Майкл, отдохнув часа полтора в каюте, не вытерпел и явился на палубу – высунулся из слабо освещенной рубки и крикнул в сторону бака, где в предутренней темноте у шпиля сидели Отто и Фридрих:

– Господин сенатор! Что-то с рацией случилось!

Дункель громко чертыхнулся.

– В чем дело, Майкл? Каких-то три часа назад работала нормально, а теперь почему-то не работает?

– Прием идет нормально, а передающий канал не срабатывает. Я слышу Мельбурн. Сотрудник Кельтмана запрашивает Штегмана уже больше часа… Теперь вызывает на связь «Изабеллу». Как ему передать, что «Виктория» пропала… подорвалась на мине!

Как бы обдумывая ситуацию, Отто помолчал некоторое время, потом постарался успокоить Гориллу Майкла и красавчика Аполлона, который с понятным интересом внимательно прислушивался к разговору.

– Днем попробуем починить передатчик. Тебе поможет Фридрих, он в радиотехнике соображает немного. Если у нас ничего не выйдет, то Кельтман узнает о несчастии от того судна, которое подошло к месту катастрофы… Спасательные круги не тонут, дружище Майкл, это и будет визитной карточкой покойного Штегмана. – Дункелю стоило большого усилия, чтобы на последних словах о покойнике Викторе Штегмане напустить на собственное лицо подобающую печать скорби и придать голосу положенный в данных случаях оттенок. «Еще учует, что я чертовски рад избавлению от клоуна и его братии, заподозрит неладное, и со мной станет скрытен. А без боцмана команда не перейдет на мою сторону, может учинить приличную пакость, так что и до Оклендских островов не смогу добраться».

– Господин сенатор, а почему мы идем на юг? Почему не возвращаемся в Мельбурн? Надо бы и самим сообщить хозяину…

Отто скорчил гримасу досады, не счел нужным отвечать рулевому – повадишь так каждому давать всякие объяснения! – взял Фридриха за локоть. Роберт, чтобы лучше услышать ответ сенатора, высунулся из рубки – лобовое стекло было приподнято. Не дождавшись объяснений, встал на место и опустил глаза на картушку компаса. Да какое ему, собственно говоря, дело, куда держит путь отдыхающий на яхте сенатор? Хоть на Северный полюс скажет держать курс – и будет прав. «Кто платит денежки, тот и путь выбирает», – усмехнулся про себя Роберт, вполуха прислушиваясь к ворчанию боцмана у неисправного передатчика.

У него, Роберта, одна забота – поднакопить денег, окончить морской колледж и самому встать к управлению какого-нибудь океанского лайнера! Хоть на службе, да не в услужении у всякого «жирного кошелька». Вот тогда можно будет смелее выходить на встречный курс Эммы, племянницы генерал-губернатора! Была бы приличная служба, а с остальным поможет справиться его незаурядная внешность… В последнюю их якобы случайную встречу в парке Эмма с интересом – Роберт готов был поклясться всеми богами моря и неба! – глянула на бравого красавца-моряка! Забавно было бы лет этак через десять повстречаться, между прочим, с этими заносчивыми немцами из Африки. Еще неизвестно, кто перед кем первым снял бы шляпу! «Мечты, мечты! – вздохнул с отчаянием Роберт и покосился на спину боцмана. – И так мизерно мало надо для вашего исполнения – мешочек денег и чуточку удачи! И не стал бы я тянуть нищету с большим семейством, как тянет ее несчастный боцман Майкл! У него вообще никаких шансов не осталось…» На баке громко засмеялся Дункель, и Роберт перевел взгляд на сенатора, но о чем они там беседовали, эти недобитые завоеватели полумира, увы, было абсолютно не слышно – разговор шел в полголоса…

– Кажется, только теперь я понял, зачем тебе нужен был этот дурацкий с виду плот, – после недолгого молчания, словно спохватившись и придя в себя от мучительного раздумья над поступками своего фрегаттен-капитана, негромко высказался Фридрих и пожал руку сенатору, тем самым выказывая свое восхищение перед умом старшего боевого товарища. – Ну и в больших дураках оказался этот клоун Рыжая Борода! Надумал тягаться с самим Железным Дункелем! – сказал это столь искренне, что Отто не заподозрил даже намека на мелкую лесть – не в первый раз в своей жизни он, фрегаттен-капитан, с честью выходит из таких вот, казалось, тупиковых ситуаций! Тому недавнее и непредвиденное столкновение с пиратской шхуной «Медуза», а теперь и беспощадная расправа с подручными тех, кто пустился по его следу в надежде помешать, а то и отнять принадлежащее только ему сокровище, завещанное дедом Генрихом Дункелем!

– Кельтман через эти, нами устроенные взрывы потерял не одну, а обе яхты – посмотрим, как он теперь выкрутится в тисках жестокой конкуренции, на одной газетенке слишком не расшикуешься! Капитан «Адмирала Нельсона» на месте катастрофы подберет визитные карточки не только с «Виктории», но и с нашей яхты, а Вольфгангу достанется страховка, но это далеко не однозначно и не равноценно погибшим прекрасным яхтам… Быть может, хотя и маловероятно, поплачет по сводному братцу. Заодно мы избавили свой континент от нового страшного социального зла, которое могло бы подорвать экономические устои не одной солидной фирмы в Юго-Западной Африке, а то и во всем Южно-Африканском Союзе. – Отто не удержался от громкого саркастического смеха, который и достиг ушей чуткого Роберта. У Дункеля даже всегда суровые, особенно в последние дни, глаза повеселели и в них запрыгали лукавые искорки.

Кугель не понял, неуклюже завозился в тесноватом брезентовом кресле, напомнив Дункелю толстого моржа, завалившегося между неудобными большими валунами, откуда не так просто выкарабкаться.

– О каком это страшном явлении ты говоришь? Растолкуй мне, а то я опять словно в тумане твоих размышлений увяз.

– Виктор Штегман при нашей памятной беседе в скверике предупредил, что для добывания средств на свои личные нужды он вынужден прибегнуть к испытанному историей способу – стать африканским Робин Гудом! И начать он решил почему-то именно с меня, с моих сокровищ… Ну не нахал ли? Столько лет пользовался моей крышей, и – такая неблагодарность! Пусть бы себе промышлял в других карманах и сейфах, я не против. И даже мог бы предоставить ему свои сейфы для хранения добытых «честным» способом денег, разумеется, за определенное вознаграждение, – снова засмеялся Отто. – Но он решил именно с меня начать свои пиратские действия. Я не стал возражать, пусть собирает сокровища, владения сказочно богатого Посейдона безграничны, но только подальше от места, где я сам намерен побывать!

Мои сокровища мне самому позарез нужны, зато у нас с тобой, дружище Фридрих, теперь развязаны полностью руки. Мы теперь вольные дельфины в океане – все дороги перед нами открыты!

– Да-а, мой фрегаттен-капитан, но у нас, как у глубоководного водолаза, приличный балласт на ногах – команда яхты! – Фридрих крутнул ладонями, словно показывая, что без стряхивания этого балласта считать себя абсолютно свободными – вещь весьма сомнительная. Не сговариваясь, оба быстро глянули на рулевого. Роберт чему-то улыбался, насвистывал песенку, но не забывал следить и за морем по курсу, отчего оба собеседника постоянно находились в поле его зрения. Из рубки вышел расстроенный и взмокший от возни боцман, долго смотрел на север, где давно уже исчез из вида клотиковый огонь «Адмирала Нельсона». Небо по-прежнему затянуто мрачными тучами, дул ровный пассат, и яхта, слегка наклонившись на левый борт, с легким плеском воды у форштевня неслась к югу…

– Ты же знаешь, что делает водолаз, когда в кромешной тьме неожиданно теряет ориентир – где дно, а где поверхность моря? – Отто с холодной улыбкой на лице посмотрел на Кугеля, давая понять взглядом, что проблему экипажа он постоянно держит в голове, а может, и нашел ей какое-то неординарное решение.

Штурман поднес кулак ко рту, легонько кашлянул, несколько раз медленно кивнул головой. Он знал, что в такой ситуации водолаз отстегивает и бросает один из свинцовых грузов. И смотрит, в какую сторону он начнет падать – стало быть, в противоположной стороне находится солнце и упоительный своей свежестью морской воздух…

– Ну что же, надо так надо, – философски проговорил Фридрих, заранее соглашаясь со всем, что предпримет Железный Дункель. – Если пошли в атаку, на полпути выпущенные торпеды назад не возвратить и в торпедные аппараты не впихнуть. Только бы благополучно добраться до нашего места. – А где оно, это место, Кугель по-прежнему знал только общие ориентиры – Оклендский архипелаг, в котором столько островков, скал и коварных для мореплавателей рифов…

– Как говорят священники страждущим прихожанам в утешение, даст Бог день, даст и пищу. – Отто склонил голову вниз и внимательно рассматривал собственные ладони, как если бы надеялся увидеть нечто неожиданное для себя. «И вы весь в крови, Дункель! Да, весь в крови, с головы и до пяток. Хотя и бултыхались в море! – Этот обличительный, на грани истерики выкрик Виктора Штегмана вторично ударил в голову и вызвал легкий звон. Отто поспешил стиснуть пальцы между собой, чтобы не видеть рук, как будто на них и в самом деле остались несмываемые следы чужой крови. Особенно той, которая проливалась считанные часы тому назад. – К чему это вспомнилось? Неужели подсознание само вызывает такие видения, как только разговор заходит о будущей и не до конца ясной судьбе экипажа? Будь я закостенелым мистиком, тогда можно было бы оправдать это больной психикой. Но я-то понимаю, что нахожусь в здравом рассудке…»

– Пища пище рознь, – непонятно к чему высказался Фридрих. – От нашей кормежки они могут протянуть ножки, ха-ха! – Кугель откинулся на спинку кресла и зловеще засмеялся, хотя лицо продолжало внешне оставаться безмятежным и привлекательным.

«Вот тебе и добряк Кугель! – поразился Отто, уставившись на своего штурмана. – Ишь как заговорил, когда перед носом отчетливо выросла кучка золота! Гораздо большее нетерпение проявляет в этом деле, чем я мог предположить. У меня и то временами пробуждается ненужная, может быть, жалость и всякие угрызения совести. А Фридрих настроен весьма решительно! Ну что же, так даже лучше, в нужную минуту рука у него не дрогнет, если дело дойдет до кровавой схватки…»

– Майкл, ну что там Мельбурн? – громко спросил Кугель у боцмана, который остановился около ходовой рубки и не решался без приглашения подойти к беседующим господам. И негромким голосом для сенатора добавил, что несчастный Кельтман, наверное, охрип от крика.

Горилла Майкл быстро вынул сигарету из зубов, ответил:

– Ищет в эфире, а надо искать в море!

Отто покосился на боцмана, но не стал уточнять, кого именно надо искать в море, их или Штегмана с компанией?

К полудню Майкл доложил, что Мельбурн перестал вызывать обе яхты по рации, а это значило, что Вольфганг Кельтман получил радиограмму с «Адмирала Нельсона» о катастрофе с его судами. Раздосадованный Майкл кулаком грохнул по немому передатчику – много ли теперь толку в этих железках и проводках, если он, боцман, не может сообщить хозяину, что «Изабелла» не взлетела на воздух, хотя и была на волоске от такой же жуткой участи.

– Теперь остается только ловить музыку и веселиться вместе с далекими артисточками! – пожаловался Майкл, когда, немного вздремнув после обеда, сенатор заглянул в ходовую рубку и для контроля посмотрел на компас. Кривоносый Клаус, негромко напевая веселую песенку про красавчика Вилли, который так нравится бременским девочкам, поклонился сенатору так многозначительно и таинственно, что Дункель невольно насторожился, не показывая, правда, вид, что принял это поведение рулевого к сведению.

«Клянусь священными водами Стикса, этот парень, как мне все больше кажется, не так прост и себе на уме! И минувшей ночью он выглядел довольно спокойно, не суетился и не ломал пальцы в истерике, как Горилла Майкл, который возится у шпиля… Обязательно надо будет приглядеться к нему повнимательнее. Все-таки свой человек, немец, не русский, с его извечной ненавистью к нам, и не нигер Джим, который ходит за боцманом, словно дрессированный пес… Неужели Клаус что-то подозревает? А может, видел какие наши приготовления против “Виктории” и смекнул?»

– Какая у яхты скорость, Клаус? – уточнил Отто, чтобы завязать разговор. – Не слишком ли мы спешим?

Клаус глянул на датчик механического лага, ответил, что скорость на эту минуту четыре и три десятых узла.

– Маловато, господин сенатор… Так можно и опоздать, не правда ли? – Его фраза прозвучала с непонятной интонацией в концовке – то ли он сам боялся куда-то опоздать, то ли спрашивал у Дункеля, не боится ли тот сам куда-то прийти позже срока?

– А куда ты спешишь, почтенный Клаус? – усмехнулся Отто, подталкивая рулевого на продолжение разговора. «Давай, дружище, раскрывай раковину своей души, хотелось бы туда заглянуть поглубже», – подумал Дункель, присаживаясь на складной стульчик у нактоуза. – Или дома какие важные и неотложные дела ждут?

– Да нет там никаких важных дел… Важные дела надо вести с приличным капиталом на счете, а у битого боксера не может быть такого состояния. Вот если бы чудо какое свершилось… – И рулевой умолк, как бы давая возможность сенатору самому догадаться, что бы он, Клаус, сделал, произойди это чудо и на самом деле.

– Как знать, Клаус, как знать! – тоже полунамеком ответил Отто и сделал широкий жест руками, насколько позволяла тесноватая рубка яхты. – Мир велик и что в нем порою творится, даже Господу не всегда известно. Жди и надейся, может, и придет к тебе если не чудо, то удача в виде того самого приличного состояния, о котором ты так упорно мечтаешь.

– Чтобы поймать свою удачу, господин сенатор, я готов не только ждать, как вы советуете, но и действовать! – Последнее слово Клаус проговорил в растяжку, с глубоким намеком, но почти шепотом, потому как осмотрев внимательно шпиль, к рубке направился сумрачный боцман.

– Зер гут, – кивнул головой Дункель и опять двусмысленно, как бы понимая и принимая предложение Клауса о возможном «партнерстве» в будущих делах, добавил уже более откровенно: – Я не привык отталкивать дружески протянутую мне руку. Тем более если это рука соотечественника… Но об этом потом и с глазу на глаз. А теперь подай мне карту. Да, вон ту, что лежит свернутой на рабочем столике. – Отто взял карту, вышел чуть вперед из ходовой рубки, развернул ее, чтобы сориентироваться на местности, хотя это было гораздо труднее, чем на суше. – Слева за горизонтом у них лежит Новая Зеландия, но близко к берегу подходить нельзя во избежание встречи с каботажными судами. А пассажирские пароходы в тот район моря, куда направляется «Изабелла», не заходят – основная трасса из Хобарта на Веллингтон пролегает гораздо севернее.

С видом собаки, потерявшей заботливого хозяина, тихо подошел Горилла Майкл, сдержанно кашлянул в кулачище, чтобы сенатор обратил на него внимание и оторвался от разноцветной карты.

– Что тебя так заботит, Майкл? – посмотрев на боцмана суровым взглядом, спросил Отто. – Можно подумать, что это твоя яхта подорвалась на мине… Или по крайней мере на ней плавали твои наилучшие друзья! Хотя я не знаю, может тот боцман с «Виктории» и был твоим верным другом?

– Да нет… Скорее, наоборот. Он однажды наябедничал Кельтману про мою драку в таверне, о которой даже полиция не могла дознаться, чьими руками так старательно переломана мебель… Просто у меня без передатчика такое ощущение, как будто я полуоглох – слышу, а говорить не могу.

– Не такая уж это и беда, Майкл, через день-второй привыкнешь. Тем больше будет радости хозяину, когда мы причалим к мельбурнскому пирсу. Он и нас считает исчезнувшими, а мы тут как тут! Правда, и огорчится одновременно! – не без юмора добавил Отто, постаравшись изобразить, какую рожицу скорчит Кельтман при их возвращении.

– Да почему же огорчится? – не понял простодушный Майкл и уставился маленькими недоверчивыми глазками на чудаковатого сенатора – как можно огорчаться, если возвращается твоя целехонькая яхта?!

– А если Кельтман получил уже от страховой компании за нее страховку, которая много больше, чем стоит наша «Изабелла»? Жалко будет возвращать денежки! Мореходная практика имеет сотни случаев, когда хозяева страхуют свои пароходы на солидную сумму, а потом устраивают им правдоподобные пожары или аварии. Не доводилось тебе читать сочинение господина Стивенсона «Потерпевшие кораблекрушение»?

– Не-ет, не читал. Да и когда мне читать, господин сенатор? А вы правы, мог застраховать. Я и не подумал, что можем огорчить хозяина своим возвращением! Хоть и не приходи больше домой! Ну и де-ла-а на белом свете! – Горилла Майкл с остервенением почесал грудь, словно этим можно было выцарапать из себя нахлынувшие сомнения.

– А мы, тебе в утешение, все же имеем пеленгатор, что для нас в открытом море не так уж мало. Будем ориентироваться на радиомаяки крупнейших портов. – И после небольшой паузы, устремив в глаза боцмана пронзительный и строгий взгляд, спросил: – Ну так что, дружищей Майкл, идем дальше, как наметили? Или будем возвращаться домой… с пустыми карманами? – В присутствии рядом Клауса Отто не стал говорить громко о сокровищах, решив сначала прощупать этого боксера как следует, чтобы вторично не наскочить еще на один подводный «риф», подобно бывшему дворнику Тюрмахеру.

– А-а? – Майкл даже дернулся, как от легкого удара электротоком, вскинул на сенатора быстрый и весьма заинтересованный взгляд. Он хорошо запомнил тот первый их разговор в порту Опонони, но за минувшими событиями решил, что господин сенатор тогда просто пошутил над ним, пообещав в конце плавания огромные деньги…

Дункель отлично разгадал его сомнения, улыбнулся, отвернул на всякий случай лицо от ходовой рубки: пусть Клаус думает, что у них идет обычная деловая беседа, а не дружеский сговор.

– Я своих слов на ветер не бросаю, дружище Майкл, хотя здесь, в открытом море, этого ветра как раз и предостаточно. Со всех сторон свистит ветер и гуляют волны! – все так же негромко продолжал говорить Дункель настороженному в ожидании его пояснений боцману, отметая тем самым прочь его последние, быть может, сомнения и колебания. – И отлично сознаю, что ты – старший над командой, тебе и плата будет особая… Морякам до поры до времени знать лишнего вредно. На обратном пути мы с Фридрихом и с сыновьями высадимся в порту Данидин, на Южном острове Новой Зеландии. Оттуда пароходом отправимся к себе домой, а вы на яхте вернетесь в Мельбурн. Залог, который я оставил Кельтману за «Изабеллу», он перешлет на мой счет в банк Виндхука, никуда не денется, хотя и будет сожалеть о потерянных капиталах. Мне – да и тебе тоже! – особо подчеркнул Дункель, внимательно изучая мимику боцманского лица, – важно на это время исчезнуть из-под полицейского присмотра Кельтмана. Жаль, конечно, что с «Викторией» случилось несчастье, тут свое сыграл злой рок… Если бы мы шли корпус в корпус или чуть правее, и мы бы нюхали теперь цветочки в садах подземного царя Аида. Но коль скоро судьба предоставила нам именно так освободиться от инспектора Паркера, не станем особенно сетовать на судьбу. Иначе пришлось бы придумывать что-то другое, конечно, не столь жестокое, средство избавиться от их преследования. Я крепко надеюсь на твою помощь, дружище Майкл. – За спиной раздались голоса, и Отто умолк, повернувшись к корме, чтобы увидеть, кто это вышел из кубрика?

На палубу, пообедав, вышли Карл и молчаливый Вальтер. К ним, прихватив недочитанный роман о графине де Монсоро, присоединилась немного бледная после минувшей жуткой ночи баронесса Бутанис. Одетая в легкий белый костюм, но с черным – траурным – шарфиком на шее, Марта сосредоточенно поставила кресло так, чтобы тень от грота не падала на нее, вынула из белой кожаной сумочки защитные очки, раскрыла книгу, где лежала тоненькая из красного шелка закладка, но читать сразу не начала. Откинув голову на брезентовую спинку кресла, она смотрела вдаль, куда неслась «Изабелла», словно пыталась увидеть недалекое будущее, а может быть, и каким-то особым чувством предугадать то, что ждет их в неведомом грядущем через десятилетия, когда от этого, такого странного плавания останутся смутные воспоминания, не более того…

«Непонятно мне, почему Вальтер тогда назвал своего отца таким странным именем – Протей, кажется… И не пояснил, кто он, этот Протей? И какой? Добрый или злой гений? Скорее всего, божество. Прямо удивительно, они все так хорошо знают греческую мифологию. Обязательно попрошу Вальтера дать мне книгу греческого эпоса, почитаю. И постараюсь запомнить». – Марта, чтобы прервать несколько натянутое молчание – братья после гибели «Виктории» тоже пребывали в тягостном трансе, так что и говорить-то было им трудно – спросила все же, стараясь хоть как-то отвлечь их от неприятного воспоминания:

– Вальтер, а сколько дней надо, чтобы на этой яхте обойти вокруг земного шара? Месяца три?…

Боцман, видя, что молодые люди заняты своей беседой и не помешают закончить интересный разговор с господином сенатором, привычно кашлянул в кулак, выказывая тем свои глубокие раздумья, негромко ответил на предупреждение Дункеля помалкивать пока про сокровища:

– Согласен с вами, господин сенатор. Морякам пока не надо ничего знать… про будущие сокровища и про ожидаемое вознаграждение. Я думаю, если вы дадите каждому по тысяче-другой фунтов стерлингов, они проглотят собственные языки, даже без подливки, – пошутил Горилла Майкл. – Никому нет резона встречаться с полицейскими ищейками и объяснять, откуда у него появились такие бумажки. Будут молчать, в этом я уверен так же твердо, как и в том, что моя толстушка Генриетта уже скучает по муженьку.

– Вот и отлично, Майкл. Возьмем курс на зюйд-зюйд-вест. Надо пройти мимо западного выступа Южного острова у Новой Зеландии.

– Как прикажете, господин сенатор, – четко ответил Майкл, прошел к рубке передать команду Клаусу. Возвратившись к сенатору, с тревогой взглянул на небо. – Стрелка барометра ползет устойчиво влево, боюсь, как бы не налетел штормяга! А мы далековато ушли от порта, не успеем возвратиться, даже если бы и хотели там укрыться.

– Вот дьявол! Только этого нам и не хватало теперь! – Отто вслед за боцманом посмотрел на запад, откуда дул приличный, баллов в четыре, ветер. Этот ветер уже начал понемногу нагонять волну, отчего яхта кренилась при бортовой качке. – Майкл, прикажи убрать геную! Пойдем пока под одним гротом. Не дай бог, налетит шквал, сорвет паруса, останемся с голой мачтой!

Боцман в некоторой степени успокоил сенатора, сказав, что в такелажном отсеке у него хранятся запасные паруса для грота и генуи, но рисковать, конечно, не имеет смысла, плавание далеко не закончено, могут случиться и шторма и штили…

– Не Мельбурн у нас на горизонте, чтобы торопиться в жаркую баньку и к женушкам под бок укладываться, – пошутил боцман, включил микрофон и скомандовал вахтенным морякам: – Убрать геную! Быстро! И я с вами, ребятки мои маленькие!

Майкл, а с ним Джим и Чжоу Чан сноровисто отвязали шкоты, спустили парус, накрепко привязали его к мачте, чтобы не плескался по ветру. А потом с тревогой наблюдали, как грот надуло ветром втугую от усиливающегося бокового ветра. «Изабелла» кренилась, правым бортом встречала набегающую волну, пропускала ее под собой, заваливалась вправо, уходила вниз, чтобы снова подняться на очередной морской вал. Примерно через час, присмотревшись, Фридрих, с озабоченностью изучавший западную часть горизонта, объявил во всеуслышание:

– Тучи некрасивые показались, фрегаттен-капитан! Правда, далековато, где-то за Тасманией разыгрался шторм… Но долго ли примчаться в наши координаты? Несколько часов и… – Кугель не стал заканчивать фразы, всем и так понятно, что будет твориться, когда яхта попадет если даже и не в центр шторма, а в ближайшую сотню миль от этого центра!

Отто Дункель и сам невооруженным глазом заметил, что на западе небо начало заволакиваться темной, плохо различимой пока что полоской, низкой и вроде бы неподвижной.

– Если ураган идет строго к северу, то нас может зацепить лишь краем. Тогда ветер должен вскорости смениться на попутный, то есть задует в корму «Изабеллы», яхта побежит куда резвее! – Отто раскрытым ртом хватил упругий ветер, отвернулся. – Баронесса, вам лучше спуститься в каюту, погода портится с каждой минутой!

Марта, так и не приступив к чтению, повернулась к рубке. В ее светло-голубых глазах неожиданно заиграл азартный огонек, словно она ждала этого шторма, желая еще раз испытать себя, своих спутников, в том числе и его, Отто Дункеля, на выдержку, мастерство и силу духа…

– Уверяю вас, баронесса, шторм был хорош для Волка Ларсена! Он водил по морю свой «Призрак», который покрепче и побольше нашей скорлупки!

Баронесса все с той же улыбкой решимости отчаянно тряхнула головой, выказывая пренебрежение к словам разума.

– А-а, вы хотите взглянуть в суровые глаза самого бога морей Посейдона? Намерены своими чарами ублажить старика и… – Отто не договорил, улыбнулся и с юношеским задором подмигнул Марте. Только было собрался сказать, что и Черный Волк не побоится озверевшего океана, однако смутился, как бы баронесса не посчитала его желторотым хвастунишкой. – Старайтесь, баронесса, чаруйте владыку океанов! Видите, что-то взволнован Посейдон, размахался бородищей!

– Отчего же он такой… такой неукротимый и беспощадный? – поинтересовалась Марта. – Как языческий бог древности, которому бесконечно надо было приносить человеческие жертвы.

– А он и есть языческий бог древних греков, – заметил Карл, поеживаясь на ветру, который становился все прохладнее – начало сказываться ледяное дыхание Антарктики. – У каждого бога прежде были сотни алтарей, там их и «подкармливали». Теперь люди позабыли такие обряды, вот и бушует он, наш владыка!

– Наверно, не только за это серчает Посейдон, – негромко обронил Вальтер. – Ведь совсем недавно люди принесли им в жертву всех пассажиров «Виктории», разве вы уже забыли об этом? Стало быть, не в недостатке жертвоприношений причина его гнева… Отойдемте отсюда, баронесса, уже начинают залетать брызги. – Вальтер вместе с братом отошли к мачте, перенесли с собой и свои стульчики. – Вы идете с нами? – Вальтер спросил баронессу, но взгляд его застыл на лице отца. Тот не выдержал укора в глазах сына и, чтобы не видеть этого, поспешил обратиться к Марте:

– И каково ваше решение, баронесса? Бежим от гнева Посейдона, или не устрашимся, останемся здесь? – А в голове, словно перепуганная птица в клетке, металась мысль, не находя решения: «Проклятье! Что же ему известно? И почему Вальтер упорно не идет на откровенный разговор, а только все время втыкает мне в сердце такие вот ядовитые гадючьи шпильки, вроде недавнего жертвоприношения пассажирами взорванной яхты! Настаивает, чтобы я сам ему обо всем покаялся!

Но не могу же я открыть ему, что сделал Цандер по моему приказу? А если он имеет что-то другое в виду? Вот будет картина!!! Да в припадке ярости Вальтер может запросто убить меня из своего пистолета! И будет прав, безусловно, любой суд, а тем более суд совести, его оправдает! – Отто покосился на спину Вальтера, который неспешно отправился в свою каюту, подумал с запоздалым сожалением: – Наверно, зря я взял его с собой. Надо было оставить дома под присмотром Цандера… – И тут же начал оправдывать себя. – Думал, путешествие развлечет его. А тут смерть Али, и эта идиотская встреча с Тюрмахером, которую невозможно было предусмотреть! Но главное, никак не могу добиться, о чем они говорили в сквере? После той беседы Вальтер совсем замкнулся в себя, нервничает, порою вот так, как только что, открыто дерзит, говорит всякую двусмыслицу, под которой можно подразумевать буквально все…» – Что вы сказали, баронесса? Простите, я так ушел в свои… – Отто хотел сказать «в свои переживания», но тут же поправился: – В свои мысли о надвигающемся шторме.

– Мне нравится смотреть на такое вот море! – ответила, вернее, повторила Марта. – Именно такое оно еще больше кажется живым и чувствующим по-человечески существом… Вы так же думаете, герр Отто? Или мои слова вам кажутся нелепыми?

– Напротив, баронесса! – живо ответил Отто, и будто позабыв недавние тревоги, подхватил разговор: – По-видимому, в силу вот таких же впечатлений древние люди и наделили море сверхъестественной силой, поселив в нем массу разных богов и богинь, в том числе и их детей, как те же нереиды, покровительницы мореплавателей…

За таким оживленным разговором прошло полчаса, не меньше. Сменилась вахта, на руль заступил Роберт, механик Степан Чагрин спустился в машинное отделение, чтобы можно было в любую минуту убрать парус и запустить двигатель. Карл, некоторое время побыв в одиночестве около ходовой рубки, тоже ушел в каюту, видя, что в его помощи команда пока не нуждается.

Отто Дункель, только на минуту оставив бак, сбегал в каюту за прорезиненным плащом, не отпуская леерного каната, вернулся на бак, где оставалась сидеть в кресле Марта, постоянно хватаясь за бело-розовую шляпку. Он накинул на плечи баронессы плащ и встал рядом, широко расставил ноги для большей устойчивости. И смотрел туда же, на юг, словно там вот-вот должны были загореться их счастливые путеводные звезды, его и баронессы Марты… Океан дыбился… так перед смертельным прыжком волнами дыбится шкура у разъяренного и смертельно раненного тигра. Баронесса, сама того не замечая, побелевшими пальцами охватила подлокотник кресла, но горящие глаза все с тем же восхищением и с дерзким вызовом упрямо наблюдали за начинающимся штормом. «Как страшно и восхитительно! – с замиранием сердца про себя шептала Марта, боясь выказать этот страх перед стоящим рядом сенаторам. – Неужели и на мою долю выпало все это увидеть и испытать! Боже, что за прелесть вот это стремительное плавание на грани гибели! И я здесь, сижу и смотрю, быть может, собственной последней жизни в глаза!»

– Готт вердамме мих![1] – с вызовом прокричал Отто, как если бы из темно-зеленых волн уже высунулась рогатая голова премерзкого чудовища и вот-вот должна схватить его и утащить в пучину. – Через час-другой нас, похоже, слегка качнет!

– Это и вправду очень опасно? – живо подняла голову Марта, придерживая шляпку правой рукой. – А разве это уже не настоящий шторм? – В глазах баронессы по-прежнему метались бесовские огоньки, как если бы она была в сильном опьянении вином и не сознавала меру надвигающейся беды. – Я так много читала о штормах, что и в самом деле захотелось увидеть, что же это такое?! Я думала, что у Тасмании нас настигал самый сильный в свете шторм… Но там был совсем близок берег и очень сильного страха я не испытала. А что, если теперь нас догонит ураган, а?

– О-о, милая баронесса! – ответил Отто на эти почти по-детски наивные рассуждения молодой женщины. – Одно дело читать о шторме, лежа на мягком и сухом диване! И совсем другое – летать по каюте, испытывая прочность перегородок собственной, да еще такой очаровательной, как у вас, головкой! Не приведи Господь, иначе придется вас привязывать ремнями к дивану. И вы даже не сможете встать, если вдруг яхта пойдет… Лучше об этом не говорить, у меня озноб побежал по рукам, видите, волосы на запястьях встали дыбом… Я буду молить Посейдона и всех пятьдесят прекрасных принцесс-нереид, чтобы нас минула страшная участь… погостить у них на глубине. Баронесса, ветер становится очень прохладным, не простыли бы вы.

– Герр Дункель, а вы часто попадали в настоящий шторм, чтоб головой о перегородку? – спросила Марта и улыбнулась, смешно поморщив нос. На скулах проступил легкий румянец, должно быть, хотела еще о чем-то спросить, да постеснялась. А может, это ему показалось, румянец мог выступить и от прохладного ветра или от страха, который баронесса так умело прячет за внешней беспечностью.

Отто с удивлением в который раз заглянул ей в глаза. «Что это? Бравада перед смертельной опасностью? – подумал он, пытаясь полностью разгадать характер баронессы. – Такое бывает у новичков на море, правда, пока смерть действительно не схватит за горло костлявой рукой. Или у нее огромная сила воли, что умеет так ловко скрывать страх за беспечной улыбкой. Есть такая категория отчаянных людей, которые и умирают с улыбкой на устах, подобно мушкетерам Дюма… Ну и нервы у моей милой Пандоры! Будто и в самом деле она не от женщины родилась, а выкована в горниле олимпийского бога Гефеста!» – И с восхищением пожал влажную от брызг руку баронессы.

– Вы очень далеко мыслями, герр Дункель! И не ответили на мой вопрос! – напомнила Марта.

– Бога ради, Марта, зовите меня просто по имени – Отто. Иначе получается, как в полицейском участке, предельно строго и официально!.. Вы очаровательны, баронесса, и я совсем потерял голову… – Он чуть наклонился над креслом, вроде бы поправить плащ на ее плечах, и совсем близко заглянул в глаза Марты. Женщина поняла, что он хочет поцеловать ее в губы, во взоре мелькнул испуг: из рубки их хорошо видит Роберт, там же и боцман Майкл, да и вахтенным морякам они видны, как на ладони… И в то же время она в неожиданно нахлынувшем затуманенном упоении вдруг ощутила себя маленькой и беспомощной пылинкой в неодолимом магнитном поле. И центром этого поля был он, Отто Дункель, – красивый, сильный и с поистине бесовской своей устремленностью в манящее будущее, которое где-то там, за далью океана. Он так не похож на тех женихов, которые окружали Марту в Мельбурне, на раскаленном асфальте города, с цветами в руках, наглаженные и припомаженные лучшими парикмахерами… О не-ет, Отто не был мужланом в полном смысле этого пренебрежительного слова, далеко не мужлан! Он элегантен, всегда изысканно одет и идеально выбрит, но в нем, в манерах и в теле так много от этого вот океана! Он весь пропитан духом моря, бурь и кипучих страстей…

– Опомнитесь… герр Отто, – почти беззвучно выдохнула Марта и, словно так можно было спасти себя, закрыла глаза. Румянец сошел с лица, она будто уснула, очарованная, бессильная, как спящая принцесса из сказки бессмертного сочинителя.

– Марта, Марта, – Отто легонько сжал руку молодой женщины, – вы возвращаете меня в далекую молодость… Будто и нет за спиной этой ужасной войны, разлук и потерь, случайных встреч и… и этой многолетней душевной пустоты, в которой носились какие-то ужасные черные вихри.

– Но у вас… Отто, два сына, внуки. – Марта постаралась взять себя в руки после истомного, неожиданного для самой полуобморока. Напряженно пыталась понять, чем было вызвано такое душевное смятение? Неужели ей хотелось любить этого необыкновенного человека? Тем более, и она ему далеко не безразлична, это по его глазам видно… Что же мешает им соединиться? Разница в возрасте? Марта считала себя достаточно разумной, она сумеет подняться если не годами, то поведением, до уровня Отто. Разница в общественном положении? Он – сенатор, наверняка владеет большим состоянием. Но и у нее свое приданое, которое в высшем свете ценится иной раз не дешевле чековой книжки с семью-восемью цифровым значением. Она из старинного баронского рода, молода и достаточно привлекательна. К тому же, Марта это знала за собой, у нее всегда сначала решал рассудок, а потом уже вступало в свои права сердце. А это в семейной жизни человека из высшего общества куда важнее одной чувствительности…

– Внуки не на мне, они на Карле. Сыновья уже достаточно крепко стоят на ногах и в моей постоянной опеке практически не нуждаются, – негромко ответил Отто, радуясь, что Марта, похоже, ложится на встречный курс, как сказал бы его верный Гилас[2] – Фридрих Кугель. Он взял прохладную от морской воды руку Марты, бережно поднес к губам и поцеловал. – Я увезу вас с крошкой Элизабет к себе, и вы превратитесь в самый крупный алмаз из сказочных сокровищ царицы Савской!

Марта засмеялась, убрала руку под плащ.

– А вы не боитесь, Отто, что и на меня там найдутся похитители бриллиантов, какие-нибудь отважные французские искатели сокровищ? – Она окончательно пришла в себя, улыбнулась, подняла взгляд на сенатора. Умей он читать в их глубине сокровенное, мог бы понять, что в этих глазах он видит не только нежность, но и трезвый расчет, которым в большей или меньшей степени богиня Ата[3] наделила каждую женщину, чтобы ей легче было держать в руках своих возлюбленных.

– Я убью каждого, кто осмелится дерзко глянуть на мою жену!

– Вот как, Отто! Вы уже приняли окончательное решение? – воскликнула несколько обиженная таким скорым натиском сенатора Марта, но сама улыбается, держит рукой шляпу, неожиданно ойкает – в правую скулу яхты ударила волна, через невысокий фальшборт перелетели гораздо крупнее, чем прежде, брызги.

– Вы не сказали «нет», баронесса, и это дает мне надежду…

– Но я еще не слышала от вас никакого официального предложения, герр Отто… Кроме того, что вы где-то потеряли голову и что убьете каждого, кто дерзко посмотрит на вашу жену! Так кто же она, эта счастливая избранница? Назовите мне ее имя, и сейчас же, иначе я выброшусь за борт! – Марта засмеялась нежно, и Отто уверовал в возможное и весьма скорое счастье. Сердце не могло его обмануть в такую минуту!

– Как! Вы не видите, что моя бедная голова валяется у ваших прекрасных ног?! Ради всего святого, баронесса, поднимите ее своими ласковыми руками, иначе волны смоют ее за борт!

Марта кокетливо опустила глаза, вздохнула и с игривым сожалением произнесла:

– Женщинам всегда приходится жертвовать свободой ради счастья мужчин… И как печально бывает, когда мужчины оказываются несносными эгоистами!

Отто Дункелъ с трудом совладал с взволнованным дыханием и сердцебиением – как давно он не испытывал ничего подобного! – принял подобающее выражение лица, негромко с легкой дрожью в голосе торжественно произнес:

– Баронесса Марта, я предлагаю вам руку и сердце! И перед лицом Господа, который в эту счастливейшую для меня минуту непременно смотрит на нас, клянусь быть преданным и любящим мужем, заботливым отцом для Элизабет, готов отдать за вас жизнь, если обстоятельства того потребуют!

Марта легко поднялась из кресла, отвернулась от ветра – пышные волосы перелетели со спины и легли на плечи.

– Благодарю вас, Отто… Если мама благословит нас, я тоже дам свое согласие и приму ваше предложение. Видите, я покорная и послушная дочь. И обещаю вам быть такой же супругой. Но и вы мне пообещайте непременно…

– Все, что только вы попросите, несравненная Пандора! Для вас, а я надеюсь на взаимную уступчивость, отныне ни в чем не будет отказа. Итак, как говорят арабские джинны: «Слушаюсь и повинуюсь!»

Марта, чтобы крепче стоять на палубе, которая то и дело кренилась с одного борта на другой, взяла его под руку, ласково глянула в глаза сенатора, которые приняли строгое выражение.

– Обещайте, что вы не станете причинять больше страдания своему сыну и благословите брак Вальтера и девушки, которую он полюбил… Вы это вроде бы уже обещали Вальтеру, так не отступайте от своего слова, которое, возможно, дали в расстроенном состоянии. А я в Амрите найду себе добрую подругу. Мне жаль Вальтера, он так страдает от разлуки с любимой женой. И от вашей, Отто, суровой непреклонности. Так вы мне обещаете?

Яхту резко качнуло на крутой волне, Отто прижал руку баронессы к своей груди покрепче, сделал над собой титанической усилие, чтобы не отвести глаза и не выдать отчаянного волнения души голосом.

– Обещаю, милая Пандора! Обещаю сделать все возможное, чтобы Вальтер нашел свое счастье. – А про себя подумал: «Я не уточняю, с кем он найдет это счастье, и это мне будет в оправдание перед лицом всевышнего суда за произнесенную клятву. Ну а ты, моя прекрасная Пандора, со временем будешь жить только моими интересами… А пока тешься иллюзией свободы и права выбора!» – Ох ты-ы, – воскликнул он, внимательно посмотрев вокруг себя на волны с появившимися пенистыми «барашками» на них. – Ветер крепчает. Дорогая, тебе действительно необходимо спуститься в каюту. Здесь становится небезопасно. – И пошутил, чтобы снять напряжение до предела натянутых нервов: – Я понимаю, заманчиво явиться перед лицом всесильного бога морей и посоревноваться в красоте с его супругой Амфитритой, но такую жертву я не могу принести даже моему покровителю Посейдону!

– Я же говорила, что все мужчины – эгоисты! – напомнила Марта и, напустив на себя строгость, погрозила Дункелю пальцем.

Проводив Марту до каюты и испытывая угрызения совести от только что данной клятвы, которую он уже не в состоянии выполнить, Отто подошел к рубке. Его верный друг, точно не догадываясь, о чем шел разговор на баке, из деликатности ждал, что фрегаттен-капитан сам скажет об этом.

– Фридрих, надо включить двигатель. Будем на полном ходу удирать от урагана. Майкл, где этот Русский Медведь? Ушел в свою берлогу или на вахте?

– Да, господин сенатор, механик сидит в машинном отделении. Я передам приказ включить двигатель. – И боцман тут же склонился над открытым входом, прокричал распоряжение Дункеля. Чагин что-то ответил, без промедления нажал на пусковой стартер. Яхта чуть приметно вздрогнула, заметно увеличивая скорость, пошла вперед.

– У нас есть десять шансов из ста ускользнуть от жестокой трепки, отделавшись испугом… Фридрих, побудь здесь на вахте вместе с Майклом, а мы с Клаусом в полночь сменим вас. Не возражаешь?

– Зер гут, мой фрегаттен-капитан, – ответил Кугель, а глазами спрашивает совсем о другом.

– Все будет как надо, дружище! На этом пути нас не подкарауливает минная банка… Знаешь, Фридрих, оказывается, мое сердце не настолько окаменело, не как панцирь у старого краба. И это меня так приятно удивило! Возвратимся домой, ты приедешь ко мне в Виндхук, и мы сыграем такую свадьбу, что всем чертям тошно станет! Пойду переоденусь…

– Я рад за тебя, Отто, видит мой бог, рад! Марта – женщина не только красивая, но и умная. Стоит только посмотреть в ее глаза, сразу поймешь, что это не обычная светская пустышка, способная лишь на кокетство и проматывание денег… Вы будете счастливы, мой фрегаттен-капитан.

– И я рад, что баронесса пришлась тебе по душе, Фридрих. Со временем ты переедешь ко мне, и мы будем жить одной большой семьей, неразлучные, как канат и якорь. – Отто поспешил в каюту, с некоторым удивлением вспоминая разговор с Кугелем. – «Ишь, догадлив мой штурман, по одной сцене определил, что я крепко сел на семейный риф! Ну что же, значит, пришло мое время… вторично. Но в смерти той Марты я не повинен, ее погубила война… – И неожиданно почему-то подумалось: – А ведь якорь и цепь не всегда бывают неразлучными. Разве мало якорей лежит на морском дне, оторвавшись от своей цепи… Но мы с Фридрихом не простые железки! Наша дружба проверена не только на простое механическое растяжение…»

В каюте он поспешно снял влажную одежду, натянул мягкий спортивный костюм, вынул из буфета бутылку шампанского, фрукты, шоколад, тихо торкнулся в каюту баронессы. Марта, зарумянившись, отложила книгу и без единого слова встала из кресла, шагнула навстречу, сама обняла Дункеля за шею и прошептала:

– Ты пришел… и ты мой!

– Да, прекрасная Пандора, твой… – Отто положил гостинцы на столик, потом крепко, но ласково и страстно обнял гибкий стан Марты. – Владыка морей и мой покровитель Посейдон отпустил меня со службы до полуночи, в полное твое распоряжение, милая Марта…

После долгого поцелуя, задохнувшись, Марта тихим и счастливым голосом прошептала:

– Я беру тебя у твоего морского бога на всю жизнь… На всю нашу долгую и счастливую жизнь!.. Какой ты горячий и нетерпеливый, мой Отто!

Всю ночь яхта шла под парусом и с работающим двигателем, развивая предельную скорость до девяти узлов. Под утро, успокоившись, что ветер не стал сильнее, Отто Дункель приказал Степану выключить двигатель, моряки подняли второй парус. По мере того как ветер все больше уходил за корму, лица команды и пассажиров светлели, несмотря на то что небо оставалось хмурым, лохмато-черным и угрожающим – это было лицо утихомиренного, сытого зверя…

– Кажется, Господь пронес беду над нашими головами… И даже шапок не поснимал, – довольный, произнес Фридрих, заглянув перед обедом в каюту Отто. – Теперь недели две можно путешествовать спокойно. Пойду вытяну ноги после вахты. Может, вздремну часок-второй-третий, – пошутил Кугель.

– Отдохни. Пусть Майкл побудет в рубке. Я тут кое о чем подумаю и поднимусь на палубу.

Когда за Фридрихом закрылась дверь, Отто открыл один из своих чемоданов. Через полчаса без стука вошел Карл, присел на маленький стульчик у стола и внимательно посмотрел, чем это занимается отец. Отто сидел на диване, сосредоточенно изучал подробную карту южной части Тасманова моря, от острова Стюарт и до Оклендского архипелага. На карте были помечены острова Кэмпбелл на юго-востоке от Окленд и остров Макуори далеко к югу, почти у пятидесятой параллели южной широты. Едва Карл вошел, как Отто оторвался от карты, повернулся и озабоченно взглянул на старшего сына.

– Что Вальтер делает?

– Сидит, будто экспонат в музее восковых фигур. Только и разницы, что глазами моргает… Как заколдовал его Тюрмахер! Мы перед этим так хорошо прогулялись по городу, Вальтер всю дорогу шутил, и – на тебе! Когда Вилли уходил от брата, мне показалось сразу же, что Вальтер стоит с поникшей головой, я подошел к нему, а он выглядит как после сна со страшными кошмарами, лицо желтое, почти апельсинового цвета!.. Если бы я заранее знал о таком последствии их беседы, валялся бы тот клоун в скверике в глубоком нокауте! – Карл резко взмахнул рукой, изображая, как он нанес бы удар Рыжей Бороде!

Яхту повалило на волне, и Карл ухватился за стол, привинченный ножками к полу.

– Вот, жизнь какая у нас неустойчивая, – пошутил он. – Даже кулаками вволю не помахаешь!

– Не тревожься, что не отплатил Тюрмахеру за предательство! Циркач уже получил свое. И покрепче кулака в морду! И клоун, и Гансик, и этот полицейская ищейка! Все получили сполна, чтобы не лезли в чужие дела своими свиными рылами! – Отто проговорил тихо, но зло, сквозь зубы. И было в этих словах что-то такое зловещее, что Карл мгновенно, уловив эту интонацию в голосе отца, вскинул на него вопрошающий взгляд, однако не решился спросить о том, что неожиданно пришло в голову. «Неужели это его рук дело? Но каким же образом? Хотя для Железного Дункеля, если он что-то наметил, препятствий не существует!»

Старший Дункель недобро хохотнул, самодовольно поднял правую руку перед собой и оттопырил большой палец, как бы хвастаясь чем-то. «Похоже, не плохую шутку сыграли мы с Фридрихом, даже Карл попался на эту инсценировку… Вот разве рулевой Клаус… Что-то в его глазах было такое, что заставляет насторожиться… И еще Вальтер с этой дурацкой репликой. Этот вообще ходит надо мной, будто посланец неба с карающим мечом! – Отто подумал так о сыне, и неприятная тяжесть опустилась на сердце, он понял, что сам и вполне сознательно отодвигает от себя сына на такую дистанцию, на которой в один момент они могут вообще разойтись… – Да-а, Вальтер мне не помощник, его к моим делам привлекать никак нельзя! Хотя бы Карла удержать возле себя, а для этого надо понемногу готовить его к испытаниям на сильные психологические нагрузки. А эти нагрузки, похоже, грянут очень скоро». – Отто решил полностью «рассекретиться» перед сыном. Лицо его приняло строгое выражение, но в глазах неожиданно высветилась насмешка.

– А ты думал, что яхта и в самом деле подорвалась на мине? Не-ет, это мои подарочки неблагодарному Штегману! Ему и его сводному братцу Кельтману, да и всем охотникам гоняться за чужим золотом. Мерзкие прилипалы! Вцепились в загривок, ждали удобного часа задарма урвать себе приличный куш! Вот теперь у них развязаны руки, есть время и возможность шарить по дну… Океан велик, и сокровищ в нем невероятно много. Удивлен? – Отто подергал бровями, видя, кто Карл занервничал. – Если даже ты удивлен, значит, сработано на славу!

Карие глаза сына действительно расширились, Карл приоткрыл было рот, но смолчал, опустил взгляд на пол, по которому катался туда – сюда упавший со стола простой карандаш. Губы тронула улыбка удивления, но никак не осуждающая за то, что вместе с врагами погибли и невинные пассажиры. И Отто понял, что этот сын не будет досаждать ему бесконечными укорами да попреками в жестокости и бессердечии.

– Клянусь всеми святыми – здорово придумано, отец! Никому и в голову не придет, что такое вообще возможно! – О семье англичан с девушкой Карл в эту минуту ликования даже не упомянул! Радость, что наконец-то избавились от бесцеремонных доглядчиков, затмила здравый рассудок: ему с малых лет внушали, что война есть война и без случайных жертв на войне не бывает… Тем более что «Виктория» везла на себе извечных врагов Германии – англосаксов!

– Теперь только бы избежать встречи с каким-нибудь судном! – высказал закономерную тревогу Отто и даже кулаки стиснул, отчего хрустнули суставы пальцев. – Наверняка капитаны оповещены о гибели яхт и о наличии здесь плавающих мин… И вдруг – мы являемся, как Христос народу, живые и невредимые! Да к тому же идем курсом не в Мельбурн, а в обход Новой Зеландии. Известят береговую службу, устроят за нами настоящую охоту.

Карл крепко стиснул подбородок пальцами, сдвинул брови и сосредоточенно задумался, потом легкая улыбка озарила его лицо.

– Надо закрасить старое название яхты, и она из «Изабеллы» превратится в безымянную, каких в море ходит теперь не один десяток.

Я сам видел несколько яхт лишь с номерами на парусах или на корпусе.

– Отличная мысль, сынок! Гениальное всегда так просто! – с восторгом подхватил Отто и от нетерпения завозился на краю дивана. – Мы с тобой после ужина сменим Майкла и Роберта, а когда все уснут, займемся этой работой по перевоплощению грешников в праведников. Не страшно в такую качку? – Отто спросил с лукавой улыбкой, словно не знал своего старшего сына.

– Пустяки, – живо и с беспечной усмешкой махнул рукой Карл. – Покрепче привяжусь за страховой пояс. Волны становятся пологими, можно поработать за бортом… Руки чешутся по настоящему делу, скорее бы прийти на место и заняться… подводной охотой!

Под сердцем у Отто стало тепло. «С Карлом можно идти в бой, у него душа к телу прибита железными скобами, не уйдет в пятки! Вот Вальтер…» – и не стал дальше думать о младшем, снова в мыслях отодвинул его от себя подальше, чтобы не мешал планировать недалекое уже будущее. Потрепал Карла по плечу, словно благодарил за удачное предложение.

– Так и сделаем, сынок. Попроси у Майкла банку белой краски и немного зеленой. И пару кистей. А я вырежу трафарет нового названия. Кое-какие соображения и у меня вдруг появились, – засмеялся Отто, видя, что сын приоткрыл рот.

– Даже так? – засмеялся Карл с небывалой за последние дни легкостью на сердце. – Ну-у, тогда Кельтману вовек нас не отыскать в мировом океане! И как мы назовем нашу яхту?

– Дадим ей легендарное имя – «Хепру», – после некоторого размышления решил Отто, довольный своей выдумкой, он даже прищелкнул пальцем. – Вот именно – «Хепру». – Увидел, что сын крайне удивлен таким непонятным словом, которое для него ровным счетом ничего не значило, довольный, засмеялся. – На такой же эффект рассчитываю и я, если кто-то прочтет это название на борту нашей яхты… Так древние египтяне называли священного для них зеленого жука скарабея. В переводе это название значит «быть», «существовать». Если кто из начитанных в истории и встретится нам по пути, наверняка примет за путешествующих египтян. А у нас появится еще один священный талисман – жук скарабей! Годится моя выдумка? – И Отто заговорщически подмигнул старшему сыну.

– Годится, отец! Еще как годится! «Хепру» не хуже «Изабеллы», – вслед за Отто посмеялся Карл, и с лица сошла печать грусти, которая была у него до прихода в каюту родителя. – Пойду к себе, оденусь в рабочий костюм и попрошу у Майкла краски и кисти.

– Торопишься, – напомнил ему Отто, который не хотел, чтобы Карл вот так быстро оставил его одного, снова наедине с тяжкими размышлениями, со старшим сыном ему было легко и спокойно, знал, что всякое его решение непременно будет понято правильно, и в этом решении Карл не станет отыскивать уязвимые, с точки зрения моралистов, изъяны… – Ну ладно, иди. И присматривай за Вальтером, как бы он не преподнес нам какого-нибудь сюрприза!

Когда отужинали моряки, Отто, убедившись, что ветер дует ровно, паруса перекладывать нет необходимости, разрешил вахтенным у шкотов идти отдыхать, кроме рулевого Клауса, которого надо было понемногу приближать к себе, сначала разговорами, а потом и самым безотказным в мире приемом – на денежную наживку…

– Клаус, постарайся держать яхту ровнее. Мы с Карлом подкрасим борт, там появились в нескольких местах ржавые пятна.

– Зер гут, господин сенатор, я постараюсь, – по-немецки ответил Клаус и подергал рассеченной бровью, а про себя подумал с долей сарказма: «Яхта только-только вышла из дока! Будь весь корпус в соленой воде, и то не успел бы проржаветь… А тут верхняя часть борта, и уже ржавчина появилась. Ну-ну, нам с тобой, Клаус, какое дело, если господам захотелось потренироваться кистью и красками… Мы с тобой, Клаус, все это будем наматывать на усы и ждать счастливого случая, откуда бы он ни пришел, от господина сенатора или от мельбурнской полиции, важно иметь козырные карты на руках, а умно сходить – всегда сумеем…» – Только пусть молодой господин будет осторожнее, – громко добавил рулевой. – Как бы озорная русалка не уцепилась за ногу! Ей скучно бывает в море без настоящего мужчины! Ха-ха!

– Я подстрахую его, – с таким же настроем ответил Отто и посмотрел в сторону кают, ожидая Карла. – А русалочкам хватит тех добрых молодцев, которые уже бродят по дну морскому. Мои сыновья пока не собираются оставлять родного отца, да и я не тороплюсь распрощаться с белым светом, жизнь не такая уж плохая штука! – И перешел на деловой тон. – К утру море совсем успокоится. Не надоело еще бултыхаться в море, не пора ли подыскать себе более спокойную гавань… себе и всему семейству?

– А куда деваться, господин сенатор, куда деваться? Можно вот так и всю жизнь проплавать в океане, в ожидании удачи. А она, капризная, в это время кому-нибудь другому отдаст свое предпочтение!

Отто понял, что смышленый моряк сам направляет разговор в русло, где слова начинают приобретать совершенно иной смысл.

– Ты прав, Клаус. Удача, как и судьба, не всегда бегают по одной дорожке, подобно спортсменам на стадионе… Хорошо, если сойдутся вместе, как меридианы на полюсах, а если нет – хоть тресни от досады и от зависти к другим. Но я думаю, что тебе на этот раз крупно повезет… У меня такое предчувствие, что повезет нам всем.

«Это я уже слышал от боцмана, – усмехнулся мысленно про себя Клаус, но его глаза, преданно и выжидательно смотревшие на сенатора, были совершенно серьезными и спокойными. И не заискрились в ожидании увидеть немедленно уже упавшее с неба счастье. – Значит, Дункель успел заранее подготовить боцмана к такому разговору с командой! Но зачем все это нужно сенатору? С какой целью он старается всех нас задобрить? На бескорыстного филантропа он не очень-то похож! Своих рабочих на заводе и в рудниках так же, наверное, гоняет до седьмого пота! О-о, неужели что-то противозаконное намерен сотворить и хочет, чтобы ему в этом содействовали? Или, в крайнем случае, потом промолчали и не выдали полиции? Интересненькое дельце наклевывается… И во сколько он нас оценивает? Если сойдемся в приличной цене, можно и рискнуть раз в жизни, чтобы потом не терпеть эту ужасную нищету…»

– Хорошо бы, господин сенатор, чтобы повезло всем… Никто не остался бы в обиде, – согласился Клаус, плавно поворачивая штурвал, чтобы яхта не рыскала на волне. – Сами знаете, достаточно одного человека в команде, кого обойдет судьба, как тут же на небесах начинают сгущаться черные тучи…

Отто улыбнулся – он без труда прочитал скрытые мысли рулевого, не стал его разубеждать в том, что никого не обидит – если одно и то же твердить без конца, можно вызвать противоположный эффект.

«Время для окончательного разговора еще не наступило, – подумал Отто, перевел взгляд на горизонт впереди яхты, – мы еще не у цели, а потому покудова помолчим о всяких конкретностях…»

Карл с двумя кистями и двумя баночками краски задержался в коридорчике пассажирских кают в ожидании, когда команда уйдет с палубы в кубрик на отдых. Механик Степан Чагрин в одиночестве дольше всех стоял у гакаборта, курил, с непонятной отчаянностью делая глубокие затяжки, и смотрел на темное вечернее море, которое, куда ни кинь взглядом, дыбилось волнами. Даже вечные спутники мореплавателей – альбатросы здесь, в открытом море, куда-то пропали, не носились над парусами с пронзительными криками. «Можно подумать, их что-то отпугивает от нашей яхты, – с тоской подумал Степан, жалея, что без птиц море становится каким-то мертвым. – Сюда бы наших звонкоголосых перепелов да весенних жаворонков… Не-ет, это не наша земля, не наш мир и птицы здесь на наших ничем не похожи… Хоть бы на денек попасть в родные края, пройтись по памятным местам, торкнуться бы рукой в родную дверь… Жив ли кто еще за этой дверью, ждут ли?» – Степан бросил окурок по ветру, вздохнул, сожалея о несбыточных мечтах, и ушел вниз, в чужой кубрик, к чужим людям, каждый из которых живет, как морской краб, в своей собственной ракушке, никого в нее не пуская и сам не стремясь проникнуть в чужой дом и в чужие мысли… «Какие мы ни на есть необразованные и темные, но мы привыкли жить на виду у всего села, каждый знает о твоей радости и о твоей беде, а эти люди только и ждут несчастной для тебя минуты, чтобы выхватить у тебя из-под носа твой кусок…»

– Медведь сибирский, – проворчал Отто, как будто он и в самом деле когда-то видел таких вот сибирских медведей. – Слова из него не вытянешь! Все молчит, смотрит на небо, в башке черт его знает что копошится…

– Механик у нас и в самом деле с характером, – подхватил разговор Клаус и оскалил зубы в недоброй усмешке. – Один раз боцман хотел было по привычке обращаться с новичками, сунуть ему кулак под нос, да этот русский так ловко перехватил его руку, скрутил за спиной, что наш доблестный Майкл взвыл от боли. А Штефан только и сказал невозмутимым тоном: «Майкл, я давно вышел из возраста юнги! И успел вволю понюхать соленых линьков в гестаповских лагерях! Ты понял, с кем имеешь дело?»

– Неужто Майкл стерпел такое оскорбление? Невероятно! – Отто и в самом деле был крайне удивлен, что хитрый боцман не отомстил Русскому Медведю каким-то изощренным способом. – Я бы все равно придумал что-то интересненькое, чтобы проучить этого варвара.

– Штефан очень осторожен, господин сенатор, его вот так, на голый крючок, не поймаешь. А свои обязанности исполняет безукоризненно, не придерешься. Вон и молодой господин появился… – прервал разговор Клаус и глазами показал в сторону бака.

Отто махнул рукой Карлу, чтобы выходил на палубу.

– Клаус, мы за работу, а ты веди яхту аккуратно.

– Яволь! – по-военному ответил рулевой и перевел взгляд на картушку компаса с мягкой подсветкой.

– Идем, Карл. Я захватил крепкий линь[4], привяжешься к мачте, а я подстрахую тебя, чтобы удобно было спускаться за борт.

Затянув на себе потуже страховой пояс, Карл привязал линь к кольцу, прошел к борту на бак. Отто, закрепив другой конец линя к мачте, протянул его вокруг шпиля, чтобы натяжение было не вдоль борта, а перпендикулярно к нему. К шпилю же привязал канат с небольшой доской-скамейкой, какой обычно моряки пользуются при наружной покраске борта, спустил ее на уровень надписи «Изабелла». Потом помог Карлу усесться на эту подвесную скамеечку, протянул кисть, которую обмакнул в белую краску.

Карл, повиснув над темными волнами, уперся ногами и левой рукой в прохладный корпус яхты, отжался и начал работать. Дункель, то и дело подавая ему кисть после опускания ее в банку с краской, с невольным страхом следил за темно-изумрудными водными хребтами, которые прокатывались под яхтой, и когда «Изабелла» сходила вниз, вода достигала скамеечки, захлестывала ноги сына.

– Отец, обмакни кисточку еще в краску! – Карл протянул кисть вверх. Отто опустил ее в краску, вытер о край, чтобы не капала на палубу, подал сыну. И по привычке не забывал посматривать за горизонтом – они теперь находились, пожалуй, в той акватории моря, где пролегает трасса судов, идущих из порта Хобар в новозеландский порт Данидин, на Южном острове. И встретить кого бы то ни было ох как не хотелось!

– Отец, помоги переместиться левее, ближе к форштевню! Вот так. Теперь давай трафарет, нарисуем нашего священного скарабея! Хотя мы и не особенно-то похожи на египтян, но будем надеяться, что этот жук нас не скушает! – и засмеялся, радуясь веселой шутке.

Примерно через час, окончив работу, Карл швырнул от себя трафарет, а Отто выкинул за борт пустую банку, которая, кувыркнувшись в воздухе, шлепнулась на гребень волны, мелькнула несколько раз и, не затонув, исчезла в темноте.

– Все! С крещением, отец! Теперь мы из верных рыцарей Изабеллы Баварской превратились в надежных лучников египетского фараона Рамсеса! Не знаю, правда, какой у него порядковый номер – первый или пятый Рамсес! Да это и не главное! Главное, что под нашими ногами палуба новой яхты – «Хепру». – Изрядно продрогнув, Карл между тем шутил, довольный проделанной работе, а еще больше тем, что именно он подсказал отцу эту мысль о крещении яхты в новое имя! С помощью отца он поднялся наверх, скинул пояс, начал усиленно махать руками, чтобы согреться. Отто поднял пояс, смотал линь, убрал все в брезентовый мешок.

– Иди к себе, быстренько переоденься. И обязательно выпей рюмочку коньяка, чтобы не простыл! А я с Клаусом подежурю в рубке. Если кого-нибудь черти нанесут на нас, будем говорить, что приписаны к египетскому порту Александрии. Пусть ищут, кому она принадлежит, хотя не думаю, что это кого-то заинтересует. Ну, иди, не стой на ветру, сынок. Да обязательно выпей коньяку, скорее согреешься.

Карл, хлюпая мокрыми ботинками, ушел в каюту.

Окинув внимательным взглядом темное и оттого еще более жуткое бездонное море – нет ли где ходовых огней встречных судов? – Отто успокоился и прошел в рубку нести капитанскую вахту до полуночи.

– Прямо по курсу – шлюпка!

Резкий и как будто напуганный крик Роберта грянул над палубой подобно ружейному выстрелу среди благословенной тишины ночи… Отто и Фридрих одновременно вскочили с раскладных кресел, из-под надутого паруса посмотрели вперед – они только что позавтракали и присели подымить сигарами. С часа на час уже надеялись увидеть первые скалы Оклендского архипелага… а дождались неизвестно кого!

Дункель поспешил к рубке, взял у Роберта бинокль и поднес к глазам: почти по курсу на волнах качалась шлюпка, три весла вдоль борта медленно поднимались и падали на воду, не придавая, пожалуй, шлюпке никакого поступательного движения вперед – пассажиры пытались идти на север, против ветра. По крику Роберта на палубу вышли пассажиры, и вся команда наперебой тянулась к запасному биноклю взглянуть на потерпевших бедствие, но Роберт, как истинно галантный мужчина, протянул его баронессе, при этом подсказал:

– Если нет видимости, надо покрутит средний винт, баронесса, навести фокус по вашим глазам.

– Благодарю вас, Роберт. – Марта приняла бинокль. – Я умею обращаться с этой штукой, приходилось. Правда, это были бинокли поменьше и полегче, а этот… – Она уверенно поднесла бинокль к глазам, чуть сдвинула окуляры, чтобы глаза смотрели по центру, навела нужную резкость. – О-о, да их там не два и не три человека! Кто стоит на ногах, а кто – вот хорошо видно, когда шлюпка на склоне волны! – лежит без движения! Бедненькие! Сейчас мы вам поможем, спасем этих несчастных погибальщиков!

Моряки засмеялись – такое необычное слово – погибальщики – употребила баронесса, вон как разволновалась за чужих ей людей, от нетерпения даже ближе к борту подошла…

«Черт побери! Клянусь священными водами Стикса! – это никак не входило в мои намерения – спасать всякий сброд среди пустого океана! – едва не сорвалось с языка у Отто. Он сдержал свои эмоции, стиснув при этом зубы до боли в челюстях, оглянулся на команду во главе с сияющим боцманом. – Дурачье, сами не понимаете, какую опасность несут с собой эти случайные встречные…»

Со шлюпки, похоже, давно заметили паруса яхты и только ждали, когда расстояние уменьшится настолько, чтобы и с яхты могли бы их увидеть и услышать. И когда между судами было не больше мили, со шлюпки донесся звук выстрела. Несколько человек вскочили на ноги, неистово размахивали белыми кусками материи, прикрепленной к веслам или к баграм…

– Это китобои! – догадался Майкл, через рубаху почесывая широченную и выпуклую грудь, а на его лице Отто явственно увидел не то радость, не то хорошо скрытую досаду за этой несколько натянутой улыбкой. – Если с винтовками – значит, китобои. Интересно, где же находится их основное судно? Что-то не видно на горизонте ни парусов, ни дыма из трубы… Наверно, далеко отошли, а теперь потерялись в море.

– Скорее всего минувшим штормом шлюпки разбросало в разные стороны… Капитан рыщет всюду, собирает своих охотничков, – догадался Карл, вспомнив, что совсем недавно их тоже изрядно покачало.

У Майкла была своя версия катастрофы:

– Если бы они оказались в полосе шторма на шлюпке – теперь не бултыхались бы на поверхности, а гуляли бы пеши по дну моря! Скорее всего, произошла неудачная встреча с самкой кита! Случалось слышать, что раненая самка идет на таран китобоя. И если команда замешкается, подставит борт – беды не миновать!.. Им чертовски повезло, что наткнулись на нас. Смотрите, господин сенатор, их без ветра уже на ногах качает, словно морские водоросли в полосе прибоя. Еще бы день-два, и конец охотникам за китовым жиром!

«Жаль, что это не случилось днем-двумя раньше нашей встречи! – подумал Отто, усиленно размышляя, что же теперь делать. – Боже, ну почему это произошло днем, а не темной ночью!»

– Надо с них взять обязательство, что по возвращении домой мы получим страховку и вознаграждение от фирмы, которая снарядила судно на промысел кита, – присоветовал Роберт, обращаясь к боцману, как будто тот был хозяином положения на яхте и от его решения зависело все. – Майкл, я это говорю тебе, не слышишь, что ли?

– Все будет так, как положено по закону, – отозвался боцман, продолжая наблюдать за шлюпкой и за потерпевшими катастрофу людьми. – Наш хозяин Кельтман своей выгоды и барыша не упустит, будь уверен. Только бы довезти их до Мельбурна, а там… – и не договорил, Карл прервал его резким голосом:

– Ого! Их там прилично! Столько едоков прибавится, что нам не до прогулки по морю будет! Придется срочно возвращаться на Новую Зеландию, высаживать китобоев и пополнять запасы!

– Это решит господин сенатор! – резонно заметил Майкл. – Как он решит, так и будет. Клаус, а ты что молчишь?

– А что мне кричать, Майкл? У нас здесь не британский парламент и не дебаты по вопросам государственного бюджета!

Фридрих и Отто, а за ними и Карл засмеялись удачной шутке, но боцман был упрям.

– Ты как думаешь, кому повезло больше, нам или китобоям?

– А-а, ты об этом? Тут двойная выгода, Майкл. И нам – получим вознаграждение, и китобоям – не умрут голодной смертью. А вообще все это мне не очень по душе. У нас такое маленькое судно, а они с винтовками и чертовски злые за свою неудачу! А что, если им придет какая-нибудь дурная мысль в голову, а?

«Молодец, Клаус! Хоть один из них мыслит довольно трезво! – порадовался Отто. Слушая разговор за спиной, он напряженно всматривался в шлюпку и ее экипаж. В бинокль он, как и баронесса Марта, уже довольно хорошо разглядел, что там было девять человек – шестеро сидели за веслами, правда, теперь они уже не гребли, а ждали, когда яхта сама подойдет к ним, а трое стояли, размахивая баграми и запасными, наверное, веслами.

– Ну-у, фрегаттен-капитан, что делать будем? – негромко и с хорошо скрытым раздражением в голосе спросил Фридрих. По зло поджатым губам Дункеля он понял, что эту встречу в открытом море для них не назовешь счастливой случайностью. – Словно рок какой над нами – не удается спокойно дойти до места… То Штегман с полицейским инспектором, то эти китобои…

– Ты еще спрашиваешь – что делать? Смотрите, у них винтовки! И вряд ли они дадут себя так запросто разоружить! – Эти слова Отто произнес довольно громко, для всех моряков, а Кугелю добавил еле слышно: – Едва на солнышке блеснет золото, они перестреляют нас, как кроликов! Будь сейчас ночь и не глазей эти олухи, я таранил бы шлюпку… Или обошел бы подальше, за милю, чтоб и выстрелов от них не было слышно… Господи, попали в положение, не лучше, чем фригийский царь Мидас[5], который сам же выпросил себе бесценный дар у бога Диониса! Но царь Мидас смог-таки отмыться в водах Пактола, а мы как и в чем отмываться теперь будем? – И снова громко для экипажа: – Похоже, братцы, Клаус мыслит здраво, а потому будьте готовы и к возможным неприятностям! Черт знает, кто они, китобои, или замаскированные пираты! – В том, что им придется отмываться если не перед лицом грозного Бога, то, по крайней мере, перед командой, Отто не сомневался – брать на борт этих вооруженных китобоев он и в мыслях не допускал. «Не из благородного общества вербуют капитаны своих матросов! Или вчерашние уголовники, или бродяги, кому понятие о чести не преподавали в школах… если они вообще ее когда-нибудь посещали», – подумал Отто и повернулся, отыскивая взглядом боцмана.

– Майкл, поставить паруса по ветру! – приказал он. – Запустить двигатель. Надо подойти поближе к шлюпке.

– Будем брать на борт? – несколько обескураженно спросил Карл и шагнул к отцу поближе, как бы намереваясь отговорить его от такого опрометчивого поступка.

– Надо им помочь, Карл! Непременно надо! – послышался от кормы голос баронессы. Она стояла рядом с Вальтером, от которого Отто не слышал еще ни слова в связи с происшедшей встречей в море.

На вопросительный взгляд в его сторону, Вальтер неопределенно пожал плечами, как бы говоря, что это не его дело решать, как надо поступать сенатору в такой ситуации. «Молчит, а весь как на заведенных пружинках! – отметил про себя Отто, зная, как отреагирует младший сын, когда китобои снова окажутся за кормой яхты. – Ну и пусть злится! В конце концов я не могу вечно и во всем подстраиваться под его пацифистское настроение… Со мною не очень-то церемонятся! Жмут и бьют, где только могут!»

– Живо парус по ветру! Штефан, заводи двигатель! На шкотах, трави помалу!

Моряки, выполняя приказы боцмана, с веселым говором разбежались по местам, быстро ослабили шкоты, свернули парус вдоль мачты.

В машинном отделении заревел двигатель. Механик Степан высунулся из дверного проема почти по пояс и, сияя радостной улыбкой, крикнул:

– Готово! Переключать на гребной вал?

– Переключай! – распорядился Отто, со скрытым раздражением посмотрел на Русского Медведя. «Ишь, возликовал! Надеется обрести новых и надежных союзников! На всякий непредвиденный – а может быть, и предвиденный им уже? – оборот событий? – догадался Дункель, гораздо дольше, чем обычно, задержав взгляд на обожженном лице механика. – Неужели что-то заметил и догадывается? Радуйся, радуйся, безмозглый варвар! Посмотрим, как ты будешь улыбаться через каких-нибудь двадцать минут!» – В чем дело, Штефан? Не тяни время! – прикрикнул Отто. – Мы не в цирке около клетки с обезьянами!

Степан согнал с лица улыбку, удивленно дернул уголком рта, но оговариваться не стал, спустился вниз, включил коробку переключения вращения коленчатого вала на гребной вал. Вода за кормой яхты вспучилась, словно в огромном кипящем котле.

Китобои обнимались, кричали от радости, вели себя, как озорные мальчишки, не опасаясь перевернуть свое утлое суденышко. Уже погибающие, они принимали яхту за Ноев ковчег, на котором найдется место всякой живой твари… Через десять минут шлюпка была у левого борта – бородатые, русоволосые китобои приветливо улыбались, ожидая счастливой минуты, когда по веревочной лестнице смогут подняться на надежную палубу яхты со странным названием «Хепру». Один из китобоев, приметив разодетую баронессу, от удивления вскинул руку и что-то громко прокричал товарищам, по простоте своей не стесняясь указывать пальцем на женщину. И другие пассажиры шлюпки заметили странную, вернее, на диво красивую женщину на палубе, а один из них приподнял брезентовую матросскую шляпу и издали поклонился Марте, словно давно знакомой… Карл не вынес такого панибратства, прошел и встал рядом с Мартой, готовый – и показывая это чужакам – защищать честь женщины.

«Ишь, приметили очаровательный цветок! – тут же отметил про себя Отто. – Теперь готовы жужжать вокруг него, словно толстопузые шмели! Напрасно радуетесь, мужичье! Не для вас этот лакомый кусочек!» – Мысли его были грубы, но он не опасался, что баронесса сможет по лицу прочесть, что он думает в данную минуту.

– Майкл! Клаус! Вынесите из трюма два ящика галет и два анкерка с водой! – распорядился Отто и громко крикнул: – Команде по местам! Разобрать шкоты! Приготовиться поднять паруса! Нечего сбиваться в кучу, словно жеребцы перед волчьей стаей! Стоп машина!

Степан Чагрин выключил двигатель. Моряки, недоумевая, отчего сердится сенатор, отошли от леерного ограждения и встали по своим местам – кто у шкотовых лебедок, готовые выбирать слабину и поймать парусом ветер, Роберт встал у штурвала, китаец, что-то ворча по-своему, ушел на камбуз – не их дело вмешиваться в распоряжения сенатора и боцмана.

Майкл и Клаус вытащили на палубу ящики и два анкерка по десять литров каждый, поставили у левого борта, ожидая дальнейших приказаний. Вальтер и Марта по-прежнему стояли на корме и через фальшборт с сожалением смотрели на изможденные лица китобоев. Особенно переживала баронесса – вот и довелось ей, не в романе, а воочию встретиться с потерпевшими кораблекрушение! Помимо воли ее глаза искали того самого, легендарного Волка Ларсена, такого же сильного, рыжеволосого, как и те, которые из шлюпки с таким восторгом смотрели на красивую женщину – она, вероятно, казалась им вообще неземным существом, неведомо как оказавшейся в открытом море. Карла рядом уже не было, он стоял у ходовой рубки, готовый помогать отцу и боцману, если это потребуется…

– Наверно, среди них есть нуждающиеся в медицинской помощи, и я готова помочь им, если…

– Боюсь я, баронесса, что отец на этот раз прав, – негромко прервал ее Вальтер, с озабоченностью посматривая на крепких и явно голодных без женского общества китобоев. – Поневоле вспомнишь несчастную женщину, попавшую в общество Волка Ларсена…

– О-о, – только и выговорила баронесса и невольно сделала несколько шагов от фальшборта к рубке. С ее глаз спала розовая пелена детской романтики, и теперь взгляды чужих мужчин не казались ей такими невинными. – Вальтер, вы полагаете, что они могут…

– По крайней мере, мы с Карлом что-нибудь предпримем…

Отто тем временем продолжал распоряжаться у ходовой рубки:

– Обвяжите концами и спустите галеты и воду в шлюпку! – приказал он Майклу. Сам перегнулся через леерное ограждение, громко спросил на английском языке: – Кто вы и что с вами случилось?

На шлюпке переглянулись – не поняли. Отто чертыхнулся, прокричал по-немецки:

– Кто вы? Откуда вас сюда занесло? С какого китобоя, черт бы вас побрал вместе с капитаном!

Один из рыжеволосых стрелков, поставив винтовку между колен, на скверном немецком языке прокричал в ответ:

– Мы из Дании, герр капитан! Мы из Дании, ваши соседи!

– Где теперь ваше судно? Оно потеряло вас?

– Нет, герр капитан! У нас испортился двигатель. Китобой ветром и течением вынесло на рифы Окленда, там и разбило. Судно затонуло… Две шлюпки мы спустили на воду, но недавняя скверная погода разнесла нас в разные стороны. Пятые сутки носит нас ветром по океану. Мы так рады своему спасению… Видит бог, герр капитан, вам это зачтется на том свете, как благородное дело, обязательно зачтется, не будь я…

– На тот свет я пока не спешу! – не без злости прервал Отто говорливого датчанина. – У меня полно дел еще на земле, да и на воде тоже… Примите воду и галеты. Майкл, спускайте груз. Да осторожнее, у нас нет лишних припасов, чтобы топить их в этих волнах!

– Ка-ак?! Вы не возьмете нас с собой? – Светло-рыжие брови датчанина полезли на открытый широкий лоб. В желтых глазах отразился такой ужас, что Отто едва не выругался скверными словами. Датчанин хотел перекреститься, поднял руку и уронил под ноги зюйдвестку, которую до этого держал в пальцах. – У нас нет сил… Неужели вы бросите нас на верную смерть? Вспомните о своих детях и матерях, герр капитан!

– Я иду в другую сторону и не могу вас взять! Не могу рисковать ни командой яхты, ни ее пассажирами. Запасы мои не беспредельны, путь длинный. Держите курс на север, море неделю будет спокойным, и вы выйдете на остров Стюарт. Если кто-то другой вас не подберет до этого. Майкл, что вы медлите? Спускайте!

Китобои, ничего не понявшие из разговора на чужом языке, с ликованием приняли ящики с галетами, потом анкерки. Тут же откупорили один и, разбрызгивая драгоценную воду, из дырочки начали пить. Рыжий датчанин подошел к куче своих товарищей, ловко вбил ладонью пробку в отверстие, что-то сказал им, взмахнув несколько раз рукой за спину, в сторону качающейся на волнах яхты. На шлюпке стало тихо, как в пустой могиле перед тем, когда будет опущен гроб и первые комья земли застучат по его крышке…

Дункель громко скомандовал механику:

– Штефан, самый полный вперед!

Степан, которому из машинного отсека ничего не было видно, решил, что китобои уже на яхте и с криком «Есть самый полный!» включил двигатель, постепенно увеличивая обороты до предельных.

Теперь на шлюпке закричали, и крик этот, словно бритва, резанул Вальтера по сердцу. Почти сознавая, что по-другому отец вряд ли мог поступить, он тем не менее надеялся, что как-то вопрос будет улажен иными способами, а вышло – откупились от греха водой и галетами… Будто пьяный, не видя дороги, он с кормы кинулся в каюту, провожаемый не менее удивленным взглядом баронессы.

– Господин Дункель! Разве мы не берем китобоев на борт? – Неожиданно, потрясенный решением сенатора, Роберт выглянул из рубки и закричал в сторону временного хозяина яхты: – Как же так? Ведь наш долг…

– Если у тебя перед ними какой-то долг – прыгай за борт! – Отто ответил так грубо, что на рулевого, похоже, напал минутный столбняк. – Решай, пока шлюпка еще под кормой!

Боцман за это время успел бросить конец линя от второго анкерка, наклонился над леерным ограждением и молча смотрел вслед удаляющейся шлюпке и на китобоев, которые как на старой серой фотографии замерли каждый в своей позе – кто сидя, кто стоя…

«Получив» неласковый ответ от сенатора Дункеля, Роберт как-то разом обмяк, гладко выбритое лицо покрылось желтизной, плечи опустились. С виноватой улыбкой оглянувшись на баронессу, которая все так же в одиночестве стояла на корме и смотрела в сторону шлюпки, не до конца осознав, какая трагедия разыгралась у нее на глазах, Роберт тихо закрыл дверь, не замечая, что у штурвала для подстраховки уже встал Карл: если бы рулевой вздумал не выполнить приказ сенатора, он тут же вылетел бы из рубки и больше никогда не встал бы на вахту. По крайней мере, вплоть до возвращения в Мельбурн…

– Что мне делать… за кормой, а? – Рулевой, разговаривая сам с собой, вздернул плечами, по привычке не упуская из вида стрелку компаса – красным концам она показывала строго на зюйд. – Что мне там делать? Надо же, получил словесную зуботычину… Словесную, а досадно и больно… Пусть он сам и отвечает перед Богом!

– Ты прав, Роберт, – негромко поддакнул Карл, разжимая тугие кулаки и радуясь в душе, что не пришлось доводить дело до драки и тем самым настраивать команду против пассажиров. – Каждому тащить свою ношу и по своей должности. На отца не сердись, он непременно объяснит после суматохи причину такого решения.

– Да-да, господин Дункель, вы правы… Господин сенатор здесь хозяин, и ему нет необходимости объяснять свои поступки. Кому объяснять? Какому-то рулевому, без роду без племени… – Роберт говорил, но голову к Карлу не повернул, боясь показать глаза, полные обиды и ожесточения – впервые за много лет плавания на «Изабелле» с ним так скверно обошлись! Разные были туристы, и капризные и трусливые, но чтобы кричать моряку – прыгай за борт! – и в голову никому из них не приходило!

Отчитав рулевого, Дункель обернулся в сторону кормы – баронесса стиснула руки и широко раскрытыми глазами смотрела не на удаляющуюся шлюпку, где неслышно из-за работающего двигателя кричали моряки, взывая к Богу или призывая Сатану для возмездия, она смотрела на него, как на нечто впервые увиденное…

За кормой вдруг прогремел выстрел, с головы сенатора слетела пробитая пулей шляпа. Марта взвизгнула, решив, что сейчас он рухнет на палубу, обливаясь кровью; ахнул Фридрих, не успев еще сделать и шага к своему другу, но Отто опомнился первым.

– Ну-у, черти! – непроизвольно выкрикнул он, даже не испугавшись как следует, и по-военному ловко упал на палубу. Рядом с ним огромной и толстой медузой распластался Фридрих, выхватив из внутреннего кармана пистолет, Карл от рубки бросился к баронессе и услышал предостерегающий возглас отца:

– Берегитесь! Они снова целятся в нас! Всем лечь на палубу! – И тут же решился на какой-то маневр. – Лево руля!

Роберт послушно положил яхту в крутую циркуляцию, но не успела яхта пройти и четверти круга, как вторая пуля ударила в мачту почти над головой вахтенного японца, с чисто человеческой отчаянностью взвизгнула от досады на промах и, отрикошетив, улетела в открытое море.

– Марта! Быстро ложитесь на палубу! Прошу вас! Карл… – закричал было Отто, но увидел, что сын уже спешит к баронессе на выручку, успокоился. Марте же казалось, что она смотрит кинофильм, а не является свидетельницей жуткой сцены из собственной жизни. Карл успел до следующего выстрела подбежать к Марте и едва не силой уложил ее на палубу за гакабортом, рукой настойчиво придавив голову баронессы вниз.

– Лежите, ради бога, лежите, баронесса! Они еще будут стрелять, а пуля не выбирает, хороший перед ней человек или тварь поганая… – Он уловил в глазах женщины испуг, смешанный с недоумением, счел нужным пояснить: – Вот как они отблагодарили нас за воду и пищу! Словно сбесившиеся волки, стреляют в людей без разбора!

– Клянусь священными водами Стикса, я расколю вашу мерзкую посудину, как гнилую тыкву! – скрипел зубами обозленный до предела Дункель, доставая из заднего кармана пистолет. Перепуганные моряки вместе с боцманом попадали кто у мачты, кто у шкотовых лебедок, опасаясь поднять голову от выдраенных досок.

Фридрих, удерживая фрегаттен-капитана за локоть, предостерег по-немецки, чтобы команда не поняла, разумеется, кроме Клауса, который лежал у носового люка в такелажную:

– Отто, оставь их морскому дьяволу! Иначе эти китобои перестреляют нас! Ты же видишь, у них винтовки, они будут бить залпами по ходовой рубке и разнесут ее в щепки, попортят приборы!

Дункель с полминуты тяжело дышал – не привык уступать поле боя с чувством понесенного поражения, да еще перед какими-то моряками китобоя, но в словах Кугеля было слишком много истины. «Ниче-го-о, – проскрипел он стиснутыми зубами, – вам не миновать акульих зубастых пастей! Поперхнетесь вы моими галетами!» Он поднял голову и крикнул Роберту:

– На румб сто восемьдесят градусов!

Послушно повторив приказ, Роберт закрутил штурвал в обратную сторону, и яхта, слегка наклонившись на левый борт, под двигателем быстро пошла на юг. Вдогон загремели торопливые выстрелы – в гроте появились три крохотные дырочки. Шлюпка, поднимаясь и опускаясь между волнами, стала отдаляться.

Прошло минут десять, и только тогда Дункель окончательно решил не связываться больше с китобоями.

– Поднять все паруса! Глуши мотор! – Он командовал спокойно, словно и не подвергался смертельной опасности. Фридрих подошел к баронессе, чтобы успокоить ее, а сам внимательно наблюдал за поведением команды, тем более что Карл по знаку отца отошел ближе к баку. Боцман, негромко чертыхаясь, вскочил с палубы, повторил команды сенатора:

– Ставь паруса под правый бакштаг! Трави правые шкоты! Выбирай левые! Крепи шкоты!

Ветер дул с кормы и чуть справа, наполнил паруса, в том числе и большой выносной спинакер. Яхта с левым креном быстро пошла на юг, продолжая так негаданно прерванный бег к заветному месту, о котором пока что знал только один человек.

– Отлично, парни! – Боцман удовлетворенно покашлял в кулак. – Чжоу – на камбуз, готовь обед! Подвахтенным отдыхать! – Майкл, не дожидаясь указаний сенатора, решил хоть такими командами напомнить морякам, что именно ему, а не пассажирам, они обязаны беспрекословно повиноваться. «Такого еще в моей морской службе не было, – в который раз мотнул больной головой изрядно взволнованный Майкл. – Святой и нерушимый долг каждого моряка – спасать потерпевших крушение! Никто не застрахован от подобного несчастья, в том числе и этот немецкий сенатор…»

Карл оставил баронессу наедине с Кугелем сидеть в кресле, подошел к отцу. И его грызли сомнения вперемежку с угрызениями совести, что пришлось бросить среди моря обреченных людей, хотя он отлично понимал главный мотив в поведении отца. Теперь надо, чтобы и вся команда узнала эту причину, которая лежит на виду у всех, а не та, подспудная, главная…

– Отец, а почему мы оставили китобоев? Я так и не понял, что за причина? – Карл спросил и краем глаза увидел, что команда тут же навострила слух, приблизилась к ним.

– Да потому, что на яхте женщина! Черт побери, Майкл! Неужели вы не понимаете? – И Дункель повернулся к нахмуренному боцману, который был несомненно подавлен поступком сенатора. – Вы что, не видели, кого готовы были принять на борт? Эти мужланы наверняка целый год болтались у берегов Антарктиды, озверели в полном смысле слова! Кто-нибудь из них не сдержал бы плотской страсти, посягнул бы на честь баронессы! Я видел уже эти рысьи огоньки в глазах китобоев, едва только госпожа Бутанис попала им в поле зрения! Видел и кривые усмешки, молчаливые намеки на скорую потеху… Неужели вы думаете, что мы не вступились бы за нее? Представьте, какое побоище здесь учинилось бы. У них пять винтовок, огромные ножи. Резня была бы пострашнее, чем в древние времена на Флегрейских полях, где греческие боги дрались с гигантами. Я не могу рисковать жизнью своих детей, всего экипажа. Совесть наша перед Господом чиста, мы дали им воду и галеты, до Новой Зеландии им этого вполне хватит. Все остальное – в их собственных руках, пусть поработают веслами хорошенько.

– Если так прикинуть, то ты прав, отец! – Лицо Карла прояснилось. И боцман перекрестился, складки у рта разгладились, глаза повеселели. Он шумно вздохнул, повернулся к морякам и сделал им знак большим правым пальцем – все, дескать, о, кей!

– Выходит, что по здравому смыслу вы поступили, господин сенатор. Видит бог, по здравому смыслу, – повторил Майкл, окончательно отогнав от себя нехорошие мысли, которые пришли было в голову по отношению к сенатору Дункеля. – Прогулочная яхта – не океанский пароход, где команда в сто человек… Хотя и такие пассажирские пароходы не застрахованы от пиратских налетов и ограбления.

– Твоя правда, Майкл! Думаю, что и моряки тоже поймут меня правильно. Кто знает, сколько дней или часов прожили бы мы дружно с теми китобоями… Карл, спустись в каюту. Мне кажется, что Вальтер принял все случившееся слишком болезненно. Поговори с ним. – А сам подумал с отчаянием в душе. – «Только бы мне сохранить сына и вернуться с ним домой благополучно! Отправлю на лучшие курорты мира, пусть подлечит нервишки, иначе ему не выжить в этом кромешном аду с его постоянными политическими, финансовыми и бытовыми катаклизмами… А невесту мы ему найдем со временем, достойную невесту, не какую-то нищую индианку…»

– Хорошо отец, я сейчас спущусь к брату. – И Карл с безмятежной улыбкой пошел к трапу.

Отто осмотрелся, нашел взглядом Фридриха, сделал ему знак быть на баке и следить за поведением команды, а сам прошел на корму, опустился на свободное складное кресло, взял баронессу за руку. Марта непроизвольно вздрогнула, словно не видела, кто с ней рядом, подняла голову – на лице все еще оставался отпечаток пережитого испуга и недоумения: что же случилось? Почему китобоев не взяли на яхту и тем обрекли на гибель? И почему моряки на шлюпке начали в них стрелять? Слова объяснения, только что сказанные Дункелем морякам команды, похоже, до ее сознания пока что не дошли…

Отто решил говорить не от себя, а от героев Джека Лондона, о которых Марта так превосходно начитана:

– Милая моя Пандора. Вы помните, что произошло с очаровательной Мод Брустер? – Отто еще раз продемонстрировал незаурядную память. – Волк Ларсен принял ее со шлюпки и тем вроде бы спас ее, совершив благородный поступок… Но он спас ее от голодной смерти в океане с тем, чтобы подвергнуть еще более страшному испытанию!

Ее счастье, что обезумевший капитан «Призрака» в ту минуту потерял силы по причине рака мозга! Но кто поручится за этих девятерых одичавших моряков? У меня волосы встают дыбом, едва только представлю себе, что они могли с вами сделать… Мы вчетвером легли бы перед вами намертво, защищая вашу честь, но как повела бы себя команда? Для них мы случайные пассажиры, только и всего…

– Благодарю тебя, Отто. Ты прав… Наверное, так и надо было поступить. Но я так напугалась за тебя и за себя. Ведь в меня еще ни разу не стреляли, а тут…

– Теперь этот кошмар позади, милая Марта. Спустись в каюту, отдохни. Я думаю, теперь ничего подобного уже не случится, и скоро мы прибудем к сказочным пещерам Али-Бабы…

Карл медленно открыл дверь каюты – брат сидел с книгой, но читал или только делал вид, понять было трудно: лицо без кровинки на всегда румяных щеках, глаза отрешенные, словно их тронуло ледяное дыхание Таната[6]. На маленькой тумбочке в рамке стояла хорошо памятная фотография – в феврале сорок третьего года отец приезжал в Берлин получать из рук фюрера крест за успешные атаки союзнических конвоев, а заодно повидаться с семьей. Тогда они и сфотографировались вместе, в последний раз. Слева на фото была мама, рядом с ней семилетний Вальтер, потом Карл, крайним справа сидел отец. Фото матери отрезали, чтобы поместить на памятник – другой почему-то не попалось тогда под руку – и теперь на фотографии над головой Вальтера заметен локон материнской прически…

– Вальтер, ты опять за книжкой? – Карл не знал, как подступить с разговором к брату, который отдаляется от них с каждым днем, словно упавший в воду айсберг от родного берега, гонимый ветрами и океанскими течениями, и где-то в жаркой дали истает совсем…

– Да, брат… И тут и там – везде одни и те же низменные человеческие страстишки… И кровь, если только отдаленно блеснет проклятое золото. – Вальтер смотрел в угол каюты, как будто там уже возникло колдовское свечение губительного для людей металла.

– По-моему, отец поступил разумно. Действительно, из-за баронессы Марты у нас с китобоями могла произойти драка. Их числом больше, да и винтовки…

– Да, отец прав… из-за баронессы, хотя эти винтовки можно было у китобоев забрать, принимая по одному на борт. И они не посмели бы даже криво глянуть на Марту. Не странно ли, что отец не догадался до такой простой истины?

Карл даже рот открыл, пораженный логичными размышлениями брата. «А ведь он тысячу раз прав, наш меланхоличный Вальтер, могли бы отобрать винтовки – и никаких угроз тогда…»

– Ты продолжаешь думать, Карл, что отец обрек китобоев на смерть только из-за Марты? А не из-за будущих сокровищ! – Вальтер перевел грустный взгляд на фотографию, повернул ее к себе и вздохнул. – Какие мы здесь маленькие и… какие святые. Карл, а тебе не приходила в голову мысль убить меня? Никогда не приходила, скажи честно?

Карл готов был разразиться возмущением – что за разговор затевает Вальтер? – но брат поднял на него глаза – глаза сына Божьего, распятого на кресте в ожидании мучительного конца! – беззвучно сел рядом, обнял его за плечи.

– Ты что это говоришь, брат? Зачем обижаешь? Может, и вправду я бываю иной раз грубоват, но я люблю тебя, поверь. Ведь мы одной крови, нас родила одна мама!

– Кровь не всегда преграда для убийцы, – с горячностью возразил Вальтер и выставил перед собой ладонь, как бы запрещая Карлу перебивать ход и без того путанной мысли. – Вспомни, разве не убивали наследные принцы друг друга, лишь бы самому взойти на трон? Разве не в дикой алчности, в погоне за властью Ромул убил своего младшего брата? Убил лишь за то, что Рем переступил черту на земле, которой старший брат обозначил свои владения… Ты помнишь, что он крикнул в лицо умирающего брата? «Так будет с каждым, кто осмелится переступить стены моего города!» И у нас с тобой одно наследство после отца… и ты старший из нас двоих…

– Ну так что же? Отец оставит его нам… – Карл недоумевал, всматривался в глаза Вальтера, стараясь понять, почему тот завел такой глупый разговор о дележе, о братоубийстве…

– А если я возьму свою долю и выйду из общего производства? Как поступишь ты тогда?

– Ты что? Зачем? – Карл ни в голосе, ни во взгляде не смог скрыть явного испуга. – Ты не сделаешь этого, брат! Тогда нашему заводу не устоять! Янки приберут все в загребущие лапы!

Вальтер опустил глаза, вздохнул, как будто и не ожидал иного ответа, левой рукой потянул и ослабил галстук на шее, будто он душил его и не давал возможности жить…

– Вот видишь, какова судьба младшего в семье сына? Любить он не имеет права, на наследство не имеет права… Отец восхищается бессмертным Гераклом, а ведь Геракл убил троих своих сынов от первой жены Мегары. Понятно, что богиня Гера из ненависти наслала на него безумие… Но мой отец не в состоянии безумия, а по трезвому расчету тоже убил если не нас обоих, то меня одного… Я чувствую, что жить мне осталось не дольше, чем осенней мухе… Помолчи, брат, не спорь! – Вальтер вторично сделал протестующий жест рукой, видя, что побледневший Карл пытается что-то возразить. – Ты обо всем этом узнаешь и очень скоро. Узнаешь, поймешь и, быть может, простишь меня за все. В том числе и за этот неприятный для тебя разговор… Отцу я больше не верю! И Богу не верю, если Он позволил такому свершиться! Не верю! Если Он и вправду всемогущ, почему же на земле властвует Сатана? – Лицо Вальтера исказилось такой гримасой ужаса, словно это было лицо израненного и упавшего на песок арены гладиатора при виде над собой львиной пасти с окровавленными клыками…

Карл положил вздрагивающую ладонь на руку брата и поразился, какая она холодная, словно Вальтера только что вытащили из ледяной купели где-то в центре самой Антарктики.

– Ну убей меня Бог на этом месте, если я хоть что-то понимаю из твоих рассуждений! – воскликнул Карл, ударив кулаком по левой ладони и яростно припечатав там его на несколько секунд. – В чем ты все время обвиняешь отца? Мне кажется, ты очень преувеличиваешь степень совей печали, есть такая категория людей, которые любят ковырять собственные болячки… Ну разлучили тебя с Амритой на два-три месяца, велика ли беда? Наш отец по полгода бывал в отлучке, и мать не сходила с ума, хотя и молилась каждый вечер, чтобы Господь сохранил ему жизнь. Молись и ты, может, легче будет на душе. А когда возвратишься домой, все устроится к лучшему. Вот увидишь, поженитесь вы с Амритой и будете счастливы. Ведь отец пообещал тебе это, не так ли? И я со своей стороны буду просить, а если надо, то и настаивать на этом. Только не выходи из общей доли, иначе нам завода и рудников не удержать!

Вальтер медленно поднял глаза. У Карла снова волосы зашевелились на затылке – живой человек такими глазами не смотрит!

– Не надо мне теперь никакого наследства, брат. Скажи только честно: ты и вправду ничего не знаешь? Про то, что сделал со мною отец? Поклянись памятью мамы, что ты не заодно с отцом?

– В чем – не заодно? – Карл почувствовал, что у него на щеках словно ледяная корочка образовалась. – Ну-у, мы иногда бываем единомышленниками в вопросах политики, но что сейчас имеешь в виду ты – не возьму в толк. Объяснись, ради всех святых.

– Спасибо, брат, хоть в этом мне повезло. – Вальтер натянуто улыбнулся, в очередной раз продолжительно вздохнул, будто это давалось ему с трудом, похлопал Карла по руке, и в этом дружеском жесте выразилось что-то такое важное, что у Карла сердце сжалось от тоски и жалости. «Проклятая война! – с раздражением подумал он, искренне жалея младшего брата. – Что она сделала с ним! Сколько ребятишек в Берлине, в других городах пережили ужасы бомбардировок, артобстрелов, голода, сколько смертей пришлось им увидеть и пережить! Хотя бы и смерть мамы. И вот результат – сломался ребенок!»

В каюте над дверью мелодично тренькнул звонок – сигнал из камбуза, что обед готов. Карл обрадовался возможности прервать мучительный разговор: право, сверх всякой меры блажит Вальтер, нагромождает в своем воображении неодолимые препятствия на пути к своей Амрите, а потом мысленно преодолевает эти завалы…

«Обязательно поговорю еще раз с отцом. Пусть он сам вторично пообещает не препятствовать браку с индианкой и тем успокоит Вальтера. А то он и в самом деле может рехнуться от переживаний. Надо же, прикидывает вариант выхода из общего имущества! Да янки меня вмиг проглотят и даже не поперхнутся!»

– Хватит хандрить, братишка! Бросай своего «Лженерона» и идем обедать! – Карл поднялся. Отгоняя тревожные мысли, принял беспечный вид, глаза его не выказывали больше никакого беспокойства, словно с этим сигналом из камбуза исчезли всякие проблемы и неурядицы. – И не старайся подражать глупой кукушке, которая прилетает по весне и улетает осенью в полном одиночестве. Зеленая тоска может съесть всю душу. Баронесса Марта несколько раз о тебе справлялась… Идем, отведаем китайской кухни. Что там нам приготовил сегодня любезный посланец Поднебесного царства?!

– Ты иди, а я приду чуть попозже… – Вальтер повернулся лицом к иллюминатору. – Надо же, солнце опять появилось! Как слепит глаза! Миллионы лет светило и еще пройдет миллионы лет… От нас и молекул не останется, наверное, наша планета может погибнуть в какой-нибудь термоядерной катастрофе, а солнце будет жить. Здешним людям или каким-то иным существам на других планетах, а будет светить все так же тепло и ласково…

Карл попытался сдержать при себе законное недоумение – нашел чему удивляться – солнышку! – еще раз напомнил про обед и пошел из каюты, но у ходовой рубки наткнулся на отца и боцмана. У них, похоже, недавно состоялся свой, не менее напряженный разговор…

Как только баронесса ушла в каюту, Отто Дункель подозвал к себе боцмана:

– Майкл, подойди на минутку, надо кое-что утрясти нам с тобой на будущее, – сказал так неопределенно, чтобы рулевой не навострил свои уши.

Майкл оставил рубку, где у штурвала заступил на вахту Клаус, подошел к хозяину яхты. А в том, что сенатор Дункель стал полновластным хозяином, он уже не сомневался – опуская анкерок в злополучную шлюпку китобоев, он наклонился над фальшбортом и заметил вместо привычной надписи «Изабелла» новое название из незнакомого слова «Хепру». И теперь Майкл был абсолютно уверен, что сенатор по какой-то причине не собирается возвращаться в Мельбурн, конечно, если не восстановит старого названия яхты. Потому так крепко и запечалился, размышляя над вопросом – что ждет команду, которая невольно оказалась неизвестно в каком положении? По-прежнему ли как экипаж яхты, или как обреченные на возможную смерть временные заложники?

Майкл подошел, заставляя себя улыбаться, запустив пальцы в густые бакенбарды и по привычке почесав правую скулу, что у него всегда было признаком глубокого раздумья. Потом чуть наклонился к сенатору, готовый выслушать все, что ему прикажут. Отто Дункель доверительно потянул боцмана за рукав, усадил около себя на свободный стульчик – легкая конструкция едва не хрупнула под могучим телом моряка, и чтобы не сломать вещь, боцман вынужден был часть собственного веса перенести на полусогнутые ноги.

– Ты, я вижу, по-прежнему в сомнениях, Майкл? – спросил сенатор бесстрастным голосом, который так поразил боцмана – оставили людей на гибель в океане, а сенатор о делах земных разговор ведет так преспокойно! – Напрасно. Подумай хорошенько, могли бы мы спать спокойно, достав со дна моря клад и имея у себя за спиной девять вооруженных винтовками и ножами нищих китобоев? Мне что-то не особенно в это верится! Китобои остались без гроша в кармане, сезон для них окончился более чем неудачно, даже жалованье не с кого потребовать! А тут – нате вам! Сокровища отыскались! За ножи, братья, и в бой за добычей!

Майкл не выдержал пристального взгляда сенатора, смутился и опустил взгляд на просмоленные доски палубы. «Дьявол его побери! – ругнулся про себя Майкл. – Он опять говорит про клад! Но чтобы его найти в океане, надо быть таким же упрямым и удачливым, как мореход Колумб, который искал свою Индию! У сенатора же, как мне кажется, слишком много самонадеянности…»

– Вижу, Майкл, что магнитная стрелка твоей души мечется, словно попала в магнитную бурю и не может никак определить, где север, а где юг. Отсюда и все твои сомнения. – Отто настойчиво смотрел в лицо боцмана, пытаясь проникнуть в его сумбурные мысли. – Вот и я засомневался. Наших пистолетов было ба маловато в такой драке над сокровищами. А этот сброд скандинавов и вас перестрелял бы, как лишних свидетелей… Мне искренне жаль, что я так грубо накричал на Роберта. Скажи ему, что я об этом весьма сожалею… Итак, мы продолжаем путь к намеченному месту, а морякам говори, что я побоялся взять чужих людей из-за баронессы. Им про сокровища пока говорить ничего не надо. Договорились?

Душа Майкла, словно пустая бутылка, брошенная в штормовом океане, все эти дни то взлетала вверх на волнах надежды, то снова проваливалась во тьму жуткой глубины. И вот в очередной раз взлет к сияющему солнцу надежды на богатство… Боцман с облегчением перекрестился – слова сенатора убедили его. А может, сам того не сознавая, он еще раз хотел получить подобное утешительное объяснение и, дождавшись таковое, охотно поверил тому, во что так хотелось верить. «В противном случае с нами может быть…» – дальше и думать почему-то не хотелось.

– Хорошо, господин сенатор, я постараюсь успокоить Роберта. Он, правда, человек настроения, но отходчив и не злобив. – С лица Майкла сошли последние тени недавних переживаний. Он снова решил пуститься на волю случая и… сенатора, который, по всему видно, парень не промах и если о чем-то надумал, то обязательно добьется. А с ним и у Майкла появляется надежда на счастливое окончание такого негаданного плавания, далеко не каждый турист, который фрахтует яхту, отправляется на ней в поиски сокровищ!

– А как остальные моряки? И особенно русский механик? Согласятся ли за приличное вознаграждение пойти со мной на поиск клада? – Отто решил выяснить все возможные противодействия невидимого пока противника, потому как та шахматная партия, которую он намеревался выиграть, имела слишком заманчивый призовой фонд.

Майкл оглянулся на разговор за спиной – из камбуза поднялись Степан Чагрин, Роберт, негр Джим. Они встали у правого борта, закурили, о чем-то негромко переговариваясь. Механик то и дело указывал рукой в северную сторону. «Не иначе как о брошенных китобоях толкуют! – с раздражением подумал Отто, но вмешиваться в их беседу не имел никакого желания. – Еще почувствуют, что я начал нервничать, и сами насторожатся, примут предостерегающие меры…» – И не додумал этой опасной для себя мысли – Майкл прервал ее.

– Я с каждым уже говорил на эту тему. Правда, пока в общих чертах. На предмет того, не будут ли они возражать, если наше плавание несколько затянется и поплывем мы не к привычным теплым островам…

– Ну и как они отреагировали? – живо полюбопытствовал Отто, искоса продолжая наблюдать за моряками у борта.

– Роберт сказал, что Кельтман особо не оговаривал срока плавания с нами, то есть, с экипажем, а только с вами, когда заключал договор. И не их дело, куда и на сколько дней зафрахтована яхта. Он, как будущий жених знатной дамы, – Майкл не сдержал скептической улыбки при этих словах, – готов весь год с вами путешествовать, лишь бы получить немного денег и поступить в морской колледж учиться на судоводителя.

– Обещай ему не меньше тысячи фунтов! И пусть учится на капитана. Выучится – сможет посвататься хоть и к генерал-губернаторской племяннице! А как ведет себя Русский Медведь? И прочая черно-желтая братия?

Боцман счел возможным при этой шутке сенатора улыбнуться, большим пальцем правой руки показал, что и здесь все о’кей!

– Штефан как-то проговорился, что мечтает поднакопить деньжат и съездить в Россию повидаться с родителями, если они еще живы. Желтолицые братья спят и видят себя хозяевами лавочек со всяким мелким барахлом. Негр Джим – этот вообще без сомнений в душе, живет одним днем и делает все, что я прикажу. Ну а про Клауса вы, наверное, и сами знаете – у него звездная мечта – открыть собственную боксерскую школу и брать деньги за обучение жестокому мужскому искусству бить по морде… Но и для этого нужны немалые денежки.

Отто Дункель неторопливо поднялся, посмотрел на волны. Бескрайними изогнутыми валами они равнодушно катились с запада, вскидывали легкую яхту себе на спину и, шутя, будто сытый кот с мышонком играючи, сбрасывали к подножию следующей волны.

С облегчением выпрямив затекшие полусогнутые ноги, рядом встал боцман, понимая, что в эту минуту сенатор решает что-то важное, а потому и не посмел заговорить первым.

– Скажи им, что как только яхта возвратится в Новую Зеландию, у них будет все, о чем мечтается. Я не факир, конечно, и не арабский джинн из тысячелетней лампы Аладдина, но смогу сдержать свое обещание и одарить в меру разумной необходимости, в знак благодарности за помощь в таком трудном деле. – Говоря это, Отто искренне полагал, что так оно и будет. – Ну, иди к морякам. Поговори еще раз с каждым в отдельности… Дались им эти чертовы китобои, – добавил чуть слышно Дункель, скорее для себя, чем для боцмана, который действительно не разобрал, что именно прошептал сенатор.

– Слушаюсь, хозяин. – Майкл поклонился, сверкнул глазами из-под густых бровей, пытаясь по выражению лица разгадать, можно ли тому верить, или припасти и для себя запасную, как у хитрой лисицы, лазейку? Но легче, похоже, было прочитать последние мысли на маске египетского фараона в пирамиде, чем у живого Дункеля, когда тот напускал на себя завесу непроницаемости. Майкл еще раз чуть приметно кивнул лохматой головой и поспешил в кубрик за моряками…

Карл дождался конца их беседы и подошел к отцу.

– Ишь, Горилла волосатая, – проворчал Отто и недовольно поджал губы, что было признаком подступающего раздражения. – Воображает себя великим знатоком человеческих душ! Ну ничего, только бы добраться до своего Клондайка и под заветной скалой отыскать наследство, завещанное дедом Генрихом…

Не успел он закончить фразу, как рулевой Клаус, приставив к глазам бинокль, через открытое лобовое стекло рубки неожиданно вытянул вперед руку и прокричал то самое заветное слово, которое в подобных случаях вырывается у любого моряка после долгого и изнурительного плавания:

– Земля! Прямо по курсу вижу землю!

В одну минуту экипаж и пассажиры были на верхней палубе, как если бы именно они и были потерпевшими кораблекрушение и стояли одной ногой на краю гибели…

На горизонте, еле приметный за расстоянием, наконец-то из безбрежного океанского простора высунулся острый зубец горной вершины недалекого уже Оклендского архипелага.

Голова закружилась от тошнотворной слабости, и Вальтер с отвращением в душе отложил книгу – сцена мучительной смерти распятого на кресте горшечника Теренция – Лженерона потрясла его. Он сознавал, что за всякое преступление, в том числе и за присвоение себе чужого, тем более венценосного имени, надо платить, но такая ужасная казнь…

Крик рулевого достиг каюты, но Вальтер знал, что это не имеет уже никакого отношения к нему лично: все время, с той минуты, когда он от Вилли Тюрмахера узнал истинную правду об отцовском приказе Цандеру, он жил в таком состоянии; будто чья-то безжалостная – да не чья-то, а именно отцовская рука острым ножом рассекла ему сердце. Клочок казенной бумаги жег грудь, как жег тело Геракла ядовитой кровью натертый плащ, подарок любимой жены Деяниры… Вальтер непроизвольно тянулся рукой к левому карману пиджака, словно намеревался вынуть и выбросить в иллюминатор измятый листок со словами смертного приговора Амрите.

«Господи, что же мне теперь делать? Кому и как отомстить за жену и за себя?… И смогу ли я вообще отомстить? Поднять руку с ножом на отца? Стать таким же, как и они все? Как эти человеконенавистники цандеры, кугели, кельтманы и дункели… Не-ет, фашистом я не смогу стать, иначе там мне никогда не встретиться с моим ангелом, с Амритой…» – Вальтер откинулся спиной на диванную подушку, со стоном стиснул разгоряченную голову ладонями и замер на несколько минут. Потом поднялся, собираясь выйти из каюты на свежий воздух, но тут же вновь опустился – палуба уходила из-под ног, как уходила совсем еще недавно из-под Вальтера земля, когда он впервые осмелился обнять воздушно-легкую Амриту и кроме горячих губ девушки ничего больше не осознавал во всем огромном и прекрасном мире…

Он страдал не только от того, что кровоточило сердце… Мучительные сомнения терзали душу – за кем идти теперь? За отцом? Но он заодно с фашистами, которые повинны в смерти матери! За матерью? Но она уже там! Там теперь и Амрита, рядом со своим отцом Али. А он, Вальтер, словно замер на берегу подземкой реки Ахеронт… между тем и этим миром… Обещал Амрите, что пойдет за ней и в темное царство Аида, не устрашится. И он пойдет… Надо сделать только один шаг, и они вновь будут вместе. И ничто их уже не разлучит. Какая странная, будто черное стекло, вода этой реки во владениях подземного царя… От того берега отплывает уже черная лодка с безмолвным перевозчиком Хароном. О Господи, у перевозчика такое знакомое лицо! Ну да! Ведь это он, Вилли! Их бывший дворник Вилли Тюрмахер! И он узнал Вальтера, на желтом лице скользнула чуть приметная и жутко-загадочная улыбка, шевельнулись губы, что-то произнесли, правда, Вальтер слов этих не разобрал. Но трудно ли догадаться?! – Этот новый Харон звал его в свою страшную посудину, чтобы увезти навсегда…

От громкого стука двери Вальтер вздрогнул и очнулся от кошмарного полусна. Через порожек, заваливаясь боком из-за качки, шагнул сияющий Карл и радостным голосом объявил:

– Показались Оклендские острова! Идем быстрее на палубу. Слышишь? Мы уже у самой цели, куда привел нас отец!

Вскинув на брата глаза, Вальтер прежде чем ответить, скорее машинально, нежели сознательно, вытер вспотевшие виски, несвязно, находясь еще в плену недавнего видения, проговорил прерывисто:

– Да-да, у цели. Мы уже у цели… Что? У цели? А в чем она, эта цель? Ради призрачного счастья и богатства уже погибла… погибли Али, Набель, погибли все, кто увязался за вами на яхте «Виктория». Вами были обречены на мучительную смерть несчастные китобои… Кто еще в этом черном списке, брат? Скажи мне, кто будет следующим? Бог не простит всех этих преступлений, не простит, вот увидите… если он и в самом деле есть на небе и всевидящий… Не простит, попомни, брат, мои слова!

Карл даже растерялся, словно не родной брат, а папа римский предрекал ему кары небесные.

– Но почему ты во всем винишь нас с отцом? Али, Набель, «Виктория» – это звенья цепи роковых обстоятельств…

Вальтер нетерпеливым жестом прервал брата и почти выкрикнул, бледнея от негодования:

– А кто ковал эту роковую цепь? Неужто олимпийский бог-кузнец Гефест? Не-ет, братец, ее ковал отец со своим подручным-фашистом Цандером, а потом к ним и Кугель присоединился!

Карл счел за лучшее сделать вид, будто не соображает, о чем это говорит младший брат, напирал на своем:

– А китобоям мы дали хлеб и воду. С этими запасами они спокойно дойдут до земли.

– «Дали хлеб и воду!» – проговорил с сарказмом Вальтер и с насмешкой глянул Карлу в глаза. – И оставили девять невинных душ умирать страшной смертью от жажды и голода… Вы не спасли их, вы продлили мучительную агонию. И тем более мучительную, что раньше они хотя бы не видели нас, не питали иллюзий, а теперь, после того как яхта ушла… И вот бы снова у цели? Что вы задумали? – Вальтер резко поднялся с дивана. Его глаза казались раскаленными от нестерпимого внутреннего огня.

Карл не на шутку встревожился, даже отступил от брата. «Если он таким выйдет на палубу – быть беде! Взбаламутит весь экипаж, моряки могут взбунтоваться и повернуть назад, от сокровищ, которые уже рядом!» – Поспешил успокоить Вальтера как можно миролюбивыми словами:

– Ничего мы не задумали! С чего это ты взял, что мы что-то могли задумать? Поясни, ради бога, о чем твои слова? Право, обидно такие оскорбления выслушивать даже от родного брата!

Раскачиваясь вместе с палубой, братья словно стояли на разных чашах весов судьбы – кто кого перетянет?!

– Отец знает, где лежат сокровища, хочет их поднять и тем спасти нашу семью от полного разорения. Он хочет лишь одного – обеспечить наше с тобой благополучие…

Вальтер в большом сомнении покачал головой, посмотрел на маленькую икону Божией Матери с Младенцем на руках, обрамленную серебряным окладом, как-то неохотно, по привычке скорее, перекрестился – в минуту вечного расставания мать благословила его этой иконой на долгую и счастливую жизнь. «А получилось, мама, вот как!»

– Не надо мне благополучия на человеческой крови. Карл, я всегда восхищался тобой как старшим братом… Но и на тебе в последние годы все чаще просматривается коричневая униформа. Остановись, брат! Умоляю тебя во имя памяти нашей мамы – не забывай, по чьей вине она покинула нас совсем еще детьми. Если бы ты знал, как она проклинала Гитлера и фашистов там, в затопленном берлинском метро! Мне казалось, что после таких проклятий фашизм уже больше никогда не воскреснет. А он жив! И жив в нашей же семье! Можно ли такое снести?!

Высказавшись, Вальтер опустился на диван, упер локти в колени и сдавил голову руками до боли в черепе, чтобы притушить в себе очередной нервный приступ.

Находясь в изрядном смятении от правдивых слов брата, Карл поспешил налить в стакан минеральной воды, протянул Вальтеру:

– Выпей. И успокойся ради всего святого! Разве можно изводить себя так? Маме не поможешь и на белый свет ее не воротишь, говорю тебе в который раз. И китобои никуда не денутся, барометр надолго установился на «ясной» погоде. А за экипаж яхты не переживай. Добыв сокровища, отец наградит каждого по-царски, вот увидишь!

– Да-а? Ты говоришь, по-царски? – Вальтер расцепил пальцы, медленно поднял голову и глянул в глаза брата. Но Карл уже совладал с собой и спокойно выдержал этот испытующий взгляд.

«Я ни словом не заикнулся о нашем экипаже, – пронеслось в сознании Вальтера. – Ни словом… Значит, уже обсуждали эту тему! Был разговор, что делать с командой, какие награды им выдать! Не верю, чтобы отец и Кугель расстались хотя бы с частью этих сокровищ, за которыми, словно за призраком, погнались во тьму океана!»

Поняв, что убеждать и спорить со старшим братом уже бесполезно, Вальтер отчужденно и молча обошел Карла, поднялся по трапу. Широко ставя ноги, прошел на бак, где сидели отец, Фридрих и баронесса Марта. Все трое по очереди рассматривали в бинокль все возрастающие по размерам скалы – в лучах послеполуденного солнца они казались сине-розовыми.

– Майкл, прикажи убрать гафельный парус! – обернувшись к ходовой рубке, радостно и громко скомандовал Отто Дункель. Его глаза излучали такой свет надежды, как будто все трудности преодолены, сокровища лежат в трюме, а на горизонте родные берега Юго-Западной Африки.

– Есть, господин сенатор! – живо ответил боцман и засвистел в сверкающую серебром дудку. Моряки быстро отвязали шкоты, смотали туго парус, закрепили гафель вдоль оси яхты над рубкой.

– Нам нет резона теперь спешить. В темноте можем проскочить мимо нужного места, – пояснил Отто баронессе свои действия. – Ночью пойдем потихоньку под генуей, а с рассветом начнем поиск острова по знакомым приметам.

– А как мы найдем нужный нам островок? – поинтересовался Карл, остановившись рядом с молчаливым Вальтером. О тех резких разговорах, которые дважды уже произошли в каюте, он решил отцу не говорить, чтобы тот не вспылил, в гневе не сказал младшему сыну что-нибудь резкое и не выбил его вовсе из колеи.

«Увидит сокровища – и рассуждать будет совсем по-другому», – решил Карл, так и не сумев проникнуть в глубину переживаний брата.

– Найдем! – уверенно ответил Отто Дункель и подмигнул стоящему неподалеку боцману. – Я это место с закрытыми глазами вижу! К тому же дед Генрих видел там верную примету!

– Какую же? – снова поинтересовался Карл, не подумав, что вопрос этот, когда их слышит вся команда, просто наивен.

– Там на вершине скалы девяносто лет назад сидела старая ворона… – самым серьезным тоном ответил Отто, и полез в карман достать зажигалку.

Баронесса, Кугель, а за ними все моряки не сдержались и расхохотались. Еще бы! Более верной приметы для поиска сокровищ придумать невозможно! Даже Вальтер улыбнулся шутке отца, поднял глаза на западный небосклон – солнце садилось на чистый горизонт, давая надежду, что грядущий день будет безоблачным и спокойным.

«Кому как», – пронеслось непроизвольно в голове Вальтера, но он тут же отогнал от себя навязчивую мысль о том, что вечер этот может быть для него последним…

Клаус заступил на руль после полуночи. Вместе с ним в рубке дежурил Фридрих Кугель, а у шкотовых лебедок на вахту встали чем-то озабоченный Степан Чагрин и редкобородый услужливый Чжоу Чан.

– Если увидишь остров, словно бы разорванный вулканом надвое, буди меня, – напомнил штурману Отто.

– Хорошо, мой фрегаттен-капитан, будем глядеть в четыре глаза. Мимо не проскочим, слава Всевышнему – небо чистое и луна подстать гамбургской купчихе, телом не отощала, – пошутил Кугель, усаживаясь на высокое вращающееся кресло рядом с нактоузом. – Клаус, не забыл брать поправку на дрейф от ветра и течения?

– Не забыл, господин Кугель, не забыл… Если забуду – рифы напомнят, постучат в днище.

– Тогда поздно будет корректировать курс, нахлебаемся соленого компота! – приняв шутку, ответил Отто. – Ну, я пошел к себе, вздремну немного. Завтрашний день обещает быть для всех нас примечательным… Даже не верится, что я наконец-то пришел сюда и что клад моего деда Генриха совсем рядом.

– Рядом-то рядом, – с сомнением проговорил будто про себя рулевой Клаус, – да как посмотришь на этот океан, на скалы – жуть берет за душу и бежать хочется подальше.

– Зато нам не придется воевать с храбрыми племенами инков, как это выпало на долю испанцев, которые добывали золото у американских индейцев. На Оклендах, кроме чаек, нет никакой живности. Тем более разных там дикарей-каннибалов.

– И за то спасибо матушке-природе! – снова пошутил Клаус. – Иначе пришлось бы нам побегать по здешним камням, спасая свои откормленные телеса!

Фридрих засмеялся, ответил на меткое замечание рулевого в свой адрес:

– А я сразу же сдамся на съедение – все равно поймают! Иначе будут грызть мои косточки и злиться, что, бегая от них, потерял столько бесценного жира. Интересно было бы посмотреть на себя в такой пикантной ситуации!

– Иди к черту, Фридрих! – отшутился Отто. – Накаркаешь на свою голову, а эти самые каннибалы возьмут да и приплывут откуда-нибудь на Окленды! Может, они таким образом решат спасаться от натиска цивилизации и здешние необитаемые скалы – лучшее место укрываться! Так что, друзья мои, поглядывайте и за морем, не видно ли где индейских пирог, а я пошел спать…

Было уже около двух часов ночи. Яхта шла со скоростью не менее четырех узлов, кренясь надоедливой боковой качкой, отчего клотик мачты раскачивался как перевернутый маятник огромных часов. Бережно прикрыв за собой дверь, на палубу вышел Вальтер, остановился рядом с рубкой, достал сигару, постучал ею о коробку.

– Клаус, дай, пожалуйста, зажигалку. Моя где-то на столе. Боялся шарить в темноте, чтобы не разбудить Карла. – Он принял от рулевого теплую зажигалку, крутнул колесико, прикурил.

– Не спится? – участливо осведомился Фридрих и с улыбкой проворчал, как это обычно делают старики на молодых, больше из зависти, чем из желания поучать подрастающее поколение. – Эх, мне бы ваши годы! В свои не отоспался вволю – то война, то беготня по белому свету… Гоняла нас горькая судьба, как чистоплотная хозяйка паука веником, не скоро отыскали укромное местечко свить паутину и детишками обзавестись.

Клаус прыснул от смеха, представив, какой по величине нужно иметь веник, чтобы гонять по огромней земле такого кругленького «паучка», как этот господин Кугель! Вальтер догадался, о чем подумал Клаус, тоже не сдержал улыбки, неожиданно предложил:

– Фридрих, а ты иди в каюту и спи себе спокойненько. Мы с Клаусом достоим вахту. Через два-три часа наступит рассвет, отец наверняка захочет сам встать в рубке. Иди, право слово. Днем наверняка не удастся отдохнуть… у этих роковых скал, как называют их мельбурнские и новозеландские моряки.

– Ну что же, я не против! – обрадовался Фридрих и не заставил себя долго уговаривать. – Мне и в самом деле под утро так хочется прикрыть глаза хоть на часок-второй. Клаус, ты хорошо запомнил, что говорил господин сенатор? Смотреть за островом, который похож на развороченный вулкан.

– Помню, господин Кугель, – отозвался из рубки Клаус, попыхивая дешевой сигаретой. – Как не помнить! Мы с господином Вальтером вместе будем смотреть. Однако, судя по ближним низким рифам на левом траверзе и во-он той одинокой скалы впереди милях в трех отсюда, мы еще не подошли к нужному островку.

Кугель неторопливо выкурил сигару, с наслаждением потянулся, заиграв сухожилиями громко, словно ненастроенный рояль, посмеялся:

– Мой отец был настоящий виртуоз хрустеть суставами. Мог на спор против кружки пива переиграть любого, так что у слушателей появлялось желание ощупать его, не все ли косточки переломал он… Ну, голубочки мои сизокрылые, несите службу исправно, – и ушел в развалку, мастерски улавливая ритм колебания палубы.

Вальтер почему-то тихо, словно опасаясь растревожить чуткий сон прекрасных морских дев-нереид, положил руку на штурвал и попросил рулевого:

– Сядь в кресло, Клаус, отдохни. Ноги, наверно, гудят от усталости. А я немного постою, попробую отвлечься от мыслей, которые кучей лезут в голову.

– На румбе сто восемьдесят два градуса. Два градуса – поправка на дрейф, – по привычке сказал Клаус, сдавая вахту.

– Есть на румбе сто восемьдесят два градуса, – усмехнулся Вальтер, сдвинул на затылок легкую шляпу и глянул на компас, освещенный маленькими лампочками подсветки от аккумулятора. – Ну, держись бог морей и океанов! Морские волки пришли в твои владения, будь милостив к ним и… терпелив, что бы они ни натворили здесь!

– Вальтер, у вас есть дети? – полюбопытствовал Клаус, чтобы не молчать и скоротать время вахты, потом принял от Вальтера сигару, приподнял порченную правую бровь, с причмокиванием затянулся ароматным дымом. – Ну и таба-ак! Не то что в моих сигаретах. Местные дельцы, похоже, научились к табаку примешивать дешевую морскую капусту, которой в наших краях предостаточно.

– Что? Дети?… У меня никого нет, дружище Клаус, ни мамы, ни жены… Тем более детишек. Люблю возиться с детьми Карла, они такие потешные, особенно когда учатся говорить. А своих уже никогда не будет, – добавил Вальтер тихим и обреченным тоном.

Клаус сначала не обратил особого внимания на последнюю фразу молодого Дункеля – свои думы одолевали день и ночь. Даже черепная коробка трещит от этих постоянных переживаний: на руках больные родители, жена с двумя ребятишками. Те незначительные сбережения, которые удалось скопить, выступая на ринге, таяли с быстротой весенних сосулек, зажатых в горячих пальчиках ребенка… Как жить дальше? Возвращаться на ринг – явное самоубийство, он уже не в юношеском возрасте, силы и реакция далеко не те, что были лет пять-шесть тому назад. Достаточно пару раз побивать в нокауте – на третьем могут и вовсе положить до смерти… Теперь вроде появилась зыбкая и ненадежная, как само море, надежда подработать немного денег от богатых туристов с тем, чтобы через пару лет открыть частную боксерскую школу, устраивать платные тренировки для богатых молодых людей. А из крепкого простого парня можно и чемпиона мира подготовить, как из того легендарного мексиканца, про которого он смотрел старый фильм…

– А у меня дома полный камбуз едоков, – прервав свои раздумья, пошутил Клаус. Он уселся на высоком крутящемся кресле, ссутулил плечи. – Родители надорвались в работе на чужой ферме, жена подрабатывает стиркой белья в соседней больнице. И я не плохо дрался на ринге, пока заезжий кубинец не сломал мне нос… Месяц провалялся в больничной койке, почти треть моих сбережений улетучилось, второй год на этой яхте будоражу морскую поверхность. Жаль только, герр Кельтман не щедр на плату, далеко не щедр, не как турецкий султан. Иногда, грех сказать против истины, иногда туристы подают чаевые, покидая нашу «Изабеллу». Особенно если погода выдавалась благополучной и богатые гуляки оставались довольны злачными местами Океании. А здесь полно местечек с завлекательными смуглянками… – Клаус неожиданно запнулся на последнем слове, повернулся к Вальтеру, что-то вспомнив. – А почему вы сказали, герр Дункель, что у вас не будет детишек? Неужто какая болезнь завелась? Жа-аль, если так…

По лицу Вальтера прошла судорожная волна, он стиснул зубы, стараясь удержать стон, с полминуты молчал и лишь немного успокоившись, прерывисто ответил рулевому:

– Они убили ее… Клаус! Понимаешь… один приказал убить, а другой выполнил приказ! И ее нет больше на земле.

Клаус резко вскинул худое лицо, раскрыл от удивления рот – сигара едва не выпала на палубу из зубов.

– Кого… убили, герр Дункель?

– Мою жену, Амриту.

Клаус качнулся в кресле, словно получил боковой удар в челюсть. Взял сигару в пальцы и с недоверием переспросил, как бы сомневаясь, что и у богатых господ могут быть вот такие проблемы:

– Убили? Вашу жену убили? И вы знаете, кто это сделал?

– Они – это фашисты, гитлеровцы… Боюсь, что они и вас всех убьют, как только на солнце блеснет проклятое золото… Господи, что это я? Разболтался лишнего, надеюсь, Всевышний такого не допустит!

Клаус сумрачно затянулся табачным дымом, пристально посмотрел на молодого господина – лицо у Вальтера скорее напоминало восковой слепок, а не лицо живого человека. «Точно, посадил себя сенаторский сынок на иглу… вот и несет всякую чепуху! А папаша взял его с собой в долгое плавание, старается, чтобы сын постепенно отвык от наркотика. То-то он так мучается, места себе не находит!» – подытожил свои рассуждения Клаус и с огорчением вздохнул, жалея молодого человека – парень, видно по всему, не плохой, да слабохарактерный. Он поднялся с кресла, глянул на компас.

– Вальтер! Так мы через полчаса влепимся в рифы! Яхта отклонилась влево почти на десять градусов! – сказал строго, официально и взял штурвал в свои руки. – Вы лучше сядьте, отдохните, а то и вздремните на свежем воздухе. Я сам буду досматривать за морем. И за скалами, – ворчал Клаус незлобиво. – Мне совсем ни к чему хлебать соленую водичку так далеко от дома.

– Хорошо, возьми, а я посижу рядом… Не до сна мне. – Вальтер безропотно уступил место рулевому, шагнул вправо, к двери, и взгромоздился на кресло. – Мне надо думать, как жить дальше? И стоит ли вообще жить так… Можно, я покурю рядом… еще одну сигару, от никотина у меня вроде светлее в голове делается… А коробка почти полная, ты оставь себе… Может, когда и… потом покурим. – Поднес к сигаре зажигалку, и Клаус увидел, как дрожала рука молодого Дункеля, несколько раз пламя вообще не попадало на кончик сигары.

Клаус принял подарок, стараясь не смотреть на эти дрожащие руки, и поблагодарил. Выдвинув свою версию такого поведения Вальтера, он как-то даже успокоился, перестал внимательно ловить каждое его слово – наркоманы способны нести и не такую еще ерунду, а возомнить себя наследными принцами, которых кто-то преследует и старается устранить с пути к престолу… Потому и откликнулся на просьбу Вальтера покурить рядом как можно радушнее:

– Курите, господин Дункель, сколько вам угодно! Где и покурить, как не на палубе. В каюте особенно не подымишь, дышать через минуту будет нечем. А тут – вольный простор, одно слово – море!

Вальтер потянулся к столику вахтенного, вырвал из судового журнала чистый листок в самом конце, взял авторучку. Поколебавшись недолго, решился и сказал как бы сам себе, не глядя даже в сторону рулевого.

– Попробую оставить… на память пару слов… – невразумительно пробормотал он, когда поймал удивленный взгляд рулевого: рвать судовой журнал считалось верхом дерзости! Клаус хмыкнул, но смолчал. Кому и как можно отправить письмо, написанное здесь? Ну если бы на яхте были почтовые голуби? Разве что с проносившимися над мачтой альбатросами? «Вольно им чудить, имея тысячи в карманах на мелкие расходы! А таким, как я, не до чудачества! Только и думай, где добыть пару лишних пенни?» – Но вслух сказал иное, чтобы не обидеть больного человека:

– Пишите, герр Дункель. Отчего не писать, если есть кому читать, – только и откликнулся совсем обескураженный Клаус.

Вальтер вынул из-за нактоуза складной брезентовый стульчик, прижал его к боку локтем, медленно направился на корму. Сел позади гика-шкота, подложил под лист кусок фанеры, который лежал около шлюпки, быстро написал письмо, свернул его вчетверо, положил на стульчик и, чтобы не унесло ветром, придавил вынутой из гнезда уключиной. Снял шляпу, не рассчитав силу взмаха, так резко надел ее на другую уключину, что шляпа прорвалась и тусклый рог уключины высунулся через образовавшуюся дыру… Поднял глаза и долго смотрел на север, в сторону недавно оставленного чужого порта, где он так неожиданно встретил черного вестника…

Уютный и чистенький новозеландский городок Опонони пришелся по душе баронессе Марте. Да и Карл с Вальтером с большим удовольствием сопровождали молодую и красивую женщину из одного магазина в другой, где она неизменно вызывала всеобщее восхищение мужчин и скрытую за улыбками зависть женщин. И после каждого магазина они все больше и больше превращались в перегруженных, но мило улыбающихся носильщиков, не уверенных, что в конце прогулки им щедро заплатят за труды…

– Баронесса, если мы доберемся до яхты благополучно, я поставлю Господу огромную свечку! – смеялся Карл, принимая от Марты очередной сувенир – красивую механическую мартышку, которая открывала рот и безуспешно пыталась съесть такой же железный желтенький бананчик, смешно щелкая по нему зубками и вращая при этом большими синими глазами.

– Все-все, больше ни одной покупки! – с очаровательной улыбкой обещала баронесса и, провожаемая благодарностями за покупку – хозяин, коротконогий и худой маориец, распахнул перед ними дверь и пригласил прийти еще раз, – вышла на тротуар, под роскошные, дождем вымытые пальмы.

– О-о, разве могу я пройти мимо… – едва не со стоном произнесла Марта, уже через несколько десятком шагов останавливаясь перед трехэтажным особняком из красного кирпича с большими белыми окнами.

– Еще бы! – в тон ей пошутил Вальтер. – Ни одна уважающая себя дама не пройдет мимо. А вы, я уверен, уважаете себя, и даже очень!

Они стояли перед дамским салоном. Братья переглянулись, оставалось только развести руками, да в них дорогие покупки, могут оказаться на тротуаре.

– Может, отпустим баронессу, братец? А вдруг и вправду больше до самого южного полюса нам не попадется не только дамский салон, а и вообще самая затрапезная прачечная!

– Ну-у, если только на пять минут… Нет, на три минутки, на коротенькие три минутки и ни секунды больше! – с такой же суровостью поддакнул Вальтер, потешаясь над Мартой. – Если боцман решил уйти в океан ровно в три часа, – он покосился на ручные часы, – да, ровно в три часа дня, то осталось каких-то пятнадцать минут! Даже на такси можем не успеть вернуться на «Изабеллу», Майкл выйдет в море без пассажиров!

– Успеем! Уверяю вас, когда боцман увидит мою вымытую и причесанную голову, он утихнет от гнева и смилостивится. – Марта заглянула в беленькую сумочку, проверяя, осталось там хоть немного денег, махнула Дункелям рукой и легонькой пушинкой впорхнула в открытую дверь салона. Братья отошли к скамье, присели в тени пальмы рядом с углом красного особняка.

– Все, встала наша баронесса на мертвый якорь, не скоро его поднимет! – Карл освободил руки от покупок и с наслаждением вытянул ноги. – Как тебе здешние места, братишка? Нравятся?

– Нравятся! Особенно смуглокожие маорийские девушки, вот как эти, например! – посмеялся Вальтер, взглядом показывая на трех молоденьких девушек, которые, заглядываясь на белолицых туристов, со смехом простучали каблучками мимо скамьи, чуть задерживая шаг, как бы надеясь, что их непременно окликнут и пригласят если не в ресторан, то хотя бы немного развлечься разговором и угостят дорогой сигарой. – Жаль, мало времени у нас, не так ли…

– Ах ты, ветрогон непутевый! – Карл ткнул брата кулаком в бок. Ишь, петушиный хвост готов распустить! И об Амрите забыл!

– Не забыл, брат, не забыл. Наоборот, они так похожи на мою смуглянку Амриту, что даже сердце в первый момент сжалось – почудилось, что это она с подружками появилась в аллее. – Вальтер посмотрел на тенистую улицу, которая от гавани довольно круто поднималась в гору, на редкие автомобили, на неспешных пешеходов, которые подолгу застаивались перед роскошными украшенными всякими товарами витринами.

– Идеальное место доживать свой век! Просто удивительно идеальное, – подвел он итоги своим наблюдениям. – Погулял, покутил в Европе или в сумасшедших Штатах, натворил добрых или не очень добрых дел, а потом шмыг с глаз долой в эти богом забытые места на краю света, чтобы тобою обиженные или разоренные клиенты, а еще вернее, бывшие друзья и партнеры не отыскали и не устроили суд Линча! Хотя и у постоянно живущих здесь людей конечно же тьма своих проблем, глобальных и чисто семейных.

– От всех проблем, мне кажется, мы и после смерти не избавимся, – философски изрек Карл, разглядывая со скамьи уголок порта – виден пирс, небольшой из серого камня маяк, кусочек сверкающего на солнце моря – все остальное закрыто густой зеленью. – Кто знает, каково там, куда все уходят с этой грешней земли… Я имею в виду потустороннюю жизнь, если она и в самом деле в раю есть…

Марта, свежая, причесанная и с ярким маникюром, появилась на пороге дамского салона с такой грацией, словно само божество сошло с неба и готово осчастливить всякого, кто удостоит случая лицезреть ее воплоти…

– Ах, баронесса, не будь я так завален детишками… – только и простонал Карл, невольно любуясь красотой очаровательной спутницы.

– Вот именно, «не будь»… – в тон ему выговорил Вальтер, поднимаясь со скамейки навстречу Марте. – Забираем покупки и – поспешим на яхту. Вдруг отец и в самом деле решит выйти в море засветло.

– Благодарю вас, друзья, что согласились меня ждать. Владелец салона невероятно долго возился с такой простой прической.

Вальтер неожиданно рассмеялся, и на вопрос баронессы, чем это он так развеселился, охотно пояснил:

– Этот подозрительный тип, который так долго занимался вашей прической, баронесса, несколько раз подходил к окну и смотрел на нас, словно ждал, когда мы исчезнем из почетного караула! Не будь у двери могучего Атланта – Карла Дункеля, могло бы произойти нечто ужасное: ваш услужливый мастер закрыл бы входную дверь, спустил бы стальные жалюзи на окнах. И вы оказались бы в плену у этого кровожадного новозеландского мавра! Брр! Даже у меня кожа покрылась мурашками от страха! А у вас, баронесса?

Марта притворно ойкнула, приняла шутку Вальтера, хотя и знала, что произвела большое впечатление на симпатичного владельца дамского салона. Не зря он, провожая ее до двери, раза три поклонился и далеко не случайно в легкой беседе перед этим упомянул, что его отец настоящий англичанин. Правда, о своей матушке он не обмолвился, хотя и так можно было догадаться, что она креолка, если не чистокровная маорийка.

– Надо уходить отсюда поскорее, баронесса! – Вальтер сделал страшные глаза, покосился на распахнутое окно салона на втором этаже. – «Мавр» следит за нами! Как бы он не устроил похищение в духе кинобоевиков из жизни Дикого Запада!

Перебрасываясь шутками, начали спускаться с горы к порту, поравнялись с небольшим уютным сквериком с фонтаном и с шумными ребятишками около него.

– Здешний телеграф. – Карл вспомнил обещание отца отправить домой телеграмму, отметил про себя, что уже прошло много времени и отец здесь успел побывать раньше них.

Посреди тротуара в нерешительности стоял господин в светло-голубом костюме, в такого же цвета легкой шляпе. Вся его чуть склоненная вперед фигура, полуразведенные в стороны руки говорили о том, что господин этот ушел целиком в трудные мысли и решает весьма важную для себя проблему…

– Смотрите, настоящий подарок для скульптора, который отважился бы лепить современного мыслителя, – негромко пошутил Вальтер, тронув локтем локоть баронессы. – Видите, сколько застывшей энергии в этом человеке: он замер, сделав полшага вперед! Но стоит снова мелькнуть исчезнувшей во мраке таинственного сознания улетевшей мысли, как он тут же очнется, загорится ненасытной жаждой жизни и деятельности! Бьюсь об заклад, братишка! Этот господин на полпути к гениальному открытию, которое перевернет если не весь мир, то жизнь ему самому наверняка! Хотел бы я знать, о чем он так углубленно размышляет?

– Ты полагаешь, что это новый Ньютон в ожидании собственного яблока? – Карл воскликнул довольно громко, и господин резко вздрогнул, как вздрагивает лунатик, неожиданно проснувшийся на самом краю пропасти, по которому до этого шел смело и уверенно. Он выпрямился, медленно повернул голову влево, и по лицу промелькнула тень удивления, сменившаяся на радость, но он тут же постарался принять невозмутимо спокойный вид, шагнул навстречу Дункелям и баронессе, одновременно с аристократической изящностью приподняв над седой головой шляпу. Улыбка и голос выдавали, что этой нежданной встрече неизвестный господин почему-то несказанно рад…

– Добрый день, молодые господа! Вальтер, позвольте вас на минуту. Нам надо поговорить по весьма важному делу… Это касается только вас лично!

Еще полминуты назад на душе Вальтера было так светло и радостно, что даже постоянно гнетущая тоска по оставленной Амрите на какое-то время покинула его, дала возможность раскрепоститься и снова почувствовать себя молодым и здоровым… И вот, в одну секунду все перевернулось вверх ногами! «Вилли! Наш дворник Вилли! Здесь, в Новой Зеландии, следом за нами! Что ему надо именно от меня? Не от Карла или от баронессы, а от меня?!»

– Марта, Карл, подождите меня вон там, у голубого газетного киоска. Я на минутку задержусь с господином… – и умолк, не решился назвать Вилли старым именем, а нового почему-то сразу же напрочь забыл, хотя отец и упоминал его в разговорах с Кугелем.

– Вальтер, ты серьезно решил беседовать с этим… человеком? – Карл с недоумением во все глаза рассматривал «Меченого», узнавая и не узнавая его – шрама нет, зато он стал еще больше похож на…

– Идите, прошу вас. Я догоню вас быстро! – Язык с трудом слушался Вальтера, из-за подскочившего давления на висках упруго пульсировала кровь в венах. Большого усилия стоило ему поднять взгляд на черного вестника – а что перед ним явился из царства тьмы именно черный вестник, Вальтер почему-то уже не сомневался, и сказал дрогнувшим голосом:

– Я слушаю вас, Вилли… Что-то случилось дома?

– Предлагаю сесть вот сюда, на скамеечку, а то детишки тут бегают, могут натолкнуться и упасть. Вот так, ну и хорошо. Вы удивлены, мой молодой хозяин? Наверно, в голове тысяча вопросов копошатся – откуда, почему, как и зачем… Угадал? – Вилли улыбался самым радушным образом и заглядывал в лицо молодого Дункеля, в лицо, которое то покрывалось легкой бледностью, то загоралось лихорадочным румянцем нетерпения. Но прошла минута, и Вальтер, не без основания заметив, что это уже далеко не тот несчастный и судьбой обиженный дворник Вилли, которого он знал и по-своему любил там, в далеком теперь Виндхуке! О-о, далеко не тот сутулый и сгорбленный старик, которому, казалось, метлу и то носить в большую тяжесть! И это неестественное перевоплощение, и эти недвусмысленные каверзные вопросы окончательно убедили Вальтера, что в настоящую минуту перед ним не добрый и услужливый старик, а еще один хищник! Хищник, который долго шел по его следу, вернее, по следу за призрачными сокровищами, а стало быть, готовый на все, в том числе и на подлость и жестокость. Потому, не скрывая презрения в улыбке и в голосе, он не совсем дружелюбно ответил Тюрмахеру:

– «Откуда», «почему», «как» и «зачем» вы здесь, Вилли, я и сам в состоянии догадаться! Хотя, честно сказать, от вас этого никак не ожидал. Скорее всего, теперь на этом месте сидеть бы не вам, а отцовской гестаповской овчарке – Цандеру! Не думал я, что «бедный дворник», каким вы все эти годы притворялись, способен тайком подслушивать чужие разговоры, наверняка за приличное вознаграждение сообщать их всяким набелям, шрейберам и тем самым подвергать жизнь своего бывшего хозяина и его детей смертельной опасности! Вы оказались шакалом, Вилли! Самым настоящим рядовым шакалом в стае шакалов, погнавшихся за добычей! Хотя не-ет! Скорее всего, вы в этой шакальей стае являетесь вожаком, не так ли? Давайте, Вилли, откровенность за откровенность! Каковы вам мои вопросики?

И с нескрываемым удовольствием увидел, что его удар попал точно в десятку! Тюрмахера всего передернуло, он и сам, подобно Вальтеру, побледнел, стиснул зубы и злыми глазами готов был пригвоздить собеседника к спинке скамьи.

«Вот та-ак, охотничек за желтым призраком! Не нравится правда, ох как не по нутру пришлось! Хочется выглядеть хотя бы в собственных глазах человеком порядочным, морально чистоплотным, с правом устраивать судилище над другими! А на поверку выходит, что и сам в гадкой жижице пресловутой алчности извалялся по самую макушку седой головы!»

– Ваш ход теперь, охотник за скальпами… Простите, ненароком обмолвился – охотник за сокровищами! – Вальтер откинулся на спинку скамьи, закинул ногу за ногу. – Итак, вы меня остановили для беседы о том, что касается лично меня… Слушаю вас.

– Вот вы как рассудили, герр Дункель?! Я – шакал! А ваш отец, его закадычный дружок Кугель, да братец Карл ваш? Они разве лучше любого шакала? Разве они не погнались неведомо куда за тем же призраком?

– Одну минутку, Вилли! – не совсем почтительно перебил Вальтер пожилого Тюрмахера. – Вам надо было давно и откровенно сойтись однажды с моим отцом у него в кабинете и обо всем этом ему сказать. Ему, а не мне здесь и сейчас, за несколько тысяч миль от родного дома! Чего вы ждали? Надеялись, что океанский воздух и плеск волн изменили натуру отца? Вы были десять лет в нашем доме, знали, что мой отец – ярый сторонник и последователь Гитлера! Как и мой братец Карл, между прочим. Но вы, Вилли, молчали, принимали жалованье из рук фашиста! Видите, я не хуже вас знаю, кто мой отец и кто мой брат. И отцов друг Кугель. Но вы остановили не Карла, а меня. Зачем? Узнать правду о себе от человека, которого ну никак не заподозришь в симпатиях фашистам. Ни германским, ни тем более южноафриканским! А вот у меня есть основания обвинять вас в фашизме, господин Тюрмахер! На вашей совести смерть святого человека! Я имею в виду добрейшей души индуса Али…

Вилли с такой отчаянностью замахал перед собой руками, что Вальтер с нескрываемым удивлением дернул бровью. По лицу пробежала волна душевного облегчения, он тут же решил выяснить все до мелочей.

– Вы хотите сказать, что к смерти Али не имеете никакого отношения? Я вас правильно понял? Тогда извольте объясниться.

– Ни Набеля, ни Ганса Шрейбера я заранее не знал и в «стаю шакалов», как вы только что сказали, не собирался! Каждый из нас своим путем узнал, что сенатору Дункелю известно место нахождения сокровищ и что он направляется добывать их каким-то образом… Естественно, кое-кому, в том числе и мне, захотелось узнать об этом… м-м… так сказать, несколько…

– Не извивайтесь, Вилли, как дикая лоза! Говорите напрямую!

– Конечно! Мне хотелось узнать об этом несколько подробнее, если можно так выразиться.

– Точнее сказать, несколько реальнее погреть свои руки на тех сокровищах! – решительно внес ясность Вальтер. – Так будет понятнее, не изображайте зайца, путающего след перед носом охотника. Я никогда не был таковым; вы отлично это знаете. И если меня не трогают, то и я в свою очередь…

– Вы правы, Вальтер! Именно погреть руки. – Вилли согласился не только словами, но и подтвердил это легким кивком головы. И с неожиданной душевной откровенностью пояснил молодому Дункелю, почему он отправился вслед за сенатором, – ему нужны средства для возвращения собственных детей, которых у него отняли в нарушение общечеловеческих норм морали и права.

– Теперь, надеюсь, вы не будете так строго судить меня, Вальтер? Если я и виновен в чем-то, то не настолько, чтобы меня ставить наравне с «шакалами». Не такой уж я кровожадный и не без присутствия в душе некоторых задатков человеческого разума и совести.

– Возможно, Вилли, возможно… этими мотивами как-то оправдываются ваши отцовские надежды вернуть себе детей, но методы… Вся подобная робингудовщина, как вы сами выразились, на грани, если уже не за гранью, порядочности и злодеяния… Мне кажется, если бы вы сразу, еще в Виндхуке, сказали отцу честно и попросили бы взять вас в экспедицию рядовым участником с последующим вознаграждением, отец не отказал бы вам. А теперь…

Тюрмахер с такой мимикой лица пожал плечами, что Вальтер догадался – у него большое сомнение на этот счет. Немного прикинув возможную реакцию Железного Дункеля, он и сам согласился, что вряд ли отец взял бы чужого человека с собой на такое дело.

– Меня могли бы просто убрать как ненужного свидетеля, вот в чем была причина моих бессонных размышлений! Вы же знаете, Вальтер, Цандер великий мастер на такие пикантные поручения. И не смотрит, кого именно ему поручают убрать с глаз людских: старика ли, молодого, женщину или девушку! – На последнем слове Тюрмахер сделал особое ударение, но Вальтер на это не обратил абсолютно никакого внимания.

– Да-а, Цандеру лучше не показывать вид, что ты чем-то недоволен или у тебя появились в голове какие-нибудь опасные для него мыслишки. Скажите, Вилли, почему Набель убил Али? Вам что-нибудь об этом известно? И почему он вышел именно на слугу, а не на нас? Если не на самого отца, то на меня или на Карла?

Тюрмахер распрямил спину, которая устала от напряженного сидения полусогнутым, вздохнул с явным сожалением, и это сожаление было не притворным, у него даже глаза затуманились грустью.

– Увы, я слишком поздно заметил опасность, которая угрожала бедному дядюшке Али… В гостинице Порт-Элизабета я внимательно следил за сенатором Дункелем, чтобы выяснить, куда и с кем он намерен путешествовать дальше, потому как понимал – втроем вам ну никак невозможно отважиться на поиск сокровищ, а из Виндхука Отто Дункель почему-то никого с собой из доверенных людей не взял. Однако он оказался хитрее меня, сумел как-то покинуть гостиницу незамеченным и выйти в город. Только в Мельбурне я понял, что с ним заодно был Фридрих Кугель. Ну да не в этом суть… Когда я следил за вашим отцом, я неожиданно заметил, что за хозяином следит и слуга Али!

– Ка-ак? – Вальтер едва не подскочил на скамье и не смог сохранить сдержанность и строгость в этом разговоре. – Вы сказали, что дядюшка Али следил за моим отцом? Не может быть! Тут вы явно что-то путаете, Вилли! Или пытаетесь сбить меня с толку подобными обвинениями в адрес покойника, который не сможет теперь, естественно, оправдаться в подобных обвинениях!

– Я и сам был поражен до высшей степени, когда это заметил! Зачем это ему было нужно? Какую цель преследовал индус, садясь на хвост своему хозяину?… И только много позже я разгадал причину такого поведения, и вы это узнаете, если захотите… Так вот, выследив индуса – вижу, что этот самый Набель останавливает Али, они что-то оживленно обсуждают и старый индус уходит в номер крайне возбужденный! Но перед этим, что меня особенно поразило, Али побывал на почте и отправил неизвестно куда и кому телеграмму и почтовый перевод на какую-то сумму денег! Каково? Есть от чего поломать голову, не так ли?

– Дьявол побери! – Вальтер нервно потер лоб пальцами, все еще не до конца веря собеседнику, человеку, как оказалось, хитрому и способному на коварство, если не на открытое предательство. – Голова кругом пошла от таких известий. Зачем это было нужно индусу? Неужели он выполнял чей-то приказ и следил за отцом? Ничего не понимаю… Говорите дальше, Вилли! Как видите, пока что ваши слова напустили мне в голову тумана еще больше, не прояснив ничего конкретно. Слушаю.

– Вот и я долго ничего не мог понять. Но с той минуты, когда я увидел Набеля и Али вместе, я не спускал со странного пассажира глаз. Он стал интересовать меня гораздо больше, чем ваш отец. На некоторое время, разумеется. Еще бы! Загримировав себя, я не ждал беды от сенатора, тем более что я путешествовал по подложному паспорту, в то время как Набель становился опасным конкурентом. А с конкурентами в подобных ситуациях, я имею в виду, когда дело идет о поисках сокровищ…

– Что вам удалось выяснить? – Вальтер проявлял нетерпение, потому как ситуация в его воображении принимала весьма зловещий оттенок. Неужели отец Амриты был у кого-то на службе и вел слежку за домом отца? Это можно было бы понять, если дело касалось бы, скажем, политической направленности задания от какой-то организации! Но вопрос идет о поисках сокровищ, когда вообще не оставляют никаких свидетелей! И Али, таким образом, мог погубить их всех. Мог погубить, хотя знал, что Амрита стала его женой! «Боже, есть от чего рехнуться! Не-ет, что-то тут не так. Али не мог стать платным агентом. – Вальтер отчаянно стиснул пальцы в тугой кулак, стараясь унять звон в ушах. – Не мог, ведь он знал, что мы любим друг друга! – И неожиданно черной тучей налетело очередное сомнение: – Но ведь он мог об этом узнать слишком поздно! До того, как я и Амрита объяснились…» – Он схватил Тюрмажера за руку, крепко ее стиснул, словно хотел выжать из него чистосердечные признания. Вилли покривился от боли, и Вальтер опомнился, с извинениями выпустил его побелевшую кисть.

– Извините, ради бога! Но меня сжигает нетерпение. Что же вам все-таки удалось узнать? Говорите, Вилли!

– Если вы хорошо и во всех подробностях помните тот день, когда мы встретились в ресторане парохода «Британия», то должны знать, что я раньше всех вас покинул зал, почему мне и удалось присутствовать при роковой встрече Набеля и Али в коридоре неподалеку от выхода на палубу. Только я постарался остаться незамеченным, укрывшись за металлическим шкафом у спуска в машинное отделение. И слышал буквально все, от первого и до последнего слова…

– Ну и… не томите! – почти в приказном тоне едва не выкрикнул Вальтер, готовый пустить в ход кулаки, настолько не было уже сил буквально вытягивать каждое слово из Тюрмахера.

– Али оказался чистым, как новорожденный ангел! Набель действительно добивался от него сведений, куда и зачем отправился сенатор Дункель. Но индус пригрозил ему рассказать обо всем хозяину, если он и впредь не перестанет донимать его своими расспросами и угрозами. Спустя некоторое время я осторожно прошел мимо вашей каюты – я услышал, что сенатор с кем-то там разговаривает, и хотел побеседовать с Али начистоту, даже открыться перед ним, чтобы было больше веры в мои слова. И посоветовать Али рассказать действительно все сенатору, на что так и не решился сам индус… У него, как я понял, были свои особые на то причины.

– Вы о них догадываетесь, не так ли? – уточнил Вальтер.

– Догадываюсь. Он по каким-то соображениям не до конца доверял вашему отцу и хотел обезопасить семью на время этой неожиданной отлучки из дома… И у меня, разумеется, была своя выгода, чтобы Али открылся перед сенатором. Такой решительный человек, как фрегаттен-капитан, не потерпит, чтобы кто-то висел у него на хвосте и дышал в затылок в ту минуту, когда он доберется до сокровищ.

– Вы тысячу раз правы, Вилли. И я вас со всей серьезностью предупреждаю об этом. Более того, я настоятельно советую оставить эту глупую затею следить за отцом… Да, – Вальтер вспомнил о главном, – что же сказал вам Али при встрече? По чьему приказу он следил за нами? Не сам же по себе рискнул на такой шаг?

– Увы. – Вилли развел руками, на лице отразилось разочарование, которое ему пришлось уже когда-то пережить. – Когда я вошел в каюту, Али был уже без сознания – наступила страшная агония… Он метался на диване, а в руке была зажата…

– Что у него было в руке? – тут же насторожился Вальтер, но Тюрмахер пропустил мимо ушей его вопрос, продолжил говорить свое.

– Я понял, что минуты Али сочтены и поспешил уйти, иначе меня могли заподозрить в убийстве. Попадать под подозрение инспектора полиции, а тем более сенатора Дункеля, не входило в мои планы, и я поспешил покинуть каюту до той минуты, когда индус свалился на пол и поднялась всеобщая суматоха. Али действительно погиб от яда, который подарил, если можно так выразиться, ему Набель, умышленно царапнув в коридоре руку. Несчастный старик так и не догадался, отчего наступила смерть, он просто не придал особого значения такому пустяку, как царапина.

– И вы не знаете, кто стоял за убийцей?

– Увы. Говорю честно – не знаю. Как не знаю, кто стоит за Гансом Шрейбером. Он не говорит на эту тему, а я не считаю возможным заводить разговор о таком щекотливом деле. Но, разумеется, кто-то стоит. И вполне возможно, что не просто один или два отчаянных проходимца, но и солидная фирма… Тогда они своего шанса не упустят. Это я рискнул на собственный страх и риск пуститься по вашим следам. И право, до этой минуты не знаю, во что обернется мое предприятие. Удачей, или такой же катастрофой, как у Набеля, как у тех пиратов около острова Кинга… Все мы ходим под одним Богом, Ему и решать нашу судьбу, – с философской обреченностью закончил Вилли.

– Да-а, вот так сюжет для увлекательного романа! – Вальтер по-мальчишески присвистнул, хотя понимал, что обстановка далеко не такая безобидная, как может показаться человеку, не посвященному во все ужасах людских отношений, когда дело идет о богатстве и власти. А здесь и то и другое соединяется вместе – золото может дать и приличное состояние и власть… – Не хватает только легендарного Эркюля Пуаро, чтобы во всем этом разобраться. Что же вы намерены предпринять? Так и будете идти в нашей кильватерной струе? Не боитесь? Я не угрожаю вам, Вилли, но я знаю своего отца, он непременно избавится от вас. Не знаю, каким способом, но уйдет из-под стражи. Вы сами только что упомянули о событии возле острова Кинга!

Тюрмахер смолчал, что всего несколько минут назад на этой же скамье состоялась резкая беседа с сенатором Дункелем, но у него сохраняется надежда, что, поостыв и подумав, Отто Дункель примет его предложение о разделе сокровищ равными долями на всех участников этой нелегальной экспедиции. Смолчал и о том, что фрегаттен-капитан точно так же уверял Тюрмахера, что рано или поздно, но сумеет уйти от своих мателотов.

– Ну что же, Вальтер, посмотрим, как он это сумеет сделать? Говорю тебе, что у меня нет другого выбора, просто я обязан идти до крайней точки, иначе никогда не сумею возвратить себе своих детей! А без них сама жизнь не имеет больше смысла…

Вальтер понимающе кивнул головой раза три, поразмыслил вслух:

– Вы намного усложнили свою задачу, Вилли, что взяли с собой Шрейбера и еще кого-то…

– С нами еще инспектор Паркер, тот самый, который был на «Британии», – открыл маленький секрет Вилли, понимая, что Вальтер все равно узнает это от сенатора. – Он оказался тоже в курсе дел вашего отца, сумев записать его разговор с Кугелем на магнитофон. И решил испытать счастье, пустившись вместе с нами в погоню за сокровищами.

– Вот как?! – пределу удивлений, похоже, не будет конца, решил Вальтер и сокрушенно потряс головой, поражаясь, до какой же степени авантюризма могут доходить взрослые и серьезные, казалось бы, люди. – Еще и полицейский инспектор с вами? Ну-у, тогда считайте, что никакой сделки у вас с отцом быть не может! Слишком много желающих собралось вокруг бесценной добычи! Облава началась, охотники пошли к цели со всех сторон. Боюсь только, что теперь далеко не все пули полетят в золотого быка, мишенью станут и сами охотники! Именно охотники! – повторил с ударением Вальтер. И неожиданно вспомнил один из первых вопросов, который возник у него при встрече с Тюрмахером: – Да, но почему вы заговорили именно со мной на эту тему? Ч т о нужно вам от меня? Ведь не ради пустого словословия сидим мы на этой скамье и выясняем, кто есть кто? Так я жду от вас ответа именно на такие мои сомнения, – и с напряженным нетерпением посмотрел в прищуренные глаза отчаянного человека – Вилли напомнил ему в эту минуту канатоходца, который рискнул пройти на большой высоте без подстраховки и даже без шеста в руках!

– Я хотел бы просить вас, Вальтер, уговорить отца принять наше предложение…

– Какое? – насторожился Вальтер, не понимая еще, куда клонит Тюрмахер. – Вы передали отцу свое предложение? Или только хотите передать через меня?

– Уже передал, – принужден был сознаться Вилли о состоявшейся здесь беседе. – Именно здесь, на этой скамье, за минуту до встречи с вами. Вы увидели меня как раз в ту минуту, когда я отчаянно размышлял о своих дальнейших действиях.

– Понятно, – усмехнулся Вальтер, вспомнив позу, в которой пребывал в тот миг Вилли. – И что же вы хотите? – уточнил Вальтер, хотя без особого напряжения ума мог догадаться о намерениях Тюрмахера и его спутников. Невольная гримаса брезгливости тронула его губы и не ускользнула от наблюдательного Вилли.

– Да! Я хочу, чтобы вы уговорили отца разделить добытые сокровища честно на две равные доли. В противном случае, мы вынуждены будем принять соответствующие меры, вплоть до вызова таможенной полиции, которая тут же примчится на место поиска и…

– Вилли, вы взрослый, видавший жизнь человек! – Вальтер поражался все больше и больше, слушая своего бывшего дворника. – Неужели вы серьезно думаете, вернее даже, серьезно надеетесь, что отец и Кугель вот так запросто, своей волей, отдадут вам половину сокровищ, будь они даже столь неоценимы, как у графа Монте-Кристо? Здесь не подходит определение даже «детская наивность». Какой ребенок без драки уступит другому самую любимую игрушку? А вы хотите забрать у Железного Дункеля половину сокровищ!!! Простите, но этому у меня нет никаких определений. Выход из такой ситуации я вижу только один – либо они вас перестреляют над грудой тех проклятых сокровищ, либо вы их! Но мне кажется, что у отца больше шансов победить – они профессионалы! Даже Карл. Все трое прошли крещение огнем и кровью. У них рука не дрогнет и жалость не затуманит глаза, когда через прорезь прицела мелькнет чужое лицо! Вы об этом хоть подумали?

Вилли согласился, поджал губы, потом неожиданно с настороженностью спросил:

– Да, тут вы правы… Но почему вы назвали только троих? А вы сами? Неужели вы не встанете на сторону отца и брата, если и в самом деле завяжется драка «над грудой проклятых сокровищ», как вы только что выразились? Неужели отойдете в сторону и будете просто смотреть? Не верю!

Вальтер протяжно выдохнул, опустил взгляд на руки, сцепленные пальцами и лежащие на коленях. Чистосердечно признался:

– Я понимаю вас, Вилли. Вы хотите сказать, что после драки меня все равно победители отца не оставят в живых, как опасного свидетеля… И все же я не смогу убить человека! Конечно, если я увижу, что кто-то из вас занес нож над отцом или братом, я не буду стоять безучастным манекеном… Потому снова и очень настоятельно советую вам отказаться от безумной погони за призраком богатства. Этот призрак заведет вас в ловушку, из которой будет невозможно выбраться, не потеряв при этом головы.

– А если вам оставить такого отца, как ваш, и открыто перейти на нашу сторону? Мне кажется, в такой ситуации сенатор не стал бы так яростно сопротивляться разделу сокровищ и проявил бы уступчивость? А вы все равно получили бы свою долю… – Вилли, похоже, только теперь подступил к основному вопросу, ради которого и остановил младшего Дункеля. И это прозвучало так бесцеремонно и цинично, что Вальтер, слегка опешив, едва не с открытым ртом долго смотрел на невозмутимого внешне собеседника, и только лихорадочный блеск в глазах выдавал то истинное напряжение, которое владело в эту минуту Тюрмахером – слишком много поставил он на этот вопрос, вернее, на предстоящий ответ…

– Вы серьезно предлагаете это мне? Я не ослышался?

– Вполне серьезно и обдуманно со всей тщательностью. Еще раз повторяю – одна восьмая часть добытых сокровищ останется вашей! И вы можете распорядиться ею по своему усмотрению, а не гадать, как поступит с вами, вернее, с этими богатствами, ваш отец! У меня, сами видите, нет другого варианта уговорить сенатора, кроме как…

– Кроме как столкнуть лбами отца с сыном? Или моим телом прикрывшись, идти в атаку, добывая презренное золото, в надежде, что отец и брат побоятся стрелять… Вилли, вы не похожи – по крайней мере, внешне, – на сумасшедшего. Но эти слова меня очень озадачили. Не хватает только, чтобы сейчас из кустов выскочили ваши люди, накинули мне на голову мешок и похитили! Наверно, от такого шага вас удерживает присутствие Карла, и вы знаете, что он непременно при оружии… Право, наш разговор начинает приобретать оттенки глупого сна. Лучше на этом и закончим. Я не убийца, но я не стану прикрывать тех, кто пусть даже с фашистами, сражается их же оружием! – Вальтер хотел подняться со скамьи – он видел, что Карл и баронесса начали все чаще поглядывать в их сторону. Но Тюрмахер сказал еще не все.

– Жаль… у меня была последняя надежда…

– На мое предательство?

– Это не предательство, Вальтер… Нет, это не предательство, это священная месть!.. Конечно, если вы человек чести и не снесете такого оскорбления, нанесенного вам лично, или… – Тюрмахер сделал зловещую паузу. По тому, как деревенело лицо бывшего дворника, Вальтер вдруг отчаянно понял, что перед ним действительно черный вестник! И все самое страшное еще впереди.

– Или… Договаривайте! Что же вы заскользили на словесном льду! – Вальтер набрался решимости, готовый слушать до конца.

– Ну хорошо! Видит бог, я не хотел вас огорчать раньше времени, но обстоятельства… – Вилли резко взмахнул рукой, отсекая оставшуюся последнюю ниточку колебаний. – Закончу прерванную фразу… или вашей возлюбленной Амрите!

«Так я и чувствовал! – беззвучно простонал Вальтер, его размякшее тело, словно растопленный воск, будто растеклось по скамье, и не было воли собрать его в нечто управляемое. – Амрита! Эти сволочи знают, куда меня ударить побольнее! Да, но что он может знать об Амрите, если оставил дом в один час с нами? А-а, скорее всего, грубый шантаж! Ничем он не лучше остальных фашистов! Ну-ка, братец Вальтер, соберись! Теперь тебе надо драться не только за себя, но и за Амриту, за ее честное имя! Посмотрим, куда повернет разговор этот хитроумный перевертыш?»

– И какое же оскорбление нанесено моей жене Амрите? – Вальтер с вызовом поднял голову – теперь у бывшего дворника брови взметнулись над глазами. – О-о, вы этого еще не успели узнать? Тогда ваша задумка могла быть более изуверской, не так ли?

Но Тюрмахер, вопреки ожиданию, сказал совсем другое:

– Бедный мальчик! Так она все же стала вашей женой… Мне вас жаль, но помочь вам уже никто не может, даже Господь…

– Что это значит, Вилли? – Вальтер снова начал терять выдержку, со зловещим лицом повернулся к собеседнику.

– Ну что же… так было угодно судьбе. Но думаю, что теперь у вас еще больше оснований для священной мести! Такого не мог бы придумать даже великий Данте, знавший, как утверждают люди, царство тьмы не только по сказкам! А ваш отец придумал!

Земля качнулась под ногами Вальтера, когда при этих словах он вскочил со скамьи.

– Что? Что придумал мой отец? Говорите, или я за себя не ручаюсь! Перестаньте тянуть из меня жилы!

Тюрмахер сделал над собой еще одно усилие, отваживаясь на крайнюю меру, к которой так долго не решался прибегнуть… А может, как истинный актер, умело подводил Вальтера именно к этой минуте, когда молодой организм мог не выдержать и сломаться даже при самом незначительном нажиме со стороны.

– Помните, я сказал вам, что когда я вошел к Али в каюту, у него в руке было зажато…

– Что у него было в руке? Что, я вас спрашиваю! – и Вальтер помимо воли сделал угрожающее движение правой рукой, как бы собираясь нанести сокрушительный удар…

Тюрмахер спешно, словно и сам опасался таких действий от молодого Дункеля, вынул из грудного кармана пиджака в несколько раз сложенные листки каких-то стандартных бланков, почти насильно вложил их в ладонь растерянного Вальтера – это были бланки телеграмм.

– Зачем мне они? Кому эти телеграммы?

Вилли приподнял над головой шляпу, чуть приметно поклонился, прощаясь. На губах – последнее, что увидел Вальтер в конце этого странного разговора, прежде чем бывший дворник повернулся к нему спиной – явственно заиграла дьявольская усмешка.

– Вы обязательно найдете достойный способ отомстить своему отцу, Вальтер! Теперь я в этом не сомневаюсь! – И неспешно, боковой улицей вдоль сквера пошел к дальнему причалу порта, где стояла его «Виктория».

Вальтера будто руки великана прижали к земле, он упал на скамью, развернул бланки, успел пробежать текст, написанный рукой отца, прежде чем свет померк в глазах и сознание на несколько секунд покинуло его…

– Ну вот… – Вальтер поднял глаза к небу, освещенному луной. – Ну вот, Вилли, как видишь, я сам решил переплыть через подземную реку… Не без твоей, конечно, помощи… Ты хотел, чтобы я отомстил своему отцу. Но есть другой способ. Мне надо быть там, возле Амриты… – Он вспомнил, что совсем недавно и словно бы в каком-то другом теперь мире так неожиданно встретил Вилли Тюрмахера, а теперь Вилли и сам тоже там, ждет его… Хотя нет, Тюрмахеру не место там, где Вальтера ожидает милая жена Амрита.

– Да, чуть не забыл… Надо оставить отцу кусок Деянирового плаща, который он собственноручно смочил в ядовитой крови кентавра Несса и сжег сердце своему сыну! – Вальтер вынул из кармана злополучные бланки телеграмм, сунул под уключину.

– Теперь, кажется, все… Хотя что же это я! Чуть не забыл прихватить необходимый для водолаза багаж! – Он подошел к шлюпке, поднял тяжелый пояс со свинцовыми пластинами, привычно надел на себя, туго затянул на талии. Беззвучно начав читать слова молитвы, он перекрестился, крепко сжал веки и стиснул зубы, потом осторожно ступил ногой на гакаборт. Какой-то миг, словно циркач на канате, он пытался удержать равновесие, но тут яхта завалилась на правый борт, Вальтер взмахнул руками, непроизвольно издал короткий крик и тяжело ухнул в холодную и темную бездну…

Докурив сигару до середины, Клаус решил, что такое блаженство стоит продлить и на другой раз, притушил сигару, сунул в коробку, которую так щедро подарил ему молодой Дункель. Привычно глянул на компас – яхта, слегка рыская на боковой качке, шла почти строго на зюйд, а ей навстречу наползали неспешным чередом каменные рифы загадочных Окленд.

– Отлично! Еще час времени и взойдет солнце, а там…

Ему почудился короткий, как у молодой чайки, крик за кормой. И вроде бы послышался легкий посторонний всплеск – к ровному ритмичному шуму воды у борта ухо уже привыкло и не замечало его, а ночью чайки не кричат над яхтой!

– Что такое, герр Дункель? – Клаус машинально зафиксировал штурвал и резко толкнул дверь рукой. Его неожиданно охватил лихорадочный озноб предчувствия непоправимой беды – вдруг вспомнил о недавно бывшем путанном разговоре, который вел Вальтер, лист бумаги, вырванный из судового журнала… А тут еще этот мертвецки желтый сноп лунного света, который упал через дверной проем на пол рубки и на сапоги рулевого – Клаус вышел на палубу, обошел рубку.

– Господин Дункель… – начав заикаться, Клаус хотел спросить «где вы?», но тут же осекся, увидев пустой стульчик, прикрытый желтой фанерой, пронзенную рогом уключины шляпу и дико закричал, догадавшись, что стряслось нечто ужасное, страшное для всех пассажиров яхты.

– Господин Дункель! – Клаус завопил во всю мочь легких, скорее по выучке, нежели осознанно сорвал со стены рубки спасательный круг и подбежал к фальшборту. – Господин Дункель! – Отчаянный крик рулевого вслед за спасательным кругом полетел над тяжелыми океанскими волнами и затих невесть в каких краях… Оттуда, где мог быть Вальтер, в ответ ни звука…

– Что случилось, Клаус? – крикнул Степан Чагрин от мачты, где на подстилке из старого паруса он сидел вместе с китайцем, вспоминая каждый о своем оставленном на родине доме.

– Какой беда? – так же встревожился проворный на ноги Чжоу Чан и в два прыжка был у рубки.

Клаус не ответил, с остервенением надавил на кнопку сирены, подключенной к аварийному аккумулятору. Пронзительный в ночной тишине вой ревуна взбудоражил, казалось, не только людей, но и подводную нечисть. В полминуты полураздетая команда и пассажиры окружили рубку. Со всех сторон неслись нескончаемые вопросы без ответов…

– Что случилось? Авария, да?

– Клаус, ты что увидел? Мину?

– Мы в рифовой ловушке? Надо убрать срочно паруса!

– Ты будешь говорить? Ошалел, что ли, совсем?

Распихивая моряков, к рулевому подбежал Отто Дункель – лицо в свете луны казалось лишенным кровинки, как будто над сонным сенатором только что пировала стая вампиров…

– Что случилось? Почему включал сирену?

Клаус с усилием махнул рукой в сторону кормы и, заикаясь, ответил на все вопросы сразу:

– Там… Там был только что господин Вальтер… А теперь его нет… Совсем нет!

– Как это – нет? Что ты мелешь, братец? Где мой сын? – Дункель схватил моряка за грудь – затрещала крепкая материя, потому как сенатору почудилось, что в команде заговор и первой жертвой этого заговора стал его младший сын. – Где Вальтер – убью!

Рулевой не посмел даже подумать о сопротивлении, так был подавлен случившимся.

– Не знаю, господин сенатор… Он сказал, что хочет покурить… Взял стульчик вот отсюда, из-за нактоуза… А теперь стульчик есть, шляпа надета на уключину, но молодого господина… нет! Смотрите, там какие-то листки бумаги на стульчике, ветром край поднимает!

Степан Чагрин хотел было пройти на корму, но Отто Дункель резко, словно на военном судне, скомандовал:

– Всем стоять! – Еще не зная ничего конкретного, он интуитивно почувствовал, что случилось такое несчастье, какого он и предвидеть себе не мог. – Я сам посмотрю, что там такое…

Экипаж и пассажиры замерли, кто где стоял. Приметив, что Фридрих взял перепуганную баронессу под руку и вместе с ней отошел от рубки к мачте, где был и Карл, прошел на корму к стульчику, поднял уключину и едва успел прихлопнуть рукой листки бумаги, когда ветер попытался смести их за борт. Один из бланков он узнал сразу – это была та самая злосчастная телеграмма, которую он написал, но не отправил, а выбросил в мусорную корзину там, в гостинице. На втором листке – копия телеграммы, слово в слово – от Гюнтера Цандера с роковым известием от верного соратника из Виндхука! Как она попала к Вальтеру? «От проклятого Тюрмахера! Это он подсунул ее Вальтеру, и сын все узнал!» – Отто машинально пробежал глазами до буквы знакомый текст, словно еще раз хотел убедиться, что никакого подлога нет! «Мельбурн, почтамт, до востребования, Отто Дункелю лично. В день вашего отъезда куда-то пропал Вилли Тюрмахер. Веду розыск в больницах и моргах. Дома несчастие, под машину попала Амрита, скончалась, все убиты горем. Гюнтер Цандер».

Отто перекривил рот в запоздалом сожалении, в сердцах скомкал телеграмму, сунул ее в карман брюк, развернул третий лист, сложенный вдвое – из него на палубу упала фотография Вальтера, вернее, часть семейной фотографии, которая до этого часа стояла у него на столике. На разлинованном листке из судового журнала рукой Вальтера было написано его предсмертное послание. «Отец, я знаю исполнительность фашиста Цандера, его бульдожью хватку! Он отлично выполнил твое указание как разлучить нас с Амритой. Уходя из жизни, не тебя проклинаю. Проклинаю Гитлера, который сделал тебя таким жестоким… Не ищите меня, я буду уже глубоко, я ухожу к любимой моей и несчастной маме и к моей жене Амрите, которую ты, отец, приказал убить. И тем самым, как обезумевший Геракл, убил собственного сына! Прощайте. Об одном прошу, отец – оставь морякам жизнь! Но не так, как китобоям в шлюпке, бросив в океане на жуткую смерть. Дай им возможность вернуться к женам и детям, иначе Бог окончательно отвернется от тебя, как отвернулся сын… – Отто качнулся, но не из-за того, что яхта кренилась на волнах, а от внезапного прилива крови к голове. Словно угоревший, чувствуя звон в висках, он перевернул лист, дочитал письмо до последней строчки. – Выполните мою предсмертную просьбу, отец и брат. Когда будете на могиле мамы, вставьте в рамку это мое фото, и тем несчастный сын снова соединится с любимой мамой… Еще раз – прощайте и простите, как прощаю, уходя, вас я, сын и брат Вальтер».

Холодный пот окатил Дункеля – лоб, виски, за ушами и по спине потекли крупные капли. Он медленно сел на стульчик, даже не убрав жесткой фанеры, и чтобы не повалиться на палубу, широко расставил ноги, уперев в них острые локти. Пальцы непроизвольно рвали в мелкие клочья бланки телеграмм, и ветер уносил обрывки, разбрасывая их – словно прощальные цветы на могильный холмик – по темным волнам. Вдруг ему вспомнились глаза служащего на телеграфе в Мельбурне! Он знал наверняка, что эту телеграмму кто-то скопировал! И вероятнее всего, по приказу начальства! Ловко сработал проклятый клоун! Ловко! И после смерти сумел нанести ему такой сокрушительный удар…

«Догнала меня штегмановская торпеда! Догнала и саданула в самое сердце! Отомстил за «Викторию» крепко, почти на равных… Только я еще жив и иду к цели, а он, Виктор Штегман, уже там…» – очнулся от тупой боли – стиснутые челюсти заныли, и Отто вынул платок, утер лицо, попытался выпрямиться, чтобы дышать свободнее, без этого надсадного теснения в груди, когда каждый вдох дается с таким трудом, будто ребра потеряли всякую эластичность и превратились в ржавые шпангоуты корабля, давно выброшенного бурей на песчаный и безлюдный берег…

Кугель видел, что его фрегаттен-капитан разорвал какую-то бумагу, обескураженный или сильно потрясенный, сидит на корме. Он повернулся к Карлу, рядом с которым навзрыд плакала баронесса Марта, тщетно пытаясь найти в кармане ночного халата носовой платок.

– Боже мой… Карл! Что же это такое? – Марта едва держалась на ногах, пытаясь вникнуть в причину трагедии, но похоже, разум пока не подсказывал ей нужного ответа. – Куда мог деться Вальтер? Да, может, он в каюте спит? Или в туалете потерял сознание?

– Боюсь, Марта, что Вальтер ушел от нас сам, совсем ушел, – сквозь спазмы в горле прохрипел Карл, вспомнив последние разговоры с младшим братом, как бы заново увидев его опустошенные глаза, вникая в его переживания. – Эх, брат, брат… – с трудом оторвав ноги от палубы, он прошел на корму, мимо безмолвной команды, среди которой только механик Степан Чагрин что-то угрюмо ворчал на своем языке, злое и непонятное. Карл легонько тронул отца за плечо. Отто поднял голову – по щекам Железного Дункеля катились слезы.

– Отец, объясни мне, что же случилось?

Отто отвернулся, чтобы ядовитый лунный свет не раздражал глаза, тяжело вздохнул:

– Вальтер… оставил нас. Читай, это его последнее слово. Как я жалею, что не смог переломить себя, переломить в себе этот предрассудок… Пусть бы женился на своей индианке, а теперь…

Карл принял лист из пальцев отца, повернулся, чтобы было светлее, прочитал письмо и опустил руки.

– Почти слово в слово, – тихо сказал он и отдал отцу бумагу, которая нестерпимо жгла пальцы.

– С чем «слово в слово»? – Отто поднял на сына вопросительный взгляд. – Ты уже читал что-нибудь подобное?

– Вчера я разговаривал с Вальтером. И он говорил мне эти же слова, и про фашистов, и про китобоев. Только о своем… уходе не сказал напрямую, лишь полупрозрачными намеками. Но при желании я мог бы догадаться, отец, что он уже на грани срыва. Мог, а не хватило выдержки довести разговор до конца. Думал, просто блажит наш Вальтер, напускает на себя лишней печали, ковыряет несуществующую болячку… А он уже знал что-то такое, о чем мы и не догадывались. Знал, но молчал почему-то… Что будем делать? Вернемся домой или продолжим плавание дальше?

Отто изодрал письмо сына в клочья, с обидой или даже со злостью кинул обрывки за борт.

– Видишь, он даже на фотографии… отрезал отца и брата от себя!.. Возьми, если будем в Берлине, выполним его последнюю просьбу. А вообще я знал, что мой младший сын не античный атлант! Но не думал, что у него душа в теле держится на гнилых нитках… Не моя вина и не моя порода сказалась в нем, не моя!

– А что… с Амритой случилось? – Карл попытался заглянуть отцу в глаза, но тот смотрел на север, за корму, где осталась могила Вальтера, могила без памятника и без похоронных венков… – Ее и в самом деле… убили?

Отто Дункель уже стоял у края пропасти и ему нельзя было делать неосторожного, рокового шага. Потеряв Вальтера, он не мог потерять еще и Карла, даже в обмен на все сокровища Посейдона, которые лежат на бескрайнем дне мирового океана!

– Да нет же! Я просил Цандера подыскать Амрите и тетушке Ранджане другое место службы с приличным жалованьем, но подальше от Виндхука, чтобы они с Вальтером больше не встречались. А он вбил себе в голову какую-то детективную версию… – Отто провел ладонью по лицу, стер непрошенные слезы. – Марта, вижу, опять перепугалась. Бедняжка, вместо отдыха ей приходится переживать лишние стрессы.

Карл невольно поежился – такое горе в семье, а он о переживаниях чужой женщины заботится! Хотя как сказать! Не займет ли молодая баронесса более прочное место в сердце отца, чем таковое было у несчастного Вальтера в последнее время? Все может быть теперь, но родного брата она Карлу все равно заменить не сможет, при всем к ней уважении.

Отто посмотрел на пробитую уключиной шляпу, и Карл сдернул ее, увидел на дне шлюпки разукомплектованный акваланг, не нашел второго пояса и сказал об этом отцу.

– Он и написал в письме, что будет глубоко, чтобы не искали. – Отто с усилием поднялся на ноги, повернулся к рубке. Команда ждала объяснений, не расходилась, кто сопереживая, а кто и равнодушно, повидав на своем веку и не такие трагедии, как самоубийство молодого и богатого человека, почему-то пресытившегося жизнью.

– Вижу, друзья, вы хотите знать, что случилось? – говорить чужим людям было невероятно трудно, тем более о таком происшествии, но говорить было надо, иначе в сознании людей начнут возникать свои домыслы и предположения. – Случилось то, чего я давно ждал и… боялся. Вальтер по своей воле ушел… Его психика была основательно подорвана еще во младенчестве, в военном Берлине, когда он едва не погиб в затопленном метро. Весь вопрос был только в том, сколько он сможет прожить, когда этому случиться. И такой роковой час для моего сына наступил именно сейчас… Идите спать, если сможете. А ты, Клаус, сдай вахту Роберту и идем в мою каюту, хочу порасспросить о сыне. – Отто повернулся к Кугелю: – Фридрих, подежурь с рулевым. И следите за левым траверзом, чтобы не проскочить нам мимо нужного острова. Баронесса, прошу вас, успокойтесь. Все в воле Божьей. Я перед сыном ни в чем не виноват… Взял его в путешествие в надежде, что отдохнет на море, окрепнет душой и телом, а вышло совсем иначе. – Отто лгал и благодарил Всевышнего, что было темно и Марта не видела его бледного лица, не могла судить по глазам о том, что в душе Железного Дункеля не все благополучно…

Карл хотел пройти в каюту следом за Клаусом, но отец по-немецки попросил его остаться с Кугелем:

– Не надо оставлять его один на один с взбудораженной командой. Вдруг начнут подбивать боцмана, чтобы прервал путешествие и повернул назад, не дав нам возможность сделать то, ради чего мы и забрались в такую океанскую глухомань.

– Хорошо, отец, я только оденусь, а то выскочил в майке… Я в одну минуту управлюсь, – согласился Карл и направился к себе. Словно ожидая засаду, напрягшись телом, ногой открыл дверь каюты, где, казалось, еще колыхался воздух от возбужденного голоса Вальтера… Но все это было уже в прошлом, только в памяти, а наяву никогда не повторится – ни его слова, ни его взгляд, ни горестное выражение лица…

– Проходи, Клаус, садись к столу. – Отто Дункель вошел в каюту, сел на диван, завернув угол неубранной постели. Через открытый иллюминатор, когда яхта поднималась правым бортом, ярким снопом каюту прочерчивал лунный свет, как бы разделяя пространство между сенатором и настороженным рулевым, который сел на кресло в угол между столом и переборкой. Сел так напряженно, как будто на электрический стул в американском суде, о котором приходилось так много слышать, а теперь сам ждал страшной секунды, когда подключат ток и начнутся страшные мучения…

– Расскажи мне все, о чем вы говорили с Вальтером после ухода Кугеля в каюту, – тихо попросил Отто, делая ударение на слове «все». Вроде бы попросил, но по интонации это было страшнее любого приказа, отданного даже в крикливом тоне!

– Хорошо, герр Дункель, – нервничая и дрожа голосом ответил Клаус. Грудь его наполнилась стужей, словно квартира зимой через раскрытую настежь дверь. Он потеребил правое ухо, сосредотачиваясь, ноги поставил поближе к креслу, чтобы можно было в любую секунду вскочить и пустить в ход кулаки, защищая себя – знал, с кем имеет дело! – Значит, так. Когда ваш сын Вальтер сменил господина Кугеля на вахте, он попросил у меня штурвал, чтобы я немного посидел на кресле и покурил сигару. Сигарой он угостил меня сам, я не выпрашивал…

– Я знаю Вальтера, Клаус, – все тем же тихим голосом проговорил Отто. – Говори дальше, так же подробно.

– Дальше… Когда мы закурили от моей зажигалки – свою ваш сын оставил в каюте и не хотел будить брата, отыскивая ее в темноте. Я спросил, есть ли у него дети. На это Вальтер сказал… – Клаус сосредоточился, напряг память, чтобы более точно передать разговор, – сказал, что у него нет ни матери, ни жены, а тем более детей. И добавил, что детей не будет вообще. Я рассказал о своей многолюдной семье, а потом уточнил, почему он не будет иметь детей? Простите, герр Дункель, я подумал о вашем сыне плохо. Плохо, как о мужчине, – вновь отвлекся Клаус на извинения, стараясь держать в памяти каждое произнесенное слово, понимая, что разговор для него лично может иметь скверные последствия.

Отто молча, взмахом кисти правой руки дал понять, что принимает эти извинения, но через время не выдержал и задал уточняющий вопрос с подтекстом:

– Вальтер пояснил, в чем причина? Почему у него не будет детишек? Что он сказал?

– Ваш сын ответил, что его жену… убили, – сказал и сжался, заметив, как у сенатора по щекам прошла нервная судорога.

– Вот как? Кто же убил его жену? – Отто пронзил рулевого таким взглядом, что Клаус невольно вспомнил пантеру перед прыжком – видел однажды эту зверюгу в диком лесу, едва не поплатился жизнью за свое неуместное любопытство. Увидел теперь глаза сенатора Дункеля и понял – одно опрометчивое слово, и он не поднимется из этого уютного кресла. Живым не поднимется, а мертвого выбросят за борт, это так же верно, как то, что его при крещении назвали Клаусом.

– Он не назвал никого, герр Дункель, – пошел на хитрость Клаус, стараясь говорить как можно спокойнее. Он мужественно выдержал поединок глазами с этим страшным человеком. – Не назвал и место гибели… Я не стал уточнять, подумал, может, в аварию попала его жена, или при первых неудачных родах скончалась… Мало ли в жизни случаев бывает подобные этим?

– Больше Вальтер ничего не говорил? – Глаза Отто Дункеля снова испытующе уставились на Клауса. Рулевой вытянул было затекшие ноги, но тут же снова поджал, как будто их могло обжечь ритмично врывающимся в каюту пучком желтого лунного света.

– Сказал, что пойдет на корму курить и думать. Отдал мне почти полную коробку сигар. Я ее не трогал, герр Дункель, она так и лежит в рубке, могу вернуть… Тогда я предложил Вальтеру складной стульчик. Он вырвал лист из судового журнала, объяснил, что напишет письмо. Кому? Не пояснил, хотя у меня и вертелся на кончике языка вопрос – кому можно писать из середины океана? И как такое письмо отправить домой? Вальтер прихватил со стола авторучку и ушел к шлюпке, а я встал к штурвалу, достал сигару и тоже закурил.

– Через сколько минут, примерно, разумеется, ты заметил… его отсутствие? – уточнил Дункель, пытаясь по лицу рулевого угадать, все ли говорит Клаус? Или утаивает что-то важное? «Скорее всего, что-то утаивает, из боязни за свою жизнь! Не может быть, чтобы Вальтер даже словом не обмолвился перед смертью, что за причина толкает его на самоубийство? Не открыл постороннему человеку, кто убил его Амриту? Что-то плохо верится… Человек должен был выговориться, прежде чем уйти из жизни…»

– Не менее двадцати минут прошло, герр Дункель. Он не мог бы пройти в каюту незамеченным мною, я все время смотрел вперед через лобовое стекло. Да и вахтенные моряки его увидели бы, они сидели у мачты, не спали. Я закрепил штурвал и решил позвать вашего сына – мне вдруг послышался странный вскрик и посторонний плеск у борта… Выглянул из рубки, позвал его два раза, громко позвал, но он не откликнулся. Когда обошел рубку – увидел пустой стульчик и надетую на уключину шляпу. С испугу едва не упал на палубу, потом снял спасательный круг, кинул за корму, снова крикнул, чтобы дать ему знак, если он вдруг упал по неосторожности…

Сенатор Дункель до хруста в суставах стиснул пальцы, а Клаус мысленно перекрестился, радуясь, что смекнул промолчать про фашистов, про то, что Вальтер предрекал смерть всей команде, «как только на солнце блеснет золото». Он теперь был уверен на все сто процентов, что к смерти жены Вальтера приложил каким-то образом свою железную руку и этот господин сенатор, по заверениям боцмана Майкла такой щедрый и отзывчивый к бедным людям…

«Молодой господин, так мне думается, женился против воли отца. К тому же имя жены не европейское… Амрита, так, кажется, называл Вальтер свою супругу, – вспомнил Клаус. – Ба-а, неужели чернокожая? Ну-у, тогда и свинье понятно, чьи отруби она жрет! Этого богатые господа не прощают даже собственным детям! Вот тебе и разгадка семейной трагедии». – Моряк развел руками, вздохнул, изобразил на лице скорбь, каковой и положено быть в минуту, когда рядом сидит человек, полчаса тому назад потерявший сына.

Отто Дункель молчал долго, с горечью и тоской в душе сознавая, что уход Вальтера нанес ему не только невосполнимую родительскую утрату, но и подорвал силы экспедиции в самый ответственный момент плавания. «Нас осталось всего трое! Трое против семерых.

Даже если Горилла Майкл примет нашу сторону, на что надежды теперь очень мало, нам придется чертовски трудно! Ведь кому-то надо будет находиться на палубе, кому-то опускаться под воду в акваланге! Эх, дьявол, какую промашку я сделал! Надо было с собой взять еще и Цандера! Вот на кого можно было бы положиться, как и на Фридриха! Поздно жалеть! Гюнтера не вызовешь телеграммой. А что, если…» – Отто еще раз внимательно осмотрел сидящего перед ним рулевого, и решился – выбирать, собственно говоря, было не из кого! Не Русского же Медведя звать себе в сообщники!

– Послушай, дружище Клаус. – Отто продолжал говорить тихо, на родном языке, словно боялся, что каюта нашпигована подслушивающими устройствами Кельтмана. – Ты один среди этой команды нам родной по крови. По этой причине я и хочу быть с тобой предельно откровенным. Ты готов меня выслушать внимательно?

Клаус Кинкель вскинул рассеченную бровь, взглядом профессионала посмотрел в лицо сенатора, стараясь определить, насколько опасен очередной противник. И не на боксерском ринге, а в более коварной жизненной ситуации, где отсутствуют всякие правила чести и понятия о порядочности.

«Кажется, что я ему для чего-то нужен, – смекнул Клаус, не зная еще, радоваться этому или, наоборот, опасаться подвоха. – Если я ему действительно нужен, тогда помозгуем, как это наилучшим для себя способом употребить в свою пользу… У меня не много вариантов счастливо выбраться из этой пикантной истории, если судить о тех предупреждениях молодого Дункеля, которые сорвались у него с языка в минуту негаданного откровения… Итак – решено, начнем встречную разведку боем!»

– Я вас слушаю, герр Дункель, – так же по-немецки и негромко ответил Клаус и сделал легкий поклон головой, выказывая этим почтение к сенатору.

– Так вот… Во-первых, о цели нашего плавания… Вальтер, случайно, не говорил тебе, что мы вышли в море не просто полюбоваться океаном и почувствовать на щеке соленые брызги шторма! Нет? Ну да и не важно теперь… Я намерен отыскать в одном укромном местечке сокровища, которые лежат там почти сто лет!

– Ого-о! – непроизвольно вырвалось у Клауса, хотя из слов Вальтера он имел кое-какую догадку, коль скоро тот упоминал о золоте. Выходит, то было откровение, а не бред человека, уходящего из жизни не в своем разуме… Клаус подался сутулыми плечами вперед, как если бы уже раздался удар судейского гонга перед началом второго раунда – первый он провел, оказывается, вполне успешно.

– Клянусь священными водами Стикса! – Отто говорил, а сам неотрывно следил за выражением лица собеседника, уловил искусно выказанную мимику легкого недоверия, которую Клаус тут же напустил на себя. – Понимаю тебя, дружище, понимаю. Немножко похоже на сочинение господина Стивенсона с его «Островом сокровищ», но это действительно так! Одного боюсь, Клаус, как бы и финал не получился плачевным, как в той книжке! А что, если боцман Майкл сыграет с нами такую же скверную шутку, как одноногий Сильвер? Узнает о сокровищах, взбунтует моряков и те сами кинутся искать то золотишко…

– Да-а, это будет удар ниже пояса, господин сенатор! – Клаус даже взмок, для себя неожиданно – вон как оборачивается их увеселительная поначалу прогулка! Потеряв сына, господин Дункель изрядно напугался. А стало быть, есть стопроцентный шанс…

– Вот именно, Клаус! А я хочу добыть то сокровище со… – Отто едва не проговорился, что золотые слитки лежат на морском дне, да спохватился, – добыть с того острова и честно наградить каждого моряка. Но для этого надо держать команду в абсолютном повиновении, иначе… ты сам прекрасно понимаешь, Клаус. – Отто умолк, хлопнул ладонью о колено, сменив положение ног.

– Поножовщина пойдет, герр Дункель, начнется дикая поножовщина! Будьте уверены, у кого-нибудь не выдержат нервы… Достаточно одного слова, взмаха руки, и такое начнется, что святым на небе тошно станет смотреть на нашу яхту! – Клаус умышленно подлил масла в огонь, чтобы сенатору легче было дальше вести разговор в русле, которое нужно было Клаусу. «Так и есть – он нуждается в моей помощи, а я нуждаюсь в его сокровищах, которые и в самом деле где-то уже рядом».

– Вот и я этого боюсь, – подтвердил свои опасения Отто. – И нам троим с командой не справиться, разве что пустив в ход оружие… Но тогда как объясняться с полицией? Спросят, куда делись моряки? Не скажешь ведь комиссару, что команда пошла домой по дну моря, будет этак лет черед десять, ждите… Вот я и подумал, не согласишься ли ты мне помочь? Ни на англосаксов, ни тем более на диких азиатов, или на русского с негром нам надеяться не приходится. Чужие – они и есть чужие, в любую минуту могут воткнуть нож в спину.

Клаус почувствовал в теле легкий жар. «Кажется, у меня намечается такой контракт, о котором и мечтать раньше не приходилось! Только бы не промахнуться, не продешевить… И если даже слова Вальтера окажутся пророческими, то все же лучше стоять на стороне вооруженных пассажиров, чем против них с голыми руками».

– Я вас понял, герр Дункель. – Клаус говорил серьезно, чтобы не показаться сенатору человеком беспечным и увертливым в делах. – Вы хотите рассчитывать на меня, если вдруг команда ошалеет при виде… – чуть не сказал «при виде золота», о котором упомянул Вальтер, да спохватился, – при виде сокровищ. Я вас правильно понял?

Отто Дункель откинулся на спинку дивана. И его лицо приняло строгое выражение. От недавних волнений, вызванных смертью Вальтера, внешне не осталось ни малейшего следа, словно сенатор сказал себе: что было – прошло, впереди другие заботы.

– Именно так, Клаус. И мне кажется, мы могли бы с тобой договориться, как два порядочных и честных человека.

«О порядочности и честности нашей будет судить Господь, когда придет время предстать перед ним, – подумал Клаус, продолжая как бы в раздумье тереть правый висок. – А на грешной земле надо думать о том, как прожить сносно!» – И коротко, чисто по-деловому спросил:

– Сколько положите за службу?

– Вот это толковый вопрос! – порадовался Отто и без колебаний назвал свою цену. – Пятьдесят тысяч фунтов стерлингов, Клаус. Десять тысяч наличными сейчас, прямо в этой каюте, остальные чеком или сокровищами, если захочешь, по возвращении в Мельбурн или в наши края, в Нимибию – тебе решать самому.

У Клауса даже в голове загудело, как будто вторично пропустил тот роковой удар кубинца – о такой сумме он и помыслить даже не смел, не то чтобы самому произнести вслух! «Спасены! Мы спасены от нищеты и унижения! Слава Всевышнему, теперь у меня будет собственный спортивный клуб!»

– Зер гут, хозяин! – Клаус встал, словно перед алтарем в церкви, и перекрестился. – Клянусь жизнью детей, герр Дункель, до конца нашего совместного плавания я в полном вашем распоряжении. Как моряк и как личный телохранитель, мне все равно, лишь бы иметь на руках контракт.

– Отлично, Клаус! – Отто потер руки, не утерпел, поднялся с дивана, открыл дверцу навесного шкафчика. – По такому случаю закрепим наш договор письменным контрактом и рюмкой коньяка. Выпьем, Клаус, сначала за упокой души моего несчастного сына Вальтера… Пусть морской царь примет его к себе… ласково.

– Аминь! – Клаус еще раз перекрестился, выпил, принял от сенатора половинку плитки шоколада, откусил.

Через двадцать минут при слабом свете аварийного фонаря они составили и подписали контракт. Сложив бумагу и наличные десять тысяч в грудной карман, Клаус Кинкель хотел было идти в кубрик немного отдохнуть после ночной вахты. Но почти у двери Отто остановил его новым и неожиданным предложением:

– Вот что я решил еще, Клаус. Забери свои вещи и переходи в каюту, где теперь остался один Карл, займешь диван, на котором спал Вальтер.

Клаус полуобернулся к Дункелю, в недоумении хотел спросить, чем вызвано такое переселение, но сенатор не заставил ждать с пояснениями:

– Так твоим деньгам надежнее, да и команда будет знать, что ты на нашей службе… И удар в спину не нанесут, и сонного в койке не придушат, если вдруг начнут плести заговор. С моряками о нашей беседе, особенно про сокровища, не говори, чтобы не настраивались заранее на какое-нибудь непродуманное действие. Завтра, я полагаю, будем уже на месте, тогда все и узнают о цели путешествия. Два-три дня добросовестной работы, и моряки будут иметь столько, сколько за всю жизнь им не заработать. Но пусть ведут себя прилично – вот об этом можешь их предупредить от моего имени.

– Я дам им понять, что смирное поведение в их собственных интересах, хозяин. В противном случае пусть пеняют на себя. – Клаус, широко расставив ноги, неловко поклонился Дункелю. Стараясь не заваливаться на качке, надавил на дверную ручку и вышел из каюты.

Степан Чагрин, покинув утреннюю вахту у шкотовых лебедок, уже ступив на трап в кубрик, услышал, как спускавшиеся вниз Чжоу Чан и Есио Кондо тихо переговаривались, сокрушенно вздыхая о новой неприятности, которая произошла на яхте.

– Что, братцы, плохи наши дела? – спросил Степан, с опаской поглядывая вверх вдоль трапа: не стоит ли там кто с длинными ушами?

– Ой плохо, ой плохо… Дурной знак – сам себя утопил. Зачем утопил? Такой молодой, живи-живи надо много лета! Жену люби, детишек рожай, работа делай. – Коверкая общий для них английский язык, китаец Чжоу гладил реденькую бородку, пропуская длинные мягкие волосы с первой сединой между темными пальцами. – Тебе, Штефан, страшна есть?

Степан решился пойти на откровенный разговор, понимая, что терять им всем нечего… «Шлиссен, шлиссен, шлиссен!» – эти недавно им услышанные слова были пропитаны такой лютой ненавистью, что не давали покой, вновь и вновь будили с годами притупившееся было чувство угадывать опасность, которое выработалось в нем за тяжкие годы войны и лагерных испытаний на выносливость…

– Я достаточно изучил немцев, воевал с ними, был у них в плену, видел крематории и людей, которых грызли живыми немецкие овчарки… – Степан уселся на свою подвесную койку и рукой пригласил моряков разместиться рядом, чтобы можно было говорить совсем тихо. – Почему я так напуган? Да потому, что наш новый хозяин совсем несколько дней назад в разговоре с Кугелем не сдержался и едва не захлебнулся словами, что ему очень хочется кого-то «стрелять, стрелять, стрелять!». А кого здесь можно стрелять, в такой океанской глуши? Альбатросов? Птица не съедобная, да и не голодаем мы. Китов? Мы не китобои, у нас нет гарпунной пушки. Даже винтовок они с собой не взяли. Самих себя они стрелять не будут, себя немцы любят сверх всякой меры, это я хорошо знаю. Остаемся, братцы, только мы, команда яхты. Куда хозяин гонит яхту? Почему все время на юг, а не к теплым островам, где обычно отдыхают знатные господа? Не знаете?

Его молчаливые собеседники почти разом одинаковыми жестами рук дали понять, что это сверх их понятия, потому как за все годы еще ни один турист не заплывал так далеко к югу, до самых Оклендских рифов, которые давно уже пользуются у моряков дурной славой…

– И я не понимаю. Потому и волнуюсь – не простая это прогулка, ох не простая, братцы! Так что будем всегда начеку, в случае какой беды надо нам держаться вместе и не моргать глазами! – и как знак особого доверия протянул руку китайцу. Чжоу пожал ее, сидя на кровати, потом несколько раз часто-часто кивнул головой, давая понять, что слова Степана нашли отклик в его душе. Есио Кондо тоже принял руку механика, пожал ее, растягивая слова, сказал свою точку зрения на ситуацию:

– Моя понимал, все понимал, урусска Штефан, сипасибо. Я был в Маньчжурия, воевал Квантунская армия, тоже попадал плена. Урусский солдат меня не убивал, в большая печка головой не совал, как совал пленный злой немец, да! Меня мала-мала держали в деревня Ширяевка, совсем недалеко от города Уссурийска. Старая омма[7] Анна Довгуль – я ее холосо помню! – давал молоко, хилеб, картошка, сипасибо ей. Я для печка дрова пилил-колол. Тайга два года работал, домой Хокайда поехал, да.

– Хорошо, брат Есио. Между простыми людьми всегда больше понятия братства, чем между сенаторами и министрами, будь они все неладны! Я иду к боцману, буду с ним говорить. Он над нами старший, ему и заботиться о том, чтобы команда невредимой и, по возможности, здоровой возвратилась в Мельбурн, к своим семьям. Нам бы и негра к себе притулить, да он робкий какой-то, все оглядывается, будто чего-то боится и молчит. Я пошел.

– Карасо, карасо, – прошептал Есио. Степан встал, приподнялся по трапу и выглянул поверх палубы – из рубки вышел Кугель, поднес к глазам бинокль, при первых проблесках утренней зари рассматривал невысокие скалы-рифы начавшегося Оклендского архипелага.

«Что они ищут здесь? – размышлял Степан, пригибая голову, чтобы сенаторский подручный не приметил его. – Неужели намеки боцмана на то, что Дункель щедро одарит всю команду после возвращения в Мельбурн, связаны именно с тем, что мы лезем дьяволу в пасть, в эти Окленды, от которых моряки бегут, как грешники от Старого Сатаны! Ну, хватит тебе, Ядро пузатое, торчать на палубе, иди в рубку! Вот та-ак, а то мне не пробраться к нашему адмиралу…»

Фридрих действительно, внимательно осмотрев неровные скалистые выступы рифов, торчавших из морской поверхности, вскоре ушел в рубку, и Степан ради осторожности потихоньку вылез на палубу, согнувшись, обошел гик и надавил на ручку – дверь в каюту боцмана была не заперта и самого Майкла не было, зато его голос через стенку чуть слышался из ходовой рубки. Степан прошел в каюту, сел на стул рядом с маленьким столиком с тремя выдвижными ящиками. На столике семейная фотография в простенькой деревянной рамке с незатейливым резным узором по периметру. У двери на крючках верхняя одежда, плащ-дождевик, на полу резиновые сапоги и мягкие тапочки – Степан знал, что боцман страдает выросшими на суставах ног шишками и не может долго быть в грубой обуви…

«Странные мы все-таки люди – нас беспокоит жесткая обувь, а о близкой смерти и не задумываемся, делаем вид, что она не на нас идет с острою косою…» – подумал Степан и чуть отодвинулся в сторону, чтобы в иллюминатор кто-нибудь не заметил его голову.

Майкл пришел минут через пятнадцать, и когда переступил через маленький порожек, приглушенно вскрикнул, не сразу сообразив, кто именно сидит в полутемной каюте.

– Ты чего это, Майкл? Аль нечисть какая лохматая привиделась? – сдержанно хохотнул Степан, убирая ноги, чтобы боцман мог пройти.

– Фу-у, это ты, Штефан… – Майкл даже в лице сменился, прикрыл за собой дверь, повесил на крюк пиджак, который принес в руке. – Почудилось, будто Кугель подкараулил меня! Вроде только что вместе сидели в рубке и – вдруг здесь! Надо же, спина взмокла от страха!..

– Вот как? Выходит, и в твою душу вкралось беспокойство? – прошептал Степан, потянулся рукой к иллюминатору, опустил стекло и закрепил его на нижний винт. – Я только что говорил с восточными соседями. И у них тоже сердечки не на месте, думают про взлетевшую на воздух «Викторию», про китобоев, про младшего Дункеля. В общем, боцман, нам есть о чем теперь подумать вместе.

Майкл словно лев в тесной клетке, чуть прихрамывая – не сменил ботинки на тапочки, – начал ходить по каюте – три шага от стола к двери, три – обратно. Он великолепно понимал ответственность за судьбу доверенных ему моряков, за благополучное возвращение яхты в Мельбурн. И в то же время соблазн прилично заработать у сенатора Дункеля и тем обеспечить безбедное существование семьи был слишком велик, притягателен до навязчивости даже во сне.

«Но оставит ли сенатор свидетелей преступления? – мучили его сомнения не одну уже ночь. – В том, что Дункель угнал яхту, пусть и зафрахтованную и прилично оплаченную страховкой, сути дела не меняет! Они с Кельтманом такой вариант не обговаривали, значит, надо возвращать яхту владельцу обязательно».

– Ты думаешь, Штефан, что «Виктория» действительно взорвалась не на мине, а была подорвана каким-то образом? Но каким? Неужели они поступили отработанным на пиратской шхуне «Медузе» способом? Но почему ты в этом так уверен? У тебя есть какие-то доказательства? – Майкл спрашивал, а сам словно бы выигрывал время на обдумывание главного – как же вести себя дальше? С кем быть в критическую минуту, если таковая действительно наступит на «Изабелле»? Хотя и название у яхты теперь черт его знает какое – «Хепру».

– Я просто уверен, что это дело рук сенатора. И его толстопузого штурмана! – тихо, но с железной настойчивостью в голосе высказался Степан. Зеленые глаза механика потемнели, он поджал губы, преодолевая внутренний предостерегающий голос разума – понимал, что если боцман предаст его сенатору, то живым он не встанет больше с постели! И в то же время знал, что и умалчивание больше преступно – Майкл должен сбросить розовую пелену с глаз и не поддаваться льстивым словам коварного фашиста. Потому и добавил еле слышно: – Помнишь, когда мы стояли в порту Опонони, у нас там была неожиданная ночная стоянка. Зачем она потребовалась Дункелю? То спешил, как на пожар, а то вдруг, возвратившись с прогулки в город, решил встать на долгий якорь! Так вот, выпив за ужином кофе, я долго не мог уснуть, да к тому же негр, завалясь на спину, храпел как бегемот. Иллюминатор в кубрике был открыт, а у меня слух, как у летучей мыши. Неожиданно различаю – кто-то тихонько разговаривает на палубе – а вахтенных он почему-то сенатор никого не выставил! – потом непонятное шлепанье, словно передвигалась гигантская лягушка, что-то плеснулось за бортом, между яхтой и причальной стенкой… Не вытерпел, встал посмотреть – вдруг местные воришки пробрались на яхту? Вылез по трапу наверх, а у борта сам сенатор Дункель! Увидел меня, вздрогнул, постарался незаметно бросить на палубу страховочный конец… А сам все же ногой наступил на него, чтобы он не ускользнул совсем в воду, так что и не вытянуть того, кто был там, на другом конце, и наверняка под яхтой «Виктория»!

– Ты говоришь – наступил ногой на страховочный конец? – Боцман резко остановился, маленькие глаза зажглись недобрым огнем, и он в упор уставился на механика. «Неужели сенатор так ловко провел меня с моими же выдуманными минами? – ужаснулся Майкл. Он с яростью сунул пальцы в разрез рубахи, хотел поскрести грудь, да отдернул руку. – Ну и ловкач этот немец! Так хитро все устроил, что даже я попался на удочку, словно безмозглый малек!» – Так ты думаешь, что сенатор и Кугель вдвоем…

– Конечно! Он спустил под воду своего дружка Фридриха, как и там, у острова Кинга! Помнишь?… Вернувшись в кубрик, я сидел у иллюминатора приличное время, но дождался, пока этот жирный паук не вылез из воды по веревочной лестнице. Подумай, Майкл, зачем им было строить плот, спускать его для испытания вдвоем, да еще ночью? А для того, чтобы взорвать этот плот одновременно с «Викторией», под которую Кугель заранее подсунул мину… И рация вдруг вышла из строя… чтобы ты не известил Кельтмана о случившемся, но что наша яхта не погибла, а по-прежнему идет на юг, к холодным льдам. У нас в России есть такие любители купаться в ледяной воде, их называют «моржами». Но Дункель – не россиянин, и я не слышал, чтобы он увлекался ледяной купелью…

Майкл уронил голову на грудь и стоял, медленно раскачиваясь в такт бортовой качке. Он мысленно прокрутил в сознании события, происшедшие с момента выхода из Мельбурна. Вспомнил особый интерес сенатора к гостям яхты «Виктория», когда Майкл возвратился из поездки по магазинам Хобарта. Всплыло в памяти растерянное выражение лица Дункеля, которое было у него при известии, что на яхте-мателоте одного из пассажиров называют «господином инспектором». У Дункеля тогда даже вырвалось восклицание: «Не может быть!»

«Штефан прав – дело не чистое, если сенатор боится полиции… Похоже, мы и в самом деле угодили в лапы к пиратам! Не таким грубым и неотесанным, как у острова Кинга, а к образованным, из светского общества! Надо же – сенатор Дункель – пират! Или фашист, что в принципе одно и то же! Меня деньгами задабривает, переманивает на свою сторону… А потом? Главное, что будет потом? Отпустят живыми, а может, как «Викторию» взорвут или перестреляют на диком островке… Зачем сенатор Дункель перевел Клауса в каюту Карла? Неужели перекупил его? Да-а, Клаус теперь с ними, а у него кулаки боксера-профи! «Так приказал хозяин!» – вот что ответил второй рулевой, когда боцман спросил, зачем он собирает свои вещи и уходит из кубрика.

– У Клауса уже новый хозяин, – с раздражением заметил боцман и на удивленный взгляд Степана пояснил: – Он немец и, похоже, продался немцам со всеми потрохами! Пока ты сидел здесь, меня поджидая, он смотал свои вещички и переселился в пассажирскую каюту, к среднему Дункелю. Теперь вам стало просторнее, не так душно, а у меня на душе, – скаламбурил зло Майкл, – кошки когтями дерут!

– А я тебе что говорю! – Степан в бессильной ярости чертыхнулся. – Черт побери! Они точно готовятся к драке! Сенатор потерял сына, зато прикупил, как на невольничьем рынке, этого боксера Клауса!

– Ты прав, Штефан! Мы избавились от одних пиратов, чтобы оказаться в итоге на пиратской яхте, у которой даже название успели перекрасить! – Боцман увидел, что для Степана это сообщение в новость. – Как, ты этого не знал?

– За бортом я еще не разгуливал. – Чагрин был так поражен, что дальнейших пояснений попросил только широко раскрытыми глазами.

Майкл почти на ухо прошептал, что сенатор Дункель потребовал у него белой и зеленой красок, чтобы подправить ржавые места. На самом же деле Карл закрасил старое название и написал новое.

– Теперь мы плывем на каком-то чудовище «Хепру». Что за название – сам черт не разберет! Тут ты снова прав, Штефан, как сама английская королева – будем держать ухо востро! Роберта я сам предупрежу. Но без моей команды никаких враждебных действий против пассажиров не предпринимать… Может, удастся как избежать потасовки, доберемся до Мельбурна спокойно. Господи, ну зачем ты подсунул нам этих туристов! Жили себе спокойно, горя не знали…

Степан Чагрин, нервничая, подергал себя за бородку, согласился с боцманом, но от себя добавил:

– Я довольно сносно понимаю их язык, и если удастся что-нибудь узнать важное для нас – предупрежу.

Майкл согласно кивнул головой, словами не стал ничего добавлять, посторонился, чтобы пропустить сухощавого и небольшого ростом механика к двери. И неожиданно спросил то, что давно его интересовало, но о чем он не считал прежде нужным спрашивать:

– Штефан, а ты и вправду сотрудничал с гестапо?

Степан дернулся, как от удара кнутом по спине, резко повернулся к боцману, но тут же понял, почему он так спросил, и уже спокойнее ответил:

– Нет, Майкл! Я бил фашистов на Курской дуге! Крепко бил, пока мой танк не попал на минное поле и не подорвался… Контуженного, меня вытащили из горящей машины мои товарищи. А тут немцы пошли в атаку. Мы начали отползать по глубокой танковой колее, отстреливались до последнего патрона, потом с голыми руками кинулись на немецкие штыки… Меня взяли, потому как, вторично контуженный взрывом гранаты, даже двигаться толком не мог. Спасибо незнакомым ребятам, тащили на руках по очереди, не дали упасть на дорогу, иначе просто пристрелили бы меня. А так полуволоком, сотни километров пробороздил ногами по пыльным дорогам России, а потом уже окреп и сам таскал на себе слабых… В концлагерях наработался досытушки, пока не освободили англичане.

– Почему домой не вернулся? Побоялся чекистов? – допытывался до самой сути боцман, и его можно было понять: а что, если и этот русский механик так же служит немцам и сейчас, как, по словам Кельтмана, служил во время войны? Тогда и на него нельзя будет питать какую-то надежду в минуту испытаний…

– Мы тогда еще, в сорок пятом, не знали, как встречают на Родине бывших военнопленных. Это уже потом слух прошел по лагерям, что почти всех отправляют на принудительные работы в тайгу и в каменоломни… – Степан пояснил, что, когда бывших военнопленных передавали представителям Красной Армии, он в это время с аппендицитом лежал в английском военном госпитале, около месяца. Когда выписался – никого в лагере уже не было. Знакомый врач, уезжая в Канаду, присоветовал ехать вместе с ним, чтобы потом попасть на русский пароход и вернуться в Россию… А тут и слухи дошли, что за плен грозит не менее десяти лет новой каторги… – И такая меня обида взяла, Майкл, что разум помутился! Надо же! Так воевал с фашистами, имел награды, даже орден успел получить, – и на тебе – враг Отечества, предатель и возможный шпион!

И вот теперь полтора десятка лет мотает меня судьба по разным морям в надежде скопить денег и под чужим именем через Владивосток вернуться домой, на Волгу! А про сотрудничество с гестапо я наврал Кельтману, чтобы он без опаски взял на работу, – пояснил Степан и раздраженно махнул рукой: – Ну, да мне его мнение о моей персоне – как луне собачий лай! Я перед этим в нескольких местах пытался устроиться на работу, и везде на меня смотрели как на русского шпиона, отмахивались руками. Потом я придумал себе эту пакостную легенду, с ней и живу, чужой грязью измазанный. Но я сам себя знаю, и совесть моя перед Отечеством чиста!

– Теперь и мне все понятно… Иди, Штефан. У меня головная боль до сих пор не проходит от этих ночных передряг… Выпью таблетку и прилягу на часок… Если сенатор еще что-нибудь не придумает, нам в забаву, – непонятно к чему добавил Майкл, но Степан не стал уточнять, что за забавы он ожидает теперь со стороны пассажиров. Взявшись за ручку двери, не утерпел от реплики:

– Многое сейчас отдал бы я, чтобы в шапке-невидимке войти в каюту Дункеля и послушать, о чем они там сговариваются! Эх, Клаус, Клаус! Надо же – моряк, а продался за деньги! И кому продался – бывшим фашистам!

Отто Дункелю было о чем поговорить с верным другом. Самоубийство Вальтера потрясло обоих, надо было как-то отвлечься за рюмочкой коньяка, прийти в себя. Сидели, поминали покойника добрыми словами, строили догадки, каким образом злополучный бланк телеграммы мог оказаться у Виктора Штегмана. И порешили, что это он, выследив больного уже Али, проник к нему в каюту и выкрал телеграмму, оставив там уликой запах духов… Оставалось только догадкой, каким путем эта же телеграмма оказалась у индуса? Сам ли вытащил ее из мусорной корзины или еще как? Через того же Набеля, например. Набель мог дать ее с целью шантажа и попытки завербовать на свою сторону… Ну а в Мельбурне Штегман без труда смог заполучить копию телеграммы на его, Дункеля, имя. За деньги это сделать не так уж и трудно. Служащий телеграфа знал, да побоялся предупредить, дорожит местом работы…

Постучавшись, вошел Карл, утомленный, с темными кругами у глаз. Увидел накрытый по-мужски стол, коньяк, но не осудил отца. Захотелось и самому выпить рюмку, снять гнетущее состояние с души.

– Отец, в мою каюту с вещами пришел рулевой Клаус. Сказал, что по твоему приказанию. Зачем?

– Все верно, сынок, все так и надо… Я переговорил с Клаусом, и он охотно заключил со мной контракт. Будет выполнять обязанности личного телохранителя… Согласись, что в нашем положении это совсем не лишнее приобретение, – пояснил Отто с возможно спокойным выражением лица, хотя увидел, что такое объяснение встревожило сына. Он указал ему место рядом на диване, налил в рюмку, подвинул конфеты, фрукты. – Помяни брата… Как бы там ни было у него на душе в проклятую, или, вернее сказать, в роковую минуту его жизни, а человек он был добрый, матери и отцу преданный. Это его беда, а не вина, что с нервами так вышло… Выпей, сынок, и увидишь, что сердцу немного полегчает…

Карл присел, двумя глотками – чего раньше никогда себе не позволял! – выпил обжигающий напиток, развернул конфету, откусил. По телу прошла горячая волна, за ней вторая, ударило в голову и в ноги. Отец налил еще полрюмки, Карл выпил и начал чистить апельсин. Выпили еще и в третий раз.

– Как нелепо все получилось… Будто отрывок из какого-то драматического романа прочитал… Крепись, сынок. – Отто ласково обнял Карла за плечи, крепко прижал к себе, опасаясь, что вот-вот из глаз потекут слезы невосполнимой утраты. – Нам с тобой еще на ноги ставить твоих ребятишек, готовить их к этой трудной и коварной жизни.

Фридрих вздохнул шумно, словно морж, раздувая усы, перекрестился, покоси глазами в угол, но иконы там, разумеется, не было. Тяжело поднялся из-за стола.

– Пойду на вахту к Роберту. Не влепиться бы в рифы, попутешествуем тогда… пеши по океанскому донышку! Хо-хо!

– Иди, Фридрих. И распорядись приготовить команде поминальный по Вальтеру завтрак. А Майклу скажи, чтобы морякам выдал по стакану рома… на помин души моего Вальтера, – и уронил голову на грудь, пряча от верного друга повлажневшие глаза – и у Железного Дункеля, оказывается, есть в душе слабые струнки…

– Хорошо, мой фрегаттен-капитан, передам боцману, – ответил Фридрих и вышел из каюты. Некоторое время отец и сын молчали, думали о прочности жизни всей семьи.

В иллюминатор левого борта яхты светило над Оклендами огромное, бледно-оранжевое солнце.

– Идем на камбуз, сынок, позавтракаем и за дела… – Отто поднялся с дивана, словно отрешенным взглядом осмотрел каюту, стол, махнул рукой, отгоняя мысли о мирской суете. – Думается мне, что завтра можем достичь места, где лежит американский барк «Генерал Грант» с бесценным грузом золота в трюме. И это золото принадлежит нам с тобой, Карл. По праву наследства!

Карл, разгоряченный выпитым коньяком, еле усидел на месте – отец впервые открыто назвал цель их поездки – золото в трюме какого-то затонувшего барка!

– По праву наследства? Этот барк принадлежал твоему деду Генриху? Но ты сказал – американский…

– Не совсем так, сынок. Не по прямому, разумеется, наследству. Откуда у Генриха Дункеля могло появиться столько золота? Конечно, не могло… После обеда пригласи в каюту Марту. Я думаю, ей тоже пора вникать в некоторые наши семейные дела. Конечно, если ты не против.

Отто с печальной, какой-то детской мольбой посмотрел сыну в глаза. Карл даже смутился от намека отца: значит, решил связать свою судьбу с судьбой баронессы? И поспешил заверить, что против Марты Бутанис у него нет никаких возражений.

– Отец, если она пришлась тебе по сердцу – женись… Ты довольно времени жил памятью о маме. И дальше, думаю, в мыслях будешь ее боготворить. Не так ли? Ну и отлично. Баронесса – человек серьезный и надежный, с ней тебе будет хорошо. И нам всем тоже!

– Благодарю, Карл. Ты очень порадовал меня… в такую трудную минуту, – с явным облегчением, улыбнувшись, сказал Отто. – Когда придете с Мартой – сообщу вам все, что в давние годы узнал от деда Генриха. Пришла пора и тебе, сынок, быть осведомленным о событиях, которые произошли здесь, у этого богом забытого Оклендского архипелага… Мы втроем, а с Фридрихом если, то вчетвером, вышли теперь на тропу нашего далекого предка – Генриха Дункеля!

– Послушай, как тебя там, немец.

– Меня зовут Генрих Дункель, сэр капитан. Из Гамбурга и вам уже представлялся, сэр. Рулевой на место погибшего вашего…

– Да-да, вспомнил! С брига «Хаук»[8]. И мне помнится, ты говорил, что превосходно разбираешься в лоциях и прочих морских науках…

Ты давно ходишь по морям? На вид-то маловато годков смотрится!

– По морям я хожу уже достаточно, чтобы чувствовать беду, сэр капитан. Видит бог, достанется нам скоро, да сожрут меня акулы с потрохами, если это не так! Надо принимать меры, сэр капитан!

– Не пори чепухи, зелень полуморская! Мне пятьдесят, из них почти тридцать лет я качаюсь на гиблых волнах… О какой беде болтаешь, мальчик в морской робе?

– Простите за дерзость, сэр капитан! – рулевой Генрих Дункель почтительно, не выпуская из рук штурвала, поклонился головой вправо, где стоял Уильям Лофлин, тучный, изрядно облысевший, словно каждый проносившийся над ним ураган сметал своими вихрями добрый пук когда-то кудрявых густых волос. Зато мясистый нос вызывающе торчал вперед, подобно лесному пню из зарослей – бакенбарды и борода у капитана были знатными, прочим морским волкам на зависть. – Разрешите пояснить свои соображения, сэр капитан?

– Давай, вали в кучу свои глупые соображения. Сознайся, что тебя так напугало? – милостиво разрешил Уильям Лофлин и пыхнул в сторону новенького рулевого клубом табачного дыма.

– Я проходил мимо каюты вашего помощника и через приоткрытую дверь разглядел на барометре, что снова и довольно резко упало давление. А ваш помощник Ларри Марч почему-то не говорит вам об этом, сэр капитан! Мне показалось, что он лежал на койке изрядно пьян… Не мое дело вмешиваться в действия капитана, но давление так резко упало… А это предвещает пришествие урагана, сэр капитан!

– Ларри говорил мне. Но ураганы один за другим по океану не ходят, как ваши гамбургские купчихи по рынку. – Уильям Лофлин пыхнул клубами дыма, изобразив таким образом совершенное равнодушие к словам молодого моряка, предостерегавшего от новой опасности. – Я уверен, что мы счастливо на этот раз проскочим Индийский океан и доберемся до Африки…

Всю минувшую неделю барк «Генерал Грант» простоял в Мельбурне, ожидая, когда утихнет разыгравшаяся непогода, и вот уже пятый день при благоприятном ветре идет бакштагом на запад, в далекий Лондон, неся в своем трюме баснословно богатый груз – слитки золота. Но об этом знает лишь сам Уильям Лофлин, его помощник, боцман и офицер, при котором находилась небольшая команда для охраны груза. Морякам же и нескольким десяткам золотодобытчикам, которые возвращались на родину, объявили, что эти солдаты везут свинец для нужд адмиралтейства…

– И все же я не рискнул бы на свой страх пуститься через океан при таком падении барометра, сэр капитан! Часа через четыре… – Рулевой Генрих Дункель неожиданно умолк, долго всматривался в даль горизонта, переводил взгляд на паруса, которые, наполненные ветром, уверенно вели судно по заданному курсу. Капитан решил было, что моряк замолчал, поняв всю нелепость своих предположений, отошел к боковым леерам, ограждавшим высокий над палубой ют, курил и смотрел на вахтенных моряков и пассажиров, которые спокойно расположились по своим местам и предавались обычному в таких ситуациях занятию – играли в кости, шумно перекликались, подшучивали над неудачниками, менялись местами за стаканчиком с кубиками…

– Простите, сэр капитан! – голос рулевого был полон тревоги, Уильям Лофлин недовольно сморщил заросшее лицо, пустил дым из ноздрей, напоминая дракона, которого наконец-то вывели из терпения. – Еще раз простите, сэр капитан, но обратите внимание – бом-брамсели[9] начинают трепетать не так ровно, да и гафельный[10] парус не так туго выгнут, через время может начать садиться к гику! А это верный признак, что ветер может переменить направление и задуть нам навстречу!

Капитан вскинул светло-серые глаза – глаза скандинава или канадца – посмотрел на верхние паруса, потом на огромный гафельный парус, обернулся на безоблачное небо за кормой, прочертил взглядом небо над клотиком и вперед, куда устремился, словно указующий перст судьбы, чуть задранный вверх бушприт. Всюду покой и тишина, тот покой и тишина, которые царят в океане, если не считать постоянного умиротворяющего, как материнская колыбельная песенка, плеска волн о борт и легкого гудения натянутого стоячего такелажа – штаг, кливер-лееров, вантов… Капитан не нашел ничего тревожного, промолчал, решив не позорить себя никчемным спором с трусливым, похоже, новичком – рулевым.

«Надо же, как обманчива бывает внешность! – Капитан сплюнул за борт, недовольно дернул плечами. – На вид крепкий, уверенный в себе парень, а как вышли в море, чуть удалились от берега, так и запаниковал – скорее возвращаемся домой, к маме…»

– Смотри лучше за курсом, немец! Вот когда самостоятельно встанешь на капитанский мостик, тогда и будешь посматривать и за горизонтом и за парусами! Пока что смотри и учись, пригодится в морской жизни, если, разумеется, не сойдешь на берег окончательно, убоявшись морской болезни и страха перед глубиной под ногами!

– Есть смотреть за курсом, сэр капитан! – четко ответил Генрих, опустил взгляд на магнитный компас и перестал давать какие-то советы бывалому капитану. «Тебе же хуже будет, дурак облысевший! Влетишь скоро как индюк в печку, потеряв голову… Вот тогда и посмотрим, что ты запоешь!..»

Прошло не менее двух часов, ветер вроде бы не ослабевал, дул все так же ровно. Барк шел, слегка раскачиваясь на пологих волнах, но вот чуть приметно ослабели кливера, обвисли полуприкрытые с кормы гафелем фор– и грот-марсели[11], и капитан барка занервничал – такое резкое изменение ветра ему тоже было не по душе!

– Клянусь собственным лысым клотиком – этот новенький рулевой накаркал нам беду! – услышал Генрих Дункель раздраженное ворчание. Это Уильям Лофлин, нервно прохаживаясь по капитанскому мостику, пыхтел темно-коричневой трубкой в прокуренные усы. – Надо поднимать помощника и готовиться к пакостной погоде…

– Простите, сэр капитан, что снова вмешиваюсь не в свое дело.

Но ведь и я в команде этого барка и мне не безразлично, что со мной будет через несколько часов! – Генрих рискнул вторично подать голос. – Да сожрут меня акулы с потрохами, если это не так, – но вон та тучка на горизонте мне чертовски не нравится! Присмотритесь к ней внимательнее, сэр капитан, и вы увидите, что я тысячу раз прав! В той точке наверняка дюжина чертей притаилась и ждет черного часа по наши грешные души!

Капитан резко остановился за спиной рулевого и со злостью выкрикнул:

– Где ты рассмотрел тучку с чертями, а?

– Левее бушприта румба на четыре, сэр капитан! Но фор-марсовый[12], похоже, спит в своем гнездышке и не смотрит за горизонтом!

– Дьявол меня побери, но я ничего не вижу! Дай сюда подзорную трубу! – Уильям Лофлин почти выхватил из рук Генриха протянутую ему трубу, покрутил ее, наводя резкость, поймал небольшое бело-серое пятнышко, которое только что едва высунулось из-за горизонта, тут же рявкнул в медный рупор: – На марсе!

Через несколько секунд с фор-мачты долетел испуганный отклик:

– Есть на марсе![13]

– Линьков захотел?! Куда смотришь, начинка акульих потрохов?

– Н-ничего нет на горизонте, сэр капитан! Ни одного встречного паруса! Я не спал, сэр капитан, клянусь чем угодно!..

– Набрали безмозглых австралийских баранов в команду, – проворчал капитан, с минуту пристально разглядывал облачко. – Может, мимо пронесет Господь эту нечистую силу…

– Простите, сэр капитан, но ураган – это даже не наши толстые гамбургские купчихи! Ураганы ходят над морем широко и гораздо быстрее! – довольно зло проговорил Генрих: капитан потерял столько драгоценного времени, не принял мер к тому, чтобы избежать встречи с эпицентром шторма. На его месте надо было давно повнимательнее присмотреться к медленному перемещению над барком перистых облаков – они шли в правую скулу барка, тогда как низовой ветер постепенно перемещался к востоку.

– Попадем точно в пасть морскому дьяволу, сэр капитан! – уверенно проговорил Генрих, плавно поворачивая штурвал, реагируя на рысканье судна по волнам. – Влетим точно в серединку глотки, да сожрут меня акулы с потрохами! – Рулевой тоже начал нервничать, видя, что встречи с ураганом уже не избежать. – Надо крутить на шесть румбов влево и удирать на юг!

– Черт побери, ты прав, немец! – выругался Уильям Лофлин и даже трубкой взмахнул у рулевого перед носом в явном недоумении. – Но откуда тебе все это знать?

– По книгам! Да еще у хороших моряков учился, сэр капитан! – ответил Генрих, хотел еще добавить, но не рискнул, чтобы не вызвать естественного гнева капитана, что т е моряки были не чета ему, Лофлину!

– Почему же все еще в рулевых ходишь?

– Простите, сэр капитан, не «все еще», а пока еще в рулевых. Буду ходить и по капитанскому мостику, если целыми останемся после этого урагана!

Капитан сунул трубку в зубы, пыхнул сизым дымом, снова проворчал под нос, не скрывая раздражения:

– Кажется, мне крепко повезло с рулевым и не повезло с помощником! Рыжая каналья снова с утра пьян и храпит в каюте, как бермингемская свинья спросонья! Эй, боцман! – прорычал в медный рупор Уильям Лофлин.

– Слушаю, сэр капитан! – Боцман неуклюже вылез из бакового такелажного отсека, прикрыл за собой вход, расставил кривые ноги в добротных свиной кожи желтых ботинках, будто барк уже мотало шестибалльным штормом. Питтер Лич – так звали сорокалетнего боцмана, ходил на «Генерале Гранте» со дня его постройки, начав службу молодым юнгой и выслужившись в первоклассные боцманы, не только по слуху различал, где и как скрипит тот или иной шпангоут, бимс или стрингер[14] во время качки, доподлинно знал, в каком углу трюма спряталась та или иная, им поименованная по своему характеру крыса…

– Боцман! Свистать всех наверх! По марсам! Крепить по-штормовому фор-грот-крюйс-марсели! Бом-брамсели крепить! Оставить под ветром фок, грот, кливера и гафель!

– Есть свистать всех наверх! – рявкнул в свою очередь боцман, проворно крутнулся на месте, вынул боцманскую дудку. По свистку общего аврала из кубриков словно повытряхивало всех матросов. Питтер Лич подгонял их не только неумолкаемым свистом, но порою и крепкой забористой бранью, на которую способны, кажется, буквально все боцманы мира:

– Живо-о! Живо, начинка акульих потрохов! Не лапшу вешать на реях вам приказано! Джерри! – взревел боцман, отлично обходясь и без медного усилителя. – Не отставай! Пятки зачесались, линька захотелось? Получишь горячих с присолом!

Молоденький и неопытный марсовый Джерри от грубого окрика едва не сорвался с фок-брамс-стеньги – кормить бы ему и в самом деле акул! – да сосед сильной рукой успел ухватить за робу, подстраховал новичка, тут же присоветовал:

– Не озирайся на Тумбу! Следи за парусом. Крути его потуже, вяжи намертво, иначе шквальным ветром сорвет в океан. Вот тогда боцман действительно задаст линьков и будет прав по всем статьям – без паруса барку не плавать!

– Шесть румбов влево! – подал команду капитан, и Генрих налег на штурвал, передавая усилие через натянутые штуртросы на румпель.

Бушприт «Генерала Гранта» медленно пошел влево, оставляя по правому борту серевшую на горизонте тучку. Затрепетали, на время потеряв ветер, нижние паруса на фок– и на грот-мачтах, но потом снова поймали переменчивый по силе ветер, надулись, и барк пошел, раскачиваясь слабой боковой качкой. Но это уже не тот ход, не та скорость, которая нужна была судну для спасения от урагана!

– Настигнет нас шторм, сэр капитан! Все равно не уйдем! Эх, нам бы такой маневр сделать часа три назад! – Генрих проговорил это достаточно громко, не стесняясь того факта, что его слова услышат матросы, которые находились на верхней палубе – даже лучше будет, если услышат! Его пропущенное капитаном предупреждение о близкой опасности войдет в сознание матросов, а это немаловажно на море, случись какой беде! Тогда у Генриха появится необходимый авторитет в возможной схватке с нерадивым Уильямом Лофлином.

– Сам вижу! – раздраженно отозвался капитан. Он убрал в карман потухшую трубку, подошел ближе к поручням, внимательно наблюдал за коварным серым пятнышком, которое, словно нарыв, неприметно, но упорно надувалось и белело своей макушкой. – Может, хоть из эпицентра успеем выскочить! Только бы ветер не упал до полного штиля!

Ветер с востока продержался еще часа три, а пополудни, когда Генрих сменился, пообедал и отдохнул свои положенные четыре часа, печально, будто последний выход умирающего, он прошелестел в канатах барка и затих. Судно прошло немного по инерции и беспомощной огромной неуправляемой бочкой закачалось на пологих волнах. Куда-то, словно летающие рыбы под воду, исчезли альбатросы, и даже цвет воды изменился – с приятного светло-зеленого на угрожающе темный. Пассажиры в ожидании бури попрятались в каютах. Матросы, каждый на своем месте у мачт, у шкотов, замерли, наблюдая, как, рассекая теперь уже грязно-серый западный небосклон бесшумными пока молниями, на океан и на покорный барк неудержимо накатывался ураган…

– Иде-ет! Сэ-эр, ураган иде-ет!

Это подал полный отчаяния голос марсовый с фок-мачты, как безумный размахивая обеими руками перед собой, словно намереваясь таким способом остановить природную стихию. Через десять минут и весь экипаж увидел, как с норд-веста, срывая верхушки волн и поднимая пелену брызг, к барку стремительно летел первый шквал недалекого уже шторма. Молодые матросы бледнели, старые молча крестились, сняв шапки, – не первый в их жизни ураган, а вдруг – последний?!

– Паруса! Убрать кливера, фок, грот… – слишком запоздало подал команду Уильям Лофлин. И даже ногами затопал от нетерпения. Матросы кинулись к вантам, но неимоверной силы порыв ветра ударил по парусам, накренил барк, окатил его облаком из соленых брызг. Паруса выстрелили, как огромные береговые пушки, мелькнули над водой и унеслись за водяным вихрем, легли на волны и пропали из виду.

– Держи бушприт по ветру! – крикнул капитан. Генрих, которому «выпало» счастье стоять вахту в начале шторма, втянул голову в плечи, спасаясь от холодных майских брызг, всеми силами старался удержать барк курсом на юг, благо один кливер и гафельный паруса каким-то чудом все еще держались на своих местах, продолжая служить верно своему кораблю и команде.

Унесся короткий предупредительный шквал, и команда пришла в себя. Первая штормовая вахта, накрепко застраховав себя канатами к мачтам или к стоячему такелажу, остались на верхней палубе, остальные матросы укрылись в кубрики – шторм нагрянул не на один час, придет и их время подниматься под соленый душ…

За первым шквалом налетел второй, но матросы успели потравить шкоты. Кливер и гафельный паруса встали ребром к ветру, затрепетали, угрожая толстыми кренгельсами[15] хватить по голове кого-нибудь из раззяв матросов и дать урок на долгие годы… Едва и этот порыв пронесся над барком, как задул устойчивый норд-вест, матросы закрепили три кливера, подняли грот и грот-марсель, выбрали слабину гафельного паруса, и «Генерал Грант» уверенно пошел на юг, как бы пропуская шторм у себя за кормой с единственной слабой надеждой теперь хотя бы успеть покинуть центральную полосу идущего шторма. Вслед за ветром, ближе к вечеру, барк догнали черные лохматые тучи с трескучими разрядами молний, а еще через час, когда Генриху снова выпало время нести вахту, первая по-настоящему страшная волна докатилась до судна… Она ударила в корму, подняла «Генерала Гранта», пронесла вперед, не сбрасывая с себя, прокатилась под днищем, потащила за собой, как бы волоча барк за длинный бушприт, кормой вниз…

– Боцман! – прокричал Уильям Лофлин с высокого юта.

– Слушаю, сэр капитан! – отозвался от грот-мачты Питтер Лич, привязавший себя крепким страховым концом, чтобы не смыло волнами в океан, который начал выгибаться длинными и неровными буграми.

– Живо растолкай моего помощника! Хватит этому борову храпеть в постели! Чего доброго, так и утонет сухим! – зло пошутил капитан. Ему приходится стоять вахту практически одному, без помощника, а это уже просто физически тяжело в такую погоду.

Боцман отвязал страховой конец от мачты, подождал, когда с бака скатилось очередное облако брызг, и крабом, расставляя ноги шире плеч, ловко пробежал к кормовым каютам, пропал минут на десять, после чего, с опаской хватаясь за протянутые штормовые леера, доложил капитану, что Ларри Марч если и поднимется на ют, то не скоро, как того хотелось бы капитану: на все увещевания боцмана подняться с койки помощник отвечал одно и то же: «Пош-шел вон, болван в ракушках!»

– Первый и последний раз он идет со мною, чертов пьяница! – выругался Уильям Лофлин, проклиная мореходную контору, которая присоветовала ему взять Ларри Марча в рейс, как весьма способного моряка. Этот моряк если на что и способен, то только пить по кабакам и прятаться от шторма в каюте. Капитан повернулся мокрым лицом к рулевому, громко сказал: – Сейчас я сам подниму его. Следи за барком повнимательнее, Генрих, иначе нам всем не поздоровится! Сможешь постоять на мостике один?

– Будьте спокойны, сэр капитан! У меня и на затылке есть глаза! – уверенно ответил Дункель, успевая видеть разом и порывы ветра, и натянутые паруса, и накатывающуюся с кормы волну…

Уильям Лофлин с трудом растолкал своего помощника – похоже, он совсем задохнулся в своей каюте, провонявшей вином и табаком.

– Ларри, потрудитесь привести себя в порядок, а свое логово в божеский вид! – закричал капитан, теряя всякое ангельское терпение. – Уже целый час барк в штормовой полосе, а вы валяетесь в постели, как портовая шлюха на задворках трактира! Такая же пьяная и неряшливая! Не заставляйте меня звать матросов и из ведра умывать вашу пьяную рожу!

Толстый и рыжий Ларри Марч едва оторвал голову от измятой и несвежей подушки, едва узнавая, уставился тупым взглядом в мокрое, искаженное злостью лицо капитана. С трудом встал, но барк качнуло, и помощник с видимым удовольствием, блаженно хихикая, завалился боком на постель, как бы показывая, что сама судьба не велит ему вставать. И даже то, что при падении ударился головой о переборку, не отрезвило его. Похоже, Ларри этого просто не заметил. Лежа на боку и поглядывая вверх на капитана, помощник криво усмехнулся:

– Все равно, Уильям. – И Ларри Марч хотел махнуть рукой, но получилось неуверенно, словно комара отгонял. – Все равно, нам с таким грузом не уцелеть, будь я трижды пробит из пушки ядром! Вот, вам и мне… нам обоим. Да еще этому офицерику с его картонными солдатиками… Хах-ха! Слышите, Уильям, как сухопутная крыса при шпаге – вот, слышите! – как он мычит за переборкой? Это он учится травить по-морскому… О-хо-хо! – Ларри приподнялся с подушки, правой рукой уперся в постель, чтобы хоть как-то выпрямиться. – Раньше он если и рыгал, то от кислого вина, а теперь его выворачивает наизнанку от одного вида соленой водички! А что будет, если он начнет ее глотать взахлеб… А с таким грузом, как у нас…

Уильям Лофлин и сам различил за переборкой каюты надрывное завывание основательно уже, видимо, очищенного от пищи офицера, впервые познавшего на себе, что такое шторм и каково себе новичкам на крутой и бессердечной волне.

– Цыц, вы, пьяная болтунья! Кто знает про наш груз? Четыре человека, и все! Для остальных мы везем свинцовые болванки для лондонского адмиралтейства и – баста об этом! Идите на ют немедленно! Прикажите боцману поднять подвахтенную смену. Да не подставьте борт волне – утопите всех, грешных и праведных, без разбора!

– Бог на небе разделит своих и чужих, а нам все равно с таким грузом… – упрямо бормотал Ларри Марч, с трудом удерживая равновесие на качающейся палубе каюты и натягивая штормовую куртку, сапоги. Напоследок поднес ко рту миску с квашеной капустой, жадно выпил несколько глотков рассола, махнул по губам ладонью. – «Вот и вышел он на тропу войны…» – на мотивчик ковбойской песенки пропел помощник капитана, прицеливаясь выйти из помещения и не задеть косяков. – Но я вас предупреждал, Уильям Лофлин, предупреждал.

О чем он предупреждал его, капитан не стал допытываться от мало протрезвевшего помощника, подтолкнул его в спину – шторм выдует хмель из головы! – прикрыл дверь чужой каюты и заскочил к себе на десять минут, больше полагаясь на молодого рулевого, чем на пьяного помощника. Переменил мокрую одежду, поверх куртки надел непромокаемый плащ с капюшоном. Словно по чьей-то подсказке, немного поколебавшись, открыл замок сундучка, вынул кожаный мешочек с деньгами – тяжесть не большая, но, случись какая беда, пригодится в любой точке земного шара, – привязал кожаным шнурком к поясу покрепче, застегнул куртку на все пуговицы – сам удивился, когда почувствовал, что пальцы нервно подрагивают.

– Черт побери, неужели я трясусь от страха? Не первый же раз меня будет мотать ветром и волнами! Проклятый кликуша, накаркает еще чего доброго! Далось ему, какой груз мы везем в трюме! – Уильям осмотрелся еще раз, потом запер каюту и по мокрому скользкому трапу поднялся на ют, к вахтенному рулевому. И едва не выругался от удивления – там все так же одиноко стоял рулевой Дункель, стоял совершенно один!

– Сэр капитан! Где же мой сменный матрос? – встретил Уильям Лофлин законной просьбой Генрих Дункель. – У меня спина и ноги задеревенели. Я отстоял уже куда больше положенного, еле держусь…

– Проклятье! – выругался капитан и тут же ухватился обеими руками за тугие поручни – с кормы навалилась очередная волна, вздыбилась, встретив на своем пути препятствие, окатила корабль до нижних на мачтах рей, накрыла вахтенных матросов и боцмана у грот-мачты… Отфыркиваясь, капитан продолжил прерванный монолог: – Совсем недавно я послал сюда своего помощника! Он должен был вызвать сменную вахту… Разве Ларри Марч не приходил?

– Его пьяную песенку я слышал внизу, сэр капитан, но ни помощника, ни сменного рулевого пока на юте не было, – ответил Генрих, умолчав, что, когда Ларри Марч приподнялся над трапом, стараясь взобраться на ют, бурунная волна накрыла «Генерала Гранта», вахтенные матросы припали к палубе, распластавшись на ней, словно улитки на мокрых камнях, он встретил помощника таким ударом в челюсть, что тот бесформенным кулем слетел с трапа на палубу и исчез в водовороте, который закрутился между ютом и мачтой гафельного паруса.

– Дьявольщина какая-то, – проворчал Уильям Лофлин и с высокого юта, не выпуская поручни, осмотрел бак – палуба то и дело заливалась водой, судно то дыбилось вверх кормой, почти касаясь бушпритом спины пятиметрового океанского вала, то опускалось, и тогда бушприт задирало вверх как ствол огромного голого дерева…

– Неужели смыло за борт? – Капитан посмотрел влево, но, кроме горбатого океана в сумерках под низкими штормовыми тучами, ничего не распознать. Крик пьяного Ларри Марча, если он и полетел в воду, вряд ли кто услышал бы за звериным ревом ветра и волн. «Вот и вышел он на тропу войны…» – вдруг вспомнились слова песенки, которую совсем недавно напевал помощник и с которой он ушел на дно. – О чем он предупреждал меня? А-а, что все равно с таким грузом нам не уцелеть… Но при чем здесь груз? – пожал плечами Уильям Лофлин и неожиданно сам для себя с настороженностью покосился на рулевого – Генрих Дункель, казалось, висел уже на штурвале, не в силах и дальше нести вахту. – Про груз знаем теперь только мы трое…

– Боцман! Живо подними очередную вахту! – крикнул капитан и проворно присел, не выпуская поручни, накатившаяся волна сначала накрыла барк фонтаном брызг, потом ударила в загудевший корпус, легко вскинула барк, словно намереваясь острым бушпритом, как штыком, пронзить океанскую грудь.

Питтер Лич, перебирая руками по мокрому штормовому лееру, натянутому от мачты и до входного люка в кубрик, пропал в носовом отсеке, а Генрих Дункель в ожидании подвахтенного широко расставил ноги, казалось, сросся с судном, раскачиваясь в ритм колебаний палубы. Ни один мускул лица не дергался у него, так что со стороны могло показаться, что это каменное изваяние в брезентовой куртке и в зюйдвестке, а не молодой матрос, всего семь дней назад ступивший на палубу «Генерала Гранта».

«Надо же! Минуту назад он казался совсем размякшим и обессиленным у штурвала, а теперь выглядит так, словно барк только что вышел в плавание при ясной и безветренной погоде…» – поразился Уильям Лофлин, снова с тревогой в сердце присматриваясь к рулевому.

Никто не мог точно сказать, случайно, по воле рока оказался он здесь, именно на этом юте, или по заранее намеченному плану заступил за штурвал корабля, терпящего теперь страшное бедствие в бескрайних широтах Индийского океана…

– Гей, бродяга! Прикрой дверь за своей ракушечной кормой!

– Он еще раз хочет показать нам, какая свинячья погода за стенами вонючего трактира «Лапы дьявола»!

Эти слова, брошенные из темного угла старого трактира на восточной окраине Мельбурна, неподалеку от порта, относились к молодому человеку, по грубой, но добротной одежде которого можно было безошибочно сказать, что в трактир ввалился еще один моряк. Он стоял, закрыв дверной проем широкими плечами – как только втиснулся между косяками? – слегка наклонив голову с крупными чертами лица, на котором заметно выдавались прямой нос и толстые губы. Молодой моряк с прищуром, но без робости перед задиристой публикой осмотрел сумрачное, в табачном дыму заведение с жутким названием «Лапы дьявола». Трактир за многие десятки лет прокурен безжалостно, до черных бимсов и шпангоутов, даже океанские ветра через узкое окно и обильные щели не могли выветрить из досок въедливого никотинового запаха.

Свободного столика не было – ненастная погода задержала в мельбурнском порту не менее десятка судов, а куда еще можно нести свою беспокойную душу бездомному моряку, как не в трактир! Молодой моряк добродушно усмехнулся на выкрик завсегдатаев «Лап дьявола», вскинул руку, приветствуя достойную его общения публику, и громким – любой боцман позавидовал бы! – голосом ответил:

– Кранцы за борт, морские волки! Дайте место гамбургскому парню – я швартуюсь! Кружка доброго вина в такую слякоть мне не повредит! Ну-ка, Томас, тащи три бутылки вон к тому столику! Я вижу, там пьют славные парни с морской солью на бакенбардах!

Трактир, словно придавленный его густым басом, на какую-то секунду умолк – новичок говорил на том изумительном международном языке, где хватает места английскому, немецкому, французскому и голландскому словарному запасу, а вся остальная братия добавляет в этот лексикон что-то свое, индивидуальное, но всем достаточно понятное. «Морские волки» с хохотом потеснились, новенький втиснулся между двумя пропахшими рыбой прибрежными ловцами. Хозяин трактира Томас, толстый и хромоногий, дважды пересчитал высыпанные ему на ладонь монеты, прикинул, сколько ему переплачено, приветливо улыбнулся новенькому – не жадный пришел моряк! – открыл бутылки и поставил их на стол со словами:

– Крестите его, морские крабы, пусть привыкает к настоящему морскому братству! С годами, вижу, из него добрый моряк получится!

– Меня зовут Генрих Дункель, из славного города Гамбурга! Пьем перво-наперво, братцы, в помин грешных душ тех моряков, которые ушли во владения морского бога Нептуна!

– Браво, Генрих! Хорошо сказал, дьявол тебя раздери!

– Нам здесь туго, а им и того невмоготу! Кто нальет горемычным стаканчик крепкого рому?

– Да-а, там ревматизм их мучает, это факт, братцы, в темной и холодной воде! Пьем за них!

– Пьем! Бог даст, и за нас потом кто-нибудь выпьет!

Помянув ушедших, выпили за желанные всего лишь семь футов под килем. Потом пили за прекрасные родные города Гамбург и Лондон, Марсель и Филадельфию, за счастливое возвращение из каждого плавания к родным причалам…

– Пожелай нам удачи, Генрих! Завтра, если хоть немного утихнет море, мы уходим в Лондон! И сам черт не знает, что с нами будет по дороге!

– Отчего же? – Генрих вскинул на толстого и потного от излишне выпитого вина собеседника. – Можно подумать, что первый раз в море выходит новенький корабль с неопытной командой! На юте достаточно стоять бывалому капитану – и моряку сам дьявол не страшен!

– На нашем корабле золотой капитан! А в трюме золотой груз, будь я трижды пробит из пушки ядром! – Помощник капитана с американского барка Ларри Марч качнулся от крепкого тычка в бок, каковым его наградил соседний моряк, икнул, поднял над головой полную кружку. – Пей с нами, мор-ряк! Когда-то наш «Генерал Грант» причалит к прекрасной Темзе! Р-разбогатеем тогда и з-зажи-вем р-роскошно! Хо-хо! Если хочешь, др-р-ружище, р-рули к нам на борт! Пр-риму с уд-довольствием! Ты мор-ряк, что надо, верно?

– Рулить – моя профессия, Ларри, – ответил Генрих все тем же спокойным и уверенным голосом, как будто и не вылил в себя изрядную порцию вина. – И только опытный и трезвый глаз мог заметить, как он весь поджался и насторожился, когда Ларри Марч ненароком проговорился, что у них «в трюме золотой груз». – Да, остался моряк без корабля, неуютно стало ему, право слово. Хуже, чем морскому крабу без панциря под горячим солнцем! И что делать – ума не приложу, братцы. Посоветуйте, куда можно на время пристроиться?

– Неужели выгнали? – спросил бородатый моряк с разноцветными синяками у маленьких глаз. – Бывают такие, особенно если капитан невзлюбил, или боцман частенько начнет в зубы заглядывать, не болтается ли там еще парочка для хорошего тычка?

Сотрапезники посмеялись, а Генрих не без бахвальства ответил:

– Хо! Сказанул! Меня в жизни еще ни один боцман и мизинцем не тронул! – И для большей аргументации бухнул на залитый вином стол свой огромный, с кранец, кулачище. Моряки пьяно покивали головами, соглашаясь, что, имея такой защитный аргумент, можно не бояться даже их боцмана Тумбу.

– В любой шторм у меня румпель вертится легче, чем флюгер на башне гамбургского магистрата! – добавил Генрих и внимательно посмотрел на моряка с разноцветными глазами, который все порывался встать из-за стола и выйти на свежий воздух.

– Тогда что же с тобой приключилось? Неужто натворил что-то и полиция кинулась ловить…

– Да нет, братцы! Полицию я стараюсь не дразнить. Пораскиньте мозгами – ведь у них кроме кулаков еще и сабли с пистолетами за поясом!.. Кутнул я, братцы, с хорошенькой вдовушкой, присосалась она крепче осьминога, сто лет не жравшего! Едва отодрал, проклятую, а мой бриг «Хаук» взял да и снялся с гнездышка, меня не дождавшись каких-то четырех дней! Ну что стоило капитану войти в мое положение и продрейфовать на рейде немного, пока я освобожусь от ненасытной вдовушки!

Последние слова молодого моряка потонули в грохоте раскрывшихся прокуренных и пропитых глоток. Все знали, что у капитанов каждый час времени под контролем, а этот гулена сетует, что его не подождали «каких-то» четыре дня!

– Ого! Крепко же ты загулял, дружище Генрих! – громче всех смеялся изрядно пьяный Ларри Марч, развозя влажными пальцами по щекам вино с рыжих усов. – Твой «Хаук» машет крылышками теперь около Филиппин. К-куда же ты теперь, бедолага? Наверно, у Томаса пришвар-рту-ешься, пока не с-сыщешь нового местечка? Д-да, такова наша д-доля…

– Теперь я, братцы, как видите, снова в святой ризе крадусь к красотке Лизе! – скаламбурил Генрих под дружный хохот моряков. Он тяжело и медленно поднялся, вздохнул, как бы с неохотой покидая теплое и сухое помещение, а более того, приятную компанию славных ребят, вылез из-за стола. Широко раскинув руки, загорланил, покрывая гул десятков пьяных голосов. – Свистать всех наверх! По мар-рсам, крабы ошпаренные!.. А мне остается только выбрать якорь и… под одеяло к вдовушке!

Раскачиваясь, словно под ним был не затоптанный пол трактира, с невообразимым названием к тому же, а палуба брига в приличную штормягу, пошел к выходу, в злой и ветреный дождь.

Его проводили дружным смехом, шутками насчет ненасытной вдовушки, которая теперь снова присосется к молодому и здоровому моряку покрепче, чем ракушка к днищу корабля. Его приятельски похлопывали по широкой спине, звали приходить в трактир еще гульнуть как следует перед выходом в море «Генерала Гранта»… И никто не удивился, почему такого видного моряка до этого часа ни разу не приметили в мельбурнских трактирах, хотя бриг «Хаук» почти месяц чинил здесь свои перышки после крепкой трепки в Индийском океане. Да и то сказать, мало ли здесь перебывало разного люда, со всех концов земного шара!

На следующий день ближе к обеду Генрих Дункель занял место в трактире «Лапы дьявола» вместе с первыми посетителями. Он сел у мокрого после ночного дождя окна, крепкими зубами с аппетитом грыз жареного кролика, запивал слабым полусладким вином. Хромой трактирщик, сам из бывших моряков, изредка поглядывал на «сухих» еще и малоразговорчивых клиентов.

– Послушай, дружище Томас, почему нет ребят с «Генерала Гранта»? Обещали пришвартоваться к твоему причалу перед обедом, а все еще где-то дрейфуют… Неужели рискнули выйти в море под этот шакалий ветер? По моим наблюдениям, он утихнет не ранее позднего вечера. Вот завтра поутру можно выходить в рейс. – Отхлебнув вино, Генрих выжидательно уставился на хозяина трактира, от которого хотел получить нужные ему сведения относительно «Генерала Гранта». Самому появляться в порту и мозолить лишний раз глаза полиции, выспрашивая про барк с таким грузом, не очень-то хотелось. Пусть капитан американского барка сам найдет его, как только в этом возникнет крайняя необходимость. Есть же у него, Генриха, такая же крайняя необходимость попасть именно на «Генерала Гранта», и никуда больше!

Томас словно только и ждал этого вопроса, перестал протирать полотенцем тарелки, ответил испуганным голосом, оглядываясь то на мокрую внизу от дождевых брызг дверь, то на боковое окно в сторону города. Волосатые, с белыми ладошками руки – от постоянного обращения с горячей водой – мелко подрагивали.

– Дружище Томас! У тебя, похоже, ночью полиция делала обыск и вытащила из кладовки не менее дюжины беглых каторжников, которых ты пригрел за ворованное золото… Угадал, дружище? Вон как побледнел даже, ха!

– Ты прав, Генрих… Скверное дело вчера вышло. И в самом деле, всю ночь у моего безобидного трактира шныряла полиция…

– Вот видишь! Я оказался прав! – весело пошутил Генрих, бросая кость в глиняную миску с объедками. – Сколько душегубов взяли у тебя в укромных уголках, скажи честно? Я не инспектор полиции, судить тебя строго не буду.

– На барке «Генерал Грант» вечером не досчитались одного моряка. Все пришли, а одного не оказалось… Вот так, – ответил Томас и загадочно подмигнул Дункелю, словно хотел этим сказать, что имеет сведения куда более обширные, чем выложил только что. Генрих взял стакан с вином, подошел к стойке, заговорил тихо, но с таким скрытым угрожающим подтекстом, что у старого Томаса голубые глаза и вовсе побелели к концу этого странного разговора.

– Как так, Томас? Неужто береговые русалочки уволокли моряка на мягкий грунт? – Генрих отлично знал о таких прогулах, когда моряки задерживались у портовых красоток до тех пор, пока в кармане водились желтенькие или беленькие монетки.

– Рулевой Томми и в самом деле лег на «мягкий» грунт… Только не в постель у дамочки… – И почти в ухо добавил: – Его кто-то ножом в живот пырнул. Пырнул и счастливо успел удрать отсюда в город.

– Не может быть! – Генрих поставил полупустой стакан на стойку. – Где? Неужели сухопутная банда кучей навалилась на моряков? Не надо было этому Ларри Марчу орать на весь трактир, что у них в трюме золотой груз и что в Лондоне они станут чертовски богатыми парнями… Мало ли кому что в голову могло взбрести!

– В трюме может лежать все, что угодно, ты прав, Генрих. Этого Томми прихватили за углом трактира… Вышел по нужде, да кровью истек, так и не вылез из гальюна, пока кто-то не наткнулся и не завопил диким голосом: «Уби-и-ли-и!» Говорят… – Томас неожиданно умолк, наткнувшись на ледяной взгляд Дункеля. У него засосало под желудком – сколько раз в своей долгой жизни он встречал вот такие глаза, в которые лучше не заглядывать вовсе, не то чтобы вести доверительные разговоры. Он собирался было сказать, что инспектор полиции расспрашивал, не видел ли Томас крупного моряка, перескочившего через забор трактира и сбившего с ног пожилого горожанина, который нечаянно попался ему на пути.

– И что же говорят, Томас? – почти неслышно, одними губами переспросил Генрих, не спуская с вспотевшего хозяина трактира жуткого «вампирского» взгляда.

– Говорят, что из-за этого капитан американского барка и задерживает выход в море, – нашелся что ответить Томас и принялся вытирать тарелки. – Вот почему и моряков с барка до сих пор нет. Может, подойдут еще, если капитан отпустит их на берег.

– Проклятье! Да сожрут меня акулы с потрохами, если это не так! – уже громко выругался Генрих. – Получается, порядочному человеку нельзя выпить и одному уже и в гальюн ходить не безопасно!

Немногие посетители, слушая Дункеля и старого Томаса, коротко рассказавшего им о страшной беде, соглашались, что чем больше кораблей стало заходить в Мельбурн, тем чаще возникают вот такие ужасные истории.

– Раньше пиратствовали в открытом море, а теперь рыщут в одиночку, с ножом за пазухой, – обронили за спиной у Дункеля. – А если кто-то брякнул монетой или произнес роковое слово «золото» – точно быть пролитой крови!

При слове «золото» Генрих невольно вздрогнул, перехватил на себе испуганный взгляд старого Томаса, пожал плечами:

– Ну какое золото может завестись в кармане у морского бродяги? Много ли накопишь такой каторжной службой? Вот вам живой пример перед глазами. – И Генрих кивнул на бывшего моряка Томаса. – Служил канониром на флагманском корабле королевской эскадры, принимал участие в печально знаменитом штурме русской крепости Петропавловск на диком северном полуострове Камчатка. Ядром оторвало половину ноги… И что же? Разве озолотился от королевской казны за такое увечье? Списали и выбросили за борт, как сквалыжный боцман выбрасывает за ненадобностью вконец изношенную швабру… Дружище Томас, откупорь еще бутылочку. Выпьем за тех, кто не вернулся из Авачинской бухты, кто остался под русским Севастополем! Почему знаю? Мой отец в Крымскую кампанию был наемником на французском корабле. Вернулся домой без трех пальцев на правой руке – саблей отрубили при штурме какого-то бастиона… Ну, пьем, морские волки, за тех, кто не вернулся из похода к родному причалу. Томас, оставь тарелки, бери стакан и присаживайся ко мне.

За этой бутылкой его и отыскал Ларри Марч, который в одиночку пришел в трактир с лицом зеленее морской водоросли после вчерашней попойки и трагического случая с моряком Томми. И прямо с порога направился к столику, где сидел гамбургский парень.

– Послушай, дружище… Извини, из башки выдуло твое имя… Ветер ли, понимаешь, вчера был такой несносный.

– Меня зовут Генрих Дункель, сэр, – степенно ответил Генрих и привстал из-за стола.

– Да-а, теперь вспомнил – Генрих… Голова трещит с утра, как будто на нее только что свалилась грот-мачта! Благодарствую, Генрих, выпью с удовольствием, может, отпустит эта противная тупость под черепушкой, по глупости именуемой людьми головой… – Ларри Марч молча прожевал сухарь, внимательно вгляделся в лицо невозмутимо сидящего напротив немца. – Послушай, ты и вправду можешь вести судно по заданному румбу? Не трепал ли вчера по пьяному делу, что твоя работа – крутить штурвал? – Помощник капитана с «Генерала Гранта» еще раз испытующе, если не подозрительно, осмотрел собеседника из-под припухших век – возраст не тот, что можно было бы ему доверять судьбу такого большого корабля. – А может, ты на рыбацком баркасе крутил штурвал?

– О чем речь, сэр помощник капитана? – без обиды и смиренно ответил Генрих, напомнив, что он был рулевым на бриге «Хауке». – Я и в самом деле знаю толк: учился по книгам, да и на юте рядом с капитанами простоял уже четыре года! Могу вести исчисление курса корабля по картам, если надежный лаг и в исправности компас. Хорошо разбираюсь в лоциях, чтобы учитывать дрейф судна от ветра и местного течения…

– Достаточно! Вижу, не обманываешь. Кто не знает этих вещей, тот даже не назовет их как надо. Мой капитан приказал привести тебя, если ты не против подработать… Эх, черт! Милый Томас, налей мне еще кружку винца, голова не прояснилась совсем. А без этого так трудно говорить что-то толковое.

Томас откупорил новую бутылку, поставил на стол, сам вернулся за стойку – начали подходить новые посетители. На кухне готовили обед тем морякам, которые постоянно питались в «Лапах дьявола», не к столу будет помянут нечистый…

– Пойдешь на «Генерала Гранта»? После успешного прибытия в Лондон нам обещано от адмиралтейства приличное вознаграждение за доставку очень ценного груза… Если только мы вообще останемся живы, будь я трижды пробит из пушки ядром!

Душа у Генриха возликовала, но внешне оставался таким же сдержанным, невозмутимо спокойным, словно речь шла не о новом месте службы, а о том, сменить им место распития бутылки, или остаться здесь, у старого и надежного Томаса. Ухватившись за последнюю фразу помощника капитана, Генрих изобразил на лице крайнее сомнение, выказывая тревогу, которая возникла в нем от этих нехороших слов:

– Вот оно как, Ларри! У тебя нет надежды добраться до Лондона живыми? Зачем же меня сманиваешь какой-то приплатой, «если доплывем».

– А вот не знаю почему, но вселилось в меня какое-то предчувствие, что отправляюсь я в свой последний рейс… От этого предчувствия и пью сверх всякой меры, словно убийца, в котором вдруг проснулась самая святая совесть… Но, скорее всего, это касается только меня, а не всей команды. Так идем на наш барк?

– Жаль, что мой «Хаук» улетел. И вернется теперь из Сан-Франциско не скоро… Там подобрались ребята добрые, одно слово – настоящие морские волки!

Томас за стойкой звякнул стаканами, но Генрих даже не обернулся. Да и откуда ему было знать, что накануне отплытия «Хаука» его команда проводила последний вечер у доброго Томаса! И Томас знал боцмана Грейса Бронсона как своего давнего приятеля, но тот ни словом не обмолвился о пропавшем с брига рулевом по имени Генрих Дункель… Но своя жизнь дорога именно самому себе, а этот немец, по всему видно, не любит оставлять на белом свете людей, слишком много о нем знающих…

– Найдешь их потом, когда возвратимся в Мельбурн. – Ларри Марч допил последние глотки, крякнул, закусил кусочком жареного кролика. – Документы при тебе?

– О чем речь! Здешняя полиция не очень-то любит нашего брата, не ломает перед нами шапок, хватает по каждому кривому взгляду.

– Беглых да каторжников много набралось в Австралии, потому и строгости такие драконовские… Говори – надумал к нам? – Ларри очень хотел, чтобы этот молодой немец пошел с ним, потому как в противном случае придется бродить по другим кабакам и искать рулевого, без которого капитан приказал не возвращаться. Этого он хотя бы малость да знает, а можно нарваться на какую-нибудь пиратскую подсадную утку, тогда и вовсе жизнь адом покажется!

Генрих потер пальцами лоб, покачал головой, все еще не решаясь на последнее слово. И как бы за советом обернулся к трактирной стойке – Томас поймал его взгляд, чуть приметно поежился, но улыбнулся дружески и присоветовал:

– Соглашайся, Генрих! Уильям Лофлин – отменный капитан, с ним ходить по морям – сплошное удовольствие, даже если Ларри Марча прострелят из пушки ядром! – пошутил трактирщик, но Генрих отлично понял старого моряка: он видел Дункеля около гальюна! И он отлично понял, чьих рук не миновал бедный Томми, а теперь боится. Боится выдать полиции – вдруг Генрих не один в Мельбурне! Боится и его самого, чтобы не убрал ненужного свидетеля. «Потому и советует смотаться отсюда куда подальше, – усмехнулся Дункель. – Ну так тому и быть».

– Ты прав, старина Томас, я поступлю так, как ты советуешь. Мы отбываем из Мельбурна, а ты, приятель, живи спокойно, и не мешай другим жить тоже спокойно! – с особым ударением на последнем слове добавил Генрих, намекая трактирщику, чтобы держал язык за зубами. – Не хотелось бы на мертвое место, старина Томас рассказал, что у вас вчера случилось несчастье. Ну, да и у меня выбор не велик, денежки кончаются, жить не на что… Идем, Ларри. Что за моряк, если подолгу сушит свой корпус на берегу, а не обрастает ракушками! Надеюсь, ваш капитан не очень любит беспричинно выступать в роли дантиста? У меня зубы на диво здоровые и крепкие. Мне очень не по душе, когда моряка принимают за жеребца на конной ярмарке и рассматривают его открытую пасть…

Капитан «Генерала Гранта» внимательно осмотрел Дункеля, словно и в самом деле намеревался покупать его за солидную сумму и опасался прогореть на этой сделке, потом полистал его документы, бросил их в ящик стола, несколько раз пыхнул трубкой, косо глянул на Ларри Марча – вид у помощника «лучше некуда» – похож на старую шхуну после счастливо перенесенного шторма: снастей никаких и в трюме полно воды…

– Этот бизон, чего доброго, в первую же вахту порвет нам все штуртросы! Ему только якорь вручную выбирать! – буркнул капитан, покусывая прокуренными зубами трубку.

Генрих обиделся и не без вызова, чуть вскинув голову, ответил:

– Штурвалом управлять, сэр капитан, это не быку рога ломать! Надо не только силу иметь, но и навык, чтобы не дернуть руль под удар набегающей волны… Ну а если случится порча по моей вине – тогда списывайте меня в боцманскую команду, буду якорь таскать.

Ларри Марч, не без основания чувствуя за собой вину перед капитаном – и во вчерашнем разгуле и в гибели рулевого Томми, прокашлялся, поспешил рекомендовать Генриха, сказав, что тот может работать с лоциями и исчислять курс по карте.

– Вот как? – Уильям Лофлин скептически поджал губы и еще раз пристально осмотрел рулевого, который стоял у порога, выше помощника Марча на целую голову. – Посмотрим, посмотрим… Времени у нас будет достаточно для проверки. Хорошо… немец, возьму тебя на один рейс в Лондон и обратно в Мельбурн. А затем ты сам решишь, возвращаться тебе на бриг «Хаук» или оставаться у меня. Вечером выходим в море. Где твои вещи?

– На квартире, сэр капитан, – почтительно ответил Генрих, с трудом скрывая радость – все-таки он попал на этот барк! Попал, а остальное – дело счастливого случая! А в свой счастливый случай Генрих верил свято!

– Ларри, сходите за вещами вместе, а потом скажи боцману, чтобы выдал постель и показал койку, на которой спал… прежний рулевой. – И когда Ларри Марч повернулся спиной к капитану, тот резким тоном приказал: – Да больше в трактир ни ногой! Хватит с вас, Ларри! До столицы королевства, наверное, не выветрится из вашей утробы этот сивушный запах! Ослушаетесь – можете вообще не возвращаться на барк – спишу за непригодность к службе!

Ларри Марч побледнел, быстро перекрестился и заверил, что в трактир он больше и не помышляет заходить…

– Идем, Генрих! – и вялой рукой с усилием толкнул массивную дверь капитанской каюты, чтобы быстрее убраться с глаз раздраженного Уильяма Лофлина!

На четвертый только раз Генриху наконец-то повезло. Удачно оказавшись на гребне волны, когда она, ударившись о скалу, вздыбилась и словно невесомую пушинку подняла его на самый верх, он успел всадить большой нож в глубокую трещину, а левой рукой ухватиться за острый выступ и, как земноводный моллюск прильнув всем телом к мокрому камню, повис над кипящей пучиной, которая стремительно и словно в бездну рухнула вниз, чтобы набрать силу для нового титанического разбега и снова обрушиться на неприступную скалу…

Едва отфыркался после круговерти в морской пене и вдохнул полной грудью, как очередная волна достала его, захлестнула бесчисленными гибкими щупальцами, пытаясь оторвать от спасительного клочка земли. Неожиданно Генрих вскрикнул – совсем рядом, буквально в пяти футах от него, и тоже в вертикальном положении встал из пучины усатый офицер с широко раскрытыми глазами и с распахнутым ртом, словно офицер увидел знакомого по барку человека, и захотел крикнуть спасительный призыв «Помоги-ите!» – но тут волна упала к подножью скалы, унося с собой тело несчастного человека…

«Всевышний, не погуби!» – молился Генрих, забыв в эту страшную минуту, что и сам несет в душе страшный грех – смерть невинного солдата там, в трюме, около проклятых ящиков со слитками, которые теперь уже не достанутся никому… Генрих повернул голову вправо, осмотрел обрыв. В десятке футов в береговом откосе пролегла глубокая извилистая расщелина – если удастся добраться до нее, то по этой расщелине он сумеет вскарабкаться на вершину, возможно, что и к жизни, а здесь довольно скоро руки устанут и море с неутолимой жадностью примет и его, как только что проглотило молодого офицера.

«Не спеши! Только не спеши!» – уговаривал сам себя Генрих. По нарастающему реву за спиной угадывал приближение волны, прижимался к холодному камню, чтобы вода не оторвала и не закрутила в бешенном водовороте у подножья… Несколько раз срываясь, пальцами ног все же нащупал неровности, чуть ослабил усилие на левую руку, дюйм за дюймом прощупал стену правее ножа, чтобы убедиться в надежности новой опоры. «Кажется, можно рискнуть, – подумал Генрих и глазами впился в маленькую торчащую чуть вверх ступеньку на камне. – Ну-у, держись, другого случая уйти от смерти уже не будет…» – Сжав рукоятку, с ловкостью фокусника перекинул левую руку, ухватился за ступеньку, подергал, проверяя, можно ли на нее надеяться, потом приналег, убедился, и только после этого вытащил нож, переместился правой рукой по трещине. Резиновый мешок с десятком сухарей и фляга с пресной водой висели на поясе за спиной, как и накопленные покойным теперь капитаном Уильямом Лофлином фунты и шиллинги в кармане, и не мешали ему – по давнему, еще в юнгах от бывалого капитана услышанному совету всякий раз, когда начинался шторм, Генрих вешал на пояс аварийный запас сухарей и флягу, а в ножнах большой и крепкий, как багор, матросский нож. До сих пор это ему ни разу не требовалось, а вот сегодня пригодится. Пригодится, если удастся спастись из безжалостных лап озверевшего не на шутку Нептуна.

– Не отдерешь! – яростно шептал Генрих. – Я теперь вцепился в матушку-землю покрепче осьминога! Та-ак, еще полшага вправо… Отлично, Дункель! Не зря боцмана гоняли тебя по вантам, заставляли подолгу висеть на леерах, чтобы руки привыкали держать тяжесть собственного тела… Как там у нас делишки внизу, под ногами? Найдем ли, куда ступить хотя бы пальчиком? Вот та-ак, – порадовался он, отыскав ногой удобное углубление в скале. – Теперь дадим отдых рукам…

Осторожно перенес часть собственного веса на правую ногу, на ее место подтянул левую, не выпуская ножа, перекинул левую руку в трещину, где торчал нож. Поморщился – что-то острое впилось в подушечки пальцев, отдернул руку, посмотрел – частички скорлупы невесть как попавшего и засохшего здесь морского ежа!

– Надо же! И он здесь путешествовал! – Генрих усмехнулся, отлично зная, что морскому ежу сюда не влезть вовеки. Переждал очередной поток взлетевшей вверх волны, отплевался, перенес правую руку по трещине на два фута правее.

– Вот та-ак, – шептал Генрих, постепенно приближаясь к заветной расщелине с зубчатыми выступами, на которых можно будет стоять вполне безопасно. – Еще немного, и я левой рукой дотянусь вон до того камня… И если он не рухнет мне на голову и не прихватит с собой вниз, то буду спасен…

Бессчетное число раз волны, ударяясь о скалу, взлетали вверх пенистыми потоками, окатывали его холодной водой, тянули вниз, но вот, зажав зубами нож, он сильными, но изрядно уставшими руками ухватился за большой и прочный выступ, правой ногой отыскал удобное место для всей ступни, а не только для пальцев ног, и с наслаждением перенес всю тяжесть измученного напряжением тела на эту ногу.

– Фу-у, – выдохнул Генрих, засунул нож в ножны, хотел перекреститься, радуясь спасению, но тут же закрыл рот и глаза – бурлящий вал, с рокотом извиваясь как сказочный драконище, ринулся по расщелине вверх, окатил его, подержал некоторое время в своих темных и холодных объятиях, а потом так же неудержимо ухнул вниз, наваливаясь теперь обволакивающей тяжестью на голову и плечи.

– Не-ет, брат Нептун! Да сожрут меня акулы, если не так, а надо тебе, дружище Генрих, карабкаться повыше! Видишь, по ущелью вода выдавливается чуток не до самого верха скалы! Надо же, какая неуемная сила в этом океане!

Опасливо, всякий раз проверяя, не обманчивая ли прочность того или иного выступа, Генрих шаг за шагом лез вверх, пока не убедился, что мерзко-холодные и соленые щупальца Нептуна его уже не достают, и только там удобно встал на обе ноги, а руками уперся в распорку. Дал себе минутную возможность перевести дух и осмотреться, правда, не вокруг еще, но хотя бы с этой стороны острова.

Шторм понемногу шел уже на убыль, хотя волны накатывались на рифы и на остров с прежней яростью, зато ветер значительно ослабел. Грозовой покров над океаном оторвался от бескрайнего раздолья и временами почти в зените, сквозь редеющие, но еще стремительно несущиеся тучи угадывалось присутствие дневного светила…

«Золото! Вода заливает золото!» – этот крик насмерть перепуганного офицера вновь зазвенел в ушах Генриха, пересиливая рев разбушевавшихся водных масс… Генрих зябко передернул затекшими плечами – в расщелине гулял пронизывающий сырой ветер, то и дело вскидывал мокрые и тяжелые полы куртки, с одежды стекала вода.

– К счастью, никто из экипажа меня уже не слышит, – с удовольствием пробормотал Генрих. И вспомнил – когда шел на вахту, то нарочно завернул в коридор, где на юте размещались жилые помещения капитана, его помощника, офицера и боцмана. Дверь каюты помощника была приоткрыта, и Генрих разобрал пьяное бормотание Ларри Марча, который, похоже, разговаривал сам с собой:

– С таким гр-р-узом золота нам не мин-новать беды! Да-да, сэр Ларри Мар-рч, эт-то говор-рю вам я, Лар-ри Марч! Будь я тр-рижды пр-рострелен из пушки яд-дром! Где золото, там и беда!.. Глотнем еще р-разок. – Послышался звон бокала, бульканье наливаемого вина. – Бр-р-р, какая кислятина! Эй, чья там свинячья р-рожа торчит под двер-рью? Пошел вон, дер-рьмо, застр-релю из пушки ядр-ром! – Генрих осторожно отпятился, постоял еще с полминуты – пьяный Ларри Марч запел песенку, а Генрих с тяжелым биением сердца шмыгнул мимо двери, решив, что слова помощника капитана нуждаются в немедленной проверке… Проверил и убедился, что в ящиках действительно слитки золота, очень много золота!

«И это золото лежит теперь у моих ног, в трюме затонувшего “Генерала Гранта”. И оно принадлежит мне, только мне! Все бросили барк, а я как настоящий хозяин оставил судно последним! Не беда, что там остался лежать беспомощный Уильям Лофлин, от него проку для корабля было не много! А я провел барк через рифы до этого острова, и я один до фута знаю место гибели корабля!» – Генрих еще раз и не без удовлетворения вспомнил, что Уильям Лофлин отомщен за смерть отца, за старого корабельного кока… О собственном грехе – убийстве солдата в трюме, упорно старался не думать, считая это делом вынужденным, без чего он не смог бы убедиться, что в трюме действительно везли золото, а не свинец…

– Команда не сделала ничего, чтобы спасти барк и груз, – вслух отметил Генрих и с содроганием посмотрел вниз – к нему шипящим драконом, в облаке пены и брызг, взлетел очередной поток воды, но в пяти футах замедлил неистовый свой порыв и у самых ног покорно затих, а потом с недовольным урчанием покатился по острым зубьям вниз, разрезая мощное тело на мелкие потоки…

– Никто из спасшихся моряков, если только они спаслись со своим боцманом, не знают точное место, где затонул барк! А я знаю эту скалу и эту расщелину. Вернусь за своим золотом и достану его, даже если придется драться с самим Нептуном и со всей его нечистой и мокрой сворой, да сожрут меня акулы, если это не так!

Генрих посмотрел вверх – расщелина уходила ввысь еще футов на сто, не меньше. Он проверил, на месте ли нож в деревянном чехле, поправил на поясе мешок и флягу, помотал кистями рук, чтобы отдохнули пальцы. Увидел маленького серо-зеленого краба, еще раз удивился.

– Ишь ты, альпинист! Тебя-то как сюда занесло? Еще один «морской волк» по расщелине бродит. Марш домой, к мамочке, а то она тебе задаст перцу! – взял крабика и швырнул подальше в море. Мотнув лапками, краб упал на глянцевую спину волны, которая откатывалась от острова.

Примерно через двадцать минут Генрих поднялся на вершину. И немного порадовался – данный остров был не одиночным среди рифов, а являлся частью архипелага. Здесь сотни, а может, и тысячи лет назад господствовал большой вулкан, который после извержения разорвал остров надвое, образовав пролив со множеством торчащих каменных глыб. Здесь, где поднялся Генрих, был выступ отвесной полудуги, дальше на восток шло заметное понижение берега – склон бывшего вулкана, полоса морского прибоя и рифы, не загороженные противоположной частью высокого кратера. А за рифами – снова океан, темный, смыкающийся с темными тучами – туда в пустынную часть Тихого океана уходил бушевавший недавно шторм…

К югу, за второй половиной бывшего когда-то единого острова, разбросаны скалистые и практически не пригодные для обитания куски огромных по размерам камней – их даже землей и то назвать можно было с большой натяжкой. Шлюпок за прибойной полосой, за рифами, Генрих не увидел, хотя по времени они должны были на веслах и при попутном ветре уйти от острова мили на две-три.

– Вряд ли им посчастливилось проскочить через прибойную полосу на восток! – догадался Генрих, не зная, радоваться такому исходу событий или огорчаться, что остался совсем один. – Вон как беснуются волны! Будто сам нечистый огромным веслом крутит, не зная, куда силушку деть… Скорее всего, шлюпки опрокинуло, все погибли на рифах! А с ними и боцман Тумба, с которым хотелось бы поквитаться, перед смертью глянув в глаза!

Да и не все ли равно теперь, погибли шлюпки, или сумели каким необъяснимым чудом уйти – он один на этом острове, в Китовой Пасти, как мысленно окрестил свое неприветливое пристанище – каратер. И никто за ним сюда не придет! Никто! Если морякам и удастся кого-то повстречать и уцелеть, то капитану судна надо быть настоящим сумасшедшим, чтобы рискнуть и явиться сюда. И ради чего?

Скал много, моряки вряд ли сумеют точно указать, где именно затонул барк. Золото добудешь или нет, а себя погубишь – это точно!

Генрих отыскал поблизости приличный по величине валун, укрылся за ним от ветра, скинул одежду, отжал и снова оделся. Чтобы не изорвать теплые носки о камни и не остаться совсем босиком, он по локти обрезал рукава куртки, натянул их на ноги, обмотал полосками крепкой материи, отрезав часть полы у куртки. Ноги быстро согрелись да и тело во влажной, но выжатой одежде чувствовало себя много приятнее. Решил, что, пока силы не оставили его, соорудить на этом валуне у расщелины заметный с моря ориентир, но который не бросался бы в глаза непосвященному в тайну, где именно нашел свое последнее место стоянки «Генерал Грант», которого с таким нетерпением, разумеется, ожидают в далеком туманном Лондоне…

На плоской верхушке валуна уместил три камня рядышком, а сверху еще один, острым углом нацелив его как раз на ту расщелину, по которой поднялся из морской пучины.

– Вот та-ак! – проговорил Генрих с удовлетворением. – Свой знак я запросто различу в подзорную трубу, не рискуя соваться каждый раз через рифы к скалам. А расщелина в отвесной скале бывшего кратера будет дополнительным ориентиром к этому маяку.

Сквозь просвет поднявшихся вверх туч мелькнуло ласковое солнце.

– Наконец-то! Надумало появиться после недельного прогула! Это хорошо! – порадовался Генрих и скупо улыбнулся, задрав голову к небу. – Пригрей и обсуши бедолагу, потерпевшего крушение под этими опасными для мореходов широтами. Эх, мне бы теперь денька на три-четыре превратиться в могучего альбатроса! Скользнул бы я с этой скалы и полетел в родной Гамбург, набрал бы верных товарищей снова сюда, с водолазными приспособлениями! Не может быть, чтобы не придумали, как выцарапать у Нептуна свое золотишко… Но увы-ы, даже сказочная птица необычайных размеров не прилетит за мной!

Генрих оставил расщелину, начал удаляться от нее в более низкое место бывшего кратера в надежде отыскать родник. Кто знает, сколько дней и ночей проживет он здесь, а фляги надолго ли хватит? Ладно, если вскорости снова прольет дождь, он к этому времени приготовит что-нибудь для сбора дождевой воды, как когда-то учил его покойный отец. Но если сухой период продлится больше недели – и ему придется засохнуть, как засох тот морской ежик, волнами заброшенный в расщелину…

Шел осторожно, чтобы на камнях не подвернуть ступню. Через мелкие перешагивал, крупные темные глыбы обходил, заглядывал под каждую, нет ли где воды или какой живности, пригодной в пищу? По рассказам бывалых моряков знал, что на этих островах, расположенных к югу от Новой Зеландии, обитают дикие козы, котики, птицы из рода пастушков со слабо развитыми крыльями: хищники здесь не живут и птицам нет надобности спасаться, поднимаясь в воздух…

Голоса над головой раздались столь отчетливо, что Генрих, как склонился, заглядывая под огромный камень, так и припал к земле, не сразу сообразив, кто может здесь говорить, да еще так громко?! Осторожно выглянул – по восточной верхушке кратера, огибая забитую камнями уцелевшую часть «днища», пробирались боцман Питтер Лич и молодой моряк Джерри Орр. Похоже, они искали ту же воду, что и Генрих, потому как в руках Джерри был порожний желтый бочонок с веревочной плетеной ручкой. Они шли теперь по склону, и Генрих медленно ползком перемещался вокруг камня, не зная, радоваться или опасаться этих бывших сослуживцев по «Генералу Гранту», хотя лично с боцманом ему очень хотелось бы поговорить, напомнить кое-что из недавнего прошлого… Если, конечно, не забыл старого Коха и свой роковой пинок корабельному коку.

«Если из всех спаслись только эти двое, радости мне мало, значит, шлюпки разнесло вдребезги и они не богаче несчастного Робинзона в минуту, когда и его волны вынесли на пустынный берег. Мне совсем не хочется делиться с ними водой и сухарями. Не-ет, сначала посмотрю, куда они направятся. Надо знать, где остановились. И есть ли еще кто? А после этого буду принимать решение, себе на пользу, Тумбе в большое наказание!» – Поразмыслив так, Генрих затаился.

Питтер Лич что-то сказал молодому Джерри, и они пошли быстрее, обходя кратер по кругу. Вот они добрались до той скалы в проливе, где Генрих соорудил памятный для себя маяк, но на каменистой поверхности, к счастью для Генриха, не осталось никаких следов. Он видел, как боцман внимательно осмотрел пролив, отыскивая следы затонувшего барка, но даже щепки не осталось на виду, все снесло течением. Питтер Лич указал рукой куда-то на юг, потом пожал плечами, и они продолжили путь, завершая «кругосветку» по кратеру.

– Дьявольская пустыня! – донеслось до Генриха раздраженное ворчание Питтера Лича. – Ни капли воды. И ружья нет, чтобы подстрелить козы! Подыхать нам теперь… Ну, идем на берег! – Моряки мелькнули над гребнем кратера и пропали, словно провалились под землю.

– Теперь и мне пора подняться повыше и глазом окинуть ту сторону острова, так ли уж плохо живется людям, как они о том жалуются! – пробормотал негромко Генрих – кто знает, какая тут акустика? – вышел из-за валуна и осторожно, чтобы не вызвать ненужного каменного обвала, начал карабкаться на вершину кратера. Иные камни словно только и ждали этой счастливой для себя минуты, чтобы сорваться с места и подскакивая, словно застоявшиеся жеребята, помчались вниз, где и без того тесно от валунов. Шаг за шагом, помогая себе руками, взбирался Генрих по скалистому грунту. И чем выше поднимался, тем сильнее слышен рев океана и свист ветра между причудливыми каменистыми нагромождениями…

Вот и вершина кратера, полмили над уровнем моря, не меньше, и как далеко отсюда видно! К северу и югу – каменистые острова, к востоку и западу – бесконечное раздолье воды, волн и ветра! Генрих остановился за каменным столбом, выглянул – Питтер Лич и Джерри спустились от кромки кратера на четверть мили, не меньше, и направлялись в сторону обрыва, до которого оставалось идти еще милю или чуть больше. Не рискуя последовать за боцманом, пока моряки оставались на открытом месте – вдруг кто-то из спасшихся моряков сидит на обрыве среди валунов для подстраховки ушедших товарищей, увидит Дункеля и даст знак Питтеру!

– В ночь океан еще не совсем утихомирится, – с удовлетворением отметил Генрих, – а стало быть, боцман, если шлюпки уцелели, побоится покинуть остров… без меня! А когда стемнеет, подберусь поближе, тогда и приму решение – открываться или же… – до конца пока думать не хотелось: не все еще известно о «противнике», потому и план строить рано!

Осматривая пологую часть острова, заметил, что севернее той дороги, которую выбрал Питтер, чудом сохранился чахлый травяной покров, кое-где, прикрывая мелкие камни, поднимался кустарник, а у самого обрыва мотались на ветру деревца! Карликовая чахлая рощица, но все-таки росла!

– Деревьям и траве хватает дождевой воды, – догадался Генрих, – а человеку здесь невозможно прижиться… Интересно, а как на тех, южных островах? Там, наверно, есть кусочки земли гораздо больше этого одинокого вулкана! Могут быть и родники, но туда не сбегаешь с бочонком, далековато. И никому из нас не дано дара ходить по волнам, как Сыну Божьему. – Вскинул глаза к небу – по тоскливому состоянию в желудке понял, что время продвинулось за дневной экватор, хотелось есть: как позавтракал утром, перед заступлением на вахту, так и не до еды было. А теперь придется беречь каждую крошку сухаря…

Сумерки сгустились быстро, между тучами появилась ночная гулена – луна. Генрих покинул укрытие в скалах кратера и бережно пошел к восточному обрыву. И шагов за сто до среза земли уловил запах дыма – моряки жгли ветки деревьев, чтобы в ночь обсушиться и обогреться.

– Заметили рощицу, нарубили дров… Почему же я их не приметил? Наверно, поднялись до того, как я выглянул вслед за Питтером и Джерри, – догадался Генрих и крадучись преодолел последние футы пространства ровного склона – вот и край земли!

Они были здесь, обе шлюпки с «Генерала Гранта»! Одна оказалась как раз под ним, кормой вытащенная на гальку в узком месте между больших валунов, непонятно как тут оказавшихся, столь далеко от кратера. Вторая шлюпка была в пятидесяти шагах и покачивалась на воде, веревкой пришвартованная к камню, с парусом, обмотанным вокруг мачты. На ближней шлюпке мачта лежала: парус, по-видимому, сорвало еще на барке во время шторма.

У ближнего костра, хорошо присмотревшись, узнал своего подсменного рулевого Джима Перро, ходившего с пустой трубкой в зубах и вечно просивший чужого табаку на курево. Остальных он по именам не знал. Боцман и Джерри остановились у второго костра, кто там еще был, разглядеть невозможно, потому как все теснились к хилому огню, подставляя то спины, то бока.

«Остался еще боцман, который знает про золото “Генерала Гранта”, – отметил про себя Генрих, не сразу сообразив, что Питтер за эти страшные часы мог уже рассказать морякам, какой груз лежит на дне моря всего в миле от них. – Если боцман доберется до большого порта, он наверняка оповестит таможенников, где именно погиб американский барк. Могут прислать спасательную команду с водолазами, постараются найти корабль и поднять груз».

Что же теперь делать? Объявиться боцману и вместе с ним уйти с острова? А потом, добравшись до Новой Зеландии или до Австралии, «уговорить» Питтера так, чтобы он умолк навеки… Или что-то придумать этой же ночью, пока все здесь и никто во всем мире не знает об их спасении, а стало быть, и о месте затонувшего золота…

Генрих осторожно посмотрел вниз – здесь не спуститься, обрыв футов шестьдесят. Лучше пройти немного к северу, где прилепилась карликовая рощица.

«Даст Бог день, даст и пищу», – вспомнил Генрих слова, однажды слышанные в малолетстве в церкви. И наконец-то решив, что ему делать этой ночью, осторожно поднялся, отошел от обрыва и крадучись поспешил к месту намеченного спуска близ шлюпки с парусом.

Его бил холодный озноб – в спину дул резкий прохладный ветер – и чтобы хоть как-то сберечь остатки тепла в мокрой одежде, Генрих залег между валунами, совсем рядом с обрывом. Спуститься вниз он так и не рискнул – моряки с «Генерала Гранта» все еще толклись у костров, не испытывая особого желания в полусырой одежде укладываться спать на такие же влажные камни.

Лежал, смотрел на бурное темное море, на редкие звезды среди туч, на два неярких костра, на обреченных людей, а где-то совсем рядом до удивления знакомо по камешкам булькала вода. Сначала решил, что это галлюцинация, вызванная сильным желанием поесть и вдоволь напиться свежей воды, но потом прислушался внимательнее – именно так сбегает по камешкам родничок. Генрих торопливо встал на колени и в полумраке лунного света начал выбирать из-под себя влажную россыпь и складывать ее за спиной, чтобы не загремела вниз. И скоро убедился, что камешки увлажнены не только минувшим дождем – продрогшие ладони, ощупывая твердый грунт под россыпью, натолкнулись на ложбинку в сплошной скале, и мимо пальцев потекла вода…

Ткнув в лоб холодными влажными пальцами, Генрих перекрестился. Выждал несколько томительных минут, чтобы мутная вода сошла, плотно прижал тыльной стороной обе ладони к стенкам почти неразличимой в темноте ямки, тихо засмеялся, когда студеная влага наполнила пригоршни.

– Нектар олимпийских богов! – хохотнул Генрих, но тут же утишил голос и поднес ладони к губам, боясь пролить бесценные капли. Пил бережно, долго, потому как не без основания полагал, что родник не из-под земли, а просто от минувшего штормового дождя. Собралась где-то на монолите вода, отыскала дорогу и стекает теперь по склону, пока не булькнет последней капелькой.

«Как бы там ни было, – радовался Генрих, вытирая влажным платком застывшее от воды лицо, – а в ночь напьюсь досыта. На сутки, а то и на двое, сберегу водичку во фляжке». – Когда желудок отказался принимать даже маленькими глотками, он с трудом привстал с ломивших колен – стоять на камнях далеко не из приятных занятий! – снова переместился ближе к обрыву.

Костры прогорели и чуть светились затухающими на ветру углями. Моряки кто как сумел, укрывшись за валунами от ветра, спали, намаявшись за дни шторма и жуткие часы кораблекрушения. Тихо было и у дальней вытащенной на берег шлюпки. Генрих отошел от родничка еще шагов пятьдесят и в этом месте решил спуститься, а потом, выверяя руками каждый дюйм, где наступить ногой, буквально на четвереньках подкрался к шлюпке с мачтой и парусом. У костра, кто как, спали пятеро матросов, прикрыв головы куртками. А один, словно сторожевой пес в тесной будке, свернулся на дне шлюпки между скамьями.

Балансируя руками словно канатоходец, Генрих по скользким подводным камням прошел к шлюпке, заглянул – видны были крупные руки и широкие плечи матроса, прикрытые курткой, да грубые ботинки, торчавшие из-под скамьи у самого румпеля. Нижний конец паруса, плохо прихваченный шкотами, довольно громко хлопал на ветру. Вынув нож, Генрих без особого труда перерезал веревку, уперся плечом в корму и начал толкать шлюпку, осторожно ступая по каменистому и неровному дну, пока вода не дошла чуть выше пояса. Подтянувшись на руках, навалился грудью на кормовую доску – шлюпка заметно наклонилась – с бьющимся от нетерпеливой радости сердцем осторожно поднялся, перекинул ногу через борт…

«Ну, да сожрут меня акулы с потрохами, теперь и сам дьявол меня не отдерет от этой утлой посудины, коль вцепился я в нее обеими руками!» – ликуя, подумал Генрих, когда уселся на кормовую скамью, чтобы на несколько секунд перевести дыхание – полминуты не прошло, а спина взмокла от напряжения и страха, что этот в шлюпке поднимет голову, увидит непрошенного гостя и шарахнет веслом по голове…

Ветер подхватил неуправляемую шлюпку, начал заваливать носом влево, и она закачалась на волнах. Матрос зашевелился, сбросил с головы куртку, полусонным голосом спросил:

– Ты чего, Ральф? Замерз?

Это был боцман Питтер Лич! Сама судьба так распорядилась, чтобы им встретиться в такую минуту…

– Да, – тихо ответил Генрих. Голос от волнения подсел, получился со зловещим хрипом, и это насторожило бывалого моряка. Он завозился на дне шлюпки, поднимаясь со спины на локти.

«Вот она, долгожданная минута праведного возмездия!» – пронеслось в голове Генриха, но ему некогда было упиваться чувством удовлетворенного мщения, смотреть в глаза человека, приговоренного без суда к смерти. И все же не утерпел, как отходную молитву прошептал в широко раскрывшиеся глаза Питтера – похоже, и он узнал его! – первое, что пришло в голову:

– Это тебе за старика Коха, Тумба! Получай! – И резко вскинул руку со сверкающим при луне ножом…

Теперь за весла! Надо скорее выправить шлюпку и уйти подальше от берега, пока кто-нибудь из матросов не проснулся и не подал сигнал тревоги! На шести веслах они быстро настигнут его, еще до полосы рифов, и все поняв по убитому боцману, запросто расправятся с ним без всякого разбирательства и не вникая в детали далекого и чужого прошлого. А за рифами он поднимет парус, и тогда ему сам черт не страшен… если, разумеется, тот черт не в сговоре с Нептуном!

Генрих осторожно вставил весла в уключины, тремя мощными гребками развернул шлюпку кормой к острову. Грести он умел, сила в руках была – голод и жажда еще не изнурили его по-настоящему, и шлюпка довольно быстро пошла на восток, где в полумиле от берега, обтекая остров, бурунились крупные и бестолковые волны.

– Ничего-о, – старался успокоить сам себя Генрих, часто оглядываясь за спину, чтобы направить нос своего маленького кораблика в наиболее безопасное место: где ниже буруны, там большая глубина над подводными камнями. – Как-нибудь проскочим! Назад мне возвращаться с таким пассажиром на дне шлюпки совершенно невозможно! У меня теперь не тяжелый барк, много ли воды надо под килем? Двух футов будет вполне достаточно!

Ветер, в беспорядке вихрясь под обрывом острова, здесь, подальше от суши, задул шлюпке в корму. К тому же Генрих не без основания рассчитывал, что теперь, как раз в полночь, все благоприятствовало ему. И уровень воды самый высокий – по отвесной скале он приметил, что море поднялось не меньше, чем на десять футов – с полчаса назад начался отлив, стало быть, будет способствовать ему удаляться от возможной погони со стороны оставшихся на острове моряков…

Шлюпку течением рвануло вправо, где над невидимой глазу скалой кругами обозначился вызванный отливом водоворот и сумбурная толчея небольших волн. Генрик налег на весла, шлюпка на волне поднялась носом вверх, и тут же послышался скользящий удар кормой о камень…

У Генриха чуть не оборвалось сердце, даже почудилось, будто холодная вода уже окатила ноги едва не до колен!

– Господи, помоги! – зашептал он, не вдумываясь в тот факт, что у его ног лежит им убитый человек и что только за это ему предначертано свыше гореть в аду! Живой думает о себе, а не о мертвых. Генрих снова рванул весла на себя, откинулся спиной на носовую банку, с трудом вырвал корму из гибельной круговерти, и пока на шлюпку не надвинулась очередная волна, успел сделать несколько сильных взмахов веслами. Волна подняла его, слегка сбила нос шлюпки к северу, но он с облегчением выдохнул – повторного удара в днище не последовало, руль остался на месте, и, стало быть, он счастливо миновал самое опасное место… Буруны дыбились теперь за кормой, ветер и течение отнесли шлюпку еще дальше от острова, но Генрих продолжал работать веслами. И только тогда успокоился, когда его маленький кораблик приняли на себя крупные, но без вихревых макушек, спокойные волны – он был в открытом море, вне влияния береговых рифов и скал острова!

– Ну, боцман Питтер Лич, я честно выполнил предсмертную просьбу старого моряка Коха! Очень жалею, что нет с нами капеллана отпеть твою грешную душу. А мне этим заниматься не положено, да и слова не пойдут из горла упрашивать Господа принять тебя в рай. Так что прости, боцман, за сделанное над тобой законное насилие – возмездие и… прощай! Как знать, может, и встретимся! Если не на дне океана, то непременно на небесах. Да сожрут меня акулы, если это не так, но, вероятнее всего, мы увидимся в аду, потому как у обоих грехов на душе больше, чем ракушек на днище «Генерала Гранта»! Но это, надеюсь, случится не скоро. А пока иди ты отсюда… – проворчал Дункель, снял с убитого боцмана верхнюю куртку, ватную поддевку, добротные кожаные ботинки с металлическими пряжками. Не забыл отвязать от пояса покойного приличный увесистый кошелек с деньгами – как всякий бывалый моряк, Питтер Лич не доверял свои сбережения казенным сундукам, тем более в шторм, и носил скопленные фунты и шиллинги в кожаном кошельке у пояса. С усилием перекинул тяжелое тело через борт, по привычке, но и без сожаления, перекрестился, когда Питтер Лич, шумно плеснув, в последний раз повернулся к убийце лицом и неподвижными глазами, словно прощаясь глазами с Генрихом, медленно погрузился в океанскую пучину. – Плыви, плыви, пока акулы тебя не учуют. – Генрих ворчал, стараясь согнать с души жуткий осадок, вызванный видом мертвого человека, который наверно с укором и пристально смотрит на него сквозь все возрастающую толщу зеленоватой воды. Поспешно поднял взгляд на мачту, развязал шкоты, осторожно, пока до половины, освободил парус и закрепил, развернул шлюпку левым бортом к ветру, и она довольно быстро пошла на север.

Поставив парус, Генрих поспешил надеть теплую поддевку и куртку боцмана, с трудом, но все же натянул ботинки. Стало гораздо приятнее для продрогшего тела, ветер уже не пронизывал насквозь. Сел на корму и положил руку на румпель. Раскачиваясь, вернее, взлетая вверх и ухая вниз к подошвам равномерно идущих волн, Дункель прикидывал, сколько времени потребуется, чтобы достичь южной оконечности Новой Зеландии? При самых благоприятных обстоятельствах получалось не менее десяти дней. А если наступит штиль? Тогда бултыхаться ему в океане многие сутки, если не недели или месяцы! Хотя через две недели у этого суденышка уже не будет молодого и сильного капитана, останется балласт в виде распухшего на солнце трупа…

– Бр-р, жуть какая привиделась! – Генрих передернул плечами, стараясь не думать о таком исходе и не оглядываться на буруны, где он оставил плавать мертвого боцмана, словно тот все еще размахивал руками над водой, стараясь настичь уходящую шлюпку… – Надо думать о чем-то другом, более приятном, – уговаривал себя Генрих: знал от видавших виды моряков, что глаза первого твоего покойника могут преследовать до скончания века. – Боцман Питтер далеко не первый мой покойник, потому скоро забудется, как и те, с которыми судьба сталкивала меня в трудные минуты… Интересно, сохранился на шлюпке аварийный запас? Сейчас темно, когда взойдет солнце… Хотя чего там ждать! Не иголку в стоге сена искать! – Он привстал с кормовой банки, ножом отодвинул металлическую задвижку над закрытым отсеком. Желтый ведерный бочонок на месте! Генрих шевельнул его рукой – бочонок был полон, тяжеловат! Рядом в брезентовом мешке нащупал сухари, еще что-то из продуктов, не сдержал охватившую его радость, даже присвистнул по-разбойному, громко и протяжно.

– Отлично! Капитан Уильям Лофлин, ты был весьма посредственным мореплавателем, но предусмотрительным хозяином! Мне хватит этого ровно на две недели! Если же тратиться поэкономнее, то и на три… А там… – Он верил, что его подберет кто-нибудь из китобоев или из каботажников, либо сам счастливо доберется до обитаемой земли. О матросах, оставленных на еле различимой в ночной темноте полоске скалистого острова, он уже не думал – каждый сам за себя! Таким воспитал его бывший наемный волонтер Хельмут Дункель, таким он вырос, такими же станут и его дети… если вынесет его счастливая судьба из крепких объятий Нептуна!

Генрих закрыл люк, взялся за румпель. Эх, сейчас развернуть бы парус на весь размах и идти самым полным ходом! Но рискованно, под напором ветра шлюпка будет скользить на правом борту и при малейшем рывке может зачерпнуть воду… Счастье его, что о скалу чиркнул лишь килевым брусом, не пробил днище, иначе плавал бы теперь где-нибудь на рифах, рядом с «крестником» Питтером Личем!

Передернув плечами, он оглянулся. Островок словно бы осел, черный и тяжелый, виден как мираж в ночи, а когда на востоке загорелась заря, остров с затонувшим «Генералом Грантом» совсем исчез из вида. Вокруг растекалась безбрежная, волнами изморщиненная океанская ширь. И редкие удивленные альбатросы над одинокой шлюпкой.

Приходилось экономить каждый глоток воды. Собственно говоря, он и тратил в день не больше десятка глотков, запивая съеденный утром, в обед и вечером сухарь с тонким кусочком солонины – ее в брезентовом мешке оказалось не менее десяти фунтов. Там же Генрих обнаружил десятка три малосоленых сушеных стерлядей, не меньше пяти фунтов грецких орехов. Кто и зачем сунул их туда – трудно теперь сказать, но Генрих по достоинству оценил их питательное свойство, и после каждого завтрака усердно раскалывал рукояткой ножа и съедал по пять-шесть орехов…

Первые четыре дня шлюпка шла весьма приличным ходом, под полным парусом, используя устойчивый пассат. А на пятые сутки, когда под утро Дункель очнулся от беспокойного, как у петуха, сна и с трудом протер заспанные глаза, парус обвис, словно монашеская просторная ряса на теле постившегося несколько недель божьего угодника.

Шлюпка стояла носом на норд-ост, и сколько она так шла, никто теперь не скажет, но проспал он часа четыре, если не больше. Генрих наскоро съел сухарь, рыбину, расколол пять орехов, запил тремя глотками воды и сел за руль. Пытался поймать ветер, но бесполезно – над океаном был полный штиль, пришлось пересесть за весла.

– Хоть шагом, но вперед! – скомандовал он сам себе, пока что не особенно тревожась за будущее – вода и продукты в достаточном количестве, а надежда на скорое спасение еще не испарилась вслед за утренними туманами.

Он греб, греб с упорством фанатика, ориентируясь по солнцу, а если солнце надолго ныряло в тучи, то держал курс вдоль океанской волны, которая от постоянных в этих широтах пассатов, дующих со стороны Индийского океана, своими гребнями как бы заменяла ему компас. Помянул снова недобрым словечком покойного капитана:

– Старый дурень! Не додумался снабдить шлюпки хотя бы простенькими компасами! Случись надолго исчезнуть солнце – и заблудиться в ровном море не трудно!

Изредка поднимался легкий ветерок, парус колыхался около мачты, будто в глубоком раздумье – ловить или не ловить этого ненадежного и капризного помощника! – и тогда Генрих хватался за шкоты, вытягивал парус втугую, шлюпка ненадолго кренилась вправо, но скоро ветер утихал, Генрих садился за весла и продолжал грести. К вечеру измотавшись, он начинал чертыхаться, когда волна поднимала шлюпку на свой гребень и весло вдруг разыгравшейся рыбой с плеском вырывалось из воды… Генрих знал, что он сидит не на бом-брам-стеньге, удерживаясь рукой за флагшток, откуда океан виден довольно далеко, а на шлюпочной банке, и чтобы быстрее приметить сушу, надо двигаться вперед, надо грести…

– Дойду! – твердил он, налегая на весла. – Они уже не дойдут, а я дойду… Вот дунет ветер, и шлюпка снова полетит на север, как альбатрос. Быстрее альбатроса! Птице спешить некуда, море – ее дом, а мне надо на север, надо! – упрямо шептал Генрих и взмокшими руками рвал на себя тяжелые весла, с каждым взмахом приближаясь к заветной береговой полосе. Не к той, дикой и безжизненной, от которой сам оттолкнулся ногами, обутыми в обрезки рукавов, а к обжитой, с водой и пищей. И с людьми…

Генрих начал уже терять счет дням и часам. Все чаще, забываясь в изнеможении, он валился с банки на дно шлюпки и спал, ловя упоительные часы вечерней прохлады… Потом каким-то шестым чувством уловив дуновение ветерка над океаном, поднимался с неменьшим трудом, чем обреченный поднимается на эшафот к виселице с жуткой петлей на перекладине, с таким же тупым упорством выравнивал шлюпку носом на север, садился за румпель, правил, пока дул ветер, потом снова греб, снова валился на дно, едва успев глотнуть воду и съесть сухарь. Солонина и орехи так быстро кончились, теперь он грыз сушеную рыбу. Иной раз, проснувшись, с ужасом видел, что шлюпку разворачивало носом на восток, вслед зыбкой волне. Волны были широкими, ровными, а над океаном и над Генрихом носились альбатросы, кричали, должно быть в досаде, что он не бросает за борт что-нибудь съестное…

Перед заходом солнца на тринадцатые – так по крайней мере ему думалось – сутки, он привстал на ноги и, придерживаясь за мачту, осмотрелся. На западе лучи солнца, короткие яркие, утопали в океане, а над головой распахнулось во всю ширь безоблачное, на востоке уже темнеющее небо.

– Нигде и ничего не видно, – проворчал Генрих, ощупывая заросшее без бритья лицо. Он из последних сил глушил в себе подступающее к сердцу отчаяние. – Неужели меня снесло так сильно к востоку? Тогда где я очутился? Между Новой Зеландией и островами Антиподов? Или ближе, к острову Баунти? Майн готт! Пусть будет любая земля, любая!.. – Он устало опустился на банку, потянул из мешка сухарь. Сухарей осталось не больше дюжины, он отломил половинку, отвинтил крышку фляги и бережно покапал на шершавый сухарь. Вода была теплая, отдавала запахом железа, но теперь, когда бочонок на треть, если не больше, опустел, Генрих не променял бы эти последние кружки воды даже на все сокровища далекого отсюда «Генерала Гранта».

Сухарь немного размяк, и Генрих с жадностью съел его, старательно перетирая ароматный ржаной хлеб крепкими, не знавшими еще цинги зубами, а глаза непроизвольно рассматривали, словно изучая, большое пятно высохшей крови на досках днища – ее даже ножом не враз выскоблишь!

– Злой и глупый Питтер Лич! – скривил губы в усмешке Дункель, вспомнив бравого, скорого на кулачную расправу боцмана. – Надо было тебе так бить старого моряка – чтоб до смерти?! И меня пинками вышибать безжалостно, будто я воришка портовый, без спроса влез на корабль в камбуз! Вот и пришлось поплатиться шкурой…

Испытывал ли он угрызение совести? Спроси его кто-нибудь об этом, Генрих Дункель с уверенностью сказал бы, что с боцманом он поступил совершенно справедливо! Он был сыном своего времени. В этом мире, куда он вступил, выживает лишь тот, кто сильнее, кто хитрее и удачливее. И кому в подходящий момент улыбнется если не судьба, то счастливый случай… В семье отчаянных искателей удачи на море Генрих не собирался быть в числе последних! Мировая история уже имела достаточное количество славных имен, чья счастливая тропинка начиналась с зыбкой палубы. И не всякий раз эта палуба была палубой «чистого» корабля. В свои немногие еще годы он успел усвоить истину, которую мудрый Гете так четко расшифровал в знаменитой трагедии, написав:

Несметное богатство сверкнуло перед глазами Генриха, сверкнуло, как яркий золотой призрак и – увы! – булькнуло на дно, осталось лежать в надежных хранилищах жадного Нептуна! Бог морей так запросто с этими сокровищами не расстанется…

Парус изредка надувало ветром, шлюпка делала рывок вперед, а потом снова останавливалась, плавно покачивая мачтой.

– В шесть весел куда как быстрее шли бы, – неожиданно подумал Генрих, убирая флягу в кормовой ящик. Но тут же покачал головой, отгоняя ненужные теперь сомнения. – И в шесть раз быстрее выпили бы воду. А то еще хуже того – было бы на шлюпке у меня шесть мертвецов. Если бы только кто-то из них не прирезал меня самого раньше! Не шлюпка плыла бы, а настоящий «Летучий Голландец»…

За день он сильно устал, работая веслами, и теперь сидел у румпеля, откинувшись спиной к кормовому ящику, не чувствуя рук, поясницы, вытянув под банку будто чужие, сильные, но бесполезные здесь ноги – если можно было бы взять шлюпку и за веревку тянуть ее по волнам, он охотнее тянул бы, а не греб веслами!.. Глаза сами по себе сомкнулись, и под тихий размеренный шелест воды о днище Дункель размяк, голова обвисла, и он тут же уснул, как будто ухнул в обворожительную океанскую глубину…

И приснилось, что он бежит по острову, бежит от кратера вулкана вниз, чувствуя за спиной настигающий слоноподобный топот. Кто за ним гонится? Зверь? Не-ет, у зверя когти на лапах не цокали бы так по камням, словно подковы! А может, его кто-то на коне догоняет? Генрих неимоверным усилием воли заставляет себя оглянуться, а сам, подобно спасающемуся крабу, продолжает бежать боком вперед. Боже мо-ой! За ним гнался огромного роста усатый офицер, размахивая над обнаженной головой длинной, кровью обагренной шпагой!

– Стой! Сто-ой! – устрашающе кричал желтолицый офицер из охраны на барке, только рост – великана! – Ты видел мое золото! И ты умрешь теперь! – и прыгал, будто в сказочных сапогах-скороходах с одного камня на другой, в то время как Генриху приходилось буквально ящерицей шмыгать между каменными завалами. Спасаясь, он взмахнул руками и неожиданно птицей взлетел с обрыва… Караульный офицер выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил. Пуля горячо обожгла щеку, Генрих вскрикнул и… проснулся. В полусонном, испуганном состоянии он все еще опасался, что руки-крылья вот-вот откажутся ему служить, и он рухнет с выси в бушующую у острова океанскую круговерть…

– Майн готт! – вскрикнул непроизвольно Генрих, все еще пребывая в плену недавнего сна. – Приснится же такое дикое явление! – Он привстал, чтобы осмотреться вокруг. Густая и беспросветная тьма окружала его крошечный корабль, настолько беспросветная, какая только может быть над темным ночным океаном, а еще под низкими нахмуренными тучами. И лишь далеко за кормой, в причудливо раздернутом просвете, похожем на кленовый лист, между тучами виднелось несколько не очень ярких звезд. Но из какого созвездия они, увы, определить было невозможно.

– Все! Якорь в воду и – конец! Конец мне! – В дикой ярости Генрих ударил кулаком о кормовой ящик. Отчаяние, граничащее с потерей рассудка, охватило его. Это состояние можно было сравнить разве что с отчаянием приговоренного к виселице человека, но которому палач из сострадания успел шепнуть, что ожидается высочайшее помилование. Но вот накинут на голову жуткий мешок, уже безжалостные пальцы грубо затягивают на шее петлю, а обещанного помилования все нет! И тут в последний миг жизни обреченный осознает, что палач сказал ему неправду, утешительную, но неправду! И с последним выходом из горла вырывается придушенный крик проклятия…

Дункель встряхнул головой, чтобы взять себя в руки – ну не на дне же морском он пока что! – достал из мешка половинку сухаря, флягу. Голодные спазмы в желудке вызывали тошнотворную слабость во всем теле, и он начал с жадностью грызть и прихлебывать скупыми глоточками.

– Здорово будет, – пробормотал Генрих и с удивлением отметил, что руки у него дрожат не от неимоверной физической усталости, а от нервного перевозбуждения. Над головой хлопал неуправляемый парус, в борт шлюпки плескались мелкие волны. Он тыльной стороной ладони вытер лицо, потрогал место, по которому хлестнуло свободно обвисшим шкотом. – Здорово на самом деле будет, если я развернулся и лег на обратный курс, к скалам Окленда! Плыву, а мне навстречу вторая шлюпка! Вот будет радости!.. А матросы теперь клянут бедолагу Питтера Лича, думают, что он сам удрал от них! И если Бог даст им один шанс из ста спастись, они кинутся его разыскивать. Пусть ищут, а моей ноги в Австралии больше не будет. Домой, в родной Гамбург, а там…

Генрих грыз сухарь, еле сдерживаясь от желания съесть все оставшееся разом, и только страх перед завтрашним голодным днем заставлял отдергивать руку от брезентового мешка, к которому тянуло неудержимо, словно безвольную иголку к магниту.

Ветер дул ровный, и шлюпка шла быстро, легко скользя вдоль широких волн. Он не мог определить, в котором часу проснулся и сколько времени еще осталось до рассвета, но когда с правого борта еле-еле посветлело, Дункель, этот железный парень из Гамбурга, которого ничто, казалось, не могло вывести из равновесия, вдруг расплакался самыми обыкновенными «женскими» слезами. Он плакал от радости: гонимая ветром, шлюпка шла точно на север! Он не потерял столько бесценных для него пройденных миль и отвоеванных у смерти минут: жизни! Часа через два на востоке, где тучи были не столь плотными, блеснули лучи, подкрашивая горизонт светло-розовыми цветами. Генрих, словно истовый мусульманин, молитвой приветствовал небесное светило.

– Только бы не влететь в полосу очередного шторма, – шептал он и озабоченно изучал небо, по направлению туч пытаясь определить, над какими широтами разыгралась непогода в эти дни. Шторм, по всей вероятности, бушевал где-то на северо-западе, перемещаясь в сторону Индонезийских островов.

Нестерпимо хотелось есть, но Генрих, дожевав сухарь, запил его двумя скупыми глотками из фляги. Приподнял из кормового ящика бочонок, встряхнул – воды не более трех литров, не утерпел, отпил большой, будто последний в жизни, глоток, забил пробку и поставил бочонок на место. Кто знает, скоро ли впереди всплывет из моря долгожданный берег? И что там его ждет? Не будет ли это очередной скалистый риф, от какого ушел? А может, дикари-людоеды, чего доброго, ядовитыми стрелами угостят? Или подкараулят в зарослях, прибьют копьем, разрежут живот костяными ножами, а потом поджарят на костре…

– Бр-р-р! Какая жуть в голову лезет! – Генрих, представив себе такое, передернулся телом. Море, словно бы для того, чтобы он очнулся от страшных грез, плеснуло в борт, на лицо попали легкие брызги. – Надо чуть-чуть изменить курс, – догадался Генрих. Продолжая внимательно следить за набегающими волнами, он всякий раз отстранял от себя румпель, чтобы шлюпка забирала левее, взбираясь на идущую волну не боком, а наискось.

Прошло несколько часов с восхода солнца. Ветер, к великому счастью, не усиливался, и волны оставались хотя и крутыми, однако без обвалов и шквалистых брызг. Ближе к полудню – Генрих ориентировался по редким проблескам солнца – ветер начал менять направление, перемещаясь с западного румба на северо-западный. Пришлось положить шлюпку в левый бейдевинд, а когда ветер стал близок к нордовому, он повел ее переменным галсом.

– Скверно, но не смертельно, – утешал он сам себя, всякий раз перекладывая парус и закрепляя шкоты на правом или на левом борту. – Зайцу это полезно: скакать из стороны в сторону, запутывая следы и таким маневром спасаясь от гончих собак, а мне во вред эти выкрутасы, намного удлиняется путь к земле…

Генрих не мог точно знать, выдерживает ли он равные интервалы по времени на каждом галсе, но ближе к ночи ветер притих, перешел на норд-остовый, слегка притушил волны. Теперь шлюпка шла по спокойной зыби, и Генрих ориентировался по знакомым звездам Южного Креста. Вечером, сильно уставший, теряющий силы Генрих съел еще половинку сухаря, запил тремя глотками воды из бочонка. Внимательно осмотрелся, словно полководец простиравшееся перед ним поле для решающего сражения: ночь надвинулась темная, спокойная, с умеренным восточным ветром и легкой зыбью. Генрих дремал у руля и обостренным до предела слухом чутко ловил плеск воды у борта, хлопанье паруса, когда шлюпка отклонялась от курса… а на рассвете изумленному взору Генриха Дункеля впереди и чуть слева по курсу открылась узенькая полоска земли, будто длинный зеленый змей растянулся по кусочку горизонта и дремлет, поджидая добычу…

– О-о, майн готт! – выдохнул Генрих, чувствуя, как заколотилось сердце, готовое впереди шлюпки по волнам лететь к долгожданной земле. – Неужто добрался, спасен? – Он медленно, боясь спугнуть мираж, встал на затекшие ноги, обеими руками ухватился за мачту.

Затряслись пальцы от волнения, по телу медовой истомой разлилась предательская слабость. Шатаясь, Генрих отступил к кормовой банке, зубами ухватил и выдернул пробку, отпил несколько больших глотков, сознавая, что только водой можно освежить голову и согнать с глаз галлюцинации, если такие и в самом деле начались у него.

– Только бы не привиделось с усталости и голода, только бы и в самом деле земля… любая земля, с водой и травами…

С понятной боязнью вновь пристально посмотрел вперед – темно-голубая полоска на горизонте не пропадала, раскачиваясь, словно не он к ней, а она сама медленно плыла к нему по спокойным и ласковым волнам…

– Теперь бы только избежать полосы тумана, чтобы не накрыл он море! – молил Всевышнего Генрих, уверовав окончательно, что все эти трудные дни Господь и в самом деле был с ним заодно. – Только бы не сбиться с курса и не проскочить мимо. Вдруг это не Новая Зеландия, а всего лишь малюсенький островок с водой! И за это готов молиться Господу до конца дней своих.

Генрих радостно вздохнул, чувствуя, как от выпитой воды и от сознания близкого конца мучительного путешествия в шлюпке легко и свободно становится на душе. Он старательно ловил не очень постоянный по силе ветер, и все же шлюпка заметно приближалась к манящей полоске земли, которая с каждым часом словно поднималась из воды. К полудню можно было уже различить отдельные возвышенности, покрытые зеленой растительностью.

– Слава Тебе, Господи! – ликовал в душе Генрих, а потом упал коленями на дно шлюпки и начал молиться, не замечая, что стоит на бурых пятнах крови боцмана Питтера Лича. – Живая земля идет мне навстречу, не голые скалы Окленда… к которым я еще вернусь за моим золотом! – трижды перекрестился, надел на голову матросскую шляпу. – До вечера дойду до берега, ночью буду уже там. Если даже и необитаемый остров, то запастись водой будет ох как не худо! – шептал Генрих, левой рукой потирая поочередно подрагивающие колени. Потом огладил заросшее мягкой щетиной лицо, словно ему предстояло явиться на прием к здешнему королю и он заботился о своей внешности, но реальность заставляла думать о другом: «Счастье подвернется, так что-нибудь из пищи раздобуду, у костра погреюсь и высушу одежду, вся пропиталась влажным воздухом. Робинзон почти тридцать лет пробыл на диком острове, не погиб. А у меня опыта больше, чем у Робинзона, и шлюпку мне не надо долбить. Отдохну на суше, осмотрюсь, а там и дальше можно пуститься в плавание…»

Генрих сидел на кормовой банке у руля, и земля все время была перед глазами, а уже в сумерках, выбрав удобную бухточку за песчаной косой, поросшей буйной зеленью, он осторожно приткнулся к заветной тверди.

Было ласково-тихо, и в кронах высоких пальм, перевитых лианами, чуть слышно, будто ворочаясь перед сном, шелестел ветерок…

Через открытый иллюминатор тесная каюта наполнилась прохладным морским воздухом, а когда яхту поднимало на волне, луч предвечернего солнца скользил по задумчивому лицу Карла, освещал обнаженные до плеч руки Марты, снова пропадал до следующей волны… Отто Дункель умолк, отпил из чашечки остывший кофе, негромко добавил к своему подробному рассказу:

– Если повествовать все дальнейшие приключения деда Генриха, то не хватит нам и ночи сидеть здесь. Он не раз говорил мне, что будь у него дар Божий, как у прославленного Даниэля Дефо, то бросил бы коммерцию и увековечил бы свое имя не менее увлекательным, чем у Робинзона Крузо, жизнеописанием. В его судьбе было все, что необходимо для захватывающего романа: испытания штормами, морские катастрофы, полусмерть от голода и жажды, были войны с туземцами и стычки с дикарями, были красивые женщины, предательство, кровь и… золото.

Карл вскинул на отца печальный взгляд, моргнул веками: яркий солнечный луч снова влетел в иллюминатор, хотел что-то спросить, но баронесса Марта, крайне заинтересованная этой романтической историей, не удержалась и прежде Карла задала вполне резонный вопрос:

– Дорогой Отто, но почему твой дедушка Генрих сам не поднял с корабля сокровища? Я не думаю, что его дела всегда были настолько блестящими, что он не нуждался в золоте?

Отто заметил, что у Карла при таком семейном обращении со стороны Марты чуть дрогнули брови, решил уже не скрывать своих близких отношений с баронессой. Не выпуская из левой руки чашечки с кофе, улыбнулся ей и медленно, словно вспоминая давнее, не с ним бывшее, пояснил некоторые детали этого дела:

– Видишь ли, дорогая Марта, сразу это золото поднять было сложно чисто технически. Нужен был специальный корабль с подводным колоколом, а никто из капитанов и слушать не хотел, когда речь заходила об Оклендах… Да к тому же дед Генрих надолго застрял в Южной Африке. Он состоял на военной службе, а потом началась эта война с готтентотами во главе с вождем Хендриком Витбоем… Ну а потом, когда водолазное дело шагнуло вперед, он все-таки предпринял отчаянную по смелости попытку добыть сокровища с «Генерала Гранта». Да-да! Вы подумали, что Генрих Дункель так запросто отмахнулся от них? Ну не-ет! После страшного поражения Германии в Первой мировой войне и позорного Версальского договора, в начале двадцатых годов он с двумя верными друзьями предпринял смелую экспедицию. Прибыв в Мельбурн, он за приличное вознаграждение уговорил капитана одного китобойного судна отвезти их на Окленды, а на обратном пути, через полгода, вернуться за ними. Для себя приобрели две больших шлюпки, закупили продовольствие, водолазное снаряжение. И даже аппарат для опреснения морской воды захватили в дорогу. Капитан доставил их к Оклендскому архипелагу, но близко к островам подойти из-за рифов побоялся, и дед Генрих под парусами, ведя вторую шлюпку на буксире, самостоятельно, без посторонних глаз, нашел свой Остров Сокровищ. Нашел, и у знакомой рощицы с родничком они разбили лагерь, соорудили жилище. Но в первый же день поиска судьба жестоко поиздевалась над ними…

– Что же там случилось? – поразился Карл, едва отец сделал маленькую паузу в своем рассказе. Он слушал о приключениях прадеда с таким же неподдельным интересом, будто возвратился в далекую юность и вновь, как впервые в жизни, зачитался увлекательной книжечкой Стивенсона. – Неужели на них кто-то напал? Я имею в виду таких же искателей сокровищ?

И Марта сложила руки на груди с мольбой в глазах, словно просила не томить и говорить быстрее…

«Дети еще, сущие дети, – с нежностью подумал Отто, поглядывая на сына и на… жену. Да, теперь уже на молодую жену Марту! – Для них чужая жизнь словно интересная книга о приключениях».

С легкой грустью в голосе – вспомнилась первая жена, так глупо погибший Вальтер… – ответил:

– Когда водолаз со шлюпки ушел под воду, дед Генрих стоял на страховочном конце. Прошло несколько минут, может, не больше десяти, и он с ужасом почувствовал, что страховочный конец из натянутого стал каким-то невесомым… Дед Генрих дважды дернул, запрашивая водолаза, как у него там дела, а страховочный конец поплыл вдоль скалы: его несло течением! Когда перепуганный дед вытянул веревку, она оказалась обрезанной ножом. Попытались поднять водолаза за воздушный шланг, но шланг натянулся, как леска удочки, когда крючок за что-нибудь цепляется под водой, а потом лопнул, похоже, что у самого шлема…

– Боже мой! – Марта, бледная от переживаний за давно погибшего человека, истово перекрестилась. – Что же могло там приключиться? Надо же, только спустился – и нет человека! Какой кошмар пережил тот несчастный водолаз. И что он видел в последнюю секунду жизни?

– Могло случиться все, что угодно, милая Марта! Это же море, дно моря, где царствуют Посейдон и его скопище всяких добрых и не очень добрых тварей, – ответил Отто, невольно заражаясь сомнениями, словно он сам стоял у шлюпки и держал пустой страховочный конец в руках, а его верный друг Фридрих остался там, в толще воды, около золота, но без глотка воздуха! И ему самому надо теперь надевать шлем и акваланг и спускаться во тьму страшного мира, где неизвестно что ждет очередную жертву… – Мог напасть спрут, а водолаз, отмахиваясь ножом, нечаянно перерезал страховой конец. Мог провалиться в трюм барка, запутать воздушный шланг, через который его напарник ручным насосом подкачивал воздух.

– Господи, какой страшной смертью погиб человек, погнавшись за золотом! – Марта нервно встала, подошла к иллюминатору и долго смотрела на алый горизонт, где за низкие тучи уходило багровое солнце, а зеленая, пугающая своей близостью вода, парализуя волю, прокатывалась совсем рядом, можно было высунуть руку и поймать ее. Марта, испугавшись, поспешно отошла подальше от иллюминатора: океан вдруг показался ей каким-то фантастическим, неведомым и страшным существом, которое только и ждет минуты выпустить страшные щупальцы и схватить их всех! Всех, кто плывет в этой крошечной, почти игрушечной яхте… – Надо же, насколько спокойнее жить на суше, а здесь… – баронесса умолкла и, прежде чем опуститься в кресло, еще раз взглянула на живой, казалось, океан.

– Что было с ними дальше? Что они предприняли для продолжения поиска? Неужужели все так и оставили? – Карл спросил тихим голосом, по многовековому суеверию опасаясь говорить громко над могилой, а могилой того погибшего водолаза был океан, по которому шла их яхта.

– А что они могли предпринять без водолаза? – вопросом на вопрос ответил отец и провел ладонью по лицу. Глаза его, всегда строгие, в этот момент словно туманом подернулись. Он мысленно представил себя на месте деда Генриха, за тысячи миль примчавшегося искать свое золото, а потерявшего напарника в первую же минуту долгожданного поиска! – Клянусь священными водами Стикса, я бы не хотел оказаться на его месте: и сокровища рядом, а взять нет никакой возможности! – Он нервно мотнул головой, отгоняя прочь ненужные теперь переживания: с ним такого не произойдет, в этом он уверен вполне, глянул на баронессу и сдержанно вздохнул.

«Любовь моя! Я теперь связан с тобой навечно, как Сизиф со своим камнем! – с нежностью подумал Отто, все еще не веря в свалившееся на него личное счастье. – Неужели Господь и в самом деле решил вознаградить меня, преподнеся два таких подарка к свадьбе?! Два бесценных сокровища – клад в трюмах “Генерала Гранта” и тебя, моя милая Пандора! Одно сокровище уже держу в руках. И второе не сегодня, так завтра будет моим, будет! Слишком долго я мечтал о нем, всеми помыслами рвался к нему – сына потерял на этой проклятой дороге! – чтобы теперь и дальше оставлять мое золото в кладовых Посейдона…»

Карл что-то спросил, Отто очнулся на последнем слове сына «выжили», понял, о чем речь, и продолжил прерванную беседу:

– Я уже упоминал о том, что они построили у родничка временное жилище из песчанника, внутри натянули двойную палатку, чтобы не протекало во время дождей. Пол устлали досками с одной разобранной шлюпки: дед понял, что вторую шлюпку беречь не имеет смысла, никакого золота в нее уже не положишь! В этом тереме и стали ждать возвращения китобоя. И капитан не обманул их, зашел на обратном пути, возвращаясь после промыслов. Только на борт китобоя поднялся один дед Генрих.

– Как это – один? – Карл резко повернулся, испуганным взглядом посмотрел в глаза отцу: зная за своим родом склонность к жестким, а порою и к жестоким решениям – недавнее решение Вальтера – тому наглядный пример! – он и тут заподозрил что-то неладное.

Отто пожал плечами, покосился на притихшую Марту: он отлично понял причину испуга сына, но не собирался перед Мартой оглашать трагедию, которая произошла на острове между двумя верными, казалось бы, друзьями.

– Дед Генрих сказал мне при последней беседе, что его напарник не захотел уходить с острова, остался сторожить немалые запасы, да и сокровища под водой заодно от других искателей кладов. Дед Генрих подарил ему винтовку, патроны и обещал через месяц-другой, не больше, возвратиться с новым водолазом. Клянусь священными водами Стикса, мы найдем того моряка на острове, вернее, его останки, если только он не оставил своего поста с каким-нибудь пароходом или на самодельном плоту… Дед Генрих обещал ему вернуться, но так и не смог этого сделать. По возвращении в Мельбурн он заболел лихорадкой, почти два месяца провалялся в больнице, истратил все сбережения, какие при нем имелись, а бесплатно никто не хотел даже близко подходить к страшным рифам Окленда, а тем более в водолазном костюме спускаться под воду. И дед Генрих вынужден был, заранее отслужив панихиду по товарищу, вернуться домой. В тридцать пятом году, почувствовав близкую смерть, он призвал меня к постели и, несмотря на свои восемьдесят девять лет, довольно вразумительно и подробно рассказал эту историю. И просил сохранить тайну «Генерала Гранта» для рода Дункелей, не поднимать золота и не бросать его в горнило новой войны, которая вот-вот должна была разразиться в Европе. Он верно угадал, что фюрер кинется на соседей, и, вполне возможно, предвидел, что Германия и на этот раз испытает горечь проклятой капитуляции. Так оно и вышло, к великому несчастью.

Отто Дункель поджал губы, резко обозначив складки у рта: если бы судьба повернулась иначе! Если бы не красное полотнище большевиков, а стяги фюрера теперь развевались над Кремлем – и у него все сложилось бы гораздо приятнее! Тогда янки и сунуться не посмели бы в немецкие колонии… Он поставил чашечку на стол, нервно сцепил пальцы. Словно оправдываясь перед сыном и женой, торопливо пояснил:

– Была у меня надежда, что после победы Германии мы станем хозяевами мира. Вот тогда и пришло бы время поднять золото с «Генерала Гранта» и с его помощью сделать блестящую политическую карьеру. Но вышло вновь по предсказанию великого канцлера Бисмарка! Теперь приходится спасать себя, свое предприятие и семью от финансовой петли, которую готовят мне американские фирмы, чтоб этим янки провалиться в царство Аида и попасть в лапы кровожадного Цербера!

– Ничего, отец! – Карл понемногу пришел в себя после прослушанной истории прадеда. Пережив мысленно чужие страдания, он постепенно обрел былую веру в собственные силы. – Мы с этими янки Потсдамского соглашения не подписывали! Мы с ними еще повоюем! Не из пушек, а финансовыми залпами! Только бы добраться до сокровищ барка!

Марта поднялась из кресла, подошла к Отто, который сидел на диване у стола, ласково, успокаивая, провела пальцами по жестким с заметной сединой волосам. Ей захотелось вдруг поцеловать этого сильного, красивого и упрямого человека, к которому она после той упоительной «полуночи» начала испытывать нежное чувство, граничащее с истинной страстью. Но присутствие Карла удержало ее от такого порыва.

– Я верю, милый Отто, ты добудешь золото своего деда. И поможешь своей семье… Конечно, мне трудно заменить Вальтера, он был мужчина с крепкими кулаками, но и я не слабой породы, не кисейная истеричка. Жизнь приучила меня работать физически, быть настойчивой, а если надо, то и зубастой. Особенно если придется драться за свое счастье и счастье крошечной Элизабет. Так что можешь, Отто, рассчитывать и на меня!

Отто взял руку баронессы, поцеловал пальчики Марты. Глаза его заискрились молодо, и он подмигнул Карлу:

– Золото принадлежит нам не только по праву наследства, но и по праву сильного! Принадлежит всем нам, Марта! Я говорю нам, потому что, и Карл знает это, ты моя жена перед Богом с того часа, когда Всевышний соединил нас. И все, чем мы с ним владеем, принадлежит и тебе, моя несравненная Пандора! Ну что же, значит, вместе до последнего часа. Теперь бы только добраться до того острова, где затонул «Генерал Грант», а поднять груз будет не так сложно. И время года теплое, не то что май месяц, когда здесь купался наш отважный предок! – Помолчал, глядя через иллюминатор на тускнеющий своими красками небосклон, и неожиданно решил: – Эту ночь, Карл, мы вдвоем будем следить за Оклендами. Милая Марта, иди отдыхай, а мы с Карлом выйдем на палубу. Чует мое вещее сердце, вот-вот появится Старый Башмак, тот самый островок, как прозвал его дед Генрих.

– Почему он так прозвал его? – удивился Карл, привстав с кресла. – Не потому ли, что бегал по нему босиком, когда прыгал с тонущего корабля в море?

– Нет, сынок, – улыбнулся Отто на вопрос сына, похлопал его по плечу и пояснил: – Просто наиболее высокая часть, где кратер бывшего вулкана, напоминает издали голенище башмака, куда просовывается нога. А остальное, более низкое наклонное плоскогорье, – это где ступня и пальцы. О пятку этого «Башмака» и разбился барк… Ну, идем, сынок, и, как пели наши «лучшие друзья-коминтерновцы»: «Это есть наш последний и решительный бой!..» Надеюсь, Окленды будут к нам более милосердными, не как Симплегадские скалы[20] к аргонавтам!

Над морем тянул ровный норд-ост. Яхта шла под малыми парусами, равномерно поднимаясь и опускаясь, наискось переваливая через волны высотой не более пяти футов. За кормой остались первые, самые северные скалы Окленда, а здесь то и дело торчали устрашающие каменные зубы. Об эти скалы – которое уже тысячелетие! – чередой безутешно бились океанские волны…

– Милях в пяти по курсу видны еще острова! – подал голос из рубки рулевой Клаус. – Может, это как раз те, что мы ищем?

Отто и Карл, а вскоре к ним присоединились Фридрих и боцман Майкл, прошли на бак, встали справа от надутого паруса. И стояли в напряженном ожидании более часа, пока не приблизились к этим островкам и не убедились, что они ничем не напоминали описанный Генрихом Дункелем Старый Башмак.

– Фридрих и ты, Майкл, ужинайте и идите спать. Мы с Карлом заступим на вахту в два часа ночи.

– Зер гут, мой фрегаттен-капитан, – согласился Кугель, потрепал боцмана по плечу. – Идем, Майкл! Видит бог, не далеки уже райские ворота! И если ты не столь грешен, проскочишь в них без особого труда!

«Хотелось бы мне как можно дольше не попадать в те райские ворота… Земной жизни еще толком не порадовался», – сдерживая внутреннее беспокойство, смешанное с раздражением, поразмыслил боцман, заглянул в рубку, позвал:

– Идем ужинать, Клаус! Ваша смена как раз пришла на вахту.

Роберт, только что поужинавший вместе с Джимом и Есио, заступил на дежурство. Отто и Карл закурили сигары и устроились поудобнее в плетеные кресла, вместо впередсмотрящего матроса поглядывали на воду по курсу яхты, чтобы нечаянно не налететь на одинокую и мало приметную среди волн скалу. Сидели, курили, посматривали на медленно уходящие за корму бесформенные каменные нагромождения, темно-черные и пугающие своим необжитым видом и опасной близостью: до них было не дальше, чем половина мили.

Отто покосился на сына и насторожился: Карл крепко поджал губы и смотрел на зыбь, но глаза его не перебегали с волны на волну, не следили за чайками, которые летали совсем рядом, словно воздушный конвой около нагруженного танкера во времена войны… Карл смотрел в одну точку, смотрел в глубь океана, туда…

Больно сжалось сердце, словно легкая белая пелена покрыла палубу яхты, волны и горизонт – Отто с трудом сдержал подступившие слезы. Раньше с ним такого не было, чтобы вдруг вот так наворачивались на глаза непрошеные слезы слабости…

«Вальтер, Вальтер, что же ты натворил, сынок! – Отто горестно покачал головой, стараясь не поворачиваться лицом к старшему сыну. – Не захотел поговорить с отцом начистоту, не излил свои сомнения, а отрезал отца даже на фотографии. И дернули меня черти писать те несчастные телеграммы Цандеру! Надо было дать ему устный приказ еще там, в Виндхуке при отъезде. Но всего в жизни не предусмотришь, как не предусмотрел я слежки за собой со стороны верных вроде бы друзей. И вот – потерял сына, на которого так привык надеяться. Теперь нас трое против океанской тьмы и ненадежных матросов. Вряд ли Клауса и Марту можно серьезно брать в расчет, если вдруг заварится нежданная драка. И кто знает, как поведет себя боцман и в особенности Клаус, на которого я так много поставил! Будет ли верен или ударит в спину, как тот в веках проклятый Брут… Дорого бы я заплатил, чтобы узнать, не замышляет ли команда что-нибудь против нас. Через кого узнать? Через Майкла? Но эта Горилла и есть самая верная кандидатура на роль мятежного вожака – точь-в-точь старый Сильвер, особенно если отрубить ему ногу! Через Клауса? Вряд ли. Матросы от него отвернулись, он для них отрезанный ломоть…»

– Да-а, сынок, что-то я не учел с самого начала, – вслух подумал Отто, пыхнул сигарным дымом, оглянулся. Роберт, посматривая на картушку компаса, вел яхту вдоль опасной зоны рифов, над которыми в бледно-желтом свете луны виднелись пенистые буруны разбивавшихся волн. Вновь заговорил о том, что вот уже несколько дней не покидало его мысли: – Надо было взять с собой еще двух-трех надежных ребят, хотя бы и сына Фридриха Кугеля. Да и Эрих, племянник Гюнтера Цандера, парень с крепкими кулаками и с железными нервами, не как…

– Сделанного не исправить, отец, – глухим голосом прервал Карл размышления отца, когда тот хотел с упреком вспомнить погибшего Вальтера. – Будем рассчитывать на собственные силы.

– Ты прав, сынок, – Отто похлопал Карла по спине, встал с кресла, чтобы немного размять ноги, прошел с бака к рубке. – Не устал, Роберт? Может, отдохнешь, а Карл подменит тебя?

– Дело для меня привычное, господин сенатор, – спокойно ответил рулевой, и Отто не сумел уловить в его голосе скрытых ноток неприязни или приглушенного раздражения. – В иные прогулки приходилось одному бессменно стоять у штурвала по восемь часов. Только и отдыха бывало, когда в рубку принесут поесть или чашку кофе покрепче выпьешь. А теперь мы меняемся каждые два часа. Не работа – сплошная прогулка!

– Ну не всегда же наше плавание – сплошное удовольствие. И вам приходится трудиться, когда налетает непогода… Хорошо бы теперь до возвращения в Мельбурн не попадать в полосу штормов, но, увы, это не в наших силах устраивать!

– Это уж так, господин сенатор, – покорно согласился Роберт и легонько крутнул штурвал, подправляя курс яхты. – Не мы властвуем над океаном, а он над нами, – сказал спокойно, но стараясь не встречаться взглядом с новоявленным хозяином яхты. Дункель заметил это, но не стал выяснять причину отчужденности, отнеся ее к тем мелким недоразумениям, которые произошли при встрече с китобоями.

«Получат вознаграждения все, так и улыбаться будут. И не один раз вспомнят добрым словом…» – пришло в голову такое решение. Он внимательно поглядывал вперед на море, где форштевень, приближаясь к заветному месту, словно карающий меч, рассекал незримые нити человеческих судеб, брошенных на темные волны самой загадочной богиней Клото[21].

Остров Старый Башмак они опознали около полуночи, когда он из бесформенного черного пятна превратился в кусок суши с более четкими очертаниями – до него осталось не более двух-двух с половиной миль.

– Он! Это он, клянусь священными водами Стикса! – Отто Дункель вскочил с кресла, обнял за плечи Карла и не сдержал радости, неистово сжал сына. – Смотри, сынок, высокая пятка – это раструб потухшего вулкана! А туда, на восток, понижение и невысокий обрыв! Там укрывались от шторма шлюпки с затонувшего барка. Иди, Карл, быстро разбуди Фридриха. Пусть идет сюда, потом отоспимся, когда наше золото будет в трюме яхты! О-о, ну теперь… – и Отто, счастливый и возбужденный окончанием трудного поиска, от нетерпения крепко потер руки, не задумываясь пока о том, что сокровища надо еще и отвоевать у коварного Посейдона, что слитки золота лежат не на берегу в кованных сундуках, а там, где царствует мрак и на каждом шагу подстерегает невидимая и беспощадная опасность быть вечным пленником моря…

Фридрих, едва успев одеться, через минуту был около фрегаттен-капитана, выслушал его восторженное известие: вот он, отыскался их Остров Сокровищ! Осталось только побыстрее поднять золото и…

Фридрих предостерегающе сдавил локоть ликующему Дункелю, еле слышно добавил за Отто:

– …и обдумать, как нам обуздать матросов, когда они увидят золото и наверняка тронутся умом!

Фрегаттен-капитан вздрогнул, как из раскаленных клещей выдернул локоть из пальцев верного друга. Снизил голос до еле различимого, поспешил уточнить:

– Что-нибудь узнал пакостное? Говори скорее.

– Точно ничего не знаю, мой фрегаттен-капитан, но боцман Майкл и этот верный его дружок Роберт о чем-то шептались после ужина, когда Майкл вышел из камбуза и курил у рубки. Шептались так бережно, будто от сварливых жен таили амурные делишки. Когда к ним подошел Клаус, тут же умолкли и заговорили о дельфинах, которые появились около яхты. К чему бы это? Поневоле задумаешься и загодя примешь кое-какие меры, не так ли?

Отто возбужденно пожевал губы, тихо ответил, сдерживая в себе понятное волнение:

– Иди и оденься потеплее. И оружие возьми. Нам по одному нельзя оставаться ни здесь, ни на камбузе, – повернулся к сыну, спросил: – Карл, твой пистолет при тебе?

Карл молча положил ладонь на грудь, где под левой рукой у него находился удобный пистолет «Вальтер», тезка погибшего брата…

Едва рассвело, боцман Майкл поднял матросов, наскоро позавтракали и приготовились к проходу через рифы. До полудня, дожидаясь прилива, маневрировали около острова, а потом убрали паруса, запустили двигатель и осторожно начали приближаться к бурунной полосе против «пятки» Старого Башмака. Карл и Фридрих стояли на коленях по обе стороны форштевня, внимательно всматривались в морскую поверхность, стараясь по малейшему движению воды определить наличие опасной и невидимой скалы. Волны рассекались о рифы по бортам, а здесь, за исключением нескольких «караульных» скалистых выступов из моря, к великому их счастью, никаких препятствий пока не объявлялось, и яхта лишь в одном месте легонько чиркнула бортом о подводный камень.

При этом легком толчке у Отто невольно всплыло старое, от деда узнанное. «Не здесь ли барк “Генерал Грант” впервые вот так же ударился днищем об эту скалу? У него осадка была гораздо большей, да и ветром его гнало куда быстрее… Господи, пронеси и не погуби наши грешные души!» – и, не скрывая тревоги, на виду у всей команды перекрестился.

Но скорость у яхты была минимальной, словно у младенца, топающего крошечными ножками по незнакомой тропинке, и яхта, оттолкнувшись утолщенной частью корпуса, спокойно продолжала извилистым курсом пробираться дальше, в глубь пролива. Все с облегчением вздохнули, когда «Хепру» прошла за полосу рифов и оказалась в довольно просторной акватории между двумя частями некогда бывшего единым острова. Справа находилась невысокая часть каменистого острова, иссеченная множеством расщелин, глубоких впадин и с острыми выступами вдоль кромки воды. Слева – почти отвесная скала серого камня, которая в нескольких местах, словно богатырским волшебным мечом, была иссечена сверху и донизу.

– Стоп машина! – скомандовал Отто, и Степан тут же выключил двигатель. Яхта по инерции и увлекаемая течением вдоль пролива прошла около «пятки» Старого Башмака.

«Где-то здесь, под нами, лежит “Генерал Грант”, а в нем золото! Какая из этих расщелин та самая, по которой Генрих Дункель вскарабкался на кратер? Снизу из-под скалы не видно. Надо будет искать маяк сверху».

Отто скомандовал включить самый малый ход, и Клаус повел яхту вдоль острова, четко реагируя на поправки курса, которые с носа давали Карл и Фридрих. Оставаться с этой стороны, откуда дул ветер, было рискованно. При его внезапном усилении волны неминуемо расколют яхту об эту нерушимую каменную твердь.

– Клаус, выходим на ту сторону острова! Карл, смотрите внимательнее, в конце пролива могут быть каменные зубы!

Пока не кончился прилив, успели благополучно обогнуть остров и там, где был «носок» Старого Башмака, промерив глубины, бросили якорь в полукабельтове от берегового обрыва.

– Команде обедать! – распорядился Отто, и боцман тут же повторил его приказ, словно это была не прогулочная яхта, а боевой корабль. – Штефан, ты зачем сбрил бороду? – удивился Отто, только теперь заметив, что механик утром побрился и выглядел теперь гораздо моложе своих сорока трех лет, но обожженное лицо придавало ему выражение угрюмой сосредоточенности и скрытной суровости.

– Это старый русский обычай, герр Дункель, перед опасной ситуацией бриться и надевать чистое белье… – Степан Чагрин говорил спокойно, но глаза! О-о, глаза его были колючими, как у настороженного зверька перед манящей приманкой в капкане: кто кого перехитрит?!

– Чего же здесь опасного ты находишь? Шторма нет, вражеской эскадры на горизонте тоже не видно, да и не ожидается вовсе. – Дункель внутренне сжался. Сам того, быть может, не подозревая, этот Русский Медведь заставил бывшего фрегаттен-капитана вспомнить, что и он, выходя на боевое задание или при подготовке к опасному прорыву через минные заграждения, всегда переодевался в чистое белье…

«Что задумал этот упрямый славянин? Неужели и вправду в команде созрел заговор против нас? Или о чем-то догадываются, готовятся. Тем более что Фридрих в последние дни так сурово присматривает за моряками, что мог вызвать ответное подозрение…»

Механик Чагрин на вопрос сенатора ответил беспечно, обыденным тоном:

– Для нас, герр Дункель, опасность теперь не в эскадре или в проплывающем мимо китобое, а в каждом подводном камне. Доводилось слышать о трагедиях в этих, моряками проклятых, Оклендах! Дай бог нам остаться целыми и выбраться подобру-поздорову. – Механик, считая разговор оконченным, неторопливо пошел в сторону трапа на камбуз, где кок Чжоу Чан гремел железными мисками.

Отобедав, Отто приказал Майклу спустить шлюпку на воду и, пока экипаж занимался этой работой, тихо распорядился:

– Фридрих, мы с Карлом сойдем на берег. С собой возьмем боцмана. А вы с Мартой и Клаусом сидите на баке у шпиля, чтобы эти кретины не вздумали поднять якорь и смыться от нас. Я подарил баронессе пистолет Вальтера, показал, как с ним обращаться. Так что в случае какого открытого мятежа – стреляйте на поражение, предупредив об этом матросов без всяких колебаний.

– Иди спокойно, мой фрегаттен-капитан, – ответил Фридрих и опустил руку в карман, неприметно давая знак, что револьвер при нем. – Да к тому же, мне кажется, они без Майкла не рискнут заваривать такую кашу. Будут выжидать до более верного случая, чтоб вместе…

– Господин сенатор, шлюпка готова! – крикнул с кормы боцман. – Вы сами поплывете или кого к веслам посадить? Как прикажете?

– Ты проводишь нас, Майкл, – ответил спокойным голосом Отто, а Карл заметил, что боцман при этих словах смутился, по-видимому, такое решение сенатора было для него неожиданным. Но он не возразил ни слова, через гакаборт начал спускаться по веревочной лестнице в шлюпку. За ним спустился Карл, потом Отто и сел за руль на кормовую банку. Волны на подветренной стороне острова были мелкие, больше напоминали толчею воды в закрытых акваториях, что усложняло работу гребцам. И все же довольно быстро шлюпка приткнулась к береговому откосу. Карл первым выпрыгнул на мокрый гравий, подтянул за носовой швартовый канат шлюпку, помог сойти отцу. Майкл встал, ожидая распоряжения: следовать ли за сенатором и дальше или остаться в шлюпке и ожидать их возвращения.

«Интересно, где же у них зарыты сокровища? В какой-нибудь пещере, наверное, потому как не взяли с собой ни кирки, ни лопаты», – размышлял боцман, вспоминая все, что удалось в былые юные годы прочитать о кладоискателях.

– Карл, присмотри удобное место для подъема! Я догоню тебя, только выкурю с Майклом сигару, чтобы не пыхтеть дымом на ходу, – сказал Отто, присаживаясь на плоский камень недалеко от береговой кромки.

Майкл тоже выпрыгнул на берег, присел рядом, на камень поменьше размером, принял от Дункеля протянутую сигару. Карл успел отойти шагов на пятьдесят, Отто вынул зажигалку, протянул боцману прикурить, потом сам закурил, пуская дым по ветру, который под обрывом крутился в непонятно каком направлении. Боцман маленькими, как у настороженного хорька, глазами следил буквально за каждым движением рук сенатора.

«Боится! Он меня боится! – догадался Отто, затягиваясь пахучим дымом. – Это чертовски скверно, значит, не доверяет полностью! А может, инстинктивно догадывается, какая участь может их всех постигнуть!»

Стараясь говорить как можно непринужденнее, он сообщил боцману:

– Майкл, мы с Карлом обследуем островок, а ты обожди нас здесь. Мы недолго, час, от силы полтора часа побродим, прикинем, где удобнее будет спускаться под воду…

– Хорошо, господин сенатор, я обожду, – поспешно и с явным облегчением согласился боцман, улыбнулся, несколько раз кивнул бородатой головой. – Теперь недолго нам осталось путешествовать, скоро и в обратный путь двинемся…

– Майкл, что-то мне не нравится этот русский! Не мутит ли он команду? Не подстрекает ли против нас? – напрямик спросил Дункель. – Ты же знаешь, одна паршивая овца может заразить все стадо. У нас пока складывается дело превосходно, мы уже у цели… И мне очень не хотелось бы применять оружие, если команда вдруг взбунтуется и захочет силой завладеть сокровищами… Себя только погубят, вместо того чтобы всем вернуться домой с приличным вознаграждением!

«Вернемся ли мы домой? – с тоской подумал Майкл, опустив глаза на каменную россыпь под ногами, чтобы не смотреть в суровое лицо этого явно непредсказуемого в поступках человека. – Нужны ли мы будем тебе после того, как запихаешь сокровища в трюм угнанной яхты? Скорее всего, оставишь нас здесь подыхать голодной смертью, птицам на кормление, словно падаль какую…»

– Я ничего подобного пока не заметил, господин сенатор, – ответил осторожный Майкл и завозился на холодном камне. – Да и как они отсюда выберутся без меня, а тем более без вас? Роберт может вести яхту по курсу, но не смыслит в навигации и в картах. А я буду заодно с вами, если что-то и возникнет на яхте, как мы и договорились прежде, господин сенатор, – заверил Майкл. Его глаза вдруг наполнились тоской, какую можно увидеть у разумной собаки, которая увидела в руках хозяина страшное ружье и догадалась, что пришел смертный из-за старости час. Еще миг, и из этого черного ствола вырвется губительный огонь и свинец. Догадался пес, а кинуться на человека и вцепиться в горло не позволяет годами привитая покорность чужой воле. Чуть не заикаясь, боцман с мольбой в голосе добавил: – Надеюсь, вы пожалеете моих детишек, господин сенатор, как я жалею о молодом господине Вальтере, видит бог, очень жалею о такой ранней смерти…

– О чем ты говоришь, Майкл! – Отто искренне удивился тому, как просил о сохранении жизни суровый в общем-то человек! К сердцу подступила жалость к этому большому, доверчивому ребенку, на память пришли предсмертные слова Вальтера с просьбой сохранить жизни морякам. – Я от своего обещания не отступлюсь, награжу щедро и тебя, и всех моряков! – Дункель говорил и искренне верил, что так все и будет. – Поверь, я от этого не обеднею, а иметь дело с полицией из-за каких-то крох у меня нет ни малейшего желания.

«Будет ли полиция беспокоить сенатора! – горестно вздохнул Майкл, сдерживая в себе скептическую усмешку, чтобы она не озадачила лишний раз вспыльчивого немца. – За простым моряком жадная до взяток полиция с превеликим удовольствием начнет гоняться по всему свету, а вам эти прикормленные ищейки в лапу да в глаза заглядывают…»

– Вот и отлично, господин сенатор! – с внешним облегчением ответил Майкл, слегка поклонился Дункелю, а про себя в который раз подумал, что, быть может, механик Штефан излишне подозрителен, сам враждебно настроен против немцев, потому и команду настраивает в таком же непримиримом духе. Ну в самом деле, зачем сенатору убивать моряков? Зачем брать грех на душу?

Майкл встал с камня вслед за Дункелем, покорно склонил голову вслед сенатору, который в ответ дружески улыбнулся и махнул рукой, а потом, скользя по мелким камням, пошел вдоль обрывистого берега к сыну, который ожидал его в полукабельтове и готов был подниматься вверх, к кратеру.

«Где-то здесь стояла шлюпка с парусом и… с боцманом Питером Личем! – вспомнил Отто, и невольный озноб покрыл влажную от жары спину. – Увы, море не оставляет никаких следов, даже если это и кровавые следы. Отсюда отчалил Генрих Дункель, нагруженный одной лишь мечтой об оставленных в трюме барка сокровищах… Сюда причалил его внук Отто Дункель и отойдет лишь в том случае, если трюм яхты будет нагружен золотыми слитками…»

– Как дела, отец? – спросил Карл, едва Отто приблизился к нему, а сам рукой указал на место, где можно вскарабкаться наверх.

«Именно здесь спускался в ту ночь дед Генрих, от родничка где-то повыше обрыва», – отметил он подсознательно. Ответил сыну:

– Скверно дело. Есть подозрение, что команда сильно наэлектризована страхом за свою жизнь. И боцман весь щетинится, как морской еж. Боится, хотя и надеется на счастливый исход путешествия.

– Чего им бояться, ненормальные! – Карл с недоумением пожал плечами. – Если сами не нападут, то и мы их не тронем, не так ли? – Карл тоже вспомнил последнюю просьбу Вальтера, с надеждой глянул в напряженное, злое лицо отца.

– Да… конечно, Карл! – поспешил заверить он сына. – Если мы объявимся в Мельбурне без экипажа, то нам придется ехать не в Виндхук, а на каторжные работы, да в кандалах…

Карл напряженно потер пальцами лоб, пытаясь разрешить сомнения, которые теснились в голове.

– А как мы объясним свое возвращение, если команда взбунтуется и не появится в Мельбурне?

– Если произойдет такое несчастье, мы в Австралию не будем заходить вовсе, а пойдем прямо от этого острова домой… А дома и стены помогают. Но это в случае, если команда первой бросится в безумную драку. А так у меня и в мыслях нет отправлять их на дно океана служить моему покровителю Посейдону! Вот так, сынок, – Отто говорил настолько убедительно, что Карл успокоился окончательно и первым начал подниматься на «носок» Старого Башмака.

Поднявшись, огляделись. У кромки берега в шлюпке сидел Майкл, чуть подальше яхта еле заметно раскачивала мачтой на боковой зыби, которая доходила до места якорной стоянки, огибая остров с двух сторон. А за яхтой снова бурунная полоса, где вода словно кипела на рифах: именно там проскользнул счастливо на своей шлюпке Генрих Дункель, оставив десять человек и вторую шлюпку без паруса…

– Идем, Карл. Видишь, небольшая рощица. Должно, это и есть местечко с родником, о котором рассказывал дед Генрих.

Отошли от берега совсем немного, и среди чахлых кустов приметили избушку-гробницу, в которой с трудом могли бы уместиться в согнутом положении три человека. Стены выложены из камня, а крыша из досок разобранной шлюпки и сверху умело выстлана, как черепицей, плиточным камнем, чтобы вода стекала на стены, а не просачивалась через потолок. Отто решился дотронуться до ветхого брезента – это когда-то было дверью, – отвел в сторону и чуть не вскрикнул от неожиданности: на досках, устланных мхом и истлевшими тряпками, лежал человеческий скелет, местами прикрытый такой же полуистлевшей ветошью. Справа от черепа покойника в небольшую выемку набиралась родниковая вода и стекала по камням, уходила к порогу и здесь снова пропадала в каменных расщелинах.

– Господи! – Отто отступил поспешно назад, выпустил из руки полог жилища. – Здесь останки напарника деда Генриха… Погиб человек голодной смертью, так и не дождавшись, когда Генрих Дункель вернется сюда с новым водолазом, – и не решился сказать сыну, что человек этот и не мог бы дождаться помощи и спасения: его череп над левым ухом был разрублен чем-то острым, скорее всего, топором. Не рискнул старый Дункель поделиться тайной, где именно лежат сокровища барка «Генерал Грант», в опасении, что товарищ его покинет остров и расскажет о кладе еще кому-то…

– Уйдем отсюда, сынок. Не будем тревожить покойника. Я помню, что дед говорил о какой-то каменной пирамидке у расщелины. Бр-р, – он снова содрогнулся, представив убитого человека, который пролежал здесь в одиночестве столько лет!

Они довольно легко преодолели восточную часть Старого Башмака, потом вскарабкались по крутому внешнему склону кратера и по верху, посматривая на океанскую ширь, на белую, словно кружевную вязь, полосу прибоя вдоль острова, прошли от «носка» и до «пятки». Осторожно продвинулись вдоль высокого отвесного обрыва, у второй с юга расщелины натолкнулись на валун и на явно искусственное нагромождение тяжелых плоских камней на нем. У Отто гулко заколотило сердце. Он остановился, опершись рукой о нагретый солнцем пьедестал-валун, словно побоялся, как бы от радости не закружилась голова – можно и рухнуть по этой расщелине вниз, в объятия своего покровителя, бога морей и океанов!

– Здесь! Здесь лежит наш клад! – Отто помолчал, стараясь успокоить расходившееся сердце. – Встал бы сейчас из гроба старый морской бродяга Генрих Дункель, нам в подмогу, да и свою мечту осуществить… Ну да ничего-о, мы теперь своего шанса уцелеть в этом волчьем мире не упустим! А мир наш жесток, Карл, очень жесток! На каждом перекрестке финансовые и мафиозные акулы клацают зубами! Только в теориях утопистов-коммунистов существует равенство между людьми, братство народов. Но это в теории, а на деле и они в своей стране Советов не достигли всеобщего равенства! Тем более в нашем мире его нет и быть не может! Здесь отсутствует всякая мораль – только золото владеет всем, дает силу и возможность повелевать другими людьми! И здесь, у нас под ногами, – Отто торжественно топнул ногой о голую, дождями и солнцем отшлифованную скалу, – здесь лежит золотой запас на сумму более двадцати миллионов фунтов стерлингов! Их нам с тобой, сынок, хватит и для роскошной жизни, и для блестящей политической карьеры!

Карл выслушал страстный монолог отца спокойно и с пониманием, сам отлично сознавая, что с такими деньгами можно сделать много.

И неожиданно задал вопрос, о котором Отто почему-то не думал до этой последней минуты:

– Глубоко ли здесь, как ты думаешь, отец?

– Что? – Отто, как бы не понимая вопроса (какая тебе разница, сколько футов воды у подножья обрыва?), вскинул глаза на сына, потом опасливо посмотрел вниз. Посмотрел и невероятной тяжестью налились плечи, будто к ним привязали свинцовые пластины от водолазного снаряжения.

– А что, если здесь не десятки, а сотни футов глубины? – снова поразмыслил вслух Карл, нашел небольшой камень и сильно швырнул его с кручи. Описав дугу, камень неслышно за прибоем булькнул в воду, оставив на месте падения недолговечный фонтан брызг.

– Не должно быть… рифы ведь совсем близко, – пытался успокоить себя Отто. Его настойчивый взгляд напрасно пробовал проникнуть в толщу воды, чтобы увидеть дно и то, что там лежит в ожидании его, Дункеля, прихода. Если этот вулкан когда-то разворотил около себя земную твердь на глубину даже в половину мили, тогда… Тогда хоть самому камнем бросаться в бездну от досады, в жуткую и темную бездну, полную холода и разных омерзительных тварей…

Отто отступил от края обрыва к валуну, как бы испугавшись возможного головокружения, взял Карла за руку, обнадеживающе сказал:

– Узнаем все завтра, теперь не будем изводить себя разными неприятными предположениями. Рано утром, в пик отлива, ты спустишься со шлюпки в акваланге.

– Один? – Карл спросил так, потому что вдруг вспомнил рассказ отца о гибели здесь водолаза Генриха Дункеля.

– В первый раз спустишься один, сынок. А я буду подстраховывать тебя со шлюпки. Боюсь брать чужих, даже Майкла или Клауса. Вдруг они все в сговоре? Ты под водой, а я с ним в шлюпке. Ударит веслом, так что пятками сверкну над волнами. И тебя так же встретит, едва высунешься из воды. А потом и Кугеля с Мартой прикончат. Сами достанут золото, разделят и разбегутся по щелям, как подлые тараканы. Не-ет, Карл, надо все варианты в голове прокрутить! Как у портного – семь раз отмерь, прежде чем ножницами клацать! – Отто саркастически улыбнулся, хлопнул сына по спине и добавил с печалью в голосе, как о несбыточной теперь мечте: – Конечно, если бы я был подобен Девкалиону, сыну Посейдона, который из камней мог создавать себе верных товарищей! Но увы. Идем, пора возвращаться на яхту.

Спустились с обрыва. На шлюпке разминался Майкл, а на баке яхты отчетливо был виден Кугель – стоит, расставив ноги, и рукой держится за натянутый носовой штаг от форштевня к клотику мачты.

– Замерз? – спросил Отто с улыбкой, стараясь быть веселым и раскованным, будто прогулка по острову дала им самые радушные надежды.

Майкл ответил, что немного продрог от морской свежести, тем более что остановились они с восточной, теневой стороны острова.

– Сейчас согреемся, – ответил Карл, усаживаясь за весла. – Берись, Майкл, начнем махать крыльями!

Отто багром отпихнул шлюпку от берега, потом положил руку на румпель, непроизвольно оглянулся на мокрую гальку, словно надеялся, что увидит все же те давние следы…

– Правая – навались, левая – табань! – привычно скомандовал Отто, когда Карл и Майкл вставили весла в уключины. Шлюпка почти на месте развернулась, а потом легко пошла к яхте. Кугель что-то прокричал себе за спину, и матросы засуетились около шлюп-балки, готовясь к приему возвращающихся Дункелей и боцмана Майкла.

На яхте вернувшегося из разведки по острову Отто Дункеля ждало неприятное известие: он догадался об этом по угрюмым лицам матросов, да и Фридрих выглядел не так весело, как хотелось бы…

– Майкл, приготовь шлюпку к завтрашнему выходу. Проверь и пополни аварийный запас: береженого и Бог бережет, – взял Кугеля за локоть и повел на бак, где их приветствовала улыбкой и настороженным взглядом баронесса. Отто кивнул и заговорщически подмигнул ей: все, дескать, в порядке, клад обнаружен и лежит, можно сказать, в кармане. Марта успокоилась, опустилась в складное кресло: теперь, когда Отто и Карл на палубе, можно вздохнуть свободно, расслабиться и почитать любимую книгу.

Дункель и Кугель остановились у сходного трапа в носовые каюты. В лучах предзакатного солнца алели макушки кучевых облаков, и серо-розовыми, почему-то раздражающими лучами был окрашен овал каменного кратера вулкана.

– Что стряслось, Фридрих? – спросил Отто, чувствуя спиной косые взгляды матросов у рубки и на корме. – Можно подумать, у команды повальное несварение желудка, ходят с кислыми лицами. Один Клаус приветствовал нас, но не подошел поделиться своими соображениями.

Фридрих оглянулся: нет ли кого поблизости, кроме Марты, в некотором смущении ответил фрегаттен-капитану:

– Клаусу я сам шепнул, чтобы лишний раз не лез к нам с секретными разговорами, чтобы не будоражить матросов… Пока вы были на острове, Роберт приемником неожиданно поймал сообщение, переданное из порта Данидин… – и умолк, как бы не решаясь говорить дальше, чтобы не вызвать приступа раздражения и гнева у Дункеля.

– Ну и что там такого говорилось? – нетерпеливо подтолкнул друга Отто, чувствуя, что у самого начинает ломить между лопаток, как будто чья-то злая рука всунула туда огромный ржавый гвоздь.

– Передали, что американский китобой «Флорида» подобрал в море близ острова Стюарт шлюпку с матросами. И эти матросы объявили, что видели яхту под названием «Хепру», которая шла курсом на юг, к Оклендским островам. И что эта яхта отказалась принять их на борт. Все это китобой передал в Данидин по радио, а сам прибудет в порт через несколько дней. Таможенное начальство в связи с этим просит все суда, идущие курсом, близким к Оклендам, сообщать о встрече с яхтой и, если будет такая возможность, выяснить, кто владелец «Хепру» и к какому порту она приписана.

– Проклятье! Клянусь священными водами Стикса, чуяло мое сердце, что наше милосердие выйдет нам боком! – не сдержался и тихо выругался Отто, на скулах выдавились желваки от злости. – Не надо было давать им воду, тогда янки подобрали бы одни трупы! И никакой тебе информации, кроме твердой уверенности, что подохли от жажды!.. А теперь, того и гляди, пошлют вдогон, по наущению Кельтмана, сторожевой корабль! Непременно пошлют, как только он об этом узнает, а узнает обязательно! Вот незадача, черт всех их побери! – и Отто ткнул кулаком в белую перегородку трапного люка.

– Что делать будем, фрегаттен-капитан? – У Кугеля тоже пропала былая самоуверенность: на горизонте замаячила реальная угроза встречи с военным кораблем Австралии, а это было для них не очень-то желательным явлением.

Отто подождал, пока механик Штефан, оставив шлюпбалку, не исчез в машинном отсеке, ответил:

– Будем поднимать золото! Завтра же, чуть взойдет солнце! Что говорит команда по этому поводу? Я имею в виду сообщение из Данидина?

– Вслух никто не выказывал своего неудовольствия. Но по выражению лиц вижу: злятся, что тайком путешествуем неведомо где, что неизвестно для чего сменили название яхты, что идем в холодные воды… Макака Есио шипит, будто ядовитая кобра, распустив свое жабо. Китаец, того и гляди, потравит нас какой-нибудь гадостью.

– Пусть только попробует! – пригрозил сквозь стиснутые зубы Отто. – Прежде чем судороги скорчат меня в колесо, я изрешечу его из пистолета почище дуршлага!.. А как ведет себя этот Русский Медведь? Он больше всего беспокоит меня. И мне кажется, что именно с этим славянином нам и придется иметь дело в первую очередь!

– Штефан, едва стало известно о спасении китобоев и о возможном поиске таинственной яхты, сплюнул за борт и что-то похожее на ругательство сказал на своем варварском языке. А теперь ходит по палубе и напевает про какую-то Катюшу. Наверно, так звали его девушку в России…

– Все ясно! Ситуация у нас – будто перед прорывом из блокированного фиорда. Идем в каюту, обсудим план на завтрашний день. Нам мешкать теперь никак нельзя, каждый час на счету!

– Ты опасаешься прямого нападения, отец? – спросил Карл, когда втроем вошли в каюту Отто Дункеля и прикрыли за собой дверь.

Усаживаясь на диван, Отто пояснил, что прямого нападения матросов он не ждет: побоятся, зная, что они вооружены. Но как бы не сделали попытку удрать на яхте, оставив их на диких и голых скалах! Нам только и останется ждать минуты, когда птицы выклюют наши глаза!

– Хорошо! Тогда сделаем так: когда мы с Карлом завтра уйдем на поиск барка, надо будет закрыть машинное отделение, а ключ ты возьмешь, Фридрих, себе в карман. А иначе могут включить машину, сорвать яхту с якоря и разобьют ее о рифы. И себя, и нас уморят голодной смертью.

Карл, пока шел этот разговор, вытащил два объемистых чемодана, которые лежали в просторных отделениях голубого шкафа в каюте отца, проверил акваланги, покрутил вентили, пшикнув сжатым воздухом, проверил давление показанием манометра.

– Все в полном порядке, можно надевать. И маски со шлангами герметичны, – доложил Карл. Отвинтив шланги от баллонов, он, поочередно закрывая отверстия ладонью, делал глубокие вдохи, чтобы убедиться, что нет постороннего поступления воздуха.

– Отлично, сынок. Не забудь проверить, надежно ли сидит нож в чехле. Да подводные часы и компас. Не велика акватория нашего поиска, да нам она совершенно незнакома. Не пришлось бы потом сожалеть, что проявили излишнюю самоуверенность. Главное на завтра – обнаружить сам барк. А в трюм пойдем обязательно вдвоем: мало ли что… Погиб же дедов напарник, и не злые духи его ухватили, а какие-то живые твари. Ну, теперь идем на камбуз, что-то проголодался я порядком.

Отужинав, долго сидели на баке, курили, прикидывая умом всякие варианты завтрашнего поиска «Генерала Гранта», а с наступлением густых сумерек поделили вахту, чтобы дежурить и досматривать за морем и за яхтой, команда которой спала, кажется, безмятежным сном…

На душе у матросов было так же «безмятежно», как у мышонка, угодившего в когти голодной кошки. Каждый понимал, что с головой влез в капкан, и только от милосердия сенатора Дункеля зависела их жизнь…

– Ты понимаешь, – чуть слышно шептал Роберт, тайком пробравшийся в каюту боцмана. Майкл угрюмо сидел на кровати, кряхтел, пытаясь наверняка проанализировать ситуацию. – Понимаешь, Майкл, в Австралию им ход заказан! Стало быть, пойдут в свою Намибию через Кейптаун. А это ого-го, не близкий свет! Воды и провизии в обрез, на всех явно не хватит. Загрузить трюм и камбуз можно только на французских островах Сен-Поль, до которых отсюда не менее трех тысяч миль. Чует моя душа: как только найдут проклятое золото, нам крышка! Мы им будем нужны не больше, чем утопающему водолазный пояс со свинцовыми брусьями…

– Но если мы побьем их каким-то чудом здесь – не надо забывать, что у них есть пистолеты! – боцман яростно скреб выпуклую грудь ногтями, – то как оправдаемся перед полицией? Скажут, что прирезали сенатора из-за денег, даже если и припрячем где-нибудь это самое золотишко на черный день. Так – смерть, и по-иному – пожизненная каторга. Влетели, похуже селедок в сети, не выдраться!

– Под присягой покажем, что себя защищали. – Роберт, похоже, давно уже продумал все возможные версии.

– Обвинят в сговоре с целью разбоя. Вот если они первыми нападут и у нас не останется другого выбора, как только драться насмерть, тогда иное дело. По крайней мере совесть наша будет перед Богом чиста и никакое следствие не сможет нас запутать, допрашивая поодиночке…

– Чем драться, Майкл? Сухарями их не «перестреляешь»… Эх, поплачет моя мамочка! А прекрасная Эмми выйдет замуж за какого-нибудь прощелыгу из окружения генерал-губернатора! – тонкие усики дергались, словно Роберт вот-вот заплачет от досады…

И в матросском кубрике витал дух беспокойства. Во сне вздыхал Чжоу Чан, метался Джим: ему в который раз снился тонущий у Перл-Харбора крейсер. Словно от сибирских морозов вздрагивал под простыней Есио, а Степан Чагрин сквозь узкую смотровую щель танка снова видел злополучную речушку Майтугу, заросшую камышами, видел рощу на небольшом возвышении там, за речушкой. Надо было на полном ходу проскочить по узкой земляной дамбе, обогнуть четыре серебристых емкости, в которых до войны хранилось колхозное топливо тракторам и комбайнам, и занять удобную позицию для обстрела фашистов у деревушки под названием Выселки… Легко сказать – проскочить, да на той дамбе каждый сантиметр пыльного покрова пристрелян из пушек и пулеметов! Два наших танка уже лежат на обочине с обгорелыми корпусами, теперь настал их роковой час испытывать судьбу на везение…

Командир танковой роты, бывший самарский машинист паровоза Александр Соколов отдал приказ: он идет на дамбу первым, его ведомые, проскочив через Майтугу, расходятся правее и левее, используя складки местности, всем прорываться к нефтебазе и зайти во фланг немцами занятой рощи. Во время их прорыва рощу будет обрабатывать полковая артиллерия и минометы…

Они рванулись вперед следом за артзавесой. Танк старшего лейтенанта Соколова удачно миновал дамбу, окутавшуюся вмиг столбами дыма и пыли. Оказавшись на том берегу Майтуги, стреляя из пушки, он приблизился к нефтебазе, но здесь страшный удар снаряда разворотил гусеницу.

– Чагрин! – услышал Степан в наушниках спокойный голос Соколова. – Быстрее в обход! Я прикрою из пушки! Давай, Степка, дави этих гадов до последнего таракана!

В искалеченной, полуизмятой гусеницами и перепаханной снарядами роще царил кромешный ад, летели вверх комья земли, ветки деревьев, кусты и трава, по роще секли тугие пулеметные очереди, пытаясь подавить оборону немцев. Через дамбу и вплавь поднялась в атаку наша пехота.

Получив приказ, Степан бросил танк влево, успел по неглубокому суходолу проскочить мимо нефтебазы и, поднимаясь к пустым, снарядами исковерканным круглым бакам, испытывал непонятное в душе ликование, как будто во всей этой долгой уже военной судьбе у него не было иной цели, как проскочить именно через эту дамбу и эту крохотную степную речушку с камышовыми берегами…

– Держись, братва! Сейчас устроим фрицам баню! – крикнул Степан, разворачивая танк таким образом, чтобы, едва башня выйдет выше среза суходола, открыть огонь с тыла по немецким батареям.

Получилось совсем иное: как только высунулись из-за крайнего нефтебака, прямо перед собой обнаружили немецкие танки, полным ходом летевшие к дамбе, через которую прошло уже несколько рот пехоты, подтягивалась легкая артиллерия…

– Огонь по танкам! – закричал Степан башенному и по рации сообщил старшему лейтенанту Соколову: – Командир, передай в полк: фашисты контратакуют двумя танковыми батальонами!

– Степан, держись! – тут же послышался в наушниках взволнованный голос Соколова. – Я передаю координаты на КП! Пусть перенесут огонь по танкам! Держись, браток, отходить нельзя, там пехота еще не закрепилась на берегу!

– Буду держаться!

Сержант Зыков выстрелил – головной танк немцев подпрыгнул, как лыжник на крутом трамплине, развернулся, и Зыков вторым снарядом разворотил ему бок. Танкисты посыпались из машины, спасаясь от пламени.

– Огонь! – снова скомандовал Степан, а сам дал сигнал механику Семенову после выстрела рвануть танк назад. Едва только сделали «шаг» назад, стараясь укрыться за объемистым нефтебаком, Зыков выстрелил еще несколько раз по крайнему к ним танку и перебил ему гусеницу, и тут от страшного по силе удара их Т-34 качнулся и замер, словно бык, оглушенный ударом молота по голове…

– Товарищ лейтенант, горим!

Семенов надрывался в крике, но контуженый Степан еле слышал. В глазах все плыло, вперемешку с яркими искрами, его качало, как на легкой волжской зыби. Противная тошнота рванулась к горлу, захотелось свежего воздуха, но грудь заполняется едким дымом горящей краски и резины. Кто-то хватает его за ноги и тащит в черную бездну с нестерпимым удушливым смрадным воздухом. Степан рванулся из последних сил, лишь бы не рухнуть в эту преисподнюю, больно ударился головой об острый угол и… проснулся. Голова и в самом деле гудела от боли в затылке – метнулся во сне, ударился о переборку. Который раз видится ему последний бой с фашистами тогда, в сорок третьем, после знаменитой Прохоровки, а потом были плен, концлагеря, побег и травля дрессированными овчарками, снова концлагерь в западных землях Германии, изнурительная, на износ работа в шахте…

«Ну не-ет, гады ползучие, тараканы вонючие! Бил я вас тогда и теперь буду бить! За себя, за братьев Максима, Лешу, Мишу, от ваших рук принявших смерть раньше срока! Сумели удрать тогда, так и здесь найдется вам место! Попробуйте только заварить кашу против команды яхты, я вам постараюсь устроить такой Сталинград!.. – Степан стиснул зубы, напрягся, словно опасность уже подступила вплотную. – Ишь, шлиссен, шлиссен ему захотелось устроить на яхте! Я тебе покажу шлиссен! Только бы боцман Майкл с ребятами не сробели в трудную минуту, не попрятали бы голов под крылышко. Эх, черт побери! Жаль, был бы вместо немца Клауса матрос другой национальности, особенно если бы свой брат, русак!.. Клауса, без сомнения, сенатор прикормил подачкой. Надо этого оборотня устранить каким-то образом до открытой схватки. Ну, война свой план покажет! А все-таки фашисты засуетились, ведут себя вон как осторожно. Похоже, что и барыньку свою вооружили пистолетиком – сумочка у нее теперь всегда на левой руке висит и всегда полуоткрыта… Ишь, гадючка блескучая, тоже решила погреться в лучах дармового золотишка! А этот пузатый Кугель – вот уж действительно ядро! – весь денечек просидел в кресле у шпиля. И покрикивал, чтобы занимались делом, да не лезли бы к нему на бак! Ничего-о, – осторожно вздохнул Степан, – будет день, будет и случай…»

Он потрогал ушибленный затылок, повернулся на правый бок и попытался снова забыться в тревожном сне, но так и не смог. Когда засветился горизонт и заиграла боцманская дудка, он быстро оделся, поднялся на палубу и крякнул от удивления: в полном безветрии в густом тумане остров совсем не виден и угадывался лишь тем, что туман в том направлении был чуточку темнее.

Поочередно позавтракали: сначала пассажиры, потом матросы. Боцман дал команду спустить шлюпку на воду. Первым в нее сошел Карл, принял от Кугеля два акваланга, подождал, пока не спустился по веревочной лестнице отец и только после этого вставил весла в уключины. Фридрих тут же перешел на бак, величественно, как монарх на троне, уселся в кресло боком, чтобы вся палуба находилась под наблюдением. И, как вчера, рядом на раскладном кресле расположилась с неизменной белой сумочкой очаровательная, но до легкой бледности озабоченная баронесса. Она держала толстую книгу раскрытой, однако читать в такой ситуации, по-видимому, не очень-то тянуло. Марта положила книгу на колени, обратив тревожный взгляд в сторону острова, куда ушла шлюпка. Изредка и ненадолго она поворачивала голову на восток, откуда упорно, но пока безрезультатно пробивалось еле различимое солнце.

Между шпилем и ходовой рубкой у мачты сидел на складном стульчике насупленный кривоносый Клаус, напоминая внешним видом голодного сыча накануне охоты на мелкую дичь…

Степан решил спуститься в машинное отделение за монтировкой, которой он поднимал железные листы днища, проверяя, нет ли там воды, надавил на ручку, но дверь не открылась. Он заглянул в рубку, где Майкл и Роберт что-то делали в нактоузе компаса, разглядывая сине-красные вертикальные и горизонтальные магниты.

– Майкл, а где ключ от машинного отсека?

– Его нет в ящике, Штефан. Господин сенатор забрал, – угрюмо отозвался боцман, закрепляя зажимом квадратный брус-магнит. Широкоскулое заросшее бакенбардами и бородой лицо боцмана своим цветом походило на перезревший лимон.

«Ночью спал плохо, – догадался Степан и вспомнил свой кошмарный и навязчивый сон про сражение с немецкими танками. – Но что его может беспокоить? Или сомнения грызут душу, чует недоброе, как и я сам это чувствую?» – удивленно пожал плечами.

– А зачем сенатору ключ от машинного отделения?

– Догони и спроси, – невесело пошутил Роберт и выпрямился, а в глазах – страх и обида, как у собаки, которая совсем еще недавно имела хозяина, дом и службу, а в один час вдруг по старости оказалась согнанной со двора…

– Хорошо… догоню и спрошу. Мне это особого труда не составит, привычен гоняться за немцами, – с накипевшей под сердцем злостью прошипел Степан, сквозь лобовое стекло рубки посматривая на парочку немецких «овчарок», усевшихся в креслах у мачты и у шпиля: баронессу он в расчет не брал. – Ишь, толстопузое ядро, вон как зыркает на нас! Не глаза, а настоящие огнеметы. И новоиспеченная сторожевая шавка Клаус у хозяйского порога! Да-а, – в раздумье протянул Степан и неожиданно на что-то решился, на что-то отчаянное, потому как легкая краска возбуждения покрыла загорелые скулы, а кулаки сжались сами по себе. – Знаешь, Майкл, мне так захотелось искупаться! Надо попробовать, какова на вкус здешняя водичка. Попробовать до того часа, когда нас заставят тут тонуть! А чтобы овчарки не услышали, как я буду спускаться в море, ты, Роберт, отвлеки чем-нибудь Клауса. Вот что, заставь его возиться с этими разноцветными брусками, чтоб он башку не высунул отсюда минуты три. И включи приемник погроме. Ты меня понял, Майкл? Давненько я не видел, как купаются в море немецкие сенаторы…

– Что ты задумал, Штефан? Ради бога, не спровоцируй стрельбу с их стороны! – Боцман из желто-зеленого стал белым. Маленькие глаза готовы были выскочить из тесных глазниц.

– О нет, Майкл, об этом не беспокойся! Я тут буду ни при чем. В море так часто происходят несчастные случаи. А эти трое без отца и сыночка станут смирными, как новорожденные котята… И мы тут же повернем яхту на Мельбурн. А золото пусть ищут те, кому оно дороже жизни. Зер гут? Так, кажется, говорит наш ласковый сенатор?

На Майкла, похоже, столбняк напал. С полминуты он ошалело смотрел на механика, потом мертвецкая бледность сменилась легким румянцем: он понял, хотя и не во всех деталях, намерения Степана, крепко пожал ему руку, прошептал:

– Конечно, лучше жизни нет ничего, хочется живыми домой вернуться. Да, лучше нищим вернуться домой, – повторил Майкл эту фразу еще раз, словно молитву перед сном, – чем пойти на дно с несбыточной мечтой разбогатеть при этих бывших фашистах. Иди на корму: там веревочная лестница не поднята. Но ради всех святых, ради наших детей – будь тысячу раз осторожен! Один твой неверный шаг и… Сам заранее бросайся в море и тони без ропота!

– Господь не выдаст, фашист не съест! – с отчаянием блеснул глазами Степан, пожал локоть Роберту, сказал чуть слышно: – Как только я спущусь, ты снеси мою одежду в кубрик и засунь в рундук, чтобы Кугель не приметил. Ну, братцы, я пошел…

Насвистывая песенку про Катюшу, Степан отошел на корму. В тумане чуть слышно плескалась вода у борта, внизу в кубрике громко смеялись Джим, Есио и Чжоу, пристукивая шахматами о доску. Есио Кондо восторженно вскрикивал при каждом удачном ходе, всю дорогу Джим и Чжоу, эти два заядлых игрока, выясняли между собой спор, кому владеть местной шахматной короной в шахматном поединке.

Через полминуты из рубки послышалась музыка: передавали концерт из Сиднея.

– Клаус! – Майкл высунул голову из двери. – Проверь и устрани девиацию: что-то у Роберта не получается!

Клаус поднялся со стульчика, поспешно прошел в рубку, увидел открытый нактоуз.

– Похоже, магнитные пары сместились от вибрации при ударе о подводную скалу, когда шли через рифы… – высказал предположение Клаус, поскреб ногтем кривое переносье. – Хорошо, придется повозиться. Где наши таблицы? – Клаусу надоело сидеть в одном положении на стульчике, хотелось отвлечься от непрошеных раздумий о себе, о будущей жизни. Да и поговорить просто с матросами, которые последние дни явно игнорировали его, отворачивались, когда он пытался о чем-то спросить.

– Вот, на столике лежат. Роберт, а ты проверь крепление штурвала, штуртросов и нет ли лишнего зазора у румпеля. Назад пойдем – снова может налететь непогода, тогда некогда будет исправлять на ходу. – Боцман уступил место Клаусу, вышел из рубки, встал у леерного ограждения и закурил. – Надо же, тьма какая! – прокричал он матросам, которые вдвоем возились около нактоуза. – Словно в огромном кипящем котле под крышкой варимся…

Фридрих Кугель промолчал или сделал вид, будто не расслышал реплики Майкла. Баронесса медленно раскачивалась в кресле, негромко напевая песенку на непонятном боцману языке.

«Ишь, будто оглох Кугель! Спесь, наверно, заела, разговаривать не хочет! Ну и черт с тобой, не очень-то и мне хотелось чесать язык с таким недобитком, как говорит этот русский Штефан… Наверно, Штефан прав, надо быть трижды осторожными, иначе не видать родного дома…»

Выкурив сигарету, боцман повернул голову влево – Степана на корме уже не было, а Роберт неприметно понес его одежду в кубрик…

«Помоги ему, Господь! Ты видишь, не от хорошей жизни на такое дело пошел Штефан!» – и Майкл набожно перекрестился.

Отто Дункель работал веслами расчетливо, словно опытный спортсмен на трудной трассе, который знает, что именно перед финишем ему потребуются и силы, и ловкость. Карл, сосредоточенный, умело правил шлюпкой и следил за морем по курсу, чтобы не налететь в тумане на небольшой, но смертельно опасный подводный камень. Скалистый берег надвигался огромным бесформенным пятном, которое изредка, в разрывах туманного полога, принимало очертания темно-серой каменной стены или нагромождения серых валунов с неширокой полосой гальки у самой кромки моря.

– Пойдем влево, – сказал сам себе Отто, опустил правое весло в воду, а левым гребанул два раза, поворачивая шлюпку носом на юг. – Отсюда удобнее. О дьявол! Какое сильное течение! Да еще к тому же встречное! А на яхте не ощущалось почти. Под двигателем шли. Наш лучший друг Русский Медведь в машинном отделении сидел… Да-а, собралась команда, от каждой рубахи по паре вшей… Мне кажется теперь, что малость переумничал этот Кельтман. Куда проще было бы иметь однородную команду: наверняка знал бы, чего они хотят. А у нас каждый в своей скорлупе сидит и что-то про себя думает. Фу ты, что-то затормозилось наше продвижение!

Отто налег на весла, но шлюпка словно днищем приклеилась к огромным водорослям и никак не хотела идти вперед. И только когда Карл сел за второе весло и они начали грести в четыре руки, им удалось обогнуть скалистый выступ, который способствовал образованию сильного течения в узком месте. У «пятки» Старого Башмака Отто снова взял оба весла, Карл пересел на кормовую банку.

– Якорь бросать здесь бессмысленно, – в затруднительном раздумье пробормотал Отто, заглядывая за борт. – Боюсь, что глубина приличная. Если якорь застрянет в расщелине, не вытащить, – повернулся к сыну слегка порозовевшим от трудной работы веслами лицом. – Карл, закрепи за пояс страховой линь. Узла на три завяжи, потуже. Вот та-ак! И прошу, сынок, не уходи далеко от этой скалы… «Генерал Грант» лежит где-то здесь. Не думаю, что его течением куда-то оттащило: такую махину только новое извержение вулкана могло сбросить в какую-нибудь пропасть… Господи, помоги нам! Дай свершить задуманное. Клянусь священными водами Стикса, как только вернусь в Виндхук, отслужу обедню и пожертвую на храм! И в каждое Рождество твое буду приносить пожертвования…

Карл с удивлением, но без тени насмешки посмотрел на отца: набожностью прежде он не отличался.

«Крепко взяло его за душу сомнение, если взмолился Богу и про приношения заговорил… Ничего, – с невольным холодком в груди вздохнул молодой Дункель. – Может быть, как говорится, не сожрут меня в один прием здешние осьминоги, как того водолаза». – Заставил себя улыбнуться, чтобы не расстраивать отца кислым видом, даже мигнул ему с нарочитой задиристостью.

– Вот увидишь, отец, все будет в порядке! У меня такое предчувствие, что все должно быть в полном порядке! Разыщу судовой журнал и сделаю запись вместо вахтенного командира о дне и часе своего прибытия на борт нового капитана барка – Отто Дункеля!

– Хорошо бы, сынок… Но ты не увлекайся под водой всякими проделками, не на пляжном берегу будешь, а в утробе старого вулкана. Главное на сегодня – обнаружить сам корабль.

– Обнаружим, в чем дело! Для того он и утонул здесь, чтобы мы его однажды обнаружили. Помоги надеть акваланг.

Отто поднял с днища шлюпки и помог Карлу надеть на спину увесистый акваланг с красными баллонами. Сам затянул ремни, пристегнул ласты, старательно натер грудь, плечи и спину растительным жиром, чтобы глубинная вода не так липла и не холодила тело. Проверил, надежно ли работает клапан подачи сжатого воздуха.

– Все в порядке, сынок. С богом! – и перекрестил Карла, когда тот, подняв в правой руке трезубец с трехметровой рукояткой, встал на носовую банку и через борт, спиной вперед, упал в воду, потянув за собой капроновый крепкий линь. Несколько секунд, перегнувшись через борт, он видел сына, который наискось вдоль скалы пошел во тьму, а потом только пузырьки отработанного воздуха указывали, что Карл там, в глубине, живой и дышит…

Туман огромной и тяжелой массой продолжал наползать с океана на остров, упирался в скалу, бесшумно обтекал ее с обеих сторон, а на западе, словно в утробе фантастического чудовища, что-то урчало и шипело. Это, разбиваясь о рифы, бесновался морской прибой.

Отто сделал несколько взмахов веслами, чтобы вернуть шлюпку на место поближе к расщелине, посмотрел на часы: Карл под водой всего семь минут, а показалось, что он там не менее получаса!

«Только бы барк был на месте!» – снова заволновался Отто. Пока находился далеко от острова, думалось о том, как туда добраться, найти сам остров! Добрался и нашел, но теперь сомнения иного рода одолевают: где барк? На какой глубине залег? Будет ли возможность спуститься туда в аквалангах и проводить работы под водой?

Холодными тисками сдавило сердце – вдруг вспомнил рассказ деда Генриха о том, что он потерял у этой расщелины своего водолаза! Что с ним тогда случилось? Увы, об этом только Посейдон знает, а он умеет хранить тайны всех происшествий, которые случаются в его жутких владениях… И вновь, как иголкой, кольнуло под сердцем: «Вальтер, Вальтер, что же ты натворил, сынок? Погубил себя в расцвете лет, нанес отцу незаживающую рану, оставил единственного брата на этой земле без родного плеча, одного среди чужих людей! Пока что еще Карл дождется помощи от малолетних сынов… Из-за какой-то Амриты ушел из жизни, будто молодой граф Жуаез, который влюбился безнадежно в несравненную Диану Монсоро… Графа можно понять: его возлюбленная была ему равной по положению, а не желтокожей индусской без роду и племени…»

Отто насторожился: похоже, в размеренный шум прибоя вкрались какие-то новые звуки, словно, догоняя шлюпку, за спиной надсадно сопел бегущий со всех ног разъяренный бык. Оглянулся – кроме тумана и ближних острых камней-скал, торчащих из воды, ничего не видно. Даже альбатросы не летают, опасаясь подниматься в воздух в такой белой непроглядной мгле.

«Почудилось! Кому здесь быть, кроме нас с Карлом. Я здесь, а Карл под водой, он сопеть не может, – старался успокоить себя Отто. Он поворачивал головой, словно пеленгатором, пытаясь снова поймать посторонние звуки, не связанные с жизнью океана. – Или вправду кто-то сопел? Но кто? Людей здесь быть не должно, разве что души давних спутников деда Генриха, матросов и того офицера с солдатами? Но это уже мистика… Скорее всего, это морской котик забрался на остров», – решил Отто, помимо воли чувствуя, что тело сжимается, как при близкой опасности. Ему не раз доводилось слышать рассказы китобоев, что когда-то в этих широтах на скалах Оклендского архипелага обитали морские котики.

«Инстинкт позвал их на прежнее место, вот они и начинают осваивать давно забытые лежбища…»

Туман, подкрашенный в бледно-розовый цвет солнечными лучами, медленно потек на юго-запад, куда дул слабый ветерок, и едва первый просвет достиг отвесной скалы, как в пяти-шести футах от борта ухнул огромный, почти с детскую голову, камень! Фонтаном вздыбился водяной столб, окатив брызгами шлюпку и ошеломленного Дункеля. Ничего не успев даже подумать, Отто рванул весла и сделал три отчаянных гребка прочь от скалы, в голове пронеслось наиболее вероятное предположение: «Камень сорвался…» Но в ту же секунду вторая глыба размером побольше первой упала как раз туда, где только что покоилась на волнах шлюпка.

«Меня бомбят со скалы! – эта догадка, словно молния высокое дерево, ожгла голову. – Клянусь священными водами Стикса! Меня берут в артиллерийскую прицельную вилку!»

Он сделал еще несколько сильных взмахов веслами, отгоняя шлюпку подальше от опасного места, вынул из кармана пистолет, щелкнул предохранителем. И замер, впившись взглядом в неровный срез обрыва наверху, откуда летели эти смертоносные снаряды каменного века!

«Такие валуны можно только толкать, словно спортивное ядро: слишком большие, чтобы бросать. Здесь он уже меня не достанет! Ну-у, высунься, тварь поганая! Высунься, и здешние птички возблагодарят Господа за то, что послал им новую падаль! Ну же, смелее! Пока туман не накрыл остров и мы можем видеть друг друга! Надо же, подкараулили…»

Но там, на срезе скалы, – могильное безмятежное спокойствие. Травы, и той даже нет, чтобы своим колыханием выдать чье-либо присутствие. Через пару минут туман снова накатил на остров и, казалось, еще более плотной массой, скрыл от глаз скалу и расщелину, по которой ориентировался Отто. Шлюпку течением отнесло от прежнего места футов на сто, и Дункель взялся за весла, возвращаясь на старую «стоянку». Пистолет сунул под правое колено, даже не поставив на предохранитель… И снова почудилось, как кто-то совсем рядом, казалось, под кормой шлюпки, тяжело дышит открытым ртом!

Нервы не выдержали. Он вскинул пистолет и выстрелил четыре раза наугад туда, вверх. Глухие звуки ударились в отвесный гранит и, отраженные, вслед за срикошетившими пулями, унеслись в океанскую ширь…

Отто посмотрел на стрелки часов, поднес к уху – тикают! Минутная стрелка переместилась всего на четырнадцать делений с того времени, как Карл опустился в воду, а показалось – вечность! Где он? Глубоко ли успел погрузиться? Что увидел там за эти роковые считанные секунды? И непроизвольно содрогнулся, со злобой пробормотал себе под нос:

– Клянусь священными водами Стикса! Не много успел бы увидеть Карл, если бы одна из каменных «бомб» попала в шлюпку! И если бы даже я чудом уцелел, добрался бы до расщелины, меня добили бы сверху, сделай я попытку спастись тем же путем, каким спасся дед Генрих! – Отто, сам того не ожидая, трижды перекрестился, как истинно верующий, когда подумал: а что было бы с Карлом? Что было бы с его последним сыном, когда он, уставший, всплыл бы на поверхность, а здесь вместо шлюпки и отца – обломки досок!

– Они и Карла не пощадили бы! – выдохнул с присвистом из груди Отто, чувствуя в затылке нарастающую тупую боль, признак поднимающегося давления. – Но кто бомбил меня? Ведь не мифические же стимфалиды[22] швыряли эти камни, да еще так прицельно! А что, если на яхте произошел бунт и кто-то из моряков погнался за нами? Ну-у, если так, то мы по возвращении к яхте устроим этим мерзавцам побоище не менее ужасное, чем устроил таковое римский император Клавдий своим рабам!..[23] Карл, ну что там у тебя? Нашел ли ты «Генерала Гранта»? – Отто наклонился через борт, чувствуя в руке туго натянутый страховой конец и пытаясь сквозь темно-зеленую толщу океана увидеть сына. Если бы тому вдруг понадобилась помощь, он готов был в один миг надеть второй акваланг и упасть в воду…

Едва оказавшись в пучине, Карл решил обследовать подводную часть скалы, погружаясь не вертикально – так можно пройти и мимо затонувшего судна, – а равными зигзагами. Он знал, что двух баллонов ему хватит на пятьдесят минут, если глубина погружения не превысит тридцати футов, и на двадцать пять минут, если он опустится футов на сто.

Скользя вдоль расщелины, Карл приметил скопление больших крабов – от света фонаря они шарахнулись во тьму с таким проворством, словно застигнутые на месте преступления грабители при появлении полиции… Спокойнее вели себя морские звезды, в зарослях сновали юркие рыбешки, не особенно пугаясь причудливого незнакомца. Чем глубже опускался Карл, тем гуще становились подводные заросли, особенно там, где зияла трещина в скале. Карл осторожно тыкал острогой в эти опасные места: хуже будет, если осьминог, случись ему здесь устроить себе жилище, высунется да схватит со спины. От расщелины он пошел к северу, держась на расстоянии шести-восьми футов от скалы, чтобы не терять ориентировки. Здесь, на глубине уже более тридцати футов, видимость уменьшилась до пяти-шести шагов! Вот еще одна трещина в «пятке» Старого Башмака, но не совсем вертикальная, а чуть наклоненная нижней частью к северу. Мимо Карла прошмыгнула стайка красивых золотистых рыб, своим видом напоминавших стерлядь. Из глубины навстречу ему высунулись острые, словно зубы гигантской акулы, обломки скалы, густо оплетенные длинными водорослями. Растения плавно клонились к востоку, куда влекло их подводное течение.

Пройдя вдоль скалы около ста футов, Карл повернул назад, постепенно углубляясь и чувствуя, как на тело возрастает давление океана. «Не менее сорока футов уже надо мной, – прикинул Карл, осматриваясь вокруг себя. – Видимость уменьшилась, хорошо, что фонарь сильный…»

Скала по-прежнему, за исключением нескольких нешироких выступов, уходила в жуткую тьму – даже смотреть вниз страшно из-за пугающей неизвестности! Карл осторожно раздвинул стену водорослей, на безопасном расстоянии обошел подводные выступы. Подсвечивая фонарем, проплыл вдоль «пятки» в обратном направлении. У южного выступа, чувствуя возросшее течение, глянул на часы – десять минут ему как раз хватит пройти третьим галсом вдоль возможного местоположения затонувшего барка…

Сделав разворот, Карл с новым уклоном пошел вдоль этого причудливого творения вулкана, смутно и с беспокойством начиная осознавать, что эта мрачная пропасть может уходить вниз до бесконечности, а если и имеет дно, то совсем близко от владений жестокого Аида!..

Остов затонувшего судна надвинулся на Карла бесформенной темной глыбой. Вырос сразу, как в кино на зрителя вдруг накатывается по рельсам встречный локомотив. Карл вскинул руку к маске, сквозь стекла хотел протереть глаза: не подводный ли это мираж? В самом ли деле он нашел затонувший барк «Генерал Грант» с сокровищами?

С золотом, которое, как утверждал отец, принадлежит им по праву наследства, а теперь еще и по праву первооткрывателей!

Карл выставил острогу, словно боевое копье на рыцарском турнире, отчаянно заработал ногами, приближаясь к судну со стороны кормы: перед ним лежал большой парусник, лежал кормой на юг, а килем к скале. Лежал на левом боку, свесив над темной пропастью опутанные такелажем мачты… Осторожно, как будто он мог своим движением всколыхнуть толщу воды и опрокинуть судно, Карл проплыл над правым бортом, пугаясь открытых пушечных портиков, полузатянутых длинными водорослями. Бушприт, форштевень, носовые переборки канатного ящика – все разбито вдребезги при столкновении со скалой, все перепутано обрывками канатов, завалено рухнувшим при ударе рангоутом.

Карл еще раз глянул на часы – пора возвращаться. Он выбрал слабину страховочного конца, дернул дважды и, помогая себе ногами, неспешно поднялся на поверхность. Когда сквозь мокрое стекло различил в пяти метрах от себя шлюпку, вскинул острогу с обрывком зеленой водоросли и победно встряхнул ее над головой.

Отто за страховой конец подтянул сына, ухватил за пояс, помог ему подняться в шлюпку и сесть на банку. Карл стащил маску и, тяжело дыша, счастливо поблескивая глазами, словно отличившийся солдат своему полководцу, отрапортовал:

– Отец! Он лежит здесь, прямо под скалой! Я трижды постучал острогой по борту и этим «застолбил» сокровища за нами!

Отто крепко взял ладонями мокрую голову сына и поцеловал в лоб.

– Благодарю тебя, Всевышний! Благодарю! – в каком-то безумном экстазе выкрикнул старший Дункель, отстранил от себя улыбающегося Карла, потом еще раз поцеловал его в соленый лоб, засмеялся: – Ну-у, теперь держитесь, канальи! Железный Дункель покажет вам свои клыки!

Кому именно он грозил в эту минуту наивысшего своего счастья, наверно, и сам не мог бы точно сказать. Но грозил, потому как было кому грозить!

К яхте Отто Дункель возвращался, охваченный беспокойством, которое оставило его всего на несколько минут по возвращении Карла из-под воды. Не случилось ли и в самом деле на яхте бунта? И что там с Мартой и Фридрихом? Живы ли, а может, схвачены как заложники, и матросы потребуют за их освобождение половины, если не больше, добытого золота? Если так, то придется…

– Туманище какой! – проворчал Карл. Он выразил желание сесть на весла как можно скорее и согреться работой после холодной купели. – Тебе хорошо видна яхта? Далеко еще грести?

Отто, едва они обогнули бесформенное нагромождение глыб на южной оконечности острова, внимательно посмотрел вперед. Над «слоеным» пирогом из белой мглы виднелась только мачта с клотиковым фонарем, зато довольно хорошо слышно, как в рубке во всю мощь железного горла гремел радиоприемник.

– Молодцы, догадались запустить музыку, – усмехнулся Карл, ритмично взмахивая веслами. – Теперь не собьемся с курса, будем ориентироваться, словно по радиомаяку.

К яхте приблизились с носа. По плеску весел Фридрих догадался об их возвращении, крикнул, едва шлюпка подошла шагов на тридцать и стала чуточку различима:

– Причаливайте к корме! Боцман, принять шлюпку!

Отто Дункель приказал шлюпку не поднимать, а закрепить покрепче швартовым за кнехт. По веревочной лестнице первым поднялся на ют. Марта, не выпуская заветной сумочки из рук, шагнула навстречу, намереваясь спросить, нашелся ли «Генерал Грант», но увидела озабоченное, почти злое лицо Отто, перевела вопрошающий взгляд на Карла. Тот загадочно потирал руки. Перехватив немой вопрос баронессы, младший Дункель не удержался и, словно подросток, совершивший неимоверно храбрый поступок – ночью побывал на кладбище и остался жив! – расцвел в улыбке, похлопал себя ладонью по груди, показал большой палец. «Зер гут, баронесса, золото у нас в кармане!» – примерно так можно было расшифровать этот жест.

«Все понятно, – успокоилась Марта и опустилась в кресло. – Вот удивится мама! Она наверняка догадывалась, что из этого путешествия я непременно вернусь как фрау Дункель. Так оно и получилось. Только моим мужем стал не слабовольный несчастный мальчик, а взрослый мужчина, который зовет меня удивительно красивым именем «несравненная Пандора»… Вальтер как-то назвал отца Протеем. Я вычитала в книжке о греческой мифологии, кто именно назывался таким подводным божеством. Но я не думаю, что мой Отто способен превращаться в различные чудовища, как мог это делать старец Протей. Он может быть в различных ситуациях разным, строгим и даже суровым, но никак не чудовищем! С ним меня ничто не страшит в жизни. Ни мне не грозит никакая беда, ни моей малютке Элизабет! Как жаль, что я не взяла ее с собой в это путешествие…»

Карл взвалил на спину вынутые из шлюпки оба акваланга, и они с отцом пошли на бак.

– У вас тут все спокойно? – со строгим выражением на лице негромко спросил Отто, а сам внимательно осмотрел матросов, словно по их поведению сейчас можно было определить, кто из них был там, на скале, и посмел отважиться на такой до дерзости отчаянный поступок?

– Да-а, мой фрегаттен-капитан, – несколько озадаченный таким вопросом, ответил Кугель. – Все на своих местах… А что такое? – Фридрих понимал, что не из простого любопытства поинтересовался Отто: за этим кроется нечто серьезное. – Призвать матросов к тебе?

– Нет, пока не надо… Сначала сами разберемся. – Отто видел, что матросы все здесь: китаец, японец, негр и русский – у шлюпбалки, готовые поднимать шлюпку, если будет такая команда. Майкл, Клаус и Роберт – около ходовой рубки, откуда доносились лихие шквалы фокстрота, под который только и плясать в дикий ураган на море… – Карл, идем в каюту. Фридрих, побудь на вахте, пока мы выпьем горячего кофе и согреемся немного: у меня, кажется, даже кости пропитались этим сырым туманом. – Он медленно повернулся к сидящей в кресле баронессе: – Марта, милая, не хотите ли поухаживать за нами? Я велю коку подать обед в каюту, а вы накройте стол своими руками. Есть причина для маленького семейного торжества!

При последних словах Кугель не сдержался, крякнул, и довольная улыбка растеклась по широкому лицу: найден барк, коль скоро фрегаттен-капитан заговорил о семейном торжестве! Ну и отлично! Отто заметил перемену в настроении своего друга, молча пожал ему локоть и легонько встряхнул руку Кугеля, давая понять, что в своих предположениях тот не ошибся.

– С удовольствием поухаживаю за вами, мои подводные рыцари, – улыбнулась Марта, тряхнула золотистыми волосами и легонько щелкнула замком сумочки, закрывая ее. Чуть выпуклые верхние скулы, несмотря на прохладный воздух, загорелись румянцем: Отто при всех назвал ее «милой», совсем как законную супругу… – Чжоу, обед у тебя готов? Сможешь подать минут через десять?

– Готов обед, господа, готов совсем. – Китаец поспешил к люку на камбуз, умудрившись при этом на такой короткой дистанции отвесить баронессе три почтительных поклона…

Через полчаса, выйдя к Фридриху на бак, Отто устало опустился в кресло, вытянул ноги, оглядел яхту. Клаус приглушил звук приемника, Майкл размеренно, словно часовой у городских ворот, вышагивал рядом с рубкой, заложив руки за спину и не решаясь подойти к хозяину яхты с расспросами. Из люка в матросский кубрик доносились громкие выкрики и смех, и громче всех хохотал негр Джим.

– Полдня стучат шахматными фигурами и спорят до хрипоты, – проворчал Кугель, словно матросы в часы отдыха должны были только молиться и спать, да и то без храпа!

– Никто из них не покидал яхту? – Отто пристально глянул в заросшее бакенбардами лицо Фридриха, словно и его заподозрил в чем-то.

– Н-нет, мой фрегаттен-капитан! – бывший штурман даже головой тряхнул: настолько неожиданным и, казалось, нелепым был такой вопрос Дункеля. – Все было вот так же, как и теперь. Точно так же. Только Клаус и Роберт возились с компасом, и Майкл торчал возле них, да туман был погуще.

Отто Дункель подергал насупленными бровями, спросил:

– Ты где сидел?

– В этом же кресле, где и теперь… А баронесса в твоем, рядом. Да что случилось? Поясни ради всех святых! Я начинаю волноваться. Что-то случилось с вами там, на острове?

– Давай пересядем, – не ответив на взволнованный вопрос Фридриха, предложил Отто, и они поменялись местами.

– Та-ак, – Дункель внимательно осмотрел палубу яхты, наклонился вперед, снова выпрямился. Он хорошо видел ходовую рубку, угол открытого люка в матросский кубрик, левую часть кормы и шлюпбалку. Остальная часть была закрыта рубкой.

– Что тебя беспокоит, Отто? – уже настойчиво спросил Фридрих и неотрывно уставился в глаза Дункеля. Толстые пальцы вцепились в рыжую бородку, глаза наполнились тревогой. – Неужели ты думаешь, что кто-то из них посмел…

– Одно из двух, Фридрих, – негромко прервал своего друга Отто и побарабанил пальцами о закругленные подлокотники кресла. – Одно из двух: либо на нашем острове объявился свой полусумасшедший боцман Айртон, тот самый, которого известный тебе капитан Грант высадил с «Дункана», либо кто-то и наших матросов дважды и чертовски метко метнул в меня со скалы солидными камнями, каждый из которых мог бы торпедировать нашу шлюпку похлеще, чем мы с тобой торпедировали британские малотоннажные пароходики, – и Отто пристукнул ногой от досады, что виновника недавнего происшествия не так-то просто будет найти при круговой поруке всей команды. И даже Клаус ничего не заметил, иначе уже сказал бы…

– Невероятно… Ведь я все время был здесь, смотрел, слушал. Никто из матросов не оставлял яхты. Может, и в самом деле, кроме нас, еще кто-то прибыл на остров чуть раньше… за этими сокровищами?

– Тогда мы нашли бы шлюпку или яхту того самого Айртона. Видишь ли, дружище, почти весь люк в кубрик из кресла не виден. Стало быть, один из них, раздевшись, мог ползком добраться до веревочной лестницы, спуститься в воду, достичь берега, а до него не так и далеко, бегом пересечь остров и быстрее нас – а мы шли против течения, да притом весьма сильного, едва одолели вдвоем! – очутиться у отвесной скалы, под которой я поставил шлюпку. Не зря мне в тумане слышалось сопение разъяренного быка! Швырнув камни и промахнувшись, пока я дожидался выхода Карла из-под воды, пока переодевал его и пока мы гребли вокруг мыса, злодей тем же путем вернулся на яхту, надел сухое белье и встретил нас вместе со всеми, словно рождественский ангел невинный. Это нам с тобой, дружище, хороший урок. Команда догадывается о своей возможной участи и готова к драке. Поворачиваться к ним ахтерштевнем[24] никак нельзя!

– То-то, я смотрю, вернулся удачно, а веселья не больше, чем у царя Пирра после памятной победы над римлянами! Даже не верится, что такое могло случиться, а я проморгал… – Кугель протяжно присвистнул, на скулах еще четче обозначились красные прожилки. Неожиданно в глазах метнулись злые огоньки, и он решительно сказал, кривя в усмешке рот: – Так, может, мы их ночью, не дожидаясь, когда они первыми на нас нападут? И концы в волны, а там никаких отпечатков для полиции. Разве что кости потом в шторм вынесет на гальку!

Отто локтями уперся в колени, отрицательно покачал головой.

– Карл обнаружил барк именно там, где и предполагалось ему лежать. Теперь остается убедиться, что золото в утробе покойного «Генерала Гранта», что его никто не выгреб раньше нас. Если золота нет или его невозможно достать, я высажу матросов где-нибудь на островах, чтобы нескоро добрались до своего хозяина Кельтмана, черт бы его побрал вместе с братцем Рыжей Бородой!.. Проклятущий туман, исчезнешь ты сегодня или нет? – едва не выкрикнул Отто, но притишил голос и поднял голову: солнце над океаном приближалось к зениту…

После обеда появились первые признаки прояснения. С норд-веста потянул ветерок, клубами заворочался туман, начал отрываться от водной поверхности, медленно, нехотя отодвигаться в непросматриваемую даль южной части Тихого океана.

– Майкл! – громко позвал Отто Дункель, и боцман тут же, весь как под электрическим напряжением, вырос перед ним.

– Слушаюсь, господин сенатор.

– Вот ключи. Отопри машинное отделение, пусть Штефан запускает мотор. Ты что это так удивился? Думал, мы и зимовать под этой скалой проклятой будем?

– Уходим отсюда? Домой?

– Уходим, но не домой, а на ту сторону острова. Мы пришли сюда не для того, чтобы полюбоваться этим туманом, не так ли? – и с прищуром посмотрел в маленькие глаза боцмана.

– Есть сниматься с якоря! – неизвестно чему радуясь, Майкл поднес к губам свисток, и звонкая трель аврала прокатилась над палубой «Хепру». Матросы в полминуты были на своих местах, сообща, в четыре вымбовки подняли с грунта якорь. Степан Чагрин прогрел двигатель, выглянул из двери и крикнул, обращаясь к боцману, которому только и считал нужным подчиняться по долгу службы:

– Машина к работе вполне готова!

– Клаус, встань к штурвалу! – приказал Отто Дункель, заметив, но не заострив внимание на выпаде Русского Медведя. Он попросил Карла быть рядом с ходовой рубкой, шепнув на ухо: – Смотри в оба, сынок! И будь трижды осторожен, чтобы ни одна собака не стояла у тебя за спиной! – Сам с Фридрихом остался на баке, свесившись над форштевнем, руками облокотясь о фальшборт.

– Малый вперед! – скомандовал Дункель. Механик покривился, благо, лица его сенатор не видел, но выполнил команду, включил двигатель на малые обороты. Яхта дернулась корпусом от первых толчков винта, разворачиваясь носом к югу, медленно пошла в обход острова.

Отто выпрямился, внимательно осмотрел команду – моряки все на виду, внешне спокойны и деловиты, как, впрочем, и всегда в плавании.

«А ведь кто-то из них был там, над обрывом! Был и теперь затаился, ждет еще одной счастливой возможности избавиться от нас. Кто? Если бы знать наверняка. Спрашивал Клауса, а он только глаза вытаращил, ответил, что был в рубке при боцмане, исправляли девиацию компаса. Кто же тогда? Либо азиаты, либо этот Русский Медведь, потому как у негра Джима на такое дело кишка тонка, как говорится!»

Все были на виду, кроме баронессы. В своей каюте, даже во сне не расставаясь с беленькой сумочкой, молодая женщина уютно свернулась на диване под невесомым пуховым одеялом, отдыхала после обеда. Ей снился хороший сон, потому что красивые алые губы то и дело полуоткрывались в счастливой и безмятежной улыбке.

Спустя полчаса яхта «Хепру» приткнулась к верительной «пятке» Старого Башмака. Майкл с трудом отыскал удобное по высоте место в расщелине Генриха Дункеля, как мысленно назвал Отто этот приметный ориентир, вогнал в трещину толстый шкворень с кольцом, вдел и тройным узлом завязал швартовый конец. Фридрих, не вынимая правой руки из кармана куртки, где у него лежал пистолет на предохранителе, но с патроном в стволе, занял место на баке у этого швартового. В своем кресле, уютно выстланном теплым верблюжьим одеялом, уместилась баронесса. Отто перед швартовкой разбудил ее ласковым поцелуем и попросил быть рядом с Кугелем.

– Мы с Карлом пойдем под воду осмотреть «Генерала Гранта». А здесь Фридрих остается один, мало ли что… Хорошо, если Клаус сдержит слово и будет нас защищать. Ты не испугаешься, милая моя Пандора, если придется стрелять в матросов?

Марта, все тело которой было наполнено ленивой после сна истомой, слегка побледнела, сжала губы и решительно тряхнула волосами.

– Если они вынудят меня к этому, то не останется никакого выбора… Я буду защищать себя, тебя, мой милый Отто, твоего сына Карла и мою крошку Элизабет! – Она пыталась говорить бесстрастным голосом, но волнение прорывалось через глаза, которые слегка прищурились при этом, через руки – пальцы сжались, словно она уже держала взведенный пистолет…

Отто улыбнулся, стараясь приободрить баронессу, хотя тоже было видно, что оставляет свою Пандору и яхту с тяжелым грузом сомнений и в тревоге. Неожиданно припомнил давно выученные строки и продекламировал их Марте: