Там, где небо цвета синей застиранной тряпки незаметно перетекало в жёлтые дюны, мимолётно застывшие в мареве вечера, раскалённый воздух стеклянной лавой струился к нежно-розовым облакам, нехотя плывущим в хрустальной вышине. Горизонт ещё не отсёк добрый кусок от огромного красно-медного диска, и раскалённый ветер торопился надраить его сухим песком. Солнце цвета хны, разбухшее от собственной щедрости, озолотило округу. Покачиваясь на гребнях дальних барханов, оно величественно застыло на гигантском постаменте из песков.

Пальмы уже стали терять свои и без того блёклые цвета. Они смотрелись испепелёнными силуэтами на рыжем фоне. К ним чёрными чётками бус плавно тянулся вечерний караван с берегов океана. Лаяли собаки, почуяв чужаков, и гортанно перекликались между собой караванщики.

Звуки плавились от жары, ветер вяло терзал замусоленную ветку, листья которой иногда касались руки мужчины, сидящего прямо на песке и облокотившегося спиной на старую, изъеденную порывами сирокко[1], саманную кладку.

Брови и борода странника когда-то были светло-русого или пшеничного цвета, но выгорели на безжалостном солнце, сильно контрастируя с загоревшей кожей, став почти седыми, сильно добавляя незнакомцу возраста. Его выдавали руки, с гладкой кожей без морщин и сильными, едва подрагивающими, постоянно что-то перебирающими пальцами. Тонкие пластины красивых ногтей уже сами по себе были украшением кисти. Любая женщина позавидовала бы. Они бросились девочке в глаза несколько дней назад, когда мужчина только прибыл к ним из глубины пустыни. Когда-то он долго щурился: от внешних уголков глаз к вискам тянулся пучок светлых морщин. Голова была укрыта новым, сочно-синим туарегским плащом. Он крепко спал. Длинная тень продвинулась на две стопы, а он даже не пошевелился!

Терпение девочки иссякло, как чахлый источник в жаркий день, и она на цыпочках плавно пошла в его сторону, почти не касаясь босыми ногами земли. Но едва её тень коснулась его лица, светлокожий открыл голубые глаза. Они были как два больших кусочка неба в самый прохладный час. Таких в оазисе ни у кого не было, а она знала всех, и своих, и пришлых. Она уже была готова закричать от неожиданности и страха, но незнакомец улыбнулся, от чего из глаз брызнули весёлые лучики. Такой не станет грубо кричать или бить по спине плёткой.

Девочка хотела уйти, но её остановили жестом и указали на место рядом с собой. Она подчинилась воле старшего, тем более мужчины. Незнакомец слегка наклонился к ней и, протянув руку ей за шиворот, вытащил оттуда красный глиняный шарик. Потом достал ещё один прямо из воздуха! Следующий появился сначала из его, а потом и из её уха. Стало страшно и она решила бежать домой, но в этот момент два шарика скатились из рукавов халата на узкие ладони, а оттуда в песок. Он почесал волосы под чалмой и вытянул руку перед собой. Между пальцев, как вода бегущая между камнями, перекатываясь от пальца к пальцу, бегал крапчатый шарик. Зелёный нахально раздвинул его красные губы. Теперь перед ним лежала скромная горка, отполированных сотнями или тысячами прикосновений. Последним появился синий, который волшебным образом кочевал из одной ладони в другую, бесследно исчезая в воздухе, но всякий раз появлялся заново в другом месте. В конце концов он застыл на верхушке кучки.

Голубоглазый лёгким движением смахнул капельку пота, показавшуюся из-под чалмы, взял синий, покрутил его кончиками пальцев и подбросил вверх, через секунду к нему присоединился следующий, затем ещё и ещё. Руки незнакомца хватали шарики и кидали вверх, пока все не оказались над головой. Было такое ощущение, что они превратились в магическое ожерелье. Она засмеялась от восторга. Но тут камешки стали прилипать к песку, и не успела она дважды моргнуть, как они снова лежали горкой.

Хотя мама объясняла, что на мужчин нельзя так пялиться, но она смотрела на него во все глаза. Слегка усмехнувшись, жестом предложил ей поиграть самой. Она с опаской взяла один из них, а вдруг он улетит? Но они были самыми обыкновенными, таких тысячи по обочине любого караванного пути, ведущего к ним в оазис. Она подбросила его на ладошке. Он взлетел и, подняв крохотный фонтанчик, шлёпнулся на песок. И во второй раз, и в третий. Она подкинула камень сильнее, а другой к нему не привязался. Сколько она ни старалось, ничего не получалось! И, когда она была готова заплакать от обиды, незнакомец снова их оживил. Потом взял три из них и научил её подбрасывать так, чтобы они не падали на землю. Она была рада такому драгоценному для неё подарку. Девочка сделала несколько шагов к дому, но вспомнила зачем прислал её отец.

– Отец сказал, чтобы ты на закате приходил к тропе, идущей к Эль-Джауфу. Когда взойдёт Кохаб[2], он сам поведёт караван.

– Спасибо, – поблагодарил её незнакомец. – Как тебя зовут?

– Кахина.

– Какое красивое имя, – сказал с акцентом незнакомец. – У меня ничего нет, чем бы я мог отблагодарить тебя за добрую весть.

– Летающие камешки, – замирая от страха и восторга подсказала она.

Незнакомец весело засмеялся.

– Я отдам тебе их все, кроме самых любимых. Согласна?

Она только кивнула в знак согласия, боясь как бы он не передумал. Путник забрал цветные. Вернее, они сами взлетели и растворились у него в ладонях. Он снова показал ей, как летают оставшиеся. Потом заставил её, чтобы она оживила свои. Научил, как по одному, аккуратно выхватывая из кучки, добавлять их в воздушные бусы и как возвращать на песок.

Смышлёная девочка хватала всё, в буквальном смысле, на лету. Темнокожая, с огромными выразительными глазами, которые из-за больших белков просто сияли на её лице. Ровная бархатная кожа, не испорченная оспой и другими болезнями. Пышные волосы лишь немного вились, а не кучерявились мелким бесом, поэтому были собраны в косу. Изящной формы, совсем не африканский нос, предсказывал, что она вырастет в красавицу по европейским меркам, с тонкими, красиво очерченными темными губами.

Она и не заметила, как красноватый свет стал тусклее. Ожили ночные цикады и стали распиливать воздух вечера на тысячи кусочков. Ох и долгая эта работа! Скоро на оазис навалится абсолютная тьма, и тогда на чёрном небе зажгутся бесчисленные звезды. Среди них взойдёт Кохаб, и незнакомцу надо будет идти к каравану отца.

Кахина так и застыла на корточках, не в силах сдвинуться с места, хотя ей уже давно надо было бежать к матери. А мужчина, потрепав её по волосам, встал и пошёл в сторону тропы на Эль-Джауфу. Его плотный силуэт контрастно выделялся на фоне исчезающего красного диска. И вдруг между ним и солнцем возник мираж: возле небольшого рукотворного озера навис над водой небольшой замок с несколькими островерхими башенками. Незнакомец обернулся, сделав пару шагов, и помахал рукой на прощание. Девочка была готова поклясться, что увидела два кусочка неба, прежде чем на оазис упала тьма, которая зажгла бесчисленные звезды.

Домой она мчалась быстрее, чем жаркий самум[3] успел бы обнять пальмы оазиса.

– Софи! Софи! Мадемуазель Бенуа! Нам пора! Иначе праздник начнётся без нас! – В голосе гувернантки m-lle Бланш раздражение соседствовало с обидой. «Ну, в самом деле, нельзя же тратить столько времени на туалеты в двенадцать лет! Можно опаздывать к Драгунским и Сысоевым, Беклемишевым, наконец! Там всегда скука смертная. Но к Фирсановым! Пропустишь начало и весь праздник насмарку. Помнится, в прошлый раз…»

Дверь наконец-то распахнулась, и София, в удивительно красивом атласном розовым платье с кипенно-белыми кружевами по подолу, появилась на пороге. Вьющиеся каштановые волосы большими локонами из под розовой шляпки струились на плечи. Хороша чертовка! Язык даже не повернулся сделать замечание.

– Я готова, мадемуазель Бланш! – И серые глаза с огромными ресницами снизу вверх невинно смотрели на воспитательницу. Знала, чем взять.

Девочка на вытянутых руках несла большую коробку, в которой до поры до времени покоилась модель морского корабля со всеми канатами и парусами. Она должна была подарить яхту имениннику. Парусник, бесспорно, красивый, неслучайно вчера отец два часа просидел у себя в кабинете, трогал руками и цокал языком, восхищаясь тем, как всё изящно сделано. Хотя чему можно было восхищаться целых два часа? Это же не кукла! Вот чем можно восторгаться!

Лакированные части были ювелирно подогнаны друг к другу и горели огнём. Казалось, паруса изготовлены из настоящей парусины и лопаются от ветра. Снасти, как и положено английским джутовым канатам, были с красной нитью, опутывали мачты и реи. Фигура ведьмы в короткой рубашке, чьим именем был назван парусник, была выточена виртуозно. Даже у капитана на мостике возле штурвала на фуражке было воспроизведено золотое шитье. А третьего дня, когда папенька привёз подарок из лавки, он так расчувствовался, что в задумчивости просидел полвечера в кресле-качалке, курил длинную трубку. Его глаза подёрнулись тонкой поволокой мечтательности. Он романтическим взором глядел в окно кабинета и время от времени вспушал густые бакенбарды.

Они спустились вниз к ландо. Софи долго устраивалась на сиденье, пристраивая рядом коробку. Прошла целая вечность, пока девочке это удалось. Изабель Бланш обожала кататься в этом белом экипаже. Тогда прогуливающиеся, а среди них было много импозантных мужчин, сразу обращали внимание на пассажиров. Как знать, чем может обернуться вовремя брошенный «случайный взгляд»? Сейчас здесь много студентов из Санкт-Петербурга, а эти русские очень быстро теряют голову.

Сегодня были двенадцатые именины Лёнички Фирсанова, тихого и немного углублённого в себя мальчика, и детвора со всей округи спешила к ним в усадьбу. Там умели устраивать праздники, каждый раз удивляя взрослых и детей! К их организации прикладывал руку, да что там руку, вкладывал всю душу, сам глава семейства Александр Леонидович.

В Петербурге он был преуспевающим адвокатом, набиравшем силу и популярность. Его яркие и эмоциональные защиты уже приходили послушать специально. Постепенно составлялась внушительная когорта поклонников и поклонниц. Но, что гораздо важнее, он великолепно оперировал фактами и цифрами, что зачастую приводило к желаемому результату.

А на даче адвокат разворачивался во всю ширь своей души, обожавшей праздники и увеселения. То привезёт заезжую итальянскую труппу, которая покажет сказки Гольдони, а потом устроит настоящий венецианский карнавал с масками и шутихами в небе. То откопает какого-то греческого скрипача-виртуоза, который своей игрой доведёт чувствительную часть публики до слез, а потом устроит дивные греческие танцы. А приглашённые мускулистые борцы греко-римского стиля, которые сходились на коврах под открытым небом, заставляли мужчин и женщин ахать, охать и замирать от восторга.

На Ильин день в прошлом году прислал всем саморучно расписанные приглашения. Развесил картины молодых художников по аллеям своего сада, ухоженного в английском стиле, сам водил экскурсии и так интересно рассказывал, что окружающие только диву давались – откуда что берётся! Художники довольно и важно согласно кивали головами тому, что он рассказывал о них, об их картинах, какие подмечал тонкости и нюансы. А потом для всех «экскурсантов» были поданы блины и пироги на столах. К ним в процессе праздника подходили цыгане с медведем, пели романсы и плясали.

Вне зависимости от придумки, в конце представлений неизменно случались танцы. И музыканты у него всегда неизвестные и молодые, но очень талантливые. Он обладал удивительной особенностью: мог очень быстро рассмотреть в человеке талант и искренне им восторгаться. За что дачники очень и любили Фирсанова. А молодёжь и столичные студенты толпами сбегались на эти, как обожал называть свои сборища Александр Леонидович, «ашамблеи».

В этот раз при въезде в усадьбу вкопали столбы, обвили их лентами и гирляндами из бумажных цветов, а между ними натянули транспарант, на котором сияла радужная надпись «Circus». За аркой гостей встречали скоморохи на ходулях и акробаты в красно-черных трико с крашеными лицами. Как в самой Венеции! Они были страшными, страшно весёлыми!

– Дорогих гостей мы ждём!

– К нам на праздничный приём!

– Проходите! Веселитесь!

– Нашим счастьем зарядитесь! – кричали зазывалы на ходулях. Скорей всего им эти кричалки тоже придумал хозяин усадьбы.

На поляне перед домом они наткнулись на дородного толстяка с накладной смоляной бородой и густыми бровями. Он пошевелил плечами, отчего его голый живот, поросший рыжими волосами и едва прикрытый зелёной жилеткой, заходил ходуном. Он залихватски топнул ногой в шароварах и золочёных восточных туфлях с гнутыми носами и пустил в небо огромный столб пламени. Серебристые звезды на фиолетовой чалме на мгновение заиграли золотом. M-lle Бланш едва не вскрикнула и поспешила подальше от греха в сторону. Не дай бог опалит её причёску, толстый дурак!

А вот Софи совершенно околдовала девочка на шаре, едва ли старше неё самой. Обтягивающие сине-красное трико как брызгами было усыпано золотыми блёстками. Маленькая бархатная юбочка с белыми кружевами по подолу стояла торчком, как балетная пачка. Белые шёлковые чулочки и невесомые розовые туфельки. Софья Бенуа просто остолбенела и, забыв о приличии, открыла рот. Циркачка, улыбаясь, шла навстречу мелкими шагами, призывая руками к себе, а коварный шар катился прочь. Маленькая Бенуа не сразу поняла, как это можно, идя вперёд, катиться назад? Потом гимнастка прогнулась и встала на руки, а шар продолжал катиться! В конце девочка сделала сальто назад, соскочив на траву. Через секунду она опять оказалась на шаре, повторяя свои трюки заново. При этом небольшой головной убор в виде мужского цилиндра не спадал у неё с головы. Это была самая большая загадка для маленькой гостьи.

На другом конце поляны в основном мальчики учились управлять двумя огромными китайскими змеями, которые забавно шевелили лобастыми драконьими головами, поднимая в небо свои кольчатые тела. Кто-то рядом играл в лапту, а на дорожке, в окружении вечнозелёных кустов, стрелой уходящей от дома, ребята постарше соревновались в броске по городошным фигурам. В награду наиболее метким выдавали какой-нибудь элемент карнавального костюма: венецианскую маску с длинным носом, украшенную блёстками полумаску на длинной позолоченной ручке или же небольшой колпак со звёздами, который можно было смешно приладить на макушку.

На балконе над крыльцом дома музыкальный секстет играл весёлую барочную музыку, которая смешивалась с криками ребятишек и артистов. Праздник, как всегда, удался и несколькими очагами смеха, крика и веселья уже жил самостоятельной жизнью.

На крыльце дома за этой круговертью наблюдали младший и старший Фирсановы. Оба были в одинаковых темно-зелёных брюках со штрипками, небольших полусапожках, в белых рубашках с широкими рукавами и мелким жабо, топорщившимся спереди. Поверх рубашек были надеты полосатые коричнево-бежевые жилетки с карманами. В отцовской лежали часы, о чем свидетельствовала провисшая золотая цепочка. У именинника была зелёная бабочка, у Александра Леонидовича – коричневый шейный платок.

К ним подходили вновь прибывшие гости, после церемониальных поклонов старшие уходили в дом, а младшие с гиканьем и криком кидались в гущу играющих и веселящихся.

Изабель Бланш даже вздрогнула от мысли, что могло бы быть, если бы они задержались хотя бы ещё на четверть часа! Всё! Праздника бы не было! Да и её воспитанница втайне это тоже понимала. Выходя из ландо, m-lle Бланш помогла Софи с коробкой, и они отправились на «официальную» часть приёма. Девочка торжественно несла перед собой коробку. Лёня не мог от неё оторваться, Фирсанов-старший – от Изабель. Подойдя вплотную, гувернантка смотрела прямо и уверенно, а вызов это или симпатия – решать хозяину. Её глаза редкого табачного цвета вспыхивали потаёнными искорками. На лице играла невинная улыбка, которая больше говорила об обратном.

– Дорогой Леонид Александрович, позвольте вас поздравить с именинами и пожелать вам полного послушания перед вашими родителями, здоровья вам и вашим близким и исполнения всех ваших желаний! – ни разу не сбившись, выпалила Софи. M-lle Бланш была довольна воспитанницей. На это поздравление они вчера потратили полдня.

– Восхитительно! – только смог произнести улыбающийся отец Лёни.

– Уважаемый Александр Леонидович, с именинником вас! – поздравила главу семейства Софья Бенуа и вместе с гувернанткой они сделали глубокий книксен, который тоже долго разучивали у себя дома.

– Благодарю вас, прекрасные барышни! Леонид, занимайся гостьей, а я провожу m-lle Бланш в гостиную, – склонив в поклоне голову, прогудел адвокат и, увлекая вслед за собой прехорошенькую гувернантку, молодцевато упорхнул в дом.

– Благодарю вас, мадемуазель Бенуа, – сказал Леонид, азартно и нетерпеливо ковыряясь в коробке. Через секунду на свет выплыла модель парусника. Софи увидела, как вспыхнули голубым огнём его глаза, похожие на два кусочка неба, раскинувшегося над лужайкой.

– Спасибо! – пробормотал счастливый мальчик. – Я давно о таком мечтал. Это же легендарный чайный клипер «Катти Сарк»!

Что это за клипер и при чём тут чай, Софи совершенно не волновало. Сейчас она хотела немедленно оказаться на лужайке рядом с девочкой на шаре.

– Я могу показать подарки, но полагаю, что вам будет интересней на лужайке вместе с другими гостями? – великодушно предположил догадливый Лёня.

– Тогда я пойду? – больше утверждала, нежели спрашивала Софи.

– Безусловно. А я только отнесу корабль в детскую и к вам присоединюсь.

Конец реплики Софи уже не слышала. Отбросив этикет, она широкими шагами неслась к тому месту, где снова делала сальто маленькая циркачка. Девочка даже умудрилась уговорить позволить ей покататься на шаре, но из этого ничего не получилось. Она даже не смогла на него забраться, лишь поелозила животом. Зато её научили на лугу делать обратный кувырок при помощи рук.

Через полчаса гостей позвали к столу. Детям накрыли в танцевальном зале, взрослых собрали в голубой гостиной.

В конце обеда, к всеобщей радости детворы, подали лимонад, сладости и разноцветные шарики мороженого. Шум стоял непередаваемый.

После мороженого дети перешли в круглый зал, где уже стояла ширма кукольного театра. Им показали «Сказку о попе и его работнике Балде». Больше всего Софи и остальные веселились, когда поп смешно подпрыгивал от каждого щелбана Балды. Она так громко смеялась, что m-lle Бланш даже пришлось на неё шикнуть, но это всё равно не испортило радостного впечатления.

Появился Александр Леонидович и загадочным голосом сообщил, что сейчас перед ними выступит всемирно известный маг и чародей Лео Фирс, который проездом в Индию завернул к ним в усадьбу. Ребята с воодушевлением стали аплодировать. Зазвучала заунывная восточная музыка. Ширму, оставшуюся от предыдущего представления, двое в чёрном унесли в сторону. За ней, спиной к зрителям, стоял невысокий человек в синем плаще, расшитом мерцающими звёздами, в островерхом фиолетовом колпаке с полумесяцами из фольги, вниз ниспадал серебрённый султан. Громкий аккорд, вскинув руки, незнакомец эффектно повернулся. Лео Фирс оказался Лёней Фирсановым, у которого нижнюю часть лица скрывали длинные усы из ёлочного дождя.

Он поднял руки в белых перчатках, и между пальцев одной руки возник красный шарик, который исчез и появился уже в другой руке. И так несколько раз. Каждый раз маг и чародей демонстрировал публике, что ладони его пусты. Появился фиолетовый шёлковый платок, в котором исчез шарик.

Лео показал платок с двух сторон, доказывая, что там ничего не спрятано.

– Абра! Кадабра! Печабра! – загадочно прошептал иллюзионист и неизвестно откуда появилась горящая восковая свеча. По залу пронёсся всеобщий вздох удивления. Фирс быстро пронёс свечу перед зрителями первого ряда, все удостоверились, что пламя живое. Напротив крайнего зрителя свеча исчезла так же неожиданно, как и появилась. Эффектно отбросив ненужный платок в сторону, маг, привлекая внимания зрителей, снова поднял две руки. На задних рядах дети встали на сиденья стульев, не обращая внимания на замечания взрослых. В следующее мгновение в ладони оказался знакомый шарик, за ним второй, третий – и они полетели к потолку. Количество предметов увеличивалось, кольцо постепенно росло и поднималось. Неожиданно один шарик с деревянным стуком упал на настил, за ним второй… И вот уже вся цепочка брызнула в разные стороны. Лицо мага сморщилось, и он, готовый разрыдаться, в полной тишине, стуча каблуками, убежал со сцены.

– Уважаемая публика, наш маг и чародей немного устал, путешествуя на корабле из самой Индии! – попытался спасти положение Леонид Александрович. – Может быть, после паузы, он снова покажет свои фокусы. А теперь, друзья, прошу в танцевальный зал! Я объявляю танцы до упаду!

Зрители, радостно гомоня и отодвигая стулья, заторопились из круглого зала. Их ждало завершающее действие праздника.

В танцевальном зале уже вынесли столы, расставили стулья вдоль стен, а музыканты обосновались на небольшом балкончике под самым потолком. Как только большинство гостей собралось, Фирсанов-старший дал отмашку и полилась музыка. Вот где заблистала m-lle Бланш. Вот чего ждала её душа весь вечер! Кавалеры наперебой записывались к ней на танцы, но как-то так само собой получалось, что чаще всего она была в паре с Александром Леонидовичем. Правда, счёта никто не вёл и впрямую не следил.

После очередного танца Софи выскочила освежиться на лужайку перед домом. Проходя мимо вечнозелёной изгороди, она услышала горькие рыдания. Она продралась сквозь кусты (прощай, розовое платье и белые кружева) и увидела вздрагивающего мага и чародея. Он до этого так долго плакал, что из груди рвались только судорожные всхлипы. Софи тихо подошла к нему и крепко его обняла. Мальчик прижался к ней и затих.

По-женски утешить его было некому. Мать скончалась девять лет назад, а жениться заново, переживая за мальчика, Александр Леонидович не решился. Чтобы хоть как-то заглушить тоску по безвременно ушедшей молодой жене, он и устраивал эти шумные вечеринки. Иногда позволял себе мелкие и невинные интрижки, но ничего более существенного.

Так девочка и всхлипывающий у неё на плече мальчик простояли прилично, прежде чем Лёня стал говорить.

– Я хотел всех порадовать, а они – бум и упали. Будто специально! Все! – вздрагивал юный маг и чародей, так и не доехавший до Индии.

– Вы не просто порадовали нас, – убеждала его Софи, – вы приятно всех удивили. Сразили наповал, как любит говорить мой батюшка. Особенно меня. У вас так дивно всё выходило.

– Правда? – с надеждой спросил младший Фирсанов.

– Правда, правда, – спешно уверила его Софи. – Я бы так не смогла. Это вам не стихотворение на стуле рассказать или песенку на клавикордах сыграть.

– Я очень старался. Всю зиму разучивал фокусы.

– Я договорюсь с мамá и папá и приеду к вам через неделю. Вы мне их снова покажите. И научите жонглировать. Хорошо? За неделю успеете?

– Конечно! – робко улыбнувшись и шмыгнув носом, сказал маг и чародей. – Я к третьему дню буду готов.

– Боюсь, что уговорить родителей, в лучшем случае, удастся только на выходные. И то, если мадемуазель Бланш не сделает мне замечаний в книгу прилежания. Но я буду очень стараться. Правда, правда, – заверила его Софи Бенуа.

– Тогда я ещё что-нибудь выучу. У меня есть большая французская книга фокусов. Папенька на прошлые именины мне подарил.

Пританцовывая, они направились в усадьбу на звуки музыки. Лёня был рад, что недоразумение разрешилось так просто, а Софи предвкушала возможность посекретничать перед сном с m-lle Бланш.

Армада свинцовых облаков прекратила утюжить плоский пейзаж, цепляясь брюхом за шпиль Петропавловского собора. Они позорно бежали за горизонт, оставив обнажённый Санкт-Петербург на разграбление четырём ветрам и осеннему солнцу. Не дождь, а мелкая водяная пыль, изматывавшая жителей последнею неделю, прекратилась. Стало видно, что в палитре города, кроме серого, есть и другие краски. Он, как туберкулёзный больной, жадно втягивал сырой воздух полной грудью. С нездоровым блеском в глазах, с азартом приговорённого к жизни, засуетился, забегал по улицам, мостам и подворотням.

Мальчишка с холщёвой сумкой через плечо, в худых лаптях и грязных онучах, простуженным голосом кричал:

– Покупайте «Невский экспресс»! Покупайте! Президент Трансвааля Пауль Крюгер предъявил ультиматум британской короне! Покупайте «Невский экспресс»! – Тут хриплый голос надломился, дал «петуха» и сорвался на сухой кашель. Разносчика сотрясали конвульсии, лицо посинело, а полоска губ стала белой. Откашлявшись и сплюнув себе под ноги, он бесстыже помянул погоду и жизнь по матушке. Подтянув штаны, поправил съехавший картуз, газетчик побежал дальше, размахивая газетой и сипло предлагая её встречным. Как ни странно, его сиплый голос далеко разносился в сыром воздухе и был долго слышен на набережной.

Черные львы с золотыми крыльями на Банковском мосту безразлично-величественно держали в зубах провисающие канаты. Елизавета Меньшикова застыла перед лужей, в которой плавали жёлтые и багряные кленовые листья, не в силах её обойти. Естественно, ей было жалко новую пару полуботинок от фабрики «Виктория», приобретённых позавчера в магазине Янкеля. Да и подол платья мочить совсем не хотелось. Обтреплется, измахрится и почти неношеное платье надо будет нести к портнихе, а чего хуже – выбросить. В ожидании она подняла серые глаза на своего провожатого. Он быстро сообразил и встал начищенными до блеска ботинками в мутную воду, протянув ей руку. Барышня оперлась на тонкую, но сильную ладонь и одним движением перемахнула через лужу.

Мгновение, пока рука в ажурной перчатке грела его ладонь, сердце Леонида Фирсанова сладко замерло, а следом ухнуло с хрустальным звоном вниз. Но тонкого звенящего звука не услышал никто. «Что это?» и «Почему это?», молодой человек давно себе ответил. Краткий миг, а ему показалось – несколько минут. Но полёт закончился, и они пошли дальше.

– Человеческая натура полностью раскрывается только в экстремальных моментах жизни, – продолжила начатый разговор Лиза.

– Ну не всегда, Лизавета. Не спорю, в экстремальных ситуациях она раскрывается быстрей. А существуют люди, которые годами совершают поступки и не только не страдают от этого, но и подвигом подчас это не считают. А так – естественным течением жизни, – возражал Леонид.

И он делал это не столько из-за того, что обладал иной точкой зрения, а ради того, чтобы слегка поддеть и раззадорить девушку. Елизавета в такие моменты так импульсивно отстаивала свои взгляды и горячо говорила, что её глаза не просто горели, они сияли. Может быть, так играют бриллианты на свету, но он пока ни одного не видел. Да какая разница, если эта игра света завораживала его! Не говоря уже о всей обладательнице глаз целиком. Он старался, но не находил у неё изъянов. И это тоже доставляло ему удовольствие. Правда, до сих пор не представилось случая сообщить ей об этом. Надо менять ситуацию!

Познакомились они недавно на лекциях одного заезжего итальянского эзотерика, который почитал Гермеса Трисмегиста[4] и рассматривал мир как бесконечные вариации смешения в разных пропорциях первичных образующих стихий: воды, огня, воздуха и земли. Леонид рассчитывал почерпнуть на лекциях знания по теории и некоторые аспекты практического применения средневековой западноевропейской алхимии, которой недавно нешуточно увлёкся. Его больше интересовал ритуал «большого делания» – реального получения золота из свинца. Он не верил в «философский камень», предполагая, что это фигура речи, за которой стоит либо сочетание уже определённых минералов, либо выверенная временная и технологическая последовательность их использования. Но после второй лекции в словах лектора исчез даже намёк на логику. Разговор стал более походить на завывания ветра в печной трубе или камлания обезумевшего шамана. Чтобы понять и разобраться в сказанном, нужен был переводчик или увесистая стопка словарей. Но и то, вряд ли она бы помогла. Показалось, что многое, о чём говорил итальянец, является импровизацией, порождённой не суммой знаний, а произнесением звучных терминов, подсказанной сиюминутным настроением. Началось вольное, а иногда и весьма нахальное жонглирование терминами, порой между собой не сочетаемыми.

И как только эзотерик закрыл окна и запалил какие-то травы, Леонид, пригнувшись, решительно двинулся к двери, возле которой чуть было не зашиб девушку, так же почти ползком спешившую к выходу. Это была Елизавета.

На улице они, не сговариваясь, долго и дружно хохотали над тем, что попались на удочку очередного шарлатана, паразитирующего на модной теме. Ему показалось, что тайное братство светлых умов мгновенно их сплотило. Фирсанова ничуть не смущало, что в братстве был один брат и одна сестра. Отличная, как говорили в прошлом, «плипорция». Не убавить и не прибавить. В самый раз! После пары шагов в одном направлении, он напросился в провожатые. Девушка благосклонно разрешила, когда узнала, ради чего туда пришёл Леонид. Теперь он старался при первом удобном случае встречаться с Меньшиковой вновь и вновь.

Родом она была из крохотного городка Перемышля Калужской губернии и пошла по стопам своей матери. Она училась в Александровском институте, готовилась стать сельской учительницей. Чем, кстати, очень гордилась. Хотя и Белокаменная была ближе, Елизавета избрала Санкт-Петербург из-за красоты. Когда впоследствии представится такая возможность? Ходить по улицам и проспектам, которые прокладывал, а позже исходил сам Пётр Великий. Ну и, конечно, Александр Меншиков. Вряд ли родственник, но всё же… Ей часто казалось, что на этих улицах ещё не стихли звуки шагов Пушкина, Жуковского, Достоевского, Некрасова. Окна некоторых зданий ещё хранят их стремительные силуэты.

Фирсанов учился на третьем курсе юридического, куда пошёл по настоятельному требованию отца. «Я тебя, конечно, обеспечу и наследство у тебя будет хорошее, но лучше всегда иметь в руках хлебную профессию, которая тебя выручит в любой момент. А поскольку судиться и сутяжничать люди не перестанут никогда, то всегда будут очень высоко ценить, в прямом смысле этого слова, тех, кто умеет делать это в совершенстве. Иди, сын мой, на юридический». На том и порешили. Аргументы Леонид счёл убедительными, а как там сложится – покажет время.

– Приведите пример вашим словам. – Тут же потребовала Лиза, которая была заядлой спорщицей.

– Ну, например, врачи. Ведь спасение даже одной человеческой жизни само по себе уже является подвигом. А врач, который ежедневно ходит в больницу или принимает у себя в кабинете, вряд ли считает свой труд подвигом, но вся его человеколюбивая натура раскрывается в этом. Или, скажем, учёный, который дерзкой мыслью или смелым опытом продвинул человечество далеко вперёд. А он у себя в кабинете чах каждый день или каждый вечер, сливал по пробиркам какие-то ингредиенты в лаборатории, а вдруг глядишь – и открытие! Или математик: что-то считал на бумаге до самой зари, а открыл планету. Так какой, вы спросите, в этом подвиг? А я вам отвечу – это каждодневный подвиг жизни, утверждающий самое понятие жизни, на который и не каждый-то способен. Для многих – на миру и смерть красна, а попробуй-ка так делать каждый день. Правда, слова «ежедневный подвиг» слегка девальвируют это понятие, но нисколько его не отменяют.

– Экий вы, Леонид, скучный! Никакой романтики, никакого порыва чувств! Разложили по полочкам, закрыли склад на замок и ушли, куда глаза глядят.

– Порыв, он на то и порыв. Налетел – и нет его. А вот стучать-постукивать, собирать по крупице, по щепотке, но каждый день, несмотря на погоду и настроение. Это надёжность. Ведь, как часто бывает, подвиг – это результат чьего-то головотяпства и ротозейства. Вот и приходится героям латать дыры, зачастую собственной грудью. Вон Геракл мыл же Авгиевы конюшни и не побрезговал. Хотя у него и выбора-то не было. А последующие поколения это назвали подвигом. А дух там стоял, я вам скажу, ещё тот! На вёрсты.

– Фу! Ну у вас и примеры. Я говорила о тех, кто несёт свет, счастье, свободу людям. Кто как Данко освещает путь, зачастую жертвуя собой.

– Эдвард Дженнер, который первым привил чёрную оспу, тоже рисковал, но скольких он спас. И где ему памятник? Где гимны и фимиам, я спрашиваю? Нет. И не будет. Один загубил сто тысяч жизней и навсегда остался в памяти народов, как кровавый диктатор, о нём не перестают говорить, писать и ставить конные статуи на каждом перекрёстке любого заштатного городка. А другой спас миллионы, а о Дженнере молчок. Знаете, почему ничего не известно о Прометее, после того как его освободил Геракл?

– Почему?

– Он стал обыкновенным человеком и зажил нормальной жизнью. Вставал утром, кормил скот, шёл возделывать землю, возвращался домой, играл с детьми, помогал жене. Или, скажем, Одиссей. Это как же надо было не любить жену, чтобы после Троянской войны не кинуться к ней на крыльях любви домой, а болтаться семь лет где угодно по свету, всякий раз находя повод отложить на немного своё возвращение. А лишь поползли слухи о новом сватовстве к его супруге, тут же заявиться во дворец и затеять крупную драку со всеми женихами сразу. Животная ревность. Уязвлённое самолюбие. А ей потом кровь отмывать с мозаичных полов, битую мебель и посуду выгребать. Герой, так сказать, в собственном соку.

– Что вас всё время тянет на какие-то мелочности. Я вам про Ерему, вы мне про Фому, – стала горячиться Меньшикова. – Я вам говорю о лучезарной свободе! И тех, кто несёт её людям.

– Учёные так и делают. Лиза, будущий век за ними! Основными локомотивами истории станут техника и электричество! А романтика и революции отомрут за ненадобностью! Люди станут добывать себе радость и благополучие ежедневным кропотливым трудом!

– Вы что, это специально говорите, чтобы позлить меня?! – спросила Меньшикова, сама того не подозревая, попав в «яблочко». – Я ему о Гарибальди, о лорде Байроне, о нашем Бакунине, Кропоткине, наконец, а он с похоронным лицом об электричестве и технике. Эти люди жизнью жертвуют ради свободы других! Они, смеясь, смотрят в глаза смерти и ничто их не остановит, – заговорила с жаром девушка. – А вы о каких-то нечёсаных оракулах от науки. Одного мы с вами уже имели честь узнать.

– О! Да! – хохотнул Леонид. – А вы, барышня, анархистка, как я полагаю? – делано изумился Фирсанов.

– Я больше всего на свете ценю свободу! И выше всех почитаю тех, кто готов, не задумываясь, принести на её алтарь свою жизнь. И с подобного рода субъектом навсегда свяжу свою жизнь, несмотря на то что это может принести мне страшное горе и неисчислимые лишения. Только такому человеку есть место в моём сердце! Я всё сделаю для такого человека и пойду за ним на край света!

Во время произнесения этого манифеста, Фирсанов откровенно залюбовался девушкой. Ни дать ни взять, а живое воплощение «Свободы на баррикадах» Делакруа.

– Так вы ярая эмансипэ? – осторожно поинтересовался Фирсанов.

– Я ярая поклонница свободы духа, которая возникает между людьми и никогда не прекращается.

«Пора!» – мелькнуло в голове у юноши. Он неожиданно развернул девушку за плечи, стал перед нею на одно колено.

– Елизавета, я прошу вас – будьте моей женой! – огорошил он своей страстью и пафосом Меньшикову.

– Экий вы, право, порывистый, Леонид! – через паузу выдохнула зардевшаяся Лиза и тут же прыснула в ладошку. – «Революции и романтизм отомрут за ненадобностью» говорите? А сами-то как на одном колене передо мною браво гарцуете! Осталось только саблю из ножен вытащить и вперёд в атаку на врага!

– Ваш ответ, Лиза?! – стал настаивать Леонид.

– Во-первых, встаньте! Слишком людное место для подобного рода позитуры. Испачкаетесь, сыро же! Романтично, но промозгло. Во-вторых, не то время! Всё наспех, наскоком! И в третьих, ваша сабельная… – и она снова прыснула, – сабельная атака была настолько непредсказуема, что я право в полнейшей растерянности. Но обещаю поразмыслить над вашими словами. Дайте мне сроку… неделю. А сейчас я хочу тепла и чаю. Я хочу домой.

И понурый Фирсанов, взяв Меньшикову под ручку, повёл её к стоянке извозчиков.

– Надеюсь, вы не вздумаете исчезнуть на неделю моих раздумий? – сидя в пролётке спросила его Елизавета. – Это будет с вашей стороны весьма и весьма эгоистично. Я уже привыкла к нашим беседам и спорам.

– Но тогда… – попытался возразить Леонид, полагая, что барышне необходимо полное его отсутствие для принятия верного решения. Но два пальчика в матерчатой перчатке легли ему на губы, понуждая к молчанию.

– Неделя. Я жду, – сказала Лиза. Леонид сунул ямщику монетку, и он, с поцелуйным звуком дёрнув вожжи, тронулся с места. Девушка пару раз обернулась и исчезла в глубине пролётки.

Конфуз, конечно, полный. После такого афронта впору стреляться или совершать безумные подвиги. Первые два дня после разговора он даже не думал с ней встречаться. Всё порвано и решено бесповоротно! Скрыться с её глаз и умереть в глуши, тиши и безвестности. Да и собственной гордости никто не отменял. Нет, чтобы от радости и чувств упасть ему на руки и еле слышно произнести: «Конечно же да!», прыскала в ладошку и взяла время на раздумье. Значит, чувств нет. Так что – с глаз долой, из сердца вон!

Но потом он заскучал, захотелось споров и обоюдного подтрунивания.

Нежданно-негаданно справиться с хандрой помог отец, который привлёк его к одному своему делу по отчуждению земель. Ради двух холмов на заболоченном участке Леонид перелопатил гору литературы в университетской библиотеке, делая большую выборку. А потом однокурсник и почитатель его иллюзионистского таланта Сашка Краснов подсунул ему свежую книгу о великом эскейпере современности Гарри Гудини[5]. Книга была новая, с хорошими рисунками и парой мутных заретушированных фотографий. Он читал её до рассвета. Естественно, попытался понять, как американец умудряется избавляется от оков, будучи подвешенный за ноги над водой в смирительной рубашке. А его трюк с покиданием камеры самой современной тюрьмы Америки! Одно восхищение, да и только! Он думал об этом во время перерывов между лекциями в университете, которые нельзя было пропускать, и в мыслях о Лизе.

Вышло так, что он был по горло в делах: днём лекции, вечером библиотека, а ночью уже поддающиеся пониманию трюки Гудини. Через пять дней, забывшись кратким сном, он, кажется, увидел во сне разгадку трюков эскейпера, но всё требовало проверок, перепроверок и тщательных тренировок.

Писать письмо или пользоваться телеграфом Фирсанов не стал. Всё равно буквы не передадут эмоций, а если и передадут, то будут нелепыми или неверно истолкованы. А представьте себе, по закону подлости обязательно попадётся слепой телеграфный аппарат, так он в своём нелепом косноязычии вообще всё переврёт. Все одно надо будет объясняться при встрече. Как говорится: семь бед – один ответ. Освободившись во вторник, он не пошёл на ужин, который закатил отцу его подзащитный. Благодаря материалам Леонида они выиграли суд по тянувшемуся не один год и не одними людьми запутываемого дела. Сославшись на усталость, он бросился к Лизиному дому.

Темнело в октябре уже рано. Погода стояла омерзительная: было влажно, воздух как тесто набух от воды, отказывался лететь и катиться по улицам и переулкам. Он прилипал к стенам домов и медленно сползал вниз. Меньшикова торопилась домой на набережную реки Пряжка. Она вошла в первые ворота арки. Чтобы не упасть, она взялась за металлический наличник и аккуратно переступила через порожек. Её шаги стали гулко отдаваться в арке, свет фонаря дрожал, и тени причудливо скользили по стенам. Дом и тепло рядом, надо сделать всего два шага, но сердце помимо её воли замирало в этой зыбкой темноте. Когда она взялась рукой за следующие ворота, сверху медленно, как усик винограда, раскрутилась тёмная фигура и перед ней возникли голубые глаза Леонида. В зубах он, как черкес кинжал, держал одинокую белую астру. Елизавета от неожиданности вскрикнула и выронила книги.

– Ай! Мамочка!

– Этот цветок вам, Лизетта! – широко улыбаясь, сказал раскачивающийся вниз головой Фирсанов.

– Как же вы меня напугали!

– Простите, я понимал, что банальное ожидание не привело бы к желаемому эффекту.

– Зато привело к падению конспектов моих лекций, и у меня чуть не выпрыгнуло сердце из груди!

– Весьма сожалею, но надеюсь, что это поправимо, – ответил Фирсанов, продолжая нелепо висеть вниз головой, качаясь и улыбаясь.

– Вы не сдержали своего слова! – За гневом Меньшикова пыталась спрятать свой страх.

– Какого?

– Вас не было десять дней. Я уже и не знала, что думать.

– Простите, но был рекрутирован родным отцом, работал писарем и делал выборку по одному важному земельному делу.

Наконец все конспекты и книги были собраны. На этот раз повезло – они попадали на сухое место. Только теперь Лиза разглядела, что Фирсанов висит зацепившись носками туфель за верхнею балку ворот. Держался он только за счёт мышц ног.

– И долго вы так собираетесь висеть?

– Сколь угодно долго.

– Я таким количеством времени не располагаю! – стала заводиться Елизавета. – Леонид, прекратите свои дурацкие фокусы! Вам не жалко ваших туфель?

– Туфли ерунда, – сгибаясь и хватаясь за балку руками, сказал Леонид. Теперь он раскручивался в обратном порядке, привычно и аккуратно опустил ноги. – Главное, чтобы пальцы не затекли, а то я упаду. Прямо в грязь. Лицом. И вы испугаетесь ещё больше.

Он встал на землю и взмахнул руками, будто падая. Лиза снова вздрогнула и вскрикнула.

– Всё хорошо! – заверил он её.

– Ничего хорошего! – разозлилась Лиза собственного испуга. – И как долго вы так собираетесь паясничать?

– Хотелось бы лет тридцать, а вот сколько даст Господь, я не знаю. Я пришёл за ответом, дорогая Елизавета Борисовна.

– Я уже вам недвусмысленно намекнула, – не остывшая от своего раздражения, резко ответила Меньшикова, – кто может завладеть моим сердцем и кому найдётся в нём место! Человек должен посвятить себя служению идеалам свободы и жертвовать своей судьбой, а не висеть, как гусеница, на воротах.

– А жертвовать обязательно?

– Конечно!

– А ведь жертва означает смерть.

– Только такой человек достоин моей руки и сердца! – не слыша замечания, декламировала девушка. – Только тогда он заслужит моё всемерное уважение.

– А кого вы будете уважать? Ведь никого уже не будет!

– Но будет краткий миг интеллектуального единства.

– А любовь?

– Что «любовь»?

– Заслужит ли он любовь?

– Он заслужит уважение, а это больше чем любовь.

– Понятно, – непонятно по какому поводу протянул Леонид. – Так ведь в пределах Российской империи нынче такого места не найдёшь. От Сахалина до Варшавы.

– Не там ищите, Леонид.

– А где же надо?

– На юге Африки. Там сейчас началась борьба за освобождение бедных буров от гнёта Британской Короны. Этой борьбе даже симпатизирует сам Император! – Девушка даже слегка понизила голос от трепетного восторга. – Вот с кого следует брать пример!

– Но стать императором я не смогу даже при всём моём желании, мой отец юрист, а не падишах, – с едва уловимой иронией произнёс Фирсанов.

– Я знаю, что тайными тропами туда направляются люди, о которых я вам уже изволила говорить, – в холодном бешенстве ответила Лиза. Он, видите ли, над её святыми чувствами насмехается! – А маменькиным сынкам, которые прячутся за спину мифического технического прогресса, рассчитывать не на что!

Меньшикова рассержено развернулась и пошла через внутренний дворик к своему подъезду. Она ждала, когда он её остановит или хоть как-то отреагирует! Но этот скверный мальчишка почему-то угрюмо молчал. Едва она коснулась дверной ручки, он сказал тихо, но, как ей показалось, было слышно на всю улицу:

– Я не могу быть маменькиным сынком. Мама сгорела скоротечной чахоткой, когда мне было три года.

Не крикнул, а прошелестел. Слова вырвались и повисли в сыром воздухе. Да так, что она качнулась, словно пламя свечи на сквозняке. И замерла. Когда она развернулась после паузы, у ворот уже никого не было. Она кинулась в арку и выскочила на улицу. Там было пусто. Только дрожащие пятна фонарей на мокрой мостовой, да ветер волочил наискосок какую-то бумагу. Она медленно вернулась назад. Никого. Сдерживая рыдания, она побежала домой.

Едва захлопнулась дверь парадного, от окна над аркой отделилась тень и Фирсанов спустился вниз по ажурному плетению ворот.

Обвинение бурлило у Леонида в крови, требуя немедленного выхода. Идти к кому-либо поздно, да и нет у него закадычного друга, которому можно было вот так просто выплеснуть душевный пожар без вреда для себя и для него. С такими ситуациями Фирсанов боролся своим особым способом – захаживал их. Он отправлялся петлять и кружить по любимому городу, в буквальном смысле затаптывая проблему. Под чёткий ритм ходьбы он продолжал внутренний спор с обидчиком, спорил, доказывал, искал и находил несокрушимые, как ему казалось, аргументы. Через пару шагов собственные сомнения подтачивали и разрушали их. Спираль спора делала новый виток. Он шёл набережными и каналами, и ему казалось, что искомое решение сейчас вот-вот появится и засияет своей непоколебимостью и мудростью.

Блёклые звезды северных широт вяло исчезли, растворились в зеленоватом восходе. Солнце, как больная или безумная старуха, сквозь прорехи облаков трясущейся рукой сыпала пригоршни немощного солнечного света. Лучи едва обозначались, освещая землю и город, но не согревая серую шинель столицы империи. Пронзительный октябрьский ветер скользил по Неве и её рукавам, топорщил колючую серую воду хохолками мелких волн. Не щадил людей, крупным наждаком обрабатывая попадающиеся на пути лица. Молодой человек, приподняв воротник своей студенческой шинели, с невидящим взором шёл по набережной, зачем-то скользя пальцами по шершавой поверхности каменного парапета.

Леонид конечно же не пошёл в университет, впервые за всё время студенчества. С рассвета он толкался в Большом морском порту. Просился матросом на корабль до Южной Африки. Его беззлобно отгоняли и он, не обижаясь на отказ, шёл дальше. Наконец, он увидел красавец пароход, три мачты которого упирались в небо. Между первой и второй из палубы торчали две трубы. На носу гордо красовалось название судна: «Victoria». Он понял – это судно может доплыть хоть на край света. Но так далеко ему было не надо.

У трапа молодой матрос, стоя навытяжку, что-то докладывал человеку с большим количеством нашивок на рукавах тёмного кителя. Над шкиперской бородой и широким лбом светлоглазого англичанина на тулье чёрной фуражки господствовала кокарда из скрещённых якорей и короной над ними. Он еле кивал, слушая доклад. Фирсанов понял, что это шанс! Ведь так запросто капитана ему никогда не поймать.

– Сэр! – обратился он к мужчине в форме. – Вопрос жизни и смерти.

Подобного рода людей, с горящими глазами, погруженными в себя, сотни, если не тысячи, в любом порту мира. Но молодой человек говорил эти слова так проникновенно, что старый морской волк дрогнул.

– Подданный Её Величества? – поинтересовался моряк.

– Российской Империи.

– Прошу, – коротким жестом предложил пройти перед ним по трапу.

Расположившись в кают-компании, хозяин показал стюарду два пальца. Буквально через минуту появился поднос с чашками, с чайником, сахарницей и молочником. Немногословный капитан жестом предложил Фирсанову угощаться. Хотя даже мысли о еде были ему отвратительны, он решил, что отказываться нелюбезно, и налил себе чашку. Капитан добавил себе сливки.

– Слушаю вас?

– Мне необходимо в Южную Африку, – без витиеватых объяснений выложил свою задачу Леонид.

– Прямо сейчас? – поинтересовался бородач, сделав глоток из чашки.

– Да.

– К сожалению, не могу вас обрадовать. Мы выйдем только в понедельник, порт назначения Лоренцу-Маркиш[6] в Мозамбике. Это двадцать пять градусов, пятьдесят четыре минуты южной широты. До границ Южно-Африканской Республики рукой подать, но уже не нашем судне.

– Я согласен.

– На что? – опешил капитан.

– Плыть…

– Идти. По морям и океанам только ходят, а плавает… сами знаете что и где!

– Я согласен идти, – с напором повторил Леонид, – туда матросом вашего судна.

– Ваша морская специальность? – после паузы, спросил невозмутимый капитан.

– Такой нет, – опустив голову, сообщил Фирсанов.

– Ваша сухопутная специальность.

– Студент третьего курса юридического…

– Можете не продолжать, Никакой. Юноша, я не могу взять вас на борт ни матросом, ни юнгой, ни кем бы то ни было другим. Не то чтобы вас негде разместить, гамак в кубрике всегда найдётся, но мне будет чудовищно жалко, что место так бездарно пропадёт.

– Я могу заплатить, – упорно цеплялся за свою мечту Фирсанов.

– Я не приму ваших денег. Не хочу брать грех на душу. Советую вам помириться с вашей пассией и не морочить никому голову.

– Это не из-за неё… А что, это так заметно? – ещё ниже опустив голову, прошептал Лёня.

– Это привычно. Запомните, молодой человек, побег – не способ решения проблем, как и самоубийство. Вы можете сменить страну, имя, веру, но от себя вы никуда не убежите. Всё у вас в голове, а она у всех одна. И её с переменой места вы не поменяете. Так что сходите на берег. И в следующий раз, прежде чем наниматься на судно, овладейте хотя бы одной матросской специальностью.

– Я могу драить палубу, – неожиданно вспомнив морской термин, соврал несчастный влюблённый.

– Да ну? – изумился моряк напору русского юноши. – А ну-ка, пойдёмте.

Они вышли на палубу, и капитан стал придирчиво осматривать палубу. Но всё было безукоризненно. Тогда капитан попросил первого попавшегося матроса принести ведро с водой и швабру.

– Сэр, кругом чисто, я лично проверял.

– Мне нужно ведро с водой и швабра!

– Один момент, капитан!

Матрос быстро выполнил приказание. Кэп жестом предложил Леониду продемонстрировать своё умение. Лёня схватил швабру, запихнул её в воду, при этом, чуть не опрокинув ведро, принялся рьяно водить шваброй из стороны в сторону по прилегающей территории. После третьего движения, матрос не удержался и заржал в голос.

– Вам нужны мои комментарии? – тактично спросил капитан, отослав матроса.

Леонид покачал головой. Англичанин широким жестом указал ему на сходни. Фирсанов, не в силах возразить, поплёлся по указанному адресу.

– И включайте голову, прежде чем принимать скоропалительные решения. Подумайте о своих близких, – напоследок, когда он спустился с трапа, добавил англичанин. – Если бы не моё хорошее отношение к русским, то в ближайшем же порту Британского Содружества я бы передал вас первому встречному констеблю. Дураку понятно, зачем такие горячие головы, как вы, стремятся на юг Африки.

Студент, как слепец, побрёл по набережной. «Ничего, испытания только закаляют. Отсекают ненужные завитушки характера и делают сопливого юнца настоящим мужчиной». Капитан ни на секунду не сомневался в правильности своего поступка. Если первая неудача сломает юношу, туда ему и дорога. О хлипких душой сожалеть не стоит, их и так на этой земле множество. Когда-то русский матрос, вытащивший скулящего юнгу из ледяной воды, кинул ему кусок сухого одеяла и продолжил выискивать за бортом жертв кораблекрушения. Оглянувшись, он увидел, что юноша всё ещё стоит с открытым ртом, парализованный страхом, и смотрит на него и многометровые волны. Матрос показал руками, что надо бы растираться, а потом пинком отправил вниз, в помещения корабля. Он навсегда запомнил этот пинок, который был крепким, как поцелуй матери, спасшей своего сына. Жизнь продолжается – доказал ему русский матрос без слов и розовых соплей. Тебя вытащили, дали сухое одеяло – иди грейся и готовься к новым испытаниям, а не глотай слёзы и сопли на ветру. Иначе быстро сдохнешь от воспаления лёгких. А это не нужно ни тебе, ни людям. Захотел помереть – не стой на проходе, не мешай резвому течению жизни, забейся в щель и испускай там дух сколько тебе влезет.

А если этот странный прорвётся, то почёт ему и уважение, не слабаком оказался. В противном случае… Не даром китайцы говорят: «Желающий ищет пути, а не желающий – отговорки».

Леонида охватил жгучий стыд. Расчувствовался, как кисейная барышня. Разнервничался, как пятилетний пацан. Примчался к незнакомым людям чуть ли не со слезами и криками: «Спасите! Помогите!» Хорошо, что у капитана хватило такта поговорить с ним, а не вышибить его после первой же фразы.

Перо плавно скользило по бумаге, оставляя после себя вздымающиеся буквы почерка. Едва слышный скрип пера добавлял нотку патриархальности в привычное занятие. Он любил придумывать письма родным, а потом переносить их на бумагу и не мог отказать себе в этом удовольствии. Сейчас торопился закончить весточку для сестры.

Николай II отложил ручку с вечным пером, встал и сделал несколько беззвучных кругов вокруг массивного письменного стола, стоящего посредине большого цветастого ковра. Погрел руки у огромного углового камина. Треск дров и пламя настраивали на романтический лад. Захотелось на яхту и в море, на просторы. Он подошёл к окну. За ним хилое солнце в последнем порыве ласкало землю. Касалось нежно листвы, припадало к траве и, опрокинувшись на спину и раскинув лапы, катается по траве, как его любимый медно-рыжий ирландский терьер. Пользуется любым случаем получить от жизни радость и удовольствие. Между прочим, правильно поступает. Когда, если не сейчас?

Но Трансвааль занозой сидел в мозгу. С каким бы удовольствием он отдал бы приказ Туркестанским войскам. Но время для этого ещё не приспело. Государство было недостаточно готово к серьёзным действиям, главным образом потому, что Туркестан не соединён пока сплошной железной дорогой с внутренней Россией. Поэтому он усилием воли подавил в себе этот мальчишеский порыв. Он монарх, хозяин Земли Русской, а не рядовой житель империи. Будь всё по-другому, он бы всё время проводил на охоте и с семьёй. Но Всевышний распорядился иначе и на нём ответственность за жизни, судьбы и чаяния великого множества людей.

Да и потом, Георг V как-никак родственник, и, как говорят все вокруг, они зеркальное отображение друг друга. Не превратится ли битва империй в сражение с самим собой? Как знать. По крайней мере ему это неизвестно. Да известно ли кому-нибудь? И проиграть собственному отражению ой как не хочется.

Николай II движением головы отбросил ненужные в данный момент мысли и сел дописывать письмо. Как всегда, он был аккуратен и последователен в мелочах и старался не позволять чувствам брать верх над разумом. Хватит тех напастей, которые ознаменовали его восшествие на престол. Но эта трагедия уже в прошлом. Слёзы высохли, ужас испарился, пора начинать жить сегодняшним днём и новыми надеждами на завтра, которое будет, просто обязано быть прекрасным. У него нет в этом сомнений, осталось только убедить в этом супругу.

Муравей, юркий и быстрый, появился на самом кончике лезвия узкой травинки, нахально ощупал своими антеннами мир вокруг себя и, сделав какие-то свои выводы, снова вернулся на муравьиную тропу. И тут на него обрушился поток песка, славное насекомое засыпало целиком!

Пыль осела, и на некоторое время воцарилось спокойствие. Но вот уже на вершине песчаного холмика возникло движение и на свет выбрался тот, кого несколько секунд назад похоронили под слоем земли и мусора. Э, нет! Он так просто не сдаётся! Муравей поскрёб свои антенны и снова целеустремлённо отправился в своё неведомое путешествие. Пробежав совсем чуть-чуть, он упёрся во что-то чёрное, уходящее наверх, к небу, и стал огибать препятствие. В этот момент новая, гораздо больше предыдущей, порция песка обрушилась на него.

На этот раз муравей выбирался достаточно долго. Но наконец песчинки осыпались, какой-то корешок отвалился в сторону и… снова свобода! Мы не сдаёмся! Никогда и никому! В этот раз незадачливый путешественник приводил себя в порядок значительно дольше. Проверял целостность своих усиков и наводил красоту с особой тщательностью. Завершив туалет, он снова вернулся на тропу. Он даже успел обогнуть уходящую в небо какую-то колонну, но тут его накрыла огромная куча песка, которая, кажется, навсегда похоронила муравья – весельчака и смельчака.

Пятый президент Стефанус Йоханнес Паулус Крюгер, известный в народе под уважительным прозвищем «дядюшка Пауль», в саду претендентской резиденции невозмутимо и сосредоточенно наблюдал за муравьём под своими ногами. Развлечение с муравьём стало его завораживать и напоминать собственную жизнь. Только выбрались, отвоевались и – на тебе! Новая война, новые испытания. «Да когда же это кончится?» Этот вопрос не одну сотню раз он адресовал тому, кто был над ним, кто был выше всех в мире.

«Дядюшка Пауль» славился своей общедоступностью. В этот дом мог прийти любой желающий житель республики Трансвааль и высказать наболевшее. И приходили, и высказывали, но скандалили редко. В основном советовались. И старый Крюгер всегда давал дельный и верный совет, чем и заслужил искреннюю любовь своего народа. По всей республике из уст в уста передавалось его высказывание: «Если англичане захотят и предложат мне отдаться им, а потом сошлют на остров Святой Елены, я с радостью пожертвую собой ради свободы и независимости Южно-Африканской Республики».

Грузный, семидесятичетырёхлетний старик, с крупными чертами рубленного лица, с огромной бородой «лопатой», редко выпускавший изо рта курительную трубку, в первую англо-бурскую войну сумел дослужиться до генерала, проявив чудеса мужества и героизма. Безжалостное время теперь не позволяло ему так же лихо сидеть в седле и командовать армией. На первый план выходили более молодые, проворные, современные. Вон какая плеяда: Пит Кронье, Якобус Деларей, Петрус Жубер, Луис Бота и Хритсиан Девет в Оранжевой республике лихо и с размахом вели наступательные действия! Осадили Ледисмит, Мафетинг, Наталь. Бьют англичан. Да так, что любо-дорого смотреть!

Но продлится ли это долго? Тяжёлые, скрипучие думы одолевали президента. Первые военные успехи хоть и льстили его самолюбию, но не отвечали на главный вопрос – хватит ли средств на удачное завершение войны? Сможет ли своевольная и малоповоротливая бурская армия противостоять натиску военной мощи Великобритании? Они трубят на всех углах, что скоро обязательно появятся новые солдаты и новые военачальники. Как тогда начнёт складываться судьба родной страны? Можно ли будет в новых условиях ждать руки помощи Старого Света? Лучше, конечно, рассчитывать на себя и только на себя, но сможет ли один противостоять тысяче? Эти и подобные мысли, как жернова, крутились в голове президента.

В доме царил ежедневный кавардак, сновало множество народу, а президент сидел в своём саду и как пятилетний мальчишка играл с муравьём. Засыпал его песком из ладоней, а тот всё время упрямо вылезал наружу, но в последний раз, кажется, он переборщил с песком. Президент Южно-Африканской Республики тщательно отряхнул руки от пыли. Он решил, что печальная судьба муравья уже решена – он погиб. Хорошо это или плохо, президентское лицо никак не выразило, но Крюгер потерял к игре всякий интерес. И именно в этот момент на вершине песочного холмика снова показалась рыжая голова муравья, а потом и он весь! Снова отряхнулся на солнышке, победно оглядел поле битвы. А он и был победителем в этом случайном сражении, устроенным любопытным стариком. Непокорённый и не сдавшийся на волю обстоятельств, муравей кинулся по каким-то своим неотложным муравьиным делам. «Надо же! – восхитился дядюшка Пауль и решил более не препятствовать смельчаку. – Он же очень похож на нас, буров. Обстоятельства и мусор дней засыпают нас, а мы отряхнёмся, покрутим головой и снова принимаемся за дело! Главное – верить в себя и продолжать своё дело. Стремиться к своей цели по выбранной дорожке».

Он недавно вернулся из поездки в Европу. Многие утверждали, что сочувствуют им и они на их стороне, но, однако же, реальной помощи почти никто не предложил. А вот обычные люди снова и снова, рискуя собственной жизнью, присоединялись к защитникам непокорённого края. Кто из любви к свободе, кто из ненависти к вечным угнетателям и поработителям под сенью Британской короны, брали в руки оружие и шли на передовую. И теснили, теснили красномундирников по всем фронтам. Пока. Бородатые «невежи», из необходимости вставшие под знамёна Трансвааля и Оранжевой республики, с помощью добровольцев раз за разом разбивали наголову хвалёных генералов регулярной английской армии. Пока. Как же надоело это слово, не произносимое вслух, но постоянной занозой сидящее в мозгу!

Ведь тогда, в 1881 году, они сумели одержать победу и он ездил в Лондон! Он добился для своих соотечественников почти невозможного – Южно-Африканская Республика получила внутреннее самоуправление. Не прочитав за свою жизнь ничего, кроме Библии, «дядюшка Паулюс» был изворотливым политиком. Он даже принёс на алтарь свободы Южно-Африканской Республики свой родовой талисман – розовый бриллиант, который преподнёс старшему сыну королевы Виктории принцу Альберту, в надежде, что драгоценность обретёт покой в Букингемском дворце и даст спокойствие всей Великобритании. А покой родового бриллианта передастся всем, кто с ним связан. Аппетиты одних поутихнут, свобода других расцветёт. Но сбыться этим мечтам было не суждено. Принц отдал бриллиант своей любовнице.

С этого всё и началось. Чуть позже в красной африканской земле нашли алмазы. И не мелочь по крупицам, а большие, и сразу много. Первоначальный восторг и энтузиазм снова вылился в штыки, ружья и пушки. Пушки, ружья и штыки. И кровь, кровь, кровь. Тысячи невинно убитых и десятки тысяч искалеченных.

Муравей давно бежал своими тропочками, а Крюгер по-прежнему угрюмо сидел, скособочась в своём садовом кресле, смотря в одну точку, но никто из родных и людей окружения не решался побеспокоить президента. А он думал: как заставить буров не растерять того преимущества, которое им подарили английская глупость, спесь и самоуверенность? Могут презирать сколько угодно. Пускай! Лишь бы пошло на пользу республике! Он не гордый, примет победу, наполовину отлитую англичанами самостоятельно. Эх! Сейчас бы самим ничего не испортить!

И всё же надо продумать шаги, которые в обязательном случае могли предотвратить катастрофу. Неясные мысли метались в голове старого политика, но конкретика ускользала, как утренний сон. Поэтому и не сходили с его лба морщины, а с лица – угрюмое выражение. Он ждал, что, может быть, кто-нибудь из этих молодых да ранних подскажет или натолкнёт на какую-нибудь свежую идею. Тогда они всей республикой выскользнут из цепких клещей Британской короны. Бота требовал создания регулярной армии, мобильной и хорошо подготовленной. Где солдат отрывался от земли и семьи на время службы. Кронье требовал всеобщей мобилизации, а Де ла Рей жаждал подкрепления и боеприпасов.

Наконец темнокожий слуга решился прервать его одиночество.

– Масса Крюгер, к вам генерал Луис Бота.

– Проси! – отвлёкся от размышлений президент. И подумал: «А вот и моя смена идёт!»

По дорожке к его креслу уже спешил поджарый тридцативосьмилетний усатый мужчина, в тёмной дорожной куртке, которую с левого плеча перечёркивал патронташ с кармашками для обойм, и в штанах из кожи антилопы. Широкополая шляпа с залихватски заломленным правым краем очень шла ему и придавала образу генерала бесшабашность и лихость. Новоиспечённый генерал, конечно, не тянул носок, но шагал браво. С одной стороны, шаг почти военный, а с другой – гражданский, только нога ставилась на всю стопу акцентировано. А глаза горели радостью и гордостью за себя. «Рад, как мальчишка. Но ведь имеет на это право. И правильно!» – одобрил «дядюшка Паулюс».

– Слушаю вас, мой генерал! – сказал Крюгер вслух. – Каково положение на наших фронтах?

– Обо всех сказать сложно, но на моем, хвала Всевышнему, всё хорошо. Воюем и бьём, бьём и воюем. Очень нам помогают англичане.

– Чем же? – изумился Паулюс.

– Их подводит собственная самоуверенность.

Паулюс, в подтверждение собственных мыслей, расплылся в улыбке.

– Считают, – продолжил Бота, – что раз они технически оснащены лучше и превосходят нас в живой силе, то, значит, и война уже ими выиграна.

– А на самом деле?

– Хотя написано сотни книг военных воспоминаний, учебников по теории и тактике боя, но каждая следующая война всегда ведётся не по-книжному, не по-написанному. Мы сменили тактику, и они уже в тупике. Солдаты у них, возможно, и неплохие, хорошо обученные, вот только командиры у них бездарные.

– У победы много отцов и только поражение всегда сирота.

– Нас пока минует чаша сия, господин Крюгер!

– Хвала Всевышнему! – широко перекрестился старик. – У англичан упорно циркулируют слухи о смене командующего. Пророчат генерала Робертса. Как будем дальше воевать, генерал?

– Быстро и уверенно. Когда в лоб кинжальными атаками, когда обходить их с флангов и уничтожать деморализованного противника. Одним словом, импровизировать на поле боя. Чем чаще это будет происходить, тем меньше возможностей у противника будет для манёвра.

– Что необходимо для этого?

– Порох, артиллерия, боеприпасы. Солдаты есть, воинских дух высок.

– Этого хватит?

– Необходимо реформировать армию: узаконить для каждого мужчины несколько лет постоянной, а не сессионной службы. Наладить снабжение продовольствием и боеприпасами армии другим способом, отказавшись от обозов с домочадцами. Надо создавать отдельную тыловую службу. Побеждать и заключать мир на наших условия!

– План безусловно хорош! – радостно оживился старик Крюгер. – Хорош! Не то слово! Но… Не слишком ли он самонадеянный и поспешный? Простота – она, конечно, сродни гениальности, но ведь не во всех случаях.

– Наши предки полили эту землю не только потом, но и кровью. Так разве мы отдадим самые ценные для нас вещи на поругание? Сдадимся, – нас ждёт цивилизованное рабство «самой цивилизованной страны мира». Они выпьют всю кровь нашего народа и займут нашу землю. А нажравшись, оставят истощённую, сухую землю, головешки домов да невысохшие слёзы вдов. Полумеры их не устроят.

– Генерал, вы на самом деле так считаете?

– Так точно, сэр!

– Мрачные картины вы рисуете. Самому-то не страшно?

– Страшно. Хочется по земле, а не в земле. Но ещё больший страх – не противиться этому.

– Вот это правильно! Они позарились на то, что у нас под землёй, в буквальном смысле выдёргивая её у нас из-под ног. Но буры крепки именно своей привязанностью к земле. Нам надо торопиться, пока они не раскрыли пасть во всю ширь.

– Господин президент, а мы эту пасть накормим свинцом.

– Дай-то бог! Дай-то бог! – И президент снова глубоко задумался, а Бота не спешил его тревожить. – А теперь, теперь я предлагаю такой план…

В эту ночь впервые приснился сон, который он запомнил. Странный и плохо объяснимый. Не быстрое мельтешение каких-то неясных теней, а цветной, логичный. Снился снег. Только он не падал крутящимися снежинками, а уже лежал белым полотном. Он шёл по бескрайней белой целине, а снег хрустел и скрипел у него под ногами. На каждый шаг. Хруп-хруп, хруп-хруп. Пальто распахнуто, шапки нет, а не холодно. Обернулся и увидел цепочку следов, которую тут же старательно затирала позёмка. «Исчезну – и даже следа не останется», – подумал без паники Владимир. «Надо запомнить и перенести на бумагу этот переход от искристо-белого к матово-голубому».

Здесь, в Африке, среди буйства растений и красок, к нему вернулась тяга к краскам и кистям. Захотелось сделать подрамник, натянуть грубый холст и писать, писать, писать. Он физически вспомнил ощущение того, как кисть цепляет краски с палитры, ворсинки, упруго сгибаясь под нажимом руки, скользят по рёбрам переплётов нитей холста. И каждый колер ложится в нужное место, в нужном количестве, подчиняясь его настроению. И на серой плоскости возникает другой мир. Его мир. Краски, как и ноты, без перевода говорят о чувствах художника.

Губы тронула улыбка, порождённая робкой, но радостной мыслью о возможном выздоровлении измаянной души. Не случайно старики говорят: время лечит. Теперь для него эти слова не просто отвлечённая словесная формула. Он почувствовал это кожей, пропустил через своё сердце.

Его тянуло к мольберту, к прошлой жизни, где главным был цвет. Образы не спросясь, по-хамски лезли и толкались локтями в очнувшемся сознании, как толпа провинциальных пассажиров кидается к давно опаздывающему поезду. Они сходились стенка на стенку и сутяжничали между собой, как какие-то базарные торговки, бьющиеся за хлебное место. Если он их одёргивал, то они даже позволяли себе вступать в перепалку, требуя к себе повышенного внимания. Бог знает, что такое!

Но уезжая в Трансвааль, он не озаботился даже небольшим блокнотом и несколькими карандашами. Тогда в мире для него существовала только монохромная гегемония серого, которая лезла отовсюду. Портить ею холсты было противно. И потом, серое на сером – скверное сочетание.

Цвет пропал разом. Сначала умерла мать. А потом от непонятной ему болезни в три дня сгорела сестра Маша. Машенька. Мария. Всеобщая радость и любимица. Она угасла мгновенно, как огонёк на ветру. Он не сумел ничего сообразить и остался с горем один на один. Тоска накрыла его огромной волной с головой. Возвращаться каждый день в сырой подвал, где всё было напоминанием о любимых женщинах, стало пыткой. Ему казалось, что сейчас из-за угла выйдет мать и позовёт к столу или из соседней комнаты окликнет сестра.

Душевная тоска требовала выхода. А он замкнулся, губы сжались в бескровную полоску, глаза сузились и высохли. Ни во сне, ни наяву, – ни слезинки, ни всхлипа, ни печального вздоха. Он просто разом выгорел изнутри весь, как дерево после удара молнии. Ствол стоит, а дерево мёртвое. Чёрное. Каждое слово давалось с трудом, будто наждак по горлу. Смешивать краски, рисовать античные головы и голых натурщиков не было сил. Даже давнишняя страсть – архитектура – раздражала. То, что раньше нравилось, теперь казалось уродливым. Прямые – резали, округлости – давили, объёмы – раздражали. Любая постройка отталкивала. Нужно было безоблачное небо и чистый горизонт. Он прекратил ходить на занятия и общаться с кем-либо, кто хоть как-то соотносился с его прошлой жизнью.

Чтобы не сойти с ума, он, как белый медведь в жару, опустив низко голову, угрюмо метался по городу, по скверам, бульварам и площадям. Надеясь растоптать горе. Но оказалось, что шагами от горькой и назойливой памяти не уйти. В начале осени где-то в районе Гостиного двора услышал, как кто-то лениво обсуждал то, что англичане объявили войну Трансваалю и Оранжевой республике. План спасения от всех напастей, горя и бед, созрел мгновенно! Туда! На войну! Никто не будет лезть в душу и копаться в твоём прошлом. А если придётся получить от смерти свинцовый поцелуй, так это даже хорошо! Земные страдания окончатся разом! И он, наконец-то, спокойно обнимется с матушкой и сестрой.

Никто не говорил ему, как исполнить задуманное, но ноги сами привели его к посольству королевства Нидерланды. На площади возле ворот бродила пёстрая толпа, но никто не прорывался за двери посольства. Никто не раздавал винтовок и флагов. Не строился в боевые колонны.

Говорят, что рыбак рыбака – видит издалека. Так и в этот раз. Среди зевак он сразу заприметил курносого, конопатого парнишку с озорной улыбкой. Выяснилось, что бывший рабочий Екатеринбургского механического завода хочет туда же. Он по секрету сообщил, что в посольстве неофициально готовы указать, в каком направлении двигаться смелым людям, чтобы принести посильную помощь бедным республикам. Но пока, кроме них, никто на Африканский континент не рвался. Ничегонеделание угнетало ещё сильней, и он стал агитировать кого-нибудь присоединиться к их безумной затее. Больше убеждая себя в правильности и неизбежности выбранного им пути. Залезал на фонарную тумбу и говорил, говорил, говорил. Пока искал деньги на билеты, делал это каждый день.

Однажды его стал преследовать уж очень подозрительный студент, больше похожий на филёра. Сбежав от него, присной памяти второкурсник Императорской Академии художеств Владимир Алексеевич Семёнов понял, что более ждать нельзя. На самом деле, промедление – смерти подобно. Чуть он замешкается, его возьмут на заметку, как неблагонадёжного. Тогда о мечтах последних недель можно будет забыть.

На следующий же день он поездом отправился во Францию, в Марсель. Там умудрился наняться кочегаром на немецкий пароход «Владыка морей» до Кейптауна. «Владыка» был старым и насквозь проржавевшим, радикулитно скрипел и гулко охал, но шёл в Африку! Владимир был готов плыть в тазу, в дуршлаге, но лишь бы приближаться к пенному континенту.

Пароход был немецкий, но случилось так, что одна смена была почти полностью русской. Парень, что стоял плечо к плечу у самой топки, тоже рвался на берега Оранжевой реки. Не одному Семенову «чёрный континент» не давал покоя! Но совершенно по-другому поводу. В перерывах между бросками лопат угля в топку выяснилось, что Пётр Цыганков, неожиданно для простого парня, начитан, о многих вещах судит весьма оригинально, на базе прочитанного. Получив от природы цепкий ум, он беспорядочно сваливал в голове информацию из книжек разного содержания и достоинства. Некоторые выводы граничили с гениальностью, но большинство в лучшем случае отдавали агрессивным дилетантизмом. Остальное было наукообразной глупостью, замешанной на пугающей наивности. Сказывалось отсутствие базового образования. Мозг перерабатывал гигантское количество информации впустую, делал невразумительные выводы, которыми он втайне гордился и почитал за истину. Недоучившийся художник, как человек, приобщённый к неведомым ему знаниям, вызвал у Цыганкова благоговейное доверие.

– Сначала англичан побьём, потом я алмазы пойду добывать, – доверчиво поверял свои сокровенные мысли и тайны Пётр.

– А почему англичан, а не буров? – задал провокационный вопрос бывший студент.

– Так это же их земли! Несправедливо просто! – искренне удивился Цыганков. – Слыхал, что за год труда в Кимберли можно большие деньжищи поднять.

– А можно и без штанов остаться, – без улыбки предположил Владимир.

– Можно, – белозубо скалясь, соглашался Цыганков, – но со мной у них этот номер не пройдёт.

– У кого у них?

– У этих, – на броске с выдохом ответил Пётр и дёрнул вверх головой. А о ком идёт речь – поди догадайся.

– А деньги на свадьбу, что ли, копишь? – после паузы, вызванной броском очередной порции угля, предположил Семёнов.

– Кабы так, то я бы тут пуп не рвал. Бабьё – дело приходящее. Сегодня есть, завтра нет. Ты их в дверь, а они в окно. А я у себя один. Из-за баб заморачиваться – сам с ума спятишь. Тут глобальнее задача стоит, – козырнул словом Цыганков и замолчал, погрузившись в свои думы.

Владимир прерывать его мыслительный процесс не стал. Некоторое время ребята молча, лопата за лопатой, бросали уголь в топку.

– Я учиться хочу, – самостоятельно прервал молчание тавричанин.

– Правильно придумал. И какую профессию хочешь получить?

– Юристом буду. Адвокатом.

– Кого защищать станешь?

– Своих же рабочих. Ну и деревенских тоже, – неожиданно засмущался Пётр. – Их ведь на каждом шагу обманывают. То купец, то хозяин фабрики, то помещик. Там не додадут, тут обсчитают. А я буду бить богатеев их же оружием. Деньгой.

– То есть справедливо и верно распределять финансовые потоки?

Видимо, Пётр не всё понял, но на всякий случай согласно кивнул.

– Тогда тебя надо быть экономистом.

– Это зачем?

– Зная, откуда берётся капитал и как он движется, ты сможешь пресекать обман. А в лучшем случае, заставишь деньги работать на себя или хороших людей.

– Да? – засомневался Цыганков и замолчал до конца вахты.

Уставали оба сильно, поэтому расползались по кубрикам и засыпали.

– Согласен. Ты прав, – сразу после того, как они заступили на следующую вахту, без предисловий и длительных подходов продолжил их предыдущую беседу Цыганов. Такая манера – с места в карьер – скорей всего была следствием не утихающего внутреннего разговора или спора.

Владимир сначала даже не сообразил, о чём это он.

– Пойду на экономический. А пока суд да дело, кого прочесть надо?

– Так я этим совсем не интересовался. Я же художник.

– Плохо, – неожиданно обозлился Пётр. – Художник от слова «худо».

Дальше они метали уголь молча. Цыганков даже не стал просить традиционно рассказать о ком-нибудь художнике. Только в самом конце смены в голове Владимира, вдруг, откуда ни возьмись, замелькали и вспыхнули фамилии. Помогла строчка из любимого «Евгения Онегина».

– Ты Адама Смита почитай. Из современных – Карла Каутского.

– И всё?

– Сейчас моден Карл Маркс и ещё один с ним. Не помню фамилии, но ты быстро его найдёшь. Он всегда рядом с ним. Имя на «эф» начинается.

– А русские? Ты мне русских давай. А то у меня с языками не очень. «Как дела? Сколько стоит? Как пройти?» – это я, с горем пополам, могу, а вот читать…

– Вернёшься, будешь как соловей на других языках изъясняться. Из русских слыхал только об одном. Юрий Ларин. И то потому, что это мой очень и очень дальний родственник.

– Заработаю денег, вернусь. Прочту и выучусь. Никому не дам спуску! – сказал Пётр, глаза недобро вспыхнули, губы сжались, а на лбу появилась глубокая складка.

– Никому? – И получив согласный кивок, Семенов удивился ранее не заметной у приятеля кровожадности. – А простые люди тут при чём?

– Богатеи у меня попляшут! И за Разина, и за Пугачёва, и за Болотникова, за всех ответят!

– Уж больно ты крут, как я погляжу.

– А у нас в Севастополе по другому не получается. Либо ты, либо тебя. Турки с англичанами дважды о нас зубы обломали.

Ничего не поделаешь. Но у этого парня с совковой лопатой до сего времени кумирами были его тёзка – князь Кропоткин, и вечный бунтарь-анархист, ниспровергатель основ, – Михаил Бакунин, дерзко бежавший из сибирской ссылки в Лондон.

За спорами и разговорами судно шло куда предписано, а кочегары продолжали досыта кормить котёл своего «Владыки». Уголь летел и горел, шатуны и поршни ходили, винты крутились, а Африка – неумолимо приближалась.

Наверное, они так и остались бы максимум приятелями, если бы не случайное происшествие. Всё случилось в портовом кабаке в Могадишо. Несколько русских моряков, среди которых оказались Владимир и Пётр, решили порадовать желудки в ближайшем заведении.

На удивление в трактире было все чинно и пристойно. Как выражался Пётр – «галантерейно», подразумевая «галантно». Сели. Очень быстро у стола появился осторожный хозяин. Оценив на взгляд их платёжеспособность, начал принимать заказ. От этих русских всегда можно ожидать чего угодно, но, как известно, «деньги не пахнут». С горем пополам заказали. Естественно, чтобы попусту не сидеть и не моргать по сторонам выпученными глазами, взяли местного вина, какое было. А было пальмовое. Не то чтобы много, но так… для русского моряка в самый раз. Опрокинули раз, потом второй. Пошёл третий кувшин, а еду так и не несли. Если бы на кухне в трактире знали, как они рискуют, то еду для детей «Владыки» готовили бы прямо у них под носом.

Самый вертлявый матрос, Степа Журавлёв, отлучился по малой нужде. Уж непонятно куда и как он эту нужду справлял, но сцепился малогабаритный Стёпушка с здоровенным, но пьяным одноглазым немцем с датского торгового корабля. Опасения хозяина относительно русских оправдались полностью и даже с некоторым перевыполнением плана. Но зачинщиком, безусловно, был немецкий циклоп!

Как потом говорил Журавлёв: «Через это, аккурат, и свершилась драка». Степа истошным голосом на все помещения пообещал немцу совершить сложную и рискованную хирургическую операцию. Ему предлагалось улучшить оптические свойства пятой точки путём перетягивания на неё единственного глаза. Также было предложено разово породниться со всей женской частью семьи гиганта. То ли потомок древних готов на самом деле испугался несанкционированного медицинского вмешательства, то ли слишком явственно сработало воображение и он зримо представил себе предстоящие сложности передвижения в таком положении по земле, а тем более по кораблю, но одноглазый гигант отказался от предложенных медицинских услуг. Громко и зычно. А может быть, помешал пресловутый языковой барьер, хотя Степа в совершенстве владел языком мимики и жеста. Но конфликт из акустической фазы практически мгновенно перешёл к вульгарному физическому соприкосновению.

Разбросав стулья и столы и освободив площадку для «дипломатического раута», русские, спина к спине, заняли круговую оборону. Стёпа метался перед одноглазым, как мотылёк перед пламенем. Неповоротливый великан раз за разом промахивался, отчего приходил в бешенство. Команда датчан решила поддержать своего. Они, видимо, до сих пор не могли простить Ледового побоища Александру Невскому, а царю Питеру – позорящей всех скандинавов и викингов Полтавы. Не сговариваясь, они почти «тевтонской свиньёй» кинулись на русских.

Семенову в противники достался почти круглый мужик, на голову ниже его, лысину которого украшал здоровенный шрам от уха до уха. Штаны и майку с вырезом почти до пупка соединял красный засаленный кушак. В «декольте» просматривалась заплывшая грудь, поросшая курчавым волосом, и массивная цепь, но явно не золотая. Над ней висела некогда роскошная борода, которая сейчас была уже сильно потравлена сединой. «Кушак» был тёртый калач и битый боец. Он с рёвом бросился на высокого и тонкого Владимира. Кулак, который он нёс над собой, несомненно, не был факелом Прометея. Семенов успел отклонить голову, и угроза просвистела мимо. Тогда «кушак» решил достать его крюком с правой. Сделав гигантский замах и набрав огромную инерцию, он понёсся уничтожать дохляка. Но слегка не рассчитал. Вернее, не рассчитал он трагически много. Бывший студент разворотом тела пропустил удар и его хозяина, который закрутился на месте. В это самый момент немецкий затылок фатально встретился с локтём художника. Но это было только начало падения. Колено Семенова неделикатно опробовало мужское хозяйство толстяка на сминаемость и прочность. Круглый хрюкнул, открыл рот и «рыбкой» отлетел в угол. Подтянув колени к подбородку, он окончательно снялся с дистанции. От второй кулачной атаки другого из скандинавской команды Владимир отклонился назад, а когда подбородок его хозяина по инерции следовал мимо, встретил его мощным ударом правой снизу. Подбородок резко сменил траекторию движения на девяносто градусов вверх. Туда же последовал и сам хозяин, оторвав ноги от пола. Плавно развернувшись, датский матрос стал опускаться спиной на пол. В этот момент его позвоночник встретился с другой коленкой русского. Серые глаза нападающего помутнели от боли, а лицо стало белым. А вот третий боец угостил бывшего студента и художника прекрасным правым кроссом, который аккуратно лёг между носом и верхней губой. В голове гулко чавкнуло, на мгновение исчез звук, слегка померк свет и исказилась перспектива. Владимир присел на корточки и замотал головой. Нападающий занёс ногу для удара, но Семенов опередил его двумя резкими ударами кулаков в пах. В ближайшем будущем над Данией сгущались тучи, ей явно грозила крупная демографическая катастрофа. Забившись под стол, Владимир стал выжидать, когда перестанет гудеть и двоиться.

Цыганков рубящим ударом ладони в шею выключил своего первого противника и ногой направил его на соседний перевёрнутый стол. Упав на его ножки, матрос с датского корабля выгнулся дугой и затих. Второму Пётр резким ударом головы сломал нос. Отчего ему залило чужой кровью нижнею половину лица. Не успев утереться, он выключил третьего нападавшего ударом растопыренных пальцев по глазам. Ударом в кадык сломал ещё одного викинга.

Остальные русские матросы тоже не сидели без дела. Петя залюбовался, как их механик, подняв над головой чьё-то безвольное тело, выкинул его в окно. Радость и любопытство дорого ему обошлись. Ему филигранно подсветили в глаз кулаком, чем на некоторое время вывели из строя. Но это уже были мелочи. Когда Пётр пришёл в себя, то его взору предстала классическая картина Полтавской битвы в переложении Александра Сергеевича Пушкина: «Ура! Мы ломим; гнутся шведы! О славный час, о славный вид! Ещё напор – и враг бежит!» Не важно – датчане, немцы или шведы, важно другое – враг бежит! Всю радость виктории испортил португальский полицейский патруль, которому необходимо было знать, «кто конкретно?» и «почему исчезли?». Покидали забегаловку через проломленное чьим-то телом окно. Пока бежали к себе, очень развеселились, хотя и не поели.

На подходе к кораблю у Пети совсем закрыло правый глаз изумительной шишкой богатого баклажанного цвета. Владимир стал сильно шепелявить из-за того, что верхняя губа хотя и не приобрела цвет перламутрового огурца, но могла спокойно конкурировать с Петькиной шишкой. Семенов очень смешно шлёпал ею, особенно когда вздыхал или смеялся. Команда с «Владыки» веселилась от души! А инициатор международного столкновения вышел из потасовки совсем без повреждений, если не считать полного отсутствия правого рукава и воротника на рубашке. Как ушёл, и ушёл ли с поля боя одноглазый гот – осталось неизвестным.

На корабле бойцов встретил хмурый боцман, он злобно осмотрел делегацию и её повреждения.

– Ну что, сосунки, осрамили честь «Владыки»?

– Как можно! – ответил за всех организатор международного конфликта.

– Судя по лицам кочегаров, я вижу, что противник кое-что получил, можно сказать, даром.

– Не так страшно пропустить удар, как оставить его без ответа, – достаточно бодро возразил Степа.

– И как ответили?

– Папка долго учил меня коптить свиней, но в этот раз это не пригодилось, – невинно ответил Петька.

Боцман заржал в голос. Когда все успокоились, Пётр пошёл на камбуз за зелёным луком, чтобы свести синяки, а Владимир выклянчил у судового врача свинцовую примочку. К утру губа не хлопала, а была просто опухшей, а синяк уже переходил в «желтяк». И кочегары встали между топкой и здоровенной угольной кучей. Удачное боевое крещение сильно сблизило Семенова и Цыганкова. Они стали неразлучными, как сиамские близнецы Чанг и Энг.

Чтобы избежать возможного осложнения с английскими официальными властями, со скандалом, но с жалованьем друзья-кочегары сошли на берег в Лоренцу-Маркише.

Петя, со всей страстью своей натуры, развил кипучую деятельность. Всё закончилось приобретением котелка, сухих лепёшек, круп и немудрёных торб. Петька яростно торговался на пальцах с местными торговцами и умудрялся добиваться своего.

– Как ты умудряешься? – недоумевал художник.

– Желторотики они против меня. Это не у наших торгашей-скопидомов копейку выторговать! – отходя от очередного продавца, с ослепительной улыбкой говорил Цыганков.

Теперь они, по его мнению, были готовы к «увеселительной пешей прогулочке».

Помусолив оставшиеся деньги, Петька что-то прикинул в голове и в Преторию решил идти пешком, через Свазиленд. Владимир с радостью согласился. Сколько же они увидят! Тяжело, далеко, но зато какая экономия! А чтобы на заблудиться, двигаться они будут вдоль железной дороги. И указатель, и, в случае крайней нужды, всегда можно будет найти укрытие и защиту.

Расстояние в пятьсот с лишним вёрст друзья одолели за три недели. Шли не спеша, ночью. Яркая луна освещала им путь, – как днём, да и было не так жарко. Два путника были мало кому видны, кроме ночных хищников, из которых особо назойливых отгоняли факелами и криками. Редко стреляли. По Петькиной мужицкой прижимистости берегли заряды. Станции и крупные деревни обходили стороной. Больше на всякий случай, тем более местных языков не знали. Днём по очереди спали, добывали еду и кашеварили. Так, тихим сапом, они и достигли конечного пункта назначения. Как подвёл итог их путешествию Петя: «В дебрях не тронул прожорливый зверь, пуля стрелка миновала!»

Не сказать, что буры были в бурном в восторге от того, что эти русские пали им на головы, как снег. Его они могли видеть только на вершине Килиманджаро, до которой было так далеко! Но и кто туда в здравом уме полезет? Настороженно, но всё же их приняли. Сгладило ситуацию то, что Владимир худо-бедно объяснялся на немецком.

Какой-то пройдоха из буров, всучил им старый голландский «роер» с гранёным стволом и примерно такой же древний «мартини». Но ружья были в прекрасном боевом состоянии, что двумя выстрелами, разбив два глиняных горшка вдребезги, бур и доказал. Теперь оба были вооружены и могли смело воевать за свободу!

За время пути они успели порядочно загореть, обрасти бородами, а одежда выгореть и истаскаться. Так что новые бойцы почти растворились на фоне армии буров. Пронырливый Цыганков раздобыл где-то две широкополые шляпы, на чем обмундирование было завершено.

В обычном – армейском – понимании регулярной армии у буров не было. В мирное время каждый был сам за себя и все охранные мероприятия вёл самостоятельно. Если возникала проблема покрупней, то создавался маленький летучий отряд, который все и решал. В случае войны любой мужчина от пятнадцати до шестидесяти был обязан со своим ружьём, двумя здоровыми верховыми лошадьми, одним или более чернокожими слугами и остальной поклажей явиться в командо своего фельдкорнетства. Такое подразделение возглавлял фельдкорнет. Обычно наиболее предприимчивый, уважаемый всеми и опытный фермер.

Люди побогаче появлялись со своими повозками и волами. Кто победней – нанимал в складчину фургон на четверых или шестерых. Неудобно – да, тесно – да, но ведь на то и война! Если за хозяйством не требовался постоянный досмотр, то мужей часто сопровождали жены. Такое войско было всегда сыто. Конечно же жена в лепёшку расшибётся, но накормит мужа. И моральный дух особо не страдал. Если же враг не сдавался на милость победителю сразу, то некоторые вояки отлучались по домам для проведения необходимых по сезону сельскохозяйственных работ. Эта весьма пёстрая, корявая и неповоротливая махина пока успешно воевала против резвых и хорошо вооружённых англичан.

Вновь прибывших русских определили в Европейский легион, под командование Евгения Яковлевича Максимова. Об этом человеке не только среди иностранных добровольцев, но и среди буров ходило множество слухов, один другого невероятнее и причудливее. Что было правдой, а что молва ему приписывала, определить было трудно. Подполковник жандармерии, офицер кирасирского полка не распространялся ни о себе, ни о своём боевом прошлом. В таком информационном вакууме обильно расцветали мифы и слухи. Некоторые доходили до стадии «развесистой клюквы».

Поговаривали, что воевал в Персии, Сербии, Абиссинии, Афганистане и Туркменистане. Бил турок в Таврии и Греции, а итальянцев в Эфиопии. И когда же это он везде поспел? И в России дослужился до подполковника, и по миру повоевал? Вместе с графом де Виллебуа-Марейлем организовали Европейский легион, в который вошли добровольцы различных национальностей. После неудачной вылазки под Кимберли, где погиб граф, Максимов вынужден был встать во главе Европейского легиона. Своих, по армейской привычке, он не бросал. Был ли он ярым борцом за свободу или авантюристом – сказать не мог никто. Правда, никто и не допытывался. Пока такого смельчака не нашлось. По вечерам, возле костра, открыв рот, вновь прибывшие впитывали историю за историей, которые были одна фантастичней другой.

Зигзагообразный полёт летучей мыши – и тот не столь извилист, чем путь подполковника Максимова на юг Африки. Это «путешествие» могло бы послужить основой для нескольких увлекательных и зажигательных романов Майн Рида или Жюля Верна. Они бы точно держали читателя в постоянном напряжении. В Трансвааль и Оранжевую республику Евгений Яковлевич буквально продирался сквозь препоны и рогатки английской разведки. Это поистине уникальный пример упорства и целеустремлённости. А всё начиналось просто, можно сказать, даже буднично, не обещая фейерверка приключений.

Российское военное ведомство выделило некоторую сумму на командировку своего наблюдателя, желая иметь свой источник в зоне англо-бурского конфликта. Смотреть, фиксировать и информировать. Вот узкий круг задач Максимова. И всё бы так и было: смотрел бы, писал бы и не влезал бы. Но… Но, как известно, – не буди лихо, пока оно тихо. Из-за обилия алмазов и золота англичане считали англо-бурскую войну своим сугубо внутренним, почти семейным делом. И если минимально опасный человек направлялся в сторону конфликта, то подключалась вся мощь британской разведки, говоря языком Силы Яковлевича, «чинила каверзы». Не подпускала людей не то чтобы на пушечный выстрел, тормозила и заворачивала за сотни, а иногда и за тысячи миль.

Уладив формальности в Санкт-Петербурге, Евгений Яковлевич отправился в Трансвааль и Оранжевую республику в качестве корреспондента. Только он покинул столицу, Великобритания молниеносно заявила русскому правительству решительный протест! И военный министр Куропаткин, дабы излишне не нагнетать международную напряжённость, отдал вынужденный приказ о немедленном возвращении «наблюдателя». Портить отношения с великой державой по столь несущественному поводу России было не с руки. Разворачиваться пришлось аж из самой Одессы. Ну зачем, зачем они так заострили на этом своё внимание? Съездил бы, глянул бы одним глазком и домой. Так нет же!

И вот тут-то и нашла коса на камень! Одних дорожные невзгоды заставляют поворачивать назад, вторых – находить пути преодоления. Подполковник, как Роберт Скот, предпочитал «бороться, искать, найти и не сдаваться!». В дальнейший путь он отправился как частное лицо. Но англичане держали русского под своим «колпаком» и вынудили переправиться из Александрии в Порт-Саид посуху. Все попытки сесть на корабли, идущие через Суэцкий канал, были, стараниями британцев, тщетными. Ни один капитан не брал столь опасного человека на борт. Боялся. Ни деньги, ни уговоры не помогали. Брови ползли удивлённо вверх, едва заметное покачивание головой – и следовало сухое, но непреклонное «No». И всё тут!

Но англичане не знали, с кем они связались! Максимов прибыл в Суэц поездом. И вот тут-то и случился оверштаг, говоря морским языком[24]. Далее он высадился на Мадагаскаре, но не стал блаженствовать на райском острове, а пересёк Африку через Джибути и Занзибар. И куда он отправился дальше? Правильно! В Лоренцу-Маркиш! А вот оттуда поездом прибыл в Преторию.

Используя старую «легенду», Максимов поездом добирался в Блюфонтейн под видом корреспондента. Один заносчивый бур всю дорогу разглагольствовал о том, что марать бумагу чернилами – не работа для мужчины, она унижает его достоинство. Евгений Яковлевич дипломатично не вступал в спор. Но бур всё наседал и наседал. Как всегда ситуацию спасла случайность. Вдоль железнодорожного полотна как вихрь понеслась антилопа. Следуя национальной привычке стрелять из окон движущегося поезда, бур несколько раз выстрелил из своей винтовки. К удивлению публики и счастью антилопы – ни одна пуля не достигла цели. Максимов попросил винтовку. Бур заметил, что с расстояния восемьсот ярдов поразить движущуюся цель невозможно. «Корреспондент» приник к прикладу и сделал единственный выстрел – антилопа упала. На конечной станции, уязвлённый в самое сердце, бур закатил в честь русского ужин. И это при известной прижимистости потомков голландских переселенцев!

Преодолев с такими трудностями такой путь, подполковник, естественно, уже не мог быть просто наблюдателем! Теперь он мог быть только активнейшим участником боевых действий. Предупреждали же англичан с самого начала: «Не надо!» Так нет – упёрлись! Сами вынудили.

Легендами его имя стало обрастать с самого первого дня. Но он и сам постоянно давал поводы к устному мифотворчеству своих подчинённых. Во время одной из стычек он сошёлся лицом к лицу с британским офицером – капитаном Таусом. Оба произвели по выстрелу. Таус, на всю жизнь оставшийся слепцом, утверждал, что убил русского. Как же возрадовались враги! Капитана за храбрость даже наградили высшей военной наградой Британской империи – «Крестом Виктории»! Новость, естественно, просочилась в английскую прессу. Но радость была преждевременной! Максимов хоть и раненый, но продолжил этот бой. Залечив рану, он вернулся к командованию легионом.

На подчинённых Евгений Максимович никогда не повышал голоса, но когда он тихо выговаривал провинившемуся, то тот мечтал только об одном – сгореть дотла и никогда более не повторять своей ошибки. Решения подполковника были быстрыми, к месту, и исчерпывающими. Бился он с жаром и умело, в первую голову думая о сохранности жизней своих подчинённых. Чем заслужил их искреннюю и беззаветную любовь.

В Европейском легионе, первоначально называвшимся Голландским, были собраны добровольцы со всей Европы: французы, испанцы, голландцы, сербы и, конечно, русские. Многие из них уже имели опыт боевых действий или были в прошлом кадровыми военными. Так что достаточно быстро вместо Голландского легион стал называться так, как и заслуживал – Европейским.

«Как» и «что» подорвать или разрушить, новичков захватывающе обучал штабс-капитан запаса Александр Николаевич Шульженко. Он рассказывал о минах и фугасах, методах закладки динамита, об устройстве сложных запалов с замедлением или отсроченным пуском так, как будто декламировал любимые поэмы или стихи. Он, как хороший дирижёр, рукой собранной в щепоть, расставлял необходимые акценты в своих рассказах. Видимо, это были минуты наивысшего блаженства, поскольку глаза в этот момент были прикрыты. Лекциями или занятиями называть это не поворачивался язык. Соответственно, его подрывы мостов и железнодорожных перегонов были как концерты огромного симфонического оркестра, только с усиленной ударной группой. Слегка глуховатый и скромный в жизни, подрывник преображался во время выполнения задания. Вспыхивал и светился изнутри.

Организацию и проведение диверсионных операций в совершенстве знал и осуществлял поручик Леонид Семёнович Покровский. Остролицый, сухой, поджарый, он чем-то напоминал тайное холодное оружие – стилет. И не дай бог, кто-то видел холодный блеск этого обнажённого металла. Хорошего он ничего не предвещал. Неторопливый, но с цепким взглядом, немного медлительный, даже сонный, он преображался в бою. Превращался в заряженный сгусток энергии, который, как леопард, неожиданно нападал из ниоткуда и исчезал в никуда, оставляя умирать на солнце обескровленного противника. Прекрасно знал приёмы рукопашного и близкого боя. Этой науке он обучал тех, кто был у него под началом. Очень любил русские народные песни, которые знал в великом множестве и сам превосходно исполнял. Он был настоящей находкой не только для Европейского легиона, но и всего корпуса Луиса Боты. Дерзкие и молниеносные атаки на позиции англичан не раз качнули в пользу буров чашу весов не одного сражения, спасли не одну бурскую жизнь.

Разведкой в легионе руководил бывший подпоручик Белгорайского резервного полка Евгений Фёдорович Августут. Но это, видимо, был тот самый резервный полк, который более походил на знаменитый Засадный полк Сергия Радонежского. Его вступление в битву в ключевой момент и предопределило исход Куликовского сражения. Происходивший из крестьян Курляндской губернии, он, как и большинство её жителей, был немногословен и молчалив. Но почему-то всегда знал всё, обо всём и обо всех. И не только о положении дел в армии буров, но и о том, что творится у англичан. Откуда он получал сведения, было непонятно даже старшим офицерам, но они и не задумывались об этом. Информация, которая исходила от Евгения Фёдоровича, была всегда самая достоверная и самая надёжная. Данным, которые он озвучивал, можно было безоговорочно доверять, воевать и одерживать победы!

Благодаря этим людям воинское мастерство бойцов Европейского легиона было всегда на должной высоте. Среди расхлябанности бурских частей отряд из двухсот двадцати пяти русских добровольцев выделялся особо. И не только внешне, но своими ратными делами и сложностью уже решённых боевых задач. Чёткая и ясная структура всех связей сверху донизу, неукоснительное соблюдение воинской дисциплины, личное мужество «легионеров» превращало Европейский легион, построенный по лекалам русской армии, в великолепную и боеспособную единицу. Послать на дело Европейский легион – означало одержать победу точно и наверняка. В самой трудной ситуации, зачастую в невероятных условиях, всегда находилось неожиданное с точки зрения обычной военной науки решение боевой задачи. Но как известно: один в поле не воин, а путник.

Но тогда об этом даже и думать не хотели. Бьём англичан, а вскоре и вовсе победим!

Листва чернела в свете пламени костра и трепетала на ветру еле слышным шёпотом. А душа, захлёбываясь, голосила на весь белый свет: «Свобода!!!» Теперь и дышалось по-другому, и думалось иначе. Конкретные штрихи скорбного пути и слезы близких сами собой отодвинулись на неопределённый срок на самый задний план. Мысли стали поджарыми, как гепард, и такими же быстрыми. Этому способствовала и хорошо прожаренная дичь, которую беглецы добыли без особого труда. Назад! Назад! Вернуться к своим, забрать Софью, а потом – домой!

Оставаясь внешне невозмутимым, как языческий идол на капище, Леонид, прикрыв глаза, полностью ушёл в себя. Единственное, что мешало в эту минуту, – гнусные кандалы. Тавро недавней несвободы. Не открывая глаз, Леонид правой рукой стал разминать левую кисть, всё сильнее и сильнее нажимая на мелкие суставы пястья. Лоб покрылся испариной и на нем заплясали красноватые блики огня. Тонкими и точными движениями пальцев он раскрыл суставы, кисть превратилась в кожаный чулок с костями. Пот потёк по лицу. Повернув кисть и помогая другой рукой, Фирсанов протащил её сквозь кольцо кандалов. Ещё раз пройдясь по суставчикам, как пианист по клавишам рояля, он вернул всё на место. Медленно и плавно, сгибая и разгибая руку, он проверил суставы. Кисть слегка саднило, но всё было в норме. Через пару минут кисть ожила, забегали, как ни в чём не бывало, пальцы. Глаза Франсуа вылезли из орбит. Когда к нему вернулась возможность говорить, он лишь выдохнул:

– Я тоже так хочу!

– Это тренировки по методу Гудини.

– Макаронник?

– Американец.

– Всё одно не лучше!

– Я тренировался несколько лет.

– Но не могу же я всю оставшуюся жизнь бегать с этим дерьмом на руке! – И Франсуа выразительно потряс уже только своими, персональными кандалами.

– Не можешь, – согласился Лео, – сейчас что-нибудь придумаем.

Фирсанов стал кругами ходить вокруг костра, пока не нашёл подходящий камень. Махнув, он подозвал француза. Штык-ножом нарезал несколько тонких веток с ближайшего куста, просунул их между рукой и железным браслетом, охватывающим руку Франсуа.

– Вытерпишь? – поинтересовался Леонид у товарища.

– Что ты со мной как с девчонкой разговариваешь! Выдержу! – горячо возразил француз, а потом тихо и неуверенно добавил: – Только не отруби, а то как же я обе груди буду трогать?

– А ты вообще-то о чём-нибудь другом, кроме женщин, когда-нибудь думаешь?

– Конечно! Когда не думаю о женщинах, то думаю о жратве. И наоборот.

– Даже сейчас?!

– Пройдёт минут двадцать и я снова захочу есть.

– Надо было тебя оставить у англичан. Ты бы таким бременем лёг на британских интендантов, что они уговорили бы всех вернуться на остров.

– Мысль не нова, – прогнусавил француз.

– Якобу стало хуже, – сказал неожиданно появившейся из темноты третий беглец, бородатый до глаз Йен.

Все кинулись к раненому. Тот лежал на пышной подстилке из зелёных веток. Начался жар, черты лица заострились, дыхание стало частым, хриплым и поверхностным.

– Посвети мне! – потребовал у Йена Леонид.

Тот метнулся к костру и принёс горящую ветку. Откинув полы окровавленной куртки, Фирсанов увидел входное пулевое отверстие. Кровь запеклась вокруг, но края раны не закрылись. Перевернув его на бок, выходного отверстия на спине не нашли. Пуля засела внутри, заражая всё вокруг себя. Едва пальцы коснулись кожи вокруг, Якоб дёрнулся и застонал. Тошнотворный запах разлагающегося мяса подтверждал худшее: началось гниение.

– Это надо зашивать, – сказал Леонид.

– Зашивай, – согласился Йен.

– Йен, голубчик, я не врач и не Господь Бог. Но понимаю, что это надо делать в госпитале, а до него, как минимум, сотня миль.

– Так придумай что-нибудь! Ты же везунчик!

– Кто тебе сказал?

– Да все это знают!

«Вот это ответственность! – присвистнул про себя от удивления Фирсанов. – Наградила молва, так наградила! И как это оправдывать?» – изумлялся он, но в голове у него уже стал складываться план.

– Тогда давай его к костру, надо воды и более или менее чистую тряпку.

Франсуа схватил Якоба под мышки, Йен поддерживал ноги. Раненый стонал при каждом шаге. Благо до огня было всего ничего. Его положили на землю возле костра. Йен скинул свою куртку и стал снимать нательную рубаху.

– Ты думаешь, она чистая? – оторопел Фирсанов.

– Я её только перед делом с обозом надел, – гордо ответил бур.

Франсуа, не стесняясь, заржал в голос.

– Тише ты! – шикнул на него бородач. – Ночью слыхать на несколько миль. А другой всё равно нет.

– И то правда, – уныло согласился Леонид.

– О! – обрадовался собственной догадке бур. – Сейчас простирну и будет как новенькая!

Одним движением оторвав рукав своей рубахи, Йен умчался в темноту. Фирсанов тем временем, внимательно осматривая лезвие, щёлкнул по нему ногтём, проверял остроту заточки. Сталь загудела.

– И тебя спасём, – ответил он на немой вопрос Франсуа. Тот потянулся к штыку.

– Куда! – осадил Фирсанов. – Это же теперь медицинский инструмент! – И положил нож в огонь.

Появился довольный Йен. Гордясь своей работой, он развернул у груди чистый рукав. Леонид аккуратно протёр операционное поле, убрав сгустки крови.

– Подержите! – приказал он спутникам.

Йен навалился на колени, а Франсуа досталась голова. Леонид вытащил лезвие и приложил к ране. Раздалось шипение и потянуло запахом жареного мяса. Якоб попытался выгнуться дугой, но четыре руки держали очень цепко.

– Зашить всё равно нечем. Ни ниток, ни иголки. Это всё, что можно сделать в походных условиях, – грустно констатировал Леонид. – Его надо срочно доставить к врачам.

– Так понесли! – заторопился Йен.

– Ночь же кругом! – удивился француз. – Зверьё сожрёт!

– Трёх мужиков с ружьями и штыками? – засомневался Леонид.

– Темно же! Хоть глаз выколи! – упорствовал Франсуа, которому совсем не улыбалось тащиться в кромешной темноте по неизвестному лесу.

– А звезды тебе на что?! – не то удивился, не то разозлился бур. При пляшущем свете костра было сложно разглядеть его мимику.

– А ты умеешь? – в свою очередь поинтересовался Лео.

– Это моя земля, моё небо. Я с рождения под ним хожу.

– И куда нам надо? – ехидно поинтересовался француз.

– Туда! – махнул влево от себя Йен после секундного взгляда на небо. – Самый короткий путь.

– Прямо в лапы к бритам! – снова съехидничал Франсуа.

– Придётся обходить английские посты. Крюк будет порядочный, – задумчиво протянул Фирсанов.

– Так тогда пошли, прямо сейчас, – почти потребовал Йен.

– Вот с этим украшениями?! – Франсуа потряс кандалами перед его носом.

– Делов-то! Штыком переруби, как мы с Якобом сделали, – спокойно предложил бур. – Что-что, а штыковая сталь у англичан хорошая.

– Давай руку, – потребовал Леонид.

Заготовив новые прутики, Фирсанов пропихнул их под браслет и приладил его на массивный камень возле костра. Йен на заклёпку положил лезвие штыка и, подальше от греха, отвернул голову. Леонид взял увесистый камень и примерился им несколько раз.

– Руки! – предостерегающе застонал Франсуа.

– Не вякай под руку, – отрезал Лео и замахнулся.

– Молчу.

Слово совпало с ударом. Но заклёпка сразу не поддалась. Была сделана на совесть. Лишь на пятый удар Франсуа был свободен.

– Если бы не ночь, то спел бы «Марсельезу»! – почти до слёз растрогался француз.

– Я тебе, птичка, так спою, что способность орать вернётся лишь на третий день, – зашипел Йен и в качестве доказательства предъявил свой здоровенный кулак.

– Какой-то ты не трогательный, Йен! – Жеманно протянул француз.

– А ты и не трогай! Собрались, пошли, – заторопил всех Йен.

– А с ним как? На себе далеко не унесём, быстро выдохнемся, – снова заныл Франсуа.

– Сейчас! – сказал бур и растворился, прихватив штык с собой.

– Он как? – имея в виду Якоба, поинтересовался француз.

– Без врачей не дотянет до послезавтрашнего утра.

– Понятно. Не повезло парню, – посетовал Франсуа.

Через несколько минут из темноты появился Йен, который притащил носилки. Длинные жерди были умело связаны между собой несколькими лианами. Уложив на них пальмовые листья, бур бережно перенёс раненого.

– Я пойду в голове, ты, – распорядился Йен, кивнув на Франсуа, – сзади. Лео за тобой. Будет страховать и понесёт оружие.

– Через лье нам руки точно оторвёт, – продолжил придираться француз.

– Держи! – кинул ему кусок лианы бур.

– Это что? – не понял Франсуа.

– Привяжи к ручкам носилок, набрось на шею и понесём. Только подложи что-нибудь, а то сотрёшь до кости.

Бубня что-то себе под нос, Франсуа снял нательную рубашку, свернул её и обернул импровизированным шарфом шею. Получилось очень даже элегантно. Куртку надел на голое тело. За это время Леонид потушил огонь и разбросал головёшки. Пальмовой веткой прошёлся по бывшему кострищу. Теперь ничего не напоминало об их присутствии, только опытный человек мог обнаружить стоянку.

– Идём в ногу, – приказал бур, когда они подняли носилки. И их маленький отряд отправился в путешествие.

Поочерёдно сменившись несколько раз, они шли, пока не погасли звёзды и солнце не стало припекать.

– Привал, – сказал Йен, когда они остановились возле какого-то ручейка. – Я за едой, на вас лагерь, – и пропал среди деревьев.

Низкорослый древовидный кустарник с раскидистыми ветвями и кожистыми зазубренными листьями окружал маленькую поляну, на которой расположились беглецы. Как он называется, Леонид, естественно, не знал. Его заботило одно – лишь бы их не заметили со стороны. Выше поднимались деревья с гладкими серыми стволами и широкими светло-зелёными листьями, которые отливали в солнечном свете серебром. Лес окружал их стоянку плотным кольцом, скрывая их от любых глаз.

Француз, не тратя времени на пустые разговоры, орудуя штык-ножом, стал резать дёрн, готовя место под кострище. Леонид отстегнул другой штык и отправился за топливом. Проходя мимо Якоба, лежащего на носилках, взглянул на него. Лицо было бледным, вокруг глаз появились отчётливые тёмные круги. Кожа стала пергаментной, хрупкость и ломкость подчёркивалась угольной щетиной, которая неряшливо затягивала щёки, подбородок и шею. Казалось, что белая маска лежит на серых тряпках. И без того тонкий нос ещё сильнее заострился и превратился в крючок. Леонид потрогал лоб: он был горяч и сух. Прижав пальцы к шее, ощутил нитевидный пульс. Чтобы раненого не изнуряло солнце, Фирсанов втащил носилки поглубже в тень. Помочь больше бедняге было нельзя.

Когда из-за ветвей тихо возник Йен с какой-то мелкой антилопой или косулей, на поляне уже бездымно горел костёр. Мясо пожарили быстро и с небывалым аппетитом съели. Потом каждый забился поглубже в тень и погрузился в сон.

Бур разбудил их за два часа до заката. Они снова перекусили, замели следы и ещё до того, как зажглись первые звёзды, отправились в путь. Они шли по лабиринту тропинок, которые непонятно каким образом бур отыскивал в темноте. Лес стал гуще, носильщики часто запинались о коряги. Скорость упала, особенно когда носилки несли Франсуа и Лео. Йен шипел, как змея, и ругался на чём свет стоит. Сколько они прошли за эту ночь – Леонид не знал, но потому, как сократились и без того краткие остановки, было понятно, что они не укладываются в график, намеченный буром. К рассвету у них с французом тела совершенно одеревенели. Они едва несколько раз не уронили носилки и не потеряли раненого. Тогда Йен решил не искушать судьбу и встал на дневной привал. Быстро перекусили холодным мясом и мгновенно забылись сном.

К вечеру их безжалостно растолкали. Они перекусили и собрались выходить. Когда Франсуа попытался помочиться на костёр, то бур взорвался:

– Нельзя! Ты что, больной?!

– Так же быстро и легко!

– Во-первых, нельзя осквернять огонь. Позже обязательно отомстит, подведёт. А во-вторых, запах мочи, который разлетится по округе, вряд ли кого-нибудь отпугнёт, но привлечёт тех, кто обязательно захочет тобой закусить. Вот тебе легко и быстро.

Пристыженный француз особенно тщательно затоптал головешки и разбросал их в разные стороны за пределы поляны. Бур смотрел на него, как на умственно больного дальнего родственника. Прибить нельзя, приходится терпеть.

И снова была ужасная ночь. Йен, конечно, пытался как можно дольше нести носилки. По две, а иногда и по три смены подряд. Но трудно быть одновременно носильщиком и проводником. Русский и француз измотались и безболезненно могли только моргать. Искусанные от чудовищных усилий губы вспухли, отбивая охоту говорить.

На дневном привале третьего дня оба даже не стали есть, а сразу завалились спать.

Йен разбудил их днём.

– Уже выходим? – вскочив во весь рост, но ничего не понимая спросонья, спросил Франсуа.

– Якоб умер, – как-то безлико сказал бур.

– Черт! – выругался француз.

Леонид присел рядом с носилками. Лицо покойника стало жёлто-восковым, штык-нож не мутнел, неприятный запах ударил в нос, едва он откинул куртку. Надавив пальцами на кожу в районе раны, он увидел, как из отверстия появились пузырьки. «Гангрена», – понял Фирсанов.

Ни слова не говоря, он измерил рост умершего и стал рыть могилу. Якоба аккуратно опустили в землю, но прежде чем укрыть лицо курткой, Леонид извлёк из своего кармана две монеты и положил на глаза усопшему. Закидав землёй яму, он спросил у Йена:

– Верующий?

– А как же иначе? – словно эхо откликнулся бур.

Несколькими ударами Фирсанов срубил крест и воткнул его в изголовье холмика.

– Прочти молитву! – приказал он Йену.

– Вечный покой даруй усопшему рабу твоему Якобу Йенсону, Господи, и да сияет ему свет вечный. Да покоится он в мире. Аминь, – не стал рассусоливать бур. А и чего, на самом деле? Главное сказано. Русский и француз ещё стояли над могилой, а он уже собирал свои манатки. Правда, сборы были короткими – куртка да захваченная винтовка.

– Ты куда? – удивился Франсуа.

– Домой! – спокойно ответил Йен.

– А назад, к своим? – не сообразил боец Европейского легиона.

– Конечно, к своим. Только свои у нас теперь разные. Я к семье, к своим полям и коровкам.

– А мы? – продолжал упорствовать француз.

– А вы куда хотите. Дорог много. Весь белый свет. Это у меня дорога одна.

– А как же мы дойдём до наших, – особенно выделил это слово Леонид, – мы же местности не знаем? И в здешних звёздах не смыслим, – на всякий случай спросил он у Франсуа. – Ты знаешь?

– Нет, – пытаясь разобраться в происходящим, ответил француз.

– Идите от этой звезды к этой, – прочертил им линию среди разгорающихся точек на угольном небе Йен. – Как раз придёте в район Питерсбурга.

– А это сколько миль? – поинтересовался Фирсанов.

– Ну, чтоб наверняка и не попасться в британские лапы, нужно будет дать крюк в миль пятьдесят, семьдесят пять.

– Сколько? – изумился Франсуа.

– Сто, – назвал реальную цифру бур.

– И ты хотел с грузом пройти это расстояние за два-три дня?

– Один бы я точно прошёл, но с вами… – И сжалившись, дал совет: – Идите ночами, вдоль опушек, днём забивайтесь в лес. Винтовки есть, штыки есть, патроны тоже, так что с голоду не пропадёте. А воду в любой роще найдёте, только под ноги внимательно смотрите.

– А воевать? – тихо и вкрадчиво спросил Франсуа.

– Моя война кончилась. Брат мёртв. Хозяйство двух семей теперь на мне.

– Так Якоб твой брат? – теперь удивился Леонид.

– Младший. А старый Як наш отец.

– Ах ты, тварь! Как вас защищать, так мы комрады! А как англичане орешки прижали, так идите в жопу по звёздам! – взъярился Франсуа. И кинулся с кулаками на бура.

Удар был короткий, незаметный крюк, почти без замаха. Он пришёлся французу в висок. Тот упал как подкошенный. Леонид сделал шаг к буру, но Йен выставил штык и молча покачал головой. Фирсанов рассудил, что скорей всего он уступит, а хуже, если получит какое-либо увечье или ранение. Тогда он точно навсегда ляжет в этой красной земле, как Якоб. И смерть его будет не менее мучительной и ужасной. А он хотел к отцу, друзьям, дождю, сырости и ненастью.

– Иди с богом, Йен. Чтоб тебя встречали, как мы, а провожали, как ты.

– Не твоё дело, русский, – сказал бур, закинул винтовку за плечо, надел широкополую шляпу и беззвучно исчез среди деревьев. Он был частью этого леса. Так сказать, плоть от плоти.

Леонид склонился над Франсуа, пощупал пульс. От прикосновения веки француза затрепетали и он открыл глаза.

– Ушёл?

– Свалил, гадина.

– И врезал больно, – по-детски пожаловался француз. – Хорошо, что челюсть не сломал. Уй! – застонал Франсуа, осторожно ощупав своё лицо.

– Осталось узнать, куда собрался ты? – сев прямо на траву, спросил Леонид.

– К своим, – лёжа ответил француз.

– К своим – это куда?

– В Лион. Самый чудесный город Франции. А какие там девушки, – сев на землю, завёл свою любимую песню Франсуа. Но потом увидел глаза Леонида и серьёзно добавил: – Но сначала в родное командо. Как-то мне неуютно в шкуре предателя и дезертира.

– Сейчас ты в шкуре пленного.

– Ошибаешься! – захохотал француз и стал отщёлкивать пальцами какой-то залихватский ритм. – Ты сам, пам-парам, снял с меня браслеты. Пам-парам-пам! Так что вперёд, пам-парам, навстречу жизни и приключениям! Пам-парам-пам!

Он вскочил и принялся, выбрасывая в стороны ноги, выплясывать какой-то танец. Ещё минуту назад он пребывал в глубочайшем нокауте, а сейчас носится по поляне, как молодая антилопа или антилоп. Леонид искренне позавидовал его оптимизму, умению наслаждаться каждым мгновением, подаренным ему жизнью. «Вот бы мне так», – подумал Леонид, отбиваясь от попыток француза втянуть его в своё веселье. Объяснить ему, что он не хочет, было невозможно, поэтому он стал повторять па несложного танца. И, к его удивлению, настроение улучшилось! Открывались новые горизонты. Хотелось жить, петь и веселиться.

Огонь весело лизал сухие ветки, карнавально треща и бесшабашно разбрасывая искры в сторону. Фирсанов выкатил из костра несколько глиняных шариков-окатышей и оставил их остывать. Красный, жёлтый, зелёный, два коричневых, чёрный и два пёстрых.

В стороне хрустнуло, Леонид оглянулся. В свет вошёл Франсуа.

– Пустишь? – улыбнулся француз. – Насилу тебя нашёл.

– Так я ж, как могу, берегу твоё тихое семейное счастье, – съехидничал русский и пошевелил палкой костёр.

– Да брось ты! «Семейное счастье», – передразнил его лионец. – Как женщина Вутвамини, конечно, на высоте. Но ведь не поговорить, не поделиться. Пальцами выскажешь свои чувства, а нюансы-то в словах! Сядет на угол циновки и пялится из-под бровей, в темноте белками сверкает. Страшновато. А вдруг бросится, как пантера?! Вон папаша как рыкает! А то ни с того ни с сего заржёт, как сумасшедшая, и убегает. Потом часами отсиживается в покоях у тёщи. И что-то против меня замышляет или замышляют.

– Кто?

– Кто-кто! Тёща с женой! – неожиданно взорвался Франсуа.

– Уверен?

– А чего им ещё вместе делать?

– И в самом деле. Только тебя изводить, – глумливо согласился Леонид, но занятый переживанием семейных дрязг француз не обратил на это внимания.

– Я бы, конечно, сгоряча чего-нибудь наговорил, но опять же, они по-французски ни бум-бум. А так ясно свои злобные мысли на местном мне не донести. Языковой барьер, понимаешь!

– Не может быть!

– А с другой стороны, может, оно и к лучшему? Печень цела и мозг не склёван птицами.

– Какими? – запутался Леонид.

– Тёщей с женой!

– Так радуйся! Хочешь крошечную печень и мозг с горошину, учись языку у Вани.

– Открою тебе одну истину: зря хорошо – тоже плохо.

– Кажется, Аристотель или кто-то из великих сказал: счастливая женитьба лишает ума, а несчастная – творит философов.

– Вот сам и женился бы! – неожиданно огрызнулся Франсуа.

– В хижине Мпанде за язык тебя никто не тянул.

– Я же не ожидал, что всё так серьёзно будет. Думал, получу легальный доступ к телу, а там – хоть потоп. – Совсем заскучал француз. Уселся поудобней и неожиданно достал из кармана плоскую зелёную бутылку из-под шотландского виски. На удивлённый взгляд Фирсанова пробурчал:

– Было у одного из конвойных. Ему-то зачем? А мне на экстренный случай. Будешь?

– Не, тут только на твой пожар и хватит.

Услышав отказ, француз лихо раскрутил бутылочку и выцедил из неё всё до последней капли. Некоторое время в задумчивости смотрел на костёр, потом извлёк из кармана моток оранжевой джутовой бечёвки. Как и зачем он её сохранил – непонятно!

Ловко орудуя пальцами, он стал двойной сеткой с крупными декоративными узлами оплетать бутылку. Получалось красиво. Финальным аккордом стало изготовление петли-ремешка, которым фляжка будет крепиться на пояс. Франсуа, заслонив от себя костёр, полюбовался на произведение своих рук и удовлетворённо крякнул.

– Мать в детстве научила, – ответил он на немой вопрос.

– Зачем?

– За таким занятием меньше голод терзает.

– Я не об этом. Сейчас-то зачем?

– Так мы же здесь не вечно будем? Возвращаться надо. А фляжка всегда пригодится.

– А жена?

– А совесть? – вопросом на вопрос ответил француз. – Мы здесь пьём, жрём, веселимся, а они там под пулями ходят. Нехорошо.

– Согласен. Когда? – оживился Фирсанов, которому праздная жизнь в деревне изрядно поднадоела.

– Да хоть на рассвете.

– А…

– Да что ты к ней прицепился? Здесь одна, там другая. Будь проще! Женское дело сидеть и ждать. Ты на буров посмотри! Так у них вообще железно: kinder, küche, kirche[39]. Три «ка» и никаких гвоздей!

– Тогда сутки на сборы – и в путь! – определил срок Фирсанов.

– Вот это дело! – обрадовался чёткому разрешению ситуации Франсуа.

Фирсанов стал собирать шарики. Они были не идеально круглые и больше напоминали речную гальку.

– А это зачем? – недоумевал француз.

Леонид запустил в небо пёструю ленту окатышей.

– А обжигал зачем?

– Сырыми, что ли, таскать? А так – нести легче и руке приятней.

– Интересно. А зачем булыжники в дороге? – не отставал лионец.

– Не так терзает голод, – почти повторил ответ француза Леонид.

И они направились в деревню, где их ждал тяжёлый разговор. Так оно и вышло.

– Там наши товарищи. Они каждый день гибнут, а мы тут прохлаждаемся. Ты меня понимаешь? – объяснял очевидное Фирсанов.

– Да, – еле слышно сказал Ваня.

– Друзья гибнут, их нельзя бросать в беде, – повторил Леонид. – Понятно?

– Голова – да, – парень коснулся указательным пальцем лба, – а селдце – нет.

– А когда голова и сердце говорят одно: иди помогай, защищай! Сам погибай, а товарища выручай!

– Надо ходить, – еле слышно выдавил из себя африканец.

– Вот видишь! – обрадовался Фирсанов.

– А как же я? – попытался он надавить на жалость.

– Ты уже женатый человек. Скоро дети появятся. Забот будет выше крыши.

– Мы будем убилать. Сегодня, завтла, ещё один завтра, много завтла. – Не поняв идиому, Ваня стал наивно уверять друга, что всё устроится.

– Это выражение означает: будешь много занят.

– Все сплавимся, – талдычил своё юноша. Ему не хотелось, чтобы масса Лео уходил. С ним хорошо. Спокойно и просто. Если непонятная ситуация, всегда всё объяснит. И сам удивишься – почему не догадался? Он выискивал малейшие зацепки, чтобы отговорить. Тогда юноша пошёл на отчаянный шаг.

– Ваня молчать должни, говолить нельзя, – потянул последний козырь африканец.

– Ты о чем?

– Два, тли, нет, четыле, – запутался в пальцах молодожён, – больше пять дни назад плишёл охотник.

– Их много приходит, каждый день приходят, – стал кипятиться Лео. – И что в его приходе особенного?

– Он сказать: большой бум война кончится.

– Не кончится, а кончилась, – механически поправил Фирсанов. Но тут его глаза округлились: – Как кончилась?

– Главни бул, – Ваня пальцами показал погоны у себя на плечах, – бумагу писать. Стлелять нет, лаботать – да. Англичан хозяина.

– Так что же ты молчал!!! Франсуа! Сюда!!! – потребовал Леонид. Через минуту высунулась растрёпанная голова. – Буры капитулировали!

– Так это что, война закончилась? – не веря сказанному, переспросил Франсуа.

– Выходит, так, – сам до конца не осознавая, как эхо ответил Фирсанов.

– Не может быть! – кажется, обрадовался лионец. – Уверен?

– Если слухи сюда дошли, то…

– Домой! Назад в Лион! До ближайшего порта и… домой! Пам-пара-пам! – стал отщёлкивать пальцами ритм лионец. – Домой!! Пам-пара-пам! Домой!!! Пара-пара-пам-пам!

Франсуа от радости вскинул руки к небу и принялся выплясывать какой-то незамысловатый танец. Он удивительно быстро подстраивался под обстоятельства. Но неожиданно застыл и уставился на Леонида.

– Или ты к своим?

– Где сейчас свои? Теперь кругом англичане. Это выбор буров. Спасать нечего, помогать – некому, – сделал неутешительный вывод русский. – А наши, скорей всего, уже домой подались.

– Значит, и мы домой! Домой!!! – И француз продолжил танец.

– Совесть чиста! Мы никого не предали, – подвёл итог почти трёхлетнему пребыванию в Африке Фирсанов. Стало грустно: романтическая история бесславно закончилась. Но видит бог, он делал всё, чтобы такого печального финала не было. Он жив! И это прекрасно! Горизонт очистился, предстоит скорая встреча с отцом! А Софью он отыщет! Россия – не Африка! Угнетённость постепенно сменилась на радость, и забурлила кровь!

– Ты останешься? – с надеждой спросил у массы Лео Ваня.

– Война позади, Ваня! Домой мне надо. Ой как надо. Там отец, – жалобно ответил Фирсанов и с радостью подумал о Софье, – и жена. Может быть.

– А потом, велнёшься к Ване?

– Отвечу уклончиво – не исключено!

Ваня, как собака: не понял значения слов, но уловил весёлую, ироничную интонацию и засиял, как новый пятак.

– Я быстло пловодить. Потом быстло встлечать.

– А вот за это отдельное спасибо!

Принялись за сборы и тут началось! Не зря Франсуа всё время подозревал, что жена против него что-то замышляет. Когда она поняла, что муж уходит, молча вышла на деревенскую площадь и принялась стегать себя тонким прутом акации. На коже вздувались желваки, покрытые бисеринками алой крови. Но этого было мало, она принялась с воем кататься в пыли, открыто объявляя всей деревне, что она плохая жена, раз от неё уходит муж. Только стараниями Вани удалось убедить, что Франсуа уходит на время, по важным делам и обязательно вернётся. Надо только подождать. Ждать, правда, пришлось всем. Задержались на сутки из-за «железного» Франсуа. Он не мог проститься с Вутвамини. Ах, женщины, женщины, как просто вьёте верёвки из, казалось бы, стальных мужчин!

Ваня неожиданно серьёзно подошёл к вопросу и действовал, как заправский интендант. Организовал два заплечных мешка из телячьих шкур, искусно вышитых кем-то из мастериц. В один попытался запихнуть провизию, которой хватило бы человек на десять. Но Фирсанов пресёк этот праздник желудка на корню. Еду они всегда добудут! Это же Африка! Вместо еды уложили только необходимые вещи: кресало, трут, разделочный нож, силки для ловли птиц, чтобы сберечь патроны, тщательно упакованные на дне. Вместо широкополой шляпы, которая то и дело цеплялась за всё, что угодно и норовила всякий раз остаться где-то на ветвях, взяли полотнище лёгкой ткани. Из него легко сворачивалась чалма, прикрывающая голову и, при желании, скрывающая лицо от солнца и пыли. Ваня изумился до крайности, когда Леонид стал убирать в мешок глиняные шарики, завёрнутые в тряпицу.

– Зачем?

Леонид начал жонглировать. Ваня заулыбался, повеяло прошлой легионной жизнью.

– Лепетиция, – поразив Фирсанова, что вспомнил трудное для него слово.

Последний вечер они посвятили Его Сиятельству Мпанде. Толстяк захотел по обыкновению закатить очередной пир. Но «белые герои» упёрлись, и ажиотажа удалось избежать. Плестись по джунглям с похмелья гости не хотели. Скромный ужин у костра в «узком кругу», человек двадцать пять-тридцать. Без присутствия шамана конечно же не обошлось. Естественно, разговор, так или иначе, крутился вокруг темы возвращения назад. Фирсанов не давал никаких обещаний, использовал обтекаемые формулировки, которые можно было трактовать двояко. Франсуа уверенно ему поддакивал. Жизнь научила их, что не стоит бескомпромиссно отбрасывать прошлое, ведь никогда не знаешь наперёд, какое коленце выкинет судьба.

Вышли затемно в направлении южных границ княжества Мпанде. Благодаря Ване, шли не таясь и не плутая по лесу. На третий день вышли на гребень гряды холмов. Отсюда открывался удивительный вид на долину, раскинувшуюся внизу.

Река Оранжевая величественно изгибалась подковой. Появлялась издалека, величаво проносила свои воды и пропадала за горизонтом с кучевыми облаками. Сочные изумрудные поля, пока не тронутые человеком, тянулись, насколько хватало глаз. Наверное, так когда-то выглядел Эдем, до появления в нём человека. Даже с этой высоты просматривались гигантские стада антилоп, которые крошечными черными точечками тянулись по бескрайним просторам. Природа прекрасно жила без человека, который всё время стремился зачем-то её улучшить. По гребню шла незримая граница княжества. Отдалённость и труднодоступность этих мест пока отпугивали белых. Это спасало тех, кто жил здесь в полной гармонии с окружающим миром. Но сколько это ещё продлится?

На прощание Леонид крепко обнял Ваню. Он слышал, как испуганной птицей бьётся его сердечко, как парень шмыгает носом. Ваня всеми силами старался не показать, что ему проще умереть, чем пережить разлуку. На своём крохотном опыте он уже знал: настоящие мужчины иногда уходят ради подвигов, а настоящие друзья рано или поздно встречаются снова.

– Всё. Иди назад. Дальше мы сами, – потребовал Леонид.

– Нам бы только снова не заблудиться, – ухмыльнулся Франсуа.

– Так глядеть на звезды, так идти, – указал провожатый. Леонид внимательно проследил туда, куда указывали руки, и узнал Южный Крест. Теперь он будет осенять им путь. И он знал, что всякий раз, когда поднимет глаза, чтобы взглянуть на звезды, то обязательно вспомнит темнокожего юношу, который стал ему ближе кровного родственника. На какой-то миг Фирсанов, не лукавя, подумал о возможном возвращении. Здесь ему было комфортно: его любили, понимали, а теперь будут ждать. Наверное, это и есть самое главное, из чего складывается обыкновенное человеческое счастье. Необходимое можно добыть своими руками, а остальное – от лукавого.

– До свидания, Ваня!

– До свидания, масса Лео!

– Прощай, мой юный друг! – бодрясь, приступил к церемонии Франсуа. Обнял Ваню и шепнул на ухо: – Присматривай за моей, ей сейчас трудно.

– Ваня стлого глаз за Вутвамини, – заверил его Ваня. В темноте невозможно было понять, иронизирует он или нет. Француз решил, что всё сказано серьёзно.

Русский и француз стали спускаться в долину. Леонид несколько раз оглядывался. Всякий раз тёмный силуэт Вани закрывал яркие африканские звёзды. Сердце Фирсанова готово было разлететься, как шрапнель, на тысячи осколков. Дни в зулусской деревне не были спокойными, но это были первые по-настоящему свободные дни.

– Сэр! Я тут по малой нужде отбежал, возвращаюсь – вижу, куст шелохнулся. Я туда подкрался, а там эти голубчики спят, как сурки! – с восторгом рассказывал солдат своему лейтенанту. – Ну, я им так грозно говорю: «Подъём, сукины дети! Руки вверх!» Они вскочили, глазами моргают, как совята. Ничего понять не могут. Винтовки в стороне. Я чуть от смеха не треснул. С трудом сдержался, сэр.

На этот раз он не стал сдерживаться и заржал во все горло.

– Хаттон, помолчи! Кто такие? Буры? – мрачно спросил лейтенант.

Мрачным он был не по натуре, а по причине того, что устал торчать в этой проклятой Африке, под этим палящим солнцем среди придурков, с которыми приходилось нести службу на этом блокгаузе! Сейчас бы домой, в Хаддерсфилд, с тоской мечтал офицер. Под мелкий дождь, моросящий из низких серых туч, чтобы после прогулки по холмам с поднятым воротником плаща зайти в паб, отряхнуться и как следует выпить с друзьями. Он же милейший и остроумнейший человек, по крайней мере, так считают окружающие. Мог сыграть несколько произведений на клавикордах. Можно и в четыре руки. А тут зной, мошкара и Хаттон!

– Буры? – снова захохотал подчинённый. Лейтенант болезненно поморщился от пушечного хохота и звуков зычного голоса. Отсмеявшись, вояка авторитетно заявил: – Буры ни за что бы к себе не подпустили так близко, да и у нас под носом не задали храпака.

– Хаттон, прикрой пасть! – оборвал его лейтенант. И поднял глаза на Леонида.

– Я подданный императора Российской Империи, – отчётливо и гордо, на великолепном английском, произнёс Фирсанов. Говоря это, он костерил себя на чём свет стоит. Зачем поверил Франсуа, когда, осмотрев округу, тот заявил – всё спокойно. Вот оно – «спокойно»! На самом деле наглость, завалиться спать под носом у англичан. Теперь их ждёт, в лучшем случае, расстрел, а в худшем – петля на шею.

– А ты? – поднял серые глаза на Франсуа англичанин.

– Я из Лиона, гражданин республики Франция, – на французском ответил он.

– Час от часу не легче. Язык, как камни во рту катают, – неодобрительно сморщился англичанин, не знавший французского, и снова обратился к русскому: – Что делали возле наших позиций?

– Спали, – ответил тот.

Ситуация была одновременно и трагичной и анекдотичной. И, как назло, в голове пока не складывалось никакого спасительного плана. Но на конкретные вопросы лучше давать предельно правдивые ответы. Тогда в череде вопросов можно будет спрятать спасительную ложь. А вдруг да и всплывёт ответ, который поможет им выбраться из ситуации.

После расставания с Ваней, они решили сесть на корабль и нестись в какой-нибудь итальянский или французский порт. Выбран был Дурбан, оттуда суда шли в выбранных направлениях. Лоренцу-Маркиш хоть и был, может быть, ближе, но путь до него лежал через слишком труднопроходимые и опасные для белого человека места. Лучше пройти чуть больше, чем продираться через джунгли. Непонятно, кого встретишь или подцепишь какую-нибудь смертельную заразу.

Как ни старались, как ни обходили поселения, но чем ближе к заветной цели, тем сложнее было отыскать безопасное место. Вляпались по самую маковку! Англичане быстро опутали новые территории густой сетью укреплённых постов. Кто-то из буров, может быть, проскользнул бы, но не они. И вот тебе на, пожалуйста! Их сцапали тёплыми, как сонных перепёлок. Обидно. Так удачно почти распутать клубок множества проблем, а тут…

– Почему? – вяло поинтересовался военный.

– Заблудились. – И вдруг, как искра в голове, всплыл крошечный фрагмент разговора с одним из сыновей старого Яка Якобом. Он тогда никак не мог понять, как в это время такая толпа народу отправляется в международную экспедицию? «А, была не была!» – с висельным восторгом решил Леонид. – И как ни стыдно это признать, но мы потерялись. Двое взрослых, неглупых мужчин и вот такая досада.

– Как это произошло? – спросил дотошный лейтенант.

– В составе англо-русской географической экспедиции шли по Оранжевой. Конкретно мой плот на порогах налетел на камень, разлетелся в щепки и затонул. Остались мы вдвоём. – Фирсанов кивнул на француза.

– Англо-русская, говорите?

– Да.

– Задача экспедиции?

– Измерения для высокоточного определения протяжённости Гринвичского меридиана.

Лейтенант обвёл глазами всех присутствующих. «Это же надо так бездарно врать!» – говорило его лицо. Но тут опять встрял Хаттон.

– Была такая экспедиция, сэр! Нас послали охранять, а потом и грузить ящики на плоты. Только это было что-то около года назад. Может, и больше.

– Этих видел? – спросил у него офицер.

– Сейчас уже не вспомню. Там же людей была тьма!

– А на это что вы скажете? – оживился неожиданному повороту лейтенант. Допрос всё больше и больше начинал его развлекать.

– Оказывается, за нами всё время нашего пути следили аборигены, они нас пленили и удерживали под стражей. В жуткой сырой яме, – самозабвенно врал Фирсанов. «Ваня, Прошка, Мпанде! Простите меня, что оговариваю вас, но на кону наша жизнь», – мысленно извинялся перед друзьями Фирсанов.

– Странно. Обычно они белых сразу в жертву приносят, – обманчиво меланхолически заметил англичанин.

– Я развлекал вождя, а Франсуа был поваром, – вспомнил о второй жизненной страсти француза Леонид.

– Француз повар. Фи-и, слишком банально. А вы чем развлекали?

– Игральные карты есть?

– Хаттон! – повысил голос британец.

Солдат исчез и быстро вернулся. Выложил на стол перед лейтенантом колоду засаленных карт.

– Подойдут? – спросил солдат.

– Других всё равно нет, – отрезал лейтенант.

Фирсанов перетасовал карты, чтобы ощутить колоду, и вернул её на стол.

– Выберите любую одну карту. Запомните и верните в колоду. Только не первой и не последней.

Глаза британца вспыхнули азартом, становилось не так безумно скучно! Он с блуждающей улыбкой достал карту, прижав к груди, откинулся на стуле. Оглядел всех, кто сгрудился над ним, и медленно, чтобы никто не увидел, отогнув уголок, глянул достоинство. Через секунду втиснул в середину.

– Теперь всё время думайте о ней, – приказал Леонид и перемешал карты, выложил на стол и эффектно стукнул пальцами по ним. – Тяните верхнюю.

Лейтенант схватил карту, мельком глянул на неё. У него вытянулось лицо от удивления. В руках красовалась девятка треф, которую он загадал.

– Ещё! – потребовал лейтенант.

Фокус повторили, но с тем же результатом. На этот раз – валет червей. Как?! У него же под носом, если не сказать: «на носу», но ничего не видно! Позже в качестве подопытного привлекли Хаттона – карта была угадана.

– А другие знаете?

– Из-за этого мы и проторчали у дикарей целый год, – нахально провёл опасные параллели между зулусами и англичанами Фирсанов. Его, что называется, понесло. Сейчас он свято верил в то, что говорил. Заражая всех своей уверенностью, он доверился здоровой наглости, которая диктовала свою особую линию поведения. Перед подло победившими врагами у него не было никаких моральных обязательств. Говори что угодно, повезёт – судьба вывезет. А нет… Но лучше об этом не думать. – Надеюсь, Франсуа вы не заставите готовить?

– Шутить изволите? – напрягся англичанин.

– Остерегаюсь.

– Давай так, – лейтенант внимательно посмотрел на окружавших его солдат. Война кончилась, хотя и идёт фильтрация местного населения на предмет участия в боевых действиях, но два чудака не сделают погоды и не организуют нападения. А из его подразделения вряд ли кто-нибудь побежит доносить вышестоящему начальству, – покажите два, нет, три фокуса, научите только меня, как они делаются и… катитесь вы со своим поваром, на все четыре стороны.

– Обещаете?

– Слово британского офицера! – надулся от гордости лейтенант. Слишком уж эти двое не походили на прославленных вояк, которые три года пили им кровь. Заросшие, щуплые, да такие под весом винтовки свалятся!

Все присутствующие в комнате сгрудились у стола напротив фокусника. Тот ловкими движениями пальцев выбросил из колоды восемь картинок.

– Я бы с таким играть не сел, – протянул кто-то их солдат.

– Да тебе и не на что, – пошутил другой.

– С твоими культяпками и в носу не поковыряешься, – добавил кто-то ещё.

Фирсанов выложил «лицом» две линеечки, по четыре карты – сверху короли, снизу дамы. Когда все зафиксировали этот факт, собрал их тоненькие стопки и положил одну на другую.

– Снимайте! – предложил он.

Офицер исполнил.

– Ещё! – потребовал Лео.

Последовал повтор.

– А что так мало? – подзадорил пленный. – Сколько хотите, столько и снимайте! И другие пусть присоединяются.

Офицер милостиво кивнул и минуту или две, в несколько рук, англичане орудовали над тощей колодой. Наконец, они затихли.

– Всё? – уточнил Леонид.

– Всё! – заверил главный.

Фирсанов взял тоненькую стопочку, разгладил её пальцами, завёл руки за спину и без промедления выбросил на стол четыре пары, рубашками вверх.

– Переворачивайте!

Офицер бегло перевернул. Перед солдатами попарно лежали короли и дамы одной масти. На лице британца гуляла глупая улыбка. Он выпроводил из комнаты всех, и Леонид открыл ему секреты фокусов. Суть англичанин уловил быстро, повторив несколько раз подряд, он добился желаемого результата.

– Можно дать совет? – доигрывал свою роль Леонид.

– Слушаю.

– Занимайтесь этим по десять-пятнадцать минут в день, и через три недели вы заткнёте за пояс любого фокусника.

– Зря, конечно, я дал слово офицера, – насупился лейтенант. Только-только началось веселье и… пора прерываться.

Леонида бросило в холодный пот, он с тревогой следил за англичанином. Было видно, как борются в нем два человека: честный служака и азартный картёжник. И кто победит?

– Но сказанного не вернёшь. Хаттон!

– Слушаю, сэр! – с шумом возник в комнате горластый.

– Проводи их за позиции. И дай им еды какой-нибудь, что ли… Они всё же люди, старались.

– Слушаюсь! – рявкнул горластый. – За мной! – приказал он и кинулся исполнять.

– Благодарю вас! – обратился Леонид к офицеру. Тот, не отрываясь от карт, кивнул, не поднимая глаз. Задержанные, не теряя ни секунды, устремились за своим кормильцем и провожатым. Фирсанов незаметно за спиной Хаттона мелко и многократно перекрестился. Видимо, то же самое мысленно сделал и Франсуа.

До конца не веря своему счастью, едва Хаттон, вывел их на просторы, они побежали, что есть мочи. На всякий случай зигзагом. Слово давал офицер, а как поступит солдат – неизвестно.

Толпа, горланя, не обращая внимания на двух застывших чумазых и небритых мужчин, обтекала их с разных сторон, образуя водовороты и водоворотики. Их толкали, на них орали, а они стояли как вкопанные. Прикрыв глаза, они с удовольствием вдыхали многочисленные ароматы портового города. Вот зеленщик раскладывает свой пахучий товар, вот рыбак что-то готовит на костре, а вот – цирюльник с парфюмерными запахами. Но больше всего их радовал неповторимо резкий, йодистый запах моря, который они жадно втягивали. Океан! Вот она, долгожданная тропа-тропиночка домой! Радостно вслушивались в разноголосый гомон бесконечного людского потока. Наконец-то добрались туда, куда так долго стремились! Полная свобода желаний и действий! Их поймёт только переживший хотя бы сутки неволи. Они были никому не нужны, и это было прекрасно! Растворились, исчезли за считанные секунды, находясь в самой гуще событий.

– В порт? – наконец, счастливо спросил Франсуа.

– К брадобрею! – ответил Леонид.

Предложение было принято с восторгом и без возражений!

– А тогда у англичан я подумал, что нам каюк, – из-за сложенного в несколько слоёв горячего полотенца, прижатого к щёкам, блаженно простонал Франсуа. – Но скажу тебе прямо, Лео, ты гений. Слышишь, хозяин, мой друг гений! – Теперь он вздрагивал от смачных шлепков густой мыльной пены, которую на шею и лицо горстью накидывал парикмахер. – Это же надо столько наворотить, приплести какую-то экспедицию, сделать меня поваром, задурить картами головы и так изящно вырваться от этих кровососов. Удивительно, но всё сработало. Ге-ний!

Цирюльник-грек, при котором Франсуа позволил себе поносить англичан, окончил править опасную бритву о кожаный ремень, накинул себе на плечо белую тряпку. Прищемив большим и указательным пальцами нос, задрал голову и поднёс к шее бритву. Оратор тут же благоразумно заткнулся.

Потом они гордо несли свои свежевыбритые лица и стриженые головы сквозь толпу, как самые настоящие хоругви или злачёные знаки римских легионов. Чем ближе был порт, тем гуще и гуще становился людской поток.

Вот тут-то и сказалось их долгое отсутствие вне цивилизации. То, что раньше делалось быстро и походя, теперь требовало значительной концентрации внимания. Привычные ходы не сработали. Сначала приятели сунулись за самыми дешёвыми билетами в каюты третьего класса, но оказалось, что необходимы самые простые деньги. А их-то и не было! На антилопу или кокосовые орехи ничего не обменяешь. Но пронырливый Франсуа быстро всё устроил. Продал обе винтовки и собственный заплечный мешок. Они им теперь не нужны. Когда они вернулись в кассу, оказалось, что их средств хватает только на один билет в одну сторону. А обязательным условием их вояжа было то, что они покидают этот континент вместе.

Они с тоской посмотрели, как толпы пассажиров штурмуют трап парохода, и поняли, что на корабль без билета второму не пробраться. Потолкались у вооружённого пропускного пункта в порт. Тут посторонний точно не пройдёт. Да и не станешь же ловить выходящих людей с просьбой довезти до Франции или Италии. Будут шарахаться в стороны так, будто ты предложил свергнуть монархию или что-то ещё похуже. Ну спросишь один, два раза и тут же сухопутный патруль под белые ручки – и спровадит в тюрьму. А туда очень не хотелось до крайности. Как говорится: «Близок локоть, да не укусишь»!

Ситуация усугублялась тем, что англичане повально подозревали каждого мужчину в участии в военных действиях на стороне буров. Хватали любого мало-мальски подозрительного человека и отправляли в фильтрационный лагерь. При этом пострадать мог любой. Стоишь рядом, считаешь ворон? А нечего! В кутузку его, голубчика! Пусть знает, что такое власть Его Величества! Подозрительность, как страшное заболевание, передалась всем, она витала в воздухе. Никто не хотел отвечать за каких-то бродяг. Могли случайно «подмести», потом сам не отмоешься! В таком случае заход к капитанам в лоб ничего не даст. В лучшем случае обматерят, а в худшем – угостят тумаками. Подозрения, естественно, усиливали белые полосы на коже у обоих от уха до уха, на тех местах, где раньше были бороды. Сбрил? Значит, воевал. И не докажешь, что просто от неё устал.

Так пропало несколько бесценных дней. Успели даже исчезнуть белые полосы на лицах. Они и подзагорели, да и щетина их прикрыла. А деньги от винтовок таяли с потрясающей скоростью! Пока неожиданно француза не осенило.

– Кабак! – заорал как-то Франсуа, хлопнув себя по лбу.

– Ты о чём?

– Нам нужен портовый кабак. Все сделки свершаются там! Надо найти самый популярный и посидеть в нём пару часов – и всё уладится. Вот увидишь!

И в этой голове иногда рождались светлые идеи. Самым популярным был «Хромой тролль». Когда приятели зашли в помещение, то поняли, что у хромоногого хозяина в зелёном колпаке нестандартное чувство юмора. Но это и привлекало. Пары алкоголя и запахи кухни смешивались в единую, труднопереносимую вонь, но спасали либеральные цены. Заказав по минимуму, друзья затаились, как пауки на паутине.

Через полтора часа случилась первая «поклёвка», а через три они нанялись матросами на корабль, который завтра в полдень отшвартовывался в Неаполь. Марсель был бы лучше, но привередничать не приходилось. Отдав капитану «Геркулеса», лицо которого украшал страшный шрам от угла рта до самого уха, все деньги, за исключением мелочи за свой заказ, друзья договорились утром быть на судне. В конце разговора кэп протянул им два замусоленных клочка бумаги с какими-то каракулями.

– Зачем? – удивился француз.

– А как ты в порт собрался? Это пропуска. Скажите, что на «Геркулес». В полдень отходим. Быть за три часа. Понятно?

– Да!

Последний бастион по дороге домой, подняв клубы пыли, постыдно пал! Франсуа бессовестно чесался от восторга и радости.

Домой! Домой!! ДОМОЙ!!!

Фирсанов почувствовал недоброе, когда перед воротами пропускного пункта в порт увидел толпу. Одновременно это был и пограничный пункт и таможня. Новые власти проверяли и фильтровали всех приезжающих и покидающих Южную Африку.

На всякий случай, друзья решили проходить порознь. Первым поглотила таможня Франсуа. Через минут десять туда же направился Леонид. За стойкой у окна в помещении заканчивали досматривать француза. И, кажется, процедура благополучно завершалась. Но таможенника вдруг заинтересовала яркая самодельная фляга. Сотрудник потребовал её в руки. Француз бесконечно долго отвязывал её от ремня. Получив желаемое, чиновник кинулся рассматривать её на просвет, поднёс к уху и потряс. Ещё и ещё несколько раз. Его почему-то заинтересовало содержимое. Над какой-то миской он опустошил её. Сначала выплеснулась вода, а потом несколько раз что-то звякнуло. На дне лежало несколько очень крупных алмазов. Приехали! Таможенник охнул, схватил один и принялся, цокая языком, рассматривать на солнце. Сомнений не было – контрабанда алмазов. Франсуа схватил из миски оставшиеся и бросился к выходу в порт, на бегу запихивая камни в рот. Его ловко подсекли, скрутили и потащили в подсобное помещение. Последнее, что видел Леонид, красную от натуги голову и гордо торчащий над ней жидкий хохолок волос, когда двое охранников с трудом пропихивали француза в дверной проём.

– Пуштите жады! Жады! Это моё! – с наполненным ртом, сдавлено сипел лионец.

«Только бы не подавился!» – первое, о чём подумал Фирсанов, забеспокоившись о Франсуа. И только потом испугался, что Франсуа сцапали. Он оставался совсем один. Усилием воли заставил себя долго не смотреть вслед, не развернутся и не побежать в город. «Забрали и забрали, надо соблюдать все законы», – говорило его честное и открытое лицо.

– Куда? – спросил таможенник, придирчиво изучая документы.

– В Неаполь, на «Геркулесе».

– Предъявите багаж к досмотру.

Фирсанов широко раскрыл горловину мешка. Мужчина сделал несколько круговых движений руками.

– А это для чего? – спросил и сделал стойку, как охотничья собака. Медленно, как ядовитую змею, щепотью вытащил тряпицу с камушками.

Леонид рассыпал окатыши по стойке и стал жонглировать. Потом принялся доставать шарики из-за уха таможенника, из-за воротника и из карманов его кителя. Он всё время говорил что-то зажигательное, смешное, то удивлялся неожиданному возникновению, то весело журил за сокрытый, а то тактично смущался появлению из неположенного места. В конце импровизированного представления один из шариков эффектным броском отправился в корзину, а второй, от щелчка о стену, разлетелся на куски. В представлении была поставлена точка.

– В Европе работал в цирке, – воспроизвёл старую легенду Фирсанов. – Решил вернуться на манеж. Чтобы пальцы не потеряли гибкость, необходим ежедневный тренинг.

– Снимайте одежду, – с холодными глазами потребовал проверяющий. Он был свято уверен, что такой человек обязательно припас какой-нибудь подозрительный трюк. Сейчас уже имели один.

– Здесь?

– Я домой не зову!

Леонид моментально подчинился. Скрупулёзно и методично был проверен каждый шов на одежде, каждый дюйм под подкладкой. Но тщетно – ничего.

– Теперь что, все циркачи, как Барни Барнато, – посетовал разочарованный таможенник, – кинулись сюда?

Кто такой Барнато Леонид не знал, но скроил слегка виноватое лицо, которое говорило: «Как знать, может быть, и все. Но я-то уезжаю, и за всех не ответчик».

– Ладно, возвращайтесь в Европу и дурите там честным людям головы, – задетый за живое его честностью, мрачно посоветовал таможенник и подумал: «Чёрт возьми! Уходит! Скользкий, как рыба. Не взять за жабры. Жаль!»

– Обязательно, только там и нигде более! – сказал Леонид и спокойно вышел на причал.

Перевёл дух, чтобы унять дрожащие колени, и украдкой – а вдруг смотрят из окон – вытер испарину. Душу рвали напополам горечь и радость. Горечь за Франсуа. Как же так случилось! Но разорвись Леонид хоть на тысячи кусочков, он всё равно не мог ему помочь. Они успели за короткий промежуток времени съесть не один пуд соли, и лионец ни разу не подвёл. Были случайности, нелепости, но предательства и подлости – никогда. Незавидная у него теперь судьба. Главное – чтобы жив остался. А там – как карта ляжет.

Как же француз ловко придумал залить алмазы водой! Они стали невидимыми, тем более за зелёным стеклом. Даже его обвёл вокруг пальца. Молодец! Простая, но красивая и изящная фляжка невольно притягивала к себе взгляды. Слишком уж Франсуа постарался! Вернее, перестарался. Он же сам говорил: «Никогда не отказывай человеку, но сделай так, чтобы потом тебя ни о чём не просили!» А сам… Если бы бутылочку не трясли, то всё бы получилось идеально. Но проклятые камни предательски звякнули и теперь, в лучшем случае, каторга. Английская или индийская. Что, в сущности, одно и то же! И помочь ему Леонид никак не мог, хотя в каких-то десятках метрах от него.

Одновременно с этим в душе оживал и всё громче звучал крохотный оркестрик! Он едет к отцу и Софье! Бывший студень, бывший корреспондент, бывший фельдкорнет и бывший пленный уходил всё дальше от места последнего малоприятного испытания. На какой-то момент ему показалось, что ветер принёс приглушенные звуки «Марсельезы». Но, скорей всего, показалось. На его памяти Франсуа не раз грозился, но ни разу не исполнял гимн Франции. Танцевать – танцевал, но не пел.

– Где второй? – вместо приветствия спросил капитан «Геркулеса».

– У него изменились обстоятельства.

– Задаток не верну, – отрезал капитан. Шрам придавал лицу вид вечно глумливой улыбки.

– Всё равно за двойную плату каюту люкс вы не предоставите.

– Ещё чего, салага!

Отшвартовались. Всё!!! Конец приключениям! Фирсанов дышал полной грудью, вдыхая солёный морской воздух. Теперь на всю жизнь запах моря и этот воздух будут связаны у него со свободой! Африка, так сильно и круто изменившая его судьбу, таяла вдали и становилась всё мельче. В синей дымке исчезали дома, причалы, рыбацкие лодочки. Пропадали? И прекрасно! Да, он понёс потери, но они не убили его. А впереди долгая жизнь…

– Эй, салажонок, кончай считать чаек, пора гальюн драить, – грубо растоптал романтическую атмосферу полёта мысли кто-то из новых коллег. Так всегда, только взлетишь и кто-то вдруг – бац! Опустит поганым языком на грешную землю.

Краснов отложил письмо Изъединовой в сторону. В раздумьях потёр виски и переносицу. Повисла томительная пауза.

– И что ты обо всём этом думаешь? – помог Саше начать диалог Александр Леонидович.

– Отличная новость!

– Отличная?!

– Да! Согласен с автором письма – он жив! Томительная неизвестность, разрывавшая мне и вам душу, исчезла! Не думаю, что он там бездействует. Что-нибудь, да придумывает, если уже не придумал. Вы же его знаете! Ждать и догонять – не в его это характере!

– Конечно, в его характере сломать жизнь себе, испортить здоровье мне…

– Стоп, стоп, стоп, Александр Леонидович! Жизнь он себе не сломал, а обогатил…

– Обогатил?!

– Конечно! Вы только подумайте! Ни у вас, с вашим богатым прошлым, ни у меня, с куцым и бесцветным, ничего подобного в жизни не происходило. Готовый роман. Продажи. Успех. Слава. Богатство! Это во-первых!

– Охолонись, коммерсант! Вам бы, молодёжи, только богатство. Нельзя всё в жизни мерить деньгами. Есть и другие ценности!

– Кто бы спорил! Во-вторых, дорогой Александр Леонидович, плен – это не смерть. Рано или поздно это всё кончается.

– Конечно! Вот только как? Вот в чем вопрос!

– А вот это «Гамлет»! Ажитация спадёт, начнутся амнистии, станут потихоньку отпускать заключённых.

– Почему ты так решил? – ошеломлённый напором и логикой Краснова, недоверчиво спросил Фирсанов-старший.

– После любой войны всегда начинают восстанавливать разрушенное. Экономический подъём. Примитивно – нужны рабочие руки.

– Вот рабский труд пленных для этого очень подходит.

– Правильно! Но опять же, рабский труд – это не смерть и сырая могила, а работа! Тяжёлая работа, но жизнь! Лёня парень физически крепкий, выдержит. С психикой – там тоже полный порядок. И вот тут-то начинается третья часть.

– Чего?

– Ну, я не знаю, представления, спектакля, балета, если хотите.

– Какого балета! Выражайся ясней! – занервничал Александр Леонидович.

– Ясней быть не может! Разрушенное восстановлено, а рабочие руки надо по-прежнему кормить, а это уже невыгодно. И тогда, что делают? Ну! – Саша стал жестами вытягивать ответ из Фирсанова-старшего.

– Что делают тогда? – не ухватывая мысль собеседника, протянул адвокат.

– Тогда объявляют себя сверхблагородными и гуманными и отпускают. Всех. Не сразу, но всех.

– Уж больно у тебя заковыристо.

– Александр Леонидович, голубчик, но вы-то уж точно знаете, что простых решений в сложных ситуациях не бывает.

– А если… расстрел или виселица?

– Опять провал в логике. А кто будет поднимать заводы и шахты из руин?

– С этим-то я согласен.

– Что тогда гложет светлейший ум российской адвокатуры?

– Мелкий льстец!

– Дайте время, я выросту в грандиозного подхалима. Вы точно обомлеете! Так что вас гнетёт?

– Собственное бездействие. Он там в сложной ситуации, а я ничего не делаю!

– Вы что, предлагаете угнать в Кронштадте линкор, встать на рейде в устье Темзы и объявить Великобритании войну?

– Да! Не так кардинально, но войну!

– Побойтесь Бога, Александр Леонидович! Вы же поссорите двоюродных братьев!

– Саша! Государя императора я чту. И не в пример некоторым! Но я объявлю Великобритании дипломатическую войну!

– Это как?

– Вот, читай! – И Фирсанов-старший протянул Краснову ещё один лист. Тот углубился в чтение.

Краснов кончил читать и восторженно замотал головой:

– Я восхищён!

– Чем? – удивился Александр Леонидович.

– Стилем, напором, изящностью, безусловным сохранением собственной чести и фантастическим стремлением к действию.

– А как может быть по-другому, если это касается жизни и смерти Леонида? Я не могу сидеть сложа руки! Надо что-то предпринимать!

– Как дальше намерены действовать?

– Очень просто! Дойду ножками до почты и отправлю!

– Прекрасно! Полностью вас поддерживаю и готов поддерживать во всех начинаниях в этом направлении! И не в этом тоже! – хитро сощурился Александр.

– Вот же наградил Леонид компаньоном-хитрюгой. Тогда в «Квисисану»!

– Используете вы, Александр Леонидович, – сказал Саша, вскочив с кожаного дивана, – мою слабость к итальянским ресторанам!

– Это моя слабость. Хотя нет, это моя сила!

– Это наша общая сила! – воскликнул расцветший в улыбке Краснов.

Что-то было не так. Сердце дёрнул мгновенный укол паники, но ничего не пропало. Кто-то рылся в его мешке, видимо, искали, чем можно поживиться? Но у него ничего не было, кроме Ваниного шарфа и белья. А кому это интересно? Кто будет копаться в личном белье? Выдали всё камешки для жонглирования. Они лежали в ином порядке, нежели он их оставлял. Леонид резко поднял голову и напоролся на ледяные серые глаза шведа. Тот, правда, мгновенно их отвёл, но стало ясно, кто «хозяйничал» в его торбе. Спускать это было нельзя. Во-первых, обнаглеет и не даст потом проходу, а во-вторых, за ним украдкой наблюдало несколько пар глаз. Все ждали его реакции. Единожды дашь слабину – и восстановить свои позиции будет почти невозможно.

Фирсанов, не думая о последствиях, хищной кошкой опустился перед шведом. Но бывший викинг тоже не кукурузу сторожил, скатился с верхнего яруса и вальяжно встал в полный рост. Он оказался выше на полголовы и солидно шире в плечах. Он превосходил Леонида анатомически и физически, но только не силой духа! Швед, предвкушая лёгкую победу, даже слегка осклабился. И совершенно зря. Два коротких тычка в межключичную ямку и солнечное сплетение вызвали дыхательный спазм. Все произошло так быстро, что изумились не только зрители, но и сам швед. Сначала удивлённо округлились глаза, лицо вытянулось, став пунцовым, а руки инстинктивно потянулись к горлу. Захрипев, гигант боком завалился на пол. Он ещё сучил здоровенными пятками, когда кто-то справа решил заступиться. Он едва обозначил своё намерение, как тут же получил хлёсткий удар пальцами по глазам. Защитник дико заорал, прижав ладони к глазам, присел возле шконки. Удар коленом в подбородок подбросил его голову, а правым локтем в затылок – завершил скоротечную схватку. Теперь на полу лежали двое. Леонид медленно обвёл глазами матросский кубрик «Геркулеса» – желающих присоединиться к «отдыхающим» не было. Почти во всех взглядах вспыхнуло если не уважение, то страх. Фирсанов демонстративно спокойно вернулся на своё место. С этого момента вокруг него образовалась территория отчуждения – к нему без необходимости не обращались. А Леонида это устраивало и даже радовало. Отныне все свободное время принадлежало только ему, никто не лез с докучливыми разговорами и не копался в его мыслях.

После инцидента в кубрике, Леонид, прячась в узких пространствах палубных надстроек, за несколько дней сшил широкий кожаный ремень с потайным непромокаемым карманом. Корявый внешне и грубый на ощупь, но это отвечало задаче: никто им не заинтересуется, значит, содержимое потайного кармана будет целее.

«Геркулес» вёз в Европу всякую всячину: хлопок, кофе, текстильные красители, ценные породы дерева, бочки африканского вина и много чего ещё. Небольшие партии того, что вмиг расхватают купцы. Поскольку морской квалификации Леонид не имел, то его постоянно прикрепляли к кому-то в подмогу. То к кочегарам: он несколько дней кидал уголёк совковой лопатой. То к палубным матросам: он метался со шваброй или канатами по всей палубе парохода. Несколько раз над ним начальствовал швед. Леонид был уверен, что тот его сгноит, но нет. Защитный режим в голове скандинава работал в круглосуточном режиме. Правда, самая тяжёлая работа всегда доставалась новичку. А великан с беззлобной улыбкой наблюдал: выполнит или надорвётся? Матрос Фирсанов старался по-военному чётко исполнять поставленные задачи и не вызывать нареканий. Иногда он ловил на себе взгляды криворотого капитана, но тот молчал, будто на судне нет такого человека. Это привидение или пустое место. О происшествии в кубрике ему, естественно же, уже донесли. Но он никаких карательных мер пока не применял. По логике сюжета, надо было ожидать каких-то мелких пакостей в порту.

Вначале Леонид падал без чувств на топчан и мгновенно засыпал. Пару раз он вспомнил английского капитана из Санкт-Петербурга. Теперь он в полной мере понимал тот ужас, но скорей всего – веселье, которое охватило бывалого моряка, когда увидел студента-задохлика на палубе своего судна.

Прошло около двух недель, и Леонид втянулся, кое-чему научился, у него появилось свободное время, которое он старательно посвящал себе. Он вернулся к своей гимнастике и украдкой восстанавливал своё «обленившееся» тело.

Корабль огибал мыс Гвардафуй, входя в Аденский пролив. Слева по борту виднелся берег, до которого было несколько миль. Леонид сосредоточенно разминал суставы. Любое дело, когда им не занимаешься, начинает за себя мстить. Особенно если в этом замешано твоё тело, оно моментально забывает то, что привычно делало ещё месяц или два назад. Поэтому Фирсанов пытался вернуть своим суставам былую гибкость и эластичность. Приходилось начинать почти с нуля.

Занимаясь, он упустил момент, когда вдали возникло несколько тёмных точек, которые через некоторое время превратились в остроносые быстрые лодки. Оказавшись вблизи, они разошлись к разным бортам теплохода. Леонид не придал этому значения. Да мало ли кто, куда и зачем ходит в прибрежных водах? Идут себе и идут. Но по тому, как недобро оживилась команда, он сообразил, что не всё так просто, и пригляделся к преследователям. Остроносые юркие лодки с косыми парусами настигали медленно ползущий «Геркулес», который уже и так чуть ли не задыхался и едва дышал. Несколько человек с винтовками, готовые открыть стрельбу, стояли на носу своих судёнышек, у других в руках были мотки верёвок.

Команда, свободная от вахты, во главе с капитаном и боцманом сгрудилась вдоль борта. Приблизившись, Фирсанов услышал слово: «Пираты». То, о чем по дороге в Африку рассказывал и предрекал Артур Смит, всё же случилось – пираты готовились взять судно на абордаж. Они не сгинули в XVII веке!

Без головных платков, пиратских пистолей, колец в ушах и «Весёлого Роджера»[40] они уже вплотную притёрлись к левому борту. Стало видно, что в руках не верёвки, а тонкие канаты с абордажными трёхпалыми крючьями, прозванные «кошками». Едва в голове всплыло название, тут же над бортом зависла их целая стайка. Швед, случайно оказавшийся рядом, могучим ударом лома отбил один крюк, но другие насмерть впились в борта. Матросы принялись яростно рубить канаты. Пока они махали топорами, одна «кошечка» запустила лапу в живот мотористу и сбила с ног. Бедняга заорал, надрывая жилы, и задёргался, прижатый к борту, но вскоре обмяк. Уже безвольное тело «кошка» стянула в море. Фирсанов не ожидал такого. XX век, а тут – пираты их детских книжек! Неаполь в нескольких днях пути, а ему опять приходится защищать свою свободу и жизнь!

Бешено вращая глазами и скаля зубы, разношёрстный сброд из лодок полез на палубу. Швед, откинув Леониду багор, принялся крушить железным карандашом оголтело прущих бандитов. Фирсанов, вращая над головой своё оружие, со свистом рассекал воздух и чьи-то головы. Его крик сливался со стонами поверженных. Один полетел в воду, второй – схватился руками за горло. Сквозь пальцы хлынула кровь. С побелевшими глазами, смотря в никуда, он упал на палубу, окрашивая алым борт и палубу судна. Третьего удалось оглоушить ловким ударом по темени. Швед крикнул что-то ободряющие. Сейчас они перестали быть врагами. Русский оказался парнем не промах, не раскисал от неприятностей, держал удар, мог дать сдачи. Нормальный мужик!

А пираты все прибывали и прибывали. Полезли уже и с противоположного борта. Тощие и юркие, как муравьи, уже шныряли по всей палубе, открыв беглый огонь. Ружьям было по двадцать-тридцать лет, а то и все полвека, но стреляли не прицельно, а так, для острастки. Убивали только в случае крайней необходимости. Кто-то с кровожадным воплем саблей перерезал горло капитану, который уже расстрелял всю обойму своего пистолета.

«Геркулес», как настоящий античный герой, никак не хотел погибать или сдаваться. На палубе ещё существовало несколько разрозненных очагов сопротивления. Фирсанов орал, срывая связки, на английском, французском и русском, пытаясь организовать хоть какое-то подобие обороны. Швед поймал несколько пуль в грудь, запузырился кровавой пеной и мешковато осел у борта. Началась паника, стали прыгать за борт, но там их поджидали, вылавливали и упаковывали на лодки. Остальных оттесняли на ют, к каютам. Команду, наваливаясь по нескольку человек на одного, старались брать живьём. Связав одного, кидались к следующему.

Штурм был проигран, следовало покидать обречённое судно. Леонид, с трудом вращая багром, заскочил в жилой коридор и заблокировал им дверь. За ней кто-то принялся бесноваться. «Прими валерианы, братец!» – мстительно подумал он и кинулся в свою каюту. Нацепил кожаный пояс под рубашку на тело, надеясь, что на самодельный корявый ремень вряд ли кто польстится.

Кто-то с дурным криком и топотом нёсся от дальнего конца коридора. Едва истерик пролетел мимо, Леонид возник за его спиной, настиг в два шага и одним движением свернул шею. Наступила блаженная тишина. Хорошо! Но какая-то погань снова грохотала на металлической лестнице.

Оценив собственные силы, он решил – должно хватить до берега, который маячил на горизонте. Надо только незаметно соскользнуть с палубы за борт. В такой суете это реально.

Фирсанов леопардом достиг лестницы, мартышкой взлетел к двери и приоткрыл её. Никто не обращает внимания. Пластаясь, словно ящерица, он заскользил к корме.

На палубе вовсю шло разграбление. Крышки грузовых люков откинуты, победители, перебрасываясь радостными репликами, хохотали во всё горло, восторженно воспринимали новое появление того или иного груза.

Отлично! Внимание отвлечено. Схватившись левой рукой за борт, Леонид намеривался одним рывком перекинуть тело в воду. В этот момент его крепко ударили по затылку. После короткой вспышки всё окрасилось в лимонный цвет и наступила вязкая тьма.

Он уже не чувствовал, как чья-то рука, жадно шаря, нашла и сорвала с шеи золотой крестик.

Этой ранней весной в Крыму солнце, прилипчиво и настойчиво, как приказчик из дешёвого магазина, предлагало всем хохочущих солнечных зайчиков и ясные дни. Нежная, с фиолетовыми переливами, глициния свешивала свои удлинённые гроздья, превращая проход к дому в волшебный сказочный грот. Сирень была в силе, свешивая тяжёлые кисти над грубо сколоченным столом, оставляя звёздочки цветов, как признание в любви. Цветущие яблони с вишнями, в ожидании приглашения, стыдливо стояли немного поодаль. На лужайке перед большой верандой двухэтажного дома с мезонином играли три девчонки и двое мальчишек. Карапузы-двойняшки Иван и Марья Фирсановы, бойко говорящие и замучившие окружающих тысячами «почему?», и старший Александр. Компанию им составляли погодки Мария и Анастасия Красновы. Матери затеяли с ними игру в прятки, и все кинулись в дом.

– Не нравится мне риторика нашей прессы, – глубокомысленно сказал Александр Краснов, сложив и бросив на колени свежий выпуск «Невского экспресса». – Или мой дядя поддался всеобщей истерии, или в воздухе на самом деле пахнет новой войной. Большой войной.

– Не могу с тобой не согласиться. Кажется, скоро будет гроза. Надеюсь, у нас хватит благоразумия не влезать в войну, иначе это грозит катастрофой, – из-за газеты ответил Леонид.

– И что же теперь делать? – серьёзно спросил Краснов.

– Искать оазис, где мы скроемся от любой непогоды. Где лето круглый год. Мыс, где смыкаются два океана. Где под пологом девственного леса живут и настойчиво ждут друзья. Или в хрустальном оазисе, на перекрёстке тысяч дорог.

– Ты серьёзно?

– Более чем!

– А страна? Родина?

– Видишь ли, – спокойно, учительским тоном произнёс Леонид, – у меня сложилось впечатление, что страну тянут, как свинью под нож. Стараются изнутри разодрать на куски. Паралич центральной власти поощряет всевозможных пройдох урвать кусок и бежать в сторону. Это как с большим алмазом – целиком никто не купит, ни у кого на это нет денег, а распилить на сотни кусков – пожалуйста! Куш, может быть, даже больше будет. Так что разрушать я не намерен.

– А что намерен?

– Созидать. До тех пор, пока не вторгнется реальный враг, не стоит быть на стороне кликуш.

– А кто кликуши?

– Каждый решает для себя сам. Но стоит принять одну из сторон, обратного пути уже точно не будет. Предательство, оно на любой стороне предательство.

– И что же делать?

– Я говорил вначале – быть над схваткой.

– Каким образом?

– Под пологом леса или в оазисе.

– А это не бегство?

– Тогда туда следует отправить детей и жён, а самим вернуться. Хотя белые женщины, Африка, деревня… Но Нтсвана присмотрит и поможет. В случае непредсказуемых процессов здесь – семьи будут целы. По крайней мере.

– Ехать всем? – Саша обвёл всё перед собой рукой.

– Да.

– Об этом надо крепко думать.

– Ты что, возьмёшься за ружье?

– Мне до тебя, конечно, далеко, но сидеть сложа руки я не буду.

– Одному из такой передряги не вырваться. Только вместе, – сказал Фирсанов и показательно сжал кулак. На нём побелели косточки.

– Это-то я понимаю.

– Уже хорошо. Тебе же известно, что мы без вас, – с лёгкой улыбкой спокойно сказал Леонид, – как и вы без нас, уже никогда ничего не сможете. Только придётся отвыкать от снега и слякоти.

– Ну, это не потеря.

– Не скажи. А мне там этого очень не хватало.

– Расшифруй.

– Виноват я пред тобою, – из-за листа своей газеты, наблюдая за играющими, сказал Александру Леонид.

– В чем же? – ожил его друг.

– Так ведь тогда, перед отъездом, я обещал, что, вернувшись назад, стану твоим детям рассказать о дальних и удивительных странах.

– Так в чём же дело! Знаю тебя столько лет, а ты меня опять подводишь! На глазах у младшего поколения! Как я терплю подобное… Хотя благодаря твоему плану, у меня в жизни всё складывается превосходно.

– Это какому плану?

– Сам же напророчил!

– Я?! Что я там наговорил? И ты послушал?

– Якобы мне необходимо срочно жениться, незамедлительно завести детей, чтобы ты им мог вечерами рассказывать о своих африканских приключениях. Я всё выполнил. А ты?

– Так вот я и говорю, что виноват перед тобой. В голове образовалась каша. Даты выпали, названия стёрлись. Явь перемешалась со сном. А без дневника, который ты мне когда-то подарил, не восстановить.

– Его же не найти? – уточнил Краснов.

– Увы и ах! – Леонид с виноватой физиономией кивнул головой.

– Тогда садись и фиксируй на бумагу, пока совсем из памяти не выжил.

Дети выволокли из дома на лужайку какую-то коробку и стали активно в ней копаться.

– Картинка, хотя и лишённая чёткости, всё ещё стоит перед глазами. Так что рано меня со счетов-то скидывать.

– Тебя скинешь, – проворчал Краснов, – потом в страшных снах замучаешь.

– Это точно! – дурашливо надулся от гордости Фирсанов.

– Лёня! Лёня! Радость-то какая! – вдруг закричала Софья и побежала к мужчинам.

– Что случилось, радость моя?

– Нашёлся! – подпрыгивала от радости Фирсанова.

– Кто? – недоумевал её муж.

– Твой африканский дневник нашёлся!

– Вот это номер! Только мы о нём заговорили, а он – сам в руки прыгает. Это знак провидения свыше! – замогильным голосом поведал Краснов.

– Ты мне его оставил, когда ушёл в последнюю…

– Не последнюю, а крайнюю! – жёстко поправил жену Леонид.

– Пускай, в крайнюю операцию ушёл. Перед пленом. Так вот, я сохранила. Даже читать боялась. Нехорошо же… чужой… А потом из-за суматохи с твоим неожиданным счастливым появлением я совсем от радости голову потеряла. Потом куда-то его засунула и не могла найти. А сейчас ребята вытащили эту древнюю коробку из чулана и давай её ворошить. Ну и наворошили! – счастливо улыбаясь, тараторила Софья.

– Эк его раздуло. – Краснов покрутил в руках пухлый дневник, разлезающийся на листочки.

– Это от моих умных мыслей, – сказал Фирсанов и отобрал дневник.

– Прямо так и умных?

– Других не держим! – иронично пресёк всяческие поползновения Леонид.

– Так мы теперь можем рассчитывать каждый вечер на два свободных часа? – серьёзно спросил Краснов, а в глубине его глаз скакали бесенята.

– Что-то я не пойму ход твоих мыслей? – насторожился Леонид.

– Обещанные много лет тому назад вечерние рассказы детям про Африку!

– Без коньяка в этом не разберёшься. А правда, может быть, хорошую рюмочку коньяку? Доктор Эбергарт одобрил бы. Сухарь сухарём, а какой жизнелюб был. – Леонид крайне расстроился, когда по приезде узнал о судьбе Максимова и Эбергарта.

– А помнишь, как в тот вечер, перед твоим отъездом, баловались коньяком с Александром Леонидовичем… – тоже ударился в алкогольные воспоминания Александр.

– Помню, помню… И не могу себе простить. Но ведь тогда у меня такого счастья не было бы! – Фирсанов притянул и поцеловал жену.

«Цирк Лео Фирса» уже несколько месяцев колесил по Европе. То ли они на самом деле хорошо работали, то ли у Фирсанова за подкладкой лежал счастливый билет от фортуны, но в обновлённом цирке часто случались аншлаги. Основным требованием нового хозяина было, чтобы любой номер был красочным и не скучным. Он часто закрывал или не утверждал труд нескольких месяцев, но никто не роптал. Все замечания всегда были в самую точку, поплевавшись, исполнители соглашались и лезли из кожи вон для исправления замечаний. И потом, новый хозяин совершил невозможное: он переписал контракты в сторону повышения гонораров артистов. Такого они не видели никогда. Среди цирковых поползли слухи, и к Фирсанову выстроилась очередь. Благодаря этому он смог выбирать лучшее.

В один из дней, снимая кассу, он обнаружил на столе у билетного администратора русскую газету. Как она туда попала, человек уже не помнил. Кажется оставил кто-то из посетителей. Фирсанов против воли втянулся в вязь кириллицы и заскользил глазами по полосам. Вдруг он наткнулся на заметку о том, что в Санкт-Петербурге состоялся очередной выпуск курсов сестёр милосердия. Руководила этими курсами госпожа С. Изъединова. Если она не сменила фамилию, значит, она не замужем!..

На следующий день, оставив всё хозяйство на доверенного человека, хозяин уехал в Россию, а цирк продолжил гастролировать по Европе.

Вернувшись в Санкт-Петербург, он попал в самую гущу метели, когда ветер, как шило, проникал в каждую клеточку отвыкшего от морозов тела. Его встретили пустые глазницы родного дома. Он не смог остаться в этой темноте и пустоте ни минуты. Казалось, что и здесь, в опустевших комнатах, лютует вьюга, пробирая насквозь обездоленную душу. Или, порывисто толкнув двери кабинета, войдёт раскрасневшийся с мороза отец и спросит: «Где же ты так долго был, Лёнечка? Совсем извелось отцовское сердце!»

Фирсанов заметался по городу. Но то, о чем он грезил во время мысленных прогулок по любимому городу, находясь в Африке, теперь не трогало сердце, он пролетал спешным шагом, либо гнал мимо измученного извозчика. В этом метании через старых однокурсников он с трудом нашёл новую квартиру Саши Краснова.

Отплакав и отсмеявшись от счастья, Александр поведал о последних днях отца: никто, включая Краснова, так и не сумел облегчить Александру Леонидовичу ожог вечной тоски. Рассказ стал последней соломинкой, которая переломила хребет верблюду – Фирсанов впал в нервную горячку. Неделю он бледной тенью бродил по тонкому лезвию бреда и реальности, находясь на зыбкой границе двух миров. То он сражался с англичанами, то плыл по морю, то крался по сумеречному лесу, то учил Ваню, то беседовал с Мпанде. Только забота Красновых не позволила переступить тонкую грань.

Едва он окреп и смог передвигаться, с помощью Краснова нашёл Соню. Когда она открыла дверь, то из-за материной юбки выглядывал любопытный мальчишка с глазами, похожими на два кусочка неба. Чей это сын, сомнений не возникало. То, что Изъединова пошла на такой шаг, уже было подвигом и вызовом обществу. Девице рожать без мужа! Отчим проклял её, но это оставило её равнодушной – всё внимание поглощал ребёнок. Родив, Софья назвала сына Александром, в честь святого Александра Невского, в больнице имени которого и появился на свет её ребёнок. Таким образом случайно была соблюдена давняя традиция рода Фирсановых: имена деда и внука совпадали уже несколько поколений подряд.

Леонид никак не ожидал, что после стольких лет испытаний судьба и любимая женщина неожиданно преподнесут ему такой подарок. Сын! Не случайно все те, с кем сводила его жизнь, искренно считали его счастливчиком. Впервые за долгое время он, с лёгкой душой и радостным сердцем, с удовольствием положился на мнение окружающих. Жизнь начинала очередной виток. И, кажется, неплохой!

Свадьбу сыграли быстро. Со стороны Фирсанова был только Краснов. Со стороны невесты – сероглазая красавица Ольга Краснова. Отгуляли самым тихим образом. Как и мечтал бы Александр Леонидович, столик был заказан в его любимом итальянском ресторане. Все присутствующие очень надеялись, что Фирсанов-старший следит за ними и улыбается с небес. Сам хозяин прислуживал сыну любимого клиента. Все вспоминали, как он услаждал публику своим голосом и песнями.

Вечером, после бракосочетания, Леонид, при свечах и с бокалами шампанского, собрал обе семьи в гостиной. Разорвись в комнате бомба – она, наверное, произвела бы меньшее впечатление, чем то, что произошло позже. В привычной своей манере, подражая выступлению уличного факира, Фирсанов извлёк из своего саквояжа несколько разнокалиберных, обтянутых бархатом, явно очень дорогих коробочек. Все с улыбочками наблюдали за очередным чудачеством молодожёна, ожидая очередного представления. Но когда Фирсанов раскрыл коробочки, то зрители были потрясены их содержимым. Там лежали колье, серьги, броши и кольца. Они торжественно, как сводный духовой оркестр, играли бриллиантовым светом. Камни фантастическим образом выуживали в полутёмной комнате лучики света и, озаряя пространство радужным светом, превращали в иллюзию всё окружающее. Ни Софья, ни Александр с Ольгой такого никогда не видели. Лишившись дара речи, они испуганно прикасались к великолепной броши, живущей причудливым цветком большого розового бриллианта; недоверчиво трогали кулон жёлтого бриллианта в форме сердца; восторженно примеряли кольца с рубинами. Но больше всего конечно же поразило колье с синим сапфиром в окружении черных бриллиантовых брызг. Оно так изумительно смотрелось на шее у Софьи. Фантастической красоте соответствовала, наверное, такая же цена. Это было ясно даже мало разбирающемуся в ювелирных изделиях человеку. Только одного никак не могли понять гости: как столько лет, пройдя через такие испытания, Леонид смог сохранить такие камни в неприкосновенности и довезти их до Амстердама?!

В комнате повисла неловкая тишина. Невольные зрители столь неожиданного, но эффектного представления не знали, что теперь делать? Радоваться или плакать? Сверкая, бриллианты накалили как-то атмосферу комнаты. А Леонид достал старый потёртый ремень и рассказал и показал, как всё происходило все эти годы.

– А вот это вам! – просто сказал Леонид, после того как все свыклись с блеском украшений и отошли от рассказа хозяина, и протянул коробочку с брошью-цветком Красновым.

– Слишком красивый, а потом – чудовищно дорогой! – воскликнул Саша, отодвигая украшение от себя.

– С таким страшно жить в одном доме, не то чтобы его носить! – поддержала мужа, попыталась смягчить ситуацию Ольга.

В мгновение ока в голубых глазах Леонида образовалось серое ледяное крошево. Под кожей на скулах заходили волнами желваки, превратившие милое, доброе лицо хозяина в злобную маску. Покрутив коробочку в руках, Фирсанов неожиданно, не прицеливаясь, бросил её в форточку. Все от ужаса ахнули. И быть бы кому-то осчастливленным удивительной брошкой с розовым бриллиантом, но нет. Судьба, видимо, была против сумасбродной вспышки ярости Леонида. Она позволила порыву ледяного ветра захлопнуть форточку. Коробочка, глухо стукнув о стекло, упала на подоконник. Там её подхватил Краснов и аккуратно вернул на стол.

– Ты что, совсем тронулся за эти годы? – звенящим от возмущения или страха голосом спросил он Леонида.

– Но вам же это не нужно. А нам, – упёрся в жену глазами Леонид, – и подавно! В этой комнате находятся три самых близких мне человека, четвёртый сопит за стенкой. Если ты думаешь, что я из жадности так изворотливо таскал камешки почти по всему континенту, то ты глубоко во мне ошибаешься, – стал потихоньку заводиться Фирсанов.

– Это неправда! – почти одновременно воскликнули супруги Красновы.

– Я мечтал, что мы, – он обвёл рукой всех за столом, – обретём свободу действий, мыслей, фантазии. Нас ничто не станет сдерживать. И мы избежим вечного, изматывающего поиска денег ради нормальной жизни. Сидя в сырых ямах тюрем и содрогаясь под ударами тысячи плетей, только одно позволяло мне выдерживать эти муки – я надеялся, что мы станем трудиться не для поддержания собственной жизни, а облегчения жизней других. Сможем нормально жить, не зажатые в финансовые тиски, а занимаясь тем, к чему лежит душа каждого, таким образом, хоть как-то уменьшим пропорцию зла в этом мире.

– Но и ты нас должен понять, – ответил, глядя в глаза Леониду, Саша. – В тот раз ты кусочек льда мне за шиворот запихнул, а сейчас – целый айсберг спровадил.

– Неужели ты, тонкий поэт и прекрасный человек, не почувствовал, что это всё делается без задней мысли, от чистого сердца? Если бы ты знал, сколько раз строчки твоих стихов помогали мне подняться и позволяли идти дальше. Я редко писал тебе, но ты всегда был со мною.

– И в самом деле?

– Да. Разве я похож на того, кто, преисполненный собственной гордыни, пытался изуродовать юношескую дружбу никчёмными каратами?

– Нет!

– Тогда что же? – с тоской в голосе тихо спросил Леонид.

– Так принято.

– У кого и кем?

– Окружающими.

– Вот уж никогда не думал, что мелочное мнение толпы неизвестных тебе людей ты поставишь выше искреннего дружеского отношения.

– Ну, ты тоже скажешь! – то ли удивился, то ли обиделся Краснов.

– Для меня это было сродни переламыванию последней горбушки хлеба, чтобы не умереть от голода обоим.

– Ну, ты сравнил хлеб и бриллианты!

– В голод крошечный кусок хлеба бывает дороже самого крупного алмаза.

– В моей жизни, к сожалению, не было сильных потрясений, выпавших на твою долю.

– К счастью, что не выпали. А о себе ты зря так плохо думаешь. Вот ворвутся сейчас сюда бандиты, ты же, не раздумывая, отдашь за меня жизнь?

– Безусловно!

– То есть, ты с лёгкостью даришь мне самое дорогое, что у тебя есть, а принять от меня…

– От нас, – спокойно добавила Софья.

– Да, от нас! – Улыбка радости от взаимопонимания с женой на долю секунды осветила лицо Лёни. – Принять от нас на самом деле безделицу – это выше всех твоих нравственных ценностей?

– Нет.

– Или что-то за эти годы изменилось?

– Нет.

– Может быть, Александр Леонидович чем-то или как-то задел твоё самолюбие? И ты обижен не семью Фирсановых?

– Ты что, совсем с ума сошёл! – крикнул Саша. – Александр Леонидович святой человек!

– Так получается, что дело в тебе, а не во мне. А я, грешным делом, мечтал, что в какой-нибудь момент наши прекрасные жены по-настоящему блеснут, если им представится случай. А мы с тобой будем ими тихо гордиться.

– Они и без бриллиантов хороши!

– Полностью согласен! – улыбнулся краешком губ Фирсанов.

– Лёня, мой муж прекрасный человек, и не мне об этом вам говорить. Ваша семья для него свята. Нам с Сашей не хотелось, чтобы безумно красивое украшение когда-нибудь встало непреодолимой стеной между нами, – встала на защиту мужа Ольга.

– Оля, как же я рад за Сашку! Такая жена! Кроме моей семьи и вашей, у меня больше никого нет.

– Мне больше нравится, когда близкие ко мне обращаются на ты.

– Брудершафт? – вдруг преобразившись, игриво спросил Фирсанов. – Напьёмся?

– Конечно, но позже! – засмеялась Оля.

– Сашка, не убьёшь? – скосил глаза на Краснова Леонид.

– Посмотрим, посмотрим! – чувствуя перемену, оживился Краснов. – А то из сундука вытащу востру саблю и буду тебя гонять по двору. До обоюдного изнеможения.

– Я только хотел поделиться с близкими мне людьми. – Леонид снова взял со стола коробочку и стал вертеть её в руках. – Ещё раз?

– Ещё чего! – шутливо возмутился Краснов. – Мы за этот разговор с ней сроднились. Не знаю как Оля, а я так очень.

– Я буду давать тебе её поносить, – успокоила мужа Оля, – но дома, перед сном. Будешь цеплять её на пижаму.

Все захохотали, живо представляя картину, как Саша гордо вышагивает в пижаме по спальне с брошью на груди.

– Вот и чудно! – сказала Соня. – А теперь – перекрёстный брудершафт!

Выпили. Саша с Софьей, Лёня с Олей. После троекратных поцелуев Фирсанова весело подвела итог:

– И я думаю, что более мы никогда не вернёмся к этому разговору, а станем жить, как одна большая семья!

– Всегда об этом мечтал, – со слезами на глазах сказал Краснов.

– Какой же ты у меня неисправимый романтик! – Чмокнув Леонида в щеку, счастливая Софья прижалась к нему.

Купив поместье в Крыму, Фирсанов настоял, чтобы обе семьи переехали туда на постоянное место жительства. Поскольку в столице их ничего не держало, то переезд осуществили достаточно быстро. С удивлением ходили по светлым комнатам, ещё хранившим запах свежей побелки, цокали языками и восхищались новым жильём. Виды были отменные: за спиной подымался громадина Ай-Петри, а перед глазами шумело и плескалось синее море, по недоразумению названное Чёрным.

В первый же вечер после новоселья Лёня открыл Саше свою главную тайну: это не всё, чем они обладают. Часть камней ждёт их в зулусской деревне под бдительным оком Вани. Так что, в любом случае, увлекательного путешествия в Африку не избежать. Лишь немного подрастут дети.

Сирокко – обжигающий ветер с высокой температурой и низкой влажностью. Вызывает пыльную, сухую погоду вдоль северного побережья Африки.

Кохаб – арабское название Полярной звезды.

Самум – сильный ветер пустыни, налетающий шквалами и сопровождающийся пыле-песчаными вихрями и бурей на северо-востоке Африки.

Гермес Трисмегист (трижды величайший) – сочетает в себе черты бога Тота и Гермеса. В христианской традиции он автор теософского учения герметизм.

Гарри Гудини (1874–1926) – американский иллюзионист венгерского происхождения, прославившийся трюками с сложными побегами (escape) и освобождениями.

До 1975 года название нынешней столицы Мозамбика – Мапуту.

Письмо Николая II об Англо-бурской войне // Красный архив, 1934, том 2 (63), с. 125–126. (Цит. по: Россия и Африка. Документы и материалы XVIII в. – 1960 г. Т. I. XVIII в. – 1917 г. Институт всеобщей истории РАН. М., 1999, с. 153–154.)

Песня на стихи поэта и актёра Александра Краснова (08.02.1962-20.07.2011).

Игнасий де Лойола – католический святой, основатель ордена Иезуитов.

«Сейчас, как тогда, приближается магическая ночь, сияет луна и ты здесь рядом. Я немного смущён… не могу собраться и тебе могу сказать только это: Как прежде и сильнее, чем тогда, я тебя буду любить». Перевод – Svetlana Mastica.

Et cetera (лат.) – и так далее.

Лейденская банка – первый электрический конденсатор, изобретённый голландцем Питером ван Мушенбруком и его учеником Кюнеусом в 1745 году в Лейдене.

На фуникулёре.

О, моё солнце.

Отрывок из стихотворения «Разговор с судьбой» А. Краснова.

От всего сердца, дорогая Элизабет (фр.).

Ли – китайская мера длины. Во времена династии Мин равнялась 574,2 м.

Сюзеренитет – преимущественно средневековые отношение одного государя (сюзерена) к другому (вассалу), находящемуся от него в зависимости.

Sundeck – дословно «солнечная палуба», самое живописное место корабля, предназначенное для отдыха пассажиров.

Раздел искусства иллюзиониста – основанный на умении фокусника использовать силу, ловкость, гибкость пальцев и особенно запястий рук для манипуляций с мелкими предметами.

Бак и ют – носовая и кормовая надстройки на палубе судна.

Оверштаг (англ. дословно «через штаг») – способ смены галса на парусной лодке. При повороте оверштаг нос лодки какое-то время повёрнут в ту же сторону, откуда дует ветер.

Аршин = 71,12 см.

Бечуаналенд – сегодня это Ботсвана.

акр = 0, 405 га.

Блиндированные поезда – первоначальное название бронепоездов.

Musculus gluteus maximus – большая ягодичная мышца.

«Трансвааль, Трансвааль, страна моя» – русская народная песня на основе стихотворения «Старый бур» Глафиры Галиной.

Томми – презрительное названия жителей Великобритании. К примеру, как янки для жителей США.

Отрывок из романса на музыку и слова Д. Михайлова.

Крепость у юго-западного побережья Мёртвого моря. В 70 г. до. н. э. оказалась в осадном кольце римлян. Держалась 3 года. Нападавшие построили стенобитные сооружения, и крепость была обречена. Защитники решили не сдаваться, 10 воинов закололи всех остальных, последний из 960 защитников покончил с собой. Не сдался и не вышел ни один. В наши дни стала символом несломленной силы духа. И названием одной из лучших разведок мира.

À la guerre, comme à la guerre (фр.) – на войне как на войне.

Фольксраад – парламент в независимых бурских республиках.

Аршин =71,12 см.

Асгард – небесный город, где обитали боги-асы в скандинавской мифологии.

Романс Е.Д. Юрьева «В лунном сиянии» имеет ещё и другое название – «Колокольчик».

Kinder, Küche, Kirche (нем.) – дети, кухня, церковь. Произносится: «Киндер, кюхе, кирхе».

«Весёлый Роджер» – название чёрного пиратского флага с изображением белого черепа и скрещённых костей.

Клио – одна из девяти муз, отвечала за науку. Бахус – бог виноделия.

Торричеллиева пустота – безвоздушное пространство над свободной поверхностью жидкости в герметически закрытом сверху сосуде. Названа по имени изобретателя ртутного барометра Эванджелисты Торричелли. В наши дни Т. п. называют вакуумом.

Афродита родилась из пены морской; точно так же, окутанная вечным прибоем, появляется Африка.

90-й псалом.

Африкаанс (известен более как бурский язык) диалект голландского, один из 11 официальных языков Южно-Африканской Республики.