедем? — осведомилась Лялька. — Как думаешь?

— Доедем. Чего ж не доехать? Тут всего-то каких-нибудь тысяча километров будет. А то и меньше. Как только от Москвы подальше отъедем, включай реверс, и полетели.

Лялька согласно кивнула и поддала газа. Однако на первом же посту нас тормознул гаишник и долго изучал .Лялькины, а точнее «судзукины», документы. Он внимательно рассматривал техпаспорт, доверенность, сличал цифры и буквы, пытался найти хоть что-нибудь предосудительное, но, не найдя ничего, все же отпустил нас с миром.

— Семь минут потеряли, — сказала я, когда мы отъехали от постовой будки. — Если и дальше так пойдет, то мы не только к утру, но и к вечеру не поспеем. Надо было на «Фольксвагене» ехать. Меня практически никогда не останавливают. Мы с моей машинкой им не интересны.

Нас останавливали еще два раза, и даже Лялька, весьма лояльная ко всем выходкам гаишников, начала нервничать.

— Вот гады, — ворчала она. — Когда я на раздолбанных «Жигулях» ездила, ни одна собака не цеплялась. А тут поди ж ты. Каждый свое урвать хочет. А точнее — не свое.

Но к ночи ситуация изменилась к лучшему. Машин стало меньше, а гаишники спать полегли. Мы мчались на быстрокрылой Лялькиной «судзучке» и поминали щедрого Борюсю.

— Хороший все-таки он мужик, — сказала Лялька. — Веселый и нежадный. Такую машину подарил! А я с ним поругалась...

— Как поругались, так и помиритесь, — ответила я. — В первый раз, что ли? Милые бранятся — только тешатся.

— Это точно, — согласилась Лялька. — Приеду домой, обязательно помирюсь. Если, конечно, он будет меня об этом умолять, — добавила она со смехом.

Кто не знает Ляльку, может подумать, что она легкомысленная и избалованная особа. Но это не так. Вернее, это так, но только до той поры, пока все вокруг тихо и спокойно. Но если же, не дай бог, с кем-то из Лялькиных друзей или родственников случается какая-то беда, куда что девается. К черту обрезается дорогостоящий маникюр, засучиваются рукава, и Лялька самолично, например, делает ремонт в квартире своей престарелой тетки, в доме которой прорвало трубу с горячей водой и залило четыре этажа. И пока другие соседи осаждают ЖЭК, требуя возмещения убытков, Лялька на свои кровные закупает побелку, краску, клей, обои. И клеит, красит, ремонтирует... За электрику она, правда, никогда не берется. Несмотря на то, что закончила технический вуз, природу электрического тока Лялька не понимает и поэтому его боится. Еще она боится тараканов и крыс, а больше, кажется, ничего и никого, а уж тем более жизненных трудностей. Вот, например, когда у Лялькиного брата, Олега, родилась двойня, а Машка, его жена, угодила в больницу с аппендицитом, Лялька тогда как мать-героиня выхаживала новорожденных малышей, да еще и со старшим пацаном управлялась. А старшему тогда аккурат год исполнился. Да и теперь она для своих троих племянников как вторая мать. Вечно кто-нибудь из них у нее ошивается. То она одного везет на море, то другому покупает коньки и кроссовки. А теперь вот старшенькому, Ваське, подарила свой не старый еще «Опель». Пусть, говорит, катается. В молодости такая игрушка — в кайф. Это потом машина становится необходимым средством передвижения.

Мы ехали уже пять с половиной часов, и Лялька заметно подустала. Периодически я наливала ей из термоса кофе, но это мало помогало. Я и сама, если честно, очень хотела спать и время от времени начинала клевать носом. Наконец Лялька съехала на обочину шоссе и, заглушив двигатель, заявила:

— Все, не могу больше — засыпаю. Давай передохнем, поспим немного. А то недолго и до беды. Я вчера ночью почти не спала — все с Борькой ругалась...

— Всю ночь?

— Ну не всю, конечно. В смысле ругались не всю, а не спали почти всю. Тьфу ты, — плюнула Лялька, — язык совсем уже заплетается. Давай съедем в лес и там переспим до утра.

Я посмотрела в черноту леса и поежилась. Трудно сказать, что страшнее — остаться на дороге или углубиться в чащу. Я все-таки не такая смелая, как Лялька, и ночевать в лесу мне совсем не хотелось. Мне даже спать сразу расхотелось.

— Я поведу, — сказала я. — Я совершенно не хочу спать. А ты забирайся на заднее сиденье и спи.

— Еще чего, — буркнула Лялька и съехала по грунтовой дороге в лес. — Знаю я, как ты водишь. Угрохаешь мне машину, а она мне еще очень нравится. Не дам и не проси.

Вообще-то жадностью Лялька никогда не страдала. Может снять с себя хоть последнюю рубаху, хоть новенькую норку, но сегодня отчего-то развредничалась.

— Ложись давай, — скомандовала она и откинула спинку моего кресла. Оно мягко опустилось вниз и, сровнявшись с задним сиденьем, образовало вполне комфортабельное ложе. — Вот тебе подушка и плед, — протянула мне сверток Лялька. — Устраивайся.

Потом она попыталась точно также откинуть спинку своего кресла, но не тут-то было. Та откидываться не хотела. Лялька принялась отчаянно давить на все имеющиеся у кресла ручки и рычажки, но спинка стояла насмерть.

— Вот черт, — выругалась она. — Что же у японцев водителям спать не полагается, что ли?

Она еще несколько раз попыталась привести спинку своего кресла в горизонтальное положение, но у нее так ничего и не получилось. Мне же надоело смотреть на ее мучения, и, выйдя из машины, я сказала:

— Ляль, кончай ломать мебель и ложись-ка ты лучше на мое место. Я ведь все равно не усну, а ты хотя бы отдохнешь.

Лялька спорить не стала. Она знала про мои капризы и претензии к спальному месту. Вместо возражений она молча перебралась на мое сиденье, подложила под голову маленькую походную подушечку, натянула до подбородка ворсистый клетчатый плед и, отвернувшись к окну, тут же вырубилась. Ее способность мгновенно отключаться в любых условиях всегда меня поражала. Порой приляжет где-нибудь на полчасика, отключится, а потом вскочит и снова, как утренняя роза — бодра и свежа. Наверно, это у нее сказываются навыки охотника. Им же, в смысле охотникам, порой приходится ночевать в самых что ни на есть экстремальных условиях: то на ветке какой-нибудь, чтобы волки не съели, то в пещере, где не топят, то еще черт знает где... Лялька каждый год, а то и два раза в год отправляется на какую-нибудь очередную охоту. Охотница она со стажем. Стреляет, как бог. В тире, который мы посещали с ней в юные годы, ей не было равных. Все мальчишки при ее появлении, побросав винтовки, с уважением наблюдали, как она с плеча поражала одну мишень за другой. Один раз ей даже удалось, уж не знаю каким образом, одним выстрелом загасить аж сразу две свечки. Мальчишки были в экстазе.

Я с завистью посмотрела на спящую подругу и вздохнула. Нет, мне такого не дано. Мне, чтобы выспаться, нужны условия. Чтобы кровать была удобная, и душ обязательно, и чтобы книжку на ночь почитать. В общем, одна морока. А какой в лесу душ? Да и почитать нельзя. Не стану же я включать свет, чтобы нас здесь каждая собака в округе видела. Впрочем, собак-то я как раз и не боюсь. Собака — друг человека. А вот если появится сам человек...

Вдруг у меня в кармане зазвонил мобильник. Лялька недовольно зашевелилась на своем лежбище, но не проснулась.

— Да, — тихо ответила я в трубку.

На том конце провода я услышала голос Максовой секретарши. Она интересовалась, как проходит наш вояж.

Я, признаться, была немало удивлена. С чего бы это ей не спать и среди ночи интересоваться моим путешествием.

— Максим Валентинович не может вам дозвониться из Мюнхена, — объяснила Верочка. — Он очень волнуется и спрашивает, все ли у вас в порядке и где вы сейчас находитесь.

Ах, Максим Валентинович, ну это другое дело. Это очень даже приятно, что он волнуется и звонит среди ночи... А кстати, чего это он среди ночи звонит своей секретарше? Это что же за манера такая, звонить среди ночи девушке? Ночью можно позвонить только о-очень близкой девушке... Черная волна подозрения захлестнула мою душу.

— Передайте Максиму Валентиновичу, — весьма холодно произнесла я, — что у меня все в порядке, и мы только что проехали Старохопёрск, если это о чем-нибудь ему говорит.

Секретарша Верочка хихикнула на другом конце провода и сказала, что прямо сейчас позвонит в Мюнхен и сообщит об этом Максиму Валентиновичу.

Я отключила мобильник. Вот же гад какой! Секретарше он по ночам звонит, конфеты через меня в Киев передает.

Это кому же, кстати, предназначаются конфеты? А? Ну ведь не мужикам же? А я-то дура...

Я не на шутку распсиховалась, да так, что сама себе удивилась. Что это, собственно, со мной? Ревностью вроде никогда не страдала, другими комплексами тоже. Если в шестнадцать лет мне, к примеру, и не нравился мой нос, так это было давно, а сейчас я нахожусь с собой в полной гармонии. Наверно, это все нервы. Фира пропал и все такое...

По шоссе проехала какая-то машина, а через некоторое время еще одна. «Люди едут, — подумала я, — а мы в лесу сидим». Я посмотрела на спящую Ляльку и почувствовала себя одиноко. В машине было тихо, а за окнами темно. А когда сидишь в закрытой машине и не видишь и не слышишь, что делается вокруг, то от этой неизвестности становится как-то не по себе. Я опустила стекло и стала вслушиваться в лесную темноту. Но от завывания ветра, от беспокойного шелеста листвы и потрескивания деревьев мне стало еще страшнее. Вдруг где-то слева хрустнула ветка, и мне показалось, что к машине кто-то идет. Потом хрустнуло уже где-то совсем рядом. От охватившего меня ужаса вся моя спина вмиг покрылась липким холодным потом, и я, не став даже рассматривать, что же там такое хрустит, включила зажигание и, резко нажав на газ, выскочила из леса на дорогу. Все это, конечно, можно было проделать тихо и спокойно, чтобы не разбудить спящую Ляльку, но меня гнал страх. А Лялька, кстати, не только не проснулась, но даже не заворочалась во сне. Как лежала бревном, так и продолжала лежать. Я еще сильнее надавила на педаль газа и помчалась вперед. Дорога, на мое счастье, была прямая, как стрела, без каких-либо поворотов, и я хорошо могла видеть, нет ли за нами погони. Сколько я гнала так машину, не знаю. Может, час, а может, пять минут. У страха-то глаза велики. При этом я в основном смотрела назад, разумеется, через зеркало заднего вида, и только иногда вперед. А ездить так вообще-то не рекомендуется. Короче, вскоре я чуть было не налетела на что-то перебегающее через дорогу. Я даже не успела сообразить, что это было, только резко нажала на тормоз и круто вывернула руль. Машину, естественно, занесло. Я стала закручивать руль в другую сторону, и машина, слава богу, выровнялась и остановилась. Но от резкого толчка проснулась Лялька. Она подскочила на своем сиденье и чуть не хлопнулась головой о приборную панель.

— Что, черт возьми, происходит? — закричала она, ничего не понимая спросонья. — И почему мы, собственно, едем?

Лялька закрутила взлохмаченной головой во все стороны, но, кроме меня, ничего интересного в салоне машины не обнаружила. Тогда она нажала клавишу стеклоподъемника и выглянула в окно. За окном уже брезжил рассвет, и хотя все еще было довольно темно, по обеим сторонам дороги уже начали прорисовываться контуры деревьев. Да и сама дорога теперь не уходила в густую темноту, а серой лентой вилась вперед. Лялька снова повернулась ко мне.

— В чем дело? — спросила она. — Договорились же поспать полчасика. Что тебе неймется? Мало того, что машину могла угрохать, так еще и нас в придачу. Не умеешь водить — не берись.

Лялька вышла из машины и, быстро обогнув свою «судзуку», открыла мою дверь. — Двигайся, — сурово приказала она и плюхнулась на водительское место.

Я едва успела перепрыгнуть на соседнее сиденье и, зацепившись ногой за рычаг переключения скоростей, чуть не порвала джинсы. Но мне сейчас было не до джинсов и не до Лялькиного гнева. Я так перетрухала, когда машина, перестав меня слушаться, пошла юзом, и мы чудом не оказались в кювете, что ее крики были мне до лампочки. Схватив валявшийся на полу дорожный атлас, я стала нервно им обмахиваться.

— Господи, как я перепугалась, — пыхтела я, — как я перепугалась. Эта махина, — я ткнула пальцем в приборную панель автомобиля, — как закрутится, как закрутится!.. Я руль в другую сторону, а она все равно крутится! Хорошо, что сообразила ногу с тормоза снять... А потом...

Я так интенсивно обмахивалась атласом, что он вырвался у меня из рук и, описав дугу над головой, перелетел на заднее сиденье и упал на пол.

— Вот черт, — выругалась я и смущенно покосилась на Ляльку. Та даже не посмотрела в мою сторону, а только тяжело вздохнула и, повернув ключ в замке зажигания, тронула машину вперед.

Я попыталась на ходу перелезть через спинку сиденья и добраться до журнала. И в принципе мне это удалось. Но едва я дотянулась до скользкой глянцевой обложки, как резкий толчок отбросил меня назад на исходную позицию. И не просто на исходную позицию, а еще хуже. От резкого Лялькиного торможения я завалилась на пол между сиденьем и торпедой и пребольно ударилась ногой. И даже не ногой, а бедром, и даже не бедром, а... В общем, я ударилась всем сразу и заверещала не столько от боли, сколько от обиды:

— Ты что делаешь?! На меня орешь, а сама водить совершенно не умеешь! Кто так тормозит?! Я, может быть, позвоночник себе сломала.

Я ухватилась одной рукой за руль, другой оперлась о сиденье и стала выбираться на поверхность. Лялька при этом на меня даже не взглянула. Она сидела, как вкопанная, и через лобовое стекло напряженно всматривалась в предрассветную мглу. При этом лицо у нее было такое, что я даже сразу перестала орать.

— Ты чего? — спросила я и тоже уставилась вперед.

Впереди в кювете я увидела аккуратно валявшуюся машину. Почему аккуратно валявшуюся? Да просто по-другому и не скажешь. Она стояла ровненько на четырех колесах, но и дураку было понятно, что, прежде чем оказаться в такой вот тривиальной позе, машина раз пять, наверно, переворачивалась и скакала на крыше, на боках и вообще на всем, что у нее было.

Сначала я с ужасом уставилась на груду искореженного металла. Любая, даже не очень серьезная дорожная авария вызывает во мне просто животный страх. Потом я перевела взгляд на Ляльку. Та по-прежнему безотрывно смотрела вперед и молчала. Потом она все же повернула ко мне голову и, почти шепотом, чем напугала меня до невозможности, произнесла:

— Марьяшка, это же твоя машина.

Я вздернула брови и недоверчиво посмотрела сначала на подругу, потом на груду металла в кювете, но ничего похожего на мой очаровательный золотистый «Фольксваген» в канаве не узрела. Там валялось что-то отдаленно напоминающее автомобиль, неопределенного окраса, с помятыми боками и продавленной крышей. Кое-где, правда, виднелась золотистая краска, но в целом ничего общего с моей машинкой этот бывший в употреблении автомобиль не имел.

— Что за бред?! Откуда здесь быть моей машине?

Но Лялька с ее цепким глазом охотника не унималась.

— Ты что слепая, что ли? — тихо произнесла она. — Ничего не видишь? Это же твой «Фольксваген Гольф», цвет — «золотой лимон», номерной знак — сто девяносто один... Таких совпадений не бывает. Твоя!

Я снова вперила взгляд в окно и прерывисто задышала. Неужели этот ужас, валявшийся в кювете, действительно был моей любимой машинкой? Нет, этого не может быть! Бред какой-то. Как она могла здесь оказаться?

Я решительно выбралась из машины.

— Не может этого быть, — заявила я и бесстрашно направилась к обочине. — Сейчас я все выясню.

Вообще-то особой природной смелостью я никогда не отличалась. И заставить меня ночью лезть в канаву и рассматривать там изуродованную машину, и это при всем том, что совершенно неизвестно, что можно увидеть внутри этой самой машины, вряд ли кому-то удалось бы. Но тут был особый случай. Вопрос касался не чего-нибудь, а моего обожаемого «Фольксвагена». Поэтому я без долгих размышлений решительно спустилась по откосу вниз. Верная подруга Лялька подкатила свою машину поближе к обочине и, заглушив двигатель, тоже стала пробираться к месту ДТП.

Несмотря на то, что машина в кювете была изуродована до неузнаваемости, задний номерной знак у нее практически не пострадал и выглядел как новенький. Мне не к месту припомнился циничный анекдот про высокое качество отечественной резины: бабка упала с десятого этажа, сама вдребезги, а галоши, как новенькие...

— Сто девяносто один, — потрясенно, но все еще до конца не веря в представший моим глазам ужас, прочитала я. — Сто девяносто один...

Это был номер моего автомобильчика, еще несколько часов назад целого и невредимого, а теперь изуродованного до неузнаваемости. Как же так? Я присела на корточки возле искореженной машины и тоненько завыла.

— И-и-и!.. — слезы потекли по моим щекам и закапали на куртку. — О-о-о!..

Я так самозабвенно предавалась своему горю, что не сразу услышала Лялькин окрик. И уж совсем не поняла, почему она так ошалело подскочила и, схватив меня за руку, потащила к своей «судзуке». Слезы застилали мне глаза, и я, плохо разбирая дорогу, несколько раз оступилась и даже проехала коленкой по влажной земле, испачкав новые светлые джинсы.

— Тьфу ты, черт! — выругалась я, перестав реветь. — В чем дело-то?

Но Лялька, ничего не объясняя, тащила меня наверх. Наконец мы, с трудом вскарабкавшись по глинистому откосу, добежали до машины и, запрыгнув внутрь, с места рванули вперед. Вернее, это Лялька рванула, утопив педаль газа прямехонько в пол. А я все еще оглядывалась на свой погибший «Фольксваген» и жалобно причитала:

— Вот горе-то... Какая была красивая машинка... и цвет... и даже номер...

Я собиралась продолжить перечисление достоинств моего безвременно погибшего автомобильчика, но тут «судзука» вдруг резко затормозила, и я со всего маху тюкнулась лбом о торпеду, прикусив при этом язык.

— Ты что, с ума, что ли, сошла? — взвизгнула я в гневе. — Совсем машину водить не умеешь?

Я осторожно потрогала пальцами язык и скосила глаза в кучку, пытаясь рассмотреть, насколько серьезное членовредительство нанесла мне Лялька. Однако я ничего не увидела и потянулась к зеркалу. Но Лялька перехватила мою руку и, больно сжав ее, спросила:

— Какой, говоришь, номер у твоей машины?

Я подергалась, вырывая руку.

— Сто девяносто один. Сама, что ли, не знаешь? Да отпусти ты руку-то. Больно же.

Лялька отпустила мою руку, но позы не переменила и по-прежнему сидела, подавшись ко мне всем корпусом.

— А буквы, буквы какие? — не отставала она.

— «О», «М» и «Т». А что?

Лялька откинулась на спинку сиденья и вдруг захохотала.

— «О», «М» и «Т», — хохотала она. — «О», «М» и «Т»...

Я не на шутку забеспокоилась. Ляльку я знаю с детства. И знаю, что для нее неприятности друзей и близких значат порой гораздо больше, чем ее собственные. А я, как назло, разнюнилась про свой «Фольксваген».

— Ну ладно, чего ты?.. — стала успокаивать я подругу — Да не расстраивайся ты так. Ну подумаешь, угнали машину и разбили. Машина — дело наживное.

От нервов я даже забыла про свой укушенный язык.

А Лялька, перестав хохотать, снова включила зажигание и, вырулив на дорогу, погнала «судзуку» вперед.

Я так ничего и не поняла. Почему она ржала? И зачем мы, как ошпаренные, бежали от разбитого «Фольксвагена»? Я вопросительно уставилась на подругу.

— Ну что, может, все-таки объяснишь, в чем дело-то?

Лялька глубоко вздохнула и с шумом выдохнула.

— Там были другие буквы, — сообщила она со смехом, — на номере той машины в канаве.

Я пока что ничего не поняла.

— Какие другие?

Лялька помотала головой и усмехнулась.

— Ну это ж надо! — сказала она. — У меня зрительная память —супер! — Лялька повернулась ко мне, желая получить подтверждение, и я тут же согласно кивнула. — Ия прекрасно помню номер твоей машины. Более того, я помню не только номер твоей машины, а еще и номера четырех Борькиных машин, номер машины брата, соседа брата, всех сослуживцев, всех клиентов нашего фитнес-центра, всех...

— Хватит, — перебила ее я. — Все прекрасно знают, что у тебя отличная память. Ближе к делу.

Лялька посмотрела на меня с любовью и нежностью, как будто собиралась сделать мне дорогой подарок.

— Там, на номере той разбитой машины, — сказала она, — были другие буквы — не «О», «М» и «Т», а «О», «Н» и «Г». Разницу чувствуешь?

Я замерла, боясь поверить собственному счастью. Так, значит, там в канаве лежит не мой бедненький «фолькс», а совсем посторонняя машина. А мой красавчик ждет меня в Москве в Лялькином дворе...

— Ур-ра-а-а!!! —завопила я во все горло. — Какое счастье!!! — От полноты души я собралась поорать еще немножко, но Лялька неожиданно залепила мне рот ладонью и велела немедленно заткнуться.

— Тише ори, — прошипела она, — мы же все-таки в лесу.

Я посмотрела на нее с радостным недоумением.

— Так где ж тогда и орать-то, как не в лесу?

Глупая счастливая улыбка не сходила с моего лица.

— Лучше не привлекать к себе внимание, — как-то чересчур серьезно произнесла Лялька. — Я ведь еще не рассказала, что видела в той разбитой машине.

— Что? — испугалась я. — Что ты там видела?

Лялька бросила на меня короткий взгляд.

— Мужчину и женщину. Оба мертвые.

— Как? — ахнула я. — Мертвые?

Лялька кивнула.

— Мертвее не бывает, — и еще сильнее надавила на педаль газа.

Машина и раньше неслась со скоростью сто сорок километров в час, а теперь стрелка спидометра и вовсе стала приближаться к отметке сто шестьдесят. Я никогда не относилась к тем русским, которые любят быструю езду. И сейчас, даже несмотря на жуткое известие о двух трупах, я все-таки указала Ляльке на недопустимое, с моей точки зрения, превышение скорости.

-— А может они еще живы? — спустя некоторое время предположила я. — Может, «скорую» надо было вызвать или хотя бы милицию? И вообще... — Я засуетилась и завертелась на своем кресле. — Как ты могла уехать с места аварии, не оказав пострадавшим помощь? Ты что, не знаешь первого правила, когда...

Лялька резко нажала на тормоз, и я опять приложилась головой о приборную панель.

— Да что ж это такое сегодня? — моему возмущению не было предела. — Кто ж так водит?

Лялька совсем остановила машину и, повернувшись ко мне, серьезно заявила:

— Я тебе точно говорю, что им уже ничем не поможешь. Если бы ты их видела... — Лялька не договорила, и ее аж передернуло от воспоминаний. — А если мы сейчас влезем в это дело, то поиски твоего драгоценного родственника отложатся на весьма неопределенное время. Ты этого хочешь?

Я неуверенно помотала головой. Конечно, я хотела как можно скорее добраться до Киева и найти Фиру. Но и проехать мимо пострадавших в аварии людей и даже не попытаться оказать им помощь... Все-таки это как-то бесчеловечно…

Я неодобрительно покосилась на Ляльку и вздохнула.

— Давай хоть в милицию позвоним, что ли, — пробубнила я.

Лялька не ответила. Потом, правда, когда мы проехали уже километров пять, она все же буркнула:

— Ладно, звони, только не называйся.

Я быстро вытащила мобильник, но в этот самый момент на горизонте замаячил пост ДПС.

— Может, остановимся и скажем? — спросила я.

Но Ляльку по-прежнему мучили сомнения. Она напряженно смотрела вперед на дорогу и молчала. Так она и промолчала, пока мы не проехали мимо гаишников. Мне ничего не оставалось, как только чертыхнуться и плюнуть в сердцах. А Лялька виновато произнесла:

— Не злись, Марьяшка, но что-то у меня предчувствие какое-то нехорошее.

— Какое? — сразу же испугалась я. — Ты думаешь, что с Фирой случилось что-нибудь серьезное?

Лялька помотала головой и, протянув руку к радиоприемнику, нажала кнопку. Оттуда сразу же загундосил голос Гарика Сукачева. Лялька еще пощелкала кнопками, попереключала каналы, но, не найдя ничего соответствующего ее нынешнему настроению, выключила радио и повернулась ко мне.

— Ну что ты, — сказала она, — ничего с твоим Фирой не случилось. Просто очередной дедов фокус. Сейчас приедем в Киев, а он как ни в чем не бывало сидит у тети Вики на кухне и плюшками балуется.

Лялька засмеялась, я тоже натянуто улыбнулась.

Когда мы добрались наконец до тетушкиной квартиры, все мое тело просто разламывалось на части от многочасовой неподвижности. А Лялька ныла, что умирает с голоду. Еще бы. Мы ведь со вчерашнего дня ничего не ели, только кофе пили и теперь были голодные, как волки, или, точнее, волчицы. Тетя Вика встретила нас в слезах. Впечатление было такое, будто бы она плакала, не переставая, несколько дней подряд. Все лицо ее опухло, а глаза превратились в маленькие щелочки.

— Пропал! — увидев нас в дверях, заголосила она, даже забыв поздороваться. — Совсем пропал!

Слезы с новой силой хлынули из ее глаз.

Я обняла тетушку и прижала ее стокилограммовое тело к своей груди. Пока мы стояли, обнявшись и перекрыв своими телами проход в квартиру, Лялька, нагруженная сумками и рюкзаками, нетерпеливо топталась рядом. Протиснуться внутрь квартиры она не могла, а держать в руках и на спине тяжелую поклажу было уже невмочь.

— Послушайте, — не выдержала она наконец, — слезами горю не поможешь. Да и не для того мы отмахали тысячу километров, чтобы убиваться здесь по пропавшему деду. Не плакать надо, а срочно приступать к поискам.

Лялька в сердцах бросила сумки на пол.

— И вообще я есть хочу, — сообщила она. — Со вчерашнего дня маковой росинки во рту не было.

При упоминании о еде у тетушки сразу же высохли слезы. Она даже в мыслях не могла допустить, чтобы рядом с ней кто-то был голодным, и, наспех поздоровавшись и расцеловавшись с нами, поспешила на кухню.

Лялька выучила характер тети Вики наизусть и всегда умела найти к ней подход. Еще в детстве, когда Лялька часто гостила у нас на даче, она быстро поняла, что, для того, чтобы тетя Вика забыла нас за что-нибудь отругать (а мы с Лялькой были страшными оторвами), нужно было просто прикинуться голодными. А пока тетя Вика нас кормила, она, естественно, забывала про все наши проказы. И мы частенько этим пользовались.

Вот и теперь тетя Вика, временно отложив страдания по Фире, помчалась на кухню готовить нам завтрак или даже обед, поскольку время уже приближалось к двум часам пополудни. И пока она возилась там с кастрюлями и сковородками, мы с Лялькой оккупировали ванную.

Приняв душ, умывшись и почистив зубы, мы почувствовали себя намного лучше. Теперь можно было поесть и сразу же приступать к поисковым работам.

Из кухни донесся тетушкин голос:

— Идите сюда, мои хорошие, — крикнула она. — Я вас сейчас варениками накормлю.

Она выглянула из-за двери.

— А может, сначала борща?

Мы с Лялькой вошли в кухню и уселись за круглый стол под льняной скатертью. Посередине стояло старинное голубое блюдо (его еще тетушкин покойный муж из Германии привез), на котором горкой высились свежеиспеченные пироги — коронное тетушкино блюдо. Впрочем, у нее все блюда коронные. Кулинария — тетушкина страсть. Вот поди ж ты, несмотря на страшное горе (Фира ведь пропал!), она тем не менее и борща наварила, и пирогов напекла, и вареников налепила. Горе горем, а любимую внучку пирогами встретила. Обожаю тетю Вику!

Лялька, увидев блюдо с пирогами, тут же схватила один пирожок и, засунув его в рот, блаженно зажмурилась.

— Можно и борщ, и вареники, и все, что есть, — промычала она с набитым ртом. — Вкусно ужасно!

Тетушка засуетилась возле плиты.

— Сейчас-сейчас, — сказала она, — только подогрею. — И тут же поставила на стол еще одно огромное блюдо, заваленное ватрушками, плюшками, пампушками и еще какими-то рогаликами.

— Вот это да! — ахнула Лялька. — Вот бы мне такую тетю.

Мы с тетей Викой засмеялись.

— Тогда бы ты очень быстро перестала в дверь пролезать, — сказала я.

А Лялька отмахнулась.

— Ты-то пока что пролезаешь. А я чем хуже?

Тетя Вика разлила по тарелкам настоящий украинский борщ — красный, наваристый, посыпанный сверху укропом. И в каждую тарелку бухнула по столовой ложке густой сметаны. Мы принялись уплетать его за обе щеки, закусывая пирогами. А пироги попадались разные: и с мясом, и с рисом, и с луком и яйцами. Я так и не поняла, какие из них были вкуснее. Все одинаково таяли во рту.

После вареников и чая с плюшками мы прямо за столом начали клевать носами. Оно и понятно — на бессонную ночь наложился немыслимый пережор, и нам, естественно, захотелось спать. Бороться со сном было если не бессмысленно, то по крайней мере очень трудно. И мы, уговаривая себя, что приляжем только на полчасика, завалились на приготовленные заботливой тетей Викой постели и вырубились на целых два часа.

Проснулась я от телефонного звонка. Макс звонил из Мюнхена. До сих пор ему, видите ли, никак не удавалось до меня дозвониться то из-за разницы во времени (что-то ночью, когда мне звонила его секретарша, разница во времени им не помешала), то из-за переговоров, то из-за чего-то еще. Короче, только теперь он смог дозвониться и очень интересовался, как мы добрались.

— У вас все в порядке? — кричал он из Мюнхена. Однако связь была такой плохой, что я с трудом разбирала слова. — Гаишники по дороге не приставали?

— Нет, не приставали, — крикнула я в ответ. — Вот только...

Но тут на линии начались совсем серьезные помехи, и я некоторое время слышала только Максово «алле-алле!» и больше ничего. Он же меня вообще не слышал. Потом связь возобновилась, и Макс, опасаясь новых неполадок на линии, быстро заговорил:

— Марьяша, ты передала то, что я тебя просил? Что? Ничего не слышу. Передай, пожалуйста!

Тут на линии снова начались помехи и связь оборвалась. В результате мы так ни о чем и не поговорили: ни о любви, ни о погоде. Выходит, что он позвонил только ради того, чтобы узнать, передала ли я его посылку с конфетами или нет...

«А кому, собственно, предназначаются эти конфеты? — подумала я. — И чего это он о них так печется?»

Неведомая доселе ревность второй раз за сутки зашевелилась в моей душе.

Я отправилась в прихожую и стала рыться в наших вещах в поисках двух расписных пакетов, один из которых предназначался мне, а другой — для передачи. Однако никаких пакетов в прихожей что-то не наблюдалось.

«Значит, оставили их в машине», — решила я и хотела было уже возвратиться в спальню, но тут, приподняв один из рюкзаков, я обнаружила под ним два фирменных пакета. В одном лежали три коробки конфет, в другом — две и большой желтый конверт.

— Вот черт! — выругалась я. — И кто же это додумался бросить рюкзаки прямо на пакеты?

Я вытащила конверт и стала читать адрес, по которому нужно было отнести посылочку. Однако, перечитав его несколько раз, я некоторое время пребывала в легком ступоре. Разумеется, не адрес поразил мое воображение — адрес, как адрес. Но вот имя, которому он принадлежал, меня возмутило до крайности. «Зое Адамовне Мельниченко», было выведено на конверте размашистым почерком Макса.

— Вот те раз, — присвистнула я. — Картина Репина «Приплыли». Это что еще за Зоя Адамовна такая? И почему я должна возить ей от Макса конфеты? Это что еще за фокусы?

Я не на шутку разозлилась и, бросив конверт в угол прихожей на рюкзаки, отправилась будить разоспавшуюся Ляльку.

— Вставай давай, — рявкнула я в сердцах на ухо подруге. — Время пятый час, а нам еще эти чертовы конфеты везти, чтоб они провалились.

Лялька потянулась, не открывая глаз.

— Чего орешь-то? — беззлобно спросила она. — Кто звонил?

Я стала спешно натягивать на себя джинсы.

— Вставай, — повторила я. — Весь день проспали, сыщицы хреновы.

Лялька разлепила глаза и, привстав на локте, поинтересовалась:

— Так кто звонил-то, и чего ты такая злая?

— Господин Белопольский звонили, — с сарказмом ответила я. — Интересовались, доставили ли мы по назначению его чертовы конфеты.

Я с остервенением стала расчесывать свои волосы.

— Ну и что? — поинтересовалась Лялька.

— Что-что?

— Ну злая-то такая почему? Не из-за конфет же.

Лялька снова брыкнулась на подушки и сладко потянулась. А я, на время перестав рвать на себе волосы, отвернулась от зеркала и сообщила ей душераздирающую новость:

— А ты знаешь, кому предназначаются эти конфеты? — спросила я.

— Ну?

— Некой Зое Адамовне. — Я сделала предельно выразительное лицо, но на Ляльку мое сообщение никакого впечатления не произвело.

— Ну и что? — опять спросила она. — Что в этом такого особенного?

Я удивлялась своей подруге. Я поведала ей о том, что мой Макс дарит какой-то женщине презенты, да еще при этом меня использует в качестве передаточного звена, а она ничего особенного в этом не видит.

— Да ты что в самом деле, — возмутилась я, — не понимаешь, что все это значит?

Лялька снова приподнялась на локте и, осклабившись в пренеприятнейшей ухмылке, злорадно сообщила:

— Понимаю. Чего ж тут не понять. Ты, мать, просто ревнуешь?

— Что? — дернулась я. — Ревную? Я ревную?

Я с еще большим энтузиазмом принялась рвать расческой волосы.

— Ревнуешь, — по-прежнему ухмылялась Лялька. — И правильно, кстати, делаешь. За таким мужиком, как твой Белопольский, нужен глаз да глаз. Чуть не досмотришь — в два счета уведут. Как нечего делать. Это я тебе говорю, а я в этом кое-что понимаю.

Я с неудовольствием посмотрела через зеркало на подругу. У Ляльки действительно по части мужиков был большой опыт, и в этом вопросе верить ей было можно. Но что значит глаз да глаз и что значит уведут? Он же не лошадь в конце концов, чтоб его пасти. Или лошадей не пасут?

В общем, после Лялькиных слов настроение мое еще больше ухудшилось. И я, ничего не ответив на ее высказывание и собрав наконец мои издерганные волосы в конский хвост, пошла на кухню к тете Вике.

Тихое позвякивание посуды выдавало присутствие тетушки на главном в ее жизни боевом посту. Большую часть времени тетушка проводила на кухне. Однажды она даже призналась:

— Я могла бы готовить с утра до вечера — так мне это нравится.

Однако о карьере профессионального повара тетя Вика никогда не мечтала, потому что ей нравится кормить только своих.

— Ну что, отдохнули? — заулыбалась она, увидев меня в дверях.

Следы недавних слез совершенно исчезли с ее лица. Нос уже не выглядел таким опухшим и был совершенно нормального цвета, а васильковые глаза как всегда лучились любовью и добром.

— Ну а как там в Москве-то, Марьяночка? Я ведь даже ни о чем и не спросила, — махнула рукой тетушка. — Как Степушка, как Кеша? Наташа не звонила?

— В Москве все нормально, — ответила я, — ив Париже тоже. Мама обещала вскорости приехать. Но это сейчас не главное. Давай-ка теперь рассказывай подробно, что тут у вас произошло. И все по порядку.

Глаза тети Вики вмиг налились слезами, и она сбивчиво и с ненужными подробностями стала излагать суть дела.

Оказалось, что пять дней назад Фира отправился вместе со своим другом-приятелем в гости к какому-то приятелеву родственнику или родственнице. Более точной информацией тетушка не располагала. Тот родственник или родственница живет где-то в райцентре. А где, Фира не сообщил. Но он клятвенно обещал сразу же по приезде позвонить и сообщить, как он добрался. Но ни в тот день, ни на другой старик не объявился. А телефона у приятелева родича нет. Вернее, может, он и есть, но тетя Вика номера не знает.

— И адрес я не спросила, — уже в голос заплакала тетя Вика. — Кто же мог подумать, что он исчезнет. Ведь не маленький же!

То, что не маленький — это верно. Но верно также и то, что дед Фира намного хуже маленького. Тому хоть можно что-то запретить, куда-то не пустить. С Фирой же такие номера не проходят. Его ругай, не ругай, толку — чуть. Что хочет, то и делает. И ладно бы хоть что-нибудь полезное делал (впрочем, полезное тоже иногда делает), а то все глупости какие-то. То запишется в парашютную секцию, и приходится, сломя голову, нестись на взлетное поле и снимать его прямо с самолета, пока он себе шею не свернул, то в тайгу на охоту намылится с такими же престарелыми экстремалами, как и он... В общем, сплошная головная боль. Вот и теперь. Уехал и не сказал, куда. И где его теперь искать?

Я взяла тетушку за руку и попыталась ее немного успокоить.

— А что у него за приятель такой? — спросила я. — Ты фамилию знаешь? И где он живет?

Тетушка посмотрела на меня красными от слез глазами и икнула.

— Фамилию? Да не знаю я никакой фамилии. — И она зарыдала еще горше.

В кухне появилась разрумянившаяся после сна и от этого еще более красивая, но сердитая Лялька.

— Хорошие дела, — мрачно сказала она. — Отпускаете старика в другой город и ничего не знаете. Куда он поехал, к кому, с кем? Как же так? Где нам его теперь искать?

Тетя Вика обиженно поджала губы, а я злобно махнула на Ляльку рукой, чтобы, дескать, не обижала мою тетушку, она и так, бедная, настрадалась. Та же сквозь слезы сказала, что она отлично знает, с кем Фира уехал.

— Яковом его зовут, друга этого! — Тетя Вика краем фартука вытерла глаза. — Они с Фирой в одном доме живут — соседствуют. Почему же я не знаю, с кем он уехал? Очень даже хорошо знаю.

Лялька скептически скривила губы.

— Не густо, — процедила она. — Начинать поиски с таким объемом информации — это даже Шерлоку Холмсу не по зубам. А может, все-таки припомните, не говорил ли Ферапонт Семенович, куда они собирались ехать со своим другом-приятелем? В какую хотя бы сторону? Ну хоть приблизительно?

У тетушки опять поползли по щекам слезы. А я, сердито махнув на Ляльку рукой, прижала ее голову к своему плечу.

— Не плач, родная, — стала я успокаивать и гладить тетю по спине. — Найдем мы твоего Фиру. Человек — не иголка, а язык до Киева доведет, — зачем-то сморозила я.

Лялька тихонько хрюкнула. Но тетя Вика как-то сразу успокоилась и стала вытирать мокрое от слез лицо. Вдруг ее рука с зажатым в ней фартуком остановилась на полпути, и тетушка, замерев на мгновение, не совсем уверенно произнесла:

— А ведь, кажется, Фира что-то про Белые столбы говорил. — Она еще немного подумала и почти с уверенностью заявила: — Точно, в Белые столбы они поехали.

У нас с Лялькой одновременно вытянулись физиономии. Словосочетание «белые столбы» испокон веку считается синонимом дурдома. Мы переглянулись.

— Так родственник этого Якова в дурдоме, что ли? — бестактно поинтересовалась Лялька.

Тетушка вытаращила на нее глаза и, кажется, даже обиделась.

— Почему это в дурдоме? Он в собственном доме живет.

Мы с Лялькой засмеялись.

— Нет, это я к тому, — сказала Лялька, — что, когда говорят про Белые столбы, то обычно имеют в виду дурдом.

Тетушка, кажется, ничего не поняла. Это у нас в Москве Белые столбы означают психушку, а у них в Киеве, возможно, они означают что-то совсем другое. Впрочем, скорее всего они означают именно Белые столбы и ничего больше.

— Ну что же, — серьезно произнесла Лялька, — это уже кое-что. Имя мы знаем, место тоже... Теперь осталось только выяснить, где находятся эти Белые столбы. Карта у вас есть?

— Какая карта? — испугалась тетя Вика.

— Ну, карта Киевской области, — подсказала я. — Надеюсь, эти «столбы» находятся в пределах области. В противном случае придется их искать по всей Украине. А это уже будет весьма затруднительно.

— Ой, боженьки, мои боженьки, — снова всхлипнула тетя Вика. — Не знаю!

— Чего ты не знаешь, — я уже начинала терять терпение, — есть ли у тебя карта?

— Ах карта...

Тетя Вика наморщила лоб, соображая, есть ли у нее такая карта. Но, вспомнив, что в доме отродясь никаких карт не было, сказала, что сходит к соседке.

— У Вероники Матвеевны наверняка есть, — высказала она предположение. — У нее вообще все есть, как в Греции.

— Ну тогда прихватите на всякий случай спальный мешок, — крикнула ей вслед Лялька. — А что? — она невозмутимо глянула в мою сторону. — В дороге пригодится.

Я с неодобрением покосилась на подругу-

— Хватит уже над бедной женщиной издеваться, — обиделась я за тетушку. — Она и так пятый день вся на нервах.

Лялька беззаботно пожала плечами — хватит, так хватит. Но потом заметила;

— Между прочим, неизвестно, сколько потребуется времени, чтобы найти ваше сокровище. День, два или больше?.. Может, еще и палатка понадобится.

От такой перспективы я только глаза закатила.

Вскоре вернулась от соседки тетя Вика. В руках она держала несколько сложенных карт и атласов, а под мышкой — большой пятилитровый термос.

— Вот, — сказала она, протягивая нам карты, — это все, что есть у Вероники Матвеевны. — А спальный мешок она уже ищет.

Мы с Лялькой незаметно переглянулись и хихикнули. Лялька-то про спальник просто так, для красного словца, сказала. А Вероника Матвеевна, оказывается, его уже ищет. Видно, у этой соседки действительно, как в Греции, все есть.

— А палатки случайно у твоей соседки нет? — ради интереса спросила я и посмотрела на Ляльку — нужна нам, дескать, палатка или нет.

Тетя Вика недоверчиво покосилась в нашу сторону — решила, что мы над ней смеемся. Но Лялька вполне серьезно заявила:

— В дороге все пригодится.

И тетушка снова отправилась к соседке.

Мы же с Лялькой принялись изучать карты и атласы.

Лялька расстелила на столе большую затертую карту и стала пристально ее рассматривать. Я же пристроилась на диване с атласом.

— Не трать время попусту, — посоветовала я подруге. — Так ты никогда никаких «столбов» не найдешь. Искать нужно по указателю, а на карте списка населенных пунктов нет. Атлас лучше возьми.

Лялька подумала, поглазела еще немножко на карту и, вняв моему совету, развернула один из атласов. Минут пять мы молча шуршали страницами, но, увы, никаких Белых столбов не обнаружили.

— Так... — озадаченно протянула Лялька, — ни одного «столба», — и захлопнула атлас. — Только «холмы» и «ключи». Может, тетя Вика что-нибудь перепутала? — Она вопросительно посмотрела на меня. — Какие будут соображения?

Никаких особых соображений у меня пока не было, и я предложила попытать счастья с «холмами» и «ключами».

— Может, не Белые столбы, а например, Белые холмы? — предположила я.

— Или же «столбы», но не белые, а какие-нибудь другие, — подхватила мою мысль Лялька и снова уставилась в атлас.

Но на нашу беду, в указателе не было вообще никаких «столбов» — ни белых, ни серых, ни зеленых. Не было даже оранжевых.

Тут в дверях появилась тетя Вика с огромным тюком (неужели это была палатка?), а следом за ней семенила сухонькая седенькая старушка — очевидно, Вероника Матвеевна, у которой все есть. Рядом с высокой и полной тетушкой (тетя Вика весит немногим меньше центнера) маленькая сухонькая Вероника Матвеевна смотрелась мелкой серой мышью. Но вдруг она произнесла неожиданно густым басом, непонятно каким образом исходившим из ее плюгавенького тела:

— Здравствуйте, барышни. — От неожиданности мы вздрогнули. — Вот, извольте, — старушка протянула деревянный, отполированный прикосновениями многих рук футлярчик, — компас моего мужа.

В слове «компас» Вероника Матвеевна сделала ударение на втором слоге на морской манер.

— Вещь хоть и старая — девятнадцатый век, но работает исправно. В дороге пригодится. — Старушка протянула прибор.

Тетя Вика разложила на диване принесенные от соседки вещи. Здесь оказались два спальных мешка, палатка и один надувной матрас.

— Замечательно, — похвалила старушек Лялька, — с такой экипировкой мы теперь — хоть куда. Плохо только то, что мы не знаем — куда. Ведь никаких Белых столбов на карте нет.

Услышав про Белые столбы, Вероника Матвеевна удивленно вскинула брови и спросила, что, собственно, Лялька имеет в виду.

— Тетя Вика сказала, что Фира отправился в Белые столбы, — пояснила я. — Но ни на одной карте никаких «столбов» нет, и как до них добраться, неизвестно.

— Свят-свят, — перекрестилась Вероника Матвеевна, — когда ж это с ним случилось-то, Викушенька? Такой хороший был мужчина.

При слове «был» тетя Вика схватилась за сердце и тяжело опустилась на диван.

— Ну так как же? — не обращая внимания на эмоции старушек, бестактно встряла Лялька. — Где тут у вас Белые столбы и как до них добраться?

Вероника Матвеевна зябко поежилась и, нервно теребя камею на груди, произнесла тихим басом:

— А что тут искать-то? У нас только одна психиатрическая больница, другой нет. Сейчас справочник принесу. — Старушка засеменила к выходу.

Теперь я уже ничего не понимала.

— Стойте! — крикнула я и опустилась на диван рядом с тетушкой. — При чем здесь психушка-то?

Вероника Матвеевна остановилась и, растерянно посмотрев сначала на меня, потом на тетю Вику, пробасила:

— Но вы же сами сказали, что Ферапонт Семенович лежит в психиатрической больнице. — Она быстро-быстро захлопала ресницами.

Я возвела очи к люстре, набрала в легкие побольше воздуха, посчитала до десяти... и спокойно сказала:

— Хорошо, давайте начнем все с начала.

Я повернулась к тете Вике.

— Где живет родственник Фиры, то есть... тьфу!.. родственник приятеля Фиры?

— В Больших холмах, — вместо тетушки быстро ответила Вероника Матвеевна. — Ферапонт Семенович сам говорил, что они собираются ехать в Большие холмы в гости к какой-то Марфе. Помнишь, Вика? — она протянула к тетушке свою сухонькую лапку, унизанную сразу несколькими перстнями. — Когда он приезжал к тебе на прошлой неделе, он сам рассказывал, что у родственницы его приятеля, Якова, в Больших холмах собственный дом с садом и что в этом самом саду ананасы растут. Помнишь?

Про дом и сад тетушка сразу же вспомнила и слова Вероники Матвеевны подтвердила.

— Точно, — сказала она. — И про дом говорил, и про сад. Но только я тогда не поверила. Подумала, что врет старый, как всегда. Ну какие у нас могут быть ананасы?

Мы с Лялькой с умилением смотрели на кладезь информации — Веронику Матвеевну. Мало того, что она внесла ясность в вопрос о месте пребывания нашего великого путешественника — Фиры, так она еще и имя большехолмской родственницы назвала.

— А фамилию этой Марфы вы случайно не помните? — спросила я у Вероники Матвеевны. — А может, и адрес знаете?

Мы с надеждой уставились на старушку. Однако, как ни напрягалась Вероника Матвеевна, как ни пыжилась, ничего больше припомнить она не смогла.

— Нет, — с сожалением пробасила она, — больше ничего не помню. — Она виновато развела руками.

Мы, конечно, слегка огорчились, что наши надежды на светлый ум и твердую память тетушкиной соседки не оправдались. Но если раньше у нас вообще не было никакой информации о местонахождении Фиры, то теперь мы хотя бы имели приблизительное представление о том, куда и к кому мог навострить свои лыжи наш неугомонный старик. Впрочем, стопроцентной уверенности в том, что Фира и в самом деле находится в Больших холмах у некой Марфы, у нас, конечно же, не было. Мало ли что могла напутать Вероника Матвеевна. Но поскольку другой информации у нас не было, мы были рады и этой.

Значит, искать надо было не Белые столбы, а Большие холмы. И мы с Лялькой тут же принялись вновь листать дорожные атласы.

— Есть! — выкрикнула я, найдя в оглавлении требуемый населенный пункт. — Вот они, родимые, Большие холмы! Сейчас посмотрим по карте...

Мы склонились над большой потрепанной картой. Где-то километрах в семидесяти от Киева значился населенный пункт под названием Большие холмы.

— За час доедем, — прикинула Лялька. — Если прямо сейчас выедем... Давай собирайся, — скомандовала она.

Лялька снова взяла бразды правления в свои наманикюренные руки.

Я кинулась было собирать вещи, но оказалось, что собирать, в сущности, ничего не надо. Сумки с рюкзаками как лежали нераспакованными в прихожей, так никто к ним и не прикасался.

Мы сложили вместе два спальных мешка и для удобства транспортировки перевязали их веревкой, а от палатки, матраса и антикварного компаса с благодарностью отказались.

Тетя Вика прибежала из кухни с пакетом пирогов и термосом.

— Вот возьмите на дорожку, — сказала она. — Неизвестно, когда еще доберетесь до места...

— Типун тебе на язык, Виктория, — пробасила Вероника Матвеевна. — Кто ж такие слова в дорогу говорит?

Тетя Вика замахала руками непонятно на кого — то ли на себя, то ли на соседку и предложила присесть на дорожку.

— По обычаю, — пояснила она.

Мы присели, кто куда мог, и дружно замолчали.

И к чему люди придумали этот глупый обычай? Чего сидеть — время терять, когда ехать надо. Я уже хотела было прервать наше бдение, но тут вдруг вспомнила про Максов наказ — передать конверт с документами и коробки с конфетами.

— Ах, елки-палки, — хлопнула я себя по лбу, — забыла совсем.

— Что? — дружно спросили меня тетя Вика, Вероника Матвеевна и Лялька.

— Да про конфеты, будь они неладны. Меня ж Макс просил посылку передать.

Я повернулась к Ляльке.

— Что делать-то?

Лялька с сомнением покачала головой.

— Если поедем передавать посылку, — сказала она, — то потеряем как минимум час, а то и все полтора. Решай сама.

Я стала лихорадочно соображать, как же лучше поступить в создавшейся ситуации. Сейчас пять часов. Я для верности посмотрела на старинные часы, что висели у тети Вики на стене. Они, кстати, показывали уже двадцать минут шестого. Если, как Лялька говорит, на выполнение Максова задания уйдет полтора часа, то будет уже почти семь. По большому счету — это еще не вечер. До Больших холмов семьдесят километров пути. Если ехать со скоростью сто километров в час, то...

Впрочем, на дороге, а тем более на незнакомой дороге, всякое может случиться, и эти семьдесят километров можно ехать полдня, если не больше. Короче, нужно выезжать либо прямо сейчас, либо уже завтра. Но откладывать поиски Фиры до завтра я не собиралась.

«Пропади они пропадом, эти Максовы конфеты вместе с ним самим, — в сердцах подумала я. — То его секретарша звонит мне ночью и хихикает, то я должна презенты еще какой-то его пассии передавать. А у меня в конце концов любимый родственник пропал».

И я сочла, что не стоит тратить драгоценное время на все эти глупости, а нужно немедленно приступать к поискам Фиры. А конфетки пусть Макс сам дарит своим пассиям, без меня.

— Значит, так, — объявила я. — Тратить время на доставку посылок не будем. Мы в конце концов не почтовое отделение. Сейчас позвоню по телефону и скажу, что если хотят, пусть сами за своими конфетами приезжают. А если нет? Так на нет и суда нет. — И довольная своим соломоновым решением я направилась к телефону.

Трубку сняли сразу же после первого гудка. Это была сама Зоя Адамовна собственной персоной. Она выразила искреннюю радость по поводу моего звонка и полную готовность немедленно приехать по указанному мной адресу и забрать документы.

— Документы? — не сразу поняла я, о чем это она говорит — слишком уж зациклилась на конфетах. — Какие документы? Ах, документы! Да-да, — быстро ответила я, — и документы, и конфеты вас ждут. Приезжайте.

— К вам приедет мой заместитель, Николай Михайлович Ковальчук, — сказала Зоя Адамовна.

Ну что ж, Ковальчук, так Ковальчук — нам без разницы.

Я отправилась в прихожую, вытащила из-под Лялькиных рюкзаков фирменные пакеты с нарисованными на них яйцами Фаберже. К одному из них была пришпилена записка с фамилией и телефоном мадам Зои. Значит, именно его и нужно было передать по назначению. На всякий случай я заглянула внутрь — на месте ли конверт с документами. Но документов там не оказалось. «Неужто потеряла», — испугалась я и стала лихорадочно рыться в другом пакете. Но и там никакого конверта не было. От страха я мгновенно покрылась холодным потом. Но потом вспомнила, что конверт я уже вынимала и куда-то его засунула. Но вот куда? Я стала поднимать и перекладывать все сумки и рюкзаки и наконец обнаружила его в углу между Лялькиными кроссовками и тумбочкой.

— Слава богу! — Я подняла конверт и, сунув его в пакет, хотела было уже отнести все тете Вике, но тут заметила, что коробки, лежащие в пакете, как-то подозрительно сплющены.

— Вот те фокус, — сказала я себе под нос, — это какой же все-таки кретин додумался бросить на них тяжеленные рюкзаки? — Впрочем, не исключено, что этим кретином была я сама. — И что же теперь делать?

Я вытащила все конфеты наружу и обомлела. Практически все коробки были измяты до безобразия. Из пяти коробок я смогла выбрать только одну-единственную, которая выглядела более-менее прилично. Остальные дарить было уже никак нельзя. Впрочем, ничего страшного. Что ей, этой Зое Адамовне, объесться, что ли? Хватит ей и одной коробки.

Я положила целую коробку и желтый конверт на тумбочку в прихожей, а остальные засунула обратно в пакет. Сами съедим, решила я. А если не съедим, так выбросим.

Впрочем, одну коробку действительно пришлось сразу же выбросить. Она пострадала больше других и почему-то пахла водкой. Однако времени разбираться, почему из коробки вытекает липкий алкоголь, не было. Это потом мы уже узнали, что главным в этих конфетах был не шоколад, а алкогольная начинка. Вот она-то из раздавленных конфет и вытекала.

Теперь, когда вопрос с посылкой был улажен и можно было наконец отправляться на поиски «пропащего» Фиры, мы быстренько собрали свои шмотки и, спустившись во двор, стали в ускоренном темпе загружаться в Лялькину «судзуку». При этом тетя Вика и Вероника Матвеевна кудахтали возле машины, стараясь помочь правильнее разложить вещи. Они суетились у открытых дверей, заглядывали в багажник, засовывали головы в салон и очень нам мешали.

— Марьяночка, термос и пирожки в багажник не клади, — руководила тетя Вика. — В дороге можете проголодаться... — Она затолкала сумку с провизией между передним и задним сиденьями и придавила ее для верности Лялькиным рюкзаком. — И не гоните, как окаянные, — велела она. — Езжайте осторожно. А то знаю я вас, молодых.

Тетя Вика трижды перекрестила нас вместе с «судзучкой» и на прощание махнула рукой.

— Ну с богом, — сказала она и оттащила от машины Веронику Матвеевну, которая протирала тряпочкой Лялькины фары, в смысле фары Лялькиной машины.

Покрутившись немного по городу — по прекрасному и любимому городу Киеву, где я провела почти все свое детство, мы вскорости вырулили на шоссе. Время для своего вояжа мы, конечно, выбрали аховое — конец рабочего дня. Море машин, неизбежные пробки, движение с черепашьей скоростью. Но так уж получилось — ничего не поделаешь. Ехать-то надо. Мы безропотно влились в общий поток машин и малой скоростью двинулись вперед.

За час мы проехали всего ничего — двадцать пять километров.

На трассе столкнулись сразу три машины, перегородив своими разбитыми телами почти все шоссе.

Потолкавшись в пробке, мы наконец миновали место аварии и дальше дело пошло быстрее, в смысле поехали мы быстрее. Хотя, чем дальше, тем дорога становилась все хуже и хуже, пока и вовсе не превратилась в грунтовку.

Кстати, нам и тут не повезло. Когда мы почти что приблизились к цели, так по крайней мере карта показывала, дорогу нам преградила маленькая невзрачная речушка. Ну речушка бы и речушка — эка невидаль. Она, кстати, и на карте была обозначена. Но беда заключалась в том, что, кроме нее, на этой самой карте еще и мост значился. А в действительности никакого моста не было.

— Вот черт, — выругалась Лялька. — Ну всегда так. Думаешь, что до места уже рукой подать, а на деле вон оно что получается. Ну вот же он мост нарисован, — тыкала она длинным перламутровым ногтем в карту. — И куда же он подевался?

Мы озирались по сторонам в поисках моста, но нигде оного не находили. Я даже специально вышла из машины, чтобы лучше видеть, но и это не помогло. Моста не было. Хотя по всему было видно, что раньше он здесь был — в некоторых местах из воды все еще торчали опорные сваи.

— Да, незадача, — расстроилась я. — И как же теперь перебраться на ту сторону?

В общем-то, разговаривала я сама с собой, не рассчитывая на ответ. Но неожиданно тихий голос где-то совсем рядом сообщил мне, что заместо (именно «заместо») старого моста выстроили теперь новый, правда, в пяти километрах «отсюдова», но зато хороший.

— Туды ехайте, — велел голос. — Вверх по реке.

Я потрясла головой и оглянулась. Кто говорит-то? Откуда голос? Никого вокруг не было. Глюки, что ли, начались от переутомления?

— Эй, — на всякий случай тихо позвала я. И уже громче: — Эй!

— Не шуми, — тут же отреагировал голос. — Всю рыбу мне распугаешь.

Из кустов, что росли вдоль реки, на тропинку выбрался забавный дедок в «камуфляже». Помимо пятнистой куртки, которая была ему непомерно велика, и таких же штанов, на мужичке были надеты высокие резиновые сапоги и детская в клеточку бейсболка.

— Вы кто? — тихо спросила я. — И почему в кустах?

— Для конспирации, — тоже тихо ответил дедок и хихикнул. — Чтобы рыба не выдела.

— А-а, — понимающе протянула я. — Ясно. А где же мост?

Дед подошел ближе и улыбнулся.

— Я же тебе, девонька, уже объяснил — недалече, в пяти километрах отсюдова. Ехайте вон по той дороге, — дедок указал на тропинку в две колеи, — и вскорости будет тебе мост. — Дед снова улыбнулся.

Я с сомнением посмотрела сначала на проселочную дорогу, которую указал мне дед, потом на Лялькину машину. А что? В принципе «Судзуки» — какой-никакой, а все-таки внедорожник. Должны проехать.

Я поблагодарила смешного старичка, и мы покатили дальше искать новый мост.

Казалось бы, чего проще — проехать пять километров вверх по реке. Однако в действительности все оказалось гораздо сложнее. Во-первых, дорога шла вовсе не вдоль реки, а петляла, как ей вздумается. Во-вторых, Лялька умудрилась напороться на какую-то железяку и проколоть колесо. А менять колеса самолично нам как-то прежде не приходилось. Поэтому провозились мы долго, но зато освоили процедуру, и теперь никакие проколотые колеса нам уже не страшны. И в-третьих, на одном из проселочных перекрестков мы свернули не в ту сторону. Пришлось возвращаться и начинать чуть ли не все с начала. Короче, на поиски нового моста у нас ушло более часа.

Лялька пыхтела на водительском месте, изо всех сил пытаясь удержать вырывающийся из рук руль. Машину трясло на рытвинах и подбрасывало на ухабах. Лялька ругалась, а я молчала. Как будто я лично была виновата в том, что не только в России, но и на Украине нет нормальных дорог, а есть только направления, и как будто Лялька не сама напросилась ехать на поиски Фиры.

В общем, решив поберечь свою нервную систему, я уставилась в окно и стала любоваться проплывающими мимо нас пейзажами. Любоваться было трудно, потому что пейзажи не столько проплывали, сколько проскакивали. Ляльке-то было хорошо — она хоть за руль держалась. А мне и ухватиться толком было не за что. Я уцепилась одной рукой за дверную ручку, другой уперлась в торпеду. Главное сейчас было молчать. А то при такой тряске легко себе опять язык прикусить. Я старалась абстрагироваться от некоторых неудобств и продолжать любоваться природой. Ах, как же я люблю природу! Эти разноцветные поля, заливные луга, деревеньки с покосившимися избами... Особенно, когда смотришь на все это из кондиционированного салона суперкомфортного автомобиля. Правда, по нашим дорогам лучше ездить не на дорогих иномарках, а на отечественном тракторе, разумеется, гусеничном. Так-то оно понадежнее будет.

Наконец мы добрались до вожделенного моста, который на самом-то деле и доброго слова не стоил, чтобы с такими трудами его искать. Но поскольку другого не было, мы были рады и этому, тем более, что время шло к вечеру, а до Больших холмов было еще далеко. Короче, переехали мы на другую сторону и отправились вдоль реки теперь уже в обратный путь, к тому самому месту, где должен был быть старый мост и которого на самом деле не было. Однако дорога к Большим холмам вела именно от этого несуществующего моста, так по крайней мере показывала карта.

— Слушай, Лялька, — сказала я. Дорога стала значительно ровнее, и я решилась наконец заговорить, — а может мы вовсе не туда едем? Что-то больно уж пустынно вокруг.

Лялька невозмутимо крутила руль.

— Не нервничай, Марьяшка, — ответила она. — Доедем.

Я вздохнула. Есть хотелось, да и ноги уже затекли. А все из-за этого Фиры. Все из-за него. «Ну, встретимся, покажу я тебе, где раки зимуют! — мысленно пригрозила я родственнику и тут же добавила: — Господи, только бы он был жив, только бы с ним ничего не случилось...»

Неожиданно мы выскочили на не очень широкую, но свежеасфальтированную дорогу. И машина покатила быстрее — без скачков и прыжков.

— Кажется, подъезжаем, — сказала Лялька. — Посмотри, что там в карте указано? Деревня Маруховка есть?

Я углубилась в изучение карты и через некоторое время объявила, что действительно поблизости от Больших холмов расположена деревня Маруховка.

— Значит, скоро уже приедем, — обрадовалась я.

— Да приехали уже. — Лялька притормозила перед «лежачим полицейским».

Машина плавно перевалила через выступ и покатила по обсаженной старыми липами аллее. Несмотря на то, что никакого населенного пункта впереди не наблюдалось, на обочине, помимо дорожного знака с надписью «Большие холмы», имелся еще знак, ограничивающий скорость движения до тридцати километров в час. Можно подумать, что здесь было интенсивное людское движение. Однако Лялька послушно нажала на тормоз и с черепашьей скоростью поплелась вперед по живописной аллее. Впрочем, по таким красотам так и нужно ездить. Медленно и со вкусом. Вокруг было так чисто и красиво, что у меня появилось ощущение, что я нахожусь где-нибудь в Англии в начале двадцатых годов.

— Какая неестественная прибранность — удивилась я.

— Да, действительно красиво, — согласилась Лялька. — Странно только, зачем в чистом поле на дороге «полицейского» уложили. Кто здесь будет дорогу переходить? Суслики, разве что.

Мы въехали в лес. Но это нам только сначала так показалось. А на самом деле никакой это был не лес, а всего лишь узкая полоска аккуратно высаженных деревьев, сразу же за которыми начинались вожделенные Большие холмы.

— Ба, прелесть какая! — ахнула я, таращась на аккуратные домики по обеим сторонам улицы, мимо которых мы проезжали с черепашьей скоростью. — Нет, ты только посмотри, ну все как на подбор — беленькие, крыши зеленые...

— Нет, вон красная, — Лялька показала пальцем на большой двухэтажный дом под настоящей черепичной крышей. — А вон коричневая.

Мы ехали вперед и не переставали изумляться.

Я много ездила по Подмосковью, в разных местах бывала. И в обычных деревнях, и в коттеджных поселках для богатых, и на писательских дачах. Но такой сказочной прибранности (по-другому не скажешь) видеть мне доселе не приходилось. Нет, приходилось, конечно, в Англии и Германии. Но ни в России, ни, к слову сказать, на Украине — никогда. У нас ведь до сих пор, как в азиатских странах: там помои прямо на улицу выливают, а у нас мусор выбрасывают за забор. А чего? Главное, чтобы у себя было чисто, а то, что все близлежащие или стоящие леса превращены в самую настоящую свалку, обывателя не заботит. Он как будто в лес не ходит и на все эти красоты не любуется. А может, и любуется, да все это ему «до лампады». Поэтому и валяются средь берез отработавшие свой век холодильники, диваны, автопокрышки. Ну а про банки, бутылки и прочие отходы от отдыхающих и говорить нечего. Всего этого в округе в переизбытке.

А вот в Больших холмах мы пока ничего такого не видели.

Я вспомнила сказку Волкова «Волшебник Изумрудного города», которую читала в детстве своему Степке. Там на картинках художник изобразил город жевунов или мигунов (точно не помню). Ну так вот то, что я сейчас видела, очень напоминало мне тот сказочный город. Такие же одно-, двухэтажные пряничные домики с аккуратными садиками, клумбы и газоны перед каждым домиком. Дороги и переулки чисто выметены и нигде тебе ни ям, ни ухабов. На улице прохожих почти не было, зато в каждом саду кипела работа. Кто косил газон, кто ковырялся в грядках, кто мастерил что-то во дворе возле дома. Короче, все были при деле.

— Надо бы спросить кого-нибудь из аборигенов, где тут проживает эта самая Марфа, — предложила я. — Чего просто так кататься.

Лялька согласно кивнула, но продолжала ехать дальше. Наконец она остановила машину возле маленького домика с одной-единственной яблоней посреди сада и указала на деда, сидевшего перед палисадником на скамейке.

— Вон старик сидит, — сказала она. — Наверняка он все про всех знает. Надо с ним поговорить.

Мы выбрались из машины и направились к старичку, который, завидев нас, тут же встал со скамейки и, проворно перебирая ногами, обутыми в подшитые кожей валенки, потопал нам навстречу.

— Ревматизьм, знаете ли, — вместо «здрасьте» сказал старичок, указывая на свою обувку. — Тильки валенками и спасаюсь... та ще ентим. — Он хитро подмигнул и щелкнул пальцами по шее. Потом спохватился и, протянув свою коричневую от солнца и тяжелой работы руку, поздоровался:

— Здоровэньки булы, дывчаты, — сказал он. — Чи шукаете кого, чи кимнату найти хочите? Нынче многие на лето дачи шукают.

Мы сказали, что ищем Марфу, фамилии которой не знаем. К ней, дескать, отправился в гости наш родственник. Уехал и пропал. И ни слуху от него теперь, ни духу. Вот мы и волнуемся, доехал ли он до места или случилось что-нибудь по дороге.

— А давно вы здесь живете? — спросила я, желая выяснить, насколько хорошо старичок осведомлен о жителях поселка.

— Та с самого нарожденьня, — радостно ответил тот. — И усе про усих знаю. Хочь про кого спытайте, усе пидскажу: про батькив, про братьив, про сэстэр, про дидов та бабусь...

— Понятно, — остановила я его словесный поток. — Нам про дедов и бабусь не надо. Нам бы саму Марфу найти, а точнее, родственника, который у нее...

— Родственника? — переспросил старичок. — А какий такий родственник? Идколэ?

— Идколэ, это что? — не поняла я.

— Ну откуда? — пояснил старичок.

— Из Киева.

— З Кыиву? -— обрадовался дед. — Так це ж друге дило. У Марфы у Кыиву родственников нэма. Так шо там и шукать нэ трэба.

У меня от огорчения вытянулось лицо, а старик радостно продолжал:

— У Марфы уся родня туточки. Никто никуда не уезжал.

Старичок поскреб лысину, предварительно сняв с головы видавшую виды шляпу, и авторитетно заявил:

— А можэ, вам Марта Подрига подойдэ? У ей дочка у Кыиву живэ, замужем там за инженером. А намедни ейный свекор, Светкин то исть, а Мартин сват, сначится, в гости приихал.

Мы радостно закивали головами. Нам с Лялькой было без разницы Марфой зовут эту родственницу Фириного приятеля или Мартой. Возможно, Вероника Матвеевна что-нибудь напутала. Главное, что на горизонте замаячил какой-то родственник из Киева, и возможно, это как раз наш Фира и есть. Надо было как можно скорее найти эту Марту и все у нее узнать. Впрочем, меня несколько насторожило то, что старичок сказал только об одном человеке, приехавшем в гости, а не о двоих. Может, он просто был не очень в курсе дела, а может, это была совсем не та Марта или Марфа. И что нам тогда делать?

Мы спросили у старичка, который, кстати, назвался дедом Василем, а по батюшке Василичем, как нам найти эту самую Марту Подригу. И тот, обрадовавшись, что сумел разгадать нашу загадку, вызвался поехать вместе с нами и самолично показать ее дом.

— Вы ее хату уже, поди, бачили, когда мимо ихалы, — сказал старичок. — Ладная хата, крепкая. И Марта — хозяйка справная. Та шо мы стоим-то? Ихать надыть, сами усе и побачите.

Мы сели в машину: дед Василь — впереди, рядом с Лялькой; я — сзади, между спальными мешками и рюкзаками, и малой скоростью отправились в обратный путь. Однако ехать нам пришлось всего ничего. Уже через три дома дед Василь велел Ляльке свернуть к двухэтажному кирпичному особняку под зеленой крашеной крышей.

— Это и есть дом Марты Подриги? — спросила я, разглядывая затейливого медного петуха, «сидящего» на крыше.

— Он самый. Только нэма их никого. Зранку ще запор висит. Видать куды-то поихалы.

«Вот те раз, — расстроилась я. — Ехали-ехали, наконец приехали, а на двери замок». — А на дворе между тем был, уже вечер, и проводить вторую ночь в полевых условиях мне лично совершенно не улыбалось.

— А может, соседи знают, куда хозяева уехали? — спросила я.

— Шо?

— Я говорю, может, соседи знают, куда подевалась Марта вместе со своим родственником?

— Можэ, и знають, — согласился дед Василич, — а можэ, и нет.

Мы выбрались из машины и через калитку вошли во двор. На двери дома действительно висел большой амбарный замок, а возле собачьей будки сидел черный с подпалинами кобель. Вернее, не сидел, а рвался с цепи, добросовестно исполняя свою собачью службу.

— А что эта Марта одна живет? — поинтересовалась я.

— Одна-одинешенька, — ответил Василич. — И это в таких-то хоромах! — В его интонациях прослеживалось явное неодобрение. — А уж кто тильки к ней ни сватался, кто тильки замуж идти ни уговаривал, а она — ни в какую. Вот ведь кака дурнэнька баба! А хата хороша!

— Так, может, потому она и не хочет замуж, что женихам ее дом больше ее самой нравится? — усмехнулась я. — Сколько лет-то ей, вашей Марте?

Василич призадумался, производя в уме какие-то расчеты.

— Она, кажись, уже писля войны народылася, — наконец произнес он. — Точно писля войны.

— Какой?

— Шо?

— Какой войны, спрашиваю.

— Как какой? — удивился Василич. — Отечественной. Да вы не сумлевайтесь, — заверил он, — Марта — баба ще в соку, и ей сейчас замуж — в самый раз. К тому ж куды ж она с такой хатой и без мужика, без хозяина то исть?

Василич раскудахтался, как старая курица. Видать, большой и добротный дом Марты Подриги не давал покоя не только большехолмским женихам, но и ему самому.

Кобель тем временем истошно лаял и рвался с цепи, демонстрируя образцовую собачью службу. Но особой злобы в его голосе не было, и лаял он больше для порядка. Когда же Василич, прикрикнув на кобеля, велел ему замолчать, тот и вовсе затих и, усевшись на задние лапы, стал с интересом разглядывать вновь пришедших.

«А собаку-то на цепи никто без присмотра не оставит, — подумала я. — Ее же кормить надо. Значит, либо хозяйка сама скоро вернется, либо собаку соседи кормят.

— С соседями нужно поговорить, — сказала я. — Наверняка они знают, где Марта.

Лялька с дедом Василем двинулись к соседнему палисаднику, а я решила обойти дом и осмотреться.

Дом был действительно большой и «справный», как сказал дед Василь. Такой еще целый век простоит, и ничего ему не сделается. Но в одном старик был прав. Для того чтобы содержать в порядке такие хоромы, действительно нужна мужская рука, а точнее руки. И не просто руки, а умелые руки. Это я по своей даче знаю. Там постоянно нужно что-то ремонтировать, перестраивать, перекрашивать и так далее... Но мы-то, как правило, нанимаем рабочих и оплачиваем их труды. А откуда у Марты такие деньги? Впрочем, может, ей родственники помогают?

— Марьяночка, — вдруг донесся до меня чуть слышный голос. — Марьяночка, это я Фира.

Я остановилась, как вкопанная, и покрутила головой. Откуда доносился голос, было неясно.

— Я здесь, — снова послышался голос, — в сарае.

— Фира? — тоже шепотом спросила я.

— Да, то есть нет. Я теперь не Фира, а Яков Ефимович.

— О-о-о!.. — выдохнула я. Видать не зря тетя Вика Белые столбы поминала. Сбрендил старик. Совсем с катушек соскочил.

Я подошла ближе к сараю и, делая вид, что рассматриваю стену (хотя что, собственно, на ней рассматривать?), тихо спросила:

— Ты живой? Тьфу! То есть ты хорошо себя чувствуешь?

— Да живой я, живой. А что случилось-то? Ты зачем приехала? С Викусей что-нибудь?

— Это я у тебя хочу узнать, что случилось, — уже совсем другим тоном осведомилась я.

Теперь, когда выяснилось, что Фира жив и здоров, хотя и не совсем, если принять во внимание тот факт, что он теперь не Фира, а Яков Ефимович (хорошо, что не Ричард Львиное Сердце), меня разбирала злость на этого искателя приключений. Мы бросаем все дела, мчимся, можно сказать, в другую страну, чтобы найти этого кошмарика, а он с раздвоением личности сидит в чужом сарае и даже не выходит оттуда, чтобы поздороваться.

— Опять в казаков-разбойников играешь? — повысила я голос. — Не наигрался за семьдесят лет? Ты хоть знаешь, что там с тетей Викой в Киеве творится? От тебя пятый день — ни слуху, ни духу. Мы уже не знали, что и думать. А ну выходи быстро!

Звякнула щеколда, и моим очам предстал Фира, живой и здоровый и даже щегольски одетый (в соответствии с его, разумеется, представлениями о моде) и аккуратно причесанный. Я с удивлением уставилась на старика. Вообще-то Фира и раньше любил выпендриться «во все заграничное», как он говорил. Тем более что возможность у него такая была. От моего отца ему доставались фирменные куртки и джемпера. И несмотря на то, что Викентий Павлович — мужчина крупный и высокий, тетя Вика как-то умудрялась перешивать его шмотки для маленького и тщедушного Фиры. От Степки некоторое время Фире перепадали джинсы и кроссовки. Но после того как Степан вымахал под потолок, а ноги его достигли сорок пятого размера, джинсы и кроссовки Фира стал донашивать уже после меня.

Сейчас на Фире красовались мои голубые джинсы, красный отцов джемпер, давным-давно привезенный мамой из Италии, и что больше всего поразило мое воображение — шейный платок, кокетливо повязанный и выглядывающий из расстегнутого ворота рубашки.

— Ты чего это? — удивилась я. — Чего так вырядился?

Фира покосился на рукав своего, а в прошлом отцова кроваво-красного джемпера, поправил на шее платочек и, неопределенно мотнув головой, ничего не ответил. А напротив даже спросил:

— А ты чего приехала-то, Марьяночка? Случилось, что ли, что?

Я строго поглядела на старика.

— Случилось! — процедила я. — Вообще-то ты пропал! А в остальном, прекрасная маркиза...

Не успела я договорить, как Фира бросился мне на шею и задушил в объятиях.

— Неужто из-за меня приехала? — обрадовался он. — Вот спасибочки, Марьяночка! Вот спасибочки!

Некоторое время он прыгал возле меня, изображая радость от встречи, потом оглянулся по сторонам и, понизив голос почти до шепота, сообщил:

— А я как иномарку-то у ворот увидел, так сразу подумал, что это Светка с Борькой из Киева приехали. А как же я им покажусь-то? Я ж теперь не я, а Яшка-боцман.

Нехорошие подозрения снова закрались в мою душу.

— Ты же недавно говорил, что ты Яков Ефимович, — осторожно напомнила я. — А теперь уже Яшка-боцман?

Я стала подозревать у Фиры не раздвоение, а растроение личности.

В этот момент во двор въехали забрызганные грязью «Жигули» и остановились напротив крыльца. Худой, длинный мужик с вислыми пшеничными усами выбрался из машины и, обежав ее вокруг, галантно открыл дверцу статной русоволосой красавице. Судя по всему, это и была сама хозяйка дома. На вид ей было лет пятьдесят пять — пятьдесят шесть (я в возрастах не разбираюсь), но выглядела она еще очень ничего. Смуглая, кареглазая, с румянцем во всю щеку...

В общем, болыпехолмских мужиков понять можно — не только дом хорош, но и хозяйка хороша.

Заслышав шум автомобиля, Фира опрометью бросился в сарай.

— Кто там приехал? — испуганно спросил он через приоткрытую дверь. — Случайно не Светка?

И чего он так какую-то Светку боится?

— Не знаю, — ответила я. — Мужик какой-то на синих «Жигулях» и тетка с ним. А ты от какой такой Светки прячешься?

Фира не ответил и, открыв дверцу пошире, проворно выскочил из укрытия.

— Наши вернулись, — крикнул он и с улыбкой заторопился навстречу пышнотелой красавице. — А ты смотри не перепутай, — шепнул он, оглянувшись. — Яковом Ефимовичем меня зовут...

— О господи, твоя воля! — возвела я очи к небу и пошла следом за стариком. — Опять ведь в какую-нибудь авантюру с тобой вляпаюсь.

Завидев нас, хозяйка дома приветливо поздоровалась с Фирой, обозвав его Яковом Ефимовичем, и с улыбкой повернулась ко мне.

— Здравствуйте, — сказала она. — Кого-нибудь ищете?

Я поздоровалась и, неуверенно кивнув, тут же дернула Фиру сзади за джемпер. Уж коли заварил всю эту кашу, так пусть ее сам и расхлебывает. А я лично не знаю, что теперь говорить. Если раньше мы ехали на поиски Фиры, то теперь получается, что никакого Фиры здесь нет и искать его бессмысленно. Так за кем же мы тогда приехали?

Я стала судорожно придумывать, что бы такое сказать, но, не придумав ничего лучшего, решила представиться:

— Марианна меня зовут, — сказала я и улыбнулась.

Но информация не произвела на хозяйку дома никакого впечатления. Впрочем, на какое впечатление я рассчитывала, и сама не знаю. Просто тянула время.

— А я — Марта Теодосовна, — пропела тетка и, вопросительно глянув на Фиру, снова перевела взгляд на меня.

Повисла неприятная пауза. Я молчала, хозяйка молчала и, что возмутительно, Фира, гад, молчал. Поставил меня в дурацкое положение и как воды в рот набрал...

Я незаметно протянула сзади руку… И от души ущипнула его за бок. Это, слава богу, возымело действие.

— Марианна?! — тут же с удивлением и даже вроде бы с восторгом воскликнул он. — Так вы случаем не племянница Ферапонта Семеновича Воробейчика будете?

Я с грустью посмотрела на старика и обреченно кивнула.

— Его самого, — согласилась я.

Потом окинула Фиру ехидным взглядом и с сарказмом спросила:

— А не подскажите ли, кстати, куда это он подевался, этот Ферапонт Семенович Воробейчик. По нашим сведениям, он отправился сюда, в Белые столбы, то есть, тьфу, — плюнула я, — в Большие холмы вместе со своим приятелем. Но пятый день от него ни слуху ни духу. А мы, знаете ли, волнуемся, ищем его.

Услышав о пропаже моего родственника, Марта Теодосовна испуганно всплеснула руками и уставилась на Фиру.

— Яков Ефимович, — воскликнула она, а я при этом невольно скривилась, — как же так получилось? Это куда же подевался ваш товарищ?

Фира замахал руками, призывая всех к спокойствию.

— Все в порядке, все в порядке, — затараторил он. — Никуда он не пропал, просто поехал навестить родственников. Погостит-погостит и вернется.

Фира врал, как сивый мерин. Впрочем, по части соврать он всегда был большой мастер. А я только вздохнула и дипломатично попросила воды.

— Идем, девонька, в дом — ласково позвала хозяйка, — я тебе кваску налью. Холодненького. — И направилась к крыльцу.

На пороге она остановилась, оглянулась на стоявших у машины мужчин и мягким, но непререкаемым тоном велела им разгружать поклажу.

— Заносите все в хату, — сказала она. — А вы, Прокофий Иванович, оставайтесь ужинать. Сегодня Яков Ефимович про Париж будет рассказывать. Очень интересно. — Она с симпатией посмотрела на Фиру.

Однако мне не показалось, что дядька с вислыми усами так уж жаждет Фириных рассказов. Более того, я заметила, что он поглядывает на нашего старика несколько враждебно и при этом бросает страстные взоры на хозяйку дома. Видать, правду сказал дед Василь: вокруг Марты Теодосовны и в самом деле женихи вьются, как шмели вокруг цветка. И, кстати, наш старик тоже как-то подозрительно петушком скачет. А уж вырядился-то просто как индюк. Ой, беда с этими стариками!

Я невольно простонала сквозь зубы и приложила ладонь ко лбу.

— Что такое? — сразу же испугалась хозяйка. — Никак заболела?

Я с готовностью закивала головой.

— Заболела-заболела. Голова сильно болит. Можно я посижу где-нибудь в уголке?

Тетка Марта сразу же засуетилась, закудахтала вокруг меня.

— Да зачем же сидеть? Ты приляжь лучше, девонька. А я тебе сейчас кваску холодненького принесу.

Хозяйка потянула меня в дом, а там — в маленькую спаленку.

— Ложись сюда, — указала она на кровать, покрытую разноцветным лоскутным одеялом. — Отдыхай, девонька. Поди, устала с дороги-то? А я сейчас за кваском сбегаю, — сказала она и выскользнула за дверь.

Оставшись одна в комнате, я присела на кровать и осмотрелась. Да, действительно, хозяйка дома, Марта Теодосовна, была невеста с приданым. Что правда, то правда. Не только дом, но и то, что было в доме, вполне заслуживало одобрения. Может быть, на чей-то взыскательный вкус в комнатах было чересчур много мебели, ковриков, салфеточек и статуэточек. Может быть. Зато недостаток вкуса провинциальной хозяйки с лихвой компенсировался чистотой и идеальным порядком в доме.

Я погладила рыжую фарфоровую собаку, стоящую на прикроватной тумбочке, и углубилась в размышления. «Что же здесь все-таки происходит? Почему Фира теперь не Фира, а Яков Ефимович, и куда подевался его дружок?» Но мои размышления были прерваны телефонным звонком. Звонил сын Степка. Наконец-то он вспомнил о матери, не прошло и суток.

— Ма! — орал в трубку Степан. — Вы куда там пропали? Мы с отцом здесь с ума сходим, волнуемся. Почему не звонишь?

«С отцом? — удивилась я. — Почему с отцом, а не с дедом? Неужто Михаил Александрович объявился?»

Я вздохнула и уселась поудобнее на кровати. Мы со Степкиным родителем — Лаврушиным Михаилом Александровичем давно в разводе. Сначала жили-жили, а потом подумали, что не сошлись характерами и разошлись. Вообще-то это я так подумала, а Михаил Александрович был со мной в корне не согласен. Впрочем, он всегда был не согласен. Всегда и практически со всеми. Зануда страшный. И вот на протяжении всех последующих после развода лет он с маниакальным упорством вторгается в мою жизнь. Вторгается и нудит. А я в силу своего мягкого характера все это терплю. Правда, с трудом.

— Степашечка, — виновато сказала я, — прости, родной. Здесь связь очень плохая. Я звонила, — соврала я, — но не могла дозвониться. А у нас все хорошо. Фиру мы... — Я прикусила язык, потому что в комнату с запотевшим кувшином кваса вплыла тетка Марта. Она отчего-то не торопилась уходить, и я, сказав Степке, что у нас все в полном порядке, тетя Вика здорова, а я перезвоню попозже, захлопнула крышку мобильника и вопросительно уставилась на хозяйку.

— Что-то не так, Марта Теодосовна? — спросила я.

Та нервно теребила край своего зеленого жакета.

— Уж не знаю, как и сказать, — начала она. — Но там во дворе девушка, — хозяйка кивнула в сторону окна, — красивая такая, вся в белом...

«Знать, Лялька наконец от соседей вернулась», — подумала я. Это она в дорогу вырядилась в белые брюки и белую футболку. Очень практично и предусмотрительно. Только думаю, что теперь Лялькин прикид не такой уж и белый, а скорее серый. Впрочем, Марта Теодосовна сказала, что «вся в белом».

— Так что же красивая девушка? — поинтересовалась я.

Марта Теодосовна оставила в покое жакет и принялась теребить воротничок блузки.

— Да странная какая-то, — произнесла она. — Увидела Якова Ефимовича и как закричит: «Фира, совести у тебя нет!», — а потом бросилась на него и стала целовать.

Тетка Марта вопросительно посмотрела на меня, а я, надув щеки, стала в очередной раз судорожно соображать, чего бы такого соврать. Ляльку-то ведь я не успела предупредить, что Фира теперь не Фира. А может, сказать, что Лялька обозналась и приняла этого чертова Якова Ефимовича за... А за кого она могла его принять? Ох уж мне этот Фира! Заморочил всех совсем. Ну погоди ж ты у меня!

Я решительно встала и направилась во двор, где возле дома на лавочке сидели Фира и дед Василь. Напротив них, уперев руки в боки, стояла Лялька и мрачно смотрела на обоих. При моем появлении она вскинула голову и довольно громко поинтересовалась:

— Что здесь, черт возьми, происходит? Твой...

Лялька не договорила, а я схватила ее за руку и потащила за угол дома подальше от стариков.

— Слушай, — понизив голос, затараторила я. — Я не успела тебя предупредить. Фира теперь не Фира, а Яков Ефимович. Уж не знаю, что все это значит, но он просил его не выдавать. Так что лучше пока помалкивай и действуй по обстоятельствам. Понятно?

Лялька окинула меня недобрым взглядом. Если к Фириным фокусам она уже давно привыкла, то мое поведение возмутило ее до глубины души.

— Это у вас что, семейное? — с сарказмом спросила она, намекая на групповое помешательство. — Может, не будем дурковать, а заберем старика и отправимся домой?

Я собралась было обидеться за семью, но не успела — на крыльце появились тетка Марта и ее услужливый сосед, Прокофий Иванович, который в настоящий момент изо всех сил демонстрировал трудовой раж. Разгрузку провизии из машины он уже закончил и теперь принялся прямо во дворе намыливать хозяйский автомобиль. Делал он это с энтузиазмом и настроением: драил крышу, стекла, двери и так далее. Тетка Марта с удовольствием наблюдала за его работой.

— Вот спасибо вам, Прокофий Иванович, — приговаривала она. — Вот спасибо. — И что бы я без вас делала? Что бы делала? Вот купила машину, а водить боюсь.

Тут она увидела нас с Лялькой и, спустившись с крыльца, пошла навстречу.

— Вот, Марта Теодосовна, — сказала я, показывая на Ляльку, — подруга моя, Валерия. Вместе приехали.

Тетка Марта улыбнулась Ляльке, дескать, всякому гостю рады. Но при этом явно ждала разъяснений по поводу ее «странного» поведения. Ну что же... Если надо, то пожалуйста.

Я вздохнула и, сделав максимально честное лицо, начала врать:

— Она, как увидела Якова Ефимовича, — затарахтела я, — так сразу же подумала, что это Фира, то есть Ферапонт Семенович, потому что Ферапонт Семенович очень похож на Якова Ефимовича и... обозналась, в общем.

Я посмотрела на Ляльку и на Фиру. Те с готовностью кивнули.

— Да-да, — в один голос поддакнули они, — обозналась...

Тетка Марта улыбнулась еще шире.

— Ну что ж, это бывает, когда люди похожи, — согласилась она. — Но вот скажите пожалуйста...

Она хотела еще что-то спросить, но сообразительный Фира вовремя ее перебил.

— Ох, и есть же как хочется, — бестактно заявил он. — Кажется, барана бы съел.

Дед Василь, сидевший рядом на лавочке и куривший трубку, встрепенулся и радостно закивал. С мнением Фиры он был полностью согласен, хотя его к ужину вроде бы никто не приглашал.

Тетка Марта, вспомнив про долг гостеприимства, подхватилась и, как ужаленная, кинулась в дом.

— Ну надо же, — донесся оттуда ее голос, — совсем голову потеряла. Люди с дороги голодные, а я... Сейчас-сейчас на стол соберу.

Мы с Лялькой и Фирой переглянулись.

— Ляль, — шепнула я, — отправляйся на кухню и помоги тетке Марте с ужином, а нам с Фирой поговорить надо.

Я выразительно глянула на старика и, приказав ему следовать за мной, направилась в сторону огорода. Фира нехотя поплелся сзади.

— Ну и что здесь, собственно, происходит? — начала я допрос с пристрастием, как только мы удалились от дома. — Почему ты находишься здесь под чужим именем? Почему не позвонил домой? Что за идиотские игры? Ты вообще знаешь, что там с тетей Викой происходит?

Я засыпала Фиру вопросами, а тот, трусливо прикрываясь ладошкой, только пыхтел и жмурился.

— Ну?! — прикрикнула я наконец. — Будешь отвечать?

— Марьяночка, — залепетал дед Фира. — Ты только не ругайся, но так уж получилось. Я тебе сейчас все подробно обскажу, только давай отойдем подальше. — Фира опасливо посмотрел по сторонам и, схватив меня за руку, потянул в сторону сарая.

— Да что тут у вас происходит-то? — уже не так сурово спросила я.

Мы уселись в сарае прямо на пол на охапку прошлогоднего сена, и Фира, понизив голос, быстро зашептал:

— Есть у меня сосед Яшка, Яков Ефимович. В одном доме живем, приятельствуем. А у Яшки есть сын Борька и невестка Светка. И вот эта самая Светка удумала Яшку женить. Ну чтоб сплавить его с жилплощади, значит. Понятно?

— Пока понятно. Дальше.

— И вот, значит, Светка велела Яшке сюда к Марте ехать, чтобы познакомиться, значит. Марта — это Светкина мать. Ты поняла?

— Поняла. Дальше.

— Да что ты все дальше да дальше, — взъерепенился вдруг Фира. — Слушай лучше.

Хамства я не терплю в принципе, а уж от шкодливого деда Фиры и подавно.

— Что такое? — повысила я голос и выразительно подняла одну бровь.

— Слушай дальше, Марьяночка, — быстро поменял тактику Фира. — Дальше самое интересное.

Он вскочил с пола, подгреб под себя побольше сена и, устроившись поудобнее, продолжил:

— Как-то раз вечером подслушал Яшка, как Светка говорила Борьке, что хорошо было бы, если бы Яшка женился на ее матери, Марте, и перебрался бы жить к ней в деревню. И той, дескать, было бы хорошо — какой-никакой, а мужик в доме, и Яшка бы жил на свежем воздухе. Вроде как заботу о родителях проявляет, а на самом деле Яшку из квартиры вытурить хочет. А Яшка жениться не желает. А Светка, зараза, настаивает. Вот и решил он заместо себя меня к Марте отправить. «Поживи, — говорит, — у нее недельку, отдохни. От тебя, — говорит, — не убудет, на тебя ж никто не позарится. А я, — говорит, — потом скажу, что бабе этой я не понравился, и свадьбе не бывать.

— Погоди-погоди, — остановила я словесный поток старика, — так этот твой Яшка, он что никогда с теткой Мартой не встречался, что ли?

— В том-то и весь фокус, — хихикнул Фира. — Яшка-то у нас моряк. Боцман, между прочим. Всю жизнь плавал и плавал, и дома его почти что и не было никогда. А как с флота его списали — ну возраст там, давление и все такое прочее, он в Киев вернулся, и Светка, невестка, давай его подзуживать: «Съехаться, дескать, надо, чтобы квартира трехкомнатная была. Съехаться...» Ну Яшка-дурак с ними и съехался. А теперь они решили из квартиры его вытурить и сюда сплавить.

— Да, дела, — протянула я. — Ну и дальше что?

— А дальше я сюда приехал.

— А почему тете Вики не сообщил, что доехал, и вообще, что жив-здоров?

— Да как же? — удивился Фира. — Марта ходила на почту звонить. Все Светке обсказала.

— Что обсказала? — передразнила я Фиру. — Что Яков Ефимович приехал живой и здоровый?

Фира хлопнул себя в сердцах по лбу.

— Тьфу ты, голова моя садовая. Действительно! Я же теперь — не я. И Викуся, значит, ничего про меня не знает?

Фира подскочил с земли и забегал от нервов по сараю туда-сюда.

— Ну ладно, — примирительно сказала я, — сейчас я ей позвоню и скажу, что ты жив-здоров и просто играешь в казаков-разбойников. Но куда же настоящий-то Яков Ефимович подевался?

— А он ушел... в большой бизнес, —хихикнул Фира. — В Германию за иностранной машиной поехал. Был Яшка боцманом, станет бизнесменом. — Фира засмеялся-закудахтал, как старая курица.

Я веселья старика не разделила и игру в «боцмана» не одобрила. Более того, велела Фире собирать свои манатки и утренней лошадью отправляться домой в Киев.

— Погулял и хватит, — отрезала я. — Нечего хорошей женщине голову морочить.

Я поднялась на ноги и, стряхнув с себя сено, выбралась из сарая. Во дворе было пусто: ни Прокофия Ивановича, ни деда Василя на горизонте не наблюдалось. Одни только чисто вымытые синие «Жигули» стояли на приколе возле крыльца.

— А хорошо здесь у тетки Марты, — посмотрев по сторонам и вдохнув полной грудью, сказала я. — Чисто, красиво...

— Это ты, Марьяночка, еще огорода не видела, — вынырнул у меня из-под мышки Фира, — и сада...

Он приоткрыл голубую, окрашенную масляной краской калитку и потянул меня за собой.

— Пойдем, покажу тебе Мартины владения.

Мы прошли через небольшой кустарник жимолости и оказались в саду — не очень большом, но до чрезвычайности ухоженном и грамотно спланированном. Здесь, как мне показалось, были представлены все знакомые мне плодовые деревья и кустарники — от яблони до абрикоса, включая сливу, грушу, вишню, черешню и виноград. Короче, каждого наименования по одному экземпляру. Но что меня больше всего поразило, так это наличие маленькой пасеки из четырех ульев и здоровенного с раскидистой кроной грецкого ореха. Натуральное хозяйство в действии да и только. А огород... так тот просто просился на обложку журнала «Ваш сад и огород». Каждая грядка здесь была забрана в добротный деревянный каркас из толстых оструганных досок, а между грядками зеленела аккуратно подстриженная травка. Тут и там были разбиты живописные цветники. Хотя цветов пока что было не так уж и много, только самые ранние. Но тем не менее весь окружающий пейзаж радовал глаз до чрезвычайности...

— Да, завидная невеста тетка Марта, — сделала я вывод после осмотра территории. — Тебе, Фира, такая женщина не по зубам. — Я, как бы между прочим, поправила его шейный платочек и стряхнула с плеча невидимую пушинку. — И не мечтай даже.

Фира невозмутимо передернул костлявыми плечиками.

— Подумаешь, — фыркнул он, — больно надо. У меня, между прочим, чтоб ты знала, роман в письмах ...

— В чем-в чем у тебя роман? — не поняла я.

— В письмах. С мадам Ренар. — Фира победно взглянул на меня снизу вверх.

Челюсть моя слегка отвисла. Мадам Ренар — это консьержка в доме моей мамы в Париже. Фира познакомился с ней, когда мы ездили туда на Рождество, и втихаря разводил с ней шуры-муры.

— Врешь, — я с подозрением покосилась на старика. — Ты и французского-то не знаешь. Как ты можешь переписываться?

Фира снова презрительно фыркнул.

— А меня Яшка обучает, — сказал он. — Яшка во всех странах бывал, все языки знает. Мы с ним такие опусы сочиняем!.. Лина просто в восторге!

— Опусы?.. Лина?

— Эвелина, — пояснил дедок. — Ты разве не знала, что мадам Ренар зовут Эвелина?

— Не знала, — в растерянности протянула я. — И что, ты правда?..

— Правда-правда, — заверил меня Фира. — Вот возьму и женюсь. Будешь тогда ко мне в Париж в гости проситься.

— Больно надо, — огрызнулась я. — У меня там, между прочим, мама живет.

Я достала мобильник и стала набирать номер тетушкиной квартиры. После беседы с престарелым кошмариком захотелось поговорить с нормальным родным человеком.

Трубку тетушка взяла сразу же после первого сигнала. Наверно, весь день сидела, бедная, возле телефонного аппарата.

— Тетя Вика, — сказала я, — все в порядке. Нашли мы твое сокровище. Жив-здоров и передает тебе привет. Так что можешь больше не волноваться.

Однако после того, что поведала в ответ тетушка, волноваться пришлось уже мне. Она сообщила, что вскоре после нашего с Лялькой отъезда приезжал человек от Зои Адамовны за документами. Документы забрал и ушел, но через некоторое время его нашли в подъезде с простреленной головой.

— Представляешь, ужас какой, Марьяночка, — кричала в трубку тетя Вика. — Прямо в голову выстрелили. Сама видела. Я как раз в магазин собралась. Вниз спустилась, а там народ толпится и милиция... Что случилось, спрашиваю. А мне говорят, что человека убили. А я вижу, что человек-то как раз тот, что только что у меня посылку забирал. Ой, боженьки ж боже, — причитала тетя Вика, — что ж это такое делается? За что ж это его?

Я от такой новости просто оцепенела. Человек приезжает за документами, забирает их, и его тут же, прямо в подъезде, убивают. Это как же понимать?

Тетя Вика продолжала еще что-то сбивчиво вещать, но я уже как-то плохо соображала.

— ...и дипломат украли, — донеслось до меня из трубки.

— Что?! — я очнулась от оцепенения. — Дипломат украли?

Тетушка всхлипнула.

— Украли. А я сама видела, как он укладывал туда желтый конверт и конфеты. А милиция всех стала допрашивать, кто что видел, кто что слышал, — продолжала тетушка.

— А тебя, — испугалась я, — тебя допрашивали? Что ты им сказала?

— Не волнуйся, Марьяночка, я тебя не выдала. Я как только милицию увидела, так сразу бочком-бочком, и из дома... Вроде как бы в магазин. А сама на троллейбус и к Марусе, к подруге моей. Ты Марию Афанасьевну-то помнишь?

Господи, при чем тут Мария Афанасьевна? И вообще, что значит «не выдала»? Я-то здесь при чем? Меня попросили передать документы, я и передала. Стоп! Вообще-то ничего я как раз не передавала. Это Макс просил меня отвезти посылку Зое Адамовне, а я позвонила и все переиграла. Но кто ж мог предположить, что такое случится? И вообще из-за чего его убили? Случайное ограбление? Вряд ли. Кто сейчас польстится на обыкновенный дипломат, зная, что абсолютное большинство мужчин носят там в лучшем случае зонт и газету, а то и того нет. Из-за этого не стреляют. Стреляют, когда точно знают, чем можно поживиться. Что же такого-ценного было у него в дипломате? Что? Тетушка отдала ему конверт с документами и конфеты. Ну из-за конфет не убивают. Остаются документы. Макс про них мне ничего не говорил. Но документы бывают разные. Бывают и такие, что из-за них не только убить могут, но и... Хотя куда уж больше? Кстати, а что было бы, если бы я сама поехала посылку передавать? Может, тогда и меня бы пристрелили? От таких мыслей у меня по спине поползли неприятные мурашки. Это во что же такое меня Макс втянул? И что же такое я везла? Надо немедленно обо всем сообщить Ляльке.

— Тетя Вика, — сказала я в трубку. — Я сама не понимаю, что происходит. Эти документы меня попросил передать мой близкий друг, но что это были за документы и что вообще было в конверте, я не знаю. Честное слово, не знаю. Но раз уж такое произошло... думаю, что тебе действительно лучше пожить некоторое время у подруги.

Тетушка со мной тут же согласилась и сказала, что вернулась домой только за халатом и тапочками и что с милицией она встречаться не собирается, и я, дескать, могу быть спокойна. После таких ее слов я уже никак не могла оставаться спокойной. Мало того, что человека, забравшего у нас документы, убили в подъезде, так еще и родная тетя меня в чем-то подозревает.

— Что за черт?! — выругалась я, захлопывая крышку мобильника. — Видать, беда не приходит одна.

Я с раздражением поглядела на свою первую беду, то есть на Фиру, и, развернувшись на каблуках, а точнее, на пятках, поскольку была в кроссовках, быстрым шагом направилась к дому. Надо было немедленно поделиться неприятностями с Лялькой.

А в доме уже был накрыт стол к ужину. Прокофий Иванович и дед Василь сидели рядком на диванчике и неотрывно следили за действиями тетки Марты. Та проворно шныряла из кухни в «залу» и все подносила и подносила бесконечные тарелки и миски со всевозможными соленьями и вареньями. Закусок на столе было видимо-невидимо, и Лялька, в смятении поглядывая на все это благолепие, уже заранее опасалась за свою фигуру.

— Зря я наверно с вами поехала, — тихо произнесла она. — Плакала моя фигура. Мне же ничего этого нельзя. У меня же диета. Но как я всего этого хочу!!!

— Сейчас я тебе такое скажу, — шепнула я Ляльке на ухо, что сразу аппетит пропадет. — Пойдем, выйдем.

Лялька с неудовольствием покосилась в мою сторону.

— А после ужина нельзя?

— Промедление смерти подобно, — бросила я на ходу и выскользнула за дверь.

На улице я оглянулась по сторонам и, опасаясь, как бы нас кто-нибудь не услышал, потянула Ляльку подальше от дома — в сад. Та же расценила мои действия по-своему, решив, что я, так же, как и Фира, всерьез заигралась в его казаков-разбойников. Но когда я поведала ей о телефонном звонке и о том, что рассказала мне тетя Вика, скептическое настроение вмиг покинуло мою подругу, и она не на шутку обеспокоилась.

— Прямо в подъезде, говоришь, убили? — переспросила она. — И дипломат украли?

Я кивнула и в дополнение сообщила, что милиция уже опрашивает всех жильцов дома — выясняют личность пострадавшего и к кому он приходил.

— Хорошие дела, — «обрадовалась» Лялька. — Сейчас выяснится, что приходил он к тете Вике за пакетом. А пакет привезли мы. А в пакете... Слушай, Марьяшка, а Макс не говорил, что было в том пакете?

Я отрицательно помотала головой. Я-то не знала, что было в том пакете. Но вот милиция обязательно захочет об этом узнать, а заодно и побеседовать с тем, кто последним видел убитого, в смысле убитого, когда тот был еще живым.

От всего свалившегося на мою бедную голову мои мысли совершенно запутались. А как узнают они про конверт и про то, кто его привез, так точно на допросы затаскают.

Я поделилась своими мыслями с Лялькой.

— Да уж, — согласилась она, — с милицией встречаться не хочется. Но может, до этого и не дойдет, если, конечно, соседка, Вероника Маврикиевна, то есть, тьфу, Матвеевна, не проболтается. Она ведь при всех разговорах присутствовала, конверт видела и знала, что за ним должны были приехать...

Я испуганно уставилась на Ляльку.

— И что же теперь делать?

— Тетушке звонить. Пусть предупредит соседку, чтобы держала язык за зубами.

— Слушай, Лялька, а чего мы, собственно, так уж боимся? Мы-то здесь при чем? Ведь если мы сейчас начнем скрываться от правоохранительных органов, то это-то как раз и покажется подозрительным. Если мы скрываемся, значит, нам есть что скрывать. И если сейчас, к примеру, позвонить Веронике Матвеевне и попросить ничего не говорить про нас в милиции, то как бы она туда специально после этого не побежала. В общем, так. Предлагаю ничего пока не предпринимать и вести себя так, как будто бы ничего не произошло. В конце концов отвезем завтра Фиру в Киев и быстренько в Москву слиняем. Только нас и видели. Точно?

— В общем, да, — согласилась Лялька. — Рассиживаться нам здесь не за чем. Фиру в охапку и домой. А лучше всего их обоих вместе с тетей Викой в Москву забрать. Все равно дачный сезон скоро начинается.

Я согласилась. Действительно, заберем стариков и фьюить...

— А ты позвони, кстати, своему разлюбезному, — подсказала Лялька, — и узнай, что он все-таки в конверт-то запихал. Интересно даже.

Мысль была дельная. Мне и самой хотелось узнать о содержимом конверта. Я достала из кармана мобильник, но он тут же зазвонил сам. Это как раз был Макс. Ему, оказывается уже доложили, что посылка до клиента не дошла — исчезла по дороге. Макс орал, как ненормальный. Я даже сначала подумала, что это он на меня ругается за то, что посылку по адресу не передала, но потом выяснилось, что это он о моем здоровье печется и интересуется, жива ли я. Можно подумать, что с ним труп разговаривает.

В ответ я поинтересовалась содержимым желтого конверта, который Макс передал мне, я передала Ковальчуку, а Ковальчука после этого сразу же почему-то убили.

— Ты подвергал наши жизни опасности, — с пафосом произнесла я. — Как ты мог?

В моем голосе слышались гнев и обида. Макс их тоже услышал и стал оправдываться:

— Да в конверте был всего-навсего обычный рядовой контракт, — сказал он. — Можно было послать его по почте, но раз уж ты ехала, я и решил, что так будет быстрее. — Ну кто ж мог подумать, что такое получится. Да я вообще понять не могу, кому он мог понадобиться. А уж тем более, чтобы из-за этого убивать...

— А может, это была обыкновенная кража, — предположила я, — и мы зря паникуем?

— К сожалению, нет, — ответил Макс. — Зою уже допрашивали и сказали, что ни деньги, ни часы — а у Ковальчука были дорогие часы, — не тронули. Украли только дипломат. А ты сейчас, кстати, где, у своей тети? Может, вам пока временно куда-нибудь перебраться? Я поговорю с Зоей.

— Нет, не надо никакой Зои. И вообще мы уже не в Киеве, а в Больших холмах. Фиру, слава богу, нашли, и уже завтра выезжаем домой.

Тогда Макс стал предлагать встретить нас на полпути к Москве. Он, дескать, сегодня же вылетит из Мюнхена и тут же направится в сторону Киева. Я и от этого отказалась.

В общем, разговор с любимым никакой ясности в происходящее не внес. Вернее, внес, но от этого настроение не улучшилось, если не сказать обратного. Теперь мы, к сожалению, знали наверняка, что несчастного Ковальчука убили не из-за денег. Но вот из-за чего, Макс, увы, не признался.

За ужином Лялька на нервной почве (аппетит у нее не испортился, а скорее, наоборот) стрескала все, что предложила тетка Марта: и запеченную свинину с хреном, и кулебяку с грибами, и холодец, и сало, и много чего еще. И даже не пожаловалась, что объелась.

После ужина пили чай с Максовыми конфетами. Правда, конфеты оказались столь оригинальными, что мы скорее не чай с ними пили, а их самих пили и ими же закусывали. Конфеты были изготовлены на заказ специально для Максовой фирмы к юбилею. А поскольку фирма занимается не только изготовлением современных ювелирных изделий под старину, но и имеет, ко всему прочему, антикварный салон, где продаются всякие побрякушки позапрошлого века, то кому-то пришла в голову очень свежая и оригинальная мысль выполнить конфеты в форме яиц Фаберже. Конфеты так и назвали — «Яйца Фаберже». Немного двусмысленно, однако свежо. Так вот, в коробке лежало, а точнее, стояло пятнадцать яиц, наполненных различными алкогольными напитками — от коньяка «Наполеон» до традиционной русской водки. По размеру и форме яйца очень напоминали обыкновенные куриные, только фигурно выполненные в соответствии со своими драгоценными прототипами. В каждом таком яйце было граммов по двадцать-тридцать алкоголя.

Нам же хотелось попробовать всего: и «Наполеона», и яичного ликера, и рома, и сливовицы... Короче в результате мы так напробовались, что к концу чаепития дед Василь с Прокофием Ивановичем порядком окосели.

После ужина, когда уже совсем стемнело, мы расположились на террасе, на свежем воздухе. Говорили о том о сём. Тетка Марта спрашивала про Москву, про нашу московскую жизнь. Все ей было интересно. Сама она делилась местными, большехолмскими новостями. И если бы не всезнающий Прокофий Иванович, который беспрерывно ее перебивал и дополнял, вечер прошел бы в самой что ни на есть мирной и дружеской обстановке. Но этот хмырь, всякий раз касаясь либо руки, либо локтя хозяйки, вкрадчиво говорил:

— Вы забыли, Марта Теодосовна, это было одеяло, а не перина... — или же, опять же прикоснувшись к какой-нибудь части тела соседки, поправлял ее: — ...и вовсе это было не днем, а уже вечером... — И так далее, все в том же духе.

Короче, по существу ничего не говорил, а только всех нервировал. Однако внимание тетки Марты на себя оттягивал. Нашему деду Фире такой расклад, естественно, не понравился — он как-то не привык быть на задворках внимания. Поэтому он все время старался перевести разговор в другое русло, то есть на такую тему, где он, по его мнению, был наиболее сведущ. Короче, оба постоянно перебивали хозяйку, и мы с Лялькой очень скоро совершенно запутались в перипетиях большехолмской жизни. Из всего сказанного я поняла лишь то, что в доме завелась нечистая. Так тетка Марта сказала.

— Это какая ж такая нечистая? — хохотнула Лялька и со значением поглядела в мою сторону. Ее взгляд красноречиво говорил о том, что, несмотря на все блага цивилизации, коснувшиеся жителей этого поселка, они как были темными и дремучими, так таковыми и остались. Это ж надо такое придумать — нечистая сила у них, видите ли, завелась.

Но Марта Теодосовна сарказма в голосе Ляльки не уловила.

— А такая нечистая, — понизив голос, стала она рассказывать. — У моей соседки, Петровны одеяло с подушкой пропали. Она их на просушку вынесла, а вечером, когда стала собирать, так ни одеяла, ни подушки и нет.

— Ну и что ж в этом особенного? — не поняла Лялька. — Ну украли подушку и одеяло. Ну и что? Обычное дело.

— Да какое ж такое обычное, если она из дома не выходила, а воровства у нас отродясь не было. — Тетка Марта посмотрела на нас как на несмышленых детей и продолжила. — Но дело этим не закончилось. Принесла я надысь от бабки Павлины трехлитровую банку молока, поставила на крыльцо и в палисадник побежала. Там у меня соседские куры все георгины пораскапывали. Выгнала я, значит, кур, возвращаюсь назад, а молока-то и нет. Исчезло вместе с банкой. Вот так-то! Такие вот у нас дела.

Тетка Марта сделала выразительное лицо, но ни на меня, ни на Ляльку эта история впечатления не произвела. Ну подумаешь, молоко украли. Лялька так и сказала:

— Это, конечно же, неприятно, но, по-моему, все-таки ничего особенного.

— Ничего особенного? — обиделась тетка Марта. — Ну хорошо. Будет вам и особенное.

Она пододвинулась ближе и, совсем понизив голос, прошептала:

— Привидение ко мне по ночам стало являться. Вчера все котлеты съело, а позавчера кастрюлю рассольника выхлебало. — Тетка Марта выразительно окинула нас взглядом, но мы, вместо того, чтобы ахнуть и удивиться, дружно прыснули от смеха.

— Вот вы смеетесь, — обиделась она, — а мне не до смеха. Почти каждую ночь не сплю — все прислушиваюсь.

Я постаралась по возможности сделать серьезное лицо и сказала:

— Марта Теодосовна, миленькая, привидения котлет не едят. Их либо Яков Ефимович съел, либо еще кто-то. Вы дверь-то на ночь хорошо запираете?

Тетка Марта внимательно посмотрела на Фиру, но тот сразу же отрицательно замотал головой. Она тоже качнула головой и вздохнула.

— Нет, это точно нечистая...

Но тут ее снова перебил бестактный Прокофий Иванович.

— А вот третьего дня, — загундел он, — у директора школы трех курей украли и еще поливочный шланг стибрили.

При чем здесь поливочный шланг и куры, когда мы про привидения говорим, непонятно. И вообще, что это за лексикон такой у учителя школы — «курей», «стибрили». Прокофий Иванович уже порядком меня раздражал.

«Шел бы он уже лучше спать, — подумала я. — Надоел своим занудством до смерти».

Но сосед спать не хотел и домой не собирался. Напротив, завладев, наконец, всеобщим вниманием, он решил его уже из своих цепких рук не выпускать и использовать на всю катушку. Но плохо же он знал нашего деда Фиру. Уж кто-кто, а наш старик будет биться за пальму первенства до последнего вздоха или до тех пор, пока я не велю ему замолчать. Но в данной ситуации я сама молчала, и поэтому между Фирой и Прокофием Ивановичем завязалась нешутейная борьба за внимание хозяйки дома. Оба наперебой выказывали ей всяческое почтение и симпатию. Фира, разливаясь соловьем, делал тетке Марте пространные и витиеватые комплименты. Прокофий Иванович, который в комплиментах был не такой большой мастак, брал физической силой. Он то и дело вскакивал и, схватив что-нибудь тяжелое, переносил это с места на место. А Марта Теодосовна всякий раз всплескивала руками и повторяла:

— Ах, какой же вы сильный мужчина, Прокофий Иванович, однако поставьте бадейку на место, нечего ее по двору таскать.

Тот страшно гордился положительной оценкой своей физической мощи и норовил тут же еще что-нибудь подхватить, перетащить в совершенно ненужном направлении. Маленький тщедушный Фира, конечно же, не обладал подобными талантами, но он брал интеллектом. В разговоре с теткой Мартой он к месту и не к месту поминал свою поездку в Париж, врал про то, что происходит из польских князей, и про то, что при крещении его нарекли Фердинандом.

— Фердинандом? — удивлялась тетка Марта. — А почему ж вас теперь Яковом зовут.

Фира спохватывался, вспоминал, что он теперь Яков Ефимович, и начинал еще больше врать, что, когда его княжеская семья (ха-ха!) была предана гонениям, и они вынуждены были бежать на Украину, его по ошибке еще раз окрестили и нарекли Яковом.

— Иаковом, если быть точным, — пояснял Фира и врал, и врал дальше.

На такие Фирины козни Прокофий Иванович отвечал бесконечными рассказами о своих необыкновенно полезных исследованиях в области флоры и фауны края. Прокофий Иванович преподавал в местной школе ботанику и природоведение, за что Фира прозвал того ботаником. А тетка Марта слушала россказни обоих вралей с большим удовольствием. Ей было ужасно приятно, что ей оказывали внимание два таких «содержательных», как она выражалась, человека.

Наконец это представление мне уже порядком поднадоело, и я предложила отправиться спать. Тетка Марта пошла готовить нам постели, а мы с Лялькой решили немного прогуляться по саду.

Поплутав в темноте между деревьями, мы уселись на лавочку под кустом сирени и предались созерцанию: Лялька пялилась в небо, я — на соседний дом.

— Хорошо-то как, — вздохнула Лялька и еще выше запрокинула голову. — Если бы не ваш Фира, торчала бы сейчас где-нибудь на Майорке в духоте. А тут красотища какая! А, Марьяшка?

— Вы ж, кажется, в Италию с Борисом собирались?

— Ну торчала бы сейчас где-нибудь в Италии. Какая разница?

Я согласно кивнула. Еще бы. Разве можно сравнить какую-то Майорку с Большими холмами? Никак нельзя. А если учесть, что Лялька со своим богатеньким Борюней постоянно мотается по всему миру по всяким модным курортам, то понять ее легко. Ну действительно, сколько можно? Ведь одно и то же. Пальмы, пляжи, рестораны. Бриллианты, смокинги, журфиксы. Надоело. А тут ни тебе пальм, ни тебе моря-океана. Одна сплошная экзотика. А если принять во внимание тот факт, что по нашей милости человека убили, то ко всей большехолмской экзотике прибавляется еще и экстрим.

— Между прочим, эта экзотика может нам таким еще боком выйти... — молвила я. — Убийство в подъезде — история препоганенькая...

Лялька продолжала мечтательно пялиться в небо.

— Ничего, — ответила она, — обойдется. Мы здесь ни при чем. Это пусть твой Макс волнуется.

Мимо нас рысью пробежал Фира.

— Кажется, шланг забыл убрать, — бросил он на ходу. — Упрут еще, нехристи.

Фира нырнул в кусты смородины и растворился в темноте.

— Смотри-ка, — усмехнулась Лялька, — наш-то самозванец как здесь освоился. Хозяйничает на правах настоящего родственника.

Вдруг со стороны сада, куда только что пробежал Фира, донеслись непонятные звуки. Там кто-то сначала коротко вскрикнул, потом будто бы что-то упало, потом затрещали не то кусты, не то деревья и потом вновь воцарилась тишина. Мы с Лялькой удивленно переглянулись.

— Что это? —тихо спросила она.

— Не знаю.

Мы вскочили со скамейки и, не сговариваясь, кинулись в глубь сада.

— Фира! — крикнула я. — Где ты?

В ответ донесся сдавленный стон. Не разбирая дороги, мы помчались вперед, пока не уперлись в соседский забор.

— Тупик, — сказала я. Лялька со мной согласилась.

— Что это было? — задыхаясь, спросила она. — Неужто правда привидение?

Я присела на корточки и потянула за собой Ляльку. Ни в какие привидения я, естественно, не верила, но считала, что конспирация никогда не повредит. Впрочем, какая может быть конспирация от привидений.

— Присядь, — сказала я, — не светись. И вообще давай дальше ползком...

— Ты что с ума сошла? — зашипела на меня Лялька. — Я же в новых джинсах. Потом не отстираю.

На Ляльке действительно были новенькие белые джинсы, фирменные и наверняка дорогие. И если к своим вещам я отношусь без излишнего трепета, то чужую аккуратность уважаю.

— Ладно, — сказала я, — посиди пока здесь, а я на разведку сползаю.

Я поползла, как мне показалось, в сторону огорода, но никаких грядок на горизонте почему-то не наблюдалось.

«Фонарь нужен, — подумала я. — Ни черта в темноте не видно». Но тут моя рука наступила на что-то мягкое. От неожиданности и страха я, как кошка, отпрыгнула от неопознанного лежачего объекта и тут же снова приземлилась на четыре конечности. На земле что-то зашевелилось и застонало.

— Эй, — тихо позвала я. — Фира, это ты?

Объект не ответил, а только подергал ногой. Я подползла поближе. Фира лежал на земле, уткнувшись лицом в траву. Я быстро ощупала голову, спину, плечи. Кажется, все было на месте и без особых увечий.

— Фира, — снова позвала я, — что с тобой? Где болит?

Я не на шутку испугалась и, взявшись осторожно за плечи, перевернула старика лицом вверх. Фира снова глухо застонал.

— Фирочка, миленький, — запричитала я, — да что с тобой?

В темноте мне было совершенно не видно, что у Фиры с лицом да и вообще со всем остальным.

К нам подскочила Лялька.

— Что тут у тебя? Это кто? — она ткнула пальцем в уже опознанный, но все еще лежащий на земле объект.

— Фира, — ответила я. — Давай-ка оттащим его к дому.

Мы подхватили старика за руки, за ноги: Лялька за руки (она все-таки посильнее), а я за ноги и потащили в сторону дома. И хотя на вид старик был мозглявенький, тащить его было тяжело и неудобно. Я два раза роняла его ноги на землю, а потом бежала за Лялькой, пытаясь на ходу их подхватить. Но сильная Лялька, не обращая на меня внимания и не сбавляя шага, тащила Фиру волоком. При этом ей приходилось, бедной, пятиться назад, потому что я сказала, что нести живого человека ногами вперед — это плохая примета.

Наконец мы втащили Фиру в дом и, не зная, куда бы его пристроить, положили прямо на пол. Оно и правильно. Во-первых, Фира был грязный — весь в земле, во-вторых, физиономия у него была в крови, а в-третьих, если у него что-то было сломано, так его все равно надо было класть на что-нибудь жесткое и ровное. Так нас учили на гражданской обороне.

В этот момент, как назло, из кухни вышла тетка Марта. Она несла перед собой стопку перемытых тарелок и собиралась убрать их в буфет. Но, увидев на полу окровавленного Фиру, бедная женщина от испуга разжала руки, и все тарелки с грохотом рухнули вниз. Осколки разлетелись в разные стороны и частично осели на теле Фиры. Один из них оказался особенно острым и вонзился ему в руку.

— Ай, — сказал Фира и открыл глаза.

Он обвел нас мутным взором и, скосив глазки, сосредоточился на битой посуде.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Мы обрадовались, что старик пришел в себя, и кинулись помогать ему встать на ноги.

Но вставать ему было еще рано. У него кружилась голова, и он висел у нас на руках, как куль с мукой.

Поэтому, потаскав его немного по комнате и не зная, куда же такого грязного все-таки пристроить, мы усадили его на порожек у выхода и прислонили к двери.

— Где болит? — снова спросила я и заново принялась ощупывать Фирины конечности.

Явных увечий, слава богу, не было. Только ссадины и царапины да быстро наливающийся синевой фингал под глазом.

— Голова, — промямлил Фира. — Аж звезды посыпались.

— Откуда? — спросила Лялька, любившая во всем ясность.

Фира посмотрел на нее затуманенным взглядом и кивнул.

— Оттуда.

Потом он осторожно двумя пальцами прикоснулся к своей левой скуле и тут же, скривившись от боли, отдернул руку.

— Это что же у вас за привидения такие, Марта Теодосовна, что так больно дерутся? — обратился он к хозяйке дома. — И что я ему такого сделал? Я ведь только шланг хотел в сарай спрятать. А он меня в глаз... Это за что же?

Фира на полном серьезе жаловался на привидение, которое ему морду набило. Видно, сильно старик головой ударился. Небось сам налетел в темноте на дерево, а теперь валит все на какое-то привидение. Сказочник наш.

Я потрогала Фирин лоб. Голова показалась мне горячей.

— Давай-ка, милый, я тебя умою, — сказала я, — продезинфицирую ссадины, и ложись-ка ты спать. А с привидением твоим я сама разберусь.

Я опять забыла о том, что Фира теперь не Фира, и разговаривала с ним по-свойски. Но, к счастью, в сложившейся ситуации оплошности моей никто не заметил.

С помощью тетки Марты я обработала Фирины раны, придала его внешности человеческий облик и, доведя до кровати, велела ложиться спать. Фира не спорил и очень скоро угомонился. Уснула в своей комнате и тетка Марта.

Нам же с Лялькой было вовсе не до сна. Происшествия сегодняшнего дня да и прошлой ночи тоже, когда мы наткнулись на дороге на разбитую машину, совершенно выбили нас из колеи.

— Какая-то странная цепь событий, — сказала я, уже лежа в постели. — Авария на дороге, убийство в тетушкином подъезде... что-то непонятное с Фирой... Ты в привидения веришь?

Лялька отрицательно помотала головой.

— Здесь что-то другое, — сказала она. — Можно было бы, конечно, пойти посмотреть, на что он там в саду мог напороться. Да темно совсем. Все равно ничего не увидим.

Я с уважением посмотрела на подругу.

Вот какая она смелая. А я бы сейчас ни за что на улицу не вышла, даже под дулом пистолета и с десятью фонарями. Мне лично было бы страшно оказаться ночью в кромешной тьме, в незнакомом саду, где к тому же шляется какое-то привидение.

— Действительно, темно, — согласилась я. — Лучше завтра посмотрим.

Мы полежали некоторое время молча, наслаждаясь тихой деревенской ночью и соловьиными трелями за окном. Благодать да и только. Вот только думы горькие мешали мне наслаждаться жизнью.

— Ляль, — позвала я, — слышь-ка, а ты как все-таки думаешь, дядьку того, ну... Ковальчука, которого Зоя Адамовна прислала за конвертом, случайно убили или все-таки из-за Максовых документов?

Лялька отвлеклась от слушания соловьев, посопела в раздумье и, повернувшись на бок, сказала:

— Случайных убийств в подъездах не бывает. А если ты имеешь в виду банальное ограбление, то это было не ограбление. Тебе же Макс сам говорил, что ни денег, ни дорогих часов не тронули. Украли только дипломат. — Лялька приподнялась на локте и потерла левый глаз. — Ну сама подумай, какой дурак оставит часы и деньги, а схватит только дипломат, который, кстати сказать, вполне может оказаться пустым или там может лежать батон хлеба и полкило колбасы. Такое, кстати, часто бывает. А бывает еще картошку в дипломатах носят или одну-единственную газетку. И не лень же таскать целый день такой чемодан ради одной газетки. Чудные мужики!

— Да не ради газетки, — поправила я, — а для солидности. Возьмет человек в руки дипломат и сразу же деловым человеком себя чувствует. Ему — радость и окружающим приятно.

Лялька хохотнула и снова откинулась на подушки.

— Бог с ним, с этим дипломатом, — сказала она. — Тут уже ничего не изменишь. Давай-ка лучше подумаем, как нам тетушку твою из Киева вывезти. Она ж не на три дня из дома уезжает, а на несколько месяцев. Значит, надо с собой какие-то вещи взять. А чтобы вещи взять, надо в квартиру пробраться. И чтобы никто нас не заметил — ни милиция, ни соседка эта... как ее там... забыла...

— Вероника Матвеевна.

— Вот-вот, — кивнула Лялька. — А то загребут в милицию, начнут пытать про конверт, про Ковальчука этого... А мы с тобой — ни ухом ни рылом...

Тут Ляльке пришла в голову свежая мысль, и, скорчив многозначительную мину, она заявила:

— Слушай, Марьяшка, а вдруг там была какая-нибудь государственная тайна?

Я махнула на нее рукой.

— Вот еще глупости какие — государственная тайна. Скажешь тоже. Да какие у Макса могут быть государственные тайны. Смех один. Ни к оборонке, ни к науке он отношения не имеет. Ну делает его фирма ювелирные изделия малыми партиями, ну держит он небольшой антикварный салон. У кого-то что-то купит, кому-то что-то продаст. И все дела. Да если он и знает про какие-то тайны, так это скорее тайны семейные.

Макс действительно знает много семей в России и за рубежом, где из поколения в поколение хранятся коллекции картин, фарфора, часов, редчайшие экземпляры ювелирного искусства, ордена, медали, монеты и так далее. Ну и что из того?

— Нет, — сказала я, — никакой государственной тайны Макс не знает и знать не может. Здесь что-то другое...

А что может быть другого?

Мои рассуждения опять пошли по кругу.

Все-таки совпадение? Обычные воры-жулики?

Но у обычных уличных или подъездных воров не бывает пистолетов. Они скорее орудуют ножами или тем, что под руку подвернется — железным прутом, например, или кирпичом на худой конец. Нет, наличие огнестрельного оружия в корне меняет дело. За этим несчастным Ковальчуком охотились. Но подстрелили его именно в тетушкином подъезде и именно после того, как он получил документы. Значит, вывод напрашивается один — кому-то очень был нужен желтый конверт. И значит, Макс врет, что в конверте ничего, кроме рядового контракта, не было. А меня он использовал как курьера и подвергал опасности не только мою жизнь, но Лялькину тоже.

Тут совершенно ошеломляющая мысль пришла в мою бедную голову.

— Стоп, — сказала я и подскочила на кровати. — А ведь Макс не знал, что я поеду в Киев с тобой.

Я уставилась на Ляльку и некоторое время смотрела не мигая.

— Он ведь думал, что я поеду с отцом. Да мы ведь так и планировали, и только в последний момент все изменилось, и вместо отца поехала ты. А Макс об этом не знал.

Лялька после моих слов тоже подскочила, как ошпаренная, и, отбросив одеяло в сторону, уселась на кровати по-турецки.

— И на своем «Фольксвагене», — добавила она зловещим шепотом. — Ты понимаешь, что это значит?

К моему полному ужасу я, кажется, начинала кое-что понимать. Точно. Макс знал, что в Киев мы едем с отцом на моем «Фольксвагене». Но не знал, что в последний момент все изменилось, и мы поехали не с отцом, а с Лялькой и не на моем «Фольксвагене», а на ее «Судзуки». Макс об этом не знал.

Я снова уставилась на Ляльку.

— Так тот изуродованный «Фольксваген» в кювете, выходит, приняли за мою машину и...

— Да, — кивнула Лялька, — и, кстати, в салоне сидели мужчина и женщина.

От ужаса и горя я закрыла лицо руками. Невозможно было поверить в то, что Макс мог на такое пойти.

— А еще ночью мне звонила его секретарша якобы по его просьбе, — дрожащим от нервного напряжения голосом сообщила я. — Сказала, что он не может до меня дозвониться, и спросила, где мы находимся. Я ей рассказала, где мы находимся, и вскоре мы наткнулись с тобой на разбитый «Фольксваген». Это что, опять совпадение?

Я уставилась на Ляльку. Та же теперь и вовсе соскочила с кровати и забегала передо мной туда-сюда.

— Почему ты ничего не сказала про ночной звонок? — спросила она взволнованно. — Значит, он спрашивал, где мы находимся?

— Не он, а его секретарша. А не говорила, потому что не считала это важным. Я же не обо всех звонках тебе докладываю.

Лялька в ответ на мои слова машинально кивала головой и по-прежнему бегала по комнате. При этом старые половые доски под ее ногами жалобно поскрипывали.

— Перестань бегать, — сказала я. — Пол скрипит, разбудишь всех.

Лялька послушно запрыгнула на кровать, но сидеть спокойно не могла и стала раскачиваться вперед-назад. Теперь заскрипела кровать.

— Интересовался, значит, нашим местонахождением, — пробормотала она себе под нос. — И сразу же после этого два трупа...

Лялька покачалась еще немного, подумала и добавила:

— А потом еще один... в подъезде. И тоже после того, как Макс узнал о том, что мы уже в квартире у тетушки.

Лялька перестала раскачиваться и многозначительно уставилась на меня. Я же в ужасе таращилась на нее.

— Что же получается, Макс хотел меня убить? — Я схватилась за голову. Я не могла в это поверить. — Он же говорил, что любит меня, — жалобно пролепетала я. — И еще мы собирались поехать в Лондон... побыть вдвоем... Я так мечтала об этой поездке. Думала, что это будет так романтично. — Я растерянно глядела на Ляльку. — А теперь, значит, ничего не будет? — От горя я заревела.

Слезы катились по моим щекам, и я едва успевала вытирать их пододеяльником.

Лялька сначала бубнила что-то утешительное — типа того, что ничего страшного, если мне так уж приспичило в Лондон, она уговорит своего Борюсю, и он свозит нас с Лялькой в этот Лондон. Но я заревела еще горше.

— Не в Лондоне дело, — мычала я через пододеяльник. — Как ты не понимаешь? Я же с ним хотела поехать, с Максом, а не с твоим Борюсей.

Лялька обиженно замолчала. Она, видите ли, мне Лондон предлагает, а я, неблагодарная, еще нос ворочу. Она помолчала немного, посопела, а потом велела прекратить истерику и думать не о Лондоне, а о том, как живыми отсюда выбраться.

— Лично мне моя жизнь гораздо дороже всех Максов мира, вместе взятых, — заявила она. — И прекращай-ка ты лить сопли, а давай думать, как нам лучше поступить.

Лялька поудобнее устроилась на кровати и, натянув на плечи одеяло, зашептала:

— Ты говоришь, он тебе из Мюнхена звонил?

Я утвердительно кивнула.

— Если он знает, где мы сейчас находимся, — стала прикидывать Лялька, — то когда он может здесь оказаться? От Мюнхена до Москвы часа четыре лёту, — считала она, — от Шереметьева до... Тьфу! — плюнула Лялька. — Что я, собственно, считаю? Для того, чтобы свернуть нам шеи, совершенно необязательно делать это собственноручно. Он ведь в Мюнхене был, когда появились первые три трупа.

Лялька с сарказмом усмехнулась, но потом выражение ее лица изменилось, и она посерьезнела.

— Или не в Мюнхене? — спросила она зловещим шепотом.

У меня голова пошла кругом. Я уже не знала, что и думать. Лялька сказала: «...первые три трупа...» Что же это значит, что будут и другие? Наши, что ли?

Но в моей голове никак не укладывалось, зачем Максу нас убивать. В конце концов он же сам отдал мне этот чертов конверт. Я же его об этом не просила. Так чего теперь огород городить? Если бы он хотел вернуть конверт обратно, так бы и сказал. Отдайте, дескать, конверт обратно, и передавать его никому не нужно. Делов-то.

В общем, ничего не понятно.

— Слушай, а может, позвонить Максу и спросить напрямик? — предложила я. — Может, он вовсе здесь и ни при чем, а мы уже бог знает, чего понапридумывали.

Я никак не хотела верить в то, что Макс мог оказаться таким вероломным негодяем.

— Ага, так он тебе и признается, — съязвила Лялька. — Держи карман шире. Подождем, — сказала она. — Посмотрим, что дальше будет.

Остаток ночи прошел, мягко говоря, неспокойно. Сначала выла Лялькина «судзучка». Почему-то сработала сигнализация. Странно даже.

Машина стояла во дворе, и ни какой прохожий задеть ее не мог. Да и какие в деревне ночью прохожие? Одни собаки да кошки бегают... Последние, кстати, тоже спать не давали — орали как резаные. Это у них любовной песнью зовется. Орут так страшно, что стынет в жилах кровь. От таких концертов можно легко стать кошконенавистником.

Потом, когда кошки наконец угомонились, я то и дело просыпалась от каких-то посторонних звуков. То скрипели половицы, то мне чудилось, что по дому кто-то ходит и вздыхает, потом я отчетливо услышала, что кто-то где-то скребется.

«Не иначе, как мыши завелись, — подумала я. — А закормленный теткой Мартой кот совершенно не выполняет своих прямых кошачьих обязанностей. Надо завтра же посоветовать ей посадить кота на диету. Тогда он и о ночных гульках забудет, и мышами займется».

Шорох где-то поблизости повторился, и вслед за ним послышался призывный шепот:

— Марта, Марта, душа моя, ты спишь?

Никто не ответил, и голос зашептал снова:

— Что у вас случилось? Почему машина гудела? Марта, открой. Видно, провидению было угодно, чтобы судьба привела меня в твой дом.

Я узнала голос Прокофия Ивановича, который, судя по всему, воспылал среди ночи неудержимой страстью к хозяйке дома.

«И при чем здесь провидение?» — не поняла я и перевернулась на другой бок.

— Марта, — по-прежнему канючил под окнами сосед, — Марта, открой.

— Ах, оставьте, Прокофий Иванович, — раздался вдруг голос тетки Марты. — Идите лучше спать.

Я оказалась невольной свидетельницей ночного свидания и, окончательно проснувшись, со смехом стала подслушивать страстный шепот Прокофия Ивановича.

— Марта, — не унимался он, — Марта, открои-и-и!.. — Мольбы престарелого «Ромео» неожиданно перешли в протяжный вой.

«Эк его разбирает, — подумала я. — И что только любовь с людьми делает. Ведь не молоденький уже, а посмотри ж ты. Ночью лезет в окно к предмету своей страсти. Вот уж точно — седина в бороду, а бес в ребро».

За стеной послышалась возня, и уже совсем другой голос гневно воскликнул:

— И что ж это ты, гад, делаешь? И куда ж это ты, огрызок вислоусый, лезешь?

В этом свирепом окрике я узнала голос Фиры. Видно, не одна я не спала этой ночью.

Далее было слышно, как кто-то распахнул в гостиной окно, спрыгнул вниз, потом донеслись удары чего-то твердого обо что-то мягкое и в довершение всего плеск воды и Фирины угрозы:

— Только сунься сюда еще ночью, не поздоровится! Совести совсем нет! Порочит почтенную женщину! По ночам в окошки лазит!

Фира с шумом захлопнул створки окна и, нарочито громко топая ногами, направился к себе в спальню. Проходя мимо комнаты тетки Марты, он притормозил.

— Спокойной ночи, Марта Теодосовна, — донесся до меня его голос. — Приятных вам сновидений.

— Спокойной ночи, Яков Ефимович, — ответила тетка Марта.

Фира потоптался еще немного возле хозяйкиной двери и прошел в свою комнату.

Я лежала в темноте и улыбалась. Вот вам, пожалуйста, пример того, что любви все возрасты покорны. Пожилой Прокофий Иванович страстно мычит под окнами тоже немолодой тетки Марты и, что самое интересное, даже внутрь просится. И это ночью-то!..

А наш-то старик, наш-то... как распетушился... Прямо защитник женской чести, едрёньте.

Я хмыкнула и блаженно закрыла глаза. До утра я проспала, ни разу не проснувшись и даже без сновидений.

Но утром меня разбудил возмущенный голос Фиры, доносившийся снизу из гостиной или из «залы», как называла ее Марта Теодосовна. Фира гундел что-то по поводу каких-то исчезнувших конфет.

«И чего ему с утра конфет захотелось? — с раздражением подумала я. — Чего людям спать не дает?»

Я, честно говоря, не выспалась и раннему пробуждению была не рада, тем более, что Лялька на соседней кровати дрыхла как убитая. Она и ночью ни разу не проснулась, и теперь равномерно сопела в две дырочки.

Я натянула на голову одеяло и попыталась снова уснуть, но не тут-то было. Противный Фира уже топал ногами по лестнице — лез к нам, на второй этаж.

— Эй, Марьяночка! — крикнул он из-за двери. — Завтрак готов! Вам вареники с чем подавать: с творогом, с картошкой или с грибами?

Я высунула одно ухо из-под одеяла. Вареники — это хорошо. Тетя Вика нас на даче всегда варениками балует. Особенно я люблю с вишнями.

Но сейчас вишни еще не поспели, и поэтому нужно соглашаться на то, что есть.

— Мне с грибами и с картошкой, — подала голос Лялька.

Оказывается, она уже проснулась.

— И кофе побольше.

Я высунула из-под одеяла всю голову.

Лялька уже соскочила с кровати и теперь, распахнув настежь окно, любовалась окрестностями. В оконном проеме были видны только ее тренированная попа и длинные загорелые ноги.

— Не вывались, — сонным голосом пробурчала я, — второй этаж все-таки.

Лялька влезла обратно и, повернув ко мне улыбающуюся физиономию, воскликнула:

— А хорошо здесь все-таки, черт побери! Просто замечательно! — Она подошла к моей кровати и села в ногах. — И не кисни, Марьяшка. Может, все еще и уладится. Может, вчера ночью мы чего-то лишнего наболтали про твоего Макса. Может все и не так страшно.

Мне ее слова были, как бальзам на рану. Уж как мне хотелось, чтобы все это было совсем не так. Действительно, какая глупость думать, будто бы Макс хотел меня убить. Да с какой стати?

Короче, теплым солнечным утром все наши кошмарные ночные умозаключения казались сущим бредом.

Я теперь уже полностью вылезла из-под одеяла и, напевая себе под нос «Мой миленький дружок, любезный пастушок...», стала натягивать на себя джинсы и футболку.

Настроение резко пошло вверх, и после завтрака я решила позвонить Максу. Я хотела убедиться, что никакого отношения ни к каким трупам он не имеет и убивать меня не собирался, и что он по-прежнему меня любит, и что мы поедем с ним в Лондон и что... И пока все.

В общем, пока я обо всем об этом думала, я спустилась по лестнице вниз в «залу», где нас ожидал завтрак с варениками, и... столкнулась с разгневанным Фирой. Он бегал по комнате, заглядывал под стол и стулья, открывал шкафчики, рылся в комоде и вроде бы что-то искал. При этом он на чем свет поносил соседа, Прокофия Ивановича, и угрожал тому небесной карой.

В недоумении я остановилась на последней ступеньке лестницы.

— А что случилось-то? — спросила я, глядя на всю эту суету. — Что вы ищете?

Я посмотрела на тетку Марту, стоявшую возле окна. Но та, не успев ничего ответить, только смущенно улыбнулась. Вместо нее ответил Фира. Приостановив на время свои странные поисковые действия, он обвел рукой комнату и дрожащим от гнева голосом возвестил:

— Нас обокрали!

— О, господи! — ахнула я и села на первый попавшийся стул. — Когда же?

Я обвела взглядом хозяйские апартаменты. Вся мебель, слоники, вазочки и салфеточки, как мне показалось, были на месте. Тогда что же украли?

Я снова посмотрела на хозяйку.

— А что украли-то?

Тетка Марта открыла было рот, чтобы ответить, но Фира снова ее перебил.

— Конфеты! — театральным голосом произнес он и, высунувшись в окно и почему-то указав на соседний дом, еще раз крикнул: — Конфеты!

«Господи, боже мой! — подумала я. — Что он несет? Видно, здорово он вчера в саду головой треснулся».

Я серьезно испугалась за здоровье старика и совсем было уже собралась везти его в ближайший травмпункт, дабы освидетельствовать на предмет ушиба мозга, когда наконец выяснилось, что пропала всего-навсего недоеденная коробка конфет «Яйца Фаберже», которую мы оставили вчера на столе. Там еще несколько конфет-яиц оставалось. Так вот, эти самые конфеты вместе с коробкой со стола и исчезли. Ну исчезли и исчезли. Кому они нужны? Тем более что у нас в сумке еще две такие же коробки валяются.

Но Фира катил бочку на Прокофия Ивановича, который якобы ночью забрался в дом и украл эту коробку. Конечно, Фира не мог говорить это серьезно. Просто хотел опорочить соседа. Но пропажа конфет меня почему-то взволновала.

— А ты видел, как Прокофий Иванович залезал в окно, — спросила я у Фиры, — или это просто твои домыслы?

От волнения я опять забыла, что Фира теперь не Фира, и снова обратилась к нему на «ты». Фира возмущенно всплеснул руками.

— А как же иначе? Как же он смог бы утащить коробку, не забравшись в дом? Я сам видел, как он из окошка выпрыгнул. Я его еще вдогонку водой из ковшика облил. Он украл, бесстыжий. Точно он.

По правде говоря, что-то мне плохо верилось, чтобы Прокофий Иванович лазил по чужим окнам за чужими конфетами. И уж если бы он залез к нам в окно, то уж точно не за конфетами, а скорее за Мартой Теодосовной.

— А может, это был вовсе не Прокофий Иванович, — предположила я. — Может, кто-нибудь другой?

Фира ненатурально захохотал.

— Кто же это мог быть, кроме него? — возмутился он. — Что ты ерунду говоришь, право слово?

За «ерунду» я, конечно, обиделась, но виду не подала. Пока он пребывал в роли Якова Ефимовича, у него был статус неприкосновенности. В другой ситуации я бы ему этого, конечно, не спустила. Поэтому Фира пользовался моментом. Ну ничего.

Я выразительно посмотрела на старика, давая понять, что скоро ему придется ответить за все свои слова, а потом, повернувшись к тетке Марте, предложила:

— А может, стоит сходить к Прокофию Ивановичу и спросить его насчет этих конфет? Брал или не брал? А?

Марта Теодосовна глянула на меня как на умалишенную.

— Да что ж ты такое говоришь, Марьяночка? Как же ж можно идти и обвинять человека в воровстве. Это же совершенно невозможно. Из-за каких-то конфет человека в краже обвинять... оскорблять, можно сказать... Ну уж нет, никогда.

Тетка Марта опустилась на стул и обтерла вспотевшее лицо полотенцем.

— Правильно, — согласилась с ней Лялька, которая уже давно сидела за столом и завтракала. — Нельзя человека обвинять без основания. Сначала надо выяснить, есть ли эти основания или нет, а потом уж и обвинять.

Пока мы боярились из-за Прокофия Ивановича и из-за исчезнувших конфет, она уже прикончила большую порцию вареников и выпила две чашки кофе.

— К соседу пойду я, — заявила Лялька, вставая из-за стола и вытирая салфеткой губы.

Тетка Марта тут же подхватилась со своего места, собираясь, очевидно, возразить, но Лялька ее перебила:

— Будьте спокойны, — она усадила хозяйку на стул, — выяснять буду аккуратно, но больно.

Тетка Марта сделала испуганные глаза, а Лялька со смехом добавила:

— Шучу я.

Она расправила свои тренированные плечи, выпятила грудь и, обдернув футболочку, направилась к двери.

— Щас все узнаем, — бросила она на ходу и скрылась в проеме.

Тетка Марта проводила Ляльку испуганным взглядом, а я, решив не пускать дело на самотек, поспешила следом за подругой.

Мы подошли к дому Прокофия Ивановича. Дверь, несмотря на позднее утро, все еще была заперта, но ближайшее к крыльцу окошко распахнуто настежь.

— Прокофий Иванович, — вежливо позвала я, — вы дома?

Никто на мой зов не откликнулся, и я культурно постучала в дверь. Безрезультатно. Тогда Лялька, подтянувшись на руках и запрыгнув на подоконник, громко гаркнула в окно:

— Эй, хозяин, отзовись! Есть кто-нибудь в доме?

Я на нее зашикала и дернула за штанину.

— Чего так орать-то? Не вежливо это...

Однако Лялькин способ оказался эффективным. Через минуту до нас донеслось шарканье чьих-то ног, а потом открылась дверь, и на пороге появился сам хозяин... Но, боже, в каком виде! Левый глаз Прокофия Ивановича пламенел, как у терминатора, а вокруг расплылся здоровенный фиолетовый синяк, очень похожий на Фирин, но только еще больше.

— Господи, — ахнула я, — кто это вас так, Прокофий Иванович?

Тот отчего-то зыркнул на нас с ненавистью и невежливо поинтересовался, чего надо. Так прямо и спросил: «Чего надо?»

А я, как увидела покалеченного соседа, так сразу и забыла, чего надо.

Спасибо, Лялька не растерялась. Она вежливо оттерла его плечом в сторону и, просунувшись в щель между ним и косяком, прошмыгнула в дом.

Возмущенный Прокофий Иванович метнулся за ней.

— В чем дело? — грубо спросил он. — Куда вы лезете?

Лялька молча прошла в комнату, покружила по ней, заглянула в кухню, за занавеску, за печку, осмотрелась по сторонам и, ничего не говоря, уселась на стул и воззрилась на хозяина.

— Ну то, что вчера вы наведывались к Марте Теодосовне с визитом, нам известно, — заявила она холодно. — Об этом мы и говорить не будем.

При этих словах Прокофий Иванович машинально поднес руку к пораненному глазу и, скривившись от боли, тут же ее отдернул.

— Да-да, — подтвердила Лялька, заметив его движение. — Вот именно.

Лицо Прокофия Ивановича стало быстро наливаться краской не то стыда, не то гнева. И я, во избежание скандала, решила взять инициативу в свои руки. Я, правда, не знала, как поделикатнее подойти к вопросу об исчезновении конфет, и потому начала издалека.

— А скажите, пожалуйста, Прокофий Иванович, не видели ли вы случайно вчера ночью кого-нибудь возле нашего дома, в смысле возле дома Марты Теодосовны? — спросила я. — Никто не выпрыгивал из окна? А?

Лицо Прокофия Ивановича почему-то стало еще красней.

— Попрошу покинуть помещение! — прорычал он и, проворно подбежав к двери, драматическим жестом распахнул ее настежь.

Меня от такого рыка просто как ветром сдуло, и я в мгновение ока оказалась на крыльце. А Ляльку такими фокусами не проймешь. Она и сама может рыкнуть так, что мало не покажется. Однако же вскоре и она показалась в дверях.

— Псих ненормальный, — сказала Лялька и направилась к калитке. — И чего он так раскипятился?

— Как чего? Фингал-то ему не иначе, как Фира поставил. Вот он и злится.

Лялька удивленно вздернула брови.

— Фира? Не может быть. Как же ему это удалось?

— Честь женщины защищал, — хихикнула я. — О репутации тетки Марты заботился.

Лялька одобрительно кивнула.

— Молодец, дед. Правильно сделал.

Мы вернулись к дому тетки Марты и решили обойти его вокруг на предмет обследования территории. Если из окна кто-то прыгал, то должны были остаться следы и на подоконнике, и под окном.

Следы действительно были под двумя окнами: под окном, из которого, по словам Фиры, выпрыгнул Прокофий Иванович, и под тем, где была спальня Марты Теодосовны.

— Ну здесь-то понятно, чьи следы, — сказала я, показывая на примятую траву под окном тетки Марты. — Здесь вчера ночью Прокофий Иванович топтался. — Я хохотнула, вспомнив ночную любовную сцену. — Ты спала и не слышала, как этот престарелый «Ромео» страстно мычал под Мартиным окном. Впустить его даже просил. Ты представляешь? Еще про какое-то провидение что-то плел...

— Может, про привидение? — спросила Лялька.

— Может, и про привидение, я не расслышала.

— Ну и дальше что?

— А дальше Фира проснулся и шуганул его.

Лялька подошла ближе к дому и стала рассматривать примятую под окном траву.

— Что-то я не очень хорошо понимаю, — сказала она. — Если ты говоришь, что Прокофий Иванович топтался под тем окном, — она махнула рукой за угол, туда, где располагалась спальня тетки Марты, — тогда почему же здесь-то трава примята? Здесь-то кто топтался?

Я подошла к Ляльке и, встав рядом, тоже уставилась на землю.

— Должно быть, тоже Прокофий Иванович, — предположила я. — Кто же еще? Фира же говорил, что он выпрыгнул из окна гостиной.

Мы еще немного походили под окнами, поискали еще какие-нибудь следы, но, так ничего и не найдя, решили пройти в сад. Надо было, кстати, осмотреть место, где Фира набил себе вчера ночью шишку.

Однако ничего интересного в саду мы не обнаружили, если не считать дома, стоящего по соседству, за забором. Вообще-то внимание наше привлек не сам дом, а скорее крыльцо и даже не крыльцо, а высокий загорелый парень в майке-тельняшке, который стоял на этом самом крыльце. Голые мускулистые руки и накачанный торс враз вызвали интерес моей подруги (качок качка видит издалека), и она кокетливо помахала ему рукой.

Парень, тоже наблюдавший за нами, осклабился и поинтересовался, не ищем ли мы кого-нибудь. Глупый вопрос. Кого мы можем искать, находясь в саду у тетки Марты. Мы же все-таки не на улице стоим. Парень между тем спустился с крыльца, подошел к нашему забору и, ухватившись руками за верхнюю перекладину, легко перепрыгнул на нашу сторону.

— Привет, девчонки, — сказал он как-то слишком уж по-простецки, — давайте знакомиться. Я — Никита или попросту Кит, как называют меня друзья. А вы кто такие будете?

Сосед был прост, как правда, хотя и симпатичный — с карими веселыми глазами и ямочкой на подбородке. При ближнем рассмотрении он оказался не таким молодым, как издали. Лет ему было где-то тридцать пять — тридцать шесть. На мой вкус внешность его была несколько слащавой, я предпочитаю нордический тип, но в целом парень производил благоприятное впечатление. А уж то, что он назвал нас девчонками, делало его просто неотразимым.

— Я вас еще вчера приметил, — сказал парень с усмешкой. — Вы ночью по саду лазили, а я на крыльце курил. Чего искали- то?

Лялька с появлением симпатичного парня тут же вся преобразилась: губки сложила бантиком, глазками томно поводила из стороны в сторону, мило улыбалась и по большей части помалкивала. Она всегда говорит, что первое правило при общении с мужчиной — это как можно меньше говорить и с максимальным интересом его слушать. И не потому, что смолчишь — за умную сойдешь. А именно наоборот. Умные бабы раздражают. Я, правда, не могу сказать, что Лялька так уж непозволительно умна, что это может вызвать раздражение, но спорить с ней не берусь. В вопросах, касаемых мужчин, она действительно сильна. И если она говорит, что лучше молчать, значит точно лучше молчать. Лялька знает, что говорит.

Она протянула парню руку и, томно глядя ему в глаза, назвала свое имя.

— Валерия, — сказала она и загадочно улыбнулась.

Кит с чувством пожал Лялькину ладошку и повернулся ко мне.

— Марианна, — назвалась я. — Можно просто Марьяша.

Парень пожал и мою руку, хотя я ему свою не протягивала. Он сам взял ее и, накрыв сверху второй рукой, слегка потряс.

— Откуда будете, девчонки, — спросил он, — из Киева?

Мы кивнули. Зачем незнакомому человеку все карты раскрывать? Чем меньше о нас будут знать, тем лучше.

— А вы, — спросила я, — тоже погостить приехали? — Я кивнула в сторону соседнего дома.

Кит тоже оглянулся на дом и кивнул.

— К дядьке на праздники приехал, — сказал он и с интересом уставился на нас с Лялькой.

Некоторое время он молча осматривал нас с ног до головы, и, очевидно, оставшись довольным этим осмотром, еще шире осклабился и снова спросил:

— Так что же вы все-таки ночью искали?

Я посмотрела на Ляльку. Она у нас самая сообразительная, ей и отвечать. Но Лялька, к сожалению, пребывала в образе нежной фиалки и по-прежнему помалкивала, томно поводя глазками. Ей совершенно не к месту и уж совершенно непонятно зачем вздумалось очаровывать этого мускулистого аборигена. Разве что для того, чтобы лишний раз убедиться в собственной неотразимости?

Я с неодобрением покосилась на подругу и перевела взгляд на Кита.

— Видите ли, какое дело, Никита… — начала я.

— Ну что вы, ей-богу, как неродные, — прервал меня сосед. — Вы меня еще по отчеству назовите... Просто Кит.

Я вздохнула. Хорошенькое дело — чудо-юдо-рыба-кит. Воспитание мешало обращаться к незнакомому человеку столь фамильярно. Но раз ему так нравится...

Я вздохнула еще раз и продолжила:

— Не замечали ли вы чего-нибудь странного в этих местах за последнее время?

Я вопросительно уставилась на соседа, а тот не менее вопросительно уставился на меня.

— Странного? — спросил он. — А что вы, собственно, имеете в виду?

— Ну, не пропадали ли у вас какие-нибудь вещи или, может быть, видели кого-нибудь постороннего у себя на участке?

Парень призадумался и зачем-то оглянулся на дом, потом покрутил головой, осматривая участок земли, на котором тот стоял, и, с сомнением покачав головой, сказал, что ничего такого не замечал.

— Да вообще-то я здесь всего второй день, — признался он. — Ничего не знаю. Вы лучше хозяйку спросите. Может, она в курсе дела. — И Кит в мгновение ока перелетел через забор обратно на свою территорию. — Идемте в дом, — позвал он, — я вас со стариками познакомлю.

Парень широкими шагами направился к дому, а мы с Лялькой в нерешительности затоптались возле своего забора.

— Как идти-то? — обескураженно спросила она. — Через забор, что ли?

Вульгарное перелезание через шаткую ограду полностью шло вразрез с образом нежной фиалки на залитом солнцем поле, в котором последние десять минут пребывала моя подруга. Правда, ее томные взгляды, бросаемые на нашего нового знакомого, по непонятным причинам не возымели пока никакого действия. Такое поведение мужчины было совершенно неожиданным для Ляльки и даже удивительным. А поскольку Лялька никогда не отступается от своей цели, то, плюнув себе под ноги и чертыхнувшись, она полезла через забор.

Спортивное прошлое (правда, это у меня, Лялька-то и по сей день в силу своей профессии дружит со спортом) позволило нам преодолеть преграду без особого напряга. Я даже на самом верху подзадержалась немного и с высоты забора осмотрела, так сказать, окрестности. Высота, конечно, не бог весть какая, но тем не менее отсюда были видны сразу и огород тетки Марты, и сад, и амбар Прокофия Ивановича. Сверху-то оно всегда лучше видно.

— Чего застряла, — позвала меня снизу Лялька, — зацепилась, что ли?

— Да нет, все в порядке, уже спускаюсь.

Я уже хотела перекинуть вторую ногу через забор, когда вдруг заметила в кустах боярышника возле амбара Прокофия Ивановича легкое шевеление веток.

«Что за черт, — подумала я, — этот «ботаник» следит, что ли, за нами? Делать ему нечего».

Я повнимательнее пригляделась к подозрительным кустам, но ветки больше не шевелились. «Может, ветер?», — подумала я и спрыгнула на землю.

Лялька ждала меня уже на крыльце, там же стояли наш новый знакомый Кит и пожилая женщина в голубой кофточке и неопределенного цвета юбке.

— Вот, знакомьтесь, — весело произнес Кит, — Татьяна Петровна — хозяйка этой виллы, — он хохотнул и указал на дом, — а попросту тетка Татьяна. А это — Марьяна и Валера, — он ткнул пальцем в нашу сторону.

Лялька заметно скривилась. Валерой ее еще никто не обзывал.

А Татьяна Петровна, смешно закрыв рот ладошкой, прыснула.

— Ой, насмешил. Вилла! Веселый ты парень, Никитушка. А вы, дивчаты, чьи будете? — она уперлась в нас глазками-буравчиками.

Я хотела было отрекомендоваться, но Кит меня перебил:

— Соседки интересуются насчет воров, — сказал он, — и вообще... Ты, Петровна, здесь все про всех знаешь, вот и расскажи.

При этом он мягко подталкивал нас в спины, и в результате мы оказались не только в доме, но и к тому же за столом.

— А не выпить ли нам чайку? — предложил Кит. — Давай-ка, Петровна, угощай гостей да мужа позови. Хватит ему спать-почивать. Весь день так проспит.

Кит был шумный и быстрый, как фейерверк. Слова не расходились у него с делом. Пока хозяйка ходила на кухню ставить чайник, он уже в мгновение ока расставил на столе чашки, достал из буфета сахарницу, вазочку с конфетами и печеньем, высыпал туда же сушки. А потом велел хозяйке не мотаться туда-сюда, из кухни в комнату, а сесть за стол и поговорить с гостями.

Татьяна Петровна послушно выполняла руководящие указания Кита. Она быстро притащила из кухни чайник, вазочку с клубничным вареньем и плетеную корзинку с маленькими круглыми булочками. Разлила по чашкам чай и уселась рядом за стол, готовая ответить на все наши вопросы.

— Давайте, девчонки, угощайтесь, — гостеприимствовал Кит, — а ты, Петровна, расскажи, что тут у вас происходит'. Вот говорят, — кивнул он в нашу сторону, — что воры тут у вас завелись. Я правильно говорю?

Мы неуверенно кивнули.

В общем-то, исчезновение неполной коробки конфет серьезной кражей назвать было трудно. Но не объяснять же незнакомым людям, что если бы исчезли, например, деньги или еще что-нибудь, то нас бы это не сильно обеспокоило. Ну украли и украли. Но зачем красть конфеты, когда можно было, например, украсть дорогие Лялькины часы, которые лежали, кстати, рядом на столе, или колбасу из холодильника, если уж так есть хотелось. Да мало ли что можно было украсть. Но украли именно конфеты. И не какие-нибудь, а Максовы. А поскольку случай кражи конфет уже имел место — это когда прикокнули несчастного Ковальчука и стащили дипломат, в котором, помимо Максова конверта с документами, была еще и такая же коробка конфет «Яйца Фаберже», то исчезновение еще одной коробки вызвало не только недоумение, но уже и беспокойство. Что это такое — совпадение или, не дай бог, какая-то закономерность? Конечно хотелось верить в лучшее, то есть в то, что это совпадение. Но для того, чтобы вера превратилась в уверенность, нужно было узнать, не пропадали ли какие-нибудь вещи или еще что-нибудь у соседей и раньше. Для этого мы, собственно, сюда и пришли.

Хозяйка при упоминании о ворах усмехнулась и, слегка качнув головой, сказала.

— Ну не то чтобы сильно крали, но было.

— А что крали-то, — заволновались мы, — что конкретно?

Тетка Татьяна замялась и поправила на голове косынку.

— Да, в общем-то, ничего особливого, — сказала она. — Ну одеяло украли, да еще ведро картохи. Мне ее, картоху-то, соседка принесла, она у нее еще с прошлого года осталася. Ну так вот, я ведро-то возле крыльца поставила, а сама в дом пошла — борщ у меня там закипал. А когда на улицу-то вернулась, а картохи-то и нетути.

Тетка Татьяна сделала выразительное лицо и развела руками.

— Уж не знаю, считать ли это кражей али нет, но что было, то было. А у вас-то что украли?

Я замялась, не зная, что ответить, и пнула ногой под столом Ляльку. Пусть быстро соврет чего-нибудь, она у нас сообразительная. Сообразительная подруга пнула меня в ответ, но, как всегда, не подкачала. Поняв всю тщетность очаровывания непробиваемого Кита, она прекратила глупо хлопать ресницами и, приняв наконец нормальный человеческий облик, включилась в общий разговор. Отвечая на вопрос тетки Татьяны, Лялька не стала говорить об исчезнувших конфетах, а начала издалека. Она завела пространный разговор о всяких-разных необъяснимых явлениях, о которых когда-то где-то читала или слышала, упомянула зачем-то энергетических вампиров, чем сильно напугала тетку Татьяну, и наконец, ни к селу ни к городу приплела к разговору привидения.

Тут заскрипела лестница, ведущая на второй этаж, и нашим взорам предстали сначала босые мосластые ступни, явно принадлежащие мужчине, затем фиолетовые спортивные штаны необъятных размеров, потом красная вытянутая во всех направлениях майка и наконец крупный бритый череп, плотно, без всякого перехода сидящий на необъятных плечах.

«Просто монстр какой-то, — подумала я и поежилась. — Это что у Петровны муж, что ли, такой?»

Лестница была довольно крутая, и мужчина спускался задом медленно и осторожно. Наконец он ступил на пол и, повернувшись к нам лицом, пророкотал неожиданно высоким с хрипотцой голосом:

— Ба, гости у хате, а я и не знал.

Этот голос и тембром, и интонациями очень напоминал голос нашего знаменитого белорусского соседа, батьки Лукашенко, и удивительно не шел к его внушительной фигуре — как бы лишал ее основательности. Однако сразу же стало понятно, что никакой это не монстр, а очень даже добродушный дядька, только заспанный очень.

— А я лежу и слышу, шо вы про привидения гутарите, — сказал он, присаживаясь к столу и наливая себе из чайника чай. При этом тетка Татьяна отчего-то злобно зыркнула на мужа. — Меня Иваном, кстати, кличут, — представился он, — Иван Михалычем. А вас как звать-величать?

— Марьяна и Валера, — ответил за нас Кит. — Они у соседки вашей живут. А тебе, Михалыч, сейчас не чайку, а огуречного рассолу лучше бы выпить или чарку водки для поднятия сил.

Кит захохотал, а Михалыч, заметно смутившись, украдкой покосился на жену. Теперь стало понятно, отчего тетка Татьяна была столь не любезна с мужем. Видать, вчера Михалыч крепко принял на грудь и оттого проспал до полудня.

— Не Валера, а Валерия, — довольно жестко поправила Кита Лялька. Поскольку Кит к Лялькиным чарам остался равнодушен, то и она с ним решила не церемониться.

Михалыч, однако, оказался туг на ухо и плохо расслышал.

— Валерик — это даже лучше, — согласился он, — хоть и странно для дывчины. Так вы у тетки Марты живете, значится? Родственники чи, шо ли?

Мы на всякий случай кивнули.

— Так вот про привидения, — начал без перехода Михалыч. — Возвращаюсь я вчера вечером домой...

— В три часа ночи, — съехидничала Татьяна.

Михалыч виновато улыбнулся и, повернувшись к жене, примирительно зажурчал:

— Ну задержался немного, ну день рождения был... Кто ж знал, шо так получится... Ну не ругайся.

И он потянулся, чтобы чмокнуть жену в щеку. Но тетка Татьяна от поцелуя увернулась и все равно продолжала злиться.

— Моду взяли, — проворчала она, — шо ни день, то именины.

У нее, видать, был сварливый характер, и остановить ее было не просто.

— Ну так возвращаетесь вы вчера домой, — бестактно перебила я тетку Татьяну. — И что?

— Ага, — встрепенулся Михалыч. — Возвращаюсь я вчера домой и бачу, шо от хаты Марты, от вашей, то исть, хаты, — пояснил он, — человек бежит. Быстро-быстро так бежит и за голову держится.

«Это он, наверно, Прокофия Ивановича видел», — подумала я.

— Я тогда ще подумал — а не вор ли то к Марте забрался, а теперь вот, укравши, убегает — и хотел было уже зайтить и разузнать, в чем дело, но потом бачу, шо мужик тот свернул к дому учителя нашего, Прокофия Ивановича. И тогда я подумал, шо можэ то сам Прокофий Иванович и есть, и пошел себе дальше.

Михалыч сделал большой глоток из своей расписанной красными маками чашки и продолжил:

— Захожу я к себе на двор и... в общем, не сразу я в хату-то вошел, сначала... короче, в уборную я пошел, и тут бачу, как по саду Марты крадется ктой-то. Я подумал, шо це собака, ну и кинул в нее палкой.

Я сделала удивленные глаза — зачем, дескать, в собаку обязательно палкой. Она же ползла себе по своим делам, никого не трогала…

Михалыч перехватил мой взгляд и тут же поправился.

— Нет, не для того, шобы убить там чи покачлечить, — воскликнул он. — Ни боже ж мой. — Так, для острастки, шобы не лазила по чужим огородам. Но шобы вы думали... — тут Михалыч сделал загадочное лицо. — Собака та — все-таки я в нее попал — как вскочит на задние лапы, да как побежит. По грядкам, через кусты... А потом перемахнула через забор и...

«И огородами, огородами к Котовскому...», — мысленно закончила я за нашего сказочника Михалыча.

Видно, сосед был сильно подвержен зеленому змию и возвращался вчера с именин под сильным впечатлением от выпитого.

— Да, но вот шо самое интересное, — продолжал врать сосед, — пугало огородное, шо стояло в огороде у тетки Марты, вдруг как сорвется с места и как кинется тоже к забору. Я глазам своим не поверил. Никогда такого не бачил, шобы огородное пугало бегало.

Я тоже такого никогда не видела, поскольку белой горячкой не страдала.

— Ну и что, — с грустью спросила я Михалыча, — догнало это пугало собаку?

Мыхалыч с живостью повернулся в мою сторону.

— Нет, — сокрушенно произнес он, — не догнало. Даже до забора не добежало — упало. А собака с забора спрыгнула и...

Михалыч замолк.

«Ах, какая жалость», — с ехидством подумала я, а сама спросила:

— Ну и дальше что?

— А дальше... дальше, когда я из уборной-то вышел, никого уже не было. Ну я и пошел спать.

«Тьфу, черт, — подумала я и посмотрела на Ляльку. — Зря время теряем, слушая бредовые россказни соседа».

Я перевела взгляд на тетку Татьяну и на Кита. Первая с осуждением качала головой, а второй откровенно давился от смеха.

— Пора тебе завязывать, Михалыч, с зеленым змием, — сквозь смех произнес он, — не ровен час не только огородные привидения, а и черти видеться начнут. Ну это ж надо что удумал — чучело огородное по саду бегало за ходячей собакой.

Я мысленно согласилась с Китом. Все это действительно здорово смахивало на белую горячку.

— Где ж это вы, Иван Михайлович, видели, чтобы собаки через заборы лазили, — проронила я. — Это ж вам не кошки.

— А я про кошек ничего такого не говорил, — обиделся сосед. — Чего не было, того не было. Никаких кошек не было. А собака была. Я в нее когда палкой-то попал, она как завоет, как завоет и как побежит... Ну точно — собака.

Бесполезность нашего визита была очевидной. Ничего путного мы не узнали, а только еще больше заморочили себе головы ходячими собаками и бродячими пугалами.

Мы поблагодарили хозяйку за чай, выразили радость от нашего знакомства и отправились восвояси, правда, уже не через забор, а общепринятым путем — через калитку.

Кит увязался за нами проводить и дошел до самого дома. На прощание он спросил, надолго ли мы приехали в Большие холмы и какие у нас планы на вечер. Лялька тут же забыла все свои обиды и выразила полную готовность провести вечер с симпатичным соседом, а я сказала, что до вечера еще дожить надо. Я тогда еще сама не знала, до чего была близка к истине.

Дома нас с нетерпением поджидали тетка Марта и дед Фира. Они уже по третьему разу подогревали чайник и разогревали вареники.

— Ну где вы ходите так долго? — набросился на нас с порога Фира. — Что там этот «ботаник», скандалил что ли?

— Ботаник? — не поняла я.

— Ну Прокофий этот. Он в школе ботанику преподает.

— Вот как? — я уселась за стол и придвинула к себе поданные Мартой Теодосовной вареники. Все уже давно позавтракали, одна я до сих пор моталась голодной.

Вереники были изумительные, ничуть не хуже, чем у тети Вики — творог домашний, вкусный, тесто нежное, а сметана!..

«Эх, хорошо на Украине жить, — подумала я, — вареники, галушки, пампушки... Одна беда — все это хоть и чрезвычайно вкусно, но на самом деле просто смерть для талии».

Я посмотрела на Ляльку. Та всегда очень строго относилась к своей фигуре и ни за что не позволяла себе ничего лишнего. Но сегодня она без зазрения совести наворачивала уже вторую или даже третью за утро порцию вареников. Ну раз так, решила я, поглядев на подругу, будем считать, что иногда можно себе позволить и что-нибудь вредное. И попросила добавки.

— Ну так что, Прокофий-то? — снова спросил Фира. — Как он там?

— Плохо, — трагическим голосом произнесла я. — В милицию на тебя собирается жалобу подавать за нанесение увечий.

Я налила себе еще кофе и потянулась за сахарницей.

— Как в милицию? — насторожился Фира и тоже схватился за сахарницу. — При чем здесь милиция? Подумаешь, водой из ковшика окатил. Да я и не попал в него вовсе. А если огрызком назвал, так это, извините, не матерное выражение, а даже по его специальности — из ботаники.

Фира занервничал. Он вцепился в сахарницу мертвой хваткой и никак ее не отпускал. Я подергала-подергала ее в свою сторону и нарочито вежливо произнесла:

— Яков Ефимович, не соблаговолите ли вы передать мне сахар.

— Чево? — не понял Фира.

— Сахар, — рявкнула я.

Фира отцепился от сахарницы.

— Глаз ты ему подбил, — сообщила я, помешивая ложечкой кофе. — Сильно. Возможны осложнения со зрением.

Фира выронил чайную ложку, которую вертел в руках.

— Как глаз? — ахнул он. — Какой глаз?

— Кажется, левый, — невозмутимо ответила Лялька. — Синячище вот такой!

Она указательным пальцем нарисовала в воздухе окружность.

— Матка боска, — запричитал Фира. В волнительных ситуациях он вспоминал про свои польские корни. — Не трогал я его! Честное слово, не трогал! Вот те крест! — Фира широко по-христиански перекрестился.

— А синяк откуда? — поинтересовалась Лялька. — Не сам же он его себе поставил. Вчера после ужина он ушел от нас двуглазым. А сегодня что мы видим? Покалечил ты его, уважаемый, и за это придется отвечать.

Лялька совершенно открыто подшучивала над стариком, но тому было совсем не до смеха.

Фира вскочил со своего места и нервно забегал вокруг стола.

— Ну допустим, — заголосил он, — допустим, вечером он был двуглазым. Но не всю же ночь он был у нас на глазах. И откуда мы знаем, что он делал в период времени после ужина и до рассвета. Может, он еще под чьими-нибудь окнами серенады пел, и ему там как следует наподдавали. Кто это знает? Ночь-то длинная.

Тетке Марте такие речи очень даже не понравились. Что значит, пел серенады под другими окнами? Обидно даже. Разве можно променять ее на кого-то еще? Она поджала губы и, прихватив со стола грязные тарелки, удалилась на кухню.

Я покрутила у виска указательным пальцем.

— Думай, что болтаешь-то, — прошептала я, глядя на Фиру. — Какой женщине понравится, что она не единственная, а какая-то одна из многих?

Фира, приостановив на время свой бег, схватил со стола мою чашку и залпом допил мой, между прочим, кофе.

— Чево? — не понял он.

— Чево-чево, — передразнила я старика. — Ляль, объясни ему, — а сама пошла на кухню.

Там тетка Марта уже возилась с овощами — очевидно, начинала готовить обед. Ну точно, как наша тетя Вика — вечно у плиты, вечно с кастрюлями.

— Марта Теодосовна, — подошла я ближе, — давайте я вам помогу. Вы что собираетесь готовить?

Тетка Марта повернула ко мне свое милое в веснушках лицо, на котором уже и следа не было от былой обиды.

— Ну что ты, Марьяночка, — пропела она, — не надо никакой помощи. Отдыхайте, гуляйте. А что это за парень, кстати, с вами к дому подходил? Красивый такой, видный. Видать, не здешний, у нас таких нет.

— Да это племянник соседей ваших, — ответила я, — Никитой зовут.

— Никита? — удивилась тетка Марта, но потом, вроде бы что-то вспомнив, кивнула головой. — Это, наверно, сынок Ванькиной двоюродной сестрицы из Киева. Ох, и гулящая была девка, прости господи, — тетка Марта в сердцах швырнула в миску очищенную морковку. Та плюхнулась в воду, вызвав небольшой фонтанчик брызг. — Но вроде бы у нее дочка тогда родилась... — Тетка Марта на минуту задумалась, что-то припоминая, но, кажется, так ничего и не вспомнив, вдруг неожиданно спросила: — А скажи мне, Марьяночка, почему ты Якова Ефимовича на «ты» называешь? Вы ж вроде бы только вчера познакомились. Или, может, у вас в городе так принято?

Я запыхтела, не зная, что ответить. Ляльки рядом не было, а я так быстро, как она, соображать не умею.

— Э-э, — замычала я, — э-э, дело в том, что этот Яков Ефимович, — начала я врать, — очень похож на одного моего родственника. Ну просто одно лицо. И когда я разговариваю с ним, то иногда просто забываю, что передо мной не он, не мой родственник, а совершенно посторонний человек.

Я выдохнула и честными глазами уставилась на тетку Марту. Поверила или нет? Та глаз на меня не подняла, но согласно кивнула — дескать, мой ответ ее вполне удовлетворил. А уж что она там на самом деле подумала, неизвестно. Может, и не поверила совсем. «Ну Фира, ну вражина, — в очередной раз помянула я старика, — врать из-за него приходится добрым людям».

Не дожидаясь еще какого-нибудь каверзного вопроса, я поспешила улизнуть из кухни в гостиную, где в эго время шел настоящий допрос с пристрастием. Лялька допрашивала Фиру, а гот отбивался, как мог, в одиночестве и без адвоката.

— Ну не бил я его, — отбрехивался Фира. — Врет он все, сморчок поганый

Я замахала руками, привлекая к себе всеобщее внимание, и, приложив палец к губам, сделала предостерегающий жест.

— Слушай, Фира, уймись же ты наконец, — зашипела я на него. — Если тебя впустили в дом, — я кивнула в сторону кухни, — это еще не значит, что ты можешь вмешиваться в чужую жизнь. Что ты все время обзываешь Мартиного соседа нехорошими словами? А может, он ей нравится. Может, она за него замуж собирается. Кто это знает?

Фира вскочил со стула и, подлетев ко мне и приблизив губы почти вплотную к моему уху, вернее так близко, как только смог дотянуться, горячо зашептал:

— Так в этом же все и дело. Нельзя допустить, чтобы такая замечательная женщина, как Марта Теодосовна, досталась такому облезлому стручку. — Все ругательства Фиры в отношении Прокофия Ивановича были исключительно ботанического направления.

Я посмотрела на старика с недоумением.

— Ты что это серьезно?

— Еще как серьезно, — продолжал шептать мне в ухо старик. — Ты посмотри на Марту — и красавица-то она, и хозяйка замечательная, и характер, и вообще... И все это отдать какому-то ботанику?

Фира отрицательно помотал головой.

— Ни за что!

— И что же ты в самом деле жениться, что ли, собрался? — с испугом спросила я.

Фира оторвался от моего уха, посмотрел на меня продолжительным взглядом, повертел теперь уже в мой адрес пальцем у виска, а потом вдруг согнулся пополам и зашелся своим кудахтающим смехом.

— Ой! — стонал он, вытирая набегающие от смеха слезы. — Ой, насмешила! Не могу!

Мы с Лялькой ничего не поняли и терпеливо ждали, когда Фира перестанет веселиться и объяснит наконец, что он имел в виду.

Наконец он успокоился и, сделав нам знак рукой приблизиться и понизив до минимума голос, изложил нам стратегию своего поведения в отношении тетки Марты.

— Яшка, дурак, — заявил он авторитетно.

Потом опасливо покосился в сторону кухни — как бы Марта не вышла и не подслушала то, что он говорит, и продолжил:

— Я его много лет знаю. И характер его, и привычки, и вкусы... Все знаю. И короче, зуб даю, что Марта ему понравится. Она бабенка что надо, и он мужчина еще хоть куда. Поэтому нечего ему бобылем маяться. Вот познакомлю его с Мартой — и конец — делу венец.

Фира рубанул рукой воздух.

— Для него и стараюсь, — пояснил он. — Друг все-таки. Потом и Марта мне спасибо скажет. Это она пока что еще Яшку не видела. А как увидит...

— Что прямо Бельмондо? — с сарказмом поинтересовалась Лялька, а может, и не с сарказмом. Может, ей и в самом деле было интересно, какой он собой этот настоящий Яков Ефимович. Это ж Лялька.

Фира, кажется, так сразу и не вспомнил, кто такой Бельмондо, но с уверенностью заявил:

— Да никакого сравнения!

В комнату вошла тетка Марта.

— Что вы говорите, —спросила она, — сегодня по телевизору Бельмондо? А как фильм называется?

— Да нет, — ответила я, — это мы так, к слову про Бельмондо вспомнили. — И я, быстро повернувшись к Фире, поспешила сменить тему разговора на более животрепещущую. — Ну так что, Яков Ефимович, — спросила я грозным голосом, — признаете факт нанесения телесных повреждений в область лица известному вам лицу, а именно Прокофию Ивановичу?

Фира трагически всплеснул руками.

— Ну сколько же вам говорить? — заверещал он. — Ну не трогал я его. Да будь он неладен, этот струч... — Фира опять было хотел обозвать нехорошим словом несчастного ботаника, но, взглянув на тетку Марту, осекся.

«Чистосердечное» признание Фиры нисколько меня не порадовало. С одной стороны, он клялся и божился, что совершенно не трогал ботаника, а с другой стороны, сам ботаник тем не менее предъявлял претензии по поводу избиения. Ну и где же тут логика? Если Прокофия Ивановича покалечил не Фира, тогда кто же? Просто мистика какая-то. И сосед еще этот со своими ходячими пугалами и лазающими через заборы собаками. Кошмар какой-то. Либо все тут с ума посходили, либо...

Мой взгляд упал на обеденный стол, с которого тетка Марта уже убрала остатки завтрака и на котором теперь одиноко лежали Лялькины часы.

— И все-таки не дает мне покоя одна мысль, — сказала я, обведя всех взглядом. — Почему украли коробку с конфетами, когда рядом лежали дорогие часы? Не логично как-то. Вам не кажется?

Фира и тетка Марта сначала дружно посмотрели на Лялькины ходики от Картье, а потом с большим вниманием уставились на меня.

— А ведь действительно... — протянул Фира.

— Действительно, — поддакнула Лялька и, ничего больше не добавив, почти бегом дунула на второй этаж.

Мы проводили ее удивленными взглядами и снова сосредоточились на часах. Часы были действительно дорогие: мало того что золотые, так еще и с бриллиантами. И если что и следовало бы красть, то непременно их, а не початую коробку с сомнительными конфетами. Но Фира высказал предположение, что Прокофий Иванович (а он настаивал на том, что именно сосед влез в окно и украл конфеты), когда позорно бежал с поля боя, решил прихватить с собой конфеты, чтобы с горя напиться.

— Конфеты-то с алкоголем, — пояснил старик.

Марта Теодосовна версию Фиры не одобрила и отрицательно покачала головой.

— Ерунду вы говорите, Яков Ефимович, — сказала она. — Никогда Прокофий Иванович пьяницей не был. И не поверю я, чтобы учитель, образованный человек, на чужое добро польстился.

После таких слов Фира аж задохнулся от негодования. Он подскочил к тетке Марте и, упершись одним кулачком в стол, а другим потрясая в сторону соседского дома, взвизгнул:

— Это он-то на чужое не льстится? Это он-то? А кто вчера ночью просился, чтоб его в дом пустили?

Тут тетка Марта густо покраснела и сказала, что это никого не касается.

«О-о, — подумала я, — пора мне отсюда ноги уносить».

На мое счастье, со второго этажа донесся призывный голос Ляльки.

— Марьяшка, — кричала она, — поднимись-ка на минутку, я не могу найти зарядное устройство к мобильнику! Ты не брала?

— Не брала! — Крикнула я по инерции, но, сообразив, что это повод улизнуть от стариковских разборок, тут же помчалась помогать подруге в ее поисках.

Однако никакой зарядник Лялька вовсе не искала. Когда я поднялась наверх и вошла в спальню, она тут же закрыла за мной дверь и даже крючок набросила, а потом, схватив меня за руку, молча подтащила к кровати.

— Ты чего это? — удивилась я.

Лялька не ответила. Вместо этого она приподняла подушку, отдернула покрывало и... моим глазам предстала очередная коробка конфет «Яйца Фаберже».

— Ну и что? — не поняла я.

Лялька по-прежнему действовала молча. Она вытащила коробку, открыла крышку, и я увидела то же, что уже видела в предыдущей коробке — пятнадцать «киндер-сюрпризов» в разноцветной фольге, рядящихся под яйца Фаберже.

Я вопросительно посмотрела на подругу. Ничего предосудительного или примечательного я пока что не видела.

Лялька опять не стала ничего объяснять, а просто перевернула коробку вверх дном и высыпала содержимое прямо на кровать. Яйца посыпались на покрывало, а я не в силах что-либо сказать только рот от удивления разинула. На кровати поверх шоколадных яиц рассыпались не очень толстые, но все же весьма внушительные пачечки зеленых американских долларов.

— Ёжкин кот! — вырвалось у меня. — Это что же такое?

— Конфеты с начинкой из «зелени», — сказала Лялька. — И надо полагать, что именно эту коробку твой Макс приготовил для этой... как там ее... Адамовны, кажется.

Я тупо разглядывала пачки долларов.

— Но про деньги он мне ничего не говорил, — растерянно пробубнила я. — Сколько здесь?

— Тридцать тысяч. Деньги, конечно, не бог весть какие, но все же странно, что твой господин Белопольский умолчал о них. В конце концов надо было предупредить и точно сказать, какую конкретно коробку передавать этой... Адамовне. Откуда мы знали, какую надо было отдать.

Я стала собирать рассыпавшиеся по покрывалу пачки долларов.

— К пакету записка была пришпилена, — сказала я. — Весь пакет и надо было отдавать. Но коробки так сильно помялась — кто-то бросил на них рюкзаки. Вот я и выбрала из всех самую приличную. Ее и отдала. — Я вздохнула и посмотрела на Ляльку. — Я же не знала, что здесь деньги...

Лялька кивнула и, отобрав у меня доллары, стала засовывать их на дно своей сумки.

— Не знала, — согласилась она. — Это уж точно. — Она задвинула сумку глубоко под кровать и, протянув мне мобильник, потребовала:

— Звони своему красавцу. Уж он-то наверняка все знает.

— Кому? — тупо спросила я.

— Максу, кому же еще, — рявкнула Лялька. — И выясни, зачем он в принципе засунул доллары в конфеты, а главное, кому, кроме него, об этом было известно. — Лялька в раздумье потерла лоб и добавила: — Я вот что думаю, а не из-за этих ли самых долларов того дядьку в подъезде как раз и грохнули?

Я ничего не поняла из того, что мне наговорила Лялька. Мысли в голове путались. Но Максу я позвонила.

Макс ответил не сразу, но все же ответил. По веселому разноголосью и звону бокалов, доносившихся из трубки, я поняла, что поймала его то ли на банкете, то ли на фуршете, в общем, на очередной тусовке.

— Да, дорогая, — донесся издалека его голос. — Рад тебя слышать. Как там у вас дела?

— Дела у нас очень плохи, — категорично заявила я. — Ты зачем в конфеты доллары засунул и меня не предупредил? А я, между прочим, не на соседнюю улицу ехала и даже не в соседний город, а в другую, на минуточку, страну.

Голос в трубке изменился. Макс был явно смущен и одновременно удивлен.

— А откуда ты про доллары узнала? — спросил он.

— В коробке нашла. Я их перепутала, коробки эти, и отдала не ту. Впрочем, теперь уж я и не знаю, что у тебя в других коробках понапихано. Мы пока что открыли только две. Первую у нас, правда, ночью украли.

— Как украли? — не понял Макс. — Откуда? Кто?

— Со стола. Они с вечера в гостиной на столе лежали, а утром их уже там не было, — ответила я. — А вот кто украл, не знаю.

— Тьфу, черт, — выругался Макс, — ерунда какая-то.

— Может, для тебя и ерунда, а для нас совсем даже не ерунда, — обиделась я. — Сначала в подъезде крадут дипломат с документами и конфетами и убивают при этом человека, потом крадут вторую коробку конфет, а потом в третьей мы находим, на минуточку, тридцать тысяч долларов. И это, по-твоему, ерунда? — Мой голос был полон праведного гнева и возмущения. — И в связи с вышеизложенным у нас возникли некоторые подозрения. Кто-нибудь, кроме тебя, знал про эти деньги?

Макс на другом конце провода надолго замолчал.

— Эй, — крикнула я и подула для порядка в трубку, — ты меня слышишь?

— Да слышу-слышу, — совсем рядом прозвучал его серьезный голос.

— А чего молчишь?

— Думаю.

Думает он. Раньше надо было думать, когда конфеты долларами начинял. А теперь надо думать, как нам с Лялькой изловчиться и не разделить судьбу несчастного Ковальчука и не отправиться за ним в мир иной.

— Эй, — снова позвала я, — ну придумал что-нибудь?

— Про деньги знали только я и Зоя. Мы всегда из московской фирмы перекидывали ей наличные суммы в обход счетов. Ну сама понимаешь — налоги там и прочее... Вообще-то никакого особого секрета в этом нет, в рамках фирмы, разумеется. Но про то, что в этот раз деньги повезешь ты, никто не знал. Все как-то спонтанно получилось. Ты сказала, что едешь в Киев, а тут как раз Зоя позвонила и сказала, что есть на примете очень интересный экземпляр напольных часов — один старик продает, — и срочно нужны деньги. Ну я и решил передать их с тобой. Так что, кроме нас с Зоей, про деньги больше никто не знал.

— А почему ты их в конфеты засунул? Можно было просто так в конверт положить.

— Слушай, Марьяшка, — быстро сказал Макс, — давай сейчас прервемся. У нас еще не закончились переговоры, и ты меня случайно в баре перехватила, а меня уже зовут. Я все хорошенько обдумаю и сразу же тебе перезвоню. Идет?

Что я могла возразить? Ничего. Я отключила телефон и повернулась к Ляльке.

— Ну что? — спросила она. — Что он говорит?

— Говорит, что они всегда переправляют наличные деньги с каким-нибудь нарочным. В данном случае этим нарочным оказалась я. А про деньги знали только два человека — Макс и Зоя. Деньги предназначались для приобретения каких-то часов, антикварных, наверно.

— Понятно, что ничего не понятно, — протянула Лялька и, сделав умную физиономию, стала рассуждать. — Если Макс отправил эти деньги вместе с тобой в Киев, то маловероятно, что он стал бы возвращать их себе с помощью каких-то третьих лиц и тем более ценой жизни того дядьки из подъезда. Согласна?

— Согласна. — Я кивнула.

— А вот что касается Зои Адамовны, то здесь есть над чем подумать.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, что она заранее знала про деньги и, возможно, решила присвоить их в свое личное пользование и для этого инсценировала кражу. Наняла, к примеру, каких-нибудь бандитов, они за определенную мзду выкрали для нее тот злосчастный дипломат, и денежки в результате достались уже не филиалу, а непосредственно ей. Ферштейн?

Я с сомнением покачала головой.

— Убить человека за тридцать тысяч?..

— Долларов, — напомнила Лялька. — Заметь, долларов, а не рублей. А нынче такие времена, что не только за тридцать тысяч «зеленых», но и за три тысячи рублей башку отвернут за милое дело.

От ободряющих Лялькиных слов я пригорюнилась. Если то, что она говорит, правда или хотя бы частично правда, то нам самим надо сильно позаботиться о своих собственных башках. Доллары-то, будь они не ладны, у нас. Значит, и охотиться теперь будут за нами. «Ну спасибо, любимый, — мысленно помянула я Макса. — Ну удружил. Позже он, видите ли, позвонит. А будем ли мы к тому времени живы, он не подумал? »

Я пригорюнилась еще сильнее. Посидела, подумала, встала, походила по комнате от кровати до окна и обратно, но, так ничего и не придумав, снова уселась на кровать и вопросительно уставилась на Ляльку.

— Значит, ты думаешь, что и вторую коробку у нас выкрали тоже бандиты Адамовны? — спросила я. — Но как же они узнали о том, где мы находимся?

— Ничего невозможного нет, — жестко ответила Лялька. — То, что знают двое, уже не является тайной для остальных.

— Ты на меня, что ли, намекаешь? — обалдела я.

Лялька покрутила пальцем у виска и отмахнулась.

— А на кого же тогда?

— Подумай.

— На тетю Вику?

Лялька только вздохнула.

— На Веронику Матвеевну? Ты хочешь сказать, что это она доложила бандитам о нашем местопребывании? — Теперь уже я покрутила пальцем возле своего виска. — Она же не дура, чтобы так нас подставить.

Лялька скептически фыркнула.

— Ты что же думаешь, — сказала она, — что к ней пришли люди, назвались бандитами и стали расспрашивать про то, куда мы поехали? Так, что ли, по-твоему?

Я пожала плечами.

— Они могли прикинуться кем угодно и, как бы между прочим, выпытать у старушки всю нужную информацию. Да в конце концов они могли назваться милиционерами, и тогда-то уж она точно бы все им про нас выложила.

— Или же им Макс сказал... — произнесла я гробовым голосом.

Лялька обескураженно уставилась на меня. А я, забравшись с ногами на кровать и обхватив голову руками, тихонько завыла. Лялька — верная подруга меня не пожалела, а вместо этого смачно выругалась.

— Это когда же ты успела ему доложить про то, что мы здесь? — злобно прорычала она.

Я не ответила. Мне и так было плохо, а тут еще она...

— Ну тогда, как говорится, вопросов больше не имею, — сказала Лялька. — Максу известно и про то, что доллары у нас, и про наше местонахождение...

— Про то, что доллары у нас, он с самого начала знал, — напомнила я. — Он их, между прочим, сам в коробку положил.

Мой аргумент несколько остудил Лялькин пыл.

— Вообще-то, да, — протянула она, — если он сам отдал тебе эти чертовы доллары, так зачем ему потом огород городить и отбирать их у тебя... Ерунда какая-то получается.

— Вообще-то у меня их пока никто не отбирал, — возразила я. — Отбирали у дядьки, которого прислала за конвертом Адамовна.

— Ага, — обрадовалась Лялька, — круг замкнулся. Выходит, что все-таки это Адамовна. Она инсценировала кражу, но в украденной коробке денег не обнаружила. Тогда она узнала у Макса о нашем местопребывании — он мог случайно ей проболтаться — и пустила по нашему следу своих бойцов, один из которых и украл ночью коробку.

— Каких еще бойцов? — испугалась я.

— Ну бандитов, — успокоила меня подруга.

Хрен редьки не слаще. Я снова схватилась за голову.

— А поскольку в коробке, кроме конфет, ничего больше не было... в смысле долларов не было, — пояснила Лялька для самых тупых, намекая, вероятно, на меня, — то не исключен тот факт, что они предпримут еще одну попытку добраться до денег. И я предлагаю им в этом помочь.

— Как помочь? — ахнула я.

— Очень просто. Нужно оставить коробку с долларами, как вчера, на обеденном столе. Пусть приходят и забирают ее к лешему. Тогда, надеюсь, они от нас отстанут.

— Тридцать тысяч долларов?!! — прямо-таки вскричала я. — Отдать тридцать тысяч долларов?!! Чужих, кстати!

— Вот именно, — флегматично отозвалась Лялька. — Не своих же.

— Да ты с ума сошла! Мне доверили крупную сумму денег. А я ее отдам бандитам? Ты вообще-то хорошо соображаешь?

— Лучше, чем ты думаешь, — окрысилась Лялька. — И если вспомнить, что никто тебе ничего не доверял, а мы через эти самые доллары можем, между прочим, головы лишиться, то я лично об этом совершенно не мечтаю. Так что от денег нужно как можно скорее избавляться и нечего тут из себя добропорядочность изображать.

В этот момент затрещал мой мобильник — звонил Макс. Узнав его номер на определителе и даже не дав ему ничего сказать, я сразу же спросила, говорил ли он Адамовне про Большие холмы.

— Ничего я не говорил, — удивился Макс. — А зачем?

Я не стала давать объяснений, а задала следующий вопрос:

— Послушай, а не могла ли эта Адамовна инсценировать кражу дипломата и присвоить деньги себе? Ведь никто же, кроме нее, про деньги не знал.

Макс вздохнул и ответил:

— Не могла. Коля Ковальчук был ее зятем.

— Какой Коля? — не сразу поняла я. — Ах, тот... в подъезде... Так это был ее зять? Боже, какой ужас!

Значит, Зоя Адамовна прислала за конвертом своего зятя, и его убили. В этом случае Лялькина версия про инсценировку кражи отпадает в принципе. Не могла же Зоя Адамовна пойти на убийство собственного зятя.

— Прости, Макс, но мы все ломаем головы, кто же все-таки охотится за этими деньгами. А может, лучше их отдать?

— Как это отдать? — не понял Макс. — Кому?

— Ну тому, кто за ними гоняется. У Ляльки есть предложение положить коробку с конфетами и долларами опять в гостиной на стол и посмотреть, украдут все это к утру или нет. Она говорит, что эти твои доллары могут стоить нам головы. И предлагает не рисковать. Как думаешь?

Макс действительно задумался. Видно, расставание с тридцатью тысячами долларов его совсем не радовало. Потом он вдруг спросил:

— А при чем здесь, собственно, Лялька? Ты же вроде с отцом поехала...

— В последний момент все изменилось. Так что же насчет денег?

Макс опять замолчал и надолго. Чтоб так молчать по сотовому телефону, нужно иметь специальный тариф.

— Ну? — поторопила я.

Но Макс все еще думал. Наконец он придумал.

— Марьяша, я сейчас переговорю со своим замом, Сизовым, пусть он немедленно вылетает в Киев. А я тебе перезвоню через пятнадцать минут. — Макс отключился, даже не попрощавшись.

— Ну что? — с ехидством спросила Лялька. — Получила «добро» на передачу денег грабителям?

Она не сомневалась, что Макс не позволит мне разбазаривать его денежки.

— Зама своего хочет сюда прислать нам на подмогу, — ответила я, — Сизова.

Впрочем, как же это Макс собирается прислать к нам Сизова, если они вместе в Мюнхен улетели? Макс же сам об этом говорил. Непонятно. Опять ничего не понятно.

Макс так и не позвонил ни через пятнадцать минут, ни через час, ни через два. Зато позвонил отец. Мы как раз с Лялькой прилегли вздремнуть после обеда, когда прозвенел телефонный звонок.

— Марьяша, — донесся до меня встревоженный голос отца, — что там у вас опять происходит? Два дня я беспрерывно звоню Вике, но никто не отвечает. Фира нашелся, так теперь она пропала. В чем дело, куда она подевалась?

— Не волнуйся, — пробормотала я спросонок, — никуда она не пропала, она от милиции у подруги скрывается.

После чересчур обильного обеда, которым накормила нас тетка Марта, нас с Лялькой сморил необоримый сон, и я, отвечая на телефонный звонок, все еще частично пребывала в объятиях Морфея, оттого и сболтнула лишнее. Но отцов крик, донесшийся из Москвы, разбудил меня окончательно.

— Что?!! — заорал он не своим голосом. — Милиция?!! При чем здесь милиция?! !

Я сразу же проснулась и, подскочив на кровати, стала лихорадочно придумывать, что бы мне такого соврать, дабы выкрутиться из создавшегося положения. Во-первых, я не хотела попусту волновать отца. Зачем ему знать про наши неприятности, если помочь нам он все равно не сможет. А во-вторых, я опасалась, что, узнав, он как раз захочет помочь и может сорваться из Москвы и примчаться сюда на выручку. А уж это в мои планы совершенно не входило. Нам бы самим отсюда ноги унести, да тетю Вику с Фирой с собой прихватить. А приезд отца был бы нам только обузой. К тому же дислоцироваться толпой вообще сложно.

Но как назло, ничего умного не приходило мне в голову.

— Я пошутила, пап, — не придумав ничего лучшего, сказала я. — Извини. А как там твоя аспирантка? Все в порядке?

Вопрос про аспирантку отец пропустил мимо ушей. Тогда я сразу же, не давая ему возможности открыть рот, спросила, как там мой Степка и не уморил ли он голодом мою любимую собаку.

— Живы оба, — ответил отец, — и Степка и Дулька. Что с ними сделается? Но все же, что у вас там происходит?

Вот пристал. Что происходит, что происходит? Если бы мы сами могли понять, что здесь происходит.

— Ты не волнуйся, пап, — ответила я. — Мы уже скоро возвращаемся. И Фира с тетей Викой вместе с нами приедут. Так что поезжайте со Степкой на дачу и приготовьте помещение к нашему возвращению. — На нервной почве я заговорила стихами.

Тетя Вика с Фирой, когда приезжают к нам в гости, предпочитают жить на нашей подмосковной даче. Там свежий воздух, говорят они, и много знакомых. А в Москве духотища и никто в подъезде друг с другом не здоровается. Поэтому все лето мы живем за городом большим шумным семейством. И надо сказать, что это моя самая любимая пора. Во-первых, это лето, что само по себе не нуждается в комментариях. Во-вторых, кухня и все, что с ней связано, переходит в полное тетушкино распоряжение. А это значит, что каждый день мы получаем трехразовое ресторанное питание, и при этом мне не надо стоять у плиты. Ну и в-третьих, нам всем очень хорошо и весело живется друг с другом.

Ночью мы с Лялькой не спали. Она еще с вечера притащила из машины винтовку и, к моему полнейшему изумлению, еще и пистолет.

— Ты с ума сошла?! — ахнула я, увидев оружие. — Ты что, кроме охотничьего ружья, еще и пистолет с собой прихватила? Ненормальная!

Лялька со знанием дела осматривала оружие и клацала затворами, если это, конечно, были затворы. Я-то в оружии ничегошеньки не понимаю. Единственный раз в жизни стреляла из настоящей винтовки, так у меня потом целый месяц все плечо было синее. Оказывается, при выстреле очень сильная отдача, а меня об этом не предупредили. В общем, я к оружию отношусь со страхом и неприязнью. Лялька же совсем наоборот. Она любовно поглаживала приклад винтовки, брала на прицел абажур, клацала пистолетом, заглядывала ему в дуло. В общем, вела себя абсолютно неестественно для женщины. Оружие и женщина, с моей точки зрения, — две вещи несовместные. Женщина — это созидание, а оружие — это разрушение. А какое может быть созидание, когда в руках у женщины такая гадость.

Я наблюдала за Лялькиными манипуляциями с беспокойством и неодобрением.

— Ты что же, стрелять, что ли, собралась? — осведомилась я, ерзая на неразобранной кровати. — Под статью хочешь нас подвести?

Лялька, не оборачиваясь, хрюкнула.

— У тебя, мать, в лексиконе какие-то уголовные словечки появились — «под статью подвести». Еще немного, и глядишь, по фене заботаешь.

Она отложила винтовку в сторону и посмотрела на часы. Те показывали половину двенадцатого.

— Стрелять я, конечно, не буду, — успокоила меня Лялька. — Еще не хватало, чтоб по людям... Но с оружием все-таки как-то спокойнее. Мало ли что может выйти...

А вышло следующее. Когда все, а именно тетка Марта и Фира, улеглись спать и во всем доме погас свет, мы с Лялькой заняли позицию на первом этаже. Я засела в кухне на полу возле двери, Лялька спряталась за буфет. Она прихватила с собой винтовку, мне же для храбрости всучила пистолет. Для еще большей храбрости мы опрокинули по одному яйцу с коньяком из шоколадного набора «Яйца Фаберже». Хоть какой-то прок от этих чертовых конфет.

Так в темноте и скуке мы просидели довольно долго.

От выпитого коньяка меня периодически начинало клонить ко сну, но усилием воли я заставляла себя не спать и изо всех сил таращилась в темноту.

В Лялькином углу за буфетом стояла гробовая тишина: ни шороха, ни вздоха.

Мне же, как назло, все время что-то мешало сидеть спокойно и соблюдать конспирацию: то чесалась рука (на нервной почве, наверно), то от долгого сидения в неудобной позе свело ногу, то неудержимо захотелось чихнуть, и я была вынуждена сначала отчаянно тереть переносицу, потом зажимать нос, а когда все равно ничего не помогло, постараться по возможности заглушить свой чих рукавом. Короче, я ни минуты не сидела спокойно, а все время елозила в своем углу, дергалась и чесалась.

А вот Лялька молодец — настоящий охотник. Часами может сидеть, не шевелясь, выслеживая свою добычу. Вот и теперь тоже...

Я вздохнула и прислушалась — как там она, дышит хотя бы? Однако за буфетом было тихо.

«А может, она попросту уснула, — вдруг подумала я, — и никакой она не хороший охотник?»

Я забеспокоилась и тихонько позвала:

— Ляль, ты случайно не спишь?

— Тс-с, — донеслось мне в ответ.

«Не спит», — подумала я и вздохнула с облегчением.

Одной-то ждать ночью вора как-то страшновато. Мало ли что... К тому же, со слов тетки Марты, тут по ночам еще и привидения бродят. А уж если верить соседу, Ивану Михайловичу, так, кроме привидений, здесь еще и огородные путала бегают и собаки по заборам лазают. Впрочем, соседу я не очень-то доверяла. Мало ли что ему по пьяни могло привидеться.

Тут до меня донесся слабый стук в окно, и я вмиг покрылась холодным потом. Кто же это может стучаться? Не привидение же.

Я незаметно выглянула из-за двери. За окном мелькнула тень. Потом тень переметнулась к другому окну, и стук повторился.

«Ага, проверяет, какое окно не заперто, — догадалась я. — Сейчас найдет».

Мы же специально одну форточку оставили приоткрытой.

И тот, который был за окном, быстро это обнаружил. Он просунул руку внутрь, нащупал сначала один шпингалет, потом второй, распахнул окно и, бесшумно, по-кошачьи перепрыгнув через подоконник, в мгновение ока оказался в комнате.

Я с замиранием сердца следила за его действиями. Луна через окно неплохо освещала его крупную фигуру, однако лица видно не было.

Лялька тоже в ожидании замерла в своем углу.

Вор же достал карманный фонарик, пошарил им по разным сторонам, чудом не осветив при этом сидящую за буфетом Ляльку, и очень скоро наткнулся на коробку конфет с «Яйцами Фаберже», которую мы заранее положили на стол на видное место. Он сразу же и, можно сказать, с благодарностью схватил ее, и тут...

О ужас! Когда наш вор уже совсем было собрался убраться восвояси, тут совершенно неожиданно распахнулась дверь Фириной спальни и оттуда с криком: «Стой, стрелять буду!» — вылетел сам старик. То ли он случайно проснулся, то ли заранее задумал устроить преступнику засаду, но тем не менее своей выходкой он чуть не погубил всю нашу операцию.

После его угрозы и на самом деле раздался выстрел, а за ним тут же последовал другой.

— Мать честная, — испугалась я. — Что же это делается?

От грохота выстрелов и страха я поначалу просто оцепенела. Но поскольку за стеной, в одной комнате с преступником находились дорогие мне люди, а именно Фира и Лялька, я тоже решила открыть ответный огонь и, держа пистолет в вытянутой руке, выползла из своего укрытия.

— Стой, стрелять буду! — прохрипела я. От страха у меня почти пропал голос.

— Руки вверх! — рявкнула из-за буфета Лялька.

Фира тоже решил присоединиться к нашим голосам и совершенно не к месту крикнул:

— Караул!!!

Впрочем, к месту он это крикнул или не к месту, но преступник, услышав сразу три разных голоса, понял, что пребывает в численном меньшинстве, и тут же поторопился покинуть территорию. Он проворно вскочил на подоконник, и на какое-то мгновение его задница полностью закрыла нам луну. Потом злоумышленник спрыгнул на землю и исчез в темноте.

Я с облегчением опустила руку с пистолетом на пол. Все это время я судорожно сжимала оружие в своих пальцах, и теперь они у меня просто онемели. Рукоятка пистолета стукнулась о деревянные половицы, и... грянул третий выстрел. Я даже не поняла, как это получилось. Отбросив пистолет в сторону, я быстро накрыла голову руками.

— Что за черт?! — донеслось из-за буфета. — Зачем после драки пистолетом-то махать? Так ведь, неровен час, и убить можно.

Скрипнула и приоткрылась дверь из спальни тетки Марты, и в образовавшейся щели появилась голова самой хозяйки. Правда, находилась эта голова не на высоте человеческого роста, а почти у самого пола. Тетка Марта, как и все, соблюдала правила поведения в бою.

— Господи, боже ж мой, господи, боже ж мой, — причитала она. — Что ж это такое делается?

— Не бойся, тетка Марта, — успокоила ее проползающая мимо Лялька, — все в порядке.

Она подползла ко мне.

— Живая?

Я только кивнула в ответ. Способность говорить на нервной почве временно покинула меня.

— А где Фира? — Лялька поползла в сторону Фириной спальни. — Эй, старик, ты где? — позвала она.

— Здесь я, — пискнул откуда-то снизу Фира.

Он тоже оказался не дурак и, как только началась пальба, тут же принял горизонтальное положение.

— Никто не ранен? —спросила Лялька.

— Вр-род-де н-нет. — Ко мне постепенно возвращалась способность к вербальному общению. — А т-ты з-зачем ст-трел-ляла?

— А т-ты? — передразнила меня Лялька.

— Я н-неч-чаянно.

— А я рефлекторно. Если стреляют в меня, я обычно отстреливаюсь.

— В тебя стреляли, Лялечка? — ахнул из своего угла Фира.

От злости и возмущения у меня даже заикание прошло.

— Он еще тут теперь ахать будет, — прорычала я, поднимаясь с пола. — «Ах, в тебя стреляли, Лялечка?» — передразнила я Фиру. — Да из-за твоей выходки нас всех здесь чуть не поубивали. Какого лешего ты вывалился из спальни, Пинкертон хренов?

«Пинкертон» тут же заткнулся и затих, а в дверь с улицы громко постучали.

Мы дружно прекратили прения и замерли.

Стук повторился, потом стали трясти за ручку двери.

— Кто это может быть? — спросила я и посмотрела на тетку Марту.

— Не знаю, — испуганно ответила она. — Но лучше не открывайте.

Но в дверь уже не просто стучали, а ломились. Еще немного, и ее бы просто высадили.

Лялька встала на карачки и, согнувшись в три погибели, пересекла таким манером комнату. Оказавшись вне зоны возможного обстрела, она выпрямилась и, прижавшись спиной к простенку между окнами, осторожно выглянула в окно. В одной руке она держала пистолет, в другой — винтовку.

«Просто вестерн какой-то, — подумала я. — Ну дожили, в перестрелках участвовать приходится».

Лялька тем временем пристально всматривалась в темноту. Впрочем, на улице было не так уж и темно. Луна светила исправно и отлично освещала крыльцо.

— Мужик какой-то, — сказала Лялька вполголоса. — Незнакомый.

— Незнакомому не открывай! — прошипела я. — Ни в коем случае!

Как будто у нас много было здесь знакомых.

— А теперь и знакомые подтянулись, — обрадовала нас Лялька. — Кит с Михалычем... и ботаник прибежал.

Дверь тем временем уже готова была слететь с петель.

Наконец мы ее открыли, и наши ночные визитеры влетели внутрь, чуть не попадав и не подавив друг друга.

Надо было отдать соседям должное — не побоялись они прибежать среди ночи на выстрелы. Есть еще, значит, стоящие мужики в Больших холмах, готовые с риском для жизни прийти на помощь ближнему. Но вот теперь эти мужики набросились на нас с вопросами и стали интересоваться, что здесь случилось и кто здесь стрелял. Нам же совсем не улыбалось объяснять, что уже второй раз в дом забирается кто-то посторонний и ворует наши конфеты. Это могло вызвать нездоровый интерес у сельчан, а нам это было совершенно ни к чему.

— Шо тут у вас случилось-то? —сипел в темноте взволнованный голос соседа Ивана Михалыча. — Кто стрелял-то? Все целы?

— И почему в темноте сидите? — вторил ему другой голос другого соседа, Прокофия Ивановича.

— Для конспирации, — ответила я и щелкнула выключателем.

Свет мы пока действительно не включали и с прибежавшими соседями разговаривали в темноте. Теперь же под потолком вспыхнула люстра и осветила всех присутствующих: Ивана Михайловича в трусах, Прокофия Ивановича тоже в трусах, но еще и в телогрейке, Кита в джинсах, Фиру в полосатой пижаме и тетку Марту... без пижамы.

Пока в комнате было темно, она спокойненько стояла в уголочке в неглиже, то есть в одной ночной рубашке, и думать не думала о своем внешнем виде. Теперь же, оказавшись на глазах у всех почти раздетой, она взвизгнула и опрометью кинулась в свою спальню.

Мужики проводили аппетитную фигуру тетки Марты заинтересованными взглядами. Один только Прокофий Иванович деликатно потупился.

— Извините, — сказал он за всех. — Мы услышали выстрелы... А что тут у вас случилось?

Иван Михайлович, оторвавшись от созерцания удалявшейся в дверях фигуры, встрепенулся и тоже спросил:

— Действительно, шо случилось-то? И кто стрелял?

— Вы уж нас извините, — кисло промямлила я, — что разбудили, но мы не виноваты. Он первый начал.

— Кто? — хором спросили мужчины.

— Вор, конечно. Кто ж еще? Кто по ночам по чужим окошкам лазает?

— Вор ?! — ахнул Иван Михайлович и энергично потер свою лысину. — А шо украли?

Я оглянулась на Ляльку и сигнализировала, что пора бы уж и ей включаться в разговор. Раз соседи интересуются, что тут у нас приключилось, так надо отвечать. А если отвечать стану я, то наверняка сболтну чего-нибудь не того. С меня станется.

Лялька сигналы мои приняла и тут же взяла инициативу разговора в свои руки.

— Ничего не украли, — ответила она. — Не успели. Испугались и убежали. — При этом Лялька грудью наступала на наших ночных гостей и с милой улыбкой теснила их к выходу.

— А стрелял-то кто? — по-прежнему не унимался Иван Михайлович. — Кто стрелял-то?

Вот же пристал. Кто стрелял, кто стрелял? Ну мы стреляли. Но не рассказывать же ему про то, что у нас есть оружие, хоть и зарегистрированное.

— Вор стрелял, — ответила Лялька. — Кто же еще? Не мы же.

Она нагло хихикнула, ей подхихикнул Кит.

— Спокойной ночи, господа, — безапелляционно заявила Лялька, прекращая таким образом все дальнейшие расспросы. — Спасибо за внимание и извините за беспокойство, хотя мы в этом совсем и не виноваты. А все вопросы — завтра.

Она без всякой деликатности выпроводила мужиков на улицу, и те, пробурчав на разные голоса «спокойной ночи» и потоптавшись еще немного возле двери, побрели по домам. Кит с Михалычем в одну сторону, Прокофий Иванович — в другую. А незнакомый дядька в усах и бандане остался. Мы с Лялькой и Мартой Теодосовной вопросительно уставились на незнакомца, а Фира отчего-то занервничал. Сначала он метнулся в сторону дядьки, потом к тетке Марте, затем подлетел к дивану, сел, но тут же снова вскочил.

— Кажется, я начинаю догадываться, кто есть «ху», — произнесла я, глядя на вновь пришедшего.

— Кажется, я тоже, — отозвалась Лялька и полезла доставать винтовку и пистолет, которые забросила за буфет перед тем, как открыть дверь.

Осмотрев оружие и удостоверившись, что с ним все в порядке, Лялька аккуратно положила его на стол и тут же чертыхнулась:

— Ну ты посмотри, — рявкнула она и показала на стол, — а коробку-то он все-таки умыкнул!

Мы дружно уставились на стол. Точно, кроме Лялькиного оружия, на столе ничего не было. Коробка с «Яйцами Фаберже» исчезла.

— Ёжкин кот, — невольно вырвалось у меня. — Значит, действительно охотились за деньгами.

Тут я замолчала, прикусив язык, и покосилась в сторону незнакомца.

— Фира, — обратилась я к своему родственнику, — ты ничего не хочешь нам сообщить?

Фира перестал метаться по комнате, подбежал к дядьке в бандане и, с ужасом глядя на тетку Марту, произнес:

— Вот, — он сделал широкий жест рукой, указывая на дядьку, и добавил, — вот. — Больше он ничего не сказал, а только испуганно захлопал рыжими ресницами.

— Что, вот? — спросила Лялька. — Ты что дар речи потерял, что ли? Тебе знаком этот господин?

Фира и незнакомый дядька дружно кивнули.

— Ага, — протянула Лялька, — знаком, значит. Это хорошо. — Она прошлась по комнате, хотела сесть на диван, но передумала и, пристроившись возле стола, продолжила. — А не могли бы вы, уважаемый, — обратилась она к незнакомцу, — назвать свое имя и по возможности отчество.

Дядька кивнул, но ни имени, ни тем более отчества не назвал. Он так же, как и Фира, не мигая, смотрел на тетку Марту, примерно, как кролик смотрит на удава.

— Ага, — повторила Лялька, — понятно.

Я так же, как и Лялька, догадывалась, что перед нами стоит не кто иной, как настоящий, невесть откуда взявшийся Яков Ефимович.

Фира рассказывал, что Яков служил на флоте боцманом. И факт принадлежности вновь пришедшего к морскому делу был налицо: тельняшка, бравые офицерские усы и татуировка на левом предплечье — якорь и две какие-то буквы. Правда, сейчас Яков Ефимович больше напоминал не боцмана, а подгулявшего пирата. Трехдневная щетина, бандана на голове и фингал под глазом говорили о том, что последние дни он жил вольной, но малоцивилизованной жизнью. Видавшая виды тельняшка, плотно обтягивающая могучие плечи и выпирающее пузцо, была порвана в нескольких местах, а мятые брюки грустно свисали на пыльные сандалии. Даже седой ежик волос на голове и тот выглядел каким-то пыльным и закопченным. Но, несмотря на детали, в целом боцман производил впечатление бравого парня, хоть уже и несколько пожилого.

— Ну? — я толкнула локтем Фиру. — Будешь говорить или как? — Для верности я дернула его сзади за пижаму.

Фира кивнул, но тем не менее ничего не сказал. Просто какая-то игра в молчанку получалась. С этим надо было кончать, и я, глядя на дядьку, сказала:

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, но мне почему-то кажется, что вы тот самый Яков Ефимович и есть. Настоящий, — добавила я, — а не этот... — я указала на Фиру, который, казалось, готов был провалиться сквозь землю.

У боцмана вид был примерно такой же.

Смех один да и только. Нашкодили, как коты, а теперь стоят, краснеют. И это в их-то годы.

Наконец дядька в бандане набрался храбрости и, выступив на шаг вперед, обратился к тетке Марте:

— Прости ты нас, Марта Теодосовна, — начал он, сразу же перейдя на «ты», — за то, что мы ввели тебя в заблуждение. Бес попутал.

Тетка Марта удивленно захлопала ресницами.

— Ничего не понимаю, — повернулась она ко мне. — Кто это?

Я обняла бедную женщину и усадила ее на диван.

— Не волнуйтесь, Марта Теодосовна, — сказала я. — Это прибыл ваш настоящий родственник, отец вашего зятя, мужа вашей дочери.

Кажется, я выразилась не очень вразумительно, поэтому и без того напуганная ночной пальбой тетка Марта мало что поняла.

— А этот?.. — промычала она, указывая на Фиру.

Фира быстро юркнул за широкую спину Якова Ефимовича.

— А это мой родственник, — ответила я, — Ферапонт Семенович Воробейчик, в просторечии Фира — друг Якова Ефимовича и ходячие неприятности нашей семьи. Это за ним мы сюда из Москвы приехали.

Тетка Марта с трудом въезжала в ситуацию. Она поворачивалась то ко мне, то к Фире, то к Ляльке, с опаской поглядывала на боцмана и никак не могла взять в толк, почему вдруг произошла такая резкая рокировка родственников. То был один, а потом раз — и совершенно другой. Такие перформансы кого хочешь из равновесия выведут. Но Марта Теодосовна была женщина не слабого характера. Она довольно быстро взяла себя в руки и, подойдя к боцману, спросила:

— Так это вы, что ли, папаша Бориса будете?

Боцман кивнул.

— Хорошие дела, — протянула тетка Марта и, обойдя стоявшего столбом боцмана и выудив из-за его спины Фиру, приступила к пристрастному допросу. — Ну и что все это значит, дорогой «родственничек»? — с ехидством спросила она, грозно надвигаясь своей могучей фигурой на плюгавенького Фиру.

Тот в испуге попятился назад, но, споткнувшись о кресло и не удержав равновесие, упал прямо на него. Правда, если быть точной, то упал он как раз не прямо, а криво, сбоку то есть, отчего ноги его задрались на подлокотник, а тело глубоко утонуло в мягком сиденье. Фира отчаянно забарахтался на манер жука, которого положили на спину, и тот никак не может перевернуться в нормальное положение. А тут еще грозная тетка Марта над ним нависла сверху, как грозовая туча. Фира в ужасе прикрыл глазки и прямо так с закрытыми глазами все ей, дурак, как на духу, и выложил. Хотя по большому счету никто его за язык не тянул и всю правду про планируемую женитьбу боцмана рассказывать не заставлял. Короче, слабаком оказался наш Фира.

А тетка Марта, выслушав историю, только всплеснула руками и расхохоталась.

— Ну и ну, вот удумали, так удумали, — смеялась она. — Значит, моя Светка меня замуж решила выдать? А вы, значит, жениться не захотели? — Она хохотала от души и до слез.

Мы с Лялькой тоже кривенько улыбались, а Фира с боцманом веселиться пока не спешили и опасливо поглядывали в сторону хозяйки дома.

Наконец тетка Марта утихла и, вытерев выступившие от смеха слезы, сказала:

— А я все смотрела и удивлялась, как такой мозглявенький мужичок, — она кивнула в сторону Фиры, — в боцманы мог выбиться. — Марта с сомнением покачала головой. — А вам, Яков Ефимович, я вот что скажу — зря вы беспокоились.

Она вальяжно прошествовала к дивану, села на него и, поглядев на боцмана с некоторым вызовом, заявила:

— Замуж я совсем не собираюсь. Что за глупости? — При этом она кокетливо поправила волосы и поглядела через окно на дом Прокофия Ивановича.

Боцман как стоял столбом, так и продолжал стоять, а вот Фира, обозванный «мозглявеньким мужичком», повесил голову и грустно побрел в свою спаленку. Тетка Марта и не заметила, как обидела старика. Она ведь и сама в некоторой степени была обижена. Действительно, какой женщине приятно узнать, что на ней не хотят жениться? Никакой. И не важно, что боцман ее никогда прежде в глаза не видел. Все равно должен хотеть!

Я выскользнула из гостиной вслед за стариком. Тот сидел на кровати и грустно болтал ногами. На меня он даже не взглянул.

— Не расстраивайся. — Я подошла и села рядом. — Глупая баба, сболтнула, не подумав. Увидела крепкого мужика и разомлела. А ты у нас — интеллектуал, умница и вообще княжеских кровей, если ты об этом, конечно, помнишь...

При упоминании о княжеских корнях Фира несколько приободрился и приосанился.

— Но ведь обидно же, — сказал он. — Я же для Яшки старался, отгонял от нее этого... — Фира кивнул в сторону соседского дома. — А она так... — Фира снова повесил голову.

— Ну и плюнь, — посоветовала я и обняла старика за плечи. — На черта нам какая-то деревенская баба, когда у нас в Париже есть мадам Ренар.

Конечно, про милую Марту Теодосовну я ничего плохого сказать не хотела. Она мне очень даже нравилась. Но сейчас для меня важнее было успокоить и подбодрить старика. Мне и самой, если честно, обидно стало, когда Марта обозвала его мозгляком.

— А когда мы опять в Париж поедем, Марьяночка? — спросил Фира.

— Да поедем, не переживай. Обязательно поедем, — заверила я его. — Может, даже осенью, когда дачный сезон закончится, а может, как в прошлом году, на Рождество.

Фира посмотрел на меня с благодарностью, а потом хихикнул:

— Да уж, прошлое Рождество удалось на славу, ничего не скажешь. Хорошо, что хоть живыми остались и в тюрьму не угодили.

И это было истинной правдой.

В прошлом году на Рождество мы с Фирой отправились к моей маме в гости в Париж. Туда же прилетел друг нашей семьи — Димка, у которого во Франции нашлась то ли двоюродная, то ли троюродная тетя. То Рождество было не самым веселым в нашей жизни, а скорее, совсем не веселым, если не сказать кошмарным. Но Фире так понравился Париж, он так не хотел оттуда уезжать, что я пообещала старику, что обязательно свожу его туда еще раз. А обещания свои нужно выполнять. Поэтому придется еще раз везти этого кошмарика в Европу.

— Ну что, пошли в гостиную, — позвала я. — Или спать ляжешь?

Фира заерзал на кровати. С одной стороны, ему очень хотелось присоединиться ко всей компании и принять участие в обсуждении перипетий двух последних ночей, но с другой стороны, он был сильно обижен на тетку Марту и хотел показать характер. Но в конце концов страсть к приключениям победила, и, махнув рукой, он направился в гостиную.

А здесь в это время разгорался самый настоящий пир. Кормили боцмана. Как выяснилось, настоящий Яков Ефимович уже целых три дня и три ночи обретался в старом амбаре Прокофия Ивановича и оголодал самым что ни на есть кошмарным образом. За все три дня ему удалось раздобыть себе на пропитание только трехлитровую банку молока, которую он стащил из-под носа у тетки Марты, да ведерко соседской картошки. А что такое для мужчины молоко и картошка? Впрочем, по ночам его подкармливал наш великий конспиратор — Фира. Он впускал боцмана в дом и кормил его на Мартиной кухне остатками от обеда и ужина. А вот из-за сегодняшней перестрелки боцман чуть было не лишился очередного приема пищи и теперь с аппетитом наворачивал оставшиеся после завтрака оладьи. А в кухне на плите уже разогревались котлеты и борщ. Тетка Марта, невзирая на полноту, птицей летала из кухни в гостиную и подносила все новые и новые закуски.

— Ах, помидорчиков забыла принести, — ахала она. — Ах, жалко, что водочки к грибочкам нет. — Ах, то, ах, се!

По всему было видно, что новоявленный родственник пришелся ей по вкусу.

— Ну насчет водочки это мы сейчас сообразим, — сказала я. — У нас же еще одна коробка конфет имеется. Да, Ляль?

Лялька кивнула, а боцман, оторвавшись от тарелки, удивленно поднял брови.

— Какая связь? — поинтересовался он.

Фира стал объяснять про конфеты, в которые вместо начинки налито по двадцать граммов алкоголя в каждую.

— Сейчас как все яйца порасколем, — сказал он, — и все по рюмочкам разольем, так полбутылки получится.

— Чего получится? — не понял боцман. — Яичница, что ли?

Мы не стали дослушивать Фирины объяснения и отправились за конфетами в свою комнату на второй этаж. Прежде чем тащить конфеты вниз, надо было сначала проверить содержимое последней коробки. Вдруг там еще какой-нибудь сюрприз подложен. Мы распотрошили и без того помятую коробку, надорвали углы, пытаясь обнаружить двойное дно, но ничего, кроме обыкновенного упаковочного картона, к своему облегчению, не обнаружили.

— Вот и хорошо, — сказала Лялька. — Здесь ничего нет, а деньги у нас уже украли. Значит, дальше можем жить спокойно и гулять на полную катушку.

Мы свалили глазированные яйца обратно в коробку и понесли все это вниз. А внизу в гостиной Фира уже организовал импровизированный бар на комоде. Он притащил из кухни большой медный поднос, на который тетка Марта обычно складывает перемытую посуду, вытащил из буфета и поставил на него все имеющиеся в доме рюмки, нарезал кружочками лимон и даже декорировал все это веточкой герани с ближайшего подоконника.

— Вот, — гордо продемонстрировал он свое сооружение. — Бар готов, можно разливать.

Мы отдали старику всю коробку — пусть распоряжается, — а сами подсели к столу.

— Значит, вы трое суток жили в сарае у Прокофия Ивановича? — спросила я. — Так?

— Угу, — отозвался боцман.

Его челюсти целиком и полностью были заняты пережевыванием пищи, и прерывать этот процесс Яков Ефимович не собирался. Еще не прожевав как следует один кусок, он тут же засовывал в рот другой, а за ним третий и так далее. Боцман до такой степени оголодал, что запихивал в себя все подряд, кажется, даже не ощущая вкуса. Фира же в это время уже расковырял все шоколадные яйца и разлил содержимое по рюмкам. С водкой у него оказалось три рюмочки, столько же с коньяком, в остальных была всякая сладкая дребедень от ликера до рома с переходом через херес. Эти изыски боцману не подходили, но ему их никто и не предлагал. Фира сразу же подсунул ему под нос рюмку с водкой, пододвинул тарелку с солеными огурцами и, подняв шкалик с чем-то бордово-тягучим, предложил тост за знакомство. При этом он со значением посмотрел сначала на Марту Теодосовну, а потом на своего друга.

— Угу, — согласился боцман и, опрокинув рюмочку, захрумкал ее огурцом.

Водка произвела с Яковом Ефимовичем положительную метаморфозу — он наконец обрел способность к разговору, а не только к жеванию.

— Ух! — первое, что он сказал. — Хорошо! — и добавил: — Как часто мы не ценим плодов цивилизации, пока жизнь не лишит нас их. И всего-то каких-нибудь трое суток без первого, а я уже готов душу продать за тарелку борща.

Тетка Марта с готовностью налила боцману полную тарелку борща и плюхнула туда столовую ложку сметаны.

— Да что уж вы, Яков Ефимович, — запричитала она, — да к чему уж вы... душу-то. Я вам и так налью. — И она опрометью метнулась на кухню еще за какой-то закуской.

Прикончив борщ, боцман достал из кармана носовой платок и, вытерев им вспотевшее лицо, сказал:

— Я почему в амбаре-то оказался... Мы ведь с другом в Германию поехали, за машинами. Денег подсобрали. Я даже свои старые «Жигули» под это дело продал. Но все равно не хватило и пришлось подзанять. Но не в этом дело. Купили мы с Петром билеты на автобус, чтобы, значит, подешевле было, — пояснил он, — самолетом-то дорого, ну и поехали. А по дороге наш автобус ночью тормознули и заставили дань платить. Одно слово — мафия. Ну все скидываться начали — доллары собирать. А Петька ж свое кровное ни в жизнь не отдаст... Ну и сцепились они... Ну и я тоже... — Боцман потрогал фингал под глазом. — Короче, бандюки эти все у нас с Петькой отобрали. Подчистую. Спасибо, что еще живыми оставили. Ну и куда после этого ехать? Повернули назад. Петька домой подался, а мне куда? Домой нельзя — Светка велела на все лето сюда ехать. Денег нет — все деньги бандиты отобрали. Что делать? Как быть? Ну добрался сюда кое-как, побродил по округе, потом забрался в сарай соседа вашего, — кивнул он тетке Марте, — и решил перекантоваться там до лучших времен. Подожду, думаю, присмотрюсь, а там видно будет. Хорошо, что хоть Фиру в огороде удалось подстеречь. Он меня по ночам в дом пускал и подкармливал.

— Ну вот вам и объяснение вашего привидения, — повернулась я к тетке Марте. — Вот кто ваш рассольник съел и котлетами закусил. А вы все «нечистая сила, нечистая сила!»

Мы дружно рассмеялись, а боцман громче всех. Он так самозабвенно гоготал, что я испугалась, как бы соседи не приняли его смех за артобстрел и снова не прибежали бы к нам на подмогу. Но, к счастью, боцман быстро угомонился и, хлопнув еще одну рюмочку водочки, продолжил свой рассказ. А мы с Лялькой стали слушать его с повышенным вниманием.

— И странные же у вас тут творятся дела, — сказал Яков Ефимович, отправляя в рот большой кусок сала.

— А что такого странного вы здесь увидели? — спросила я.

— Да-да, — тут же присоединились все остальные, — что?

Боцман отодвинул от себя пустую тарелку, откинулся на спинку стула и, вновь утерев платком вспотевшее лицо, начал рассказывать.

-— Я по ночам по большей части не спал — промышлял насчет провизии. — Кстати, это я у вас молоко стащил, — признался он тетке Марте, — и одеяло тоже. — Оно там в сарае лежит. — Боцман хотел показать на сарай Прокофия Ивановича, но не сориентировался и махнул рукой в сторону леса. Впрочем, это было не важно, все и так всё поняли.

— Ну так что же такого странного вы здесь увидели? — снова спросила я.

Боцман поерзал на стуле, выбирая более удобное положение, потом вновь склонился к столу и, понизив голос, сообщил:

— Всю первую ночь я почти что не спал — холодно было. Это я потом, уж извиняйте, стащил одеяло у вашей соседки и подушку тоже. А в ту ночь холод был страшный. Днем-то уже тепло, как летом, а ночи еще очень холодные.

От воспоминаний о холодной ночи Яков Ефимович передернулся и опрокинул для сугреву еще одну рюмочку из тех, что выставил на медном подносе Фира. Он никак не мог подойти к сути дела, и это начинало нервировать.

— Ну так что там ночью-то было? — снова спросила я, теряя терпение.

Боцман кивнул, но снова потянулся к рюмкам. Однако, вовремя опомнившись, что непозволительно частит с выпивкой, убрал руку под стол и, слава богу, продолжил свой рассказ.

— Так вот, всю первую ночь я практически не спал и даже не столько от холода, сколько оттого, что мимо сарая все время кто-то шастал. Туда-сюда, туда-сюда.

Мы с Лялькой переглянулись. Рассказ боцмана становился все интереснее и интереснее.

— И кто же это был? — спросила я.

— Да сосед ваш...

— Толстый, бритый?

— Не-е, длинный, вислоусый.

— А, так это Прокофий Иванович, — догадалась тетка Марта.

— Ну может быть, — согласился боцман. — Только чего это ему не спится по ночам?

Я-то знала, отчего ботанику по ночам не спится, но поднимать эту тему не стала. Зачем бедную женщину смущать?

А боцман между тем продолжал:

— В общем, что ни ночь, то по саду все время кто-нибудь мотался, прямо спасу не было. А вчера и вовсе в сарай зашли. И, судя по разговору, это были не хозяева и не соседи, а совершенно посторонние люди.

Мы с Лялькой замерли в ожидании.

— Ну-ну, — подбодрила я боцмана, — и о чем же они говорили?

Но тут, как назло, в разговор влез вездесущий Фира.

— Нет, ты погоди, — остановил он друга. — Если они... ну я не знаю, кто там к тебе зашел... Ну так если они зашли, то как же они тебя не увидели?

— Так я в сено зарылся, — гордо объяснил боцман. — Лежал тихо, как мышь, не дышал даже. Все боялся, как бы они меня не учуяли.

— Что они собаки, что ли, чтобы тебя в сене чуять?

Я в раздражении махнула на старика рукой.

— Фира, умоляю, не отвлекай Якова Ефимовича по пустякам. Он и без тебя никак до сути дойти не может.

— Да какие же это пустяки, — не согласился Фира. — Это...

Я строго взглянула на старика, и на какое-то время он заткнулся.

— Так вот, — продолжил боцман, — лежу я, значит, в сене, не дышу и слушаю. И знаете, что я услышал?

Мы все придвинулись ближе к боцману и превратились в слух.

— Что???

— Один другому говорит...

— Так к тебе мужчины, что ли, заходили? — опять встрял Фира.

О, господи! Я готова была его убить.

— Ты, говорит, коробку эту боссу отвези, а я, говорит, здесь пока побуду. Если, говорит, коробка опять не та, сразу же возвращайся. Дело надо до конца добить. Босс хорошие бабки обещал.

Мы с Лялькой понимающе переглянулись. Еще бы! За тридцать тысяч долларов любой не поскупится.

— А что за босс такой, не говорили? — поинтересовалась я. — Как зовут, к примеру?

Я впилась глазами в боцмана. Вдруг он сейчас назовет имя Макса, и тогда рухнут все мои надежды на прекрасное будущее. Но боцман ничего такого не сказал.

— Не-а, — протянул он, — имен не называли, сказали только, что из Москвы.

«Тьфу ты, черт возьми, — чертыхнулась я про себя, — все-таки из Москвы...»

Однако плохие мысли о Максе все же пока от себя гнала.

— Ну и дальше что? — спросила Лялька.

— А дальше я чуть было не задохнулся в этом сене, а они все не уходили и не уходили.

— А о чем они еще говорили?

— Да потом все больше про баб да про деньги, — ответил боцман, — но это уже неинтересно.

В этом я с Яковом Ефимовичем была абсолютно согласна. Про баб — это действительно неинтересно. Но вот куда эти двое потом направились, было мне небезразлично.

— Яков Ефимович, — спросила я, — а вы случайно не видели, куда эти двое пошли, когда вышли из сарая?

— Нет, не видел. Там ведь только одно окошечко, да и то маленькое.

— А вот сосед, — я махнула в сторону дома тетки Татьяны, — рассказывал, что он видел в огороде у Марты Теодосовны ходячее пугало. А вы его случайно не видели?

— Путало? — переспросил боцман. — Ходячее? — и усмехнулся. Не, не видел. — Потом помолчал немного, хитро посмотрел на нас и сказал: — Вообще-то этим пугалом я сам и был. — Он вспомнил, видно, что происходило в ту ночь, и зашелся беззвучным смехом.

— Как это? — удивилась тетка Марта. — Как это вы, Яков Ефимович, пугалом могли быть?

— Да пропитание я себе в огороде искал. Есть очень хотелось. Но сейчас мало еще что растет. Морковка размером с полпальца да редиска с укропом.

— Ах, сердешный, — пожалела его тетка Марта.

И боцман, обласканный добрым словом, тут же переключил все свое внимание на очаровательную хозяйку дома.

Не давая боцману рассредоточиться, я выразительно покашляла и задвигала по столу тарелками.

— Да-да, — откликнулся он. — Ну так вот. Ползал я между грядками, дергал редиску и только разогнулся, вдруг вижу бежит кто-то от вашего дома через сад и прямо на меня. Мне ни деться, ни спрятаться некуда. Встал я столбом, руки раскинул — пугалом прикинулся. Авось, думаю, мимо пробежит и в темноте не заметит. Так и получилось. Пробежал он мимо и к забору прямиком... А я гляжу — в руках-то он держит что-то. Ну, думаю, не иначе как вор. Ну я и кинулся на него, чтобы задержать, значит, но споткнулся и упал. А тот убежал.

«Выходит, не наврал сосед про ходячее пугало, — подумала я. — А за лазающую через заборы собаку принял обыкновенного вора».

— А в руках у него книжка, кажется, была, — уточнил боцман. — Он когда на забор-то полез, я ее и разглядел.

— Коробка, а не книжка, — поправила я.

— Коробка? Так, значит, вас действительно обокрали. — Он с сочувствием посмотрел на тетку Марту.

— А скажите, уважаемый, — встряла Лялька, — вот вы по ночам все не спали да гуляли... А не вы ли это вчера вечером в огороде нашему деду Фире глаз подбили?

Боцман поглядел на слегка окривевшего Фиру и виновато улыбнулся.

— Извините, — смущенно пробормотал он, — как-то совершенно машинально получилось. — Я, знаете ли, в грядках сидел, редиску дергал. — Боцман виновато поглядел на тетку Марту, которой теперь, вероятно, придется всю редиску заново сажать. — И вдруг вижу, прямо на меня несется кто-то. Я от неожиданности рукой-то махнул... ну и наповал. Много ли ему надо. — Боцман кивнул на Фиру. — Ну а когда крики-то ваши услышал, то не стал даже рассматривать, кого это я так приложил, а сразу же спрятался в сарае.

Фира с возмущением воззрился на приятеля.

— Мало того что я тут за тебя отдуваюсь, так ты ж меня еще и покалечил! — возмутился он.

Я похлопала старика по спине, чтобы он не очень-то расходился, а сама спросила:

— Так что, вор с коробкой и Фира примерно в одно и то же время мимо вас пробегали?

Боцман отрицательно помотал головой.

— Нет, Фира был вечером, а тот, другой — ночью, а в сарай ко мне заходили уже перед рассветом... — Боцман хотел добавить что-то еще, но Лялька его перебила.

— А скажите, уважаемый Яков Ефимович, — спросила она, — так, может, и Прокофию Ивановичу глаз тоже вы подбили?

Боцман растерялся.

— Нет. Чего не было, того не было. Больше я никого не трогал. И того, который с коробкой через забор удрал, тоже не трогал. А что такое?

— А то, что прошлой ночью кто-то поставил нашему соседу-ботанику здоровенный фингал, а кто — неизвестно. — Лялька выразительно посмотрела на Фиру, но тот сидел, насупившись, и признаваться не собирался.

И тут ее осенило. Она хлопнула себя ладонью по лбу и сказала:

— А наверно, тот, кто коробку украл, тот и ботаника покалечил. — Она повернулась сначала ко мне, потом посмотрела на тетку Марту, потом в окно на соседний дом. — Ты ж сама рассказывала, что Прокофий Иванович полночи под окнами Марты Теодосовны серенады пел. Вот тогда-то, небось, они и столкнулись. Вор выпрыгнул из окна, когда Фира начал его водой из ковшика поливать, побежал и наткнулся на ботаника, который под другим окном серенады пел, дал тому в глаз и побежал дальше...

Всем Лялькина версия понравилась.

Ну, слава богу, хоть с этим разобрались.

Но что же теперь получается? Боцман говорит, что подслушал разговор двух бандитов, которые охотились за нашими конфетами. При этом один отправился с украденной коробкой к какому-то боссу, а второй остался здесь. Где здесь? В поселке? Где-то рядом?

Спать я легла с тяжелым сердцем.

Ляльке-то хорошо — она-то думает, что с кражей второй коробки все наши злоключения закончились. Святая простота! Нет, не закончились, потому что все денежки из коробочки я вытащила и перепрятала. Так-то вот. Ну не могла я Максовы деньги, которые он доверил мне, хоть и очень своеобразным образом, отдать ворам. Ну не могла. Я, конечно, понимала, что подвергаю риску не только свою жизнь, но и жизни Ляльки и Фиры. Но, с одной стороны, не очень-то мне и верилось, что нашим жизням действительно что-то сильно угрожает, а с другой стороны, ну все-таки это немалая, по моему разумению, сумма денег, чтобы ее так вот запросто, то есть ни за понюх табаку, выкладывать каким-то ворам. Конечно, лучше было бы избавиться от этих денег, а заодно и от воров. Но Макс сказал, что скоро пришлет нам подмогу в виде своего заместителя. А там под его охраной мы спокойно доберемся до дома. Впрочем, после того как мы передадим ему деньги, охрана нам уже не понадобится. Пусть тогда уже у этого зама голова болит — ограбят его или не ограбят. Нам бы только до его приезда продержаться. А там хоть трава не расти.

Я посмотрела на спящую на соседней кровати Ляльку, которая после ночной стрельбы выпила от нервов два яйца с ромом и теперь спала, аки дитя.

Мне же отнюдь не спалось. Я лежала с открытыми глазами, прислушивалась к каждому шороху и все думала и думала про события последних дней. Что-то мне во всей этой истории с коробками казалось странным. Тридцать тысяч долларов — сумма, бесспорно, хорошая, но все же не настолько, чтобы ради нее пойти на двойное убийство. Аварию на дороге я по необъяснимым пока для себя причинам тоже причисляла к нашим злоключениям. Мне все-таки казалось очень подозрительным, что машина такой же, как у меня марки, точно такого же цвета и с похожим номером оказалась в кювете. При этом оба пассажира погибли.

Вдруг мне показалось, что под окнами кто-то ходит. Ночью в деревне каждый шорох слышен. Это вам не город, где гул машин стоит и днем и ночью. Здесь тишина такая...

Шорох внизу повторился, и я, вскочив с кровати, на цыпочках подкралась к окну. Высовываться наружу я, естественно, не стала — меня бы сразу заметили, поэтому я чуть-чуть отодвинула край занавески и сквозь щелку посмотрела вниз. Радиус обзора у меня был настолько мал, что увидеть что-либо, кроме куста сирени и края скамейки под ним, мне не удалось.

Тогда я перебежала к другому окну в надежде, что здесь мне повезет больше. Но ничего подобного. Здесь было то же самое. Для того чтобы что-нибудь увидеть, нужно было по пояс вылезти из окна, а тогда еще неизвестно, что бы могло произойти. В нас сегодня уже, между прочим, стреляли. Так что лучше не высовываться и сидеть тихо. Пусть там кто угодно ходит. Впрочем... А вдруг он или они (кто знает, сколько их там, этих наших недоброжелателей) захотят опять залезть в дом? Доллары-то я припрятала.

Я снова забралась в постель и, обмотавшись одеялом, уселась по-турецки.

Спать я уже, естественно, не могла — одолевали страх и думы.

Я сидела, раскачиваясь взад-вперед, и мысленно причитала: «Что же делать, что же делать? Что же делать, что же делать?»

— Спать, черт побери, — сквозь сон пробурчала Лялька. — Хватит уже скакать и причитать. Спи лучше.

Видно, я уже давно думала вслух и разбудила ее своим бормотанием.

Я послушно упала на подушки, но спать не собиралась.

«Почему, собственно, не звонит Макс? — спрашивала я себя. — Обещал ведь еще вчера позвонить и не позвонил».

Я посмотрела в окно. Полоска неба, виднеющаяся между цветастыми занавесками, становилась все светлее и светлее. Скоро утро. И это радует. Все-таки при свете дня чувствуешь себя намного увереннее.

Немного успокоившись, я не заметила, как задремала.

Разбудил меня телефонный звонок. Я подскочила, как ошпаренная — думала, что наконец-то мне Макс звонит, но ошиблась. Надрывался не мой, а Лялькин аппарат. Та же по-прежнему дрыхла богатырским сном, и никакие трели, жалко имитирующие бессмертного Моцарта, не в силах были ее разбудить. Странно даже, что ночью она могла проснуться от моего шепота.

— Ляль, проснись, — позвала я, — телефон звонит.

Никакой реакции.

— Лялька! — гаркнула я. — Телефон!

Лялька в ответ только перевернулась на другой бок.

— Тьфу, ты, черт, — плюнула я и потянулась к тумбочке за ее аппаратом. — Алле, — просипела я в трубку утренним голосом. — Слушаю вас.

— Где тебя черти носят?!! — был мне ответ. — Ты что, твою мать, нервы мне мотаешь?!! Какого хрена?!! Мы где с тобой договаривались праздники встречать?!!

Я едва успевала раскрывать рот, но вставить хоть слово в водопад ругательств мне не удавалось.

— Эй!.. — пыталась прорваться я сквозь этот словесный поток. — Эй, Борис!

Это звонил Лялькин бойфренд Борис. «Бой» в отношении Бориса — это, конечно, сильно сказано. Борюсе уже хорошо за пятьдесят, и на мальчика он со своим брюшком и лысинкой никак не тянет. Но, как говорится, из песни слов не выкинешь. И уж коли нынче принято называть своих любовников бойфрендами, значит, так тому и быть. В принципе Борька был неплохим мужиком: компанейским, веселым и нежадным. Ляльку задаривал бесконечными подарками с поводом и без повода. Вот недавно «Судзуки» ей подарил ни с того ни с сего. А у Ляльки день рождения, между прочим, в феврале, а сейчас май. Короче, хороший Борька мужик, но только скандальный очень. Или, может быть, чересчур темпераментный, уж я не знаю. Ссорятся они с Лялькой постоянно. Впрочем, возможно, они находят в этом определенное удовольствие? Как говорится, что может быть слаще примирения после шумной ссоры. Лялька ему подходит по характеру. Да и по темпераменту тоже. Любая другая не захотела бы никаких «судзук», только бы не орал никто над ухом. Ляльку же это никак не беспокоит. Напротив, она бы, наверно, с тоски померла, если бы Борюня не будил ее периодически среди ночи криками по телефону: «Где опять шлялась?..» — это он так ревнует. А Лялька ему сквозь сон: «От-вянь...» — и вешает трубку. А утром Борюня, как ни в чем не бывало, подкатывает к Лялькиному дому с охапкой орхидей и мешком подарков (Санта-Клаус наш). Лялька встречает его с милейшей улыбкой, и они чрезвычайно рады друг друга видеть. Они действительно рады друг друга видеть. Более того, они жить друг без друга не могут. Без этих криков, ругани, взаимных оскорблений. Так они выражают свою любовь. И тут уж ничего не поделаешь. Их счастье, что они нашли друг друга. Правда, по-моему, они сами еще этого не поняли.

Я еще несколько раз попыталась прорваться сквозь крики Бориса, но, потерпев полное фиаско, бросила трубку Ляльке на кровать.

— Твой звонит, — пихнула я ее в бок. — Сама его крики слушай, а я пойду умываться.

Я стала натягивать джинсы, а Лялька, соизволив наконец разлепить свои веки, взяла телефонную трубку и приложила ее к уху.

По мере того как Борис что-то орал там издалека, улыбка на ее лице становилась все шире и шире. Вопли любимого были для нее суть музыка. Эти двое понимали друг друга с полуслова, с полукрика.

Я не стала дожидаться окончания «беседы» и, с трудом натянув на себя джинсы, спустилась вниз.

Кстати, о джинсах. Если мы подзадержимся в гостях у тетки Марты еще хотя бы пару дней, мне придется либо садиться на строгую диету, либо менять гардероб. За то немногое время, что мы здесь обретаемся, от пирогов, вареников и прочих Мартиных вкусностей я заметно увеличилась в объемах. Странное дело. Каждое лето, когда мы живем на даче, и тетя Вика закармливает нас всякими разносолами, я тем не менее остаюсь такой же, как и была, — худой и длинной. Здесь же — просто кошмар какой-то. Воздух, что ли, здесь какой-то особенный?

Вот, кстати, можно верить, а можно и нет, но когда мы гостим у мамы в Париже, то уплетаем там булки и круассаны в немереных количествах. Парижане вообще едят много белого хлеба. Но то ли там воздух особенный, то ли хлеб какой-то другой, то ли еще что-то, но во Франции я почему-то всегда непременно худею. А вот когда летала в гости к брату в Атланту (он там второй год по контракту работает), так почему-то прибавила три килограмма, хоть и не прикасалась к любимой американцами еде — гамбургерам, пицце, хот-догам и прочей отраве. О чем это говорит? Воздух другой. Смешно? Вообще-то смешно. Но с другой стороны, может, поэтому в Америке так много людей, страдающих ожирением? Или все-таки из-за хот-догов?

«Нет, надо срочно возвращаться в Москву, — подумала я. — А то, если и дальше так дело пойдет, беды не миновать».

Конечно, моя прибавка в весе заметна пока только мне одной. Как была худая и длинная, так и осталась. Но в сорок лет нужно особенно тщательно следить за своей фигурой. Иначе процесс может оказаться необратимым. И тогда уж нам с Лялькой никто не крикнет вслед: «Эй, девчонки!»

В свете прибавки веса все перипетии прошлой ночи, включая перестрелку, отошли на второй план. Все мои мысли целиком и полностью были заняты собственной фигурой. И я дала себе честное-пречестное слово не жрать на завтрак вареники, а ограничиться чашкой кофе и творогом. Впрочем, творог у тетки Марты был такой жирный, что по калорийности вполне мог соперничать с салом.

— Тьфу ты, пропасть! — выругалась я, вспомнив про ароматное копченое сало, которым потчевала нас вчера тетка Марта. — Домой! Срочно домой! Срочно в Москву!

Из-за занавески выглянула раскрасневшаяся от плиты тетка Марта.

— Что случилось, Марьяночка? — испуганно спросила она. — Почему срочно в Москву?

Я оглянулась. В дверях кухни стояла хозяйка. Видно, опять я свои мысли высказывала вслух. Я виновато улыбнулась.

— Да загостились мы уже у вас, Марта Теодосовна, — сказала я. — Пора и честь знать. Кстати, теперь у вас есть настоящий Яков Ефимович, — я кивнула в сторону Фириной спальни, куда определили на ночлег боцмана. — А подставного мы с собой забираем.

Светившиеся радостью глаза тетки Марты враз потухли.

— Да что же это? — расстроилась она. — Да почему же? Погостили бы еще немного. Праздники же. Или у вас дела какие важные?

Я кивнула.

— Да, дела, — неопределенно ответила я и пошла умываться. — А где мужчины?

Я услышала доносящийся с улицы стук топоров.

— Дрова, что ли, колют?

Тетка Марта улыбнулась.

— Да, дрова. И забор в огороде обещались поправить. А то два столба совсем уже сгнили. Неровен час, завалится. А Ферапонт Семенович... — тетка Марта запнулась. Непривычно ей было нашего Фиру Ферапонтом называть. Ведь еще только вчера он был Яковом Ефимовичем. — А Ферапонт Семенович помогает Якову Ефимовичу.

Я умылась, почистила зубы и стала расчесывать перед зеркалом волосы. Кудри мои за ночь что-то совсем свалялись и торчали теперь в разные стороны. Поэтому я не стала с ними долго мучиться, а просто завязала в хвост.

— Ой, какая же ты славная, Марьяночка, — похвалила мою прическу тетка Марта. — От женихов, наверно, отбоя нет?

Дураку ясно, что Марта мне льстила, чтобы я не торопилась с отъездом и не увозила с собой Фиру. Но все равно было приятно.

— Отбоя нет, — промычала я себе под нос. — Только где же он, этот жених? И почему не звонит?

Я посмотрела на настенные часы. Они показывали половину одиннадцатого. В деревне-то, поди, никто так поздно и не встает. А в Москве я ложусь в три часа ночи и встаю в одиннадцать утра. Я — сова и люблю работать по ночам. Не совой, конечно. Я зарабатываю нам со Степкой на жизнь (Степка-то пока студент) весьма своеобразным образом — делаю кукол и продаю их через художественные салоны и галереи. Многие нынче увлекаются коллекционированием кукол. В Москве на этом, правда, много не заработаешь. А вот в Париже мои работы продаются за хорошие деньги. Там это почему-то больше ценится. Хорошо, что у меня мама живет в Париже. У ее мужа, Поля, есть знакомый, который владеет небольшой галереей и где, помимо картин, продаются всякие разности. Поль как-то давно отнес туда несколько моих работ, которые я вообще-то привезла просто так, для подарков, и они, к моему немалому удивлению, продались за очень хорошие деньги. Теперь я постоянно отсылаю в Париж свои работы и даже участвую в международных выставках.

Я еще раз взглянула на часы.

— И Степка не звонит, — пробурчала я. — Никому не нужна.

Тетка Марта отвлеклась от помешивания чего-то там в кастрюле и спросила:

— Степка — это милок, что ли, твой?

«В принципе да, — мысленно согласилась я, — мой милок».

Но потом рассмеялась.

— Сын это мой, Марта Теодосовна. И вот чего-то не звонит матери, шельмец.

— А с кем же он у тебя остался там? — поинтересовалась тетка Марта.

Я снова хохотнула.

— Уж не знаю точно, — ответила я, — но думаю, что наверняка не один. Не дурак же он, чтобы упустить такую возможность привести подружку, пока матери дома нет.

Тетка Марта удивленно вздернула брови.

— Что-то не пойму я тебя, — сказала она. — Ему, сынку твоему, сколько годков-то?

— Ой, Марта Теодосовна, моему сынку двадцать один годок.

— Как это... двадцать?.. —опешила тетка Марта.

— Так, двадцать и даже один.

— А сколько ж тогда тебе?

— А мне сорок.

Тетка Марта отмахнулась от меня полотенцем.

— Да хватит брехать-то, — обиделась она. — Я ж не слепая. Больше двадцати пяти тебе никак не дашь.

Я посмотрела на тетку Марту с умилением. Ну знаю ведь, что врет, но все равно приятно. Разумеется, я выгляжу не на двадцать пять, а... на тридцать...

— Ладно, — сказала я, довольная похвалой, — погостим еще немного. Но пироги, сало и вареники я есть отказываюсь, сразу говорю. Я сегодня с трудом застегнула на себе джинсы, а день еще только начинается.

Тетка Марта так обрадовалась, что я отложила наш отъезд, что согласна была на любые мои условия.

— А что тебе приготовить, Марьяночка? — спросила она. — Может, голубчиков навертеть или уточку запечь?

«Голубцы — это все-таки в какой-то мере капуста», — подумала я и согласилась на голубцы.

Только я хотела выйти во двор, чтобы узнать, чем там занимаются наши мужчины, как сверху до нас донеслись охи и вздохи и вслед за этим появилась свежая и румяная Лялька, правда, с совершенно кислой физиономией.

С Борькой, что ли, все-таки поругалась?

Лялька спустилась вниз и, задрав перед нами футболку, показала на расстегнутые джинсы.

— Вот! — объявила она трагическим голосом.

— Что? — испугалась тетка Марта. — Живот болит?

Лялька посмотрела на нее с укоризной. У человека, дескать, горе, а над ним еще издеваются. Я-то прекрасно понимала ее тоску-печаль и всецело ее разделяла. У меня самой была точно такая же проблема.

— Отсюда надо срочно бежать, — заявила Лялька, в точности повторив мою мысль, высказанную десятью минутами раньше.

Тетка Марта всплеснула руками.

— Ну вот опять, — заохала она. — Ну почему же бежать? Чем вам здесь плохо-то?

Лялька даже не стала ей ничего объяснять и пошла умываться.

И действительно, как объяснить девяностокилограммовой женщине, а тетка Марта весила никак не меньше, что в мире бывают и другие представления о женской красоте. Требуется, например, наличие тонкой талии и лебединой шеи. Про ноги я вообще не говорю. Здесь — особая статья. Тут одними диетами не отделаешься, помимо них, нужны еще и тренажеры. Короче, прибавка в весе двух килограммов может стать для человека настоящей трагедией.

Но тетке Марте этого, естественно, было не понять. Ну и ладно.

Для того, чтобы несколько успокоить подругу, я сообщила, что у меня точно такая же проблема, и, приподняв футболку, показала, как джинсы впились в мою талию. От увиденного безобразия Ляльке несколько полегчало, но не настолько, чтобы настроение ее полностью улучшилось. Она по-прежнему хмуро рассматривала себя в зеркале и даже не улыбнулась, когда увидела через окно, как Фира воюет во дворе со шлангом.

Вместо того чтобы взять сначала в руки шланг, а потом уже включить воду, он сделал все наоборот. Сначала он полностью открыл вентиль на водопроводной трубе, а потом отправился искать конец валяющейся на траве резиновой кишки. Но в этот самый момент вода с такой силой рванула из шланга, что тот, как бешеный, заскакал по траве. Фира ахнул и заметался по двору, пытаясь его поймать. Но не тут-то было. Шланг ловко уворачивался от Фириных рук и мощной струей поливал все и вся вокруг: и траву, и кур, и Мартиного сторожевого кобеля вместе с его будкой. Один только Фира по непонятным причинам оставался пока сухим. Струя, бившая из беснующейся резиновой кишки, почему-то ни разу его не задела. Зато досталось стоявшему неподалеку боцману. Пока Яков Ефимович хохотал над Фириными выкрутасами, он и сам не заметил, как попал в зону действия шланга и тут же оказался вымоченным с головы до ног. Боцман заорал и кинулся ловить то ли Фиру, то ли разбушевавшийся шланг, но ни того, ни другого у него не получилось. Не пробежав и пяти шагов, он поскользнулся на мокрой траве и, грохнувшись об землю, растянулся посреди двора во весь свой богатырский рост. А шланг вдруг сам собой успокоился и послушной змеей улегся рядом. Боцман чертыхнулся, поднялся на ноги и, покрутив Фире пальцем у виска, хотел было уже поднять с земли шланг, когда вода вдруг с новой силой ударила из отверстия и просто-таки окатила Якова Ефимовича теперь уже с ног до головы.

Мы с теткой Мартой покатывались со смеху. Самое смешное, что Фира, мечущийся в эпицентре действия шланга, до сих пор оставался совершенно сухим в отличие от боцмана и не ко времени подоспевшего соседа, Прокофия Ивановича. Это он, очевидно, нечаянно наступил на шланг и временно перекрыл доступ воды. Теперь же ботаник тоже оказался в зоне водяных действий и метался от шланга вместе с боцманом. Они дружно ругались на Фиру, а тот изо всех сил старался поймать окаянный шланг, но у него по-прежнему ничего не получалось.

— Господи, — наконец-то хоть как-то отреагировала на происходящее Лялька, — ну неужели из троих мужиков ни один не догадается выключить воду?

Как бы услышав ее слова, Прокофий Иванович метнулся в сторону крана. Но рано мы о нем так хорошо подумали. Вовсе он не кран побежал перекрывать, а просто обиделся за холодный, а точнее, мокрый, прием и, спешно покинув двор тетки Марты, удалился на свою территорию. И в общем-то его понять можно. Вчера ему здесь фингал поставили, сегодня только вошел, ничего еще не сделал, а его уже с ног до головы обмочили. Действительно безобразие.

Я вышла на крыльцо и, облокотившись о перила, решила немного поразвлечься. Поскольку настроение из-за проблем с фигурой было дрянским, нужно было хоть как-то его поднять.

А ситуация во дворе между тем приняла уже совершенно другой оборот. Боцману удалось наконец ухватить бешеный шланг за хобот, и теперь он гонялся по всему двору, нещадно поливая водой бедного Фиру. Щегольские кудри, которые Фира носил вокруг своей лысины, свисали теперь мокрыми патлами, не лучше выглядели и усы. И вообще весь старик как-то уменьшился в размерах.

Это безобразие пора было прекращать. Я быстро сбежала с крыльца и, подойдя к забору, возле которого проходила водопроводная труба, перекрыла воду.

— Хватит уже глупостями заниматься, — сказала я. — Неровен час простудитесь. Не лето все-таки.

Впрочем, по нашим московским представлениям день был очень даже по-летнему теплым и солнечным. Я стояла на улице в джинсах и футболке, и мне было не только не холодно, а очень даже тепло. Вот что значит другой климатический пояс. Весна ранняя, осень поздняя, а лето жаркое. Не то что у нас: весна поздняя, осень ранняя, а пол-лета проливные дожди. Я уже не говорю про зиму, когда от снежной каши на дорогах расползаются ботинки и автопокрышки.

Ну не будем о грустном. В конце концов у нас с Лялькой на сегодняшний день есть более серьезные проблемы. А именно, как бы не вышло так, что к нашему отъезду наши джинсы вообще перестанут застегиваться.

Я дала себе слово не притрагиваться за завтраком ни к чему, кроме творога и кофе, и полная решимости начать день правильно вошла в дом и уселась за стол. Там уже сидела недовольная Лялька и обреченно глядела на блюдо с очередными варениками.

— Я вареники не буду, — бодро заявила я. — Я сегодня на диете. Только творог и кофе.

Тетка Марта охнула и побежала в кухню за творогом. Она притащила большую миску творога, горшочек твердой, как масло, сметаны и большую тарелку с горячими блестящими от масла пышками.

— Ну творог-то с чем-то ж надо есть, — оправдывалась она на мой негодующий взгляд. — А это вовсе и не вареники никакие, а кныдли.

— Что? — заинтересовалась Лялька. — Какие еще кныдли?

Я-то это блюдо сто раз ела — тетя Вика готовила. А вот Ляльке, видно, не довелось.

— Тесто готовится из отварного картофеля, — стала объяснять тетка Марта, — а начинка из слив. Сейчас-то, правда, еще не сезон и сливы пока что консервированные, но тоже вкусно. А вот когда поспеют свежие... Ох, и вкусные же кныдли получаются у меня с начинкой во-он от той сливы. — Тетка Марта показала рукой через окно на весьма корявое деревце, растущее неподалеку от забора. — И не смотрите, что низкорослая и кривая, зато сливы у нее — все одно что мед.

Впрочем, ничего плохого про ее сливу мы говорить и не собирались.

Нас вообще больше заинтересовал черный джип, подъехавший к забору и остановившийся возле самой калитки, из которого выбрался невысокий, плотный мужчина в светлом костюме и темных очках на выразительном носу. Сильный загар и тонкие усики в совокупности с кавказским носом заставили нас напрячься и занервничать. В нашем нынешнем положении нам только кавказцев не хватало.

Мужчина между тем посмотрел на дом, покрутил головой по сторонам и, отворив калитку, направился по дорожке прямо к крыльцу.

— Ох, ты ж, ёжкин кот, — промолвила Лялька, глядя в окно, — кавказцев нам только не хватало. — Похоже, мы мыслили на одной волне.

Лялька метнулась к буфету — она еще со вчерашней ночи пристроила там свою винтовку. А я дунула на второй этаж за пистолетом. Как все-таки быстро прилипают плохие привычки. Еще два дня назад я орала на Ляльку, зачем она с собой оружие берет. А уже сегодня сама бегу за пистолетом без всяких просьб и напоминаний.

Я вытащила пистолет из Лялькиного рюкзака и спешно стала пристраивать его на своем теле. Однако ничего у меня не выходило. Джинсы еще с утра были неимоверно тесны, и засунуть пистолет за пояс или в карман не представлялось возможным. Впрочем, если бы даже мне это и удалось, то слишком коротенькая футболочка все равно не скрыла бы огнестрельного оружия на моем теле. Надеть что-нибудь более свободное я почему-то не сообразила и стала крутиться перед зеркалом, пытаясь пристроить пистолет хоть куда-нибудь. В принципе пристраивать его было некуда. Мой прикид был рассчитан не на сокрытие недостатков фигуры, а как раз на демонстрацию ее достоинств. Оставалось только засунуть пистолет в носок под штанину, благо, нынче в моде брюки-клеш. Так я и сделала. Сунула пистолет в носок, расправила брючину, осмотрела себя в зеркале — ничего не было видно.

— Отлично, — похвалила я себя и кинулась к лестнице.

Пистолет тут же с грохотом вывалился из моих штанов на пол.

— Тьфу ты, окаянный. — Я схватила пистолет, снова засунула его себе под штанину и, осторожно ступая и слегка прихрамывая, направилась к лестнице.

По лестнице я спускалась так же осторожно, не спеша, почти по-королевски, отчего мое появление даже не сразу заметили. Тем более что новоявленный «кавказец», который уже стоял в гостиной, так громко и так быстро говорил, что от его трескотни в доме сразу даже как-то тесно сделалось.

— Максим Валентинович вас, наверно, уже предупредил о моем визите? — трещал он. — Вам ведь требуется помощь? Так? Поэтому я здесь. И весь к вашим услугам. — Он картинно склонил лысобритую голову.

Вообще-то ни о чем таком конкретном Максим Валентинович нас не предупреждал. Более того, он вообще не звонил со вчерашнего дня. Правда, он говорил, что, возможно, пришлет своего зама...

— Ой, так вы, наверно, его заместитель, Седов?! — крикнула я сверху и радостно поскакала по лестнице.

Лялькин тяжеленный пистолет тут же вывернулся из-под моих штанов и тоже поскакал вместе со мной и даже немножко впереди. Спасти ситуацию было уже не в моих силах, хотя я и сделала попытку догнать пистолет. Однако он оказался проворнее и, допрыгав до последней ступеньки, упал с нее на пол и сразу же успокоился. Дядька с удивлением уставился на оружие.

— Ого, — хмыкнул он, но комментировать ситуацию не стал.

Вместо этого он решил представиться.

— Сизов Георгий Владимирович, для друзей просто дядя Жора. А друзья моего друга — мои друзья. Значит, зовите меня дядя Жора.

Он снял темные очки, достал из кармана брюк пижонский синий с желтой каймой носовой платок, вытер вспотевшее лицо и лысину, и сразу стало видно, что никакой дядя Жора не кавказец и что глаза у него обыкновенного серого цвета, а лицо круглое и доброе, и вообще ничего кавказского, кроме разве что носа, в его внешности нет, да и тот скорее не кавказский, а просто здоровый. И с чего это Лялька взяла?..

— Так что у вас тут произошло? — сразу взял быка за рога дядя Жора и присел к столу.

Тетка Марта тут же поставила перед ним чашку с чаем и пододвинула тарелку со своими кныдлями.

— Про убийство в Киеве я в курсе, — произнес дядя Жора, откусив половину кныдли, — хотя не понимаю, зачем грабителям понадобился дипломат Ковальчука. Наверно, думали, что там деньги?

— Конечно, — с энтузиазмом поддакнула я. — Именно деньги. Тридцать тысяч долларов.

Дядя Жора на секунду замер, перестав жевать, потом слегка потряс головой и жестом велел мне остановиться.

— Постой-постой, — отчего-то перешел он на «ты», — какие, говоришь, деньги?

— Тридцать тысяч долларов, — повторила я.

Дядя Жора посмотрел на меня с удивлением, отправил в рот вторую половинку кныдли и, повернувшись к окну, о чем-то задумался. Пока он так думал, он схомякал еще три кныдли и после этого спросил:

— И где ты говоришь были эти деньги, в коробке?

— Да, — ответила я, — в коробке.

Я отставила от себя тарелку с недоеденным творогом, одним глотком допила остывший кофе и начала высказывать свои соображения.

— Я думаю, что кто-то узнал про то, что Макс, в смысле Максим Валентинович, через нас, — я указала на себя и на Ляльку, — передал для киевского филиала наличные деньги, и решил их украсть. Вы знаете, — я прибавила в голос значительности, — кажется, по дороге в Киев нас чуть не убили, но ошиблись и напали на похожую машину.

Дядя Жора встрепенулся и посмотрел на меня почти с испугом.

— Как это, чуть не убили? — воскликнул он.

Я рассказала про желтый «Фольксваген» в кювете на дороге с похожими на мои номерами и про то, что в машине находились мужчина и женщина.

— Они уже мертвые были, — сказала я. — Мы ничем не могли им помочь.

Дядя Жора очень разнервничался, когда услышал про разбитую машину, и стал большими глотками пить свой чай.

— Ужас какой! — повторял он после каждого глотка. — Просто ужас!

Мы стали подробно рассказывать обо всех наших приключениях, которые были интересны не только Георгию Владимировичу, но и тетке Марте, и боцману, и особенно Фире.

Фира готов был кусать себе локти, что такие события произошли без его участия.

— Эх, меня там не было, — то и дело причитал он, ерзая на стуле. — Вот не повезло, так не повезло.

— Не переживай, — успокоила я деда, когда он сказал это уже в пятый раз, — пока до Москвы доедем, даст бог, и тебе повезет...

Услышав про Москву, Фира подскочил со стула и, обежав вокруг стола, радостно спросил:

— Прямо сразу в Москву поедем?

— Если милиция не остановит, — ответила я и пошла звонить Максу. Надо было узнать, что делать с его долларами — отдать их дяде Жоре или самой в Москву везти. И кстати, почему он все-таки не позвонил и не предупредил, что послал к нам своего зама? А вдруг это никакой и не зам?

Я извинилась и вышла из-за стола на улицу. Телефон болтался у меня на шее, и как только я оказалась вне зоны видимости и слышимости, тут же открыла крышку мобильника и... И тут все стало ясно. Как Макс мог до меня дозвониться, если мой мобильник был абсолютно и бесповоротно разряжен. То-то мне вообще никто не звонил. А я еще удивлялась, почему никто не звонит. Надо было возвращаться в дом и подключать мобильник к зарядному устройству. Я снова вошла в гостиную и, мило улыбнувшись всем, сидевшим за столом, проскакала мимо них на второй этаж. Оказавшись в своей спальне я сразу же кинулась к комоду, на котором валялись всякие наши с Лялькой женские мелочи: расчески, косметика, баночки с разными кремами и лаками. Среди всего этого многообразия где-то должно было быть и зарядное устройство. Наконец я нашла его на подоконнике и, вставив в розетку, стала лихорадочно прилаживать штекер к своему мобильнику. Но, видно, руки от нервов у меня тряслись, и ничего не получалось. Еще бы немного, и я непременно сломала бы либо телефон, либо штекер. Но слава богу, заметила, что он, то есть зарядник, вовсе не от моего аппарата, а от Лялькиного, и к моему телефону в принципе не подходит. Я стала рыться в поисках своего зарядного устройства, перерыла все на комоде и в тумбочках, пока не обнаружила его на дне собственной дорожной сумки. Оказывается, я его еще даже и не вынимала. Значит, аппарат разрядился уже давно, и никто не мог до меня дозвониться.

— Вот раззява! — обругала я себя.

Тут с комода из кучи косметики донесся призывный перезвон Лялькиного телефона. Ее аппарат был в порядке, и кто-то даже по нему звонил. И чего ради я мучилась со своим телефоном, когда можно было позвонить и по Лялькиному. Я быстро нажала на кнопку отбоя, не став даже выяснять, кто это Ляльке звонит, и стала набирать телефон Макса. Он ответил сразу же после первого гудка.

— Макс, — произнесла я для конспирации придушенным голосом, — это я — Марьяша...

— Слава богу! — выдохнул он. — Где ты?

— Да все там же в этих... холмах, будь они не ладны.

— Что случилось? — Макс тоже перешел на шепот. — Почему телефон не работал?

— Ой, да ты понимаешь, — уже громче сказала я, — я забыла поставить его на подзарядку, только сейчас обнаружила. Ты знаешь, тут к нам...

Макс не дал мне договорить и заорал, как резаный. Он орал, что уже почти сутки не отходит от телефона, поставил на уши всех знакомых в Киеве, и они будто бы уже стройными рядами едут в Большие холмы на поиски меня и Ляльки, а я, оказывается, такая-сякая просто забыла подзарядить аппарат... Далее последовала «непереводимая игра слов с использованием местных идиоматических выражений». Короче говоря, Макс ругался матом. Макс ругался матом! Этот факт потряс меня до глубины души. Раньше я не могла себе даже представить, что он вообще на это способен — интеллигентный, рафинированный, благовоспитанный и вообще такой-растакой Макс...

Однако же он ругался.

Ну долго слушать его ругань я, конечно же, не стала и, обидевшись, отключила телефон. Пусть побесится. А когда успокоится, сам позвонит.

Но Макс почему-то не звонил.

Тут уже начала злиться я. Я влипла из-за него в какую-то жуткую историю с трупами, кражами и перестрелками, а он еще смеет на меня голос повышать.

Мое возмущение нарастало и нарастало, а когда выросло до огромных размеров, я сама набрала его номер с намерением высказать ему все, что я о нем думаю. Макс ответил сразу же, но уже не орал, а устало произнес:

— Идиотка, поставь телефон на подзарядку и прекрати бросать трубку, я же не могу до тебя дозвониться.

Я посмотрела на свой телефон, который уже стоял на подзарядке, и не поняла, почему это я — идиотка и почему Макс не может до меня дозвониться. Я же ему звоню. О том, что звонила я с Лялькиного аппарата, а на своем еще и PIN-код даже не ввела, я пока что как-то не подумала.

Я уже снова собралась было обидеться и бросить трубку, но тут в дверях появилась Лялька, которая почему-то тоже обозвала меня идиоткой (просто кошмар какой-то!) и яростно прошипела:

— Ну что ты здесь застряла? Узнала у Макса...

Я хлопнула себя по лбу, вспомнив, зачем я, собственно, звоню и, отбросив все обиды, быстро затарахтела в трубку:

— Слушай, Максик, здесь к нам какой-то тип заявился. Говорит, что от тебя. Толстый, лысый, дядей Жорой зовут. Ты такого знаешь?

— Толстый лысый дядя Жора — это Сизов, — ответил Макс. — Я попросил его вас найти и в целости и сохранности доставить домой.

После этого Макс велел передать трубку Сизову, и я поскакала с Лялькиным мобильником вниз на первый этаж.

— Эй, — послышалось мне вдогонку, — в чем дело? Телефон-то отдай!

Я оставила требования подруги без внимания и, спустившись вниз, вежливо протянула дяде Жоре аппарат.

— Это Макс, — сказала я.

Дядя Жора взял трубку и после короткого «да» некоторое время только слушал и молчал. Потом все же он вступил в диалог, но изъяснялся весьма односложно. Ничего кроме «да», «нет», «понятно», «выясню» и еще чего-то типа этого, он, в сущности, не сказал, поэтому мне было даже непонятно, о чем же они с Максом говорили. Наверно, все же о нас. Но вот что они о нас говорили, осталось для меня загадкой. Наконец они закончили разговор, и дядя Жора, бросив в трубку на прощание «пока», передал мне мобильник.

Я приложила трубку к уху и повернулась к окну.

— Марьяша, — донесся до меня голос Макса, — прости, милая, что орал. Это все нервы. Просто за последние сутки я весь так извелся... Я звонил тебе каждые пятнадцать минут, а твой телефон молчал. Уже не знал, что и думать. Слушай, я сегодня же вылетаю в Москву, оттуда в Киев. Сизов пока побудет с вами. Ничего не бойся и жди меня. Все будет в порядке.

Что будет в порядке, я уточнять не стала, но извинения Макса приняла, и мы распрощались друзьями.

Когда формальности с выяснением личности нашего гостя были закончены, я несколько успокоилась и вспомнила, что во всей этой суматохе совершенно забыла познакомить дядю Жору со всеми нами, включая меня тоже. Я по очереди представила Ляльку, Фиру, боцмана, обозвав его при этом Яковом Ивановичем (видно, еще не совсем пришла в себя), нашу хозяйку, Марту Теодосовну, и назвалась сама.

Дядя Жора чинно пожал руки мужчинам, хотя до этого они уже целый час сидели за одним столом, с удовольствием окинул взглядом Ляльку и с еще большим удовольствием — Марту Теодосовну.

Я всегда говорила, что мужчинам нравятся полные женщины. Это мы считаем, что им нравятся худые и стройные, и потому изводим себя диетами и тренировками. А на самом-то деле все далеко не так.

Потом дядя Жора с удовольствием съел вторую порцию кныдлей и после того, как подробнейшим образом расспросил тетку Марту о способе приготовления этого «дивного», как он сказал, блюда, стал делиться с ней рецептами каких-то других заморских блюд, как будто они были ей нужны.

И вообще дядя Жора оказался компанейским мужиком. Он беспрерывно шутил, рассказывал анекдоты и отпускал длинные комплименты в адрес хозяйки дома.

Боцмана это очень нервировало, и он все время порывался увести тетку Марту из дома во двор под предлогом того, что нужен ее совет по вопросу реставрации забора.

Но Марта Теодосовна уходить никуда не спешила, вовсю улыбалась дяде Жоре, и по всему было видно, что выслушивать комплименты от московского гостя ей очень даже нравится.

Наконец, к радости боцмана, с завтраком было покончено. Все вышли из-за стола и дружно отправились в сад осматривать покосившийся забор. Работы здесь было и не много, и не мало — как посмотреть. Если взяться дружно, то можно и за два дня управиться, а если не спешить, то и месяца не хватит. А если очень постараться, то можно и до конца лета провозиться, смотря, как повезет. Короче, если боцман собирается охмурить хозяйку дома, то торопиться ему не следует. Впрочем, если помощь ему все-таки нужна, мы не отказываемся, можем и помочь. Тем более что в нашем полку прибыло, в смысле, что еще один мужик припожаловал.

Однако вновь прибывший «мужик» надежд не оправдал. Более того, все усугубил. Он подошел к забору и, хотя никто его об этом не просил, толкнул один и без того качающийся столбик, и тот благополучно рухнул на соседскую территорию, потянув за собой еще две секции штакетника. Тетка Марта ахнула и грустно уставилась на порушенный забор. Если раньше у нее хоть какая-то ограда была, то теперь и той не стало.

Для боцмана настал его звездный час. Он тут же выпятился на авансцену и заявил, что в отличие от некоторых (он выразительно посмотрел на дядю Жору) руки у него растут оттуда, откуда надо, и пусть Марта Теодосовна не расстраивается, забор он ей починит в самое что ни на есть короткое время.

Но дядя Жора тоже не растерялся и в качестве компенсации за причиненный вред хозяйскому имуществу вызвался самолично приготовить какой-то невероятный обед, но с условием, что мы с Лялькой сходим в магазин и купим необходимые ему ингредиенты.

— Мы с вами, милейшая Марта Теодосовна, можем посоревноваться в кулинарии, — весело бухтел он, — пока эти бравые господа, — он указал на боцмана и Фиру, — будут заниматься реставрацией вашего забора. Они будут строить, а мы их кормить. Пройдемте, дражайшая Марта Теодосовна, в кухню и обсудим меню сегодняшнего обеда. Согласны?

Тетка Марта с удовольствием согласилась, а боцман теперь еще сильнее разволновался. Видя, что ему опять не удалось взять верх над дядей Жорой, он неожиданно завил, что никакая помощь ему вовсе не требуется, что он сам справится с забором и что мы со спокойным сердцем можем сию же минуту отправляться в свою Москву...

Но никто его уже не слушал. Тетка Марта под ручку с дядей Жорой удалились по направлению к дому.

Тогда боцман стал быстро и даже яростно отбивать обухом топора слеги от столбов и складывать секции забора в углу участка. Потом, раскачав полусгнившие столбы, он вытащил их из земли и тоже сложил рядом со штакетником, потом он велел Фире заняться ошкуриванием новых столбов, которые лежали под навесом у сарая, а сам стал замешивать цементный раствор для их укрепления в земле. Поначалу Яков Ефимович некоторое время все еще бросал в сторону дома тревожные взгляды, но вскоре работа захватила его, и он полностью отдался восстановлению забора.

Мы же с Лялькой некоторое время понаблюдали за слаженной работой мужчин, но потом, решив им не мешать, пошли прогуляться по деревне и зайти в магазин, как просил дядя Жора.

— Вообще-то по-хорошему нам бы надо пробежку сделать, — сказала Лялька, — а не променад. Растрясти эти вареники, будь они не ладны.

— Кныдли, — поправила я.

— Что? А, один черт...

Однако никуда мы не побежали, а пошли степенно, тем более что у калитки нам встретился Никита, который выразил готовность показать, если не достопримечательности поселка, которых, по его словам, здесь попросту не было, то хотя бы его окрестности.

Но очень скоро выяснилось, что Кит просто ничего не понимает в достопримечательностях. Для меня, например, все здесь было примечательным. Поселок был чрезвычайно симпатичным и ухоженным. Все домики, стоявшие по обеим сторонам главной улицы, были свежевыкрашены в разные цвета, украшены резными наличниками и цветами, растущими в навесных ящиках под каждым окном. Перед каждым домом был непременно разбит цветник, огороженный у кого заборчиком из наискось поставленного кирпича, у кого деревянными колышками, а у кого низеньким плетнем. Трава во дворах была аккуратно подстрижена и по ней вились выложенные красным кирпичом дорожки. От калитки — к дому, от дома — к сараю, дальше — в сад-огород. Мы прошли весь поселок из конца в конец и вышли к небольшому озерку.

Поскольку день сегодня был праздничный — первое мая, как-никак, то возле озера наблюдалось некоторое оживление.

Многие сельчане пришли сюда целыми семьями, а то и в компании с соседями. Принесли с собой закуску, выпивку, в общем, устроили пикник на природе.

Я по своей неграмотности даже не знала, как теперь называется этот праздник. Впрочем, как он назывался раньше, я тоже доподлинно не знала. Для нас это было просто 1 Мая и все. Не надо было идти на работу, но зато надо было идти на демонстрацию. Но ничего, ходили. Потрясали гигантскими бумажными цветами и ситцевыми флагами, и ликовали, ликовали, ликовали... А после демонстрации шли к кому-нибудь в гости. И вся страна шла к кому-нибудь в гости. И у всех был праздник. В общем, было хорошо. Теперь, правда, от старых праздников ушли, а к новым как-то не прибились. И остались у нас только Новый год и Восьмое марта. Но здесь в Больших холмах у озера развернулось настоящее гулянье. Несколько магнитофонов пытались на разные лады перекричать одну-единственную гармошку, которую самозабвенно растягивал сильно подвыпивший немолодой гармонист. И хотя гармошка была чуть ли не ровесницей прошлого века, да и сам гармонист едва держался на ногах, однако вокально-танцевальная группа, собравшаяся вокруг него, так лихо отплясывала ни пойми какие танцы и такими нарочито визгливыми голосами выкрикивала малопристойные частушки, что все магнитофоны на этом фоне просто меркли.

Мы примкнули к частушечникам, поскольку их компания показалась наиболее колоритной и веселой. Но, послушав немного сомнительный местный фольклор, мы решили спуститься к озеру. Там несколько мальчишек удили рыбу.

— Ну, что, клюет? — спросила Лялька у одного из них и заглянула в пустое ведерко.

— Да что-то не очень, — не поднимая головы, ответил тот.

— А что ты, собственно, хочешь поймать, — спросила Лялька, — и на что ловишь?

Лялька у нас была не только опытным охотником, но и завзятым рыболовом. Она внимательно осмотрела удочку, потрогала крючки, заглянула в банку с червями и даже одного вытащила за хвост (как ей только не противно было...). А потом окинула взглядом одежду парня и осведомилась:

— Слушай, друг, а ты какой раз в жизни рыбу-то ловишь? Первый?

Почему она так решила, я, честно говоря, не поняла, однако парень смутился и обиделся. Но Лялька тут же со знанием дела начала делиться своими бесценными познаниями в области рыболовства. Она стала морочить парню голову наживками, приманками, крючками и поплавками. Потом стала рассказывать, в какой одежде нужно ловить какую рыбу. Парень заметно заинтересовался, а Кит, можно сказать, просто заслушался. И если прежде он как бы не очень обращал внимание на Лялькину неземную красоту, то теперь просто глаз с нее не сводил. Лялька же со своей стороны разливалась соловьем. Выходит, ее теория про молчаливую нежную фиалку не со всеми мужиками срабатывает. Вот молчала бы, как валенок, никто бы ее и не заметил. А так сказала умное слово, и человек заинтересовался. Но как бы там ни было, а Лялька все равно своего добилась, и в результате кончилось все тем, что договорились они с Китом пойти вместе на ночную рыбалку. Как говорится, не мытьем, так катаньем.

— Вот только удочек у меня нет, — сказала Лялька.

— Зато у меня целых три, — улыбнулся Кит. — Значит, договорились?

— Ночная рыбалка? — забеспокоилась я и дернула Ляльку сзади за свитер. — Ты что с ума, что ли, сошла? Какие могут быть ночные прогулки?

Нам по-хорошему отсюда ноги надо делать, а не по рыбалкам по ночам ходить, да еще с малознакомыми мужиками. Но это я так думала. У Ляльки же при виде симпатичного парня все умные мысли враз вылетали из головы.

На обратном пути мы зашли в местный магазинчик и, к моему большому удивлению, купили почти все, что заказал нам дядя Жора. Вот что значит капитализм в действии. Теперь в любой деревне можно купить все, что угодно, — хоть креветки, хоть ананасы... Платите только деньги.

Когда мы подходили к палисаднику тетки Марты, навстречу нам попался Прокофий Иванович. Он, видно, решил воспользоваться нашим отсутствием и нанести визит даме своего сердца, да наткнулся на импозантного дядю Жору, отчего совершенно скис и теперь грустно плелся к своему дому.

«Бедный ботаник, — подумала я. — К тетке Марте мужиков поналетело, что саранчи, — на любой вкус. Конкуренция среди женихов повышается с каждым днем. В этакой толпе немудрено и затеряться».

Возле крыльца стоял распаренный от физического труда боцман и, вытирая платком вспотевшее лицо, с некоторым возмущением говорил:

— И что это он все время к вам таскается, Марта Теодосовна? Вы ж ведь ему, кажется, русским языком сказали, что замуж идти совершенно не собираетесь.

Тетка Марта покраснела и возразила:

— С чего это вы взяли, Яков Ефимович? Когда это я вам такое говорила?

Боцман разволновался еще больше.

— Как же так, Марта Теодосовна? Вы что же собираетесь замуж за этого огрызка? Да зачем он вам сдался?

— Да, — тут же поддакнул подоспевший Фира. — Зачем вам этот огрызок? — Хотя чья бы уж корова мычала, а его бы помолчала. Фира и на пол-огрызка не тянул.

Я бросила взгляд в сторону соседнего дома. Самого хозяина видно не было, но в одном из окон дрогнула занавеска. Видимо, Прокофий Иванович подсматривал за нами исподтишка. И я решила подлить масла в огонь.

— А что, собственно, вас удивляет? Что в этом особенного? — повернулась я к Фире. — Марта Теодосовна женщина в расцвете лет и к тому же красавица. Отчего ж ей не пойти замуж, ежели человек хороший. — Я незаметно подмигнула хозяйке, а та в ответ хихикнула.

Фира аж задохнулся от возмущения.

— Да что ж в нем хорошего, в сморчке этом?! И к тому же, что, кроме него, нет хороших мужчин? — Фира при этом выпятил грудь.

— Конечно же, есть, — успокоила его Лялька. — Вопрос только в том — где? — Она, слегка вильнув бедром, оттерла Фиру в сторону и, приобняв хозяйку за плечи, спросила:

— А скажите, Марта Теодосовна, нет ли у вас удочек? Говорят, тут у вас рыбалка хорошая.

Я с возмущением воззрилась на подругу. Она что совсем уже разум потеряла? Тут что ни ночь, то кошмары разные происходят. А она на рыбалку собралась неизвестно с кем. Я незаметно покрутила ей пальцем у виска, а та, бессовестная, сделала вид, что ничего не заметила.

— Удочки, кажется, на горище были, — отозвалась тетка Марта. — Сейчас поищу, — и направилась в дом.

Фира с боцманом, отталкивая друг друга, поспешили следом.

— Я слазию, Марта Теодосовна, — вырвался Фира вперед. — Зачем вам себя утруждать?

Но боцман тут же оттер его мощным боком к стенке.

— Куда лезешь? — прошипел он. — Без тебя обойдемся. Я сейчас все достану, Марта Теодосовна! — гаркнул он своим флотским басом и проворно полез на чердак.

Смех один с этими женихами.

Пока Фира с боцманом в поисках удочек шуровали на чердаке, мы прошли в дом и... застыли на пороге от удивления. Посреди гостиной под белоснежной скатертью стоял по-праздничному сервированный стол.

— Это кто ж так постарался? — повернулась Лялька к тетке Марте, — вы, Марта Теодосовна?

Хозяйка весело усмехнулась и помотала головой.

— Нет, это все Георгий Владимирович. Я таких премудростей и не знала: вилки — туда, ножи — сюда, рюмки... Вот даже рушники из комода велел достать, чтобы, дескать, у каждого свой был.

И действительно, на каждой тарелке лежала льняная вышитая салфетка, свернутая затейливым треугольником.

Мы отнесли на кухню все продукты, которые по заказу дяди Жоры сумели купить в местном сельпо, и предложили свою помощь в приготовлении обеда. Но помощь нашу дядя Жора отклонил и заявил, что обед уже почти готов.

И действительно, не успели мы даже как следует передохнуть после дальней прогулки, как из кухни показался сам дядя Жора с большим блюдом в руках. На блюде на кучерявых зеленых листьях салата (видно, с хозяйского огорода) возлежали розовые королевские креветки (которые мы купили в магазине) вперемежку с дольками авокадо. Авокадо, правда, в сельпо не было. Уж и не знаю, откуда его дядя Жора взял. Мы с Лялькой удивленно вздернули брови, а тетка Марта, увидев на тарелке крупных розовых червяков, заметно занервничала. Воспитание не позволяло спросить, что же это такое, но, судя по всему, пробовать такую еду ей прежде не приходилось.

— Прошу всех к столу, — весело объявил дядя Жора. — Вино охлаждается, фрикассе готовится, десерт почти что застыл. Мойте руки и к столу.

В дверях потные и чумазые после земляных работ и посещения чердака стояли Фира и боцман. Яков Ефимович сжимал в руках удочку, Фира прижимал к груди сачок. Они с неприязнью взирали на дядю Жору, который снова пребывал в центре внимания.

— К вечеру забор будет готов, — сурово объявил боцман, — так что можете уезжать, я и один справлюсь. В конце концов мы все же родственники...

К чему боцман приплел «родственников», неясно, но на этом слове он сделал особое ударение и со значением поглядел на тетку Марту.

— Отлично, — отозвался дядя Жора и посмотрел на Фиру и боцмана. — Ну что, так и будем стоять? Оставьте в покое ваши снасти и садитесь за стол, только умойтесь сначала. И где это вы так перемазались?

От такой вопиющей наглости Фира с боцманом просто дар речи потеряли. Где это они так перемазались? Сам забор завалил, а теперь, где перемазались... Бурча себе что-то под нос, они удалились на улицу умываться.

Мы же расселись вокруг стола, а дядя Жора принес из кухни бутылку красного вина и стал разливать его по рюмкам. Одинаковых рюмок на всех не хватило, да и те, что были, скорее подошли бы для водки, а не для благородного виноградного напитка, но, как говорится, чем богаты... Мне достался граненый шкалик.

— Белого вина, к сожалению, нет, — извинился дядя Жора, — так что придется удовлетвориться красным. Хотя, конечно, к креветкам и сыру это как-то не очень. Но что поделать, — дядя Жора виновато развел руками. — В вашем магазине оказались вполне приличные креветки и маслины, но покупать спиртные напитки в местном сельпо я бы не решился. Однако если кому-то не нравится вино, у меня есть еще бутылка виски. Эй, мужики, — повернулся он к входящим Фире и боцману, — вам вина или виски?

Боцман недовольно оглядел нарядный стол и ничего не сказал. За обоих ответил Фира.

— Виски, конечно же, виски, — выкрикнул он и уселся за стол.

«Наш пострел везде поспел», — подумала я и с неудовольствием покосилась на Фиру. Виски ему, видите ли, подавай. Сейчас наклюкается сверх всякой меры, и мучайся с ним потом...

— Вам же еще забор чинить, — напомнила я и наступила Фире под столом на ногу. — Дядя Жора, вы им много не наливайте. Вот доделают забор, тогда и отметят.

Дядя Жора налил боцману, Фире и себе виски в разнокалиберные рюмочки, а мы с Лялькой и теткой Мартой согласились на красное вино. Мы под креветки и красного вина можем выпить, ничего — не баре.

После креветок с авокадо (звучит красиво, выглядит так себе, а на вкус вообще ерунда) дядя Жора подал фрикассе из кролика с жареными бананами. Кролик оказался вкуснее, чем креветки. Но почему дядя Жора обозвал его «фрикассе», непонятно. Наверно, опять же для красоты. Вот жареные бананы, правда, никого не вдохновили. Не привыкшие мы к заморским изыскам, нам бы чего попроще — картошечки жареной с селедочкой, например. Ну да делать было нечего. Под кролика красное вино, по словам дяди Жоры, вполне подходило, и мы с его одобрения втроем уговорили почти всю бутылочку. Вино оказалось хорошее, немного терпкое, как раз такое, как я люблю. На десерт дядя Жора подал консервированные сливы в желе. Сливы были явно из запасов тетки Марты. Из всех предложенных кулинарных изысков желе мне понравилось больше всего. И вообще, если честно говорить, то повар из дяди Жоры — так себе. Блюда выглядели красиво, но на вкус не очень. Но говорить об этом вслух я, естественно, не стала, а напротив всячески расхваливала его стряпню.

Правда, с вином и кроликом мы, кажется, переусердствовали — то есть после сытного обеда очень захотелось вздремнуть. Однако, превозмогая сон, я предложила помощь в мытье посуды. Но дядя Жора категорически заявил, что и посуду он тоже вымоет самостоятельно, без всякой помощи. Это, дескать, его наказание за порушенный забор. А мы, дескать (он указал на нас с Лялькой и на тетку Марту), можем пойти и вздремнуть.

Мы так и сделали. Теперь, когда рядом с нами были настоящие мужчины — дядя Жора и боцман, мы почувствовали себя намного спокойнее и защищеннее. Можно было немного расслабиться.

И мы, поднявшись на второй этаж, тут же завалились спать. Легли прямо в одежде поверх покрывал.

Я провалилась в сон, как в бездну, и с такими же примерно ощущениями. И снилась мне все время какая-то дрянь. То будто бы за мной кто-то гнался, то будто бы кто-то зашел в нашу комнату и долго смотрел на меня, а я этого страсть, как не люблю, то еще что-то, уже не помню что.

Короче, проснулась я с сильной головной болью. Но первой проснулась Лялька. Она резко вскочила с кровати и метнулась к окну.

— Ой, который час? Я, кажется, на рыбалку опоздала.

— Даже не думай, — не открывая глаз, сказала я. — Ни на какую рыбалку я тебя не пущу. Еще чего?

Но Лялька, не слушая меня, полезла в рюкзак и стала рыться в своих вещах.

— Где мои черные джинсы? Ты не брала?

— Ляль, я серьезно. Никакой рыбалки с незнакомыми мужиками...

В дверь постучали, и дяди Жорин голос возвестил, что, действительно, никакой рыбалки сегодня не предвидится, потому что мы срочно уезжаем в Киев.

— Максим звонил, — сообщил он. — Час назад он вылетел из Москвы и ночью будет в городе. Так что поторопитесь.

Я тут же вскочила с кровати. Значит, Макс едет! Значит, он обо мне все-таки беспокоится! Значит...

Я вытащила из-под кровати свою дорожную сумку, расстегнула молнию и начала метать в нее все, что попадалось под руки. Смела с комода всю косметику, расчески, кремы...

А Лялька по-прежнему рылась в своей сумке.

— Ну где же эти джинсы? — бубнила она. — Ты лазила в мою сумку?

Я отрицательно мотнула головой.

— Мне твои джинсы без надобности, я в них все равно утону, — ответила я. — И вообще вон они на стуле валяются. Сама бросила, а теперь на других сваливаешь.

Я подняла со стула Лялькины джинсы и бросила ей на кровать.

— Вообще-то я их из рюкзака не доставала, — сказала Лялька, — и фотоаппарат тоже. — Она отбросила в сторону рюкзак и, подойдя к комоду, взяла в руки свое цифровое сокровище.

— Признавайся, Марьяшка, ты лапала мой фотоаппарат?

Я от нее отмахнулась.

— Ничего я не трогала. Отстань. И без тебя голова раскалывается. Засовывай лучше все в рюкзак и пошли. Где у нас анальгин, кстати?

— Нет, ты погоди, — не унималась Лялька, — сначала у нас конфеты украли, потом доллары, а теперь уже и по сумкам начали шарить. Посмотри, у тебя ничего не пропало?

Я свои сумки уже упаковала и стояла в дверях.

— Ляль, хватит дурить, — примирительно попросила я. — Пошли уже.

Я стала спускаться вниз по лестнице, а Лялька за моей спиной все еще продолжала что-то бурчать.

Внизу нас ожидали дядя Жора и уже готовый к отъезду Фира. Он скромненько попивал за обеденным столом чаек, а рядом сидели радостный боцман и печальная тетка Марта. Увидев нас с Лялькой, она сразу же запричитала:

— Ну что же так мало погостили? И куда вы на ночь глядя едете? Поехали бы завтра...

Я подошла к доброй женщине и обняла ее за плечи.

— Надо, Марта Теодосовна, — сказала я. — Нас ждут в Киеве.

Мы стали загружаться в машины. Лялька запихнула рюкзаки и большие сумки в багажник, те, что поменьше, поставила на заднее сиденье, между сиденьями мы пристроили банки с вареньями и соленьями, которые по доброте душевной презентовала нам тетка Марта, и на оставшееся свободное место в уголке посадили деда Фиру. Я собиралась сесть впереди рядом с Лялькой, но дядя Жора меня остановил.

— Нечего душиться в одной машине вместе с вещами, — крикнул он из своего джипа. — Пересаживай деда ко мне и сама сюда садись — будешь дорогу показывать.

Уж не знаю, какую в кромешной тьме я могла показать ему дорогу, но спорить не стала и вместе с Фирой перебралась в его здоровенный джипище. Боцман открыл ворота, и наши машины (джип впереди, Лялькина «судзука» сзади) цугом стали выползать со двора.

И в это самое время к дому спешным шагом подошел Кит.

— Вы в город? — спросил он. — Я с вами. В моей машине стартер что-то барахлит, а мне в город очень надо.

Мы не возражали. Отчего же не помочь человеку? У него машина сломалась, а у нас их целых две и к тому же полно свободных мест. Кит быстро забрался в Лялькину «судзуку», и наш небольшой караван вновь тронулся с места.

Тетка Марта горестно качала головой и крестила нас на дорожку.

— Зря все же на ночь глядя, — причитала она вполголоса, — надо было уж завтра с утра...

Зря — не зря, а я была рада, что уезжаю. Скоро увижу Макса. Соскучилась страшно. Да и домой уже было пора.

Мы выехали на асфальтированную дорогу и плавно покатили сквозь тьму. Однако так гладко мы катили не долго. Очень скоро хорошая дорога закончилась и начался сущий кошмар. Машины ныряли в ямы и с ревом поднимались на бугры. Нас в машинах бросало из стороны в сторону. Я сидела впереди рядом с дядей Жорой и одной рукой упиралась в торпеду, а другой — держалась за ручку двери. Ко всему прочему, я, как-никак, была пристегнута ремнем безопасности. А вот бедного Фиру на заднем сиденье безжалостно мотало из стороны в сторону. Он беспрерывно ездил по кожаным сиденьям от одной двери к другой. Надо было остановиться и поменяться с ним местами, пока он себе зубы там не выбил.

— Дядя Жора, — сказала я, глядя на Фирины мученья. — Может, остановимся? Надо бы старика пристегнуть.

Но дядя Жора не остановился, а вместо этого, проехав вперед метров двести, ни с того ни с сего свернул в лес.

Я была удивлена.

— Кажется, здесь нет никакой дороги, — робко сказала я. — Зачем мы в лес свернули?

Дядя Жора внимательно всматривался в темноту, разрезаемую мощными фарами джипа, и, ничего не говоря, продолжал крутить руль. Я тоже уставилась вперед, но ничего, кроме деревьев и кустов, не увидела. Никакой дороги впереди не было. Я нервно оглянулась назад. Позади нас метрах в десяти ехала Лялькина «судзука».

Я занервничала. Ситуация переставала мне нравиться. Еще каких-нибудь полчаса назад, когда мы садились в машины, я чувствовала себя в полной безопасности. Рядом были надежные мужчины — Максов заместитель, дядя Жора Сизов и веселый сосед Кит. Теперь же в темном лесу эти же самые мужчины почему-то перестали вызывать такое уж безоглядное доверие, а напротив, превратились в источник опасности. В голову сразу же полезли всякие нехорошие мысли и подозрения. Зачем мы свернули в лес? Зачем за нами увязался Кит? И кто он такой, этот Кит? На хохла совсем не похож и выговор чисто русский. И зачем вообще надо было ехать на ночь глядя, как будто Макс не мог подождать до утра?

«Кстати, — подумала я, — а как это он смог так быстро добраться из Мюнхена до Москвы и к тому же оказаться уже в самолете, летящем в Киев? Он что реактивный что ли?»

Вспомнив про Макса, я автоматически дотронулась до мобильника, болтающегося на шее, и подумала, что надо бы с ним созвониться и все выяснить. Раньше бы мне об этом подумать, а не теперь.

Я открыла крышку мобильника и с удивлением обнаружила, что тот по-прежнему был разряжен.

«Что за ерунда? — удивилась я. — Я же прекрасно помню, что ставила его на подзарядку».

Я покосилась на дядю Жору и заметила, что тот внимательно следит за моими манипуляциями. Ситуация нравилась мне все меньше и меньше. Я еще раз оглянулась назад, чтобы узнать, как там Лялька и... обомлела. Сзади была кромешная тьма. Лялькина машина исчезла.

— Ой, — вскрикнула я, — а где же Лялька? Остановитесь! Они от нас отстали!

Дядя Жора никак не отреагировал на мои слова и продолжал ехать дальше. Однако, проехав совсем немного, он резко нажал на тормоз и остановил машину.

— Выходите, — сухо произнес он и первым вышел из машины.

Теперь до меня окончательно дошло, что на сей раз мы влипли по-серьезному. Я еще не знала, что собирается делать с нами дядя Жора, но уже понимала, что скорее всего ничего хорошего. За хорошим в лес ночью не везут.

Я обеими руками уперлась в торпеду и завизжала, что из машины не выйду даже под дулом пистолета. Зря я это сказала. На мой визг милейший дядя Жора достал из кармана пистолет и, ласково улыбаясь, наставил его на нас с Фирой.

— Не глупи, девочка, — процедил он. — Ничего плохого я тебе не сделаю, если будешь вести себя правильно.

«Ах, гад, — подумала я, — так, значит, это он гонялся за Максовыми долларами. А когда ничего у него не вышло, решил завезти нас в лес и, как из Буратины, вытрясти тридцать тысяч зеленых. Чтоб он подавился этими деньгами!»

Впрочем, подавиться дяде Жоре не светило. Деньги-то по моей просьбе тетка Марта еще днем на почту отнесла и бандеролью отправила на мой московский адрес. Я решила, что так оно будет надежнее. Но дядя Жора-то об этом ничего не знал. От пришедшей мне в голову мысли я хлопнула себя ладонью по лбу, а дядя Жора вздрогнул и чуть не выронил из рук пистолет. Я только сейчас поняла, что не зря тогда Лялька вопила, что у нее все вещи не на месте лежат. Видать, дядя Жора обыск в наших шмотках провел, пока мы гуляли с Никитой или же, когда мы так подозрительно крепко спали после обеда. Не иначе как дядя Жора подсыпал что-нибудь в вино. Не зря у меня потом голова болела. А теперь, ничего не найдя, он, очевидно, решил припугнуть нас и заставить добровольно отдать ему все деньги. Для этого и приготовил нам лесную пытку. Или не пытку? Или что еще похуже? В принципе оставлять нас в живых у дяди Жоры резона нет. Я же все расскажу Максу. Но с другой стороны, как он объяснит Максу нашу погибель, если ему велели нас охранять, а мы, видите ли... А что? А так и объяснит. Ну не доглядел, мол...

Все эти мысли пролетели в моей голове за какую-то долю секунды. Не зря говорят, что перед смертью человек за одно мгновение вспоминает всю свою жизнь. Я, правда, свою жизнь не вспомнила, и это радовало. Значит, до смерти еще далеко.

А дядя Жора тем временем подошел к моей дверце и хотел ее уже распахнуть... Но тут я совершенно неожиданно для самой себя перепрыгнула на соседнее сиденье и, включив зажигание (дядя Жора сдуру оставил ключи в замке), нажала на газ.

Я рванула вперед, чуть не наехав на нашего обидчика. Однако тот вовремя сумел вывернуться из-под самых колес. И несмотря на то, что джип — машина громоздкая, и к тому же мы находились в лесу среди деревьев, я тем не менее сумела лихо развернуться (машина-то не моя, чего осторожничать?) и рванула назад.

Меня беспокоила Лялька. Куда она вдруг запропала?

Я летела вперед, с ужасом таращась в темноту и боясь в любую минуту налететь на какой-нибудь дуб.

Сзади, размахивая пистолетом и чего-то крича, бежал дядя Жора. Он почему-то не стрелял. Наверно машину жалел.

«Жадность фраера сгубила», — пришла мне в голову свежая мысль.

И это меня радовало. Если бы он прострелил скаты или, не дай бог, угодил в бензобак, недалеко бы мы уехали.

Впрочем, мы и так уехали недалеко. Метров через пятьдесят я увидела среди деревьев Лялькину «судзучку», а рядом с ней два тела, катающихся по траве.

— Это что же такое делается? — возмутилась я, не разобрав, что к чему. — Нашли время!

Однако это было совсем не то, о чем я подумала. Лялька с Китом так рычали и так неистово извивались, что это было слишком даже для очень темпераментной Ляльки.

Вдруг Кит дико взвыл и скорчился от боли. Видать, Лялька (молодец!) ухитрилась заехать ему коленом или еще чем-то по причинному месту. Она вскочила с земли и, пнув на прощание Кита ногой в бок (жестокая какая!), кинулась к машине, но не к моей, вернее не к джипу, который стоял под парами, а Фира держал наготове открытой заднюю дверцу, а в свою. Даже под страхом смерти не могла она бросить в лесу свою любимицу.

— Лялька, ко мне! — заорала я. — Дура!

Но дура-Лялька уже разворачивалась между деревьями. Ювелирно объехав катающегося по земле и воющего Кита, она дала по газам и рванула по направлению к опушке леса. Но тут, на беду, из кустов выскочил дядя Жора. Лялька, не притормаживая, пролетела мимо. Даже не совсем мимо. Правым боком она все же зацепила толстяка, и тот, взмахнув на прощание пистолетом, отлетел обратно в кусты.

Когда я увидела, что Лялька сбивает с ног человека, во мне ничего не дрогнуло. Ну просто ничегошеньки. Видать, сильно меня рассердил дядя Жора. Вот же гады какие! Завезли девчонок в лес, чтобы тридцать тысяч отобрать. Не на таких напали! Уж коли Макс доверил мне такую сумму (правда, за это доверие он у меня еще поплатится), так я должна сохранить его деньги в целости и сохранности.

Мы гнали машины сквозь чащу и скоро вырулили на дорогу, если это можно было назвать дорогой. Времени на пересаживание в Лялькину машину у нас не было. Мы еще не очень далеко отъехали от леса и боялись погони. Я с трудом управлялась с джипом, поскольку раньше водить такую махину да еще в экстремальных условиях мне как-то не приходилось. Но ничего. Как бы там ни было, но мы весьма успешно удалялись от места, где на нас было совершено такое вероломное нападение.

— Фира, ты как? — спросила я, не оборачиваясь.

Старик сзади что-то подозрительно притих.

— В порядке, — коротко ответил он. — Гони быстрее.

«Куда уж быстрее, — подумала я. — Машину на этих колдобинах и так трясет, как в лихорадке — гляди того развалится. Впрочем, чего это я? И пусть развалится — не моя же».

— Ну держись, Фира! — крикнула я старику и нажала на газ.

Машину еще больше затрясло. Но сейчас это было не самое страшное. Страшно, если дядя Жора нас догонит. Впрочем, сделать это без машины ему будет затруднительно. А где он ночью машину возьмет? Я потому и ехала на его джипе, чтобы как можно дальше его отогнать. Лучше всего было бы доехать на нем прямо до самого Киева. Но ехать на чужой машине без документов небезопасно. Да и не к чему это.

Когда мы выбрались наконец на шоссе, я обогнала Лялькину «судзуку» и, остановившись на обочине, велела Фире быстро покинуть салон. Упрашивать его не пришлось. Он выпрыгнул из машины и в мгновение ока перебрался в Лялькино авто. Мне же теперь предстояло найти подходящие кусты и понадежнее спрятать джип. Чем дольше дядя Жора будет его искать, тем дальше мы сможем уехать. А то, что нас будут преследовать, у меня почему-то сомнений не вызывало.

Я ехала и высматривала место, где можно было спрятать здоровенный джипище.

Найти такое место в темноте было совсем непросто, но все-таки я его нашла. Это были заросли орешника или чего-то на него похожего.

Я заехала чуть сбоку и, не разбирая дороги, вогнала джип прямо внутрь этих зарослей.

Но если заехала я вполне успешно, то выбраться из этой чащобы оказалось не так-то просто. Я же все-таки не джип. Кое-как я сумела приоткрыть дверь и выбраться наружу.

Но, продираясь сквозь колючие заросли кустарника, я очень скоро поняла, что заблудилась, и от охватившего меня животного ужаса я заорала так, что стало еще страшнее.

Впрочем, сделав еще несколько шагов, я увидела свет фар Лялькиной машины и так обрадовалась, что рванула через кусты, не разбирая дороги и обдирая о колючие ветки лицо и руки.

Лялька с Фирой бежали навстречу.

— Что случилось?! — выкрикнула Лялька.

— Я заблудилась!

— Тьфу ты, — плюнула она и, резко развернувшись, также проворно побежала назад.

Я залезла в родную «судзуку» и с облегчением вздохнула. Только теперь я почувствовала себя в безопасности. А Лялька, выжав сцепление и нажав на газ, рванула вперед.

— Что это было? — спросила я, немного придя в себя. Я повернулась одновременно и к Ляльке и к Фире, который сидел на заднем сиденье. — Чего это они на нас набросились?

— Это я у тебя хочу спросить, что это было, — рявкнула Лялька. — Этот Кит меня чуть не задушил — все добивался, куда это мы еще одну коробку конфет подевали. До меня тогда сразу дошло, что это они за конфетами в дом ночью лазили. И того дядьку в подъезде наверняка тоже они порешили. Хорошую охрану прислал нам твой Максик, нечего сказать. Вот спасибо, так спасибо. — Лялька деланно поклонилась, но, не рассчитав, случайно надавила лбом на сигнал. Машина тревожно просигналила, а Лялька чертыхнулась. — Но вот одного я не пойму, — продолжала она возмущаться, — чего им еще от нас надо. Мы же отдали им эти чертовы доллары.

— Так он у тебя что, про доллары спрашивал? — спросила я.

— А про что же еще? — ответила Лялька.

Потом, кое-что осознав, она повернулась ко мне чуть ли не всем корпусом и прямо-таки впилась в меня глазами.

— Не хочешь ли ты сказать, — прорычала она, — что долларов они так и не нашли?

Я ничего не ответила, а Лялька, расценив мое молчание как согласие, чуть не взорвалась от злости.

— Ты что же, хотела нас всех под монастырь подвести с этими бабками, пропади они пропадом?! — заорала она. — Ты что, не понимаешь, что это не шутки?! Они ведь уже покушались на нас! Вспомни изуродованный «Фольксваген» в кювете!

У Ляльки явно чесались руки, чтобы меня стукнуть. Но я не испугалась и проорала в ответ:

— Ну не могла я чужие деньги ворам отдать! Ну не могла!

Лялька посмотрела на меня уничтожающим взглядом.

— Ах, скажите, пожалуйста, какая порядочная выискалась! А если бы нас всех там положили?

— Ну не положили же...

— По правде сказать, — хихикнул сзади Фира, — Лерочку хоть и положили, так и не рады были. Теперь у этого парня бо-о-ольшие неприятности будут по интимной части.

Довольный своей шуткой Фира захихикал старческим кудахтающим смехом.

А Лялька, вспомнив, как здоровяк Кит катался по земле и тоненько визжал, тоже удовлетворенно хрюкнула.

Я подхалимски подхихикивала рядом.

Вдруг, оборвав смех, Лялька стукнула в сердцах кулаком по рулю и заявила:

— Ну конечно! Как же я сразу не догадалась?!

— Что? — Мы с Фирой уставились на нее во все глаза.

— Да ведь неспроста нас после обеда в сон-то потянуло. Ведь что мы пили-то? Вино, так?

Я кивнула.

— А мужики?

— Виски.

Лялька посмотрела на меня, ожидая, что я и без ее подсказки соображу, что к чему. Но, несмотря на то, что я додумалась до всего этого раньше, еще когда сидела в лесу под дулом пистолета, сейчас для Лялькиного удовольствия я сделала вид, что ничего не понимаю.

— Ну что из этого следует? — не дождавшись от меня слов, спросила Лялька.

— Что?

— А то, что в вине было снотворное, вот что. И не зря он под рыбу вместо белого вина красное поставил. В красном осадок не виден. Мы ведь после обеда уснули, мужики — Фира и боцман с забором ковырялись, а сволочь дядя Жора в это самое время беспрепятственно шарил по всему дому — искал очередную коробку конфет. А кстати, куда ты доллары спрятала?

Я похлопала себя по животу.

— Все на месте, не волнуйся. Швейцарский банк!

Между сиденьями показалась перекошенная от ужаса физиономия Фиры.

— Ты что, Марьяночка, все деньги проглотила? — ошарашенно спросил он.

Я засмеялась.

— Да что ж я ненормальная, что ли? Просто в штаны спрятала. Самое надежное место. Всегда при мне, и я чувствую, на месте они или нет.

Лялька с недоверием покосилась на мой живот.

— А как же ты джинсы застегнула? — не поверила она. — Сама же утром говорила, что едва в них влезла. А тут еще после обеда...

Я страдальчески вздохнула.

— Чего не сделаешь ради любви...

Лялька с сомнением покачала головой. То ли она не верила, что я способна на жертвы по отношению к лицам противоположного пола, то ли вообще сомневалась, что нужно это делать.

Я же достала из кармана почтовую квитанцию и помахала ею в воздухе:

— Да шучу я, шучу! Вот! Тридцать тысяч американских долларов с доставкой на дом.

Фира с Лялькой с недоверием уставились на квитанцию.

— Поясни, — потребовала подруга.

— Отправила по почте себе домой. Вернее, Марта Теодосовна сходила на почту и послала бандероль на мой московский адрес. Ценность бандероли составляет сто рублей, — зачитала я содержание квитанции.

— Сколько? — спросила Лялька.

— Сто рублей.

— Сто рублей? — Лялька сдавленно хрюкнула, а потом расхохоталась во весь голос. — Ну сильна, мать, — отсмеявшись, одобрила она. — Не такая уж ты и мямля, как выяснилось.

С чего это Лялька взяла, что я мямля? Никакая я не мямля. Вот и Фира так думает. Я оглянулась и, перехватив взгляд старика, подмигнула ему. Он подмигнул мне в ответ.

— А я с самого начала подозревала, что за деньгами охотится тот, кто про них знает, — с умным видом заявила я. — А кто мог про них знать? Тот, кто работает в Максовой фирме. Вот, дядя Жора, например. Конечно, тридцать тысяч — сумма не такая уж большая, чтобы ТАК из-за нее надрываться. Но, может, у него какие-нибудь финансовые затруднения? Мы же не знаем. И Макс об этом тоже не знал и, как назло, послал его к нам. А тот и рад стараться. На легальном-то положении ему куда как легче было все наши вещички перетрясти и денежки найти. Но ему не повезло. Денег он не нашел и, опасаясь, что Макс действительно скоро может приехать, и у него просто не будет другого случая, решился на крайнюю меру. Завез нас в лес и решил деньги отобрать.

— Интересно, а как же он потом собирался объясняться со своим начальником? — с заднего сиденья подал голос Фира. — Марьяночка бы все Максиму Валентиновичу рассказала.

— А никак, — бросила через плечо Лялька. — Скорее всего ни Марьяночка, ни я, ни ты, дорогой, уже никому ничего бы не рассказали. Эти гады живыми нас из леса не выпустили бы.

— Серьезно? — не поверил Фира.

При упоминании имени Макса я снова машинально открыла крышку мобильника и, нажав специальную кнопку, назвала его имя. Моя сообразительная «Моторола» слушается голосовых команд и может самостоятельно набрать номер телефона. Однако дисплей был мертвый. Я забыла, что телефон-то у меня полностью разряжен.

— Дай-ка твой, — потянулась я к Лялькиному мобильнику, болтающемуся у нее на шее. — Мой что-то не работает. Видать, дядя Жора постарался, пока мы спали.

— И это правильно, — похвалила его действия Лялька. — Ведь если бы твой телефон был в порядке, ты позвонила бы Максу и узнала, что ни в каком Киеве он нас не ждет, и тогда план этого ублюдка не удался бы.

— Но ведь я могла позвонить и с твоего телефона, — возразила я. Правда, до сих пор ни ей, ни мне эта простая мысль почему-то в голову не приходила. А между тем первое, что нужно было сделать, прежде чем отправляться на ночь глядя в вояж, — это как раз позвонить Максу. — Тьфу, ну и дуры же мы! — Я плюнула, откинула крышку Лялькиного мобильника и, увидев потухший дисплей, снова плюнула.

Лялькин аппарат тоже не работал. Похоже, что дядя Жора вытащил из обоих телефонов SIM-карточки. Теперь мы вообще остались без связи.

— Ну что же, — подвела неутешительные итоги Лялька, — деньги по-прежнему при нас, личности, интересующиеся деньгами, тоже в наличии, так что приключения, я думаю, продолжаются. Вот только интересно, доедем мы до дома живыми или нет.

Мы с Фирой боязливо переглянулись. Но, как мне показалось, во взгляде старика мелькнул знакомый огонек, появляющийся всегда в предвкушении приключений.

— А ведь нам еще Викусю забрать надо, да и вещички кое-какие... — деловито напомнил он сзади.

Да, с утратой телефонной связи наше и без того незавидное положение серьезно осложнилось. Ключей от тетушкиной квартиры у меня не было, позвонить ей я теперь не могла — телефоны не работали, адреса подруги, у которой она проживает, не знала. И куда же нам теперь ночью деваться? Просто кошмар какой-то.

Я пригорюнилась и стала смотреть в окно. Однако за окном уже замелькали кварталы окраины Киева.

— И куда мы теперь? — горестно спросила я. — Где до утра кантоваться будем?

— Нам кантоваться некогда, — ответила Лялька и свернула на автозаправку. — Я пока заправлюсь, а ты пойди позвони тетушке. Мы сейчас за ней заедем и сразу же в Москву. Не след нам здесь рассиживаться.

Лялька припарковалась возле крайней колонки, а я, выскочив из машины, прорысила в сторону маленького магазинчика, который, слава богу, работал круглосуточно.

«Действительно, — подумала я, — и чего это я не догадалась, что с любой бензозаправки позвонить можно».

Я распахнула стеклянную дверь, и над моей головой тут же тренькнул маленький колокольчик, оповещающий о прибытии нового покупателя.

Однако никто на колокольный звон не отозвался, и за прилавком, как никого не было, так никто и не появился. Только белобрысый парень, смотревший в углу телевизор (видать, охрана), безразлично окинул меня коровьим взором и снова повернулся к экрану.

— Можно позвонить? — спросила я.

— Здесь магазин, а не телеграф, — не поворачивая головы, ответил белобрысый.

Я схватила с круглых вертикальных витрин, стоявших в торговом зале, несколько пакетов и пару банок.

— Вот, — сказала я. — А купить можно?

Парень окинул меня недобрым взглядом (дескать, ходют тут всякие — работать мешают) и, тяжело подняв со стула рыхлое тело, подошел к прилавку и крикнул куда-то в угол:

— Свет, а Свет, покупатель!

Минуты через две из того угла, куда кричал белобрысый, показалось сначала заспанное лицо немолодой тетки, потом лицо исчезло, и я испугалась, что оно исчезло с концами и я не смогу позвонить. Но вскоре тетка появилась вся целиком и, поправляя на ходу смятую прическу, поинтересовалась, чего мне, собственно, надо. Я вывалила перед ней все, что, не глядя, схватила с витрины, и на всякий случай прибавила еще несколько плиток шоколада.

— Вот, — сказала я и заискивающе посмотрела тетке в глаза.

Но та на меня даже не взглянула, а с безразличным видом стала пробивать чек. Я вытащила деньги, чтобы расплатиться, и, придав своему голосу максимально проникновенный тон, робко пролепетала:

— А можно от вас позвонить?

Тетка молча взяла у меня деньги, отсчитала сдачу и также, ничего не говоря, поставила передо мной телефонный аппарат. Я схватила трубку и... И только тут до меня дошло, что я не знаю номера телефона тетушкиной подруги. Вернее, я его знаю, то есть он записан в телефонном справочнике моего мобильника. Но поскольку тот не фурычит, то соответственно и...

— Ах, чтоб тебя! — выругалась я и шваркнула трубку на рычаг.

Сонная тетка вздрогнула и с недоумением подняла на меня свои нелепо накрашенные глаза. А белобрысый охранник, оторвавшись от телевизора, недовольно спросил:

— Чево там?

Мне ничего не оставалось, как побыстрее ретироваться, и, схватив пакет с покупками, я выскочила из магазина.

Лялькина машина стояла неподалеку от того места, где я ее оставила, и, залитая бензином под завязку, готова была сорваться с места и понестись вперед. Что, собственно, она и сделала, как только я уселась на переднее сиденье рядом с Лялькой.

— Ну что, — спросила она, — куда ехать? Где живет подруга твоей тетушки?

Я готова была зареветь. Ну что я за дура такая. Никогда вовремя не поставлю телефон на подзарядку. Ну вот что теперь делать?

— Не знаю, — чуть не плача ответила я. — Я не смогла позвонить — телефона не знаю.

— Тьфу ты! — плюнула в мою сторону Лялька и поехала туда, куда сама считала нужным.

Я же сидела рядом и, дабы ее не злить, ни о чем не спрашивала. Да, собственно, и спрашивать было не о чем. И так скоро стало ясно, что едем мы к тетушкиному дому.

Подъезжать к самому дому Лялька не стала, а поставила машину в соседнем дворе возле песочницы.

— Правильно, Лялечка, — одобрил ее действия Фира. — Конспирация — это первое дело.

Последние два часа Фира вел себя на удивление разумно и несуетливо. Он быстро и молча выполнял все указания, не тарахтел по своему обычаю и не давал бесконечных советов. Видно, и он понял, что ситуация нешуточная и нам всем в самом деле может грозить серьезная опасность.

Тихо и без лишних разговоров мы подкрались к тетушкиному дому и поднялись на третий этаж. Но перед тем, как войти в подъезд, я посмотрела на окна. Два окна, выходящих во двор, были темными. Что касается двух других, ничего определенного сказать было нельзя. Да и что тут говорить? Ночь на дворе. И в других окнах наверняка света нет, даже если тетушка взяла да и вернулась домой. Но на это рассчитывать не приходилось — не такая она у нас безрассудная.

Теперь предстояло самое неприятное — разбудить среди ночи старую женщину, Веронику Матвеевну. Вот если бы мне позвонили среди ночи, да еще после того, как на днях человека в подъезде убили, я, во-первых, ни за что бы, конечно, не открыла, а во-вторых, просто умерла бы от страха. Впрочем, от страха я умерла бы во-первых. Однако Лялька решительно надавила на кнопку звонка. Он прозвенел в ночной тиши неприятно и тревожно даже для нас. Чего уж говорить о бедной старой женщине...

— А ты хотя бы в ту дверь-то позвонила? — шепотом спросила я. —Ты точно знаешь, что Вероника Матвеевна здесь живет?

Лялька ничего не ответила и снова нажала на звонок. Я нервно сглотнула и приложила ухо к двери. И тут за дверью послышалось едва различимое шуршание и вслед за ним пренеприятнейшее «хр-р-р».

Я отпрянула от двери и с испугом уставилась на Ляльку.

— Кто там? — донесся из-за двери спокойный мужской голос.

Было ясно, что мы ошиблись дверью, и позвонили не в ту квартиру.

— Извините, пожалуйста, — начала Лялька, — мы ищем Веронику Матвеевну.

— Вероника Матвеевна — это я, — ответил мужчина. — А что вам угодно?

Мы с Лялькой удивленно переглянулись.

— Вообще-то нам нужна Виктория Павловна, — сказала я. — Я ее племянница.

— Марьяша? — удивились за дверью, и тут же послышался лязг открываемых замков.

Дверь, сдерживаемая дверной цепочкой, немного приоткрылась, и в образовавшуюся щель тут же просунулась жуткая морда ротвейлера.

— Ой! — испуганно вскрикнула я и отскочила на безопасное расстояние.

— Не бойтесь, не бойтесь, — пророкотал из-за двери бас, — Лорд совсем не кусается, — и над головой собаки (не намного выше ее) показалась голова Вероники Матвеевны.

Ее седенькие букольки спереди были накручены на бигуди, а морщинистая в сильных пигментных пятнах кожа лоснилась от жирного крема. Видать, Вероника Матвеевна очень следила за своим внешним видом. Лорд смотрел на нас неласково и всем своим видом показывал, что его хозяйка просто не в курсе дела, и при случае он очень даже может укусить.

— Вероника Матвеевна! —хором ахнули мы.

Мы совсем забыли, что у этой плюгавенькой старушонки бас такой, что любой архиерей позавидует.

Дверь перед нашими носами захлопнулась, чуть не прищемив ротвейлерский нос, и тут же вновь открылась, но теперь уже во всю ширь.

— Входите, входите, — тихо пробасила Вероника Матвеевна и, ухватив меня за руку, быстро втащила внутрь.

К чести Лорда, ни кусаться, ни лаять он не стал. Вероника Матвеевна потянула нас в глубь квартиры, подальше от входной двери. И только когда мы оказались в просторной, уставленной темной старинной мебелью гостиной, она, приняв шпионский вид, быстро произнесла:

— А Викуши дома нет. Она ведь с того самого дня у подруги скрывается.

Я сказала, что знаю об этом и что нам нужно срочно позвонить этой самой подруге.

— Так ночь же, — удивилась Вероника Матвеевна. — Они, наверно, спят.

— Спят они не наверно, а точно, — сказала Лялька, — но ждать до утра мы не можем. Нам нужно срочно уезжать.

— Вы номер телефона этой самой подруги знаете? — спросила я.

Вероника Матвеевна быстро закивала головой и, открыв старинное бюро, достала маленькую записную книжечку.

— Вот, — сказала она, — нашла...

Я набрала номер телефона тетушкиной подруги и, глубоко вздохнув, приготовилась к объяснениям с двумя немолодыми, разбуженными среди ночи женщинами. Трубку, естественно, сняла тетушкина подруга. «Как там ее зовут?» — стала я припоминать, но не припомнила. Зато она сразу догадалась, кто звонит, и без лишних истерик сразу же передала трубку тете Вике. Вот та уже заблажила:

— Что случилось, Марьяночка? Почему ты ночью звонишь?

«Ну точно квочка, — осердилась я. — Ну раз звоню, значит, нужно».

— Тетя Вика, — без всякого «здрасьте» начала я, — мы сейчас за тобой заедем и сразу же все вместе поедем в Москву. Все равно скоро дачный сезон открывается, так что нечего тянуть. Хорошо?

На другом конце провода воцарилось молчание. Испугавшись, что на линии помехи, я постучала ногтем по трубке, подула внутрь и спросила:

— Аллё?

— Ну как же так, Марьяночка? — тут же отозвалась тетушка. — Я же ничего не приготовила. К чему такая спешка? Лучше вы поезжайте одни, а мы с Фирой попозже подъедем. Мы в деревню съездим, для нас там кабанчика забьют. Приготовим домашней колбаски, сала...

— Тетя! — строго сказала я, — ситуация такова, что нас самих могут забить, как того кабанчика.

Сказала и прикусила язык. Совсем сдурела со всеми этими ужасами. Разве ж можно такие вещи пожилому человеку говорить?

— Это я шучу, тетя Вика, — тут же поправилась я, — шучу. Понимаешь? Просто мама приезжает в Москву на три дня, — на ходу начала я врать, — и очень хочет повидаться с тобой и с Фирой.

— Ой, Наташенька приезжает! — обрадовалась тетушка. — Вот радость-то! — Но вспомнив, что ехать нужно прямо сейчас, без всякой подготовки, опять застонала. — Но все-таки как же так? Как же можно ехать с пустыми руками?

Обычно, когда тетушка с Фирой собираются к нам в гости, к поездке они готовятся очень серьезно и в течение продолжительного времени. Они действительно едут в деревню и покупают там кабанчика. Потом из этого кабанчика тетя Вика готовит всякие разные вкусности — от домашней колбасы и сала до консервированного мяса и копченых рулек. В общем, много чего готовит. Кроме того, там же в деревне они покупают несколько десятков отборных деревенских яиц — куриных и гусиных. Плюс к этому в обязательном порядке приобретается пара уток, индейка или гусь (смотря по обстоятельствам). А уж если говорить о консервации, которую привозит с собой тетя Вика, то всяким там банкам, баночкам, банулечкам, как говорится, просто несть числа. И вот теперь я, видите ли, предлагаю тетушке вот так просто с пустыми руками взять да и отправиться в гости к любимому братцу, то есть к моему отцу, Викентию Павловичу, и к любимому внуку, то есть к моему сыну, Степану... Это было выше тетушкиных сил. И она заплакала в трубку...

— Тетя Вика, — прервала я ее горе, — мы сейчас находимся у Вероники Матвеевны, скажи, куда за тобой заехать.

— Ой, — сразу же перестала плакать тетушка, — Марьяночка, у Верочки (так она назвала свою соседку) есть запасной ключ от моей квартиры. Ты возьми там для меня мое вишневое шелковое платье с оборочками, кофту шерстяную коричневую, сарафан в цветочек, халат зеленый атласный и еще другой халат...

Тетушка, кажется, собралась перечислить весь свой гардероб, который намеревалась прихватить с собой в Москву, но я ее быстро остановила.

— Так, значит, у Вероники Матвеевны есть запасной ключ?! — Я оглянулась на соседку, а та быстро закивала головой. — Ну тогда все просто отлично. Сейчас я быстренько соберу все твои вещи и где-то через час буду у тебя. Все, тетя Вика, целую. Пока.

Не дав тетушке договорить про какой-то сарафан в цветочек, который она обязательно просила прихватить с собой, и взяв у Вероники Матвеевны ключи, я поспешила на выход.

Лялька с Фирой и Вероника Матвеевна с Лордом потопали следом.

Старушка семенила позади всех и по пути шепотом сообщала о событиях последних дней.

— А вы знаете, что сразу же после вашего отъезда в нашем подъезде человека убили? — бухтела она. — И не кого-нибудь, — она сделала страшные глаза, — а как раз того, кто за конвертом приходил. Вы про конверт-то помните?

Я кивнула. Еще бы нам не помнить про конверт. Мы бы и рады про него забыть...

Мы прошли в гостиную. Прежде чем включить свет, я подошла к окну и плотно задернула шторы. Шторы у тети Вики были бархатные, тяжелые. Их, кажется еще брат тетушкиного мужа после войны из Германии привез. Такие шторы для светомаскировки — просто находка. Но тем не менее рисковать я не стала и вместо верхнего света, то бишь люстры, включила торшер. Нам же в конце концов не иголки на ковре собирать, а только сориентироваться в пространстве, а для этого и сорокаваттной лампочки довольно. Это я так сначала подумала. Однако после того, как эта лампочка осветила комнату, и я увидела, что эта комната собой представляет, я тут же машинально включила люстру.

— Ни хрена себе! — ахнула Лялька, обозрев вселенский погром.

— Господи, господи, господи... — как заведенная затарахтела Вероника Матвеевна и быстро-быстро закрестилась.

Мы с Фирой от увиденного просто дар речи потеряли. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что здесь был произведен обыкновенный обыск. Правда, Вероника Матвеевна этого не поняла и тоненько заголосила:

— Обокрали-и-и...

Никто не обратил на старушку внимания. Все занялись делом. И времени на «охи» и «ахи» ни у кого не было. Ведь если кто-то побывал в тетушкиной квартире один раз, а мне почему-то думалось, что это была не милиция, то нельзя исключать возможности повторного визита. А это нам было сейчас ни к чему.

Фира первым делом бросился в кладовку за консервацией. И хотя я кричала, что нам сейчас совсем не до банок, он стал быстро подтаскивать в прихожую банки с маринованными огурцами, помидорами, баклажанами, патиссонами и прочее, и прочее, и прочее...

Я не стала терять время на объяснения, что все равно мы не сможем все это запихнуть в Лялькину машину, да и времени на загрузку у нас нет, а, раскрыв платяной шкаф в тетушкиной спальне, стала методично выбрасывать из него все, что было похоже на летнюю одежду, и сваливать это на кровать.

Когда горка из платьев, сарафанов, кофт и юбок выросла до внушительных размеров, я завернула все это прямо в одеяло и потащила в прихожую.

Итак, с вещами было покончено. И теперь нужно было проверить электроприборы, краны, холодильник и все остальное...

Все-таки тетя Вика не на один месяц уезжает и появится здесь теперь уже не раньше октября.

Впрочем, если бы что-то было не в порядке, то этот непорядок обнаружился бы еще несколько дней назад, когда тетя Вика во избежание встречи с милицией покинула родные стены и обосновалась у своей подруги (опять забыла, как ее зовут).

Однако, как бы там ни было, но я, заглянув в ванную и проверив, хорошо ли закручены краны, на всякий случай общим вентилем перекрыла холодную и горячую воду, а после этого прошла в кухню. Здесь ситуация была намного сложнее. Поскольку тетушка была рачительной и запасливой хозяйкой, то холодильник ее был доверху забит всякой всячиной, а под раковиной в ящиках для овощей лежали картошка, морковка, свеколка и много чего еще. Всего и не перечислишь. Разбираться со всем этим у нас времени, естественно, не было. Оставалась одна надежда на Веронику Матвеевну. И нужно было срочно перебазировать все это в ее квартиру. Однако вряд ли у соседки найдется запасной холодильник, чтобы можно было бы запихнуть в него все это гастрономическое многообразие.

В растерянности я присела на корточки возле раковины и уставилась на ящички с овощами. Рядом с ними, ко всему прочему, стояло еще и помойное ведро, которое, кстати, не выбрасывали с тех самых пор, как тетя Вика покинула свою квартиру.

«А это нужно выбросить в первую очередь», — подумала я и, потянув за края мусорного пакета, вытащила его из ведра.

Дабы убедиться, что ведро мы оставляем чистым, я на всякий случай заглянула внутрь. Но, как назло, на дне блестела лужица. Видать, пакет прорвался, и что-то жидкое протекло в ведро. Вот всегда так, когда торопишься... Теперь надо было мыть ведро.

Я потащила его в ванную, открыла кран, но вода не полилась — я ведь уже перекрыла всю воду. Чертыхаясь и злясь на себя и на все на свете, а больше всего на Макса, из-за которого у нас теперь все идет наперекосяк, я собралась было уже попросту выбросить это ведро где-нибудь на улице по пути к машине, когда до моего носа донесся легкий запах алкоголя. В этот самый момент мимо меня с очередными трехлитровыми банками пронесся Фира.

Я повела носом в его сторону и строго спросила:

— Это еще что такое? Нашел время!

— Не ругайся, Марьяночка, — ответил он на бегу. — Хоть что-то возьмем. Вике все не так обидно будет. — И он рысью побежал дальше.

Вроде бы дед не пил, от него не пахло. Но тем не менее мое чувствительное обоняние определенно учуяло запах алкоголя и не просто алкоголя, а рома или джина. Правда, откуда доносился этот запах, было непонятно.

Я повертела в руках мусорное ведро, осматриваясь, куда бы его лучше поставить, чтобы, уходя, не забыть прихватить с собой, и тут поняла, что запах шел как раз именно из ведра.

«Странно как-то, — подумала я, — с чего бы это тетя Вика стала что-то выливать в ведро, для этого раковина есть или унитаз».

И тут я вспомнила... Ну конечно же! Как же я сразу не поняла? Ведь перед нашим отъездом я выбросила в ведро одну совершенно раздавленную коробку конфет. Там все «Яйца Фаберже» были раздавлены абсолютно всмятку, а все коньяки, ромы и ликеры смешались в один общий коктейль, приправленный шоколадом вперемешку с расписной фольгой. Коробку тогда тетя Вика сразу на помойку вынесла, а вот яйца выбросила в ведро.

— А ведь это еще одна коробка, — сказала я сама себе. — Как же это я про нее забыла?

Теперь эти коробки интересовали меня уже не меньше, чем дядю Жору.

Я снова притащила в кухню мусорное ведро и, натянув на руки хозяйственные перчатки, в которых тетя Вика по праздникам моет посуду, стала методично вытаскивать из мусорного пакета всякие разные объедки и бросать их в ведро. Вообще-то обычно тетя Вика перчатками не пользуется. Но раза два в году она вспоминает, что за руками надо следить и что от частого пребывания в воде они портятся. И тогда она натягивает на себя перчатки, с превеликими мученьями моет посуду, разбивая при этом несколько чашек и тарелок, страшно ругается, забрасывает перчатки куда подальше и не вспоминает о них до следующего раза.

Мятые «Яйца Фаберже» обнаружились почти на самом дне. И это закономерно. Так называемый закон бутерброда вкупе с визит-эффектом. То есть, если ты что-то ищешь, то найдешь это только в самом конце, если, конечно же, найдешь.

Я вытащила первый осколок от шоколадного яйца и повертела его в руках. Ничего примечательного. Вымазанный в кетчупе и приправленный вареной морковкой, он издавал малоизысканный запах. Я разломила кусок пополам и осмотрела теперь уже два малоприятно пахнущих куска. К внутренней стенке одного из них прилип какой-то орешек. Я машинально провела по нему пальцем, отковырнула и попыталась зачем-то раздавить, но не тут-то было. Орешек был твердый, как камень.

«Крепкий орешек», — подумала я и потерла его между пальцами.

На руках у меня были резиновые перчатки — хозяйственные, а не хирургические, но тем не менее даже через довольно плотную резину я почувствовала, что этот так называемый орешек имеет вполне определенную геометрическую форму.

Я быстро сдернула с рук перчатки и, подбежав к раковине, открыла кран, чтобы промыть «орешек» под водой. Но воды не было.

— О, черт, — выругалась я. — И зачем я только краны перекрыла?

Я схватила тряпку, которой тетя Вика обычно стирает крошки со стола, и, сунув в нее «орешек», потерла его между пальцами. Когда же я раскрыла тряпицу и увидела то, что там лежало, вопросов у меня уже больше не было. К дяде Жоре не было. Но зато появилось много вопросов к Максу.

Разбираться с остальным мусором у меня не было времени. Поэтому я достала с полки еще несколько мусорных пакетов, засунула липкий и грязный пакет с остатками мусора один в другой, третий, пятый... перетянула последний черной аптечной резинкой и положила все это в обычный полиэтиленовый пакет с ручками.

В кухню заглянула Лялька.

— Ты чего здесь застряла? — спросила она. — Ехать надо. Все вещи мы уже отнесли в машину.

— Молодцы, — похвалила я. — Но что делать со всем этим? — Я показала на распахнутый холодильник и на овощи под раковиной.

— Веронике Матвеевне отдадим, — сказала Лялька и, позвав старушку, в двух словах объяснила ей, что разбираться со всеми этими продуктами у нас совершенно нет времени, и, если она не заберет их себе или не выбросит на помойку, то здесь просто заведутся крысы.

— Свят-свят, — перекрестилась старушка. — Не беспокойтесь, все сделаю, все уберу, порядок наведу. К приезду Вики будет полная чистота.

Теперь нам надо было быстро забрать тетю Вику от подруги и рвать когти из города.

Я еще раз осмотрела квартиру, проверила газ, краны и электричество. Все было отключено.

— Ну с богом, — сказала я и взялась за ручку двери. Но тут Вероника Матвеевна совершенно не к месту вспомнила про милицию, которая дважды уже приходила и спрашивала про двух девушек из Москвы на джипе.

— Так что им сказать, когда они опять придут? — спросила она с невинным выражением лица.

Я посмотрела на потолок и вздохнула.

Интересно, а откуда эта самая милиция вообще узнала про двух каких-то девушек из Москвы? Кто ей мог об этом напеть?

Я строго посмотрела на Веронику Матвеевну. Но та, сразу меня поняв, быстро пробасила:

— Не я, не я. Вот те крест, не я. Никому ни полслова.

Я махнула рукой. Скорее всего про нас в милиции рассказала Максова компаньонша, Зоя Адамовна. Наверняка ее вызывали в связи с убийством ее сотрудника (зятя, кстати). Ну а она, естественно, рассказала про то, что тот отправился за документами, которые привезли из Москвы. Правда, откуда она узнала про то, что нас двое, ну в смысле, что две девушки. Впрочем, это не загадка. Когда мы с Лялькой загружались в машину, чтобы отправиться на поиски Фиры, нас провожали тетя Вика и Вероника Матвеевна, и это видел весь двор. Так что рассказать про нас в милиции могла любая бабулька из дома.

— Вероника Матвеевна, — сказала я, — надеюсь, вы не думаете, что убийство в подъезде как-то связано с нами, то есть я хотела сказать, что мы к этому имеем отношение?

Соседка испуганно вытаращила глазки и неуверенно кивнула.

— Мы сами еще пока ничего не понимаем, — продолжила я, — но, возможно, и нам угрожает опасность... — После этих слов Вероника Матвеевна снова мелко закрестилась и чему-то быстро-быстро закивала. — Поэтому будет лучше, если вы никому не расскажете о нашем визите, и я очень вас прошу не открывайте незнакомым людям дверь, особенно по ночам. Ваш Лорд — пес, конечно же, внушительный, но если что... даже он не сможет вас защитить.

Вероника Матвеевна заметно сбледнула с лица и снова закрестилась. Так она и крестилась, пока семенила к своей двери, пес трусил следом. Мы подождали, пока за ними закроется дверь, и спустились вниз. Лялькина «судзука» стояла возле дома за углом.

— Ты ж оставляла машину в соседнем дворе, — удивилась я. — Как она здесь оказалась?

Лялька, засовывая в багажник последние баулы, которые мы притащили из тетушкиной квартиры, проворчала:

— А как бы мы перетаскали туда двадцать трехлитровых банок? — Она кивнула в сторону Фиры. — Он за эти банки удавиться готов...

Фира подскочил сбоку и стал проворно помогать Ляльке запихивать никак не поддающийся укладке тюк с тетушкиными платьями.

— А как же Лялечка, — заискивающе загнусил он, — Викуся так старалась, так готовила... И все для своих родных, все для своих любимых. Знаешь, как бы она расстроилась, если бы мы ничего не прихватили. Впрочем, она все равно расстроится, — добавил он и с усилием надавил на тюк. Внутри что-то хрустнуло.

— Ой! — Фира отскочил от машины и с испугом оглянулся на меня.

Я только рукой махнула. Обычное дело. Маленький, сухонький Фира вечно все крушит вокруг, точно слон в посудной лавке.

Наконец мы загрузились в машину и вырулили на проспект. Отсюда до тетушкиной подруги было рукой подать.

Тетя Вика ждала нас, будучи в полной боевой готовности. Она открыла дверь сразу же, как только я прикоснулась к звонку, и даже не спросила, кто звонит. Вот же беспечные бабки. Мало ли кто может звонить среди ночи. И что, теперь всем двери открывать? Но отчитывать тетушку я не стала — некогда было. Мы только поздоровались с ее подругой (я, кстати, ее уже видела когда-то, вот только забыла, как зовут) и, тут же попрощавшись, быстро спустились вниз к машине.

Тетушка с Фирой расположились на заднем сиденье среди тюков, я — впереди, едва найдя место для ног, поскольку на полу батареей стояли банки с помидорами и огурцами, а Лялька — за рулем. Ей повезло больше других. Она сидела свободно, ничем не стиснутая, не то что мы. Но мы не жаловались. Мы так рвались душой в Москву, что готовы были терпеть любые телесные неудобства. Я ужасно соскучилась по дому, по родным. Очень хотелось позвонить Степке и отцу. Но за окнами была ночь, а ночью все спят. Впрочем, даже если бы сейчас был день, позвонить все равно было бы невозможно — телефоны-то не работают.

«Вот же гад, этот дядя Жора, — мысленно выругалась я. — Из-за него мы теперь до самой Москвы будем ехать без связи. А если с машиной что-нибудь случится? Мы же даже не сможем вызвать аварийку!»

Впрочем, раньше, до изобретения сотовой связи, мы как-то без нее обходились. Ну, значит, и теперь обойдемся.

Я сложила руки на груди, засунула кисти поглубже в рукава свитера и, поелозив задом на сиденье, приготовилась к многочасовой езде.

«Надо будет Ляльку сменить на полпути», — подумала я и благополучно заснула.

Проснулась я от толчка. Я открыла глаза и посмотрела в окно. Ничего особенного там не было — темень, лес, дорога.

Я повернулась к Ляльке.

— Что случилось? — спросила я.

Лялька вышла из машины и, обойдя ее спереди, открыла дверь с моей стороны.

— Меняемся, — устало бросила она. — Не могу больше. Чуть не уснула за рулем. — Эй, на корме! — вдруг крикнула она Фире и тете Вике. — Спать дома будете. Давай, Фира, трави свои байки, да погромче и посмешнее, чтобы Марьяшка за рулем не уснула.

Фира спросонок не сразу понял, что от него требуется, а когда разобрался, очень обрадовался. Не часто ему доводится насладиться всеобщим вниманием, обычно предлагают прекратить врать и замолчать. И, как бравый солдат Швейк, которого, если просили, ни минуты не раздумывая, с полуоборота начинал рассказывать какую-нибудь историю, Фира тут же стал врать про свои удивительные похождения в славном городе Париже на прошлое Рождество. Потом он как-то гладко перепрыгнул на историю своего рождения и так заврался, что вскоре стало понятно, что он в популярном виде пересказывает библейскую историю рождения аж самого Христа (его, дескать, Фиру, мамаша тоже в хлеву родила), которую он скорее всего почерпнул из американского мультфильма.

— Постой, постой, какие овечки? — встрепенулась уснувшая было тетя Вика. — Ты же сам рассказывал, что родители твои в городе жили.

Фира приостановился на полуслове, недовольно глянул на тетушку и, отмахнувшись, продолжил:

— Ну и что, что в городе. — Вопрос тети Вики его не обескуражил. — Папаша с мамашей поехали на прогулку на лошадях, а тут у мамаши как раз роды и начались. Ее кобылка-то понесла, молодая была кобылка, резвая, — продолжал врать Фира, — мамаша испугалась и преждевременно родила.

— Выкидыш, что ли, был? — сквозь смех спросила Лялька.

— Ничего не выкидыш, — не понял намека Фира. — Папаша лошадь догнал, мамашу с лошади снял, а тут как раз хлев поблизости...

Мы дружно захохотали.

— Фира, ну сколько же можно врать? — сказала я, отсмеявшись. — Как это женщина на сносях может поехать кататься верхом? Врешь ты все!

Фира сзади возмутился:

— Ну я прям не знаю... То говорите, расскажи что-нибудь смешное, то не ври. Вам не угодишь.

Однако требуемый результат был достигнут. Мне совершенно расхотелось спать, и даже Лялька несколько приободрилась. Она наотрез отказывалась вздремнуть, мотивируя это тем, что не может оставить без присмотра любимую машину, и предложила хором сочинять стихи, потом стала рассказывать анекдоты, потом петь песни. На песнях она спеклась и, прислонив голову к окну, все-таки уснула. Мы не стали ее будить своими музыкальными экзерсисами и, исполнив напоследок колыбельную, плавно перешли на прозу. Фира с тетей Викой всю дорогу беспрерывно болтали про всякую ерунду и при этом через каждые пять минут кто-нибудь из них обязательно спрашивал, хорошо ли я их слышу. На самом деле они хотели убедиться, что я не сплю.

А я, если честно, спать вовсе и не хотела. У меня не такая слонопотамная нервная система, чтобы после всей сегодняшней нервотрепки взять и так вот вырубиться, как Лялька. Я лично всю дорогу пребывала на взводе. Все время посматривала в юркало заднего вида и опасалась погони. И, если позади вдруг показывались огни фар какой-нибудь машины, вся моя спина гут же покрывалась холодным потом. Так что вскоре я стала всерьез опасаться, что по прибытии в Москву могу свалиться с капитальным радикулитом.

Однако, несмотря на страх перед преследователями и беспрерывное тарахтенье Фиры, мыслями я постоянно возвращалась к Максу. В сотый раз я уже задавала себе вопрос, какова его роль во всей этой катавасии. Сначала он подсовывает мне эти чертовы коробки, а потом сам же посылает за нами погоню. Какой во всем этом смысл? С первого взгляда никакого. Ну допустим, что они срочно ему понадобились. Так позвонил бы по телефону, я бы их с радостью вернула. На черта они мне сдались! Нет, тут что-то не так. Скорее всего дядя Жора действовал самостоятельно в своих собственных интересах. И не за долларами он гонялся, как теперь выяснилось, а...

Впрочем, нет. Тут тоже как-то ничего не складывается. В Большие холмы дядю Жору как раз прислал Макс. И первая коробка, кстати, пропала именно после того, как я сдуру проболталась Максу о нашем местонахождении. Вот черт, опять Макс. Но зачем ему все это надо? Непонятно. А ведь говорил, что любит, даже переехать в апартаменты предлагал и вообще... намеки всякие делал на будущее. А теперь все мое будущее заключается в том, чтобы доехать до Москвы живой и невредимой и чтобы по дороге с нами не приключилась какая-нибудь пакость вроде той, что произошла с тем несчастным «Фольксвагеном».

Я посмотрела на Ляльку, которая крепко спала, уперевшись виском в стекло, и не подозревала, какую бомбу я везу в багажнике в мусорном пакете.

«А знала бы, не спала бы сейчас, как младенец», — подумала я и, уставившись на дорогу, снова вернулась мыслями к Максу.

Какова же все-таки его роль во всем?

Поверить в оголтелую вероломность любимого мне было трудно, а если честно, я этого просто не хотела.

Начало светать. Дорогу теперь было видно хорошо, однако и нас на ней стало видно на «отлично».

Я с беспокойством посматривала в зеркало заднего вида, опасаясь увидеть на горизонте дядю Жору.

Вообще-то идея возвращения в Москву на Лялькиной машине с самого начала показалась мне утопичной. Лучше всего было бы отправиться поездом или самолетом. Но что тогда делать с «судзукой»? Не бросать же ее без присмотра в чужом городе.

От Киева до Москвы вообще-то одна дорога, если не считать проселочных. Так что вероятность того, что дядя Жора может нас догнать, достаточно велика. А в том, что он обязательно бросится за нами в погоню, я лично совершенно не сомневалась. Конечно, у нас было преимущество во времени. Мы же оставили своих обидчиков в лесу и без транспорта. И пока они доберутся до города, пройдет не один час. Но ведь и мы потеряли время на заезды к тетушке. И как бы так не получилось, что наша фора равна теперь нулю. А встречаться с дядей Жорой на пустынной дороге совершенно не хотелось. Посему лучше всего было бы съехать с шоссе на проселочную дорогу и добираться до Москвы окружными путями. Иначе, не ровен час, могут у нас быть очень серьезные неприятности. И стариков еще с собой зачем-то взяли...

Может, лучше было бы оставить их в Киеве?

Хотя, если вспомнить, какой погром учинили в тетушкиной квартире, то оставаться в городе им было небезопасно.

А может, все же лучше было бы остаться?

Мысли в моей голове метались с такой же скоростью, с какой пролетали мимо елки и березы. А я ехала со скоростью сто пятьдесят километров в час. Так быстро я ни разу в жизни не ездила. Страх гнал меня вперед без оглядки…

Впрочем, не без оглядки. Напротив, я постоянно оглядывалась назад, выискивая на горизонте дядю Жору и его черный джипище.

Но вскоре бояться в одиночку мне надоело, и я толкнула Ляльку.

— Ляль, просыпайся, — позвала я.

Та открыла глаза, посмотрела по сторонам, убедилась, что до Москвы еще далеко, и возмутилась, зачем ее разбудили.

— Карту посмотри, — бросила я ей на колени атлас дорог. — Другую дорогу искать надо. Не ровен час, дядя Жора с Китом объявятся. Я уже и так удивляюсь, почему они нас до сих пор не догнали.

Лялька оглянулась назад, поискала глазами черный дядин Жорин джип, но, не обнаружив на горизонте ничего похожего, уткнулась в атлас.

— Ну что, — не вытерпела я (уж слишком долго она изучала карту), — нет, что ли, другой дороги? Хоть в лес сворачивай и отсиживайся там до следующей ночи.

Лялька на мои реплики не реагировала и по-прежнему изучала карту.

— Вот что, — сказала она наконец, — в Москву будем возвращаться через Тулу.

— Через Тулу? — удивился сзади Фира. — Дык это большой крюк получится.

— Подальше положишь — поближе возьмешь, — парировала Лялька. А мне сказала: — Примерно через двадцать километров будет поворот на Сухиничи. Сворачивай туда, а оттуда дуй прямиком до Тулы. Ну а уж от Тулы до Москвы рукой подать.

Я с энтузиазмом вжала педаль газа в пол и погнала, что есть мочи, к вожделенному повороту. Моя бы воля, я бы прямо сейчас куда-нибудь свернула, только бы спрятаться от возможного преследования.

Вскоре мы действительно заметили на дороге указатель. На Сухиничи надо было сворачивать направо. Я в последний раз посмотрела назад, на дорогу и, не обнаружив черного джипа, вздохнула с облегчением. Сейчас съедем с шоссе и благополучно затеряемся среди деревень. Крюк, конечно, придется сделать немалый, но что это значит по сравнению с пистолетом дяди Жоры и кулачищами Кита.

Впрочем, все оказалось не так страшно, как мы думали, и на заметание следов ушло не более двух часов. Так что к Москве мы подъезжали еще засветло. Впрочем, в город въезжать не стали, а сразу же отправились на дачу. Во-первых, старики — Фира и тетушка всегда, когда приезжают в гости, живут на даче, а во-вторых, сейчас это самое безопасное место. Макс не знает, где находится наша дача, — не успел еще побывать в гостях. А значит, и никто из его окружения об этом тоже не знает. И главное, что об этом не знает дядя Жора.

В общем, решено было до лучших времен затаиться в пригороде. А какими они будут, эти лучшие времена, я еще пока не знала. Вот приедем, обустроим стариков и будем думать, что делать дальше — сразу в милицию идти или еще погодить. Я даже отцу поэтому не стала звонить. А то, как узнает, что мы уже на подъезде к городу, так сразу же примчится повидать свою дорогую сестрицу и не менее дорогого в прямом и переносном смысле Фиру (уж очень дорого обходятся нам его фокусы). Мне же сейчас было не до него и вообще не до кого.

Но, как говорится, мы предполагаем, а бог располагает...

Короче, отец уже был на даче. Его машина стояла во дворе, а все окна в доме были распахнуты настежь. Видать, отец дом проветривал после зимы.

Дачный поселок не встретил нас цветущими садами и обилием цветов, как в Больших холмах. Да и что говорить, листья на деревьях и те еще толком не распустились. Одна только молодая травка радовала глаз ядреной зеленью. Да еще свежий воздух. Уж что-что, а воздух у нас хорош. Вот как выйдешь из машины, как вздохнешь, аж голова кружится.

— Хорошо-то как! — воскликнула тетя Вика, выбравшись из машины и с усилием разгибая поясницу. — Прямо рай!

А из дома навстречу уже торопился отец.

— Вика! — кричал он. — Родная! Как я рад!

Он обнял и расцеловал сначала сестру, а потом Фиру.

— Ну, как дела, старина? — спросил он у Фиры. — Где тебя черти носили? Мы тут с ума посходили — всё беспокоились, куда ты подевался. Загулял, что ли?

Пока они здоровались и целовались, мы с Лялькой начали разгружать машину. Мы вытаскивали тюки, баулы, сумки, коробки и сваливали все это прямо на траву, так что вскоре возле Лялькиной «Судзуки» выросла целая гора добра. И как только все это уместилось в небольшом, в общем-то, джипчике?

— Что это у вас вещи как-то по-цыгански упакованы? — удивился отец. — Что это за тюки?

— Некогда было по чемоданчикам раскладывать, — брякнул Фира, — гнались за нами.

Услышав это, отец удивленно замер возле раскрытого багажника.

— Что значит гнались? — не понял он.

Я махнула на Фиру рукой, делая вид, что старик опять завирает.

— Потом, все потом, — сказала я. — Давайте сначала разгрузимся и, если можно, поедим. — Пап, у тебя ничего съестного нет? Мы почти сутки не ели.

Отец видно хотел спросить, почему это мы сутки ничего не ели, но передумал и растерянно развел руками.

— Я ж не знал, что вы сегодня приедете. Я, кстати, звонил тебе, да у тебя телефон не работал.

Он окинул взглядом нашу компанию из четырех человек и сообщил, что из съестного имеются только пельмени и копченая колбаса.

Этого было вполне достаточно. Ужин мы приготовили из того, что было, и буквально за какие-то пятнадцать минут. И надо сказать, что, несмотря на то, что времени и терпения на приготовление разносолов у нас не было (есть очень хотелось), он получился вполне приемлемым и даже из трех блюд. На первое были поданы пельмени с бульоном. Это делается очень просто. В кипящую воду бросаются мороженые пельмени, а затем туда добавляется наша фирменная приправа, которую тетя Вика засаливает на зиму и в которую входят помидоры, перец, укроп, лук, петрушка и еще что-то. В общем, благодаря этой приправе любой самый невыразительный суп приобретает неожиданно пикантный вкус и весьма привлекательный вид. На второе мы по-братски поделили колбасу, добавив к ней фаршированный перец из привезенных нами банок, а также всякие разные маринованные огурчики, помидорчики, грибочки и фигочки...

А вот к чаю у нас ничего не было.

— Жалко, что у нас все конфеты украли, — хохотнула Лялька. — Сейчас бы очень пригодились.

— Что? — снова испугался отец. — Вас, что, ограбили? — Он отставил от себя тарелку и, позабыв про правила хорошего тона, поставил на стол локти и уставился на нас с Лялькой. — Что там у вас произошло? Я еще по телефону почувствовал, что ты мне чего-то не договариваешь. — Отец погрозил мне пальцем. — Давайте-ка рассказывайте.

Мы подробно рассказали про все перипетии нашей поездки, не забыв упомянуть и про труп в подъезде, и про разбитый «Фольксваген» на дороге с похожими на мои номерами, и про дядю Жору.

Отец только охал и периодически повторял:

— Надо было мне с вами ехать. Зря я не поехал.

Когда он сказал это в пятый раз, Фира не выдержал и съязвил:

— Надо было, надо было! Так что ж ты не поехал?! Небось опять из-за какой-нибудь юбки девчонок одних бросил!

Отец мгновенно окрысился.

— А ты вообще бы лучше помолчал! — накинулся он на Фиру. — Из-за кого весь этот сыр-бор затеялся?!

Они с Фирой препираются постоянно и по любому поводу — такие вот характеры. Никогда ни в чем друг другу не уступят. Фира уже открыл было рот, чтобы возразить, но я, не дав разгореться перепалке, сделала важное заявление:

— Я знаю, что они искали, — сказала я драматическим голосом.

Все уставились на меня.

— Что? — хором спросили Лялька и Фира.

— Кто? — не понял отец.

Я велела им подождать одну минуту и отправилась на террасу за пакетом с привезенным из-за границы мусором.

Когда я вернулась в гостиную, которая, к слову сказать, являлась одновременно и столовой, вся грязная посуда, оставшаяся после ужина, была уже убрана, и Лялька намывала ее, стоя возле раковины за барной стойкой. Если гостиная и столовая располагались у нас в одном помещении, то кухня все-таки была несколько отделена барной стойкой. Но в принципе и она тоже была тут же, где и все остальное. Такой вот американский вариант, когда все вместе.

Хотя раньше у нас на даче было все по-другому — сплошные перегородки и маленькие комнатки. Но после того, как отец впервые съездил в Америку, он предложил все перегородки попереломать и все комнатки-клетушки объединить. В результате получилось одно большое просторное помещение, где мы гужуемся теперь всей семьей да еще со всякими разными друзьями и подругами в придачу.

Я подошла к столу и, подняв перед собой мусорный пакет, перевязанный резинкой, потрясла им перед глазами домочадцев.

— Вот! — объявила я. — Вот она — «бомба»! — и, бросив пакет на пол, нагнулась за газетами, чтобы застелить ими стол. Не раскладывать же мусор прямо на скатерти.

Последовавшая за этим реакция родственников была неадекватной. Тетя Вика схватилась за сердце и приготовилась потерять сознание, Фира упал на пол и прикрыл голову руками, отец сбил меня с ног, благо, это было несложно, поскольку в этот момент я как раз нагнулась за газетами, и навалился на меня всем телом, а Лялька, подхватив с пола мусорный мешок, одним движением лихо выбросила его в окно. После этого в комнате воцарилась гробовая тишина. Я на всякий случай тоже помолчала и полежала на полу, не дергаясь, но потом, когда мне это уже надоело, я заерзала и придушенно спросила:

— В чем дело-то? Что за цирк?

Лежавший рядом Фира приподнял ладошку от головы и, поглядев на меня одним глазом, прошептал:

— Сейчас рванет, подожди.

— Кто рванет? — тоже шепотом спросила я, но потом, поняв, что он имеет в виду, зашлась в беззвучном смехе.

Я-то говорила о бомбе в переносном смысле, подразумевая ошеломляющую информацию. А они приняли мои слова за чистую монету.

Лежать на полу под тяжелым телом отца, бросившегося закрыть меня от предстоящего взрыва, было неудобно. А после того как я еще и насмеялась вволю, я настолько ослабла, что с трудом смогла подняться на ноги.

— Черт знает что, — пыхтела я, вставая и отряхиваясь. — Ничего сказать нельзя. — Я посмотрела в сторону раскрытого окна, а потом на Ляльку — Ну и зачем ты вышвырнула пакет с мусором?

Лялька вылезла из-за буфета, где сидела на корточках, прижавшись спиной к стене, и осипшим голосом пролепетала:

— Ты же сама сказала, что это бомба.

Я вздохнула и, подняв с пола Фиру, посадила его рядом с тетушкой на диван.

— Это я в переносном смысле, — сказала я. — Вы что, не понимаете? Где вот теперь искать этот пакет в темноте?

Родственники постепенно начали приходить в себя.

— Как в переносном? — спросил отец. — Так это была не бомба?

Я достала из шкафа большой мощный фонарь и направилась к выходу.

— Да какая, к черту, бомба, — ответила я и вышла на улицу.

Все тут же потянулись вслед за мной, за исключением тети Вики, которая все еще не могла прийти в себя и сидела на диване, обмахиваясь какой-то брошюркой вместо веера.

Мы же отправились на поиски мусорного пакета, который, к слову сказать, как сквозь землю провалился.

Мы уже обшарили весь участок перед домом, осмотрели каждую пядь земли, но пакета нигде не было. Просто мистика какая-то. И куда Лялька могла его зафиндилить?

Мы снова вернулись к дому и, мысленно прикинув траекторию полета мусорного пакета, повели поиски по второму заходу. Однако усилия наши были тщетны.

И тут Лялька не выдержала.

— Да пропади он пропадом, этот пакет, — плюнула она. — Что там такого необыкновенного, чтобы полночи лазить за ним по кустам? Золото и бриллианты что ли? — Лялька направилась было к дому, но я схватила ее за рукав.

— Про золото не знаю, а бриллианты точно были, — прошептала я и опасливо оглянулась по сторонам. — В шоколаде спрятаны...

Лялька вытаращилась на меня во все глаза и застыла на месте.

— Правда, правда, — заверила я ее, — сама видела.

Немного постояв и потаращившись, Лялька наконец вышла из ступора и, ни слова не говоря, вернулась на исходную позицию, то есть к окну, из которого был выброшен пакет. Теперь она приступила к поискам уже совсем с другим настроением. И это, надо сказать, тут же принесло положительные результаты. Встав спиной к окну, Лялька мысленно отследила траекторию полета мусорного мешка, тщательно осмотрела возможную площадь его падения и, не найдя ничего на земле, задрала голову вверх и стала осматривать деревья. И очень скоро она обнаружила нашу пропажу на яблоне. Правда, мешок висел довольно высоко и дотянуться до него невооруженной рукой было практически невозможно.

— Тут лестница нужна, — сказал отец. — Может, отложим до завтра? Чего мы будем мучиться сейчас в темноте.

Но мы с Лялькой ничего откладывать до завтра не собирались, да и лестница нам не понадобилась. Манимая бриллиантовым блеском, Лялька, как обезьяна вскарабкалась на старую яблоню и, дотянувшись до ветки, на которой висел мусорный пакет, с величайшей осторожностью сняла его и с такой же осторожностью спустилась с дерева. А перед тем как спрыгнуть на землю, она передала пакет мне, чтобы, не дай бог, не повредить его ненароком.

Отец с Фирой взирали на наши действия с удивлением. Им было непонятно, чего это мы так с мусором носимся. А мы, передавая пакет из рук в руки, как драгоценный груз, понесли его в дом.

Дома мы с Лялькой тут же позакрывали все окна и позадергивали все занавески, расстелили на столе газеты и стали аккуратно выкладывать весь мусор из мешка. Увидев на обеденном столе помойку, тетя Вика пришла в неописуемый ужас.

— Ты что, Марьяночка, совсем сказилась? — заохала она. — Зачем же ты грязь всякую на стол валишь? Другого места не нашла?

Не обращая внимания на тетушкины вопли, я продолжала доставать из пакета и выкладывать на стол огрызки от яблок, яичную скорлупу, картофельные очистки и всякие прочие отбросы. До шоколадных яиц я пока еще не добралась. Но наконец дошла очередь и до них. Первый кусок, частично обернутый красочной фольгой с одной стороны и залитый кетчупом с другой, я отложила в сторону от общего мусора, а Лялька, тут же подхватив его двумя пальцами, стала внимательно разглядывать со всех сторон. Тетя Вика, Фира и отец тоже приблизили свои головы к шоколадному осколку, но ничего интересного для себя не усмотрели.

— Да что вы все ищете-то? — с некоторым даже раздражением спросил отец. — Может, скажете наконец?

Я достала еще один кусок шоколада, значительно больший, чем первый, и не такой грязный. Его я тоже аккуратно положила на край стола. Родственники взирали на мои действия с непониманием. Вдруг Лялька тихо ахнула и, поднеся кусок шоколадного яйца чуть ли не вплотную к глазам, отчетливо произнесла:

— Да это же никак изумруд, едрёньте! Только необработанный.

Отец и Фира, тесня друг друга, притиснулись к Ляльке и пытались разглядеть, что она держала в руках.

— Где изумруд? — спросили они в один голос. — Какой изумруд?

Прекратив сортировку мусора, я тоже присоединилась к остальным, но мне, правда, ничего не было видно. Поэтому я, бесцеремонно отодвинув в сторону Фиру, отобрала у Ляльки кусок шоколада и, отковырнув от него грязный «орешек», потерла его между пальцами. Этот «орешек» был несколько меньшего размера, чем тот первый, который я обнаружила еще в Киеве, но тем не менее где-то на полкарата он, по моим соображениям, тянул.

— Вот что им было нужно! — сказала я, потрясая рукой, в которой был зажат изумруд. — Камни! Ни деньги, ни документы, как мы сначала думали, а бриллианты и изумруды. — Я посмотрела на Ляльку. — Теперь все понятно?

Она ошарашенно смотрела на перепачканный шоколадом камешек и потрясенно качала головой. Потом Лялька опрометью кинулась за барную стойку на территорию пищеблока, схватила из сушки эмалированную миску и, налив в нее из чайника воды, вернулась к столу.

— Опускай! — велела она.

Я опустила камешек в теплую воду и, поболтав его там немного, снова достала на поверхность и положила на ладонь. После помывки он стал не намного лучше прежнего, но зато теперь стало абсолютно точно видно, что это не что иное, как самый настоящий изумруд.

Мы дружно ахнули.

— Ну ни фига себе! — протянул Фира. — Это на какой же такой помойке ты это нашла, Марьяночка?

Я потрепала старика по лысине.

— Ты что, дедунь, шоколадные «Яйца Фаберже» не узнаешь, что ли? Это же та коробка, которую мы раздавили еще по дороге из Москвы.

Впрочем, что это я? Откуда Фире знать про раздавленную коробку? Мы же выбросили ее еще до того, как в Большие холмы приехали.

Я положила корявый необработанный изумрудик на край стола и стала любоваться им со стороны. Лялька тоже смотрела на него с умилением.

— Молодец, тетя Вика, — сказала она, кивнув в сторону тетушки. — Завалила изумруды картофельными очистками, и лох дядя Жора во время обыска ничего не нашел. Всю квартиру вверх дном перевернул, а порыться в мусорном ведре не догадался.

Мы с Лялькой радостно засмеялись, а тетя Вика, схватившись за сердце, тяжело опустилась на диван.

— К-как-кой обыск? — запинаясь, спросила она.

Я и забыла совсем о том, что тетя Вика ничего не знает про злоумышленников, которые побывали в ее квартире и перевернули там все вверх дном. Более того, я и не собиралась ей ничего об этом говорить. Мы договорились с Вероникой Матвеевной, что к приезду тетушки квартира будет убрана, и тетя Вика ничего об обыске не узнает. Ведь это же очень противно, когда к тебе в дом забираются воры и роются в твоих вещах. Со мной такое однажды уже было, и хотя тогда у меня ничего не украли, но я по своему опыту знаю, что ощущение после этого остается препакостнейшее.

Я растерянно смотрела на тетю Вику и хлопала глазами.

Вдруг зазвонил телефон. Время было уже позднее, и звонить могли только свои. Но тем не менее, когда отец потянулся к трубке, я на всякий случай предупредила:

— Меня нет, я еще не приехала...

Не знаю, зачем я это сказала. Но что-то мне подсказывало, что в сложившихся обстоятельствах лучше пока свое местонахождение не обнаруживать.

Как ни странно, это оказался Макс. Он, видите ли, никак не может до меня дозвониться — у меня, видите ли, телефон не работает. А как он интересно может работать, если его дружок, дядя Жора, повытаскивал у нас из аппаратов все SIM-карточки и оставил нас с Лялькой без связи, гад. Еще Макс сказал, что находится сейчас в Киеве, искал меня у тети Вики, но там, дескать, никого нет, и он теперь даже не знает, что и думать и где меня искать.

Отец повернулся в мою сторону, спрашивая глазами, что отвечать. Но я сама не знала, что надо было отвечать. Тогда отец, сказав, что сам ничего не знает и тоже сходит с ума, немного поохал за компанию с Максом и клятвенно пообещал позвонить ему сразу же, как только что-нибудь обо мне узнает.

Наконец он повесил трубку и, вытерев пот со лба, тут же на меня набросился.

— В чем дело? Почему ты прячется от Максима Валентиновича? Я уже с вами вообще ничего не понимаю!

Знал бы он, что я и сама пока ничего толком не понимаю.

Но я не стала тратить время на объяснения, а предложила всем засучить рукава и начать отделять «зерна от плевел», то есть выбирать из всего этого дерьма, что находилось в мусорном мешке, бриллианты и изумруды. К работе приступили с энтузиазмом. Сортировку осуществляли в десять рук, разложив содержимое пакета на газетах по всему полу. Работа была кропотливая, но, слава богу, мелких камней в яйцах почти не было, в основном попадались крупные. И, кстати, многие из них были уже ограненные.

Лялька выдала предположение, что это старые камни.

— Теперь такую форму практически не встретишь, — сказала она, рассматривая крупный камень желтоватого оттенка. — Большие потери при огранке. Невыгодно.

Лялька неплохо разбиралась в драгоценностях и, если верить ее словам, то получалось, что...

— Господи, боже мой, — ахнула я, — так это что же такое получается? Камни-то, что ли, ворованные?!

— Как это, ворованные, — не понял Фира. — Что ты имеешь в виду?

Поднявшись с коленок (я разбирала мусор на полу возле стола) и с трудом разогнувшись, я взгромоздилась на стул.

— А так! Если эти камни старые, значит, их наковыряли из старых оправ. А зачем нужно было это делать? — Я обвела всех взглядом. — А чтобы их невозможно было опознать. Ювелирное изделие опознать легко, а отдельный камень — довольно трудно, если, конечно, это не булыжник какой-нибудь с персональным именем.

После моих слов родственники приостановили работу по сортировке очистков, побросали свои кучки и в ужасе уставились на меня.

— Марианна, — строго сказал отец, — ответь наконец, что все это значит и где ты все это взяла? — Он обвел рукой кучки мусора и ткнул пальцем в небольшую горку из драгоценных камней.

— В помойном ведре у тети Вики, — ответила я.

Услышав такое про свое помойное ведро, тетушку чуть удар не хватил, но Лялька жестом попросила ее повременить падать в обморок.

— Что ты людям голову морочишь? — сказала она. — При чем здесь ведро, когда эти коробки тебе Макс дал. Камни явно его. И все это здорово смахивает на контрабанду, чтобы не сказать хуже.

Отец по-прежнему ничего не понимал и переводил вопросительный взгляд с меня на Ляльку и с Ляльки на меня.

— Контрабанда?! — ахнул он. — Ничего не понимаю. Так, значит, эти камни принадлежат Максиму Валентиновичу?

Так почему же тогда ты отказалась с ним разговаривать? Или ты собираешься все это присвоить себе?!

Голос отца аж зазвенел от гнева. А я вскинула голову и обалдело уставилась на предка. Вот уж никак не ожидала, что родной папаша мог так дурно подумать о своей дочери.

— На черта мне эти камни? — возмутилась я. — Просто я еще сама не знаю, что все это значит и что со всем этим делать.

А отец между тем в возмущении воздел руки к абажуру и нервно забегал вокруг стола. Пробегая мимо барной стойки, он мимоходом плеснул себе холодного чая и, размахивая кружкой, стал горячо доказывать, что нам сейчас не в очистках надо ковыряться, а немедленно звонить Максиму Валентиновичу или же сообщить о находке в милицию.

Я вопросительно поглядела на Ляльку.

— Что делать-то?

Та только нехотя пожала плечами. Чувствовалось, что не очень-то она согласна с моим отцом, и была бы ее воля, вообще бы никому ничего не сообщала. Но поскольку упасть в глазах моего уважаемого предка она себе позволить не могла, то без всякого энтузиазма процедила:

— Ну уж так сразу и в милицию... Максу сначала позвони. В конце концов это его коробки, ему и решать, что с ними делать.

Отец одарил Ляльку уважительным взглядом, а мне протянул телефонную трубку.

— Что, прямо так сейчас и звонить? — попыталась я оттянуть время. — Поздно уже.

Отец отрицательно мотнул головой.

— Ничего не поздно. К тому же Максим Валентинович только что сам звонил и очень за тебя беспокоился.

Макс отцу очень нравился. Они как-то виделись пару раз. Один раз у меня дома — Макс тогда заезжал ко мне по какому-то делу. А в другой раз мы случайно встретились в ресторане. Мы с Максом отмечали три месяца нашего знакомства, а отец ужинал в обществе американских ученых, которые приехали в институт по каким-то там научным делам. Макс тогда произвел на отца неизгладимое впечатление. И умный-то он, и воспитанный, и с хорошими манерами, и еще бог знает что... Мне, конечно же, было приятно, Макс мне и самой до чертиков нравился.

Я взяла у отца телефон, набрала Максов номер и, прилепившись ухом к трубке, замерла в ожидании. По тому, как Макс отреагирует сейчас на мое сообщение о драгоценностях, что будет говорить и каким тоном, я смогу понять, замешан он в этом деле или нет.

Макс ответил на звонок сразу же. А, услышав мой голос, даже не стал орать, как в прошлый раз, а только поблагодарил бога, что я жива и здорова и что со мной все в порядке.

— А с чего ты взял, что со мной все в порядке? — спросила я. — Тебе что, дядя Жора сказал?

Макс на секунду замер, а потом спросил:

— Дядя Жора? Ты Сизова имеешь в виду? А где он, кстати? Все как с ума посходили — ни у кого мобильники не работают. Куда он подевался?

— А ты сам-то где? — осторожно поинтересовалась я.

— В Киеве. Утром собирался ехать в эти ваши Белые... то есть Большие холмы. Так ты где сейчас находишься, Марьяша?

— В Большие холмы ездить не надо, — сказала я, — нас там уже нет. Езжай домой. И вот еще что... Бриллианты твои с изумрудами у нас. Не могу сказать, что в целости и сохранности — мы их сейчас из помойного ведра достаем, но в принципе ты можешь их забрать. Они же ведь твои?

Я задала вопрос и с замиранием сердца стала ждать Максовой реакции.

— Чего ты сказала? — не понял Макс. — Что вы достаете из помойного ведра?

— Бриллианты и изумруды.

— Уф-ф... — Макс с шумом выдохнул и, помолчав некоторое время, невнятно пробормотал: — Да, как-то с утра день не задался... — Потом еще немного помолчал и спросил уже другим тоном: — Так что ты сказала, дорогая? Что вы там делаете?

— Приезжай, увидишь.

У меня отлегло от души. Кажется, Макс вообще не в курсе дела относительно этих драгкамней.

«Господи, какое счастье!», — подумала я и с глупой улыбкой посмотрела на родственников.

— Он ничего не знает, — прошептала я, прикрыв трубку рукой. И уже совсем другим тоном спросила: — Так, значит, это не ты начинил конфеты драгоценными камнями?

— Начинил камнями?.. — опять переспросил Макс. — Конфеты? Постой, постой, Марьяша, объясни все по порядку. Что там у вас происходит?

Я объяснила, как смогла, по порядку, то есть рассказала всю эпопею, которую мы выстрадали из-за его конфет и что нам до сих пор приходится страдать, роясь в помойном ведре и выуживая оттуда бриллианты и изумруды. Макс в ответ только охал и стонал.

— Ну Сизов, — ругался он, — ну гад! Найду — убью! А я-то, дурак, послал его к вам на помощь, а он, оказывается, за спиной фирмы неучтенной продукцией торгует. То-то он в Мюнхене сам не свой вдруг сделался. Наверно, обнаружил пропажу коробки. А я понять не мог, почему он все время куда-то исчезает и кому-то звонит...

Я слушала, как ругается на другом конце провода Макс, и для меня его ругань была все одно что музыка.

«Значит, Макс здесь совершенно ни при чем, — радовалась я. — Какое счастье!»

От радости я готова была прыгать и скакать.

— Так что мне тогда делать с этими камнями? — спросила я. — Сдать их в милицию? Раз они не твои, а дяди Жорины, а он вор и мошенник...

Но Макс сказал, что в милицию сдавать ничего не надо. В милицию сходить мы всегда успеем. Сначала нужно встретиться и все обсудить. И вообще до его приезда велел ничего не предпринимать. Ну не предпринимать, так не предпринимать.

Я не возражала. Вот встретимся в его офисе, тогда все и решим.

Но Макс настаивал на том, чтобы самому приехать к нам на дачу. Негоже, дескать, двум девушкам (это он про нас с Лялькой) разъезжать по проселочным дорогам с бриллиантами на сумму в полмиллиона долларов.

Я сначала согласилась, а потом сказала, что о времени и месте встречи мы договоримся завтра.

Потом мы поговорили еще немного о всякой ерунде, вернее, Макс говорил, что очень по мне соскучился, а я молчала и довольно сопела в трубку.

Родственники стояли рядом и подслушивали, а я не очень-то люблю прилюдно обнаруживать свои чувства.

Однако когда я положила трубку, червь сомнения вдруг снова заворочался в моей душе.

«А откуда, интересно, он знает, что бриллиантов в этом помойном ведре ровно на полмиллиона долларов? Я ведь, кажется, ничего не говорила ни про количество, ни тем более про качество камней».

Я озадаченно посмотрела на кучку отмытых в миске с водой камешков, на аккуратно разложенные по всему полу объедки из помойного ведра, свернула из четвертушки газетного листа кулек, ссыпала туда все бриллианты-изумруды и объявила о закрытии сезона золотой лихорадки.

— Время собирать камни закончилось, — торжественно произнесла я, — а разбрасывать их нам уже не придется.

Отец с тетей Викой облегченно вздохнули и, с трудом разогнувшись, отползли от своих кучек и упали на Диван. Фира же с Лялькой не только не бросили своего занятия, а напротив, с подозрительной резвостью принялись лихорадочно сгребать разложенный по полу мусор в пакеты. При этом каждый старался ухватить себе по возможности большую часть. Не прошло и трех минут, как весь мусор был собран и вынесен в неизвестном направлении.

— Ох, какие молодцы, — похвалила их тетя Вика, когда пол был вылизан до зеркального блеска. — А я уже так устала, что ни ногой, ни рукой не могу пошевелить. Давайте уже спать ложиться, а то сил никаких нет.

Держась за поясницу и вздыхая, тетушка прошаркала в свою спальню. Отец пошел на второй этаж. Фира тоже растворился где-то в коридоре. Его «Спокойной ночи!» донеслось до нас уже издалека.

Мы же с Лялькой пока не спали. Вернее, я лежала в постели и блаженствовала на своих пуховиках, а Лялька сидела рядом и шипела:

— Не вздумай разрешить ему сюда приезжать. Он ведь ни разу не был на этой даче, так?

— Ну?

— Баранки гну. Нечего ему здесь пока делать. Вот ты ему назовешь адрес и не успеешь оглянуться, как здесь окажется дядя Жора со своими головорезами. Вспомни, как было. Только он узнал, что мы уже в Больших холмах, и тут же у нас сперли очередную коробку. Только ты ему или, точнее, его секретарше сообщила, на каком километре мы находимся, и тут же совершенно посторонний, ни в чем не повинный «Фольксваген» оказывается в кювете, а его обитатели — на том свете. Так все время было!

— Ну не все время, — возразила я. — Я, например, не говорила ему, где живет тетя Вика. А мужика в подъезде тем не менее убили. — Я выразительно посмотрела на Ляльку. — Ну что скажешь?

Лялька на секунду задумалась, а потом сказала:

— Ну, узнать тетушкин адрес было несложно. Ты же сама назвала его этой... как ее... Адамовне. И если дядя Жора знал, что ты будешь с ней встречаться, то он или, скорее, кто-нибудь из его подручных, Кит, например, мог следить за всеми сотрудниками ее фирмы и проследить за каждым, кто выходил из офиса. Таким образом он элементарно смог узнать адрес тети Вики.

— Ну не знаю, — ответила я на Лялькины соображения. — По-моему это слишком сложно и вообще притянуто за уши.

— За уши — не за уши, но сюда его лучше пока не пускать. Сами привезем ему его вонючие бриллианты.

Лялька отчего-то была сильно раздражена, а я рассмеялась.

Действительно после многодневного пребывания в помойном ведре эти бриллианты с чистой совестью можно было назвать вонючими.

Лялька на мой идиотский смех только осуждающе покачала головой и, пожелав мне спокойной ночи, легла на раскладушку, но не вырубилась по своему обыкновению, а долго еще ворочалась и вздыхала. Я же после всех ужасов нашего путешествия, оказавшись у себя дома или, точнее, на своей даче, что, впрочем, сути дела не меняет, впервые за последние дни полностью расслабилась и оттого почти мгновенно заснула. Я обожаю жить на даче и нигде так сладко не сплю, как здесь.

Однако в эту ночь мой сон был омрачен пренеприятнейшими сновидениями. То кто-то меня душил, то кто-то гнался за мной, а у меня, как это обычно бывает в кошмарных снах, ноги становились ватными и я не могла сдвинуться с места, как ни старалась. Несколько раз я просыпалась среди ночи, ворочалась с боку на бок, неоднократно переворачивала подушку и в конце концов встала утром совершенно разбитая и в отвратительном расположении духа.

Первая мысль, которая посетила меня при пробуждении, — это было как можно скорее избавиться от бриллиантов и изумрудов и забыть весь этот ужас, как кошмарный сон.

Лялька к этому времени была уже не только одета и умыта, но и полностью готова к отъезду. Она намывала во дворе свою «судзуку».

— Собирайся быстро! — крикнула она, когда я вышла на крыльцо с чашкой горячего кофе. — Ехать пора!

— Так Макс же еще не звонил, — возразила я. — Может, его еще и в Москве-то нет.

Лялька закончила намыливать машину и стала поливать ее из шланга.

— Пока доедем, пока заберем твой «Фольксваген», пока то да сё, твой Макс уже и приедет.

В общем, так оно и получилось. Вскоре позвонил Макс, который уже подъезжал к Москве и спросил, как проехать на нашу дачу, а я сказала, что с дачи мы уже уехали и что удобнее будет встретиться прямо у него в офисе.

Встретились мы через два часа на Чистых прудах, где в небольшом трехэтажном особнячке девятнадцатого века располагалась Максова фирма. Сам хозяин, то бишь Макс, уже поджидал нас в своем кабинете. В светлом костюме, гладковыбритый, с модной стрижкой он отнюдь не напоминал человека, который всю ночь провел за рулем. При нашем появлении Макс тут же бросил телефонную трубку, даже забыв попрощаться с абонентом, и раскрыв объятия, двинулся нам навстречу. Расцеловав меня, он галантно приложился к Лялькиной ручке и, усадив нас в глубокие пухлые кресла, обтянутые натуральной кожей, тут же велел секретарше Верочке принести кофе.

Журнальный столик возле окна был сервирован на троих: три кофейные чашки, три пузатые коньячные рюмки, бутылка коньяка, конфеты, фрукты. Не спрашивая, будем ли мы пить с утра коньяк, Макс наполнил рюмки и прежде, чем мы успели что-либо возразить, бухнулся перед нами на колени и пообещал не вставать до тех пор, пока мы не простим его за все те ужасы, что претерпели по его вине.

— Готов на все, только простите, — покаянно произнес он.

Шикарный мужчина на коленях перед нами! Этой декорации надо было соответствовать.

Лялька тут же приняла небрежную позу и, откинувшись на спинку кресла, закинула ногу на ногу, демонстрируя аппетитные коленки и породистые щиколотки. Весь ее вид говорил о том, что ее придется еще очень и очень хорошо попросить, прежде чем она смилостивится и простит виновного.

Я не захотела отставать от подруги и, последовав ее примеру, тоже постаралась принять царственную позу. Я, как и Лялька, откинулась было назад, закинув ногу на ногу, но, к моему полному неудовольствию, тут же съехала по скользкой кожаной спинке вниз. Я не учла того факта, что на мне был надет шелковый брючный костюм, а шелк по коже скользит, как окаянный. Я постаралась быстро исправить положение и, привстав на полусогнутых, снова откинулась на спинку кресла. Ситуация повторилась.

— Тьфу ты, черт, — выругалась я и вернулась в первоначальное положение на краешке сиденья. — И кто их выдумал, эти кожаные сиденья?

Наблюдавшая за моими телодвижениями Лялька едва сдерживала смех. Наконец она не выдержала и расхохоталась, а Макс, решив, что гроза миновала, резво вскочил на ноги и, чокнувшись своей рюмкой об наши, провозгласил тост:

— За прекрасных дам! — сказал он, потом опомнился и добавил: — За самых прекрасных!

Мы удовлетворенно кивнули и выпили. Макс тут же налил по второй и предложил выпить за нашу с ним поездку в Лондон. За это, конечно, нельзя было не выпить, и мы выпили снова. Потом мы все вместе стали рассматривать привезенные нами бриллианты и изумруды и строить догадки о том, как же это они попали в коробку с конфетами и какова во всем этом роль дяди Жоры Сизова.

Макс сказал, что вероятнее всего дядя Жора, он же Георгий Владимирович Сизов, приторговывал в тайне от фирмы неучтенной продукцией.

Максова фирма занимается изготовлением ювелирных изделий и огранкой драгоценных камней и, естественно, закупает для этого сырье, в частности, на Урале. Все это делается абсолютно официально и в соответствии с лицензией. Но вот часть этого сырья шла, по всей вероятности, мимо фирмы и оседала непосредственно у господина Сизова, который проторил дорожку за рубеж и переправлял необработанные, а порой и обработанные, а возможно, и краденые камни в Германию. Очевидно, и на этот раз он собирался перевезти камни в Мюнхен, да вот Макс случайно перепутал коробки с конфетами и, схватив не те, оставил своего зама «с носом».

Разобравшись во всем этом запутанном деле, мы выпили за то, что справедливость все-таки восторжествовала и дядя Жора остался ни с чем, а мы, слава богу, остались живы и здоровы.

Потом, когда нам захотелось есть, Макс спрятал бриллианты в сейф (не таскать же их с собой), и мы поехали обедать в ресторан, где наш обед плавно перетек в ужин.

Потом нас занесло в какой-то закрытый клуб, потом в какой-то открытый театр…

В общем, о том, что мы собирались посетить милицию, я вспомнила только на следующий день.

Снова мы встретились с Максом уже через три дня — выходили в свет на какую-то благотворительную тусовку.

О бриллиантах я не заговаривала, а Макс о них и вовсе не вспоминал. Сказал только, что дядя Жора так в Москве и не объявился, и никто его до сих пор не может найти. Впрочем, меня это не удивило. Вряд ли его кто-нибудь вообще теперь увидит. Разве что только где-нибудь за рубежом. Дядя Жора наверняка уже столько бриллиантов наворовал, что лежит теперь в шезлонге где-нибудь на побережье Средиземного моря, имеет солидный счет в мюнхенском или каком-нибудь другом банке и в ус себе не дует.

Но я ошибалась. Ни на каком побережье дядя Жора не лежал.

Он сидел. И сидел он в ресторане гостиницы «Савой», а напротив него сидел... Макс.

Они обедали и мирно по-деловому беседовали и даже смеялись чему-то иногда. Я в этом ресторане оказалась случайно. Отцов американский друг и коллега, Джек Маклахен, пригласил нас на обед.

Макс меня увидел сразу же, но, сделав вид, что не заметил, как ни в чем не бывало продолжал разговаривать с Сизовым. Мне же захотелось, не откладывая, прямо там, в ресторане, умереть. Но я, как ни странно, не умерла и даже высидела весь обед до конца.

Потом, уже на следующий день, Макс пытался мне все объяснить: дескать, он — деловой человек, и как деловой человек, он не должен бежать в милицию и ябедничать на своего заместителя, который обворовывал фирму на протяжении нескольких лет. Он сам, дескать, накажет господина Сизова и стребует с него компенсацию за финансовый и моральный ущерб.

— Я получу с него большие деньги, — объяснял мне Макс. — Очень большие деньги. А если сдам его в милицию, то не получу ничего. Кроме неприятностей, разумеется. Ведь если станет известно о левой продукции, которая проходила через фирму, мне же первому не поздоровится. Налетят «маски-шоу», все вверх дном перевернут, что понравится заберут, да еще и в кутузку упекут...

— А сколько ты получишь с него за убийство Ковальчука и тех двоих на дороге в «Фольксвагене»? — спросила я.

Макс поморщился и отвернулся.

— Все это не доказано, — нехотя произнес он. — Просто совпадение.

— Совпадение?! — От возмущения кровь бросилась мне в голову. — А то, что нас с Лялькой в лесу чуть не убили. Это что, тоже совпадение?! Какую компенсацию ты получишь за нас?

Макс промолчал.

В общем, слаб оказался на поверку любимый. Не устоял перед соблазном присвоить себе дяди Жорины камушки. Не хватило сил отказаться от такого богатства. А может, и не было такого желания.

Что ж, бог ему судья. Впрочем, мирской судья, а точнее киевский, тоже еще может проявить интерес к Максовой личности, как к свидетелю. О, господи!

Больше мы с ним не встречались. Даже злополучные тридцать тысяч долларов, которые пришли наконец мне по почте, Максу отвез отец.

Некоторое время Макс все еще звонил мне каждый день, отказываясь понимать, почему это я не желаю его видеть. Я же говорила, что занята, больна, уехала к подруге, пошла в магазин и вся вышла... Короче, от встреч уклонялась и всячески его избегала.

В Лондон мы, кстати, тоже не поехали — я сказала, что потеряла загранпаспорт.

Короче, где-то через месяц, поняв наконец, что с такой дурой, как я, дело иметь совершенно невозможно, Макс стал звонить все реже и реже и наконец совсем исчез из моей жизни.

Лялька сначала ругала меня последними словами. Называла блаженной дурой и романтической идиоткой. Орала, что с таким уродливым воспитанием, как у меня, мне, дескать, вообще лучше отправляться на постоянное место жительства в тундру. Там, дескать, мою придурочную порядочность поймут и оценят... песцы и олени.

— Отказаться от такого мужика!!! — орала она. — Богатого, умного, красивого!!! Идиотка!!! Ну и что, что не отнес камни в милицию? Тебе бы, дуре, больше досталось!

Правда, когда я рассказала ей про встречу в «Савойе», Лялька свое мнение резко поменяла и теперь уже весь свой гнев перенесла на Макса и на дядю Жору.

Я же никого не ругала. А заперлась в своей комнатке на даче и практически никуда из нее не выходила. Худела, синела и никого не хотела видеть. И тогда на семейном совете было принято решение силой выслать меня в какое-нибудь кругосветное путешествие, чтобы я там чуть-чуть развеялась и пришла наконец в себя. Путешествие, правда, выбрали не совсем кругосветное, а так... немножко вокруг Европы...

В качестве сопровождающего вызвали из Алжира Димку Воронцова, друга семьи и почти родственника, тем более что у него все равно как раз отпуск намечался.

Где взяли деньги на путевки, непонятно. Никто толком ничего не объяснял и каждый врал свое. Лялька говорила, что скинулись всем миром, Фира ей поддакивал, отец неуверенно кивал головой.

В этой связи у меня возникли серьезные подозрения относительно вторичной сортировки картофельных очистков из помойного ведра тети Вики. А вдруг какой-нибудь бриллиантик из коллекции дяди Жоры прилип к Фириным или Лялькиным рукам? Что-то больно уж подозрительно проворно утащили они тогда остатки мусора.

Первым я прижала к стенке старика.

— Признавайся, откуда деньги! — прошипела я вместо благодарности за предстоящее путешествие. — Если это Максовы бриллианты, то ни в какой круиз я не поеду.

— Что ты, что ты, — замахал на меня руками Фира, — какие бриллианты? Просто скопил немного денег за жизнь. Что ж я не могу любимой внучке подарок сделать? А деньги — мои, — клялся он, — как на духу говорю. — И даже занес было руку, чтобы для убедительности перекреститься. Но, не донеся щепоти до лба, вдруг резко ее опустил и спрятал за спину. Стало понятно, что старик врет. Не иначе, как они с Лялькой нашли в очистках эти чертовы Максовы или, точнее, дяди Жорины бриллианты, продали их, а на вырученные деньги купили путевки. Но Фира взирал на меня совершенно невинными голубыми глазами и твердо стоял на своем, что деньги скоплены им непосильным трудом за всю прожитую жизнь. И даже сделал попытку пустить слезу, но ничего у него из этого не вышло. Я посверлила старика недоверчивым взглядом, но потом все же поблагодарила за подарок.

— Спасибо, дедунечка, — я обняла его и расцеловала. — Всю жизнь мечтала сплавать вокруг Европы. Ты прямо угадал мою мечту. Какой же ты все-таки, Фира, замечательный!

Фира от удовольствия зарделся.

— Ну а как же, Марьяночка, мы ж все-таки одна семья. Вот я и подумал, а на что мне эти деньги — все одно помирать. Доставлю-ка я лучше приятное Марьяночке, пусть сплавает в путешествие.

Фира замолчал и с приятностью осклабился. Потом он стал рассказывать, как долго и придирчиво выбирали они с Лялькой круиз, во скольких разных турагентствах побывали, сколько каталогов пересмотрели...

Одного только он тогда не сказал, что купили они не две путевки, а три. Две — для нас с Димкой, а третью — для Фиры. Если бы я только тогда об этом знала...

КОНЕЦ