Будущий Креститель Руси, князь новгородский, а позднее киевский Владимир Святославич поначалу был мало похож на того, кого уместно назвать святым. С юных лет отличался непомерным женолюбием. Одних только законных жён у него насчитывалось более полдюжины, наложницы же исчислялись сотнями. Да и помимо покорных, готовых исполнить любую прихоть господина рабынь, имел Владимир связь не с одной боярской супругой или дщерью[1][1]. Многие отдавались ему сами, без какого бы то ни было принуждения – пригож был удатный[2] молодец, баловень судьбы, лихая головушка, кудрявый светлоокий красавец с извечной слащавой улыбкой на устах. Невесть чем, но вот привораживал он, притягивал к себе жёнок, и те, забыв стыд, послушно окунались, как в омут с головой, в его жаркие объятия.

Позднее народные песни и сказания нарекут Владимира Красным Солнышком, создадут приукрашенный образ правителя, при котором земля Русская переживала эпоху расцвета. Золотились-де купола на белокаменных соборах, учинялись в теремах весёлые пиры и многолюдные праздники, во время которых прямо-таки ломились от яств и питий столы, пестрело в глазах от ярких цветастых саянов[3], летников[4], убрусов[5] молоденьких жён и красных девиц, а былинные богатыри славились своей храбростью и в любой миг готовы были грудью встать на защиту любимой отчины и дедины.

Было… Всякое было. Но и иное отличало Владимира в молодые годы. Рождённый наложницей, уязвлённый с самого детства тем, что не ровня он единокровным[6] братьям своим, Ярополку и Олегу, рано научился Владимир подлости и коварству. Благо и советники на худое находили его так же легко, как и женщины. Первым стал Добрыня, брат по матери, вуй – воспитатель, коего князь привык слушаться во всём, вторым – киевский боярин Блуд Ивещей. Этот за звонкое серебро обманом передал в руки Владимиру брата Ярополка, которого в день 11 июня 978 года от Рождества Христова предательски убили варяжские[7] наёмники в лагере под Родней[8], пронзив мечами «под пазухи». Беременную жену брата, гречанку, сластолюбивый Владимир тоже взял к себе в гарем.

А чуть ранее под стенами Полоцка[9] – главного города племени полочан – разыгралась другая трагедия, и в сердцевине событий оказалась ещё одна молодая женщина, которой суждено было оставить в истории немалый след.

Звалась она Рогнедой и приходилась дочерью полоцкому князю, варягу Рогволоду. И вышло так, что в одно и то же лето приехали к Рогволоду сваты и из Киева, от Ярополка, и из Новгорода, от княжившего там в ту пору Владимира.

Поразмыслив, полочане дали согласие Ярополку, а Владимирова посланца Добрыню отправили ни с чем.

«Не хощу розувати робичича»[10], – гордо ответствовала златовласая красавица Рогнеда на предложение новгородцев.

И началась война. В отместку за свой позор (а смеялась над будущим Крестителем едва не вся Русь), собрав рать из словен[11], чуди[12], варягов и нурманов[13], нагрянул нежданно-негаданно Владимир под стены полоцкой твердыни. Бой был долгий и яростный. Горели башни и городни[14], к небесам взметались чёрные клубы дыма. Хищные враны кружили над окрестными полями, над серебристой Двиной и полосой непроходимого бора в ожидании царского пиршества. Обитые железом пóроки[15] проломили дубовые ворота, и толпа дико орущих ратников, далеко не каждый из которых имел кольчугу и шелом, прорвалась на улицы богатого торгового города.

Полоцк «взяли копьём»[16] и подвергли разгрому. И в тот час, когда орды победителей, хмельные от крови, хватали добычу и творили бесчинства, в веже[17] за земляным валом Владимир, по злобному наущению Добрыни, изнасиловал Рогнеду на глазах у её связанных пленных родителей и братьев. Затем, по велению того же Добрыни, униженного князя Рогволода, его жену и двоих сыновей закололи ножами. Рыдающую от горя и позора Рогнеду отвели в возок, приставили к ней крепкую охрану – дюжих дружинников с длиннющими копьями – и повезли вслед за войском в далёкий Киев.

У Владимира до Рогнеды уже была жена – богемка[18], от коей он имел сына Вышеслава, но это не помешало молодому князю объявить несчастную своей женой и дать ей славянское имя Горислава. Гори, мол, ярким пламенем в славе князя Владимира. На свадьбе играли гусли, вертелись скоморохи, гоготали и подымали чары за своего правителя варяги-дружинники.

Потом они захватили Киев, умертвили Ярополка, и сел Владимир, сын рабыни, ещё недавно униженный и оскорблённый изгнанник, на отцов «злат стол».

Вот тут-то он и развернулся. Жён и наложниц расселил вокруг града, шумно веселился, ходил в близкие и дальние походы, возвращаясь из которых, всякий раз привозил новых молодых девушек. Одних щедрой рукой дарил своим ближним боярам, прочих же волок к себе, в неистовой неистребимой жажде неутолённого плотского желания.

Так и жил, легко, просто, не задумываясь ни о чём.

Он приносил кровавые жертвы грозному громовержцу Перуну, жаловал и других богов – Велеса[19], Мокошь[20], Хорса[21], Стрибога[22], Семаргла[23]. Деревянных идолов велел вынести из терема и установить на площади на Горе[24].

При всех своих пороках и вероломстве Владимир, однако, имел немало ума. И постепенно, с годами, уразумел он, что по старым, прежним законам и поконам[25] ныне не прожить. Время и обстоятельства требовали от него смены старой, языческой веры. Молодая крепнущая Русь рвалась на мировой простор.

Заключив тесный союз с ромейским[26] императором Василием II, в лето 988-е Владимир принял святое крещение. В речушке Почайне священники-греки торжественно окрестили весь киевский люд. Затем крестили народ в Смоленске, Ростове, Полоцке, на Волыни. Возводились православные храмы, росли и богатели города.

Для укрепления своей власти задумал Владимир породниться с императором Василием и взял себе в жёны его сестру, царевну Анну. Гарем свой князь разогнал, прежних наложниц и жён раздал боярам и дружинникам или расселил по разным сёлам и городам.

Но гордая Рогнеда не простила Владимиру обид, ни прежних, ни новых. Помнила она свой позор, помнила совершённое над нею надругательство, помнила предсмертные крики родителей и братьев. Однажды тёмной ночью подкралась она к спящему Владимиру с кинжалом в руке и едва не зарезала его. Уже наметила место, куда бить, да князь неожиданно проснулся и перехватил её занесённую для удара длань.

После такого он хотел её убить, но, посовещавшись с боярами, передумал.

Вместе с сыном, малолетним Изяславом, Рогнеду отправили на родину, в Полоцкую землю. Там, у истоков Свислочи, на поросших густым лесом холмах заложили град, названный в честь княжича Изяславлем. Град обнесли дубовыми стенами, соорудили сторожевые башни, поставили обитые медью ворота. В центре города, на самом высоком месте, возвели просторные хоромы, в коих и поселилась опальная княгиня.

Меж тем Владимир, став прилежным христианином, вовсе не желал менять прежних привычек. Время от времени он посещал бывших жён и наложниц и, если те не хотели отдаваться, брал их, как ранее, силой. Не раз объявлялся он и в Изяславле, со страстью впивался в уста отчаянно сопротивляющейся Рогнеды, валил её на постель или прямо на пол; сопя, раздвигал ноги, удовлетворял ненасытную плоть.

После одной из этих «встреч» Рогнеда в очередной раз забеременела и в тихую осеннюю ночь разродилась дочерью. Малышку назвали по-славянски Предславой, а при крещении, состоявшемся в маленькой деревянной церквушке городка, нарекли Софией в честь святой великомученицы.

В Киев ко Владимиру полетел с вестью гонец.

По правде говоря, подобных известий князь получал немало, иногда они бывали желанными, иногда – попросту лишними. Бывшие жёны и наложницы детей Владимиру рожали исправно, и потому новость об очередном ребёнке киевский владыка, постаревший, раздобревший, с сединой на висках и в бороде, принял довольно равнодушно.

Он выслушал молодого гонца-полочанина, кивнул, промолвил как бы походя, между делом:

– Дщерь. Что ж, народец нужный. Молодец, Рогнеда! Вырастут, будем соузы с иноземцами крепить.

Спустя мгновение Владимир, казалось, вовсе забыл о существовании своей маленькой дочери, всецело пребывая в высоких державных заботах, кои перемежал с весёлыми буйными пирами.

Но где-то далеко, в глубинках памяти его осело, спряталось: «Поехать к Рогнеде. Дочь повидать».

Мысли о Предславе до поры до времени великий князь киевский отложил.

Маленькая девочка в белом суконном платьице, обшитом по вороту и рукавам красными нитями, с туго заплетённой золотистой косичкой, сероглазенькая, цепляясь за широкий подол материного саяна, с любопытством выглядывала с крыльца на гремящих железом всадников, которые один за другим въезжали в ворота обнесённого тыном[27] двора.

У каждого приторочена к седлу кольчуга, на портупее висит меч в обитых сафьяном ножнах, за спиной – лук и тул[28] со стрелами, головы многих покрывают сверкающие на летнем солнце блестящие шеломы. Передний вершник, высокого роста, в голубом плаще поверх алой рубахи, перетянутой на запястьях серебряными обручами, с золочёной фибулой – застёжкой у плеча, в шапке с парчовым верхом, спешивается и торопливо взбирается вверх по ступеням.

У него долгая, с проседью, борода, усы подстрижены и вытянуты в прямые тонкие стрелки, на пальце переливается бирюзой крупная жуковина[29].

– Предслава, подойди к отцу. – Мать строгим голосом, в котором сквозит холод и неприязнь, берёт малышку за руку и подводит к этому незнакомому девочке человеку. Предслава немного робеет, с опаской смотрит на неведомого родителя, лицо которого вдруг расплывается улыбкой. Он порывисто хватает взвизгнувшую от неожиданности Предславу на руки и осторожно сажает себе на плечо.

Девочка обвивает тоненькими ручонками мускулистую смуглую отцову шею, смотрит сверху на двор, на воинов, наполняющих торбы овсом для коней, на хлопотливых материных прислужниц, несущих на цветастом рушнике[30] хлеб-соль, на старших братьев, Изяслава и Всеволода, которые, облачённые в кафтаны зелёного бархата, перетянутые поясами с раздвоенными концами, молча кланяются отцу. Здесь же, рядом с княжичами, внизу – Ферапонт, строгий учитель-монах, коему ещё предстоит обучать Предславу книжной премудрости. Среди жён, окружающих мать, княжна узнаёт мамку – пышногрудую Алёну, которая чуть заметно подмигивает ей.

Сверху так необычно и так хорошо видно! Тын из гладко обтёсанных жердей, такой высокий, кажется отсюда низеньким, маленьким, игрушечным. Предслава видит стадо гусей, пересекающих улицу, замечает ряды гружённых снедью[31] телег, голубую гладь реки за крепостью, чёрные продолговатые точки рыбацких лодок. А вон стадо коров пасётся на зелёном лугу, вон опушка леса с жёлтыми цветками одуванчиков – как любила Предслава с подружками-сверстницами бегать по нему утренней порою босой, смахивая со стеблей травы холодные капли росы!

Отец снова берёт её на руки, целует, колючая борода щекочет Предславе лицо, девочка заливисто смеётся.

– Ну, ступай. – Владимир опускает дочь на дощатый пол.

Предслава видит рядом с собой грубые бородатые лица воинов, вдруг пугается, вскрикивает и прячется среди складок пышных платьев материных боярынь.

Отец смеётся, говорит, обращаясь к матери:

– Впервой зрит, боится.

Рогнеда презрительно пожимает плечами.

– Немудрено. Нечастый ты гость у своих чад.

Вскоре в гриднице за столами начался пир, заиграли гусли. Князь Владимир, громыхая сапогами с боднями[32], поднялся на верхнее жило[33].

В светлой палате с окнами во двор находилась Рогнеда с детьми. На шее опальной княгини блестела медная кривичская[34] гривна[35] из туго скрученных нитей, с высокой кики[36] свисали височные кольца, руки перехватывали серебряные браслеты – узенькие, украшенные замысловатым чеканным узором и самоцветами.

– Оделась, как тогда, – заметил Владимир, останавливаясь в дверях и с изумлением разглядывая багряное шёлковое платье Рогнеды.

В нём была она в день их свадьбы в Киеве и потом, много позже, когда после покушения он пришёл к ней с мечом и хотел убить. Спас маленький Изяслав, оказавшийся рядом с матерью, и бояре, отговорившие князя от злодейства.

Владимир отогнал прочь воспоминанья, тяжело рухнул на лавку, уставился на тревожно молчащих сыновей и Предславу, которая отложила в сторону деревянную ложку и с любопытством посматривала на него.

– Вот что, Рогнеда, – промолвил он, прокашлявшись. – Отныне даю я каждому из сынов своих стол в держание. Хочу, чтоб с малых лет учились они делам княжеским. Сам я тож с Нова-города начинал.

– Ведаем. – Рогнеда криво усмехнулась. – И как на море Варяжском[37] ты разбойничал, и как города приступом брал и жёг, и как жён сильничал, и как Киев ковою[38] захватил, единокровного брата убивши. Сынов таких же хошь?

– Ты брось! – Владимир внезапно разгневался и грозно рявкнул на неё. – Не смей!

Тщедушный Всеволод испуганно вздрогнул.

– Чего боисся?! – прикрикнул на него отец. – Тако всю жизнь, что ль, прятаться по углам, за жениными юбками, будешь?! Князь ты еси, князь, уразумей! Вот чтоб ума и храбрости набрался, даю тебе стол. Поедешь на Волынь, новый град тамо заложил я давеча, на Луге. Нарёк Владимиром[39].

– Скромно вельми, княже, – уколола его Рогнеда, зло рассмеявшись.

Владимир сердито засопел, но сдержался и промолчал.

– Сперва в Киеве тя жду, – продолжил он, обращаясь ко Всеволоду. – Тамо и порешим, что да как. А тебе, – кивнул он в сторону Изяслава, – даю материну волость, Полоцк. Тамо будешь сидеть. Старшой ты у Рогнеды сын.

Изяслав, уже не мальчик, но юноша лет восемнадцати, холодно поклонился отцу.

– И ведай: с сей поры Полоцк – вотчина твоя, Изяславе. Вослед тебе сыны твои тамо княжить будут. Рад ли? – Владимир, прищурившись, испытующе посмотрел на старшего сына.

– Рад, – тихо и так же холодно ответил ему Изяслав и отвернулся.

– Вот, стало быть, как! – Рогнеда внезапно вскочила со скамьи, заходила по покою, звеня украшениями. – Отдельная волость! Вотчина! Кого угодно обмануть можешь, Владимир, но токмо[40] не меня. Подлость твою и коварство бо[41] ведаю! И догадываюсь, что измыслил ты! Лишить хошь сынов моих прав на княженье великое! На стольнокиевский злат стол! Для детей от ромейки Киев готовишь! Что ж, давай! Твоя покуда сила. Об одном помни: зло, тобою творимое, на твою же главу пеплом посыпется. А пепел сей горек будет! Помни, Владимир, крепко помни! Я уж, верно, не доживу, не увижу кончины твоей. Хворобы[42] мучают разноличные. Но что сказывала тебе сейчас, не забывай николи![43] Ежели верна догадка моя, погубишь ты и себя, и сынов Анниных! Злоба бо токмо злобу единую порождает!

– Довольно! Раскаркалась тут! – Владимир стукнул кулаком по столу. – Как сказал, тако тому и бысть!

Рогнеда снова презрительно усмехнулась, передёрнула плечами, махнула рукой.

Владимир, остывая, отходя от гнева, тяжело вздохнул.

– Гордая ты, непокорная. И он, – указал князь на Изяслава, – такой же. Какова дочь будет, не ведаю. Мала вельми[44]. Оставляю её покуда тут с тобой. Но как подрастёт, заберу её в Киев. Негоже ей жить в этакой глуши. Дикаркой вырастет. А там, средь княжон да боярышень, средь людей учёных, посланников иноземных, средь люда ремественного и торгового, больше с неё толку будет. А потом и жениха ей сыщем справного. Правда, Предслава?

– Правда, – пропищала крохотная княжна, с аппетитом слизывая с ложки кашу.

Рогнеда, глянув на неё, невольно улыбнулась.

Явилась Алёна и увела малышку в бабинец[45], в детскую светёлку с игрушками и серебряным зеркальцем на стене.

Из разговора матери с отцом трёхлетняя Предслава мало что поняла, врезалось ей в память только одно: мать отца не любит, а отец хоть и срывается порой в крик, гневает, гремит страшно кулаком по столу, но к ней, Предславе, относится хорошо, по-доброму. Со братьями он куда более строг. И ещё, второе – до Предславы дошло, что братья скоро уедут, и останется она с матерью одна в Изяславльском терему. Будет, конечно, скучно, немного тоскливо, но такова отцовская княжеская воля.

Ночью, когда Предслава уже спала под беличьим одеялом рядом с Алёной, разбудил её топот копыт и скрип отворяемых ворот. Мамка, всполошно крестясь, зажгла лучину и открыла волоковое оконце.

Во дворе мерцали факелы, к звёздным небесам вздымались чёрные столбики дыма. Проснувшаяся Предслава, прильнув к окну, заметила в темноте удаляющиеся фигуры вершников.

– Отец твой уезжает, – шепнула Алёна.

– Ну вот, и не простился. – Княжна капризно надула губку.

– Недосуг ему. Ты ступай, спи. – Мамка решительно отстранила девочку от окна и, ухватив её за руку, уложила под одеяло.

Предслава тотчас крепко заснула.

Позже ей не раз вспоминался этот удаляющийся топот коней и горящие смоляные факелы во дворе. И остался на душе горький осадок, была обида на отца – маленькая, незначительная, но такая, какую цепко держит юная детская память. С этого события началась для Предславы сознательная жизнь.

За крепостной стеной Изяславля простирались широкие луга и холмы, поросшие густым непроходимым лесом. Узкая змейка дороги убегала на полночь[46], к Полоцку, другая, пошире, вымощенная в низких болотистых местах брёвнами, вела на юг, в сторону земли дреговичей[47], на берега Припяти. Вдоль Свислочи тоже тянулся шлях, он то круто обрывался вниз, то выводил к надрывно скрипящим мосткам, переброшенным через весело журчащие маленькие речушки.

Неподалёку от городка располагались обведённые деревянной стеной строения монастыря. Суровые иноки несли через леса и дреги[48] свет Христова учения, пробираясь в самые отдалённые уголки земли кривичей. Бывшая княгиня Рогнеда, названная при крещении Анастасией, жаловала и привечала божьих людей, вносила богатые вклады в строительство и укрепление монастыря, щедрой рукой отсыпала звонкое серебро на покупку богослужебных книг и на церковную утварь. Много раздавала Рогнеда милостыни нищим, калечным и сирым, кои ежедень толпились у городских ворот или бродили по окрестностям в поисках подаяния.

В пять лет Предславу отдали в учение. Первым учителем её стал княгинин духовник, отец Ферапонт. Он заставлял девочку учить наизусть молитвы и читать на трудном церковнославянском языке. Предславе поначалу чтение давалось с трудом, молитвы запоминать было полегче, ещё легче и быстрей освоила она счёт. Затем Ферапонт учил её выводить тонким писалом на бересте замысловатые буквы кириллицы. Понемногу тихая старательная княжна постигла азы грамоты, спустя без малого год она уже могла самостоятельно сочинить и нацарапать берестяную грамотку для мамки или подружек. После каждой своей маленькой удачи она прыгала и скакала, хлопая от радости в ладоши.

По воскресным дням мамка Алёна водила Предславу в церковь Святого Николая – одно-единственное в городке здание, выложенное из серого камня. Предславу восхищали яркие краски икон, праздничные ризы священников, золотые оклады, потиры[49] и кресты. А ещё ей нравился этот новый Бог, взирающий на неё с высоты, из-под купола. В тёмных глазах Христа она находила участие и утешение, а ещё какую-то глубокую, непонятную ей покуда скорбь.

Мать девочка видела редко, тем более что опальная княгиня всю последнюю зиму хворала и редко появлялась на людях.

На исходе весны, когда схлынул на Свислочи бурный паводок, прекратились унылые дожди, а солнышко с каждым днём пригревало всё сильней, пришла в Изяславль беда.

Маленькая княжна поначалу не поняла, почему Алёна и Ферапонт, хмуро переглядываясь, велели челядинкам облачить её в чёрное платье. Алёна роняла слёзы, вытирала платком глаза, с жалостью смотрела на неё, потом вдруг тихо вымолвила:

– Матушка твоя умерла, Предславушка. Пойдём сей же час в покои верхние, простишься с ею.

Она повела ошарашенную, вмиг посерьёзневшую княжну по узкой винтовой лестнице в теремную башню.

В большой палате со стрельчатыми слюдяными окнами стоял запах лекарственных трав и ладана. Мать с бледным восковым лицом, похудевшая, вытянувшаяся, в убрусе, который надевала, когда приезжал отец, лежала в гробу, завёрнутая в белый саван. У изголовья её застыл, в скорбном молчании опустив голову, Изяслав. По обе стороны от гроба стояли монахи в чёрных одеждах. Читались заупокойные молитвы, горели свечи. Наверху за стеной плотники разбирали, по славянскому обычаю, крышу терема. Слышался скрип ломаемых и отдираемых досок, стук, приглушённый говор.

Предслава опустилась на колени и горько зарыдала. На всю жизнь врежется в её память этот обитый багряной материей гроб, безжизненное лицо княгини Рогнеды и слёзы Алёны. И ещё – монахи в чёрных куколях[50], со свечами в руках. И заунывное песнопение, а после – жуткая, пронизывающая всё существо тишина.

Гроб подняли, вынесли через крышу, погрузили на возок, запряжённый двумя огромными волами.

Кто-то из челядинов шепнул:

– А легка княгиня. Яко пушинка.

Потом была служба в церкви, был крутой яр над берегом Свислочи и сильный ветер, качающий белоствольные берёзки. Обитый багрянцем гроб поместили в глубокую яму, засыпали землёй, а на холме установили большой каменный крест с затейливой резьбой. И снова слёзы застилали шестилетней Предславе глаза. Не выдержав, она закрыла руками лицо и расплакалась. Мамка принялась утешать её, что-то шёпотом говорила об отце, о стольном Киеве, о долгой дороге, которая-де отвлечёт крохотную княжну от тяжких и совсем не детских дум.

Спустя несколько дней после похорон отец Ферапонт позвал Предславу на урок, усадил на скамью, велел начертать на бересте:

«Киев – мать городов русских».

– Ну вот, княжна, – одобрительно покивав седой головой, промолвил учитель. – Поутру поплывём мы на ладье под ветрилом[51] в стольный наш град. Отец твой, князь Владимир, вельми опечален кончиной матушки твоей. Ну, да все под Богом ходим. Одно сказать хощу: дóбро мы с тобою грамоткою словенской позанимались. Не стыдно за тя будет пред отцом твоим. Тому рад.

– Как, батюшка, нешто[52] заутре[53] и поплывём? – изумлённо вопросила княжна.

Она и печалилась, что покидает родные места, но и одновременно сгорала от нетерпения, охваченная тем детским любопытством, какое испытываешь, когда открывается перед тобой что-то новое, доселе невиданное и непознанное.

И всё-таки сперва пересиливал страх. Предслава стала испуганно озираться по сторонам, готова была уже окликнуть мамку, но отец Ферапонт, видно, понял, что творится в душе у девочки, и ласково, но твёрдо промолвил:

– Ничего, детонька. Оно тако и к лучшему.

И Предслава, глядя на доброе лицо учителя, вдруг улыбнулась, вмиг отстранив от себя, отбросив прочь всякие страхи. Она была дочерью князя Владимира и впервые подспудно почувствовала как раз сейчас, в этот миг, в чём состоит отличие её от простых смертных, от прочих девочек и мальчиков, с коими ещё седмицу[54] назад играла в саду как равная с равными.

Она должна быть первой среди них, лучшей, должна знать и уметь больше, чем они. И поэтому она поплывёт завтра на ладье, она увидит стольный Киев-град, встретится со значительными, великими людьми.

Когда Ферапонт отпустил Предславу, она не бросилась, как бывало прежде, бегом по лестнице во двор или в бабинец, а медленно, задумчиво побрела в горницу. Она прощалась с опустевшим после смерти матери домом – домом, который становился теперь пустым, холодным, чужим и в который уже, наверное, не будет для неё обратного пути. Это она тоже понимала своим острым детским чутьём.

Из почти двухнедельного путешествия маленькой Предславе более всего запомнились заросли плакучей ивы, низко склонившейся над водами Свислочи, топкие болота по левому берегу реки, унылая пустота кочек с редкими чахлыми деревцами, а после – широкий простор стремительного среброструйного Днепра.

Волны хлестали о борт ладьи, разбивались, пятная воду пенным крошевом, холодные брызги острыми иголками кололи лицо. Ладья летела быстро, как птица, свежий ветер надувал красное полотнище ветрила. Участились селения, княжна едва не каждый час замечала за гладью реки богатые усадьбы, ряды светлых домиков, цепочкой тянущихся вдоль правого, возвышенного брега, видела купола церквушек, крашенные зелёной краской или, реже, крытые свинцом.

Плыть по днепровскому стрежню было легко и весело; гребцы, оставив ненужные покуда вёсла, пели хором песни, чистый речной воздух наполняли пронзительные звуки гудков и свирели.

В ладейной избе отец Ферапонт продолжал обучать свою воспитанницу, заставлял читать главы из Библии о Сотворении мира и молитвослов. Предславе не хотелось заниматься, она то и дело отвлекалась, отбегала к окну, капризничала. Ферапонт гневался, но бывшая тут же Алёна останавливала его, лаской легко достигая того, чего не мог священник добиться строгостью. На ночь чаще всего ладья причаливала к берегу, иногда остановки делали и днём для пополнения припасов. Гребцы и кормчие разводили костры, грелись, варили ароматную вкусную уху.

Киев возник как-то неожиданно, средь ясного солнечного дня, вынырнув из-за поросших зелёным лесом гор. Вначале Предслава углядела широкую пристань, пестрящую огромными судами, ладьями-насадами и более мелкими однодеревками. Затем взору любопытной девочки открылся пыльный шлях, круто взбегающий по склону холма. У подножия его виднелась одноглавая деревянная церковенка.

Шлях упирался в обитые листами сверкающей на солнце меди ворота детинца, который, словно разбросавший в стороны крылья гордый сокол, величаво возвышался над городом. Из-за стены выглядывали крыши домов, верха теремных башен, купола церквей.

По обе стороны шляха лепились мазанки и избы простого люда. Их окаймлял тын, почти такой же по высоте, как и тот, который окружал княж двор в Изяславле.

Избы с курящимися дымками убегали вниз по склону, тонули, прятались в глубине оврагов.

– Урочище Кожемяки. А тамо – гончарские слободы, – пояснял Ферапонт.

Святой отец не раз бывал в Киеве и хорошо знал стольный город.

Вымол[55] кишел людьми, все куда-то спешили, толкались, мужики волокли на плечах огромные мешки, рядом жёнки вели на верёвках овец, телят, отовсюду нёсся шум, крики, раздавалось ржание коней, мычание коров, блеяние баранов.

Речная дорога вроде была и не особенно утомительна, но к концу пути Предслава чувствовала усталость и лёгкое кружение в голове от долгой качки на волнах. А тут ещё ошарашил девочку, перепугал её, оглушил этот необычный шум. Уцепившись за руку мамки, маленькая Предслава с опаской взглядывала на чернобородого мужика в войлочной шапке, разгружающего воз, на горластую краснощёкую бабу, торгующую семечками, на чубатого воина в суконной сорочке, с мечом на поясе, с вислыми длинными усами, который бесцеремонно расталкивал окружающих и пробирался им навстречу.

– Здорово, Ферапонт! – крикнул он попу, видно, ещё издали заприметив его чёрную рясу. – А, вот и княжна Предслава! Вижу: жива, цела, одета, как подобает! – Воин раскатисто расхохотался и оглядел подозрительно косящуюся на него девочку с ног до головы. – Чего оробела?! Не боись! Мя батька твой на пристань послал, велел в хоромы доставить! А зовусь я Фёдором Ивещеем. Запомнила? Ну вот и ладно!

Он подвёл Предславу и её спутников к крытому возку, расписанному по бокам травными узорами и киноварью[56]. Возок был красив, несла его тройка статных гнедых коней, нервно прядущих ушами.

Когда княжну с мамкой и Ферапонтом усадили в возок, Ивещей дал знак кучеру трогаться. Сам он взобрался на чёрного длинногривого скакуна и поехал впереди.

Кони быстро промчались вверх по склону.

– Боричев увоз, – сказал Ферапонт. – Тако сия дорога прозывается. Здесь ране Борич жил, боярин набольший.

Возок остановился возле врат трёхъярусного дворца, выложенного из морёного дуба, с серыми каменными башнями по краям и посередине. У ворот и на морморяном всходе стояли воины в кольчугах и шишаках, оборуженные копьями и червлёными щитами. На одной из башен реял княжеский стяг – рарог – сокол на багряном фоне.

Во дворе перед крыльцом тоже царили суета и шум, ржали лошади, теснились телеги и возы. С трудом протолкавшись ко всходу[57], Ивещей провёл Предславу, Алёну и Ферапонта через три кольца охраны в светлые просторные сени. Вскоре они оказались в гриднице[58], заполненной отроками[59] в узорчатых кафтанах и рубахах, затем поднялись по лестнице наверх и, петляя по лабиринтам тёмных переходов, в конце концов вышли к обитым железом дверям, у которых стоял очередной гридень с мечом на поясе.

Узнав Фёдора, он отступил посторонь.

– Вот, княжна, тут, в башне теремной, бабинец княжеский, – обернулся Ивещей на Предславу. – Тута сёстры твои живут. Проходите. А для тя, отец Ферапонт, внизу покой приуготовлен.

Позже Предслава узнает, что Фёдор – сын боярина Блуда, того, который за звонкое серебро предал и погубил князя Ярополка. Пока же ей явно не по нраву пришёлся этот громкий шумливый человек с деланой улыбкой и хитрыми колючими глазами. Говоря, он щерил свои крупные жёлтые зубы и смотрел на неё так, словно заранее старался оценить, кто же она такая и что собой представляет.

В бабинце Предславе с мамкой отвели две комнаты с выходящими на Бабий Торжок[60] забранными слюдой узкими окнами в свинцовой оплётке. Ставни окон были украшены затейливой резьбой и разрисованы киноварью.

На ставнике[61] в ряд стояли иконы греческого письма в дорогих окладах, мерцали тонкие лампады.

Уставшая с дороги Алёна ушла вскорости спать, Предславе же не сиделось и не лежалось. Она то выглядывала в окно, то высовывала голову в дверь, в переход с горящими на каменных стенах смоляными факелами и винтовой лестницей.

Некрасивая рябая девица в чёрном платке и летнике с широкими рукавами возникла перед ней внезапно, словно из стены выросла.

– Ты – кто? Верно, Предслава будешь? – вопросила она и бесцеремонно вторглась в покой. – По одёжке видать, тако и есь.

Говорила девица хрипло, глухо, неприятно сопела. Пихнув Предславу в бок, она развалилась на лавке, хищным цепким взором окинула расставленные в комнате вещи, заметила большой медный ларь, подскочила к нему, открыла, стала рыться в Предславиных одеждах.

– Оставь, моё се! – возмутилась Предслава. – Ты-то сама кто такая, чтоб здесь хозяйничать?!

– Вот дура! – девица рассмеялась. Смех её напомнил Предславе воронье карканье. – Нешто не догадалась?! Сестра я твоя старшая, Мстислава. Уразумела? Чё пялишься?! Али не ведаешь, что есь у тя сёстры и братья единокровные?! А?!

Мстислава больно ущипнула Предславу за грудь.

– Чё молчишь?

– Отойди, не трогай меня. – Предслава, отмахиваясь, обиженно ударила её по руке.

Мстислава внезапно распалилась.

– Чё, гребуешь[62], да?! – зло крикнула она. – Княгинина дочка, да?! А я, стало быть, коли наложницей князевой рождена, дак те не ровня?! Да?! Нет, милая, все мы тута, в бабинце, одинаковы!

Мстислава с презрительной усмешкой швырнула обратно в ларь платье, снова развалилась на лавке, устало зевнула, перекрестила рот.

– Ты мя попригоже будешь, – заметила она. – Срок придёт, подрастёшь маленько, выпихнут тя замуж. А мне, видать, век вековать здесь, в тереме отцовом. Али в монахини постригусь. Тамо поглядим. Вишь, рябая вся, страшная. Ненавижу, ох, ненавижу вас всех! – Мстислава вдруг топнула ногой и, закрыв уродливое лицо руками, громко расплакалась. – Всем вам одно надоть – мужиков! И мать такая, и рабыни все енти отцовые, и челядинки грудастые, и ты… Ты такая же вырастешь! – Мстислава злобно взвыла и истошно прокричала: – Ненавижу! Ненавижу!

– Не надо так. Господь заповедовал нам любить друг дружку, – попыталась возразить ей Предслава, но сестра, не слушая её, в исступлении стала раздирать ногтями своё безобразное лицо.

На крики прибежали две служанки, подхватили плачущую Мстиславу за плечи и выволокли её из палаты.

Примчалась растрёпанная встревоженная Алёна, вздохнула облегчённо, увидев, что с Предславой всё в порядке.

– Пойдём, детонька. Испужалась, бедняжка. – Взяв княжну за руку, мамка привела её в свою комнатку. – Вот что. Подойди-ка к окошку. Видишь, сад там, за забором. Вот туда и беги покамест. Двери, ворота где здесь, запомнила ли?

Предслава кивнула.

– Тамо братья твои должны быть. Подружишься с ими, тебе же легче будет. А за подол мамкин, девонька, не держись. И ведай: здесь те не Изяславль. Тут – стольный Киев. И ещё помни, не забывай николи: нравы тут, в бабинце, волчьи. Завидущие бабы, почитай, из кажнего угла подглядывают за тобою да подслушивают. И шепчут гадючьими языками, треплют попусту всякое, в княжьи уши хулу разноличную льют, яко вар кипучий. Ябедой такожде быти те не мочно[63] – противно се и мерзко. Одним словом, сторожкой быти те нать. Ну, ступай, верно.

Наставление мамки Алёны юная Предслава запомнит крепко. Здесь, в бабинце, она добьётся того, чего до неё не могла достичь ни одна княжеская сестра или дочь, но не избежит и не укроется от злых наушниц и коварного шепотка за спиной.

Впрочем, то будет после. Пока же, сбежав с крыльца, она окунулась в зелень цветущего сада с тёмно-красными ягодами вишни и пением птиц.

В траве под липами играли двое детей – худенькая девочка с золотистой косичкой и маленький мальчик, темноволосый, с очень смуглым лицом, облачённый в дорогую свитку. Девочка же была в домотканине, смешно болтающейся на худеньком тельце.

При виде Предславы мальчик, до того сидевший под деревом, приподнялся.

– Гляди, Златогорка, – окликнул он девочку и указал в сторону Предславы. – Кто се еси?! Эй, ты кто такая будешь?! – спросил он. Тёмное лицо малыша выражало нескрываемое удивление и любопытство.

– Княжна я, дочь Владимира. Предславою зовут.

– Вот как. И откуда же ты приехала?

– Из Изяславля. Городок такой на Свислочи. Далеко отсель. Две седмицы плыть.

– Ого! В самом деле, не близко. А я – Позвизд. Слыхала обо мне?

Предслава отрицательно мотнула головой.

– Брат я тебе, выходит. Тоже Владимиров сын.

– А ты? – спросила Предслава златовласую.

– А я – Майя. Отец мой – конюх у князя. Но кличут мя все Златогоркой. Яко богатырку былинную, поленицу[64]. Да я и в самом деле сильная. Хошь, силою померимся?

– Нет, не будем. Верю тебе.

– Что, боисся, кость княжеска?! – Златогорка презрительно расхохоталась.

Предслава недовольно передёрнула плечами.

– Нет. Чего тебя бояться? Просто не хочу.

– Полно вам. Пошли лучше вишнями лакомиться, – предложил Позвизд. – Стремянку у садовника возьмём да и залезем повыше, где ягод больше.

Он был младше Предславы и, говоря с ней, смотрел снизу вверх.

Девочки охотно согласились с княжичем и побежали по вымощенной диким камнем дорожке. Предслава заметила, что Позвизд и Златогорка были босы и что пятки у них мозолисты и грубы, видно, от постоянной ходьбы без обуви.

Вдоволь наевшись сладких спелых ягод, дети удобно устроились на траве под деревом и долго смотрели на ярко-голубой небосвод, по которому плыли редкие кучевые облачка.

– У тебя мать кто? – полюбопытствовала Предслава у Позвизда.

– Мать? – Княжич презрительно скривился. – Из булгар она камских. Вишь, в неё я и чёрный такой уродился.

– И где она топерича? Умерла? Моя вот матушка, Рогнеда, преставилась в нонешнее лето.

– Моя жива. Но лучше б, в самом деле, померла.

– Да как мочно болтать такое! – ужаснулась Предслава. – Глуп еси по младости своей!

– Не знаешь ты ничего. Жила мать моя в Берестове, средь прочих рабынь, а потом отец отослал её от себя да отдал в жёны одному своему боярину. Стойно корову, продал новому хозяину. А она и рада-радёшенька. И ведь не какая тамо холопка, но дщерь княжая была. Отец в поход ходил, на булгар[65]. Вышел на берег Камы, видит, у булгар рать сильная. Ну и замирился с ими вборзе[66]. Вот как мир-то творили, дочь княжескую за его и сговорили, – промолвил Позвизд и не без гордости добавил: – Князя булгарского, то бишь деда моего, Мумином звали.

– А гридни сказывали, бесермен[67] он поганый, – вступила в разговор Златогорка. – А ещё один поп баял: живут булгары скотским образом, во грязи купаются. И кровушку православных пьют.

– Слушай боле всякую брехню! – огрызнулся Позвизд.

– Вас в ученье ещё не взяли? – спросила Предслава. – А то мя вот уж цельное лето грамоте отец Ферапонт учит.

– Меня нет ещё покуда. Говорят, осенью, как седьмой год пойдёт, – отозвался Позвизд.

– А мя отец не пущает. Бает, матери помочница надобна, – вздохнула Златогорка.

Разговор детей прервали строгие голоса. Предслава, поднявшись, увидела мамку, а рядом с ней – князя Владимира, который властным взмахом руки позвал их к себе.

– Предслава, дочка! – Он подхватил княжну на руки и расцеловал в обе щёки.

Предслава отстранилась от него. От отца пахло потом и лошадьми, прикосновение его жёсткой колючей бороды было для неё неприятно.

– Мстислава тебя не обидела ли? Почто рухлядь в ларе смята? Отмолви-ка, – строго сведя брови, потребовал князь Владимир.

– Нет, что ты, отче. Она хорошая… Токмо… Жалко её. Всё плачет, печалуется.

– Тако ли? – Владимир испытующе уставился на дочь.

– Тако, батюшка.

– Ну ладно, ступай. А ты, сынок, готовься. В ученье тя отдаю. И ты учиться будешь, Майя. Ныне при Десятинной церкви школу открываю. Все: и боярские дети, и княжеские, и простолюдины – учиться должны.

Златогорка просияла от радости, Позвизд же лишь передёрнул плечами. Он и раньше знал, что наступает пора учения.

После, уже в бабинце, к Предславе подкралась в переходе Мстислава.

– Спаси тя Бог, сестрица, – тихо прошелестела она у Предславы над ухом. – Не выдала, не сказала. Иначе всыпали б мне. Ты мя не страшись. Я добро помню.

Прошуршав длинным тяжёлым платьем, она скрылась в темноте.

Маленькая Предслава посмотрела ей вослед, тяжело вздохнула и качнула головой.

По соседству с княжеским дворцом, обнесённым бревенчатой стеной с заборолом[68] и угловыми башенками-сторожами, увенчанными треугольными крышами, высилась розоватая громада Десятинной церкви Успения Богородицы.

Выложенная из кирпича-плинфы[69], скреплённого цемянкой, церковь поражала своим праздничным великолепием. Маленькая Предслава с восхищением взирала на забранные богемским стеклом окна, на многогранные барабаны[70], на свинцовые луковки-купола, блестящие серебристой парчой посреди ярко-голубого небосвода. Задирая голову и подолгу смотря ввысь, княжна старалась пересчитать главы, но никак не могла – глаза слепило отражавшееся от верхов солнце.

Отец Ферапонт пояснял:

– Один купол на сей церкви, срединный, самый большой, – главный. Окрест его – четыре поменее. Далее десять луковок – ещё поменее. Главный купол означает Единого Господа, Творца и Вседержителя нашего. Четыре следующих суть четверо евангелистов – Лука, Матфей, Марк и Иоанн. Десять остальных куполов – десять заповедей Закона Божьего. А топерича сочти-ко, София: сколь всего куполов имеет собор Успения?

– Пятнадцать, получается, – сосчитала Предслава при помощи пальцев.

– Верно, детка. – Ферапонт одобрительно тряс седенькой бородкой.

Ещё сильнее восхитило Предславу внутреннее убранство храма. Множество лампад освещало срединную часть собора, разделённую двумя рядами осьмигранных колонн на три пространства – нефа. Стены и колонны были выложены красочной разноцветной мозаикой – мусией.

– Мусию класть – великий труд, – говорил отец Ферапонт. – Вдавливают её по одному крохотному кусочку в сырую ещё стену. И гляди, экая краса выходит. Знатные мастера ромейские сию красоту сотворили.

Кроме мусии, собор украшали фрески, писанные красками. Особенно запомнился маленькой Предславе лик Богоматери в голубом мафории, наброшенном на голову и на плечи. Глаза у Богоматери были чернее ночи, тонкие брови изогнуты в дуги, Она смотрела сверху на маленькую девочку и, казалось, проникала Своим взглядом в самые глубинки её души.

Лик выражал тихую скорбь, такую, что аж слёзы вышибало из глаз. Ещё была икона положения Богородицы во гроб, по правую руку от Царских врат. При виде её Предслава сразу вспоминала похороны матери, высокий курган над берегом Свислочи и ветер, холодный, она будто наяву ощутила, как он дует ей в лицо, свистит в ушах – порывистый, сильный, клонящий к земле упругие ветви молодых дерев.

В церкви была мраморная купель, в которой, по словам Ферапонта, приняли крещение многие княжеские и боярские дети.

Соборный причт возглавлял епископ Анастас, приехавший в Киев из далёкого Херсонеса. Долгобородый курчавый грек, в митре[71] и парчовых одеяниях, обладающий резким пронзительным голосом, держался всегда надменно, важно, Предславу и Ферапонта он словно бы вовсе не замечал и даже с самим князем Владимиром разговаривал, вздёргивая вверх гордую голову.

– Помог сей Анастас отцу твому при осаде Херсонеса[72], – рассказывал после Ферапонт. – Затворились бо жители града сего и крепко держались за стенами каменными. Ни с моря, ни с суши не могли наши к крепости подступиться. И тут Анастас пустил в лагерь ко князю Владимиру стрелу с грамоткой, в коей начертал, откудова под землёй подводится ко граду вода. Ну, наши нощью трубу ту выкопали и воду в Херсонес перекрыли. А без воды никуда не денешься, пришлось стратигу[73] корсунскому[74] город сдавать. Тако вот.

Предславе рассказ попа не понравился.

– Что ж, выходит, Анастас сей – переметчик?![75] И отец мой не храбростью, не удалью, но ковою Херсонес взял? – спросила она.

– Не так всё просто, княжна. – Ферапонт вздохнул. – Одно скажу. Вот помысли: сколь людей отец твой и Анастас от лютой гибели в бою на стенах и под оными спасли. И штурма никоего не было, и кровь не текла. Одною храбростию, детка, одною удалью многого ли добьёшься? Токмо во гресех погрязнешь. Для того и ум, и хитрость человеку дадена, дабы оберегать ближних своих от бед, а самому спастись, а после смерти попасть в Царство Христово.

Предслава, пожав плечами, смолчала. Но слова учителя запомнились, запали ей в душу. Подумалось, что мир вокруг неё воистину сложен и далеко не всегда хороши в жизни прямые и открытые пути.

Как-то быстро промелькнуло лето, следом за ним схлынула золотая киевская осень, наполненная красотой пожара увядающей листвы, затем небо затянули тяжёлые тучи и посыпал крупными хлопьями снег, в один день укутавший крыши домов и улицы белой пеленой.

При Десятинной церкви открыли школу, Предслава вместе с Позвиздом, Златогоркой и другими детьми часами сиживала на длинных скамьях за столами, они писали на бересте, читали молитвослов, библейскую историю…

Шустрой Златогорке учение давалось легко, но непоседливая проказница нет-нет да и учиняла в школе всякие каверзы. То намажет стул учителя мелом, то спрячет бересту, то начертает писалом вместо буквиц смешную рожицу и подпишет: «Се Предслава». Один раз нарисовала крысу с усами, сопроводив её надписью «Отецъ Ферапонтъ». Чем-то крыса воистину напоминала священника, и Предслава, не выдержав, прыснула со смеху.

Строгий учитель оборвал веселье, отобрал у девочек срамную грамотицу и нажаловался князю Владимиру.

Князь неожиданно вызвал к себе дочь. Оробевшая Предслава впервые очутилась в огромной отцовой палате, в которой были развешены на стенах охотничьи трофеи, а на поставцах мерцали лампады.

Князь Владимир, в долгой хламиде[76], расшитой сказочными птицами и грифонами, отхлёбывал из чаши тёплый отвар лекарственных трав и жёстко, исподлобья глядя на неё, говорил:

– Хвалят тебя учителя твои, дочь. Бают, стараешься. Но что се? – Он потряс грамоткой со срамным рисунком. – Экая ж безлепица![77] Подобает ли княжой дочери тако ся вести? Ну-ка, ответствуй!

– Худо содеяла, отче, – прощебетала, смущённо потупившись, Предслава.

– Али не твоё се художество?

Предслава промолчала.

– Может, подружка твоя, Майя, се сотворила?

Княжна нехотя передёрнула плечами.

– Не хошь подругу выдавать? Ну да ладно. Не для того я тя позвал, дочь. Да ты садись, не стой под дверью. Чай, не зверь я дикий. Не съем тя.

Предслава несмело присела на край лавки, но князь Владимир вдруг приподнялся, подхватил её, взвизгнувшую от неожиданности, как когда-то на крыльце терема в Изяславле, на руки и усадил к себе на колени.

– А тяжела становишься, дочка. Растёшь, невестою скоро станешь. То добре. А толковня наша, Предслава, невесёлая. Брат твой старшой, Изяслав, в Полоцке помер.

– Как это – помер? – вздрогнув, изумлённо спросила Предслава.

– Да вот так. – Владимир горестно вздохнул. – Всё гордый, непокорливый, яко мать ваша, был. Вот Господа и прогневил. Сгорел от огневицы, в три дня. А может, кто из бояр постарался. Хотя, вряд ли. Они за Изяслава горой стояли. В обчем, осталось после Изяслава двое сынов малых – Всеслав и Брячислав, будут они в Полоцке на столе сидеть. Топерь о втором брате твоём, Всеволоде, – Владимир тяжело вздохнул. – Тот тихоня был, всё за спинами чужими прятался, боялся меня. Ну, думаю, Бог с тобой, какой уж есть. Живи. Стол дал Всеволоду, дак он что учудил, стервец! Бежал из Владимира-на-Волыни за море, ко свеям[78]. Бают, подбили его варяги. И Всеволод, дурак этакий, явился на остров Готский[79]. На том острове младая вдова правит, Астрида, дочь короля свейского, Эрика. Говорят, жёнка она вельми красовитая. И вот паробок мой, бесово семя, вздумал внезапу к ей свататься! Будь, мол, Астрида, женой моей. Вот, сопляк, что учинить умыслил! Ну, приняла его Астрида в терему у ся, а, окромя Всеволода, ещё собрались тамо иные женихи. Один, бают, аж из Гренландии откуда-то приплыл. И покуда они ели-пили, жёнка сия двери в хоромы заперла, соломой обложила и подожгла. И так, в дыму да в огне, все женихи её и сгорели, и в их числе и Всеволод.

– Как?! Он – погиб?! – Уста Предславы дрогнули. Не выдержав, она зарыдала.

– Полно, доченька! – Владимир огладил её по светлым волосам. – Тяжко оно, конечно. Скрывал я от тя долго, да, думаю, всё едино – знать те надобно. Одни мы с тобою остались. Ни матери, ни братьев твоих родных нету боле на белом свете.

Он прижал плачущую девочку к груди и расцеловал.

Предслава обхватила ручонками его шею, уткнулась лицом в плечо, Владимир чувствовал, как её голова с туго заплетёнными косичками вздрагивает от рыданий, и старался успокоить, ласкал, говорил:

– Ничего, дочка. Выживем мы с тобою. Горе – не беда. Ты, главное, слушайся меня. Всё тогда лепо[80] будет.

Предслава внезапно прекратила плакать, вытерла слёзы, высморкалась. Затем вскочила и, посмотрев на отца своими пронзительно-серыми очами, молвила:

– Вырасту, сию Астриду отыщу и убью!

Князь вздрогнул от её неожиданных злых слов, потом усмехнулся и невольно залюбовался дочерью. Такой, как сейчас, вытянувшейся в струнку, вздёрнувшей подбородок, готовой к мести, он видел её впервые.

Словно и не ребёнок уже, а взрослая женщина говорила с ним в эти мгновения, и не Предслава, а мать её Рогнеда, та самая, что едва не заколола его ножом в загородном терему. Кровь гордой полочанки проснулась, заиграла в юной княжне.

«Вот ведь и вправду похожа. А вырастет, ещё сильней станет походить», – подумалось князю.

И заныло, затосковало, казалось, равнодушное, пресыщенное женскими ласками сердце стареющего Владимира. Вспомнилась ему почившая Предславина мать. Много было у князя жён, ещё больше – наложниц. Но если признаться, то любил по-настоящему он только её одну, гордую, ненавидящую, готовую убить. И теперь свою неразделённую любовь готов он был перенести на дочь.

Он успокоил её, улыбнулся, снова привлёк к себе, расцеловал в щёки, ласковым наставительным голосом сказал:

– Месть – зло. Запомни, девочка моя. И забудь о непутёвом своём братце. Одно ведай: он сам в своей безлепой гибели повинен. А Астрида – она ни при чём. Мужу своему почившему, ярлу Ульву, верность хранила – и токмо. Ну, маленькая моя, не плачь, не горюй. Помни: всё в руце Божией.

Предслава опять вытирала кулачками слёзы, опять смотрела на Владимира своими пронзительными глазами, и он опять невольно восхищался ею.

С того дня завязалась между отцом и дочерью тёплая крепкая дружба.

Над Киев-градом повисло тяжёлое жаркое марево, было сухо, раскалённая земля потрескалась, палящее солнце сушило травы на загородных лугах и пастбищах. В настежь раскрытые окна княжеского дворца врывался удушливый запах гари вперемешку с дымом из слобод. На дворе царили извечные суета и шум, клубами поднималась вверх густая серая пыль от снующих туда-сюда скорых гонцов.

Ещё по весне князь Владимир ушёл в поход на задунайских болгар. Предслава с братом и сестрой провожали его до южных ворот детинца, откуда широкой петлёй, взметаясь на вершины холмов, бежал торный шлях. Синели васильки, желтели огоньки одуванчиков, вдали, по правую руку, тёмно-зелёной полосой высился густой лес.

Юная княжна всё никак не желала расставаться с родителем и плакала навзрыд. Она упросила-таки Владимира позволить ей проводить рать до пригородного села Берестова. Князь посадил дочь впереди себя на коня и так ехал впереди дружины, в кольчуге и высоком остроконечном шишаке с наносником.

– Вот, доченька, как возвернусь, привезу вам со Мстиславою парчу на сряду[81], – говорил отец. – А ещё серьги привезу златые, из самого Царьграда[82]. Ты не печалься, не кручинься. Вборзе я с сими болгарами разберусь. Рать у меня добрая, воины бывалые. Огонь и воду прошли. Ты мамку слушай и учителей своих. Всё лепо тогда будет.

Предслава глотала слёзы и молча кивала светленькой головкой в белом убрусе.

Но вот и Берестово открылось слева от шляха, огороженное дубовым тыном. На самой круче над Днепром широко раскинулся загородный княжеский терем, резной, изузоренный киноварью, украшенный по углам узенькими смотровыми башенками со стрельчатыми оконцами.

– Фёдор! – строгим голосом окликнул Владимир Ивещея, который тотчас подскакал к нему. – Остаёшься в Киеве. Княжну отвезёшь назад в город. И гляди, ничего чтоб с нею не приключилось!

– Слушаюсь, княже! – Ивещей приложил руку к сердцу и поклонился Владимиру. – Буду беречь её, яко зеницу ока.

Ложь боярина выдали сверкнувшие исподлобья, наполненные злобой глаза.

Предславе стало страшно, она крепче прижалась к отцу, снова расплакалась и сквозь слёзы, тряся головой, промолвила:

– Не хочу с ним ехать! Отец, отче!

– Да полно тебе, донюшка! Ну, чего опять расхныкалась? Фёдор тя до крепости токмо сопроводит, мамке передаст. Ну, полно. Негоже тако-то вот, на людях. Княжая дщерь всё ж таки ты еси.

Слова отца подействовали на юную княжну, она вытерла слёзы и послушно пересела к Ивещею. Боярин, пустив рысью свою гнедую кобылу, поскакал обратно к киевским воротам.

Мимо пролетали пригородные слободы. Княжна молчала, Фёдор тоже не вымолвил за время пути ни слова, только хмуро озирался по сторонам да злобно сплёвывал сквозь зубы. В душе его росла и крепла ненависть к князю. Даже в поход на болгар, и то не взял его с собой. Как будто позабыл Владимир, что отец Фёдора, Блуд, помог ему захватить киевский стол. А ныне окружили князя другие люди, им – слава, почести, гривны на шею, богатая добыча в походе. Его же, Фёдора, обошли, отодвинули, приставили, как дядьку какого-то, к этой плаксивой девчонке!

Ивещей горестно вздохнул, поправил на челе плосковерхую мисюрку[83], едва не галопом промчался через южные ворота и круто остановил кобылу посреди княжеского двора.

– Лиходей! Робёнка зашибить удумал! – прикрикнула на него выбежавшая на крыльцо Алёна. – Ну-ка, ступай ко мне, детонька! – Она стянула с седла Предславу, которая, впрочем, нисколько не испугалась быстрой езды. – Вот нажалуюсь я князю на тя! – погрозила мамка кулаком лениво сползшему с кобылы мрачному Ивещею.

Тот в ответ лишь досадливо махнул рукой и поспешил в нижнее жило.

…В разгар лета пришли вести, что Владимир занял град Переяславец-на-Дунае и ведёт с болгарами переговоры о мире.

– То добре, – говорил оставленный охранять Киев молодой воевода Александр Попович. – Сговорится князь с болгарами да воротится в Киев. Рухляди[84] разноличной навезёт, пир учинит. Вборзе, Предславушка, родителя свово узришь.

Но время шло, а князь и дружина всё не возвращались. Меж тем стольный град жил своей обычной жизнью: трудились в слободах ремественники, шумел на Подоле, возле пристани, торг, скакали по шляхам скорые гонцы.

В летний зной Предслава вместе с Позвиздом и Златогоркой бегали втайне от мамок и учителей на Днепр купаться. Дочь конюха плавала, как рыба, и смеялась над княжескими отпрысками, которые едва умели держаться на воде.

Резвясь, они окатывали друг дружку водой. После городской жары и пыли на берегу было особенно приятно и весело. Потом они лежали под сенью раскидистых дубов и болтали о чём придётся, то и дело взрываясь в жарких спорах. Однажды речь зашла о походе Владимира на болгар.

– Что-то долго батюшка не едет. Не приключилась ли труднота какая? – забеспокоилась Предслава. – Слыхала я, в степях печенеги[85] рыщут, нападают на всякого проезжего.

– Да брось ты! – отмахнулся от неё Позвизд. – Наш отец столько раз сих печенегов бивал, что они уж и убоятся. Просто ты вот думаешь, как оно, просто, что ли, переговоры вести? Тут надобно, чтоб и дружина довольна была и чтоб те, которые в Киеве остались, внакладе не были. Вот и оговаривает отец условия, на коих мир заключить. Тако дядька мой давеча[86] баил[87].

– А вот бы нам тож в поход пойти, – мечтательно промолвила, забросив руки за голову и устремив взор в ясное голубое небо, Златогорка. – Потрепать бы печенегов ентих. Чтоб забыли на Русь дорогу!

– Тебя там только и не хватало! – ворчливо заметил Позвизд.

– А что?! Да я, если знать хошь, и саблю в деснице[88] держать смогу, и коня взнуздаю! А из лука с малых лет стрелять навычна!

– Богатырка ты наша! – насмешливо промолвил Позвизд.

– И неча вам смеяться! – Златогорка возмущённо наморщила лоб. – Думашь, девица, дак не смогу!

– Полно вам спорить, – оборвала её Предслава. – Я всё ж таки об отце тревожусь. Давно от него вестей нет.

Позвизд, ничего не ответив, передёрнул плечами.

С восточной стороны, из-за Днепра, медленно наползала на Киев тяжёлая грозовая туча. Заметив её приближение, дети засобирались домой. Уже одевшись, они были готовы покинуть лоно гостеприимного дуба, когда вдруг до слуха их донёсся необычный плеск воды внизу.

– Что енто тамо? – Любопытная Златогорка подбежала к обрыву, но тотчас резко бросилась обратно. – Тамо!.. – Она неожиданно перешла на шёпот и приложила к губам палец. – Люди какие-то. В шапках мохнатых, комонные[89].

В глазах девочки полыхнула тревога.

– Ну-ка, давайте подберёмся, поглядим. – Предслава ухватила за руку растерявшегося Позвизда и потянула его за собой.

С прибрежной кручи были хорошо видны всадники на стройных статных скакунах. Предслава насчитала их около двух десятков. Все они были в коярах[90] или в кольчатых калантырях[91], головы большинства покрывали широкие бараньи шапки, хотя на нескольких княжна заметила плосковерхие лубяные аварские шеломы[92], скреплённые железными пластинами. За спиной у каждого висел лук и колчан со стрелами, на поясах блестели кривые сабли в ножнах, к локтям были привешены небольшие округлые, обтянутые кожей щиты. Одни вершники вылезли из воды и отряхивались, другие ещё плыли на плотах, сшитых из растянутых лошадиных шкур. Концы шкур были привязаны к хвостам коней, и те, понукаемые плетьми и негромкими возгласами, вплавь переправляли их на берег.

– Это ж поганые![93] – испуганно прошептал Позвизд.

– Так. Вот что сделаем. Тотчас поторопимся в детинец. И воеводе Александру о том, что тут видали, скажем, – распорядилась не потерявшая присутствия духа Предслава. – Ты, Златогорка, дуй вперёд, у тя ноги быстрые, на Подоле людей упреди. А мы с Позвиздом следом, в гридницу княжескую.

Мчались домой что было сил, вздымая босыми ногами пыль на дороге. На острые, ранящие стопы камни не обращали внимания – было не до того. Уже и не помнила Предслава, как очутилась на княжьем дворе, как ворвалась в гридницу, расталкивая ошеломлённых гридней.

– Воевода Александр… где?! – срывающимся голосом вопрошала она, ища глазами знакомое узкое лицо Поповича с вислыми пшеничными усами.

И когда увидала, наконец, перед собой этого удалого храбра-рубаку, то выпалила вмиг:

– Печенеги… возле брега… Днепр переплывали. Два десятка, не менее… Мы их… с кручи видали… Там.

Она указала рукой в сторону реки.

Александр спокойно, с хитроватым прищуром осмотрел девочку и её спутников, затем перевёл взгляд на толпившихся в гриднице воинов, недовольно крикнул:

– Чего встали? А ну, мечи в руци – и ко брегу! Илья, сотню ратников бери – и вперёд! А остальным – ворота на запоры, да на стену! Ну, живо, живо! Али не слыхали, о чём княжна повестила?!

– Ты… ступай, – ласково сказал он девочке и, отвернувшись, тотчас позабыл о ней, занятый приготовлениями к грядущему выступлению.

Златогорка дёрнула подругу за рукав платья.

– Предслава! Пойдём на стену взберёмся, – предложила она. – Может, узрим, как наши с печенегами рубятся.

– Пошли!

Увлекая за собой и Позвизда, девочки выскочили из гридницы на крыльцо и по саду прокрались к надломанному колу в частоколе. Перебравшись через него, они пересекли широкую улицу и, миновав врата Десятинной церкви, вскоре оказались возле бревенчатой стены детинца.

– Нельзя туда! – преградил им путь у подножия узкой деревянной лестницы усатый страж. – Не велено никого пущать!

– Дяденька! Да мы взглянуть токмо! Единым глазком! – взмолилась Предслава.

– Сказано: не пущу! – проворчал стражник.

Для большей убедительности он погрозил им зажатым в деснице копьём.

Предславе с приятелями осталось лишь горестно вздохнуть. Впрочем, Позвизд тотчас жестом поманил девочек к себе и заговорщически прошептал:

– Есть одно место. У ворот Лядских. Пробраться мочно. Страж тамо добрый, бывший дядька наш, Поликарп.

Недолго думая, босоногие дети поспешили обратно – мимо княжьего двора и Десятинной церкви в южную часть детинца. Повсюду на улицах царили суматоха и шум. На Предславу едва не наехала запряжённая ленивыми волами телега. С гиканьем проскакал в сторону дворца вершник на взмыленном скакуне.

Пропетляв по кривым улочкам, Позвизд вывел девочек к Лядским воротам, плотно запертым на все засовы. Стражи здесь было не меньше, чем у северных врат города, но юный княжич, не робея, стал взбираться по крутой лестнице на глядень.

– Сотника Поликарпа нам сыскать надоть, – отвечал он на недоумённые вопросы дружинников. Златогорка и Предслава спешили за ним вослед. Так они пробрались в сторожевую башенку с треугольной крышей, выкрашенной в зелёный цвет.

Сотник Поликарп, полный седобородый старик, охая и вздыхая, сокрушённо качая головой, пытался увещать детей:

– Неча вам тамо деять. А еже стрела шальная! Печенеги – стрелки ловкие. На лету жаворонка в небе бьют!

– А мы сторожко, – возразила ему Предслава. – За зубьями укроемся да поглядим маленько.

– Ох, и как с вами быти! Ну что ж. Ступайте. Токмо глядите, тихонько чтоб, и ворочайтесь по-быстрому.

Довольные дети прошмыгнули на дощатую площадку заборола.

Со стены открывался вид на Перевесище – поросшие густым лесом овраги, где князь Владимир часто устраивал ловы. По правую руку от него тянулась дремучая пуща, уходящая за окоём. С другой стороны вдалеке, за крутыми холмами, выглядывали строения Берестова.

Предслава, Позвизд и Златогорка проследовали вдоль стены, перебегая через стрельницы и узкие площадки, к юго-восточному краю крепости. Отсюда виден был Днепр, зоркий глаз разглядел бы даже пенящиеся барашки волн. Солнце косыми лучами било в лицо. Предслава, прикрыв глаза ладошкой, смотрела, как, извиваясь серебристой струёй, выехала к берегу Днепра дружина, различила по красному плащу воеводу Александра, который, взмахивая рукой в булатной рукавице, отдавал распоряжения. Вот один отряд воинов отделился от дружины и помчался по шляху вдоль реки, другой, вздымая пыль, поскакал в сторону Вышгорода, на север.

– Сторожевые отряды посылает, – пояснил Позвизд. – Видно, не настиг печенегов. Быстрые они, мигом в степь сиганули.

– Эх, мне б туда! – воскликнула Златогорка. – Я б их догнала!

Позвизд, криво усмехнувшись, передёрнул плечами.

Сзади раздался тяжёлый грохот сапог.

– А вам чего здесь надо?! – рявкнул за спиной у Предславы голос Ивещея. – А ну, вниз! И кто вас токмо сюда пустил!

Боярин грубо ухватил Златогорку за косу.

– Ты, смердова дочь, закопёрщица в сем деле?! Всё средь княжьих чад баламутишь! Я-от те задам!

Златогорка, вдруг ловко извернувшись, укусила Ивещея за руку, да так сильно, что у того на ладони проступила кровь.

– Ах ты, дрянь! – взвизгнув от боли, боярин отдёрнул руку.

– Бежим! – крикнула Предслава и бросилась вниз по лестнице.

Позвизд и Златогрока поспешили за ней. Вслед им долго ещё неслись проклятия Ивещея.

Вечер того дня прошёл спокойно, хотя воротившийся в крепость воевода Александр был необычно хмур. Строго-настрого приказав охранять все городские ворота, он до рассвета сидел в своей палате, не смыкая очей. Чуяло сердце отважного воина – не случайно рыскали окрест Киева печенеги. Грядёт, по всему видать, на Руси тяжкая пора лихолетья.

Ратник в кольчуге и остроконечном шишаке на голове, устало покачиваясь из стороны в сторону, въехал в ворота княжьего двора верхом на взмыленном измождённом коне, роняющем на песок хлопья желтоватой пены. Гридни помогли воину спешиться, протянули корчагу с олом[94]. Гонец долго и жадно пил, по пыльному лицу его текли хмельные янтарные струи.

Шумная гридница мигом притихла, когда он, выбиваясь из сил, тяжело рухнул на скамью и отрывисто промолвил, исподлобья глядя на воеводу Александра:

– Печенеги, воевода! В силе тяжкой! По Витичеву броду прошли! У Тумаща сёла пожгли. Идут к Белгороду! Скакал к тебе, нарвался на засаду возле Ирпеня! Троих спутников потерял, подстрелили, поганые! В Белгороде ещё у одного пленника выпытали: ведёт печенегов изменник Володарь со братом. Он их сговорил.

Гонец замолк, голова его тяжело повисла над столом. Только сейчас дружинники заметили, что ратник ранен, на правом боку его под кольчужной рубахой проступает кровь.

– Лекаря вборзе! – крикнул Александр и стал наскоро отдавать распоряжения: – Поликарп, на полуденной стене людей поставь! Ворота крепко-накрепко на запор! Путша, на северную стену ступай! Глядите окрест! А я в сторожу, к Белгороду, коней самых быстрых возьму!

– Стоит ли, воевода, так тебе рисковать? – осторожно заметил бывший тут же Фёдор Ивещей. – Сказано ведь: в силе тяжкой печенеги идут. Нарвёшься на них, так и голову потерять недолго.

– У страха, Фёдор, глаза велики. Тако говорят. – Воевода молодцевато тряхнул пепельными кудрями. – Хочу сведать, правда ли, что велика рать вражья. Может, в чистом поле с ими сойдёмся да отгоним.

– Володарь, воевода, не тот человек, чтоб попусту кулаками махать, – качая головой, возразил старый Поликарп. – Учуял он добычу. Проведал, что князь со дружиною на болгар ушёл.

– Верно выбрал час, когда напасть. Ведомы сего переметчика волчьи повадки, – добавил кто-то из отроков за столом.

– А всё ж надобно поначалу разведать. Киев осаде подвергать не хочу. И трусливо за градскими стенами отсиживаться, чтоб смеялись потом надо мною, – нет, не будет такого! – Александр решительно поднялся из-за стола и поправил висящий на поясе тяжёлый меч. – Как я сказал, тако и содеем!

Гридница вмиг опустела, только явившийся по зову воеводы лекарь с двумя слугами принялся осторожно разоболочать теряющего сознание, стонущего от боли раненого гонца.

…Предславе не сиделось дома, тайком от Алёны и Ферапонта она со Златогоркой снова взобралась на стену у Лядских ворот.

Внизу клубилась густая пыль, но здесь, на высоте, воздух был прозрачен и прохладен, дышалось легко и вид открывался на многие вёрсты. Выглядывая из-за зубцов стены, девочки всматривались в даль. Вот шлях, по которому уходил в поход на болгар князь Владимир, вот Халепье видно далеко на юге, а дальше, ниже по Днепру, едва различимы дубовые стены хорошо укреплённого Витичева. Там – брод, переправа, оттуда обычно приходят на Русскую землю непрошеные гости.

Предслава углядела, как отряд в пятьдесят всадников во главе с Александром выехал из ворот внизу и скрылся в густых клубах пыли, как взметнулась со стены вверх с гиканьем стая ворон, как спешили с Подола под защиту стен жители киевских предместий, кто пеший, кто на обозах. Город наполнялся многоголосьем, шумом, суетой. Стоя на коленках, княжна жадно всматривалась в происходящее. Златогорка, обхватив её рукой за плечи, сидела рядом, замерев, словно боясь шелохнуться. Девочки ещё плохо представляли себе, что это за печенеги такие и каковы бывают сечи с ними. От Алёны Предслава немного узнала о Володаре. Это был, по словам мамки, сын одного из побеждённых Владимиром племенных князей, родом, кажется, с Волыни. В Киеве юного сироту вместе с младшим братом приняли, как родного, обласкали, взяли на службу. Но, видно, не забыл Володарь прежних обид, пошёл против князя Владимира, бежал из Киева к печенегам и сговаривает их теперь захватить и сжечь стольный град. В воображении маленькой Предславы Володарь представлялся каким-то злым старым демоном, Кощеем седобородым, пьющим кровь невинных детей. Становилось страшно, но страх пересиливало любопытство, оно-то и гнало её на заборол крепостной стены, заставляло втайне от мамки и челядинок карабкаться вверх по ступенькам в сопровождении верной подруги.

То ли солнце внезапно блеснуло в глаза, то ли что иное, но Предслава вздрогнула и едва не вскрикнула от испуга. Затем она разглядела: над сторожевой башней Халепья запылал огонь.

– Гляди! – высвободившись из объятий подруги, крикнула она Майе. – Огнь!

– Где?! – тотчас оживилась Златогорка. – Ага, вижу! Надоть ратников подымать вборзе!

Она засуетилась, побежала по заборолу, крикнула:

– Дяденька Поликарп! В Халепье огонь зажгли! Знак подают! Беда тамо!

Предславу кто-то больно ухватил за руку. Обернувшись, она увидела злое колючее лицо Ивещея.

– Опять тут! Выпорю-от! – прорычал боярин. – Вот упрямая девчонка!

Он поволок княжну вниз по лестнице.

– Не смела чтоб боле на стену лазить! Печенеги под городом, стрелы метать почнут, арканы, сулицы![95] Что я потом твоему отцу скажу?! Велено тебя беречь! Запру тя в бабинце! Под замком отныне посидишь, с мамкою своею! А с Майей, подружкой твоей разлюбезной, разберусь я после!

Отведя девочку в терем, Ивещей грубо втолкнул её в бабинец и зло обругал рослую челядинку:

– Очей чтоб не спущала со княжон! Худо иначе будет!

…Александр Попович воротился в Киев вечером, в ярком свете розовой зари. Лишь около половины отряда ратников сопровождала его в город.

– Печенеги в силе великой. Белгород обступили, Халепье штурмом взяли, одни головёшки после себя оставили! – рассказывал он ночью в гриднице боярам. – Сам я едва отбился, схлестнулись под Берестовом, на возвратном пути. Полсторожи потерял. В обчем, Киев надобно боронить, иного нет. В чистом поле нам не выстоять, – заключил он, внимательно всматриваясь в лица собеседников.

Ражий толстомордый боярин Синиша Борич испуганно тупил взор и тяжко вздыхал, старый Коницар сокрушённо цокал языком, Фёдор Ивещей злобно покусывал вислый ус. Лица большинства других выражали беспокойство и страх.

«Да, на ентих не положишься! Токмо за шкуру свою боятся да за земли, за холопов своих, за добытки. Помани перстом, дак, верно, и к Володарю переметнутся тотчас, – думал молодой воевода, едва скрывая презрение. – Зря князь Владимир всех лучших, хоробрых и опытных, в болгары увёл. Хотя что князя хулить! Своею главою думать надоть!»

– Ступайте и каждый отроков и холопов своих оборужайте! Не ровён час, подступят поганые ко стенам киевским! – приказал он, хмуро сведя брови.

Бояре нехотя вставали с лавок и один за другим скрывались в дверях палаты. Александр, застыв у забранного слюдой окна, всё думал, как быть. Мысли на ум приходили неожиданные и смелые.

Наутро в городе поднялась суматоха. Проснувшаяся Предслава долго не могла понять, в чём дело. Наконец прибежала Алёна и пояснила ей: печенеги обступили Киев.

На душе у девочки стало как-то жутковато.

«А вдруг ворвутся они, всех нас убьют!» – с ужасом думала Предслава и невольно прижималась к мамке, которая хоть и пыталась, но не могла успокоить воспитанницу.

Княжон пригласили на завтрак, они сидели вместе с великой княгиней Анной, сестрой ромейских базилевсов, в палате на гульбище. Маленькая дочь Анны Прямислава расхныкалась, строгая мать цыкнула на неё и велела челядинкам вывести плаксу из-за стола. Зато рябая Мстислава, казалось, вовсе не обращала внимания на царящий вокруг тревожный гомон. Она с довольным видом уплетала кашу сорочинского пшена[96] и искоса с насмешкой поглядывала на хмурую Предславу. Возле неё угрюмо ковырял ложкой в миске с едой тщедушный Ярослав – болезненный и хромой мальчик, родной Мстиславин брат, которого, по словам Алёны, едва выучили ходить. Ярослав жил со своей матерью, одной из многочисленных наложниц князя Владимира, отдельно за городом и только из-за осады Киева кочевниками был на время перевезён в княжеский терем. Чувствуя себя чужим посреди множества незнакомых лиц, в окружении роскошных ковров и драгоценной посуды, княжич сильно смущался, краснел и тревожно озирался по сторонам. Наконец, решившись, он зашептал что-то на ухо Мстиславе, и сестра, вдруг прыснув со смеху, громко ответила ему с презрением в голосе:

– Ишь, домой захотелось! Да в доме твоём, верно, поганые рыщут! Сиди уж! А то заладил: когда да когда домой поедем! Дурья башка!

Ярослав сильно смутился и замолк. В тревожном молчании дети закончили утреннюю трапезу.

Явился отец Ферапонт, как подобает, земно поклонился княгине, испросил разрешения увести детей на учение.

– Приступай, отче! Хоть и тяжкий ныне час, да без грамоты никуда! – ответила ему холодным размеренным голосом Анна.

Сама княгиня велела облачить себя в кольчугу и поторопилась на заборол.

…Слова Ферапонта то и дело обрывали крики за окнами.

– Может, там бой идёт, а мы здесь сидим, за писалами и берестой! – шептала на ухо Предславе нетерпеливо ёрзавшая на скамейке Златогорка.

В слюдяное окно вдруг ударила тонкая стрела. Слюда разлетелась вдребезги, а непрошеная пришелица глубоко вошла в дощатый столб посреди горницы. Предслава с опаской посмотрела на колеблющееся оперение стрелы и её длинное древко.

Встревоженный Ферапонт поспешил увести детей из палаты на нижнее жило и велел холопам затворить ставни на окнах. Позвизд, улучив мгновение, выдернул стрелу и взял её с собой.

Как только урок окончился, Предславу отвели назад в бабинец. Снова ловила она шум за окнами, беспокойно прислушивалась, но за плотно прикрытыми ставнями было плохо слышно, что происходило в городе.

Потом снова была трапеза в покоях княгини, затем на Киев спустился вечер, на смену суете пришла тревожная напряжённая тишина. Алёна уложила девочку спать, но Предслава всё никак не могла успокоиться. Наконец она заснула, и приснился её вдруг Фёдор Ивещей, злой, скрежещущий зубами, в бараньей шапке на голове, с окровавленной кривой печенежской саблей в деснице.

«Я – печенег! Я маленьких детей пришёл убивать! Изведу весь род ваш!» – кричал он, брызгая слюной от ярости.

Предслава в ужасе проснулась, разбудила мамку и по её совету встала на колени перед иконами. Она долго молилась в ночной тишине, тяжёло нависшей над осаждённым городом. После она снова легла и заснула, на сей раз глубоко и спокойно. Конечно, юная Предслава не знала и не догадывалась о том, что в эту ночь под стенами осаждённого врагом Киева происходят весьма важные события.

С заборола крепостной стены открывался вид на огромный вражеский лагерь. В сумеречной темноте ярко горели десятки разведённых печенегами костров. Ржали кони, блеяли овцы, снизу шёл терпкий запах варящейся шурпы. Александр высунулся было из-за зубца стены, но тотчас по шелому его скользнула стрела, пропела возле уха, скрежетнула с просверком по железу, впилась, совершив крутой полукруг, в самое острие зубца.

Воевода отпрянул, спрятался за дощатым выступом.

«Стерегут, сволочи!» – Он смачно выругался.

Приходилось ждать, набравшись терпения. Александр спустился по крутой лестнице во двор, осмотрел огромные чаны со смоляным варом, похвалил мужиков, беспрерывно подбрасывающих в костры под чанами хворост, затем прошёл в молодечную. Там уже ждали удатные добры молодцы, хлебали ол и мёд, готовили к бою булатные мечи, начищали доспехи и шеломы.

Александр, обведя взором вмиг притихших воинов, чуть заметно улыбнулся. Эти свои, не подведут! Или лягут костьми, или… Да что там говорить, что думать? Всё уже думано-передумано, перетолковано не един раз. Знают ратники его, Александра, замысел. Знают и одобряют. И ведают, что надёга у них теперича единая – на внезапность, на то, что не успеют степняки очухаться. А что меньше их в пять, а может, и в десять раз, того во тьме не узришь.

– Рано ещё, – коротко отмолвил воевода в ответ на немые вопросы дружинников. – Сожидать надоть.

Он подвинул скамью, сел рядом с остальными. Долго молчали в тревожной тишине, лишь слышалось потрескивание в печи объятого пламенем дубового кряжа. Но вот решил Александр подбодрить воинов добрым словом.

– Не бойтесь никого, други! Печенеги – они ить токмо когда летят, на скаку полном, страшны. А тако! – Он небрежно махнул рукой. – Да переколотим мы их!

– Не за себя – за жёнок, за чад малых боимся, – ответил Александру молодой Добрило Пересвет. – Врата открывать придётся. Как бы не хлынули в проём.

– Хитрее содеем, – оживился воевода. – Ты, Добрило, возьмёшь десятка два отроков под начало, спустишься неприметно со стены к Почайне и стрелами огненными вежи печенежьи подожжёшь. Сумятица тогда в стане ихнем начнётся, и в тот же час мы чрез ворота на них рванём, на полном скаку.

– Длани чешутся. Доколе ждать? – вздохнул один из воинов в дальнем углу молодечной.

– Скоро. Пойду гляну. – Александр поднялся со скамьи. – Добрило, со мной ступай. И ты, Илья.

…Тишина царила под стенами осаждённого Киева, только по-прежнему горели далеко внизу костры, отбрасывая отблески на тёмные стволы деревьев, остатки сожжённых хат у дороги да на величавую гладь стремительного Днепра. И уже никто не пустил стрелу в поднятый Александром на длинном копье над стеной шишак[97].

– Пора, – вполголоса коротко промолвил воевода.

На стену поднялись отроки, начало над которыми взял Добрило Пересвет.

– С Богом, други! – Александр перекрестил и облобызал каждого из них.

«На смерть ить идут! – простучала у него в голове мысль, но он усилием воли отбросил её в сторону. – Не время сожалеть. Киев спасать надобно».

Вокруг зубцов в нескольких местах привязали длинные верёвки и арканы. По ним воины один за другим спускались вниз. Когда наконец последний ратник исчез во мраке ночи, воевода поспешил назад в гридницу – подымать остальных.

Они долго стояли, конные и при оружии, перед закрытыми вратами. Наконец со стены сбежал отрок с копьём в деснице и громко прошептал:

– Есть. Подожгли. Шум, пожар в лагере.

– Тогда вперёд! Отпирай врата, Никодим! Костьми поляжем, но не осрамим славы земли Русской! – В свете факела воевода выхватил из ножен меч и прямой рукой дал знак к началу сражения.

На ретивых конях вынеслись добры молодцы на шлях, бросились очертя голову к горящим кострам. И пошло-поехало. Взметались ввысь боевые палицы, сыпались потоком сулицы, поднимались и опускались булатные мечи, скрежетали копья. Застигнутые врасплох, печенеги почти не оказывали сопротивления и бросались врассыпную. Вот захвачена одна вежа, вторая. Какой-то степняк в кожаном доспехе не успевает наложить стрелу на лук и падает с диким провизгом под копыта. Другой печенег, огромный, чубатый, со зверским оскалом, летит на Александра справа. Этот комонный, в шеломе, по всему видать, воин добрый. Но воевода хитёр и ловок. Уворачивается он от вражьего аркана, в мгновение ока пригнувшись к шее коня, а затем сбоку, неожиданным резким ударом сносит с плеч вражескую голову, рубит наотмашь, так, что голова печенега вместе с правой рукой – отвалом – падает вниз в одну сторону, а остальное тело – в другую. Всю злость свою вложил Александр в этот удар, а затем, не останавливаясь, не сбавляя бега быстроногого скакуна, помчал он к ханскому шатру. Хотелось добраться поскорей до изменника Володаря – вот уж кому не видать пощады!

Везде вокруг слышался яростный звон булата. Несколькими ударами конницы дружинники рассекли нестройные ряды опомнившихся степняков на части. Думая, что это сам князь Владимир привёл свои рати из Болгарии на выручку осаждённому Киеву, печенеги стремглав побежали вниз по Днепру, к переправе на левобережье.

Вот впереди высокий ханский шатёр на повозке. Чернокосая печенеженка, визжа от страха, прыгает вниз. Звенят мониста, катятся, рассыпаясь по войлоку, драгоценные жемчужины. Нукер[98], метнувшийся воеводе навстречу, падает с рассечённым лицом к его ногам. Слева и справа ещё кипит бой. Но вот утихают, уносятся вдаль звуки битвы. Двое ратных вносят в шатёр раненого Добрилу. Слабая улыбка бежит по устам слабеющего ратника.

– Наша перемога![99] Получилось, – шепчет удатный молодец и слегка подмигивает бросившемуся к нему воеводе.

– Что с ним?! – вопрошает Александр, с испугом глядя на облитую кровью русую бороду Пересвета.

– Копьём в грудь ударили. Даст Бог, выживет. Муж крепкий, – тихо отмолвил кто-то из ратных.

На востоке, за гладью Днепра, забрезжил розовый рассвет. Александр спустился к берегу Почайны, напоил усталого коня, зачерпнул шеломом чистой воды, напился сам. Трое воинов волокли ему навстречу кого-то отчаянно упирающегося.

– Володаря споймали! – захлёбываясь от радости, сообщил воеводе молодой отрок с едва пробивающимся над верхней губой пушком. – А брата его засекли наши у переправы.

И вот уже стоит перед Александром высокий худощавый тёмнолицый воин в порванном юшмане[100], в сбитой набок шапке-мисюрке на курчавых тёмно-русых волосах. Чёрные глаза источают огонь ненависти.

– Что, твоя взяла?! – зло усмехнувшись, прохрипел изменник. Он держался спокойно и гордо, зная: пощады ему не видать. Слишком много насолил он князю Владимиру и его воеводам.

«А молод же, – подумал вдруг про Володаря Александр. – Жить бы, как доброму человеку, творить дела достойные, а он!»

Воевода отогнал прочь жалость к пленнику. Промолвил строго:

– Вот что, погань! В сем бою ночном ранен излиха друг мой лучший, Добрило Пересвет. Дак вот: ежели выживет он, оклемается, будешь и ты жить до суда княжого. И после я за тебя перед князем Владимиром просить стану. Но еже… еже помрёт Добрило, сам я, ентой-от десницей, волчью голову те с плеч снесу! Понял?!

Володарь промолчал, снова криво усмехнувшись.

– А покуда, – заключил Александр и глянул на отроков, – в поруб[101], в клеть сырую отметника! На хлеб и воду!

Круто повернувшись, он пошёл в сторону города.

На колокольне Десятинной церкви с утра весело трезвонили колокола. Народ спешил на улицы, ещё не понимая, что к чему. В храме, куда с утра повели Предславу с сёстрами, царила торжественность. Епископ Анастас в сопровождении архидьяконов, в праздничной ризе, в митре на голове, объявил во всеуслышанье об «одолении на враги».

– «Так говорит Господь о царе Ассирийском: не войдёт он в сей город, и не бросит туда стрелы, и не приступит к нему со щитом, и не насыплет против него вала. Тою же дорогою, которою пришёл, возвратится и в город сей не войдёт…»

Такожде и о печенегах сих, кои поганые сущи. Внял Всевышний молитвам нашим и великую милость Свою явил нам, грешным, избавив от народа лютого и прегордого, от мечей острых и стрел калёных.

Сказано в Книге Царств: «И случилось в ночь: пошёл Ангел Господень, и поразил в стане Ассирийском сто восемьдесят пять тысяч. И встали поутру, и вот все тела мёртвые. И отправился, и возвратился царь Ассирийский, Сеннахирим[102]».

Яко злой нечестивый Сеннахирим, бежал прочь от земли нашей князь печенежский, лютый Тимарь, гонимый гневом Божьим. Возликуйте же, братия, и восславьте Господа нашего, что не дал погинуть вам под саблями народа лютого, – вещал Анастас.

К Предславе протиснулась Майя Златогорка в белом праздничном убрусе на голове.

– Ишь, как заливается. Как будто не ратники наши с воеводой Александром, а его Бог печенегов нощью порубал.

– Молчи, не понимаешь ты ничего! – цыкнула на неё Предслава. – Без Божьей помощи ни одно доброе дело не сладится.

Княжна строго, с непониманием посмотрела на насмешливо улыбающуюся подружку и пожала плечами.

«Неужели Майя – нераскаянная язычница?! – вдруг стукнула ей в голову мысль. – Ведь не в первый раз бает соромное[103]. Выходит, слова Ферапонта и Священное Писание до её души не доходят?»

Предславе стало как-то не по себе, даже немного стыдно за подругу. Впрочем, та вскоре отвлекла её от невесёлой думы.

– Пойдём на площадь пред теремом. Тамо пленных печенегов проведут.

…На улицах внутри града было полным-полно люду. Гомон, крики, свист вмиг оглушили юную княжну. Откуда-то сверху к ним подбежал запыхавшийся Позвизд.

– Гляди, ведут. Вот он, Володарь! – указал княжич на горделиво выступающего молодца в рваной сряде, с завязанными за спиной верёвками руками. Всем своим видом пленённый переметчик выказывал пренебрежение к собравшейся толпе. Вышагивал медленно, высоко вздёргивая голову, посаженную на тонкую длинную шею с острым кадыком. И как-то вдруг сошлись его чёрные, исполненные презрения и ненависти очи с глазами маленькой Предславы. Было одно мгновение, яркое, запомнившееся княжне на всю жизнь, что-то словно бы кольнуло, обожгло её, в миг этот она по-взрослому поняла, почувствовала внезапно: многажды ещё столкнутся, пересекутся на жизненном пути их судьбы. Почему так, почему она это почуяла со всей ясностью, юная княжна не знала. Ведала одно: так будет. Будет и доброе, и злое, и необходимое, и ненужное вовсе, вредное. Как будто нитью незримой связана она с этим надменным гордецом.

Володаря бросили в темницу в подпол, а она до вечера никак не могла прийти в себя и всё думала о нём, безучастно наблюдая за играми Златогорки и Позвизда во дворе у княжеских хором.

У боярина Фёдора Ивещея в тот день заботы были иные. В высоком тереме, широко раскинувшемся над кручей Киевской горы, на роскошно убранном ромейским шёлком и паволоками ложе тихо умирал его отец, старый Иона-Блуд. Умирал, всеми забытый, попавший в немилость и устранённый, отодвинутый от больших дел. Мелкой дрожью тряслась голова старика с белой долгой бородой, он временами впадал в беспамятство, тихо бредил и шептал непонятные Фёдору слова.

«Кончается отец! – Фёдор с жалостью и состраданием смотрел на бледное, иссушенное старостью и болезнями лицо умирающего. – А экие замыслы великие таил! При князе Ярополке выше всех прочих бояр вознёсся, первым советником, почитай, был. Переметнулся к Владимиру, выдал ему Ярополка с головою. Обещал Владимир чтить его заместо отца, да вот… Прогнал от себя и зреть не желает. Не ценит былых заслуг».

Где-то глубоко занозой сидела в голове у Фёдора мысль: «Ничего не стоит услуга, уже оказанная».

Хриплый шёпот старого Ионы-Блуда отвлёк его от размышлений.

– Совет тебе… дать хощу, сын, – довольно ясно проговорил умирающий боярин. – Владимира не держись. Обманет, как меня обманул… Другой князь нужен. Может, кто из сынов его… Един раз я… Ошибку створил… Предал Ярополка… Топерь бывшие Ярополковы ближники…. нам с тобою – вороги… И Владимировы бояре – такожде…[104] Презирают… Хотя, если б не я, не сидел бы Владимир на столе златом киевском… Помни о том, сыне… Ещё помни: бояре – сила великая… Самая большая сила на Руси… Они, бояре, князя на стол сажают… Помни крепко-накрепко.

Удивительным было Фёдору слушать после тяжкого бреда ясные и мудрые слова родителя. А Иона тем часом продолжал:

– Знаю: многие бояре недовольны Владимиром. Вот ты с ими дружбу и води. Токмо сторожко. Боле сиди да выжидай, наперёд не лезь. Не наше то дело. Ты… исподволь, тихонько. А то вон как я…

Старик умолк, закашлял, слабеющей дланью вытер седые вислые усы. Улучив мгновение, Фёдор хмуро вопросил:

– Что же мне делать? С чего начинать? Не любят нас тут.

По лицу Ионы-Блуда пробежала усмешка.

– Ты Володаря… из поруба свободи. Нощью, тайком.

– Володаря?! Это ещё зачем?! – воскликнул изумлённый Фёдор. – А вдруг кто прознает? Головы мне тогда не сносить!

– Говорил уже: ты тихонько, втайне. Олександр, поди, вожжи опосля сечи ослабил… Тако завсегда… Пьют ратные… Вот и ты… К им иди… Стражу у поруба мёдом напои, ключ возьми… Да что тя учить, не малое чадо… Вот что… В ларце, над подушками… Вон тамо… – Иона указал скрюченным перстом на старинной работы резной ларчик. – Подай мне. Видишь, склянка сия… Горошины в ей. Вот горошинку сию стражам в мёд подсыпь… Уснут сном мертвецким до самого утра…

– Боязно, отче. Опасное се дело, – покачал головой в сомнении Фёдор.

– Не боись… Спроворь, насоли князю Владимиру.

– Да на что мне Володарь сей? – Фёдор продолжал сомневаться.

– Дружков у его на Руси хватает. Да и… Пригодится он тебе. Чрез его ближе ко княжьему столу будешь. Владимир ить не вечен.

– Однако же крепко на столе он сидит.

– Покуда так… Но ты пойми, сынок… Он меня обманул, опалой на услугу великую ответил… И не я один им обманут. Володарь – такожде… И иные многие… И… Ещё раз скажу: не вечен Владимир…

Фёдор промолчал, медленно, с сомнениями и раздумьями, но соглашаясь с отцовым предложеньем.

– И не мешкай. Мне пущай Хотен, брат твой, очи закроет. Чую, помру сей нощью… А ты… ступай, Володаря выпускай. С Богом!

Приподнявшись на локте, старый Иона перекрестил дрожащей дланью мрачного Фёдора и повторил слабым голосом:

– Ступай.

Ивещей, выйдя из покоя, спустился по лестнице на нижнее жило и кликнул младшего брата – ещё совсем юного Хотена.

– Побудь тамо, у отца, – велел ему Фёдор. – Кажись, помирает он. Меня не ищи до утра. В княжьи хоромы мне идти надоть.

Набросив на плечи лёгкий плащ с застёжкой-фибулой у левого плеча, Ивещей направился на княжеское подворье.

«Легко сказать – выпусти Володаря. Олександровы ищейки эти стерегут его, яко псы цепные», – размышлял он дорогой.

В потной ладони Фёдор сжимал завёрнутую в тряпицу горошинку.

Тихая лунная ночь опустилась на Киев, затихла работа в гончарских и кузнецких слободах, смолкло на Подоле шумное торжище. На крепостной стене в нескольких местах мерцали факелы, слышались время от времени оклики стражи, постукивало медное било[105].

Две тени неслышно крались вниз по склону горы. Боярин Фёдор Ивещей поминутно останавливался, переводил дыхание, отирал ладонью мокрое от волнения чело. Беспокойно прислушивался: не гонится ли кто за ними, не скачет ли погоня.

Но ничто покуда не нарушало ночной тишины.

Дело это, скользкое и рискованное, Фёдор не доверил никому. Лишь один старый верный холоп из отцовой прислуги был посвящён в его планы. Как раз он и угостил стражей возле поруба мёдом, попросил выпить «за исцеление боярина Ионы от тяжкой хворобы». После Ивещей всё створил сам: снял с пояса у сонного сотника связку ключей, отпер замки, вытащил из поруба Володаря, вывел его потайным ходом из детинца к увозу и вот теперь, переодетый в свиту из грубого сукна, спешил к переправе, где уже в камышах ждал их старый холоп с двумя свежими конями.

Поначалу шли молча, только внизу, у днепровского берега, Володарь вдруг спросил с усмешкой:

– Почто помогаешь мне, Фёдор? Какая тебе в том корысть? А ежели я вдругорядь[106] опять печенегов приведу?

– Есть корысть, – прохрипел в ответ Ивещей. – Я тебе помог, и, надеюсь, ты того не забудешь. Такожде меня из беды выручишь, если что. Обоим нам князя Владимира держаться ни к чему. Тебя он вовсе прогнал, а я у его в опале. Даже на болгар не взял. И запомни, добр молодец: есть у тя в Киеве друг. И не один. Ага, вон и холоп мой знак подаёт. Вон кони осёдланные. Мчи в степь, друже Володарь. И не забывай, кто тебя от лютой смерти спас. Добрило-то, дружинник, помер ведь от ран нынче. Едва успел я…

– Хорошо, буду помнить. – Володарь легко вскочил на подведённого холопом скакуна. – Клянусь Перуном! Прощай же.

Привязав второго коня за повод к первому, он рысью поскакал к броду. Жёлтая луна освещала его путь.

– Тьфу, язычник нечестивый! Перуном клянётся! – Ивещей плюнул три раза через левое плечо и перекрестился со словами: – Прости, Господи!

Он благополучно пробрался в детинец через тот же потайной ход.

…Утром воевода Александр с обнажённым мечом в руке явился к порубу. К ярости и изумлению своему, он узрел стражей у клети мертвецки пьяными. И хотя двери в темницу были заперты и ключи находились где подобает, но поруб был пуст.

– Где Володарь?! – орал в ярости Александр, тряся за плечи устало покачивающегося из стороны в сторону сотника.

Он едва сдержался, уже хотел снести нерадивому стражу с плеч голову.

Снарядил погоню, сам помчался левобережьем Днепра к Переяславлю, расспрашивал встречных людей, не видел ли кто уходящего в степь молодого вершника. Но всё было напрасно. Воевода и сам понимал бесполезность погони. Было ясно, что кто-то помог изменнику уйти. Кто-то, знавший о смерти от ран Добрилы Пересвета.

«Эх, жаль, тогда же, на поле бранном, не срубил я ему голову!» – Александр со скрежетом вбросил меч в ножны.

С трудом подавил он в душе горькую досаду.

А на дворе Ивещеев в тот день хоронили старого боярина Иону-Блуда. Положили его во гроб в ограде храма Святого Ильи. Скромные это были похороны, куда больше людей шли проститься с удалым дружинником Добрилой Пересветом.

Среди прочих провожали в последний путь славного воина и Предслава с мамкой Алёной. Облачённая в чёрное платье, в траурном повое[107] на голове, Алёна плакала, тихо всхлипывая сквозь слёзы. Наверное, вспоминала покойного своего супруга, тоже сложившего буйную голову в бою с погаными. Глядя на мамку, всплакнула и Предслава. Следом за ними шёл хмурый Позвизд, держа в руке тонкую свечу. Возникла возле Предславы и Златогорка, она тихо шепнула на ухо подруге:

– Беда, княжна! Переметчик Володарь из поруба сбежал!

– Как сбежал?! – Предслава вмиг перестала плакать и испуганно вскрикнула. Вспомнился ей враждебный взгляд исподлобья чёрных очей. Страшновато как-то стало у девочки на душе. Почему так, понять она не могла.

Из похода на болгар князь Владимир возвращался в сиянии славы. Взяв верх в нескольких кровопролитных сечах, князь захватил Переяславец-на-Дунае, в котором и сотворил с болгарским правителем вельми выгодный для Руси мир. Много золота, серебра, дорогой рухляди везла в Киев обогатившаяся в походе дружина. Князя всюду славили, в честь его слагали звонкие песни.

Отшумело, отзвенело наполненное яркими красками буйное жаркое лето, под ногами громко шуршала сухая степная трава, желтела листва в густых дубовых рощах и лесах, раскинувшихся по берегам многоводной Роси. Промелькнули в стороне слева укрепления Богуславля, взору открылось широкое поле, прозванное Перепетовским, заголубело впереди у окоёма Рутское озеро.

Заканчивался тяжёлый многовёрстный путь дружины, воины торопили коней, скакали вперёд, оставляя позади обозы с доспехами и оружием. Князь уже знал об осаде печенегами Киева и победе Александра Поповича.

«Проучу я ентих степняков! И до Володаря доберусь!»

Всё сейчас казалось Владимиру простым и легко разрешимым. Не думалось о том, что война с печенегами потребует многих трудов и жертв. Осознание этого придёт к Владимиру позже, теперь же он, в лёгком жупане[108] и алом развевающемся за плечами корзне[109], немного пригибаясь вперёд, к шее вороного скакуна, лихо нёсся по пыльному шляху впереди воинов. Чувствовал он себя молодым, сильным, словно и не было никогда ни боли в спине от долгой тряски верхом, ни прошлых разочарований, ни седины в бороде. Позади остался мост через Стугну[110], под которым когда-то в юности прятался он, разбитый ордой Тимаря, от настигающих печенегов.

Нахлынули внезапно в душу князя воспоминания. Как издевательски смеялась над ним тогда Рогнеда! Называла трусом, горе-воином! О Боже, почему она умерла так рано?! Пусть бы ненавидела его, пусть не прощала гибели родных и своего бесчестья, но… Ему нужна была (ох, как нужна!) эта её ненависть, её исполненные презрения глаза, её издевательский смех! Как не хватает ему её гордости! Испуганные лица покорных рабынь, готовых исполнить любую прихоть своего господина, заискивающие улыбки, лесть – как всё это надоело ему, князю, до тошноты! Но прочь, прочь, пусть уйдёт, отхлынет из души прошлое! Господу виднее, Он один только и определяет, какой у кого из смертных путь на белом свете.

Серебрилась под мостом внизу Стугна, вот уже и Василёв[111] с высокой колокольней показался впереди. Двое ратных отделились от отряда и подскакали к Владимиру.

– Княже! Сами мы василёвские. Отпусти родных повидать! – взмолился молодой дружинник в сером вотоле[112] и высокой войлочной шапке, которую торопливо стянул с кудрявой головы.

Его товарищ, постарше, с вислыми густыми усами, в которых пробивалась седина, и сабельным шрамом на щеке, молчал.

– Ну, что ж, Ратибор и ты… – Владимир припомнил имя старшего и улыбнулся. – Стемид! Поезжайте. Токмо про пир не забудьте. В день Рождества Богородицы учиняю! Коли опоздаете, выгоню из дружины! – шутливо, с напускной сердитостью добавил он. – Ну а мы далее скачем. Уж Киев недалече!

…В стольный въехали в жаркий полдень. Едва успел Владимир сойти с коня и снять при помощи холопов корзно, как подскочила к нему Предслава. Подпрыгнув, она повисла у отца на шее, смешно визжа от радости и восклицая:

– Батя! Батюшка!

«Хоть кто-то из родни меня любит!» – подумалось вдруг Владимиру, когда он огляделся по сторонам, уловив насмешливую улыбку рябой Мстиславы, хмуро понурившего голову Позвизда и косой неодобрительный взгляд хромого Ярослава.

Впрочем, мысль эта как пришла, так и ушла, утонула где-то на задворках сознания. Навстречу князю уже спешил с крестом в деснице епископ Анастас, а за ним следом шёл Александр, спаситель Киева от печенегов.

Приняв благословение святого отца, Владимир тотчас подозвал к себе, крепко обнял и расцеловал воеводу.

– Спаси тя Бог, Олександр Попович! Доблестью твоею и отвагою спасён ныне Киев-град от лютого ворога!

Князь торжественно повесил на шею Александра золотую гривну. Многие бояре завистливо закачали головами. Такая гривна была сродни огромному богатству.

В бабинец князь заглянул уже поздним вечером. Алёне подарил большую серебряную чашу, украшенную сказочными птицами. Не забыл и рябую Мстиславу, надел ей на запястье широкий пластинчатый золотой браслет с чеканным изображением оленя и воина с копьём в деснице. Раздав дары, князь проследовал в светёлку к своей любимице. Поцеловал улыбающуюся Предславу в чело, вопросил об учении, об осаде.

– Не страшно ль было, дочка?

– Страшно, отче, – призналась девочка. – Особо… особо Володаря боюсь. Тёмный весь он какой-то, а очи так и сверкают.

– Володаря? – Владимир нахмурился. – Да позабудь ты о нём. Верно, не узришь николи его боле. Ты вот погляди лучше, что я тебе привёз.

Князь разжал сомкнутые пальцы. На грубой мозолистой деснице бывалого воина ярко сверкали маленькие серёжки с тёмно-синими самоцветами. Предслава ахнула от восхищения.

– Это тебе, – промолвил Владимир. – Носи на здоровье.

Юная княжна радовалась бесценному подарку. Лицо её светилось от радости и счастья. Тревожные думы о злодее Володаре ушли, покинули её, скрылись на время. Пройдёт много времени, прежде чем снова подступят к ней эти грозные, бередящие душу воспоминания. Пока же наступала мирная жизнь с её малыми и большими заботами и свершениями.

Немало лет минуло после осады Киева печенежскими ордами. Убит был в степи своими сродниками-соперниками хан Тимарь, воеводы Александр и Ян Усмарь ходили в степь за Сулу[113], пленили и привели на Русь другого хана, Родомана, вместе с тремя сыновьями. В Киеве, как всегда, шумно праздновали победы, закатывали на княжеском дворе многолюдные пиры, на которых рекой лилось вино и звенели яровчатые[114] гусли.

А меж тем на крутых обрывистых берегах Сулы, Стугны, Выстри[115], Трубежа[116], на гребнях старинных Змиёвых валов[117] росли, как грибы ранней осенью после обильного дождя, сторожевые крепости. Стучали топоры, визжали пилы, и вздымались ввысь, нависая над речными просторами, над степью, мощные дубовые стены со смотровыми башнями, с обитыми железом воротами и широкими площадками заборолов. Русь защищала себя от разбойничьих степных набегов, отодвигала, шаг за шагом, от своих рубежей лютые печенежьи орды.

Впрочем, были не только войны, были и миры, и долгие переговоры, бойко шла и торговля на степном пограничье.

Крепил князь Владимир и связи на Западе. Заключил он мирные договоры с князьями венгерским, богемским и польским. Жизнь на Руси постепенно поворачивала в мирное русло. И чтобы укрепить единство рыхлой разрозненной державы, в которой каждое племя сохраняло покуда свои обычаи, быт, молилось втайне старым языческим богам, велел возводить князь повсюду города, строить церкви на месте поганых капищ, посылал в разные концы Руси отряды дружин. В городах сажал Владимир на столы подросших сыновей. Святополку, сыну Ярополковой наложницы-гречанки, дал в удел Туров в земле дреговичей, Ярослава определил поначалу в Ростов, но после перевёл в Новгород, Мстислава отправил в далёкую приморскую Тмутаракань, Святослава – в Древлянскую землю, Станислава – в Смоленск. Настала пора получать столы и младшим сыновьям – Позвизду и двоим наипаче прочих любимым отцом чадам, рождённым от царевны Анны, – Борису и Глебу. Приняв решение, Владимир собрал сынов в горнице.

…Позвизду уже стукнуло шестнадцать, это был стройный смуглолицый юноша с редкой ленточкой усов над верхней губой и чёрными, слегка вьющимися волосами. Борис и Глеб рядом с ним казались совсем детьми, и Владимир даже засомневался: стоит ли отпускать их в дальнюю дорогу. Но князь не привык менять принятые уже решения, не любил гадать и сомневаться. Уверенным громким голосом он торжественно изрёк:

– Сын мой Позвизд! Даю тебе в удел Луцк. Город на Волыни, на Стыри-реке. Будешь там суды творить, дани собирать. И помни: не спускай никому никоего лиходейства, ни боярину, ни людину. Устав мой о судах чёл?

– Чёл, – коротко отозвался княжич.

– Ну, так. Ты, Борис, чадо моё, Ростов получаешь в волость. Край дальний, но богат пшеницею, реками среброструйными, лесами дремучими с живностью разноличной. А чтоб не скучно тебе было, по соседству с тобою, в Муроме, Глеб сядет. Вот тако я порешил.

Собравшиеся в гриднице бояре согласно кивали головами. Был среди прочих и Фёдор Ивещей. Всё тщил он себя надеждою, что вспомнит о нём Владимир, отправит с кем из сыновей в волость. Но князь назвал других:

– Тебе, Позвизд, даю воеводою Синька Борича, тебе, Борис, – Никифора, тебе, Глеб, – Ратибора. На том слово моё крепко.

«Прав, прав батюшка-то был! – со злостью подумал Фёдор. – При Владимире ентом не вылезешь наперёд! Что ж делать? Или… с Володарем снестись? Но где его ныне сыщешь? А может, он уж и голову сложил на просторах ковыльных? Может, кости его во степи белеют где-нибудь? Давно вестей от него несть».

С мрачными тяжёлыми мыслями покинул Ивещей палату.

Меж тем на гульбище юный Позвизд прощался с Предславою. С восхищением смотрел княжич на сестру. В писаную красавицу превратилась дочь Рогнеды. Лицо белое, со слегка розоватыми щёчками-ямочками, в глазах – сероватая небесная голубизна, брови тонкие, соболиные, носик прямой и твёрдый, светло-русые волосы пробиваются из-под красочного повоя. В ушах переливаются серьги с синими самоцветами – с ними Предслава теперь никогда не расстаётся.

Грустно княжне, ком подкатывает к горлу, тяжело разлучаться ей с любимым братом. С гульбища[118], держась за руки, они спустились в сад, встали под вишнею, где когда-то детьми лакомились вкусными спелыми ягодами. Долго молчали, вздыхали, вспоминали былое. Кончалась для обоих беспечная беззаботная пора детства. Наступала взрослая жизнь, жестокий безжалостный мир втискивал их в свои цепкие объятия. Оба понимали: невесть когда теперь смогут они увидеться.

– Вот, сестра, ты, может, замуж вскоре выйдешь, а там и я оженюсь. Чада народятся, – говорил Позвизд. – Навещать друг дружку станем.

– Ты верно молвишь. Мы… мы забывать не должны, – тихо сказала Предслава. – Куда бы нас судьбинушка ни разбросала… Давай грамотки будем слать на бересте один другому, да и…Помни, брате, николи не забывай: еже какая напасть, беда, в доме моём завсегда приют сыщешь.

– И я тебе то же обещаю.

Брат и сестра обнялись. Ещё долго стояли они под вишнями. Слабое осеннее солнце освещало их молодые, красивые, исполненные грусти лица.

Явилась в сад Мстислава в чёрной одежде, в низко надвинутом на чело убрусе. За нею следом павой выступала вся разодетая в дорогой ромейский бархат статная молодая Любава, дочь воеводы Волчьего Хвоста.

– Чего енто вы тута, братец с сестричкою, уединились? – с издёвкой в голосе хрипло спросила Мстислава. – Яко жених и невеста.

– Позвизду заутре в путь. В Луцк его батюшка посылает, – холодно и просто ответила Предслава.

Она с жалостью посмотрела на всё изрытое оспинами, усеянное бородавками лицо сестры и тихо вздохнула.

«Господи, помоги ей! – обратилась мыслию к Богу Предслава. – Дай ей жениха доброго! А то тако ить и просидит в девицах. Ей бы матерью, женою справною быти, а она токмо за спинами чужими шушукается. И в подружки выбрала такую же насмешницу и злословицу. Помоги, Господи! Несчастна еси!»

– А мы-то идём да думаем: с кем ето тамо наша красавица под деревами! – смеясь, промолвила Хвостовна, пристально рассматривающая серебряную гривну на шее у Позвизда.

– В худом покуда не замечена! – резко ответила ей Предслава. – Повода для насмешек твоих, дщерь боярска, не вижу.

Хвостовна обиженно повела курносым носом и смолчала. Мстислава, зло скривив губы, хрипло, с издёвкой проговорила:

– Тебе уж, верно, Предславушка, жениха доброго отец подыскивает. Бают, послов рассылает по разным странам. Прынца те ищут, не иначе.

Хвостовна зло фыркнула при слове «прынц».

– О том не ведаю! – вздёрнув голову, так же холодно ответила сестре Предслава.

– Гордячка! – проворчала Мстислава. Усмехнувшись, она пошла прочь, увлекая за собой Хвостовну.

– От таких вот подале держись, сестра, – сказал, глядя на удаляющихся девушек, Позвизд. – Одно токмо зло от них исходит. Не имеют Бога в сердце.

– Зря ты так, братец! – с жаром возразила ему Предслава. – Мстислава – она добрая. Она очень добрая. Просто… некрасивая она… Вот и завидует чужой красоте. А Хвостовна… Да глупа еси!

– Это ты добрая, сестрица, – улыбнулся Позвизд. – Коварства людского, насмешек не приемлешь и не примечаешь. Но, может, и верно ты сказала. Давай же прощаться будем. Пойдём за ограду, на Подол, а там ко Днепру. Да, а Майя где, не ведаешь ли?

– Да, говорят, в Берестове ныне. Отец её там служит конюхом. А ещё, баяла она, жениха ей сыскали. Мельник какой-то, из Заруба.

– Вот так всех нас жизнь разбросала. Свидимся ли, невесть. – Позвизд задумчиво потупил взор.

– Ты верь, братец. Непременно свидимся. Ты на Господа полагайся. Его защита в любом деле – самая надёжная.

Брат и сестра спустились с горы к днепровскому брегу. Было пасмурно, могучий Днепр клокотал и ярился под порывами ветра. Жухлые невесомые листья кружились во влажном осеннем воздухе. Накрапывал мелкий дождик.

Они долго стояли, прижимались друг к другу, смотрели в заречную даль. Чувствовали оба подспудно: непросто будет им в жизни. И чуяли также сердцем подступающее лихолетье. Почему-то Предславе вдруг вспомнились страшные, тёмные как ночь глаза Володаря.

Рано утром Позвизд отправился в Луцк. Провожали его в путь отец, ближние бояре и три сестры – Предслава, Мстислава и совсем крохотная Анастасия. Мачеха, княгиня Анна, тяжко болела и в последние дни не вставала с постели.

«А ведь отец совсем стар, – с внезапной тревогой подумал Позвизд, когда родитель прижимал его к себе и княжич обратил внимание на его седину и густую сеть морщин на лице. – Странно, доселе как будто и не замечал этого!»

Князь Владимир прослезился, затем хлопнул сына по плечу, проговорил строго:

– Честь нашу родовую береги, не посрами седых волос моих.

С тем напутствием Позвизд и тронулся в путь. Следом за ним выехал отряд дружинников во главе с опытным боярином Синьком Боричем. Княжич смотрел вперёд, на дорогу, а видел перед глазами розовые стены Десятинной церкви и отцовы морщины. Непрошеная слеза катилась по щеке тоненькой струйкой.

В начале зимы, когда ледяной панцирь заключил в свои объятия могучий Днепр Словутич, а Киевские горы и низины запорошило снегом, Предслава через одну из холопок узнала о том, что Майя Златогорка вернулась в Киев. И вскоре, в одно из ясных морозных утр, какие нередко случаются в Киеве в такое время, давно не видевшая подругу княжна отправилась её навестить.

Лучи солнца и ослепительно-белый снег выбивали из глаз слёзы. Мороз щипал щёки и нос. Предслава прятала руки в рукава долгой шубы куньего меха, дышала осторожно, боясь застудиться. На голову поверх плата, расцвеченного огненными с синим петухами, она надела меховую шапочку с розовым верхом – подарок мачехи. Шла медленно, припоминая, где же находится конюхова изба. Под жёлтыми сафьяновыми сапожками хрустел свежевыпавший рыхлый снег. Вместе с княжной увязалась Хвостовна, вся разодетая в меха, стойно заморская царица. По дороге она беспрерывно болтала всякие глупости, рассказывала Предславе последние сплетни, громко заливисто хохотала. Княжна почти не слушала шумную боярышню.

«Странно, столько лет дружбу со Златогоркой водила, а ни единого раза у неё в доме не бывала, – подумала она вдруг. – Знаю токмо, возле Гончарской слободы живёт она».

У врат Десятинной церкви Предслава приостановилась и дала пенязь[119] нищему в лохмотьях на паперти.

– Господь тебя охранит, дева добрая, – прошамкал беззубым ртом убогий старичок.

Хвостовна брезгливо поморщилась, фыркнула и прошла мимо, ничего не подав нищему.

– Как ты можешь с такими вот якшаться! – Она возмущённо передёрнула плечами.

Предслава неодобрительно посмотрела на песцовую шубу боярышни и её затканный золотыми нитями дорогой убрус.

«Сколько ж её отец за сию сряду заплатил? Верно, немало. А нищему медную монетку отдать – жалко! И спеси, спеси сколько в ней!» – Предслава вздохнула.

Пройдя северные ворота детинца, девушки стали спускаться вниз по Боричеву увозу. Дом отца Майи находился где-то слева от дороги, на склоне оврага между Фроловской и Замковой горами. Предслава пристально всматривалась вперёд, стараясь вспомнить, где же располагаются те знакомые по детским играм ступеньки, откуда начинался путь в Гончарскую слободу. Вот, кажется, они. Княжна круто свернула с увоза.

Хвостовна у неё за спиной испуганно взвизгнула.

– Ой, скользко! – Она ухватилась за край шубы княжны. – Может, воротимся, а, Предслава? Что нам в сем конце[120] делать? Воняет-то как! Среди смердов наше ли место? Да и боязно чегой-то.

– Ты ступай, – равнодушно отозвалась Предслава. – Я же подругу давнюю навестить хочу.

– Нет уж. Вместе пойдём тогда. Я ить, Предслава, тож тебе подруга ближняя. Ты со мною всем, что на душе, делиться можешь. Чай, боярская я дщерь, не худородная какая, – ворковала сзади неё, сходя вниз по скользким ступеням, Хвостовна.

«Ну да, с тобой токмо поделись. Тотчас весь Киев знать будет». – Предслава невольно рассмеялась.

Свернув в один из многочисленных проулков, девушки остановились возле приземистой, глубоко вросшей в землю хаты.

Предслава, сойдя по двум дощатым, тщательно очищенным от снега и льда ступенькам, оказалась перед грубо сколоченной дверью и настойчиво постучала. На стук никто не отозвался. Тогда княжна осторожно приоткрыла дверь. В нос ударил резкий запах гари. Княжна чихнула и рукавичкой отогнала дым.

– Эй, хозяева! – крикнула Хвостовна. – Гостей встречайте!

– Чего кричишь? – недовольно одёрнула её княжна. – Видишь, пусто здесь. Входи давай покуда. Подождём. Может, придут.

Девушки вошли в небольшое, топящееся по-чёрному жилище. Дым из глиняной печи обогревал всё утлое помещение и через небольшое отверстие наверху выходил наружу. Крохотное оконце было забрано бычьим пузырём. За печью виднелись нары, а возле оконца стоял маленький стол и две скамьи.

– Эко же здесь дымно, – скривила ярко накрашенные губки Хвостовна. – И чего мы сюда заявились?

– Ты – не ведаю, а я – Майю повидать.

– Ну дак и я с тобою. Как тя брошу?

– Что ж, садись. Подождём. – Предслава усмехнулась.

Она расстегнула шубу, но снять не решилась – некуда было её положить – и так и села за стол, уставившись в подслеповатое оконце. Хвостовна вовсе не стала раздеваться и устало плюхнулась на краешек скамьи.

Ожидание затягивалось. Предслава встала, подошла к печи, потрогала чугунный ухват, обратила внимание на горшки со снедью.

«Вот как они живут, чем питаются! Жила там, во дворце, и не думала, что так здесь всё убого и просто», – подумалось ей.

Хвостовна, устав ждать, забарабанила ладонями по столу.

– Ну и где ж она, краса наша? – насмешливо спросила она. – Может, пойдём отсель? У меня от дыма сего аж в носу засвербило.

Слова боярской дочери прервал донёсшийся с улицы стук. Предслава распахнула дверь. Майя, в одной лёгкой сорочке с ожерельем по вороту и в разноцветной понёве[121] с прошвой на боку, несла на коромысле вёдра. Волосы на голове у девушки были перетянуты медным обручем, на котором висело несколько тоненьких медных же колечек.

– Майя! – воскликнула обрадованная Предслава.

Впопыхах поставив на снег вёдра, Златогорка бросилась ей навстречу. Подруги обнялись.

– Что ж ты так. В сорочке одной. Простудишься. – Предслава старалась согреть Майю и крепче прижимала её к себе.

Они вошли в избу. Златогорка сухо поздоровалась с Хвостовной.

Предслава сразу ощутила некое неудобство. При Хвостовне особо расспрашивать Майю и тем более говорить о чём-либо сокровенном не хотелось. Боярская дщерь не замедлит раззвонить о том на весь стольный.

– Вот пришли проведать тебя, – начала княжна. – Давно не видались.

– Да я в Берестове была, отец тамо и по сей день. Службу правит.

– А ты почто воротилась? – спросила Хвостовна.

– Да так. О доме заботиться надоть.

В избе воцарилось молчание. Предслава решила перевести разговор на другое.

– Позвизд осенью в Луцк уехал. Батюшка удел ему дал.

– Ну и как он? Пишет? – Златогорка заметно оживилась.

– Прислал три бересты. Всё подробно начертал. Бает, леса окрест города, а сам Луцк на высоком месте стоит да болотами окружён. Речек там несколько. Самая большая – Стырь, а другие – Гижица, Глушец. И град сам меж речными протоками стоит, на острове как бы. А на другом таком острове, поболе, – окольный город, Нижним его прозывают. От него шлях тянется на заход, в земли ляхов и в Дрогичин.

– Уж верно, и невесту Позвизд себе тамо сыскал. Говорят, девки волынские красны. – Златогорка мягко улыбнулась.

Предслава нахмурилась, сдвинула соболиные брови.

– Позвизд – сын княжой! – холодно изрекла она. – И жена ему подобает из княжого рода.

Златогорка потупилась, примолкла.

Молчание прервала Хвостовна.

– Пойду я. Вы уж тут потолкуйте промеж собою, а мне домой пора. Батюшка сказывал, пир нынче у нас в тереме. Многие бояре придут.

Низко нагнувшись, чтобы не удариться о притолоку (а Хвостовна была девица рослая и не худая), боярышня выскользнула за дверь. Вскоре исчез и аромат исходящих от неё терпких восточных благовоний.

– Ну вот, подружка. Никто нам топерича не помешает. – Предслава через оконце посмотрела, как Хвостовна, грузно переваливаясь, подбирая долгие полы своей песцовой шубы, взбирается по ступеням вверх к увозу.

По устам Майи вновь скользнула грустная улыбка.

– Ты прости меня, Предслава. Сболтнула тут сдуру. Конечно, я вам не ровня.

– Полно. Как мы подружками были, тако – на всю жизнь. Уразумей, – строго ответила ей княжна. – Шла, хотела тебя расспросить. Любава ента увязалась. Слыхала, жениха тебе сыскали.

Златогорка тяжело вздохнула.

– Сыскали, как же. Привёл батюшка мужика одного, хлипкого такого, щуплого, с голосом бабьим, да и годами велик, седина в бороде козлиной. Мельник он в Зарубе. Вот, говорит, дочка, жених тебе сыскался. Сам вдов, чад нету. А пенязи у его в калите водятся, и немалые. Мука – она всем надобна. Ну, у меня сердце замерло, в слёзы я, пред отцом на колени. Не губи, говорю, батюшка, красу мою девичью. Не люб он мне. А отец: «То ничего, дочка. Стерпится-слюбится. Зато достаток завсегда в дому будет». Сама знаешь, Предславушка, небогаты мы. Ну, поплакала я, подумала, порешила: нет, не пойду за его. Вот покуда сюда, в Киев, воротилась. Думала, наймусь куда в работу. А топерь-от мыслю: уехать мне надоть. Втайне. Куда-нибудь на пограничье дальнее. На Сулу аль на Орель[122]. Я ить к оружью с малых лет навычна. Косу состригу да за парня сойду. Поступлю в дружину сторожевую. Буду Русь от ворогов боронить.

– О Господи! Что глаголешь такое, Майюшка! – воскликнула поражённая Предслава. – Да куда ж тебе?! Хочешь, я с отцом своим, князем Владимиром, побаю? Устроит он тебя куда ни то! Нынче же речь поведу!

Златогорка решительно замотала головой.

– Нет, княжна. Спасибо тебе, рада, дорожу дружбой твоею, но… извини. Иная у меня судьба, иной путь. Иное на роду написано. А кольчугу, шелом да меч булатный сыщу я, уговорилась уж с кузнецом одним. Содеет. Токмо вот коня… коня мне покуда не купить. Что ж, в бою добуду! – уверенно заявила Майя.

Никакие увещевания Предславы не помогли. Златогорка твёрдо стояла на своём. В полдень подруги расстались. Предслава воротилась во дворец, втайне надеясь, что ещё сможет поговорить с Майей и убедит её изменить решение.

Но когда явилась она спустя несколько дней в избу подруги вместе с младшей сестрой, маленькой Анастасией, то застала здесь уже новых хозяев. Радушная пожилая жена ремесленника-гончара, купившего у Златогорки дом, угостила княжон топлёным молоком и пообещала, что если будут о прежней хозяйке дома какие вести, то она их непременно сообщит. Предслава, в свою очередь, сказала, что будет наведываться к ней. На том и распрощались.

Ведя за руку маленькую Анастасию, весело перебирающую ножками по ступенькам, Предслава с грустью и тревогой думала о Майе. Какая же судьба ждёт теперь эту нравную и сильную девушку? Найдёт ли она там, на степном русском пограничье, своё счастье?

Солнечный луч ярко ударил в глаза. Предслава смахнула с ресниц слезу и, грустно улыбнувшись, потрепала сафьяновой рукавичкой по щеке маленькую сестрёнку.

Над Киевом сгустились сумерки. Холодный ветер бушевал за плотно закрытыми ставнями, жарко топились муравленые изразцовые печи. В хоромах боярина Фёдора Ивещея царила обычная тягостная тишина. Боярин медленно тянул из оловянной кружки ол, бросал взгляд на чадящий глиняный светильник на столе, кусал в раздумье усы. Что-то было не так, а что, и сам не знал. На младшего брата, Хотена, днесь накричал, отругал его за шашни в подворотне с очередной холопкой. Ещё бранил за то, что лазил ночами, обдирая порты, в терем к дочери воеводы Путяты Сфандре. О сей любострастнице по стольному ходила недобрая слава, и вовсе не хотелось Ивещею впутывать себя и дурака брата в её сомнительные дела.

После, разгневавшись внезапно, отстегал кнутом нерадивого холопа, да так, что у того глаз вытек. Отчитал холопку за грязь в сенях, повара побранил за прокисшие щи. В прежние времена покойная жена его бы успокоила, приголубила, примирила бы со всеми, а без неё… вовсе ожесточился, лишился в жизни всякой радости боярин Фёдор.

Вечер был как вечер, тоскливый, долгий, ничего не хотелось делать. Очередная кружка ола почти опустела, когда втиснулся в палату, осторожно озираясь по сторонам, старый челядинец, тот самый, что когда-то подпоил Александровых сторожей.

– Боярин, – заговорил он вкрадчиво, – на двор к тебе купец один явился, от ляхов. Попросился на ночлег.

– Что?! Какой такой ночлег?! У меня здесь что – гостиный двор?! – злобно рявкнул боярин.

– Да странный такой купец. И ещё… перетолковать с тобою он желает.

– От ляхов, говоришь? – Ивещей насупился. – Вот как. Что ж, приведи его ко мне. Не сюда токмо, а в ту палату… наверху.

Облачённый в серый вотол с капюшоном, закрывающим лицо, неизвестный гость проследовал вверх по лестнице. По всему видать, он боялся быть узнанным и шёл крадучись, стараясь не шуметь.

В палате он хрипло промолвил:

– Могу ли без опасу тебе открыться, боярин Фёдор?

Голос показался Ивещею знакомым.

– Можешь, купец. – Он коротко кивнул.

Незнакомец отбросил за спину капюшон, резким торопливым движением сдёрнул с плеч вотол.

– Володарь! – ахнул от изумления Ивещей.

– Как видишь, цел и невредим. Токмо шрамов поболе стало да ухо правое в сече оттяпали. – Володарь недобро рассмеялся и показал Фёдору сизый обрубок на месте уха. – Да и седой влас в бороде да в усах завёлся. Сорок лет без малого – оно тебе не молодые годы. Ну а ты? Всё ждёшь часа своего взаперти, за теремными замками? Так ничего не дождёшься.

Боярин неожиданно вспылил.

– Что заладил тут: ждёшь, не дождёшься! Без тебя тошно! Сижу тут, князь близко не подпускает! Али предложить что имеешь?! Дак сказывай, не томи!

– Ишь ты, быстрый какой! – Володарь снова рассмеялся. – Есть, есть чем тебя утешить. Впрочем, не утешать тебя я сюда явился.

– Знамо, – зло буркнул Ивещей.

В чёрных глазах Володаря словно бы что-то забурлило.

– Сперва вот что. О себе надобно молвить. А то ведь, верно, думаешь, всё я у печенегов отираюсь. Давно уж от них отъехал. Им, степнякам, что? Хаты пожечь, скотину забрать, рухлядью суму набить да полону поболе увести в Крым, чтоб потом продать на рынке в Суроже[123] али в Херсонесе. Далее Сулы да Трубежа редко они суются. Князь Владимир отгородился от них валами да крепостями. Вот так сидел я единожды у костра кизячного в степи, думал думу горькую. Доколе скитаться мне с ними по степи, сколько можно кумыс пить да навоз нюхать. В общем, сбежал я от печенегов. Подался на Вислу, к Болеславу Польскому. Предложил ему меч свой и голову. Ну, Болеслав принял меня добре, сотню дал под начало. Ходили мы на чехов, на Прагу, Моравию у них отобрали, у угров Словакию отняли, после немцев отлупили под Будишином. Так вот, боярин.

– И каков же он, Болеслав? Что, лучше Владимира будет? Приблизил тебя к себе, обласкал, волостями наделил?

– Впереди всё, боярин Фёдор. А покуда, смотрю, государь Болеслав умный. Раздвинул пределы Польши своей от моря Варяжского до Горбов, от чехов до Волыни. Всю землю поделил на поветы, округа то бишь, замки каменные везде понаставил. В крепости каждой утвердил старосту – кастеляна. Меня вот в Люблин поставил. Войско у него сильное, много добрых шляхтичей. И… мысли я его ведаю.

– Что за мысли? – Ивещей напряжённо наклонился над столом и со вниманием вслушивался в каждое слово Володаря.

– Хочет Болеслав весь славянский мир объединить. Чтоб и Русь, и Польша, и Чехия единой державой были. Великая Славония – так он говорит. Благая то мысль, да токмо… За папу римского Болеслав держится, за латинских прелатов. Ещё отец его, Мешко, Польшу в латинскую веру окрестил. Это первое. А второе… средь славян предателей завсегда хватало. Чехи, зличане[124], а за ними и лютичи[125] вместе с Генрихом, королём германским, супротив Болеслава воюют. И идёт так год за годом: то они нас бьют, то мы их. Вот и ищет Болеслав добрых союзников.

– Ну, так, – согласно затряс головой Фёдор. – А я-то тут при чём?

– Слушай далее, не торопись. В прошлое лето отдала Богу душу супруга Болеславова, Эмнильда. Вот и замыслил Болеслав с князем Владимиром породниться. Послал меня в Киев. Дочь Владимирову, Предславу, за себя сватать. Оно так всё, конечно. Да боязно мне. Вдруг как схватят во Владимировом терему, вспомнят, как стоял тут с печенегами да Подол жёг. – Володарь вздохнул и потупил взор. – Потому я купцом и оделся. А кроме, как у тебя, не у кого мне совета испросить.

Боярин Фёдор долго молчал, почёсывая пятернёй затылок. Наконец вымолвил:

– Думаю, князь Владимир тебя не тронет. Дружбой с Болеславом он дорожит.

– Дак ты разузнай, боярин, проведай, исподволь так, можно ль мне во дворец княжеский явиться. А я покуда здесь у тебя упрячусь.

– Да как же я проведаю? – Ивещей развёл руками.

– А ты приди и скажи: меня, мол, видел на дороге. У Болеслава я теперь и послан. Про сватовство ничего не сказывай, а так… грамоты, мол, польские везёт. Я, мол, эту собаку Володаря как узрел, так едва не зарубил в ярости. Но он грамоту показал, стыдно мне стало посла трогать. Не мочно тако. И послушай, что князь Владимир тебе ответит.

– Ну, а зачем мне се? Я-то какую корысть в твоём деле имею?

– Корысть? – переспросил, щуря свои чёрные как уголья глаза, Володарь. – А корысть такая, что стар Владимир, и едва он помрёт, как постарается Болеслав одного из сынов его в Киеве посадить. И мы с тобою при нём первыми боярами будем.

– Какого из сынов? Что лепишь такое?

– Святополка, сына Ярополкова от гречанки.

– Да ты что городишь?! – Ивещей в ужасе вскочил на ноги. – Да сей Святополк мне же первому голову с плеч сымет! Вспомнит, как мой отец его отца предал!

– Не вспомнит. Дело прошлое. Сын за отца не в ответе, боярин. Напротив, благодарить будет, ежели ты за него дочку Болеславову, Регелинду, высватаешь. О том толковня[126] с Болеславом у меня была. Как сладится с Предславою дело, мой тебе совет: скачи в Туров и сам со Святополком перемолвись словечком. А оттуда прямо в Гнезно[127] и езжай, за невестою.

– Погоди, погоди, Володарь. Помыслить я должон, взвесить всё. Не так же оно просто…

– Что ж сиди, мысли. Токмо гляди, как бы тебе тут не засидеться. – Володарь зло сплюнул. – Да дело, дело я предлагаю! – едва не выкрикнул он. – Сколько мочно, боярин, за чужими спинами хорониться?! А князю Владимиру, аще что, помереть вовремя помогут. Есть люди…

Он не договорил, подумав, что сказал уже лишнее.

Фёдор Ивещей вздрогнул, маленькие глазки его испуганно забегали.

– Ну что ж, Володарь. Будь по-твоему, – после некоторого раздумья решительно выговорил он и для вящей убедительности стукнул ладонью по столу.

Володарь стоял перед княжеским стольцем, чувствуя на себе колючие злые взгляды бояр, рассевшихся полукругом на скамьях в горнице.

«Эх, еже б не грамотка Болеславова – не жить бы те, ворог!» – всё стояли в ушах изменника сказанные в сенях слова воеводы Александра.

Страха Володарь не испытывал, не боялся он ничего и никого. Но было как-то не по себе торчать здесь, посреди ярко освещённой хоросами[128] палаты, и ощущать вокруг себя всеобщую, едва скрываемую ненависть.

– Князь! Король Болеслав шлёт тебе дары, ищет мира. Он говорит, что все славяне должны жить промеж собой в дружбе и согласии. Хватит бессмысленных усобиц, хватит драк-кровопролитий. Да воцарится на землях наших крепкий мир! – бросал Володарь в лицо князю пышные торжественные фразы.

Владимир, в розовой хламиде византийской работы и в зубчатом золотом венце на голове, сидел на стольце с непроницаемым лицом. Седина струилась, переливалась густой сетью в волосах, почти полностью покрывала долгую бороду. Украшенные перстнями пальцы киевского властителя оглаживали вырезанные в виде волчьих голов подлокотники стольца.

Володарь решил, что пора приступить к главному.

– Король Болеслав просит руки твоей дочери Предславы. Красота юной княжны да будет отныне залогом мира и процветания! – выпалил он, чувствуя, что надетая под кафтан нижняя рубаха взмокла на спине от пота.

В палате воцарилось молчание. Владимир перестал оглаживать руками подлокотники. Бояре затихли, ожидая решения.

– Вот что, погань! – словно бы откуда-то сверху раздался, раскатился по палате вешним громом, прорезав глубокую тишину, грозный голос Владимира. – Во-первых, пусть Болеслав вдругорядь кого подобает в послы шлёт, а не изветчика такого, как ты. Вот тогда и толковать станем. Второе. С чего енто князь Болеслав королём нарёкся? Император Оттон, что по младости и неразумию его короновал, давно в могиле, а нынче… Ни император Генрих, ни папа римский королём Болеслава не почитают… А что до дочери моей… Вот мы сейчас сами у неё и спросим. Эй, отроки! Покличьте сюда княжну Предславу!

Володарь оцепенело молчал, едва сдерживая злость. Кто-то из бояр, кажется, Хотен Блудович, попытался робко возразить:

– Девичье ль то дело – решать? С девицы чего возьмёшь? Влас длинен, ум короток.

Но на него зашикали, грубо перебили, заставили замолчать.

В палате снова наступила тишина. Володарь заскрипел от злости зубами, стал оглядываться по сторонам, но везде встречали его исполненные презрения и ненависти лица Владимировых советников.

«Попаду ежели к ним в лапы, живым не уйти, – пронеслась в голове тревожная мысль. – Поскорей бы отсюда убраться! Но где же, где эта княжна распроклятая?!»

…Предслава очень редко бывала в отцовой думной палате и потому оробела, когда яркий свет хоросов резко ударил ей в лицо. Она прошла, чуть щуря глаза, к стольцу, в пояс поклонилась отцу. Князь Владимир велел ей сесть в обитое бархатом кресло рядом с собой. И тут… глаза Предславы сошлись с чёрными очами Володаря!

– Ворог! – не выдержав, прошептала княжна и с ужасом и изумлением воззрилась на отца.

– Да, ворог он, – так же вполголоса, неслышно для других, проговорил Владимир, наклонившись к дочери. – Но приехал послом от польского князя Болеслава. – И добавил уже громче, так, что слышали все: – Князь Болеслав предлагает тебе выйти за него замуж. Государь он славный, богатый, много злата в вено за тебя даёт. И выгоден мне вельми мир и соуз с им. Но всё от слова твоего зависит, дочка. Коли не пожелаешь, силою под венец не поведу. Сама решай. Не ребёнок ить. Осьмнадцатый год.

И снова напряжённая тишина, снова молчание, а затем раздался тонкий высокий голос юной княжны:

– Без любви, отче, не пойду я замуж николи. А Болеслав мне не люб. Толст он и стар – так говорят. Да к тому ж трижды уже женат был, дети взрослые у его. Ещё ведаю, что первых двух жён своих прогнал он, расторг брак! Что ж, четвёртой женой мне у его быти – нет, отче! И посла он прислал неподобного – врага нашего, который Киев едва не пожёг! Помню я, волче, как вели тебя в поруб, как сверкал ты очами злобными на меня малую! – неожиданно даже для самой себя выпалила она в лицо Володарю. – На всю жизнь запомнила я тя!

Володарь отшатнулся, словно пощёчину получил.

– Не подобает мне оскорбления здесь выслушивать, – хмуро заметил он, обращаясь ко Владимиру.

– А ты думашь, хлебом-солью тя тут попотчуют! – раздался со скамей насмешливый голос кого-то из отроков. – Молодец, княжна! Тако его!

– И верно. Ступай, покудова цел! – пробасил воевода Александр. – И боле в Киеве ноги чтоб твоей не было!

– Ну вот, Володарь. – Князь развёл руками. – Всё ты слышал. Знаешь, что князю своему передать. Мой же с тобою разговор окончен. Ступай отсель. И совет тебе добрый: уезжай из Киева поскорее. А то у молодцев моих головы горячие! Вдруг эдак невзначай сабелькой тебя полоснут.

Сопровождаемый злыми насмешками и улюлюканьем, едва сдерживая приступы ярости, Володарь чуть ли не бегом выскочил в дверь горницы.

– Ты поплатишься за это, Владимир! Горько поплатишься! – шептал он едва слышно дрожащими губами, идя по переходу в сени. – И ты, княжна Предслава, девчонка нравная, своё получишь! Клянусь Перуном! Или Иисусом! Кем угодно!

С силой распахнув дубовую дверь, неудачливый посол вышел на крыльцо и сбежал во двор с крутых ступеней.

Впереди – он знал – были войны и была кровь.

Любила ли Предслава кого до сей поры? Или, часами просиживая за вышиванием и беседами с подружками, так и не ощутила в душе того сердечного трепета, какой испытываешь, когда погружаешься в тёплые волны светлого солнечного чувства, имя которому – первая любовь?

Поначалу ей, ещё девочке, нравился воевода Александр Попович – такой высокий, храбрый, добрый удалец. Да и невелик был ещё воевода годами, и красен лицом. Часами могла Предслава слушать рассказы о нём, о том, как в степи в одиночку одолевал он лютых хазар и печенегов, как осаждал мятежных вятичей, как в родном Ростове сокрушил деревянного идола. Не раз, будучи на княжеских пирах, Предслава любовалась широкоплечим богатырём, а слыша рассказы о нём, она словно наяву ощущала горький запах полыни, степной ветер и бешеную скачку.

Но однажды во время очередного буйного пира углядела юная княжна, как герой-воевода в закоулке княжьего двора стаскивает понёву с одной из холопок – рыжей и некрасивой Светляны, как валит он её на траву и как обвивают его могучую шею руки бесстыжей девки.

Ощутив в душе внезапное презрение, она слышала, упрятавшись за углом, как Светляна постанывает от удовольствия. Хотелось расплакаться, повернуться и убежать прочь от этого постылого тёмного места. Но любопытство пересилило. Выглянув из-за угла, княжна узрела, как воевода раздвигает девке ноги и как что-то большое и длинное входит в тело Светляны. Стало больно, противно, гадко, об Александре Предслава с той поры думала не иначе как с обидой и презрением. Герой оказался простым мужиком, этаким незамысловатым и грубоватым. Нет, не о таком человеке мечтала юная красавица.

…Князь Владимир со многими окрестными государями поддерживал добрые отношения. Когда узнал он, что угорский[129] король Иштван принял крещение от римского папы, то отправил в Венгрию послов и священников, пытаясь склонить угров к переходу в православие. В деле своём послы не преуспели, но несколько знатных мадьярских семей крестились-таки по греческому обряду. И вскоре некоторые из мадьяр[130] появились в Киеве, просясь к Владимиру на службу. Среди них было трое молодых братьев – Георгий, Ефрем и Моисей. Все, как на подбор, красавцы, такие, что не одной киевской девице вскружили голову. Особенно хороши братья были на ристалище[131], а коней умели объезжать лучше любого русича.

Игрища и разноличные воинские состязания стареющий князь любил и почасту устраивал на Перепетовом поле за городом конные ристания. Там-то вот впервые Предслава и встретилась с братьями-уграми.

Много добрых удалых молодцев водилось в княжеской дружине, были среди них и такие, которые ярого быка голыми руками могли свалить, но вот с конями управляться – тут со старшим из братьев, Георгием, мало кто мог сравниться.

Стоял солнечный вешний день, над полем высоко в небе кружили жаворонки, стая ворон тянула к лесу, обрамляющему поле с южной, полуденной стороны. По краям широкой равнины и на холмах ратные расставили многочисленные шатры и палатки-вежи. Было шумно, весело, свежий прохладный воздух весны обдувал молодые и старые лица, кружил буйные головы.

Предславе здесь, на вольном просторе, после киевских княжеских палат, после бабинца с его наушницами и сплетницами, дышалось легко и свободно. Хотелось петь, прыгать от счастья, водить хороводы вокруг взметающихся в небо костров. А ещё – сердце ждало любви, той самой, которая заставляет забыть всё недоброе, той, которая вмиг загораживает от тебя горести, беды, трудности, которая пламенем врывается в душу.

Посреди поля по велению князя Владимира учинили ристания. Всадники на лихих конях, в кольчугах и шеломах ударяли один другого тупыми наконечниками копий, рубились на саблях, старались выбить соперника из седла. Пыль стояла столбом.

– Полно! – остановил игрище Владимир. – Надобно нам, братия и други, по обычаю заморскому, уж коль начали тут… царицу выбрать, жёнку, в честь коей и будете вы копья ломать да вышибать друг дружку из сёдел. Благо красных дев собралось здесь излиха много.

Он обвёл рукой собравшуюся вокруг толпу. В самом деле, на поле было великое множество женщин, иные пришли сюда с мужьями и детьми. Всюду мелькали разноцветные платья, понёвы, убрусы, повои, были и простоволосые девушки из пригородных слобод.

– У нас не так водится, – промолвил посланник германского императора, старый хитрый граф Титмар. – По рыцарским правилам, победитель выбирает королеву турнира и она воздевает ему на чело венец.

– Что ж, тако тогда и содеем, – согласился Владимир. – Запрягать долго не будем. Почнём.

Он махнул десницей, дав знак к началу ристаний.

Рядом с Предславой на скамейке устроилась Хвостовна, она всё шептала княжне на ухо:

– Вон Александр, в дощатой броне чёрной… А вон то – Ратибор из Василёва. Красавец и в меня влюблён… А тот, в медном нагруднике, – из немцев, у батюшки моего в кметях[132] ходит.

Все уши прожужжала Предславе Хвостовна, как всегда, накрашенная, набелённая, напомаженная, разодетая в парчу и в аксамит[133] – что царица ромейская. Притиснулась ко княжне грузным своим телом, сыпала слова, как горох, не умолкала. Предслава хмурилась, не по нраву были ей разговоры, мешали они ей глядеть на сражающихся.

– Ого, и ентот старый пень туда ж! – указала Хвостовна на Фёдора Ивещея, который, облачившись в кольчатую бронь и воздев на голову мисюрку с бармицею, твёрдо держался в седле и никому не уступал в бою.

Предслава невольно хихикнула – таким важным, напыщенным выглядел Ивещей на поле. Но зря смеялись девицы – воином боярин Фёдор был опытным и сильным. Испуганно вскрикнула Хвостовна, когда сбросил он с седла её любимца Ратибора. Поняла боярская дочь, что не быть ей королевой турнира, и тихо расплакалась.

Пригорюнился и князь Владимир, глядя, как любимец его Александр, изломав червлёный щит, завалился на бок. Казалось, идёт всё к победе боярина Ивещея. Досадно было и Предславе, окидывала она взором комонных дружинников, думала: ужель не сыщется доброго молодца, чтоб сего Ивещея наземь свалить?

Ратник в булатной личине[134], верхом на огненно-рыжем коне бился где-то на дальнем краю поля и тоже немало соперников повалил на зелёную траву. И оказалось вскоре, что остались в сёдлах только он да Ивещей.

– Кто это, в личине? Добре бьётся, – спросила Предслава Хвостовну.

– Угр один. Недавно в Киеве, – холодно, равнодушным голосом ответила боярышня.

Зазвенели трубы, забили дробь барабаны. Съехались двое ратников на решающий поединок. Затаили дыхание зрители, неотрывно, во все глаза глядели они, как ударили противники враз друг дружку копьями по щитам, как удержались оба в сёдлах. Снова сошлись, снова ударили – снова остались сидеть. Утомились оба от череды трудных поединков, разошлись каждый в свою сторону. Угр отбросил в сторону личину. Молодое лицо с неотмирными какими-то глазами возникло внезапно перед Предславой, и зашлось, забилось вдруг невесть от чего сердце девушки. Оцепенело смотрела она, как вытирает угр потное чело, как садится вновь на коня, берёт в десницу копьё.

– Георгием его кличут, – прощебетала на ухо княжне Хвостовна.

В четвёртый раз сошлись в схватке ратники. Первым ударил Ивещей. Бил вроде бы наверняка, что было силы, но угр ускользнул, ловко извернулся, наклонился набок, одними ногами держась за круп коня, а затем вдруг резко поднял туловище, выпрямился, да и вышиб немного ошарашенного боярина из седла. Грузно, как мешок, рухнул Ивещей в пыль. Кусая от досады уста, чуя, как шумит одобрительно толпа, радуясь успеху его соперника, поспешил он покинуть поле, шатаясь от усталости и боли в спине.

«Мальчишка проклятый! Украл победу у меня! – стучала в голове боярина злая мысль. – Ничего, ещё поквитаемся!»

Предслава, как увидела, что Ивещей упал, не выдержала и громко захлопала в ладоши.

– Молодец! – услышала она громкий голос отца.

Георгий спустился с коня наземь, младший брат-подросток Моисей взял под уздцы огненно-рыжего ливийца[135], а победитель, сняв шелом, поклонился в пояс князю и всем собравшимся вокруг людям. Бывалые ратники похлопывали его по плечу, хвалили, Георгий в ответ вымученно улыбался.

– Надлежит тебе, добр молодец, выбрать жёнку иль девицу, коя тебе на голову венец водрузит, яко самому сильному и ловкому, – заключил Владимир.

Угр не раздумывал, казалось, ни единого мгновения. Твёрдым и быстрым шагом приблизился он к ахнувшей от неожиданности Предславе и преклонил перед ней колена.

– Краше тебя, светлая княжна, нет здесь ни единой девицы али жены. Будь царицей ристания! – промолвил Георгий.

Дрожащими от нахлынувшей в душу радости руками Предслава водрузила золочёный венец из листьев на голову победителя. Когда коснулись её длани чёрных вьющихся волос Георгия, овладело княжной неведомое ей ранее чувство, едва не лишилась она сознания, но удержалась. Стояла, сдерживала слёзы, слыша, как за спиной горестно вздохнула Хвостовна (не её выбрали в царицы), а одна пожилая боярыня изрекла тихо:

– Экие они оба красавцы! Вот пара бы была!

…Потом был сухой весенний вечер. У окоёма[136] в темнеющем небе одна за другой вспыхивали зарницы. Внезапно в распахнутое окно девичьей светлицы, напугав княжну, влез младший брат Георгия, Моисей. Этот был взят князем в отроки и на пирах разливал из ендов[137] вино.

– Княжна. К тебе я… Брат мой, Георгий, просит, чтобы ты, как смеркается, во двор сошла б. В саду, под липами, ждать тебя будет.

Заколотилось отчаянно девичье сердце, уронила Предслава на пол Евангелие в тяжёлом окладе, полыхнули вмиг багрянцем её щёчки.

Помолчав немного, сказала, сурово сдвинув брови:

– Как же я приду? Тут вон евнух Никодим бабинец сторожит. Да и мамка Алёна не дозволит.

– Евнуха я мёдом напоил, храпит до утра без задних ног. А мамке твоей я зубы заговорю, – не смутившись, ответил Моисей.

Предслава, взглянув на его хитроватое, по-девичьи красивое лицо, не выдержала и прыснула в кулачок от смеха.

– Проказник! – Она легонько ущипнула отрока за локоть.

«Моисей – он на девку смахивает. Мой Георгий – более мужественный», – подумала княжна и вдруг сама себе удивилась. Почему она так сказала самой себе в мыслях: «Мой Георгий»?

…Они долго молчали, сидя под раскидистыми липами. Предслава вспоминала, как когда-то она на этом месте познакомилась с Позвиздом и Златогоркой. Как же это было давно! И не верится даже, что было.

– Княжна! – начал угр. – Скрывать не стану, люба ты мне, красна девица. Вельми сильно люблю тебя.

– И ты мне люб такожде, Георгий, – коротко ответила Предслава.

– Мог бы пред отцом твоим на колени пасть, умолять, просить. Но беден я, нищ. Разве что мечом своим, в походах сумею когда богатство завоевать. Тебе же… – Он осёкся. – Тебе замуж пора. И не такой, как я, тебе нужен. Князь, или герцог, или барон хотя б. А я – простой воин. Горько мне, любая моя, тягостно. Длани цепенеют, сердце холодит от мысли, что, едва повстречав, теряю тебя навек. Но иного не вижу. Ты прости, заставил тебя прийти сюда, не удержался, высказать всё хотел. Уезжаю поутру. В Ростов, ко князю Борису. И братья мои такожде. Посылает великий князь…

Он замолчал. Заговорила Предслава:

– Понимаю тебя. Тяжко мне. Но обиды никоей нет. Ты… ты возвращайся. Я тебя ждать буду.

– Не надо меня ждать, дева добрая. Коли сыщется добрый жених, иди за него. Не судьба нам с тобою.

Георгий был постарше Предславы, всё он видел, всё понимал и клял себя, что пришёл под эти липы, что признался ей в любви. Знал же, чуял, что и она его любит.

Предслава вспыхнула.

– Раз тако мыслишь, стало быть, не любишь вовсе! – воскликнула она обиженно.

Георгий ничего не ответил. Только глянул на её лицо, освещённое на миг полыхнувшей у окоёма зарницей, прижал, притянул её к себе, впился в сладкие алые трепещущие уста. Княжна тихонько отбивалась, ударяла маленькими кулачками его по груди, размазывала по лицу слёзы. Но внезапно стихла, присмирела, поняла словно, что творится у молодца на душе, склонила ему на плечо золотистую головку.

Почти до утра сидели они под липами. С рассветом Георгий ушёл в гридницу. Они расстались, и будто что-то светлое и тёплое, согревающее душу Предславы, вмиг исчезло, рухнуло и оборвалось. Она знала точно: больше они не увидятся. И ещё знала: это горько, больно, но так – лучше.

Спустя несколько дней отец снова неожиданно позвал дочь в думную палату.

Бояр на скамьях на сей раз не было, зато перед стольцем находился незнакомый княжне молодец в горном плаще – чугане, какие носят в Карпатах гуцулы, в синих дублёных шароварах и в мягких постолах[138] без каблука. Шапка куньего меха, украшенная пером, была лихо заломлена набекрень.

– Вот, дочка, – указал на него Владимир, – посланник королей богемского и угорского. Сватает тебя за Яромира, брата короля богемского, а Анастасию, молодшую твою сестрицу, за угорского князя, Стефанова родича. Как, дочка, готова ли ты? Порешил, как и в прошлый раз, тебя вопросить. Без согласья твоего сие дело не улажу.

Предслава, бледнея, гордо вытянулась в струнку.

– Отец, я согласна. Я выйду за Яромира, – решительно промолвила она.

Гуцул, не скрывая удовлетворения, широко улыбнулся. Кажется, он добился желанного.

Всю ночь Предслава проплакала в своей светлице. Было и страшно, и горько при воспоминании о Георгии, но и будущее манило, притягивало, звало её идти по жизни. Главное осознала юная княжна: в этот день окончилось её детство. Она готовилась сделать первый шаг в неведомое и боялась, понимая вместе с тем, что время не повернуть вспять.

Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. За сговором дочерей Владимира наступила довольно долгая пора ожидания. Вначале мысли о будущем женихе сильно волновали Предславу, однако дни текли, и постепенно она свыклась с мыслью, что стала невестой. Тем паче в Киеве творились иные события.

Новый митрополит Иоанн, приехавший на ладье из Царьграда, крепко повздорил с князевым любимцем, епископом Десятинной церкви Анастасом, обвинив его и самого князя в арианской[139] ереси. За Иоанном стояла Ромея с её давними православными традициями, сильная и мощная держава, испорченные отношения с которой привели к тому, что в степях на южном русском порубежье опять зашевелились печенеги – давние союзники ромейского императора.

На Щековице митрополит Иоанн начал возводить новую каменную церковь в честь святых апостолов Петра и Павла. Строили зодчие-ромеи по своим стародавним канонам, изнутри храм щедро украшали мусией, фресками, эмалью. Церковь Петра и Павла не походила на Десятинную – имела она всего один огромный купол и казалась Предславе мрачной, а не празднично-нарядной.

Тем временем князь Владимир, овдовевший в прошлое лето, вновь оженился. Новая хозяйка появилась в княжеском тереме – Адельгейда, дочь немецкого маркграфа Куно фон Эннингена. В роду у этой белокурой высокорослой красавицы были одни короли, императоры и даже римские папы, молодая княгиня очень гордилась своим высоким происхождением и презирала всё славянское. Ходила она по палатам, высоко вздымая надменную голову. С Предславой и Анастасией Адельгейда держалась, правда, дружески, а вот со Мстиславой не поладила, и весь бабинец словно бы разделился надвое, всюду, из каждого угла доносились коварные нашёптывания. Терем опутывался густой липкой паутиной заговоров, сплетен, наушничанья, чего покойная княгиня Анна не допускала никогда.

В предзимье, когда последние стаи перелётных птиц уже скрылись за окоёмом и первый снег мокрой крупой осыпал мёрзлую землю, в Киев добрался из далёкого Новгорода князь Ярослав. Погостил в покоях у Мстиславы, мрачным взглядом окинул новую мачеху, о чём-то долго спорил в палате с отцом. Тем же вечером пришёл к Предславе, всё ходил, прихрамывая, по светёлке, кусал усы, не знал, что сказать.

Предслава велела холопкам приготовить стол на нижнем жиле, стала, ласково улыбаясь, потчевать брата кашей сорочинского пшена и заморскими фруктами. Ярослав ел торопливо, словно боялся куда-то опоздать.

Это был уже совсем не тот пугливый отрок, которого едва научили ходить. Державный муж сидел рядом с Предславой, в тёмных больших глазах его бродили какие-то затаённые мысли, говорил он твёрдым голосом, в словах и скупых коротких жестах чувствовалась убеждённость в своей правде.

– Худо, сестрица, наш отец поступает, несправедливо. Я вот с Новгорода каждое лето по три тысячи гривен получаю. Деньги огромные, что и говорить. На них бы дороги строить, мосты через реки и болота, города крепить, воинов добрых нанимать в дружину. Так нет. Отец приказывает: две тысячи – будь добр мне в Киев вези. Всех этих трутней кормить, прихлебателей на княжеской службе, всяких там Александров, Хвостов, Путшей! – раздражённо говорил Ярослав.

– А помнишь, как воевода Александр нас от печенегов спас? – спросила с укоризной, недовольно сдвинув брови, Предслава.

– Помню. Только это давно было. Обленился вконец твой Александр, зажрался на дармовых княжеских харчах, отъел пузо. Да ныне любой гридень его из седла вышибет, не то что там печенег. И много таких, как он. Отец же всё за старое стоит, не замечает, как скотницу[140] его растаскивают все, кому не лень. Вокруг новой княгини – вон, целый рой полунищих родичей всяких отирается. И все жрут да к узорочью многоценному лапы тянут. Куда такое годится, сестрица?!

– А всё же зря ты так, брат. Ты с отцом потолкуй.

– А я будто не толковал! – Ярослав зло скривил уста. – Да не внемлет он. А тут ещё с Иоанном митрополитом пря[141] у него. Митрополит прав: надо нам за Ромею держаться. Там, у ромеев – культура, традиции тысячелетние, там – православие освящённое. Зиждители[142], иконописцы, богословы. Там – свет духовный. А отец что? Какого-то Анастаса в епископы возвёл и во всём ему благоволит. А что Анастас? Ему, как и прочим, лишь бы злата побольше. Да и вот думаю: стар отец стал. Семьдесят годов уж без малого. И кому он после себя стол завещать думает? Борису? А примут ли его, юнца безусого, бояре? Примет ли клир?[143] А простой люд? Нет, не дело он замыслил. А эта его княгиня новая? Вот сижу здесь, вижу вокруг одни козни, интриги, ковы боярские. Думаю, лихая пора на Руси грядёт. Если всё на одном старике семидесятилетнем держится – нет, не дело это. Я вот поскорее в Новгород хочу вернуться. Хватит, побывал, насмотрелся здесь всякого сраму. Вот завтра к митрополиту схожу, поговорю, и назад, на Север. А ты, сестра? Верно, непросто тебе живётся тут, в бабинце?

– Не жалуюсь, – сухо ответила Предслава.

Ей не нравилась резкость слов брата. Так и сквозила в них едва скрываемая ненависть к отцу.

«Отчего он его так не любит? Спросить? Да зачем? Всё одно не ответит», – подумала Предслава.

– Слышал я, за чешского князя тебя выдать хотят? А Анастасию – за венгерского? Да, размах у отца широкий. А знаешь ты хоть, что чешские князья – и Удальрик, и Яромир – вассалы германского Генриха? Нет? Так знай. А ещё третий у них брат есть, Болеслав Рыжий. Так тот в Кракове у Болеслава Польского в темнице сидит. Болеслав Польский Чехию хотел покорить, воспользовался раздорами меж братьями, своего брата в Праге на стол посадил, да того, говорят, Рыжий отравил. По правде говоря, Рыжий этот – изувер тоже, каких мало. Одного брата своего оскопил, а второй едва от него ноги унёс. Вот тогда Болеслав Польский Рыжего захватил в полон, предательски, во время переговоров, да в темницу и бросил. Тут немцы вмешались, Прагу у поляков отняли, возвели на стол братьев Удальрика и Яромира.

– Ничего этого я не ведала, – изумлённо промолвила княжна.

– Немудрено. Отец, верно, тебя в державные дела не посвящает.

– Но он моего согласья испрашивал! – возразила брату Предслава. – Польскому я отказала, а за чешского идти согласилась.

– Ну и ладно. Не обидят тебя там, в Чехии. – Ярослав допил пиво, встал из-за стола и поклонился сестре, приложив руку к сердцу. – Спасибо тебе, сестрица, за хлеб-соль. Жаль, расставаться придётся. И хотелось бы тебя вновь увидеть, да не знаю, удастся ли. Если честно сказать, так чем скорее ты в Чехию уедешь, тем для тебя и лучше. Ну, пора мне. Ехать надо.

Брат и сестра облобызались на прощанье. Ярослав исчез за дверями, а Предслава всё смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить всё то, что он говорил.

«Может, Ярослав и прав. Но всё одно, тако с отцом родным нельзя», – думала княжна и горестно вздыхала.

Она поднялась к себе в светлицу, глянула в окошко. Чёрный ворон кружил высоко над башней детинца, княжне даже почудилось противное зловещее карканье. В душу её вкрадывалась тревога.

В затхлом тёмном помещении пахло сыростью, по каменным плитам пола мерно ударяли капли воды. В углах шевелились огромные крысы. Боярин Фёдор Ивещей, в отчаянии обхватив руками голову, сидел на ворохе соломы, горестно вздыхал и клял лихую судьбину.

А как всё хорошо начиналось! По совету Володаря Фёдор вскоре после неудачного польского сватовства направил стопы в Туров, ко князю Святополку. Плыл на ладье вверх по Припяти, торопил гребцов, и казалось, выносит его жизнь на верную, столбовую дорогу. Простирались вдоль реки унылые болотистые берега с чахлыми берёзками и осинками, редкий зверь шуршал в прибрежных камышах, иной раз с кряканьем взлетала над кустом проворная утка. Небогата Туровская земля на урожаи и на людей – пустынно было вокруг, разве иной раз мелькнёт на берегу крохотная деревушка с избами на длинных сваях да покажется впереди одинокая рыбачья лодчонка.

В Турове Фёдор долго беседовал с князем Святополком. Приземистый козлобородый муж лет тридцати пяти, черноглазый, с пепельными прямыми волосами, прядями падавшими на лоб и плечи, осторожный, молчаливый, вечно прятавший ладони в рукава долгого кафтана и неприятно дёргавший худой длинной шеей, всё исподволь расспрашивал Ивещея о том, что происходит в Киеве. Он медленно, со вниманием вчитывался в Болеславову грамоту, вопрошал о том, хороша ли собой польская княжна, много ли золота и серебра даёт Болеслав за невестою, что ждёт от него.

– Боюсь гнева князя Владимира, – признавался туровский князь со вздохом. – Как проведает, что мы без его ведома соуз с Болеславом учиняем, гневать почнёт. Всюду у его соглядатаи.

Задерживаться в Турове Фёдору было недосуг, опасался он того же, что и осторожный Святополк. Осенью, сквозь грязь и нескончаемую полосу противного дождя, проваливаясь с конём во влажную вязкую землю, помчал он за невестой в далёкое Гнезно – Болеславову столицу.

Там, на берегах среброструйной изгибающейся крутой линией Вислы, уже поджидал его Володарь.

– Переменил Болеслав решенье своё, – объявил он изумлённому Ивещею. – Вторую дочь за Святополка отдаёт. Марицей её звать. Совсем девчонка, дитя. Правда, на лицо она приятна, токмо вот горбата малость.

– Он чего, с ума спятил, Болеслав ваш?! – раздражённо рявкнул Ивещей. – Как я горбунью сию князю Святополку привезу? Обидится князь. Да и… насмехается над всеми нами лукавый сей лях, что ль?!

– Что делать, боярин? – Володарь уныло развёл руками. – Весьма обиделся Болеслав, когда княжна Предслава ему отказала. Чуть было войну не начал.

К Болеславу Фёдора так и не допустили. Говорил он только с одним худощавым старым епископом, который, зябко ёжась и кутаясь в долгую серую сутану, объяснял, что королевна Марица понимает всю важность своего предназначения и готова принести на Русь «свет истинной христианской веры», исходящей не от ромейских еретиков, но от самого римского первосвященника.

Этот же епископ, назвавшийся Рейнберном, взялся сопровождать невесту в Туров.

Марица и в самом деле была красива лицом, а горб свой скрывала под пышными платьями. Дорогой она, совсем ещё девочка, всё расспрашивала Ивещея, каков из себя князь Святополк, каковы его привычки, любит ли он охоты или больше сидит дома взаперти с книгами, яко монах.

По приезде в Туров Рейнберн имел со Святополком и Фёдором тайный разговор.

– Надо нам, – говорил, – выступить одновременно. Король Болеслав пойдёт на Волынь, а вы с севера по Киеву ударьте. Владимира со стола сбросим, и сядешь ты, княже Святополк, на его место. Твоё се право, ты ведь законный сын покойного князя Ярополка. Тогда попов греческих из Руси выгоним, станем творить волю римского папы. А Червень[144] с Перемышлем[145] отдашь Болеславу в вено[146].

Святополк угрюмо отмалчивался, не говорил ни да, ни нет. Златоволосая девчонка Марица ему пришлась не по нраву, а кроме того, боялся он, не верил Болеславовым словам.

Уже потом Ивещей понял: велась за ним с самого начала слежка. Тайные соглядатаи у Владимира, по всему видать, имелись и в Турове, и в Гнезно.

Внезапно нагрянул на берега Припяти отряд оружных дружинников во главе с воеводой Александром. Схватили, повязали Рейнберна, Святополка с юной женою увезли в Вышгород[147], под присмотр верных Владимиру людей, затем явились и к Ивещею.

Александр грозно крикнул:

– По велению князя стольнокиевского Володимира Святославича поиман ты, боярин Фёдор Блудович! В деле воровском уличён ты, на то послухи[148] есь! Пото[149] отдавай меч свой да садись в телегу! Эй, други! – окликнул двоих воинов в кольчугах. – В железа его! В Киев отвести да в поруб!

Вот так и очутился Ивещей в темнице. Страдал, плакал непроглядными ночами, проклинал неудачливого Володаря, князя Болеслава, Рейнберна. Лежал на соломе, всматривался в тёмный потолок, вздыхал тяжко. С горечью думалось: вот и всё, боярин! Кончилась удача твоя. Теперь все забудут, что жил ты на белом свете. Захвораешь тут, в сырости, посреди крыс, да помрёшь зимой холодной. И ни одна душа живая о тебе не позаботится!

Жалость к самому себе охватывала Ивещея, ком подкатывал к горлу. Почему другие так удачливы, а ему всё время не везёт?! Вроде и голова на плечах есть, не глупее он иных, а вот… несчастлив он, и всё тут.

Со временем стал одолевать Фёдора тяжёлый кашель. Кормили его скудно, два раза в день спускал на верёвке в поруб страж кувшин с тёплой затхлой водой да кусок заплесневелого хлеба.

«Господи, хоть бы поскорей конец настал мученьям моим! Господи, возьми душу мою!» – шептал в пустоту боярин.

Он потерял всякую надежду вырваться из этого сырого холодного мешка. Здесь заживо погребали многих изменников и противников князя. Не один опальный боярин обрёл в этом порубе свой конец.

Без малого полгода провёл боярин Фёдор в подземелье. Но однажды дощатая дверь, ведущая в поруб, вдруг отворилась. Яркий свет летнего дня вышиб из глаза Ивещея слезу. Вниз спустили верёвочную лестницу.

– Эй, узник! – раздался заставивший Ивещея вздрогнуть знакомый голос Володаря. – Вылезай. Отмучился, отсидел своё! Дела ждут нас, боярин! Большие дела!

Дрожащими руками, тяжело дыша, с трудом выбрался боярин на свет божий.

– Ну вот. Ты меня отсюда спас, теперь моя очередь, – тихо рассмеялся Володарь.

– Как же так?! Как ты здесь?! Днём – и не боишься. А еже князь Владимир…

– Да нет больше твоего Владимира! – Лицо Володаря светилось лукавой улыбкой.

– Как нет?! – изумлённо воскликнул Фёдор.

– Да так… Помер внезапно в Берестове. Удар его хватил.

Сердце Ивещея радостно забилось. Не сдержавшись, он обнял и затряс за плечи Володаря. Тот, впрочем, лишь усмехнулся в ответ.

– После расскажу, как он помер. Покуда на княж двор поспешим, боярин. Князь Святополк нас ждёт.

Пошатываясь от слабости и опираясь на плечо Володаревого слуги, поплёлся обрадованный Ивещей в княжеские хоромы.

Пока злосчастный Фёдор Ивещей проводил дни в порубе, на Руси произошло немало тревожных событий.

Ещё осенью в Киев пришли известия, что новгородский князь Ярослав отказывается платить отцу положенные две тысячи гривен. Великий князь метал громы и молнии. Из Ростова он немедля вызвал к себе любимого сына Бориса, собрал воевод и старших дружинников, повелел грозно:

– Мостите гати[150] чрез болота, дороги прокладывайте чрез леса. Рати готовьте. Крепко проучу я Ярослава за самовольство! Ишь, гадёныш, окреп в дальнем углу, отсиделся, топерича зубы кажет! Ничего, пригну я его к земле, сломаю хребет! Будет ведать, как супротив родного отца ковы измышлять!

К тому времени епископ Рейнберн, мечтавший о крещении русов в латинскую веру, умер в темнице, а Святополк с юной женой всё так же безвылазно сидел в Вышгородском тереме под охраной верных Владимиру людей. Со скользкого пасынка Владимир велел «не спущать очей». Бориса же думал он поставить во главе ратей и объявить наследником киевского стола. Одно огорчало старого князя: больно уж добр Борис, стал заступаться перед ним за Ярослава, говорил елейным голосом:

– Прости ты его, отче. Сын ить! Верно, советники у Ярослава худые.

– Как же, советники! – возмущался Владимир. – Да, и советники тож! Токмо знаю я, сыне, Ярослава хорошо, не раз вот тут баяли с ним, спорили до хрипоты в горле. Твёрд он и упрям. Стоит на своём, старших не слушает, не любит меня. Ежели его сейчас не наказать, другие такожде головы подымут, Борис. И растащат собранное отцами и дедами нашими по разным углам. Не будет тогда единой Руси, распадётся она на мелкие княжества. А там волхвы из лесов повылазят. Бояре местные, князьки мелкие, коих я гнал в шею, с коими всю жизнь боролся, крамолы почнут ковать! Нужна нам с тобой, Борис, во-первых, дружина крепкая, чтоб боялись нас, а во-вторых – церковь, единство духовное в народе. Это такожде пойми.

– Разумею, отче. Токмо что ж то будет, коли сын на отца, отец на сына, а брат на брата мечи точить примутся?

– Вот и я о том толкую. Твёрдым надо быть, беспощадным, сыне! И паче всего прочего добрыми дружинниками дорожить.

– Но, отец, жестокость – она токмо другую жестокость порождает! Не круто ли ты с Ярославом поступаешь? Ну, хочешь, я к нему в Новгород поеду, поговорю.

– Нет, сын! Неверно баешь! Коли почнём уговаривать его, слабость свою покажем! Отколошматить надобно всю сию новгородскую сволочь! Вот тогда пущай и подумает твой Ярослав, чего содеял. А то распетушился!

В Киеве готовились к войне, воеводы ездили по городам и весям, набирали в дружину добрых молодцев. Тысяцкие[151] и сотские собирали ополчение из городских низов. В кузницах ковали кольчуги, шеломы, мечи. Надвигалась на землю Русскую ратная гроза.

…В доме воеводы Волчьего Хвоста до позднего часа горели тонкие свечи. Несколько видных киевских бояр тайно собрались здесь на совет. Все как один были недовольны Владимиром. У одного князь отобрал добрый луг на левобережье и отдал своему послужильцу, другого – снял с хлебной должности посадника в Василёве, третьего – обвинил в казнокрадстве и выгнал из Киева.

Рядом с Волчьим Хвостом на лавке устроился некий человек в низко надвинутом на чело куколе.

– А топерича и того пуще, хощет нас Владимир в войну ввергнуть. Оно бы и ладно, и надо бы новогородцев постращать, но ставит он нас под начало Бориса – юнца безусого. А за Борисом отроки молодые тянутся, косо на наши, бояре, места в думе, на наши земли поглядывают, – говорил Волчий Хвост.

Речь свою вёл он неторопливо, медленно, осторожно, посматривал искоса на собеседников, стараясь понять, согласны ли они. А может, кто из них выскажется прямее, пойдёт дальше?

Но бояре угрюмо молчали, хотя каждый был в душе согласен с каждым словом хозяина дома.

Тогда сидевший рядом с Волчьим Хвостом человек решительно отбросил назад куколь.

– Володарь! – ахнул старый Коницар.

– Я, бояре! Вижу, боитесь вы. В страхе держит вас Владимир. Так, может, довольно вам прятаться? Не пора ли за дело взяться?

– Какое дело? Что предлагаешь, Володарь? – спросил, хмурясь, молодой Горясер, тот самый, у которого Владимир отобрал луг под Прилуком.

– Я поеду в степь, подговорю печенегов на набег в сторону Чернигова. А ты, воевода Волчий Хвост, уговори князя послать против печенегов в степь Бориса с дружиной киевской. Пора, мол, ему ратному делу учиться. Я же тем часом в Киев возвернусь. Вот тогда… – Володарь смолк, угрюмо потупив взор.

– Тогда уж мы со Владимиром и разберёмся, – заключил боярин Путята.

– Князя Святополка надобно упредить. Он – законный киевский князь, – добавил Горясер.

Бояре закивали головами. План Володаря был ими одобрен.

…С досадой вынужден был Владимир отложить поход на Новгород. В июне, вскоре после Троицына дня, дружина во главе с Борисом выступила в степь против печенежских орд, разграбивших сёла на Выстри.

«Ничего, с Ярославом – успеется», – успокаивал сам себя великий князь.

Тут намедни ещё к нему явилась Предслава, попросила робко:

– А дозволь, отче, я сему Ярославу грамотку пошлю. Поругаю его да к миру склоню. Не ворог ведь он тебе, но сын родной.

Не сдержался тогда Владимир, затопал в гневе ногами, накричал на дочь:

– Не твоего ума дело! Ишь, все умные стали! Коромольника сего простить готовы! А не видите, что Русь нашу умыслил сей Ярослав наполы[152] развалить, что до тебя и до нас всех дела ему никоего нет! Ворог он, хуже поганого! Изыди с очей моих! Довольно, наслушался я советов ваших!

Обиженная ушла в свою светёлку Предслава. Владимир пожалел было, что столь грубо с нею обошёлся, но махнул рукой: «Вдругорядь побаем».

Захотелось старому князю поразвлечься. Тут как раз заявился к нему в хоромы Волчий Хвост.

– Полно те, княже, кручиниться. Айда в Берестово. Тамо девок красных соберём, песни послушаешь. Может, какая из них тебе приглянется.

Знал опытный придворный, чем привлечь старого развратника. Вечером 15 июля выехала вереница всадников из Лядских ворот, ринула в галоп берегом Днепра в Берестово. Там, на круче над Днепром, стоял огромный терем. Туда в прежние времена свозил князь Владимир своих наложниц.

Сопровождали князя несколько верных дружинников, и в числе их был воевода Александр Попович. Чуял храбрый воин недоброе, не верил он Волчьему Хвосту, пытался отговорить князя от поездки в ночь, да куда там! Разыгралась кровь в жилах шестидесятисемилетнего киевского властителя, загорелся он, возмечтал хоть на ночку единую, но возвернуть ушедшую молодость.

В Берестово прибыли в сумерках. Поначалу воистину началось веселье, полуголые холопки в горнице дворца ублажали своего господина срамными плясками, звенели бубны, гудки, сопели, кривлялись потешные скоморохи. Рекой струился хмельной мёд. Александр решительно отказался от предложенной Волчьим Хвостом чарки, другие же спутники Владимира охотно выпили, к вящему неудовольствию осторожного воеводы. Нет, чуял сердцем Александр, неспроста учинил Волчий Хвост этот пир, да ещё в то время, когда киевская рать выступила в поход.

Глубокой ночью, когда веселье в горнице было в самом разгаре, стал Александр обходить терем. Заглядывал в самые дальние закоулки, прислушивался ко всякому подозрительному шороху. Так и наткнулся на конюшне на двоих в кольчугах, в одном из которых при свете чадящего светильника признал Володаря, а в другом – Горясера.

– Ах, вороги! – вырвал Александр из ножен меч.

Враги опасливо отбежали от него, подняли шум, и тотчас наскочила на Александра с разных сторон добрая дюжина оружных.

– Брось меч, изрубим! – крикнул Горясер.

Но решил Александр до конца защищать своего князя и господина. Одного из нападавших рубанул косо, так что тот вмиг обмяк и упал, второго пронзил в грудь, третьего попросту отпихнул ногой, и тот, взвыв, как собака, отпрянул в сторону.

– Княже! Перевет! Измена! – закричал воевода что было мочи и бросился к крыльцу терема. Но там уже толпились верные боярские слуги, под шумок перерезавшие опоенных дружинников.

Ещё кого-то рубанул Александр наотмашь, от души. Яростная схватка закипела посреди двора.

«Что же князь? Где он?» – лихорадочно думал Александр, отбиваясь от наседавших противников.

Его боялись, или налетали всей сворой, или отскакивали на безопасное расстояние. В свете луны и факелов зловеще сверкал в руке воеводы огромный богатырский меч. Вот ещё одного срубил он боярчонка, так что голова у того покатилась с плеч, затем поранил в плечо Горясера, который выронил из руки саблю и застонал от боли.

Александр понимал, что долго такое длиться не может, что он не продержится и четверти часа. Но стоит ли доброму воину желать иной смерти, чем гибель в бою, с оружием в деснице? Пусть будет так! Он, Александр, жил и служил честно! Пусть знают это и друзья, и недруги.

С криком, руганью, теряя людей, но враги окружали его всё более плотным кольцом, воевода видел их искажённые яростью лица. Так и есть… Все они… Вон тот, кажется, был волхвом в Чернигове и убежал в вятичские дебри, а тот – разбойник, которому вымолили прощение священники. Ага, и Волчий Хвост тут, и Коницар… А где Володарь? Почему его нет?!

Страшный удар в спину заставил Александра пошатнуться. Он ещё обернулся, увидел своего убийцу, усмехнулся, прошептал, гневно глядя на Володаря угасающим взором:

– Будь же ты проклят, сволочь!

Весь в крови, своей и чужой, замертво рухнул воевода в густой кустарник у ворот.

– Скорей! Бежим в терем! Князя надобно кончать! – жарко зашептал Волчий Хвост.

Схватив факел, он первым помчался в гридницу.

Девушек и скоморохов здесь уже не было, одну только молодую холопку оставил себе Владимир на ночь и готовился увести её в ложницу, когда толпа бояр и их прислужников во главе с Волчьим Хвостом ворвалась в палату. Князь сразу всё понял. Молча отстранил он прелестницу, потянулся за мечом, но с горечью обнаружил, что ножны, висевшие на стене, пусты. Волчий Хвост предусмотрительно спрятал княжеское оружие.

– Убивать, стало быть, пришли? Что ж, давайте! Одно помните: наказует вас Бог! Ох и тяжко придётся вам, убивцы лютые! Ни на этом, ни на том свете не обретёте вы покоя!

– Довольно каркать! – зло прокричал Володарь.

Растолкав сообщников, он первым набросился на князя. Напрасно пытался Волчий Хвост удержать его. Сверкнула в воздухе кривая печенежская сабля. Слетела с плеч седая княжеская голова. Тяжело повалилось на дощатый пол грузное безголовое тело. Опешили на мгновение нападавшие, словно не поверили они, что вот лежит перед ними он, ими ненавидимый, но великий, тот, чья воля тридцать семь лет витала над Русью, тот, чьими трудами поднялась и встала в один ряд с великими державами мира разрозненная доселе земля.

Потом они опомнились, ринулись к бездыханному безголовому телу, секли его саблями, кололи, ломали кости. Разбойник Могута отсёк мёртвому руку, корчащийся от боли раненый Горясер разрубил ключицу, из которой хлынула ручьём густая кровь.

– Довольно! Хватит! – остановил их Волчий Хвост. – Ужель по-иному не мочно было?! – набросился он на Володаря. – Что мы теперь киевскому люду скажем?! Что князь от сердечной хвори помер?! И что голова у него сама собой отвалилась?!

Володарь тотчас нашёлся.

– Завернём в ковёр. Отвезём тайно ночью на санях в Киев. Положим в притворе Десятинной церкви. Анастасу заплатим, всё содеет, как надо. В раку мраморную поместим. И тела никому не покажем. В закрытом гробу и схороним. Тихо, быстро. Всё и позабудется.

– А девка где? – вопросил, озираясь, Коницар.

– Догнать её и прирезать, как овцу! – прорычал Володарь.

Двое дюжих боярских холопов бросились бегом на верхнее жило. Вскоре до ушей бывших в палате донёсся короткий девичий вскрик.

– Пошли! Живо! Заворачивай его в ковёр! – приказал Волчий Хвост.

На пороге палаты показался внезапно запыхавшийся взмыленный князь Святополк. Козлиная бородка его сбилась набок, чёрные глаза испуганно бегали, зубы стучали от страха.

– Что здесь? Где князь Владимир? – спрашивал он, ещё не понимая, что же случилось в этой гриднице.

Волчий Хвост, загородив от него Владимирово тело, которое ретивые подручники уже заворачивали в красный персидский ковёр, возгласил:

– Умер князь киевский Владимир Святославич сей нощью. Удар его хватил. Будь же ты, сын Ярополч, отныне великим князем киевским! Готовы служить тебе всем сердцем!

Он, а за ним следом Коницар, Володарь, Могута и Горясер приложили руку к сердцу в знак повиновения.

– Да, да, конечно, – едва шевеля прыгающими от волнения устами, пробормотал бледный от ужаса творимого Святополк.

Начиналась на Руси грозная пора лихолетья.

Стих, замер в тревожном ожидании огромный княжеский дворец. Не суетились в бабинце прислужницы, попрятались кто куда бояре, гридни, отроки, пусто было в молодечной[153]. Лишь шепталась по углам челядь, чуя беду.

Святополк, в чёрной траурной свите, уныло тряся своей козлиной бородкой, на третий день явился к молчаливой и грустной Предславе. Сел на лавку, вздохнул тяжело, вымолвил, исподлобья, с беспокойством взирая на сестру:

– Крепись, Предслава. Отец твой, князь Владимир, помер в Берестове пятнадцатого числа.

Предслава вскрикнула, выронила из рук драгоценную ромейскую ткань, на которой вышивала серебром. Сердце сжалось от боли.

– Да как же се?! Что же ты молчал, брат?! – пролепетала княжна.

– Сам токмо давеча узнал, – прохрипел Святополк. – Боялись говорить. Вдруг люд возмутится. Им бы, простолюдинам, токмо б чуток вожжи отпустить, тотчас почнут крушить да грабить.

– Как же так вышло? Вроде здоров был отец.

– Все под Богом ходим, Предслава. – Святополк называл её по имени и никогда – сестрой.

«О Господи, отче! Батюшка мой, батюшка любимый!» – Предслава не выдержала и, закрыв лицо ладонями, горько разрыдалась.

Святополк угрюмо молчал, выжидая, когда она успокоится.

– Пойду хоть прощусь с ним. Где он лежит ныне? – сказала княжна, вытерев, наконец, слёзы.

Из ларя она достала чёрный плат и долгую свиту.

Святополк сразу встрепенулся.

– В церкви Десятинной во гроб его положили. Отпели уж. Нечего тебе ходить туда. Сиди здесь.

– Да как же так! Дочь я ему родная! Непременно пойду.

– Никуда не пойдёшь! – внезапно разозлился Святополк. – Я топерича князь киевский! Меня слушай!

Он вышел за дверь, но тотчас же вернулся, ведя за собой пожилую сухопарую женщину во вдовьем наряде, с чётками в руках.

– Вот, Предслава. Сия шляхтинка за тобою присмотрит покуда. Чтоб ничего ты дурного не сотворила. И за Анастасией такожде. Ввечеру Любаву, воеводы Хвоста дщерь, в светлицу твою пришлю. Развлечёт тебя. Отныне сенной боярыней её к тебе приставлю. Как-никак, подружки. И гляди у меня!

– Что, взаперти меня держать намерен? – с презрением в голосе спросила Предслава.

– Нет, не взаперти. Вот сестру твою Мстиславу – да, под замок посадил. И княгиню Владимирову тоже. Опасны они, болтливы вельми! Да, и Алёну, мамку твою, в деревню я отослал. Нечего ей тут отираться, старой карге!

– Ах, так! – Предслава вспылила. – Хозяином возомнил ся, Святополче! А по какому такому праву ты здесь распоряжаешься?!

– Я – сын князя Ярополка, коего твой отец убил. Старший я в роду нашем, Игоревом[154]. Вот по какому праву, – спокойно ответил ей Святополк и поспешил покинуть покой.

Странно, нахлынувшее на Предславу горе словно бы отодвинулось, отступило куда-то посторонь, княжна поняла: ей предстоит теперь нелёгкая борьба. За себя, за своих близких, за будущее своё, которое рисовалось сейчас неясными бледными красками.

Вскоре явилась Хвостовна, как всегда, шумная, горластая.

– Ты, Предслава, не плачь, не горюй, – увещевала она княжну. – Что поделать? Все помирают. Вот и батюшке твому час выпал. Схоронили уж его, сама глядела. В раке[155] морморяной возлежит, а люд простой – и горшечники, и ковали[156], и кожемяки – все взахлёб рыдают по ему. Даж из сёл окрестных народец набежал. Я тож всплакнула – а как не плакать-то? Велик, велик отец твой был, княжна! За ним, яко за стеной каменной, все мы жили! И ты в том числе.

Предслава молчала. Что-то лукавое, подозрительное сквозило в речах Хвостовны. Несмотря на траурный день, была дочь воеводы разряжена, как кукла, в парчу, в волосах её сверкали жемчужины, на пальцах золотились дорогие перстни, и пахло от неё всё теми же арабскими духами.

Тем временем Хвостовна продолжала:

– Вот и надобно тебе, подружка, такую же стену каменную обрести. Чтоб спокойно жилось, в достатке, и никакой ворог бы не страшен был.

– О чём это ты тут речи завела? – подозрительно сощурившись, спросила Предслава.

Хвостовна без обиняков ответила:

– Зря ты, княжна милая, польскому королю отказала. Болеслав – вот кто тебе надобен. Государь сильный, немцев, чехов бивал. И с печенегами у него, сказывают, дружба.

– Ах, вот оно что! – Предслава гневно вскочила, схватила со стола горящую свечу и бросилась к Хвостовне. – А ну, курва, сказывай, кто тебя ко мне подослал?! Святополк?! Кто велел о Болеславе молвить?! Ну, говори немедля!

Она повалила грузную боярышню на пол, ударила ладонью по густо напомаженному лицу, крикнула:

– Отвечай! Очи выжгу!

Подбежавшая шляхтинка вырвала из девичьей руки подсвечник.

– Княжна, полно. Недостойно так вести себя, – прокаркала она.

– Ты отойди! – топнула на неё ногой Предслава. – Да, и куклу сию, – указала она на всхлипывающую от боли и обиды Хвостовну, которая поднялась с пола и отряхивала свои громко шуршащие дорогие одеяния, – сопроводи до сеней! И отныне в покои ко мне её не пускай! Понятно?!

Шляхтинка поклонилась.

– Дура набитая ты, Предслава! – обернувшись возле двери, крикнула Хвостовна. – Эх, мне б такого мужа, как Болеслав! Богатства у него не счесть!

– Ступай, ступай! И чтоб духу твоего более здесь не было! – указала ей перстом на дверь Предслава.

Оставшись одна, она понемногу успокоилась и стала думать о своём новом положении. Прав, выходит, был Ярослав. Жаль, что не успела она уехать в Богемию. И что теперь? Как ей быть? Что делать? Одно знала точно: за Болеслава Польского замуж она, дочь Владимира, не пойдёт ни за что.

Наутро к Предславе вновь явился Святополк.

– Зря ты так поступила с боярышней Любавой, – стал сетовать он. – Теперь воевода Волчий Хвост на меня осерчал, насилу уговорил его простить твоё неразумие. Пришёл с тобой потолковать.

– Это ты велел Хвостовне о Болеславе со мною баять? – спросила Предслава. – Так знай же ответ мой: не пойду за него.

– Распустил всех вас отец, ох, распустил! Где же то видано, чтоб девиц вопрошали о таком?! – Святополк сокрушённо закачал головой. – Ох, Предслава, Предслава! Из-за тя ить Болеслав чуть войну не начал. Что глядишь? Не ведала о том? Так знай! Влюблён он в тебя.

Предслава презрительно фыркнула.

– Дак не видал ведь ни разу! Как может любить?

– Портрет твой ему прислали. И возит он его с собой повсюду, словно икону, в походы, на полюдье[157] берёт. И мой тебе совет, неразумная ты девчонка: не отказывай ему вдругорядь.

– За другого я сосватана, – напомнила Святополку Предслава.

– Это за кого же? За Яромира Богемского, что ль? А ведаешь ли, что Яромир сей… ну, в общем, безудельный он. Брат родной, Удальрик, сверг его. И обретается твой Яромир у немцев. Али отец твой того не сказывал?

– Не сказывал, – мотнула головой княжна.

– Ну ты подумай, Предславушка, – голос Святополка стал вдруг ласковым, он мягко улыбнулся. – Я тебя не тороплю. Сказал, что хотел. А перед Хвостовной, будь добра, извинись.

– Не буду я, княжеская дочь, перед сей куклой разряженной себя унижать! – решительно ответила Предслава. – Не к чему было ей речи такие заводить! Никто за язык не тянул!

Святополк досадливо скривился.

– Ни при чём она тут, – сказал он. – То я ей велел тебя подготовить. Да, и ещё. Разрешаю тебе с сестрой Мстиславой видеться. Ну, пойду я.

Святополк покинул светлицу, оставив княжну в смятении.

Вечером, после трапезы вдвоём с молчаливой шляхтинкой, она попросила позвать Мстиславу. Сёстры допоздна сидели в светлице у раскрытого окна и смотрели на звёзды. Стояла жаркая июльская ночь, лёгкий ветерок дул с реки, в воздухе ощущался запах зелени.

Шляхтинка улеглась в смежной каморе и заснула, до ушей Предславы доносился её безмятежный храп.

– Отца мне не жаль, – говорила Мстислава. – Груб был со мной. Ни мать мою, ни брата Ярослава не любил. Как на духу говорю: всех их ненавидела, и Александра, и прочих. Им одно: красных девок подавай. Вот Болеслав Польский – он, говорят, дочерь свою горбатую, Марицу, любил, жалел. И замуж её пристроил, и приданое дал доброе. А наш отец! Вовсе в монастырь меня сбагрить хотел. – Мстислава усмехнулась.

– И ты о Болеславе… – Предслава наморщила носик.

– Да я так. – Сестра махнула рукой.

Предслава искоса глянула на неё.

«Господи, яко старуха! А ведь молода ещё. Лицо в оспинах да в морщинах, ходит, на палку опирается, волосы седы, персты скрючены, яко у ведьмы какой! Почто, Господи, не дал Ты ей ни красы телесной, ни разума?! Отчего содеял злой, на язык дерзкой?»

Сказала вслух:

– Зря ты, сестрица, ненавидишь всех окрест. Многие тебя жалеют.

Мстислава готова была возразить, но внезапно под окном раздался подозрительный шорох. Через мгновение в окно просунулась чья-то кудрявая голова. Предслава приглушённо вскрикнула, закрыв ладонью рот.

– Не бойся, светлая княжна. То я, Моисей Угрин, – прошептала голова.

Моисей неслышно, с кошачьей ловкостью вспрыгнул на подоконник. Мстислава поднесла к его лицу свечу.

– Чего грязной такой? Одёжка-то вся изодрана, – презрительно усмехнулась Мстислава. – Али печенеги вас с Борисом побили?

– Хуже, госпожа пресветлая. – Моисей с глубоким горестным вздохом опустился на лавку, залпом осушил поданную Предславой кружку с малиновым квасом и начал скорбный рассказ:

– Печенегов так мы и не повстречали. Решили обратно идти. Мимо Переяславля прошли, стали на ночлег на Альте-реке. Шатры, вежи походные расставили. Тут прискакал ко князю Борису из Киева гонец и молвит: княже, отец у тебя умер, а Святополк уселся на его место. Все в Киеве тебя хотят на столе видеть. Не люб киянам Святополк. Ну, Борис в слёзы и отвечает гонцу: не пойду супротив старшего брата. Его, мол, право стол киевский держать. Уехал гонец ни с чем. А Борис собрал нас и говорит: не хочу ратиться более. Идите каждый куда желаете. Ну, почти вся дружина Владимирова и разбрелась. Наш брат средний, Ефрем, в Смоленск подался. Остались возле Бориса мы с Георгием да ещё пара гридней. Вдруг посреди ночи новый гонец скачет. Тайно, от доброхота одного киевского примчал. И говорит: спасайся, княжич. Послал Святополк тебя убить. Сговорил четверых бояр вышгородских на убийство. А имена их: Путша, Еловит, Талец и Ляшко. Сатана – отец им. Скачут уже, коней торопят. И ответил князь Борис: что ж, пускай. Бог Святополку судия! И пошёл Борис к себе в вежу, на колени встал да молитве предался.

– Святоша! – презрительно хмыкнула Мстислава.

Предслава больно ущипнула сестру за локоть и так гневно взглянула на неё, что Мстислава мигом притихла.

– Ну, а на рассвете ворвались в стан наш убивцы, – продолжал Угрин. – Пронзили княжича Бориса копьями, бросили на телегу. Георгий хотел было его защитить, дак его тож… – Моисей всхлипнул. – Мечом рубанул Ляшко, злодей. А после, видит, ожерелье у Георгия на шее, захотел снять, да не возмог. Так голову Георгию отрезал. Мне же брат велел на дерево забраться и схорониться там. А после, говорит, езжай скорее в Киев, княжне Предславе всё, что тут увидел, передай. Вот…

Моисей замолчал. Предслава в ужасе закрыла ладонью лицо.

– Боже, звери какие! И Святополк – изувер экий!

– Что от него ждать? Поди, отца-то тоже он прикончил, – промолвила со злой усмешкой Мстислава. – Вот что, вьюнош, – обратилась она к Моисею. – Упрятаться тебе надо. Сделаем так: бабою тебя нарядим. Млад, усов и брады не отрастил покуда. И станом тонок. За девку без труда сойдёшь. Ступай покуда тихонько ко мне в горницу. Платье те подберём, повой.

Мстислава ухватила отрока за запястье и осторожно, стараясь не шуметь, вышла. Вскоре она воротилась и сказала дрожащей от ужаса сестре:

– Крепись, сестрёнка. Думаю, дело теперь за нами. Знаю, как быть.

– Что же делать? Что мы можем?! – в отчаянии воскликнула Предслава.

– Грамотку мы напишем… ты напишешь, ты грамоте обучена. Ярославу в Новгород. Отец, мол, умер, Борис убит. Собирай, братец, рати, спасай нас от Святополка. На него, на Ярослава, единая надежда.

– Я Позвизду такожде напишу. Хоронился бы от Святополка.

– То после. Ярослава упредить – важней. В общем, так: ты пиши, а я человека сыщу, который до Нова города бы добрался и грамотку нашу передал.

Сестра ушла, а Предслава, сдерживая слёзы нахлынувшего отчаяния, достала из ларя бересту и принялась писалом выводить ровные строчки: «…Отец умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса… Берегись его…»

Внизу начертала: «Сёстры твои Предслава и Мстислава».

Бересту покуда княжна упрятала под подушку, затем разделась и легла. Сон никак не приходил, в темноте Предславе казалось, что кто-то крадётся к её ложу, что она слышит хриплый голос Святополка: «Что, не хошь за Болеслава идти?! Эй, холопы! Путша, Еловит! Придушите её!»

И видит княжна перед собой чёрные, как южная ночь, глаза изменника Володаря.

«Щас содеем, княже!» – слышит она его жаркий шёпот.

«Прочь, прочь, лиходей!» – Предслава вскочила с ложа, зажгла свечу. В светёлке было пусто и тихо, только из смежной каморы доносился громкий храп шляхтинки. Понемногу успокоившись, княжна снова легла.

Стала думать о Георгии. Храбрый был отрок и верность сохранил её отцу и брату, один из немногих. Вспомнила Предслава, как год назад сидели они всю ночь под липами в саду, какие слова говорил ей Георгий, как признавался в любви. Не выдержав, разрыдалась княжна, бурно оросила слезами пуховую подушку. Ей не верилось, что Георгия нет на свете, что его убили, да ещё так жестоко.

«Господи, почему люди столь алчны, корыстолюбивы, бессердечны?! Почему убивают друг друга, не ведая жалости?! Почему столь много среди них таких выродков, как Святополк?! Откуда берутся переветники, подобные Володарю?!» – немо вопрошала Предслава в темноту. Она искала ответы, но найти их не могла. Было страшно и горько.

Утром явился к ней Моисей Угрин, обряженный в цветастый женский саян. Увидев его, Предслава невольно тихонько хохотнула. Смешон и неловок был Моисей в девичьей сряде.

– Сестра твоя передать велела: нашла верного человека. Грамотку давай.

Предслава сунула ему в руки бересту. Моисей поклонился и вышел. Княжна встала перед ставником с иконами, зашептала со слезами на глазах:

– Спаси, Господи! Охрани от ворогов лютых!

Боярину Фёдору Ивещею окружение нового киевского князя Святополка сразу же пришлось не по нраву.

«Одни убивцы, да переветники, да разбойники, да волхвы! Нет, с ними каши не сваришь, – размышлял Фёдор. – А коли на ентих людей Святополк опирается, то не усидеть ему долго на столе. Такие, как Володарь, сего не разумеют. Вот начнись какая заваруха, и те же кóвали да гончары вмиг от Волчьих Хвостов да Горясеров отворотятся! Да и дружинники простые к Ярославу перебегут. Нет, не то, не то в Киеве творится. Надо как ни то подобру-поздорову от вас, лиходеи, подалее убраться».

Самое милое дело – отсидеться бы сейчас в каком дальнем углу, переждать грозовое время. Но куда денешься, если, что ни день, зовут на совет в княжью палату да думают, кого бы следующего из Владимировых доброхотов погубить. Прикончили воеводу Александра, зарезали Бориса и его любимца – Георгия Угрина, на Смядыни под Смоленском убили другого Владимирова сына – Глеба. С ним расправиться послан был Горясер, и из страха перед ним собственный Глебов повар, некий Торчин, на глазах у всех зарезал юного муромского князя кухонным ножом. Вслед за Глебом покончили ещё с одним сыном покойного Крестителя Руси – Святославом Древлянским. Тот, узнав об убиении Бориса, драпанул на запад, к угорским пределам, верно, мыслил укрыться у родичей покойной матушки своей, Мальфриды, но уже в самых Карпатах догнали его посланные Святополком убийцы и закололи ножами, стойно барана. Посылал Святополк своих людей и в Луцк, но Позвизд, видно, был упреждён и вовремя унёс ноги в Полоцк, к своему племяннику Брячиславу. Святополк, сведав о неудаче дела, топал от ярости ногами, ругался на чём свет стоит, брызгал слюной от злобы.

Расстроившись, новоиспечённый киевский владетель стал глушить тоску и злобу вином. Едва не каждый божий день учинял он во дворце пиры, слушал песни слепцов-гусляров, щупал молоденьких рабынь.

«Зря связался с вами», – думал Ивещей, с хмурым видом поглядывая на заливающегося громким смехом Могуту, на облапившего одну из бывших Владимировых рабынь Горясера, на Хвостовну, которая, как всегда, разодетая в дорогой ромейский скарлат, всё норовила сесть поближе к излиха вкусившему вина князю, а добравшись, без стеснения обвивала пухлой белой рукой его худую жилистую шею.

Во время одного из таких шумных пиров и подсел к Ивещею Володарь. Сам он чурался веселья, всё больше пропадал где-то в волостях, исполняя княжеские порученья. Верховодил же всей этой ордою – боярин Фёдор уразумел – Волчий Хвост. Не случайно и дочь его так нагло набивалась Святополку в полюбовницы.

Володарь говорил вполголоса, отрывисто роняя слова, чёрные глаза из-под насупленных бровей смотрели жёстко и упрямо.

– Твой час пробил, боярин… Посылает тя князь… к Ярославу, в Новый город… Последний остался ворог… Дам тебе в подмогу людей… Тихо чтоб…

Ужас пронзил Фёдора, хотел тотчас отвергнуть он Володарево предложение, ответить прямо: «Что я, тать?»

Смолчал, уразумев, что ничего, кроме гибели, прямота эта ему не даст. Сказал так же тихо, едва слышно:

– Будь по-вашему. Когда отъезжать?

– Заутре. И торопи коней. В Смоленске ладья тебя ждать будет.

«Нелюди вы! Связался с вами на свою голову! А всё ить с той ночи началось, когда из плена тя выпустил, ирод! – С горечью и досадой глянул боярин на Володаря. – Что ж, довольно мне в вашей упряжке ходить! Свою голову на плечах имею!»

…Людей своих Фёдор оставил на Ильмене близ устья Волхова, сам же конный рванул наперёд, норовя успеть упредить Ярослава. Когда, запыхавшийся, ввалился в горницу в окружении нескольких оружных нурманов, которые неусыпно охраняли все подступы к князю, то упал на колени перед Ярославом и поведал ему обо всём, что случилось в Киеве.

Ярослав, как оказалось, всё уже знал. Верный человек привёз ему грамоту сестёр. Молодой новгородский владетель сидел молча, кусал усы, на Ивещея он почти и не смотрел, погружённый в свои невесёлые думы. Наконец взмахом руки велел ему встать, строго спросил:

– Мне служить будешь?

– Как же? Для того и пришёл, светлый княже!

– Попутчиков твоих нурманы мои порубают. Ты же возле меня пока останешься. Сотню тебе под начало дам. Но если лукавы слова твои, не надейся сухим из воды выйти. На всякого лиходея, боярин, добрая верёвка всегда отыщется. Помни.

Так поступил боярин Фёдор Ивещей на службу к князю Ярославу. На исходе лета новгородцы на ладьях и посуху выступили на Киев и стали на правом берегу Днепра близ Любеча. Назревала ратная страда.

Взаперти, по существу, не выходя из терема, провела Предслава с сёстрами остаток лета и осень. Приставленная Святополком шляхтинка всё присматривала за нею, не отпуская от себя. От Алёны, которую Святополк отослал в деревню, вестей не было, изредка приходил лишь к Предславе старый учитель её, отец Ферапонт, вместе с ним молились они об избавлении от напастей.

– Ироду сей Святополк подобен! Сколько народу сгубил невинного! А топерича ещё и рать учинил с братом Ярославом! Не скоро, дочка, раны затянутся, долго ещё враны хищные с карканьем глад свой на полях бранных утолять будут! В церкви же ныне разброд и шатанье. Пресвитер Анастас руку Святополка держит, митрополит же Иоанн – на стороне Ярослава. Кажен день его в молитвах в соборе Софии поминает. А Бориса, брата твоего убиенного, в Вышгороде схоронили. Столько люду было! И все плакали.

– Отче, а о Позвизде нет ли весточки? Как он?

– Жив Позвизд. В Полоцке ныне, у братанича твоего Брячислава укрывается. Вот прислали они мне грамотку тайком. Сказывают, в Луцке нечестивый Горясер бесчинствует. Боярина Синька Борича заколол, искал Позвизда, да успел брат твой уйти болотами в Полоцк. Гневался вельми окаянный Горясер, много народу пострадало. Одних секли до полусмерти, другим руки отрубали, третьим очи вынимали. Ох, Божья кара на нас, несчастных! Мало в нас смирения, а гордыни и зла ох как же много скопилось! Вот и выплеснулась злоба человечья! Ты, дочка, молись, молись пуще! Оно, может статься, и минует вборзе время лихое. Погинет Святополк, погинет Горясер и иже[158] с ним, под сенью доброго правителя воссияет Русь наша многострадальная! Тогда и ты замуж пойдёшь за человека доброго, чада народятся.

Предслава плакала, молилась, ночами ей становилось страшно, всё стояли перед ней немигающие чёрные глаза Володаря. В них таилась злоба, было преступление, это были словно бы глаза самого антихриста, явившегося сюда из глубин ада.

Со Святополком Предслава более не желала говорить. Когда пытался он сказать ей что-то, повстречав иной раз в переходах или на гульбище дворца, то Предслава молча отворачивалась и уходила. Святополк бранился, грозил ей, но это не помогало.

Так же точно не замечала более Предслава и Хвостовну. Лишь однажды, когда та слишком уж настойчиво приставала к ней со своими пустыми разговорами, не выдержала и бросила прямо в расплывшееся курносое лицо:

– Вон отсюда! Мразь! Подстилка воровская!

Взвизгнула от злости воеводская дочь, метнулась змеёй вниз по переходу, побежала, верно, жаловаться на несносную гордячку-княжну всесильному родителю.

Но Волчьему Хвосту было не до девичьих разборок. В начале осени собранное кое-как ополчение вместе со Святополковой дружиной и союзными печенегами двинулось навстречу Ярославу в сторону Любеча. В княжеском дворце воцарилась тишина, стихло всё в тревожном ожидании грядущего. Безмолвно было и в бабинце, под замком сидела Владимирова вдова с маленькой дочерью, ярусом выше часами стояла на коленях перед иконами Мстислава, молясь о победе своего брата, в другом крыле зоркая шляхтинка присматривала за Предславой и Анастасией. Кроме Десятинной, княжнам никуда не разрешали отлучаться. Да и куда пойдёшь унылой порой, когда по крышам теремов барабанит дождь, а деревья в саду роняют последнюю листву и стоят обнажённые и серые.

Уже и первый снег срывался с серых туч, падал на землю и тотчас таял, превращаясь в холодные лужи, которые по утрам покрывались тонкой хрустящей под ногами корочкой льда, когда потянулись в Киев первые беженцы из Святополкова ополчения.

Предслава заметила, как предусмотрительная шляхтинка стала наскоро складывать в сундуки рухлядь.

– Что, бежать порешила? – с презрением спрашивала её Предслава. – Не сладки стали киевские харчи?

Полька ничего не отвечала, лишь кривила уста в деланой улыбке.

Вершник в дощатой броне прискакал в детинец рано утром, топот копыт разбудил спавших ещё княжон.

Предслава прильнула к окну. Всадник спешился посреди двора и закричал тонким голосом:

– Открывайте двери! Перемог князь Ярослав Святополкову рать!

Никто уже не охранял княжеских дочерей. Гурьбой побежали они в гридницу, на ходу ловя добрые вести.

Гонец в остроконечном шеломе загородил Предславе дорогу.

– Не узнаёшь, подружка? – Тонкий голос показался княжне хорошо знакомым.

И когда шелом был сорван с головы, а каскад золотистых волос волной скатился по облитым железом плечам, княжна изумлённо воскликнула:

– Майя?! Ты!

Подруги уединились в покоях Предславы. Златогорка сорвала с рук кольчужные рукавицы, отстегнула с пояса меч в ножнах, из голенища сапога достала кривой нож, затем принялась развязывать ремешки на кольчуге.

– Да ты поранена! – Княжна увидела на теле Майи, когда та стянула с плеч нижнюю рубаху, кровавые синяки на груди и животе и рваную рану на боку.

– Да то царапина! На мне, как на собаке, всякая болячка заживает! – рассмеялась Майя.

Предслава, не слушая её, промыла рану тёплой водой и перевязала тряпицей. Пожалела, что не было рядом Алёны – мамка знала толк в целебных травах.

– Не болит? – вопрошала княжна.

– Да нет. – Майя удобно расположилась на лавке.

– Как же ты? Тогда уехала, не попрощалась.

– Недосуг было. Прости уж. Дом продала, коня доброго купила да на Орель тогда рванула, на заставу. Взяли меня к себе ратники удатные. В дозор ночами ходила, в крепости скакала с вестями грозными, несколько раз с печенегами сшибались. Много чего было. А потом весть пришла: князь Владимир умер, а сынов его Святополк одного за другим убивает. Ну я тогда, да и другие ратники, разбрелись посторонь, кто куда. Присоветовали мне в Новый город идти, к Ярославу в войско наняться. Набирает, баяли, князь Ярослав воинов добрых в дружину. Ну, я и порешила… Ярослав мя за парня принял, представь себе. – Златогорка хохотнула. – Потом токмо признал, головой мотнул, молвил: «Ну, девка! Ну, поленица удатная!» Три месяца стояли мы на Днепре, на берегу, а на другом берегу – Святополк с ратью своей. Истосковались, думали, не судьба уж биться, когда нощью вдруг поднял нас князь, велел белыми тряпицами шеломы обвязать, чтоб своих от чужих отличить, да и повёл на ладьях чрез Днепр. В общем, напали мы на рать Святополкову, долго рубились при луне, на рассвете токмо управились с ими. Святополк бежал, сказывают, в Польшу и Володарь-изменник с им вместях. Многих ближников его побили мы. Коницар пал, Могута-разбойник такожде. Волчьего Хвоста живым в камышах взяли, прятался тамо, гад! Ну, князь Ярослав велел его тотчас смерти предать. Илья-храбр о его и меч поганить не восхотел. Кулаком по виску саданул, Хвост и кончился.

– Ужас! Столько убитых! Матери, жёны, дочери плачут, верно, убиваются! – с тяжким вздохом заметила княжна. – Нет в людях милосердия! Одно зло токмо творят!

Златогорка ничего не ответила, лишь зевнула устало.

– Посплю я у тя тут, на лавке. Мочно? – Уловив согласный кивок Предславы, она сняла сапоги и растянулась на крытой бархатом лавке. Княжна заботливо укрыла подругу тёплым покрывалом.

– Да, ещё сказать забыла, – промолвила Майя. – Фёдор-то Ивещей, боярин, с Ярославом нынче. От Святополка ушёл. Да он вроде как в тёмных сих делах не замешан. Принял его братец твой, сотню дал. Добре Фёдор рубился, в первых рядах. Един раз уж занёс надо мною меч Святополков ратник, дак он прямь десницу с мечом и отсёк. В обчем, выручил мя. Я тем же ему ответила. Печенега в спину ткнула, который сзади на его наскочил. Вроде как собратья мы топерича ратные с им, после битвы пили из одной чаши мёд.

– Не верь ему, Майя, – строго изрекла Предслава. – Хитрый он, боярин Ивещей. Батюшка его не любил. Да, ратник он добрый, но как человек скользкий. Выгоду свою всякий раз наперёд чует.

Златогорка вскоре крепко заснула. Предслава подошла к окну. Во двор въезжали ратники, до ушей её доносился весёлый говор.

Княжна сошла в сени. Откуда-то сбоку, напугав её, подскочила шляхтинка, бухнулась в ноги.

– Княжна, дорогая, обереги, защити! Служила тебе, молчала о многом! Знала, что человека одного… юношу прячешь ты в бабьем платье. Никому о том… Ведь знала… – Она рыдала, всхлипывая, у ног Предславы.

– Хорошо, оберегу. Токмо поклянись, что служить мне верно станешь! – строго и сухо сказала княжна.

– Вот тебе крест! – Шляхтинка по-латыни, слева направо, положила крест. – Маткой Боской клянусь!

– Встань тогда с колен, следуй за мной. – Предслава жестом руки увлекла её в гридницу. Там из дальнего угла осторожно выглядывал Моисей Угрин, всё ещё обряженный в сарафан. При виде его и Предслава, и шляхтинка невольно рассмеялись.

– Хватит тебе прятаться! Ступай наверх да в одежонку свою переоблачись! – приказала княжна. – Ты сопроводи! – велела она шляхтинке.

Моисей проворно шмыгнул в дверь. За ним следом, шелестя чёрным платьем грубого сукна, скрылась полька. Оставшись одна, Предслава вздохнула и медленно опустилась на лавку. Моисей напомнил ей о Георгии. Ведь любил её добр молодец, любил!

И верен был до конца Борису, погиб, защищая его! Снова вспомнила Предслава давнюю встречу под липами и горько расплакалась. Такой, рыдающей за столом в горнице, и застал её тихо вошедший Ярослав. Утешать, говорить о чём-то молодой князь не решился, постоял да неслышно вышел обратно в сени, запретив своим гридням тревожить сестру.

Горели церкви и дома. От дыма становилось тяжело дышать. Огонь охватывал новые и новые постройки. Как на грех, поднялся ветер, и лёгкие горящие головешки перелетали с крыши на крышу, разжигая пламя. Бушевал огонь в ремесленных урочищах, захватил строения детинца, перевалил через стены, растёкся по боярским и княжеским теремам. Вмиг вспыхнул деревянный собор Святой Софии, накренилась и рухнула с треском поперёк дороги высокая колокольня. Жалобно прозвенел на прощание серебристый колокольчик.

Предслава с сёстрами укрылись в Десятинной церкви. Стояли на хорах, молились, с мольбой и надеждой всматриваясь в суровые мозаичные лики святых на стенах. Большими глазами, исполненными скорби и участия, взирала на Предславу с высоты Богоматерь Оранта в синем хитоне и пурпурном мафории[159], покрывающем голову и плечи. Богоматерь простирала длани к небесам и молилась за всех за них, грешных, умоляла Божественного Сына Своего о снисхождении, заступалась за слабых, немощных духом людей, Она была как будто бы ближе к людям, чем даже Сам Бог, была участливой, доброй, сострадающей. Так казалось Предславе, и в молитвах своих она чаще всего обращалась именно к Ней.

Когда выходили из врат собора, взвился вдруг перед княжнами огненный смерч. Маленькая Анастасия испуганно прижалась к плечу Предславы.

– Страшно мне, сестрёнка, – призналась она.

Предслава притянула девочку к себе, ласково огладила по покрытой белым платочком голове.

Занялся огнём княжеский терем. Предслава остановилась в нерешительности, не зная, как быть, куда идти. Слуги через окна наскоро выносили тяжёлые кованые сундуки с рухлядью. Люди из дружины Ярослава торопились наверх с вёдрами, тушили разгорающееся пламя. Появилась Майя Златогорка, всё лицо её было в копоти.

– Предслава! – окликнула она княжну. – Князь велел: садитесь с сестрой в возок, выезжайте из Киева! В Вышгород, туда! – Она указала рукой на север. – Отсидитесь тамо! Вишь, горит всё!

В утлый крытый возок влезли впятером: Предслава, Анастасия со своей мамкой, шляхтинка и невесть откуда взявшаяся Хвостовна, которая плакала навзрыд и размазывала по щекам слёзы.

– Сиротку пожалейте! Не гоните её! – с усмешкой крикнула им вслед Златогорка.

Под охраной четверых ратников возок рысью полетел вниз по Боричеву увозу.

– Не попала б головня, не занялась бы крыша огнём. Всем нам тогда погибель. – Предслава поминутно высовывалась в оконце и смотрела наверх.

Слава Христу, пронесло. Кони умчали возок за город, проскакали мимо пристани у Почайны, свернули в сосновый бор у подножия Хоревицы[160], затем, перейдя уже на шаг, неторопливо побрели крутым берегом Днепра.

– Напасти одни на нас, грешных! – шептала Хвостовна. – То рати, то мор, то пожар! Покоя никоего нет!

– Не стони ты! Без тебя тошно! – окоротила её Предслава. – Достойно ся держи, яко боярской дщери подобает.

Хвостовна примолкла, зашмыгала носом, забилась в самый угол возка, подальше от Предславы.

Вышгород широко раскинулся на правом днепровском берегу, на крутом обрывистом склоне. Дубовые стены на мощных земляных валах обрамляли старинный княжеский замок, в котором полсотни лет назад сиживала и откуда правила землёй грозная великая княгиня Ольга, Предславина прабабка. Тын из острых кольев ограждал окольный город, ниже его в разные стороны убегали посадские слободки, состоящие из ветхих мазанок и изб. На самом крутояре виднелась церковь Святого Василия, в которой был поставлен гроб с телом убиенного Бориса.

Всё здесь, в этом словно бы нависшем над гладью Днепра городе, было тихо и размеренно. Совсем не напоминал он Киев с его извечной суетой и многолюдством. На вымолах пестрели ладьи с разноцветными ветрилами – весна на дворе, готовились купцы к плаванию в далёкий Царьград, за море, грузили товар и снаряжение, ничего старались не забыть, не упустить – дальний и опасный путь предстоял им по речным и морским водам.

Над церковью Василия стаями кружили голуби, прыгали перед вратами пугливые воробьи. Убогие нищие и калики перехожие[161] с сумами за плечами кормили их крошками хлеба.

Дворец княгини Ольги, раскинувшийся по соседству с церковью, показался Предславе даже просторнее киевского. И прислуга здесь была работящая, знала своё дело. Перво-наперво молодые женщины велели истопить баню. Мылись втроём: Предслава, Хвостовна и мамка Анастасии, нахлёстывали друг дружку берёзовыми веничками, выбегали из парилки на воздух отдышаться, затем снова окунались в пар.

– Красивая ты, Предслава, – вздыхала Хвостовна. – Тело у тя словно из мрамору выточено. Мне б такое.

Княжна смотрела на её излиха толстый живот, на рыхлое лицо с точечками угрей на вздёрнутом широком носу, и жаль немного становилось боярышню. Хоть и не сказала ничего, но простила Предслава Любаву за поносные речи, понимала: по Святополковой и отцовой указке затеяла та разговор о Болеславе.

…В Вышгороде они провели конец весны и более половины лета. Собирали спелую черешню в саду, баловались на озере охотой на уток, ставили силки на птиц. Хвостовна повсюду сопровождала Предславу. По правде сказать, больше и поговорить-то княжне было не с кем, вот и сошлась она снова с дочерью погибшего воеводы. Шляхтинка тоже отиралась возле девиц, даже из лука пробовала стрелять, правда, стрельба её вызывала у девушек лишь смех. Сами же они умели хорошо управляться с луком, а кроме того, метко бросали короткие сулицы, поражая скачущих в траве зайцев. Вместе с ловчими из местных холопов они ставили капканы на зверя, а един раз даже за оленем в пущу погнались и убили его стрелами. В азарте охоты едва не заблудились, чудом выбрели в окрестное село. Там радушная старостиха вдоволь попотчевала княжну и её спутницу вкусными поджаристыми блинами.

Жизнь вдали от стольного шла размеренно, без волнений и тревог. Отступили куда-то в сторону, покинули на время Предславу мысли о предстоящем замужестве, о Яромире, который, как сказал Святополк, обретался ныне где-то у немцев. Думалось так: придёт срок, настанет час, тогда и поглядим. А пока можно было предаваться ловам, созерцанию лесных красот, смотреть из окон терема на быстротекущий Днепр, за гладью которого прорисовывались те же леса, подёрнутые синеватой дымкой.

В разгар жаркого лета пришла вдруг грамота от Майи.

«В поход идём, на ляхов. Святополк Болеслава сговорил на Русь идти», – коротко сообщала подруга.

И защемило вмиг сердце княжны, вернулись былые тревоги, вспомнились прежние беды.

Засобиралась Предслава обратно в Киев, благо, как говорили, отстроил Ярослав погоревший город, обнёс детинец новыми стенами. Хвостовна отговаривала её, убеждала остаться в Вышгороде.

– Никуда твой Киев не уйдёт. Повоюют, замирятся вборзе. Тако всегда бывает. Не впервой. Сидела бы тихо да покойно.

…Большой отряд вершников нагрянул в Вышгород внезапно. Окованным железом пороком проломили ворота, ворвались в детинец, ринулись ко княжескому дворцу. Мамку Анастасии, которая пыталась, широко расставив руки, защитить любимую воспитанницу, на глазах у Предславы огромный чубатый ратник рубанул наотмашь саблей. На княжон набросились сразу несколько, стали хватать за дорогие суконные одежды, у Предславы с шеи сорвали ожерелье – отцов подарок.

Грозный голос снизу остановил бесчинство. На пороге бабинца возник Володарь в лёгком малиновом плаще, надетом поверх кольчуги, в высокой боярской шапке с меховой опушкой. Лицо его выражало тупое ожесточение, чёрные глаза источали огонь.

При виде его Предслава вздрогнула и заслонила собой младшую сестру.

– Ну вот, княжна Предслава, – промолвил Володарь с кривой злобной ухмылкой. – Не захотела за Болеслава идти по-доброму, приведём силою. Настал час ответить тебе за позор былой!

– Ах ты, волче! – Предслава не узнала своего голоса. – Думашь, победил, осилил?! С жёнками токмо воевать и способен! Падаль ты поганая!

Володарь аж взревел от ярости. Поднял десницу с саблей, замахнулся на неё.

– Что, засечь хочешь? Ну давай же! Что остановился? Боисся?! Болеслав-то, верно, не похвалит тебя! – Уста Предславы тронула лёгкая, полная презрения усмешка.

Володарь с лязгом вбросил саблю в сафьяновые ножны.

– Обеих княжон взять под стражу! И глядите у меня, чтоб ни един волос с их голов не упал! Убью за нерадение! – свирепо прорычал он.

Грубые руки потащили яростно упирающуюся Предславу и Анастасию, которая громко плакала и кричала от страха, вниз по дощатой лестнице. Следом за ними спешила шляхтинка. На дворе Предслава с ужасом и отвращением увидела, как один из ратных под дружный гогот остальных валит на траву и раздвигает ноги отчаянно сопротивляющейся Хвостовне.

Закрыв ладонями лицо, Предслава бессильно повалилась в возок, куда её отвели воины.

– Трогаем! – раздался за спиной приказ Володаря.

Лошади рванули в галоп.

В киевском детинце царили суета и шум. По двору разъезжали конные ляхи в начищенных до блеска доспехах, у некоторых за плечами колыхалось нечто наподобие крыльев. Головные уборы шляхтичей обильно украшали перья. Ржали лошади, из поварен доносился терпкий запах готовящихся яств. Прямо посреди двора накрывали дорогими разноцветными скатертями широкие столы. Рекой лилось вино, многие ляхи были уже с утра во хмелю.

Совсем другая картина представала взору, когда с высоты Фроловской горы открывался вид на Подол и ремественные урочища. Там высились лишь чёрные остовы печей, над которыми кружило хищное вороньё, да кое-где в утлых полуземлянках, сооружённых на скорую руку, чуялось осторожное людское шевеленье.

Только успел князь Ярослав отстроить город после пожара, как нагрянули на Киев орды печенегов. Слава Богу, степняков удалось отбить, хотя сеча кипела даже в самом городе, на том месте, где до пожара высился деревянный собор Святой Софии. Едва отогнали печенегов, едва зализали кияне раны, едва началась налаживаться какая-никакая мирная жизнь, как на западных рубежах появились ляхи, подстрекаемые к нападению братоубийцей Святополком. В бою с ними на берегу Буга Ярослав был разгромлен и ушёл с остатками дружины в Новгород, набирать новое воинство. Гордые спесивые ляхи в середине августа вступили в Киев. Навстречу им с золотым крестом в руке вышел во главе клира епископ Анастас Корсунянин. Так началась на Руси новая тяжкая пора. Казалось, нет конца кровопролитию и бедам.

…Князь польский Болеслав, высокий, черноволосый, с огромным животом и одутловатым румяным лицом, на котором выделялись густые вытянутые в стрелки усы с напомаженными кончиками, облачённый в долгий пурпурный кафтан с золочёными пуговицами и узорочьем по вороту и рукавам, в пурпурной парчовой шапке и востроносых сапогах, уперев руки в бока, встречал бледную Предславу на всходе дворца.

– Вот и невеста наша прибыла! – объявил он во всеуслышанье и громко расхохотался.

– Слава, слава князю Болеславу! – прокричал подвыпивший косматый лях.

– Слава! Слава! – раздавалось отовсюду.

Под охраной вооружённых длинными секирами воинов Предславу и Анастасию провели в терем, перестроенный после недавнего пожара и мало напоминающий теперь прежние Владимировы хоромы.

Шляхтинку оставили при княжнах, и хотя бы это было хорошо.

Едва только они устроились в свежепобелённых палатах, в которых ещё стоял свежий запах древесины, как явился взбудораженный, нервно потирающий руки Святополк.

– Вот, Предслава, помог мне тестюшко в Киев воротиться, на место моё законное, – забормотал он скороговоркой, вымученно улыбаясь. – Установим теперь на Руси мир и тишину. А ты уж Болеславу не отказывай, не гневи его. Он тебя королевою содеет.

– Ты! – У Предславы не хватало слов от возмущения. – Князь ты или холоп, прислужник Болеславов?! Гляжу, восполз высоко! Сестру готов отдать на поруганье! Да что там сестру – землю свою готов продать! Вот что, Святополче! Слов иных не найду, одно скажу те: не усидишь ты в Киеве, ежели в ногах у иноземца на брюхе валяться будешь! Не бывало николи на Руси князей таковых. Ты отца свово, деда вспомни! Стыдно, Святополк!

Она резко отвернула голову. Пристыжённый Святополк, со вздохом втянув голову в плечи, поспешил удалиться.

– Здорово ты его! – восхищённо промолвила Анастасия.

Предслава со слабой улыбкой потрепала её по щеке.

– Ничего, детонька! Молиться будем, схлынет, пройдёт беда тяжкая.

На пороге покоя возникла шляхтинка. Всё тело её пробивала дрожь.

– Княжна, тебя круль Болеслав требует.

– Вот как? Требует? Что ж, выйду. Приоденусь вот токмо, – сухо ответила ей Предслава.

…В палате, освещённой толстыми восковыми свечами в канделябрах, было светло и тепло. Предслава, сев на скамью, вопросительно воззрилась на польского князя, который грузно поднялся навстречу ей из-за стола.

– Слушаю тебя, – сказала княжна.

Она внезапно увидела на ставнике женский портрет в полный рост. Красивая молодая девушка в пурпуре смотрела с холста, и в чертах её Предслава без труда узнала себя.

– Вот, княгиня Предслава, позвал тебя, – начал Болеслав.

Непривычное обращение «княгиня» неприятно резануло слух.

– Долгая у нас с тобою толковня, – продолжал тем часом толстый лях.

Он заходил по палате, и в такт его движениям колыхался под ромейской хламидой с грифонами[162] в круглых медальонах огромный живот. Затрепетали на стене язычки свечного пламени.

– Отвергла ты сватовство моё, тогда ещё, при Владимире. Не обижаюсь. Сам виноват. Не того человека, видно, послом направил. Понимаю. Но отца твоего давно на свете нет. А Володаря, если только пожелаешь, завтра же за все те беды, которые он тебе причинил, головы лишу. Повешу, как разбойника, на древе. За мной не станется.

– Не хочу об этом говорить. Что было, то было. Володарь – да, разбойник. Но куда больший разбойник – тот, кто непрошеным в чужой дом вламывается и крушит там всё, яко медведь дикий, – возразила Предслава неожиданно спокойным и твёрдым голосом.

– Меня сим медведем почитаешь? Добре! – Болеслав вдруг расхохотался. – Ну, княжна! – Он восхищённо потряс черноволосой головой. – Знал, сказывали мне про строптивость твою, но таких речей, право слово, не ждал от тя. Ну, да не обижаюсь. Не ведаешь ты многого. Вот я тебе растолкую, кто я таков и зачем сюда прибыл. – Он тяжело вздохнул, затем словно бы нехотя погрузил нелёгкое тело своё обратно на скамью, сел напротив Предславы, заговорил снова. – Мечта у меня, светлая княжна: в единый кулак собрать все народы, все земли славянские. Были ить когда-то едины славяне. Почитай летописи старинные, те, кои не христианскими святошами писаны, а прежними нашими летописцами. Много чего доброго сведаешь. Обры да угры разделили нас. Тако вот и живём, каждый врозь, немцам, варягам да ромеям кланяемся в пояс. А то и на коленях стоим, поклоны чужеземцам кладём. Доколе?! Пора, княжна, пора, ясынька моя ненаглядная, невеста моя золотая, собирать земли славянские. Чтоб на месте Польши, Руси, Хорватии, Мазовии, Чехии единая Великая Славония простиралась. Для того я тут ныне. Не рушить пришёл, но возводить здание великое! А ты, милая… Хочу царицей тебя видеть. Достойна еси сидеть со мною рядом на стольце высоком, яко Ольга, прабабка твоя, яко Драгомира[163] Богемская. Ум в тебе и красота неописуемая. Не насильником пришёл я в дом твой, но мечту, великую мечту принёс сюда! Стань же супругою моею, светлая княжна!

– Красны речи твои, – дождавшись, когда Болеслав замолчит, ответила ему Предслава. – Да токмо мечта твоя – химера!

– Как отмолвила?! – Болеслав снова вскочил на ноги.

– В облаках витаешь ты, а под стопами своими не зришь ничтоже[164]. – Нимало не смутясь, а наоборот, возвысив голос, продолжала княжна. – О каком единстве говоришь тут? Силою Прагу взял, дак выгнали тебя оттудова! Бежал сам, воинов своих бросил!

– Не напоминай! – с угрозой в голосе рявкнул лях.

– А лютичи с чехами как супротив тебя шли, не помнишь? С немцами вместях?

– Они – предатели, изменники делу великому.

– И что ж ты за Славонию такую создать вознамерился? На чём единство сей державы зиждиться будет? На преступлении, на крови? Было такое, читали, и про Ниневию[165], и про Рим Древний.

– Я – христианин, – недовольно проворчал Болеслав.

– В латинство ты свой народ обратил. А ну как не захотят лютичи те же, да и на Руси тож людины под латинским крестом ходить, римскому папе подчиняться да слушать, как попы твои по-латыни сюсюкают?! И тогда что, опять реки крови проливать? Отец мой не так поступал.

– Про отца свово молчи! Али напомнить, как мать он твою силою взял али как вятичей[166] да радимичей[167] мечом к земле пригнул?!

– Крестился отец в православную веру и всю Русь окрестил. Не та ныне стала Русь, что была ранее. Везде, всюду церкви стоят, люди Богу Истинному молятся. Вот где оно – единство. В вере!

– Ну, девка! – изумился Болеслав. – Не знал я, что ты столь умна. Мне с мужами толковать легче. Да тебя и не переспоришь.

– И нечего спорить тут. Пришёл ты ворогом к нам, не другом.

– Епископ ваш Анастас с крестом меня встречал, с хлебом-солью.

– Не все такие, как Анастас, переметчики. Есть и иерееев добрых немало, и мирского люду.

– А я вот такое скажу. – Болеслав, упёршись руками о стол, наклонился вперёд и грозной горою навис над Предславой. – Отец твой неправедно сотворил, крестив Русь в веру греческую. Не истинна та вера.

– Что ж мы, о вере ещё спорить почнём? – грустно усмехнулась княжна.

– Не о том я. Мне вот вера латинская нужна, чтоб корону получить, чтоб на равных быть с императорами и королями, чтоб не почитали меня дикарём в порубежных странах. Тако легче и соузы крепить, и торговые дела налаживать. Отец твой, думаю, о том же мыслил. Только ошибся он, на Ромею глядючи. А простой люд, – Болеслав брезгливо передёрнул плечами, – он своим, языческим богам в пущах как молился, так и молится.

– Что ж, вера, по-твоему, кафтан, который переменить завсегда мочно? – удивилась Предслава. – Глупость еси.

– Глупость! – Болеслав вспыхнул. – Да как смеешь изрекать такое! Девчонка сопливая! Вот что! Хватит, наспорились с тобою вдоволь! Аж пот прошиб! – Он стукнул кулаком по столу. – В общем, так: выходи за меня! Нынче же! А кто тамо из нас прав, после поглядим!

– За другого сосватана, – напомнила ему Предслава.

– Се за кого ж?! За Яромира, что ль, прислужника немецкого?! Да стоит мне хоть един раз цыкнуть, на коленях он ко мне приползёт и тебя мне отдаст! Не знаешь его. – Внезапно переменив тон, Болеслав приложил длань к сердцу. – Да ну его к бесу, Яромира! Люба ты мне, голубушка! Вон, видишь, портрет твой всюду с собой вожу, гляжу не нагляжусь. А как потолковали с тобой, ещё сильней полюбил. За ум твой, за норов. Я норовистых люблю.

– Вот и люби. Но от меня отстань. Не пойду по доброй воле. Сказала уже. И не о чем баять нам более.

Предслава поднялась с лавки и повернулась уйти.

Лях набросился на неё сзади, повернул к себе лицом, повалил обратно на лавку, с яростью впился устами в тонкую лебяжью шею.

– Не отпущу! Моя ты! – хрипел он.

Предслава отбивалась, ударяла кулачками его в грудь, но Болеслав, как дикий зверь, рвал на ней одежды, вне себя от страстного желания, от овладевшей всем существом звериной похоти.

Предслава кричала, плакала, изодрала ему в кровь щеку, а он молчал, лишь рычал, как медведь. Опрокинул княжну на лавку, раздвинул ей ноги, а потом она почувствовала, как что-то большое и твёрдое входит в её тело, разрывая покров девственности, тот, который любая девушка стремится оберечь до замужества. Была боль, было ощущение страшного позора, хотелось вырваться, броситься к окну и прыгнуть вниз, во двор, расшибиться до смерти, уйти из этого жестокого ненавистного мира с его жгучими низменными страстями, с его стыдом, стать бесплотным ангелом или птицей в небе, чтобы парить там и не видеть, не чувствовать, не знать более всего этого ужаса.

Но сил не было, она лежала на лавке и тихо плакала, растерзанная, уничтоженная, опозоренная. Болеслав, как схлынул приступ похоти, начал извиняться, говорил опять что-то о любви, о портрете, она не слушала, только отталкивала его пухлые руки и молча смотрела на него широко раскрытыми, исполненными ужаса и ненависти глазами.

Глаза эти польский князь Болеслав запомнил на всю жизнь.

Боярин Фёдор Ивещей в битве на Буге близ Берестья едва не погиб. Вместе с поражённым копьём конём он рухнул наземь, запутался в стременах и чудом не был затоптан польскими вершниками. Сражения, впрочем, по сути, и не случилось, Ярославовы новгородцы и варяги сразу как-то дружно подались неожиданному натиску ляхов и обратились в бег. Разгром был полный, много вёрст гнали остатки Ярославова воинства спесивые победители. Когда мало-помалу ратные отхлынули в сторону от места, где лежал со своим скакуном Ивещей, он осторожно шевельнулся, выпростал ногу из-под крупа павшего коня, прислушался и неслышно приподнялся. Рядом догорали остатки разведённого поутру русами костра. Неподалёку, у поворота дороги, притулился к берегу Буга небольшой лесок. Туда Ивещей и рванул, кляня себя и князя Ярослава за неудачливость. У самой опушки наткнулся он внезапно на запряжённую двумя лошадьми покорёженную телегу. Умелыми движениями рук боярин выпряг недовольно ржавших скакунов, вскочил на одного из них, ударил боднями по бокам, крикнув: «Пошла!», и поскакал охлюпкой, без седла, стойно поганый печенег, вдоль реки. Старался умчать подальше от поля брани, от ляхов, которые плотными рядами ушли по Киевской дороге. Это Ивещей понял, увидев на шляхе ископыть[168].

Вдруг он услыхал в густой высокой траве на крутояре у опушки чей-то протяжный стон. Заметил лежащего на спине воина. Спешился, хотел было ударить мечом, сократить мучения несчастного. Да и куда ему деваться с раненым – далеко не ускачешь, попадёшь в полон к ляхам – там обоим им пропадать. Уже вынул меч из ножен, нагнулся над стонущим воином, но вдруг знакомым показалась ему проломленная на груди дощатая бронь и шелом с наносником.

– Майя, ты?! – узнал Ивещей удалую поленицу-богатырку.

– Боярин Фёдор! – Уста раненой девушки тронула слабая улыбка. – Кончаюсь я, помираю! Копьё вражье насквозь прободило!

Она снова застонала. Ивещей развязал ремешки, осторожно снял с неё бронь. Рана, воистину, оказалась страшной, вся рубашка девушки была в крови.

«Кажись, кишки выворотило!» – Боярин осторожно поднял Майю, взял её на руки и спустился к берегу Буга.

Он долго промывал рану чистой водой. Майя, закусив губы, терпела, когда он вытаскивал из её живота обломок вражьего копья.

Девушка тяжело, с надрывом, дышала. Ивещей сидел с ней рядом и почему-то забывал в эти тягостные часы, что рядом – ляхи, что надо ему бежать, не вспоминал про былые свои хитрости и переветы. Впрочем, всё это – он чувствовал – к нему ещё вернётся.

В сумерках, оставив раненую, боярин снова поднялся на яр и отыскал вскоре небольшую деревушку, которую, видно, ляхи не заметили и проскочили стороной. Майю вместе с мужиками Ивещей погрузил на телегу. Когда доставили раненую в одну из изб, сказал старухе-знахарке:

– Вот тебе, бабка, пенязи. Коли выживет наша поленица, она тебя отблагодарит. А коли помрёт, схороните у себя на погосте.

Не дожидаясь утра, ускакал боярин в сторону Киева. Дорогой, как ехал, думалось с досадой:

«Зря я за сего Ярослава уцепился. На рати некрепок. Надо ко Святополку вертаться. Скажу: под Новым городом полонили меня тогда».

В стольном Ивещей первым делом попытался отыскать Володаря, но найти его не смог. Тогда явился в Десятинную церковь, к епископу Анастасу.

Бывший Владимиров любимец, в шёлковой лиловой рясе и клобуке[169] с окрылиями, важный, опирающийся при ходьбе на посох с ликами святых, с панагией[170] и большим золотым крестом на груди, весь был исполнен надменности и самодовольства.

– Ты бы, святой отец, замолвил обо мне словечко перед князем Святополком. Мол, верен тебе, неволею у Ярослава оказался.

– Молиться тебе надо более, заблудшая твоя душа, – важно, словно с амвона говорил, ронял в ответ слова Анастас. – Грешен ты, боярин. Вижу, кривы пути-дорожки твои. От одного князя ко другому бегаешь. Не годится тако. Кто ж не знает, как под Любечем ратников князя Святополка ты сёк?

– Дак не по своей же воле. – Ивещей от деланого умиления едва не пустил слезу. – Отобрал бы у меня Ярослав волости…

– Вот! – изрёк, подняв вверх перст, епископ. – Волости! Корыстолюбив ты, сын. Юдоль земная, помыслы грешные овладели душою твоею! Вот оно! А ты к Господу возопи, колена пред иконами преклони, слезу оброни, о высоком, о вечном помысли! Что там богатство? Что ценности?

Понял Ивещей, что кроется за словами Анастаса. Ответил коротко:

– Еже поможешь, отче, двадцать гривен дам на церковное устроение!

Анастас виду не подал, кивнул токмо:

– Вижу, что ты, боярин, воистину полон искреннего раскаяния. На богоугодное дело гривны жалеть не следует.

На том они расстались, и вскоре уже сидел боярин Фёдор Ивещей в княжеской думной палате в первом ряду. С Володарем, правда, былой дружбы не наладилось, холодно встретил его нынешний краковский кастелян, заметил лишь, усмехнув криво, когда повстречались единожды в переходах дворца:

– Всё бегаешь, боярин, всё переветничаешь.

– Кто б баял, – угрюмо пробормотал в ответ Ивещей, зло осклабясь.

На этом короткий их разговор и окончился. Разошлись друзья-вороги, и каждый стал помышлять о себе.

…Без малого три месяца стояли ляшские ратники в Киеве. Союзников своих – немцев, которых дал ему в помощь король Генрих, и венгров – Болеслав отпустил домой, а своих воинов определил на постой по русским городам – во Вручий[171], в Любеч, в Переяславль, в Белгород направлены были отряды поляков, которые без стеснения грабили мирных жителей, отбирая у них последнее добро и скот. То же самое творилось и в Киеве. Когда же вновь посаженный на стол Святополк принялся жаловаться тестю о притеснениях, Болеслав не стал его даже слушать. Вообще он распоряжался в Киеве сам, Святополка же держал за какого кастеляна или посадника. В спеси своей и чванливости не замечал польский властитель злобных чёрных очей зятя. И как оказалось, зря.

Фёдора князь Святополк вызвал к себе внезапно поздно вечером. Сидели вдвоём при свете лучины в одной из маленьких камор дворца, пили холодный пенистый ол, думали, как быть.

– Совсем обнаглел проклятый лях, – жаловался Святополк. – Бесчинства одни творит. До того дошло, что в Любече простой люд поднялся, нощью всех ляхов, коих туда на постой определили, перерезал, яко кур. Вот думаю, ума не приложу, как от ляхов нам избавиться. Может, посоветуешь что? Опытен ты, боярин. Как бы нам сделать, чтоб утёк тестюшко мой в свою Польшу болотную?

И присоветовал ему шепотком лукавый Ивещей:

– Тут и думать особо нечего. Как в Любече, так надо… чтоб везде было. И в Белгороде, и во Вручии, и в Родне. И в Киеве самом. Испугается тогда Болеслав, уберётся подобру-поздорову.

– Что, опять убийства, кровь?! – ужаснулся Святополк.

«А когда братьев убивал, не кровь была рази?!» – хотел ответить ему боярин, но удержался. Сказал по-иному:

– Что делать? Коли такое творят…

– Тогда учини, слышь, Фёдор, учини в Киеве резню! Пускай кровь ляшская рекою польётся! А я в иные грады тотчас людей пошлю! – Глаза Святополка вспыхнули, заблестели огоньками.

Что-то волчье, нечеловеческое виделось в выражении его вытянутого лица, обрамлённого долгими пепельными волосами.

«Господи, прости! Из ума он, что ль, выжил?!» – Фёдор с опаской, искоса посматривал на собеседника. Наконец, решившись, промолвил:

– Я содею. Токмо, княже, на всё ить гривны надобны. Ну, чтоб людишек нанять нужных.

– Сколько? – нетерпеливо вопросил князь.

– Сто гривен.

– Получишь, боярин. Хоть тотчас. Токмо дело спроворь. Вельми тебя прошу! Тошно мне тестево нахальство терпеть!

…Наутро заявился Фёдор Ивещей в дом покойного воеводы Волчьего Хвоста. Отыскал в верхних палатах Любаву, всё такую же ленивую, рыхлую, с синяками под глазами. Опустилась в последнее время Хвостовна, стала пить, днями не выходила из терема.

– Кто тебя сильничал, ведаешь? – мрачно спросил Ивещей.

– Ведаю, – просто ответила Хвостовна. – С Володарем были там.

– Пришла пора отплатить тебе за позор. Ввечеру созовёшь сотников ляшских, кои на Подоле и на княжом дворе столуются, к себе в хоромы. Вели прибрать здесь всё, почистить. А как соберутся, как выпьют излиха, так наверху в светлице факел зажги. И беги тотчас подале, упрячься где до утра, а на рассвете из Киева выезжай. И не отчаивайся. Князь Святополк тя не обидит. Первой боярыней станешь, как в прежние времена.

Он лукаво подмигнул боярышне. Ошеломлённая внезапным предложением Хвостовна ответила ему слабой улыбкой.

Не помогало ничего: ни гнев, ни жестокие расправы. Каждый день князь Болеслав недосчитывался людей. Находили польских ратников убитыми прямо на улицах Киева или в придорожных корчмах. То же самое творилось во Вручии, в Любече, в Родне.

Терпение Болеслава лопнуло, когда нощью в хоромах покойного воеводы Волчьего Хвоста во время пира неизвестные люди в булатных личинах перерезали, словно баранов, его лучших сотников. Лишь один остался жив, выскочил через окно из верхнего жила во двор. Совокупив последние силы, дополз рано утром до крыльца княжеского дворца, весь израненный и переломанный. Промолвил, изнемогая от боли:

– Князь! Русы… Нощью вломились. Искрошили нас. Князь… Уходить… надо… погинем все.

Уронил буйную чубатую голову бравый сотник на мраморные ступени крыльца, испустил дух. И стоя над бездыханным телом, сжимал в бессилии Болеслав пудовые кулаки.

Бросился во главе оружного отряда в воеводский дом, перевернул там всё вверх дном – никого. Искал хозяйку, дочь Волчьего Хвоста Любаву, но как сквозь землю провалилась гулевая девица. Тогда, молнией метнувшись обратно во дворец, вызвал к себе зятя и наорал на него:

– Думал я, русы ваши – рыцари! А они, стойно тати, людей моих по ночам режут!

Посмотрел на воровато отводящего взор в сторону Святополка, заподозрил вдруг, почуял неладное, начал догадываться, чьих рук вчерашнее дело, грохнул кулаком по столу.

– Ты, ты се кровопролитье учинил! Окаянным не зря тя на Руси кличут! Всех продать готов! Стол киевский – вот что тя влечёт, что манит! Зря я дщерь свою сгубил, за тя выдав! Зря шляхтичей погубил, твоих советов наслушавшись!

– Брось, брось, князь! – Святополк испуганно попятился. – Ни при чём я тут. Да рази ж осмелился б?! Ты что?!

Он дрожал от страха и в недоумении разводил руками.

Болеслав брезгливо, с презрением посмотрел на него и смачно сплюнул.

– Тьфу, падаль! Связался с вами! Вот что! Управляйся отныне сам с братом своим. А я отсель ухожу! Не хочу боле, чтоб людей моих верных убивали!

Он вышел из горницы, с такой силой грохнув дверью, что та слетела с петель.

Предславу, Мстиславу, Анастасию и вдову Владимира Адельгейду с дочерью Болеслав приказал вместе со всем их добром усадить в возок и отвезти в Краков. Охрану их поручил Володарю, который только недавно воротился со степной границы, где успел заключить союз с давними своими друзьями – печенегами. А ещё вместе с польским войском отправился в Польшу Анастас. Предав первое своё отечество – Херсонес, предавал он теперь и второе. Болеслав милостиво поручил Анастасу быть хранителем княжеской казны. Вообще, из Киева вывозил польский князь несметные богатства – одних золотых потиров, крестов, драгоценностей было столько, что можно было на них не один год кормить всю Польшу. Кроме того, везли поляки множество пленных, которых связывали, по обычаю степняков, в длинные цепи верёвками и арканами. Некоторым, наиболее буйным, чтобы не смогли по дороге убежать, подрезали на ногах жилы.

Стон, плач стоял по Русской земле. Всюду было одно и то же: сожжённые сёла, города в руинах, трупы на шляхах, где проходила война.

Уже перед самым отъездом схватили двое ляхов на Подоле одного подозрительного подростка. Притащили его к Болеславу, поставили на колени.

– Кто таков?! – грозно вопрошал польский владетель. – Отвечай! Почто у торгашей на вымолах обо мне выпытывал?! А ну, отмолви! Аль тотчас повешу на древе! Кто еси?!

Вмешался Володарь.

– Моисей то, Угрин, светлый круль. Признал я сию вражину. Не иначе, Ярославом подослан вынюхивать. Одно время он в бабье платье рядился и в тереме княжом тайны выведывал. Вели ему башку с плеч снять.

– Больно борз! – прикрикнул на Володаря Болеслав. – Распустились! Ишь! Всё бы им головы сымать! Беру сего отрока с собой в Краков! А тамо поглядим!

Моисея, связав, швырнули в одну из телег, наполненных оборванными жалкими пленниками…

В солнечное осеннее утро, когда осыпалась с дерев жухлая жёлтая листва, а воздух был прозрачен и веял прохладой, тронулась из Киева в дальний путь длинная вереница обозов. Предслава с сёстрами выглядывала из окна возка, но, кроме ощетиненных копий да злобной рожи Володаря, что-то громко кричавшего, ничего она не видела. Неожиданным и тягостным получилось её расставание с родиной. Ком стоял в горле, княжна держалась, не давала волю слезам.

Временами овладевало ею ожесточение, хотелось вырваться, убежать, а потом отомстить Болеславу. Думалось порой – отдаться ему притворно, как мать отцу, а потом, среди ночи, ножом… У матери не вышло, так у дочери получится… Но нет, эту мысль Предслава отвергла… Не так она отомстит… А как? Ей хотелось, чтобы испил до конца Болеслав чашу горестного краха своих надежд о Великой Славонии. Эта самая Славония сидела у поруганной княжны в ушах, в голове, словно проходила насквозь через всё её тело. Пусть поймёт он сперва, насильник и погубитель, сколь бредова мечта его, сколь ничтожен он, пытаясь мечом соединить несоединяемое. И ещё Предслава хотела стать сильной, нет, её не согнёт ни плен, ни насмешки, ни иные напасти. В сердце её – Бог, Всепрощающий, но и Справедливый, Он один будет ей опорой и помощью в тяжкие часы. С тем и ехала в Польшу – с жаждой борьбы за себя, за своих близких, за своё будущее и вместе с тем со смирением, с пониманием того, что без Вышней Господней воли ничего ей не сотворить, ничего не решить. Впереди были жаркие молитвы, был долгий и сложный путь по извилистым дорогам бытия.

К берегу многоструйной Двины, несущей воды к далёкому Варяжскому морю, с вала Полоцкой твердыни вёл крутой спуск. По правую руку впадала в Двину узким устьем маленькая Полота, а за ней далеко на запад простёрся посад с бревенчатыми избами и усадьбами, разбросанными вдоль дорог и вымощенных досками кривых улочек. Посад этот, названный Заполотьем, соединяли с детинцем и окольным градом несколько деревянных мостов. Как раз напротив крепостных стен от Двины отделяется небольшой рукав, который вскоре вновь тихо и мирно вливается в реку, образуя округлый песчаный остров, густо поросший зеленью. Даже дубы и те прижились на этом островке, широко разбросали они свои ветви, а над самой гладью речной низко склонились к воде плакучие ивы. И зверь лесной, случалось, забредал на сей остров в поисках пищи, един раз как-то видели там люди даже медведя, кормящегося сладкой малиной в густых непролазных зарослях чапыжника[172].

На острове некий инок вырыл в земле небольшую пещерку и там в одиночестве, вдали от мирской суеты предавался беседе с Богом. Поначалу ничто не нарушало покой монашка, но вскоре явились на остров на длинных ладьях-драккарах[173] нурманы. Приплыли из Свитьода[174], держали путь в дальние страны в поисках лёгкой и богатой добычи. Полочане нурманов у себя не приняли, велели им остановиться подальше от городских стен. Знали хорошо буйный норов иноземцев, молящихся страшному кровавому богу войны Одину.

Но нашёлся, по всему видать, человек, не убоявшийся нурманской свирепости. Держа под уздцы смирного солового иноходца, спустился он к берегу Двины, оставил коня на берегу на попечение некоего подростка, сел в утлый чёлн и быстро и умело загрёб вёслами.

Мало кто узнал бы в смуглом загорелом молодце с непокорно вьющейся копной иссиня-чёрных волос, в шапке с опушкой куньего меха, в лёгком синем зипуне, наброшенном на плечи поверх рубахи с вышитым воротом, одного из сынов покойного князя Владимира – Позвизда. Год минул, как бежал он из Луцка в Полоцк к своему племяннику Брячиславу. С той поры терпеливо ждал Позвизд, когда же удастся ему воротиться обратно на княжение.

Чёлн упёрся в прибрежный песок. Позвизд оставил вёсла, подтащил его к берегу, после чего обратил взор на нескольких обступивших его нурманов. Все как один были рослы, светловолосы, один из них, с большим кольцом в ухе, был наголо брит. У всех за поясами торчали ножи, двое держали в руках огромные двуручные секиры.

«Воины добрые», – оценил их Позвизд, выбравшись на песок.

Спросил по-русски, хотя разумел и по-свейски, правда, не особенно хорошо:

– Хочу видеть вашего старшего. Кто он, не знаю: ярл, конунг.

Один из нурманов, знавший, видно, славянскую молвь, ответил нехотя:

– А кто ты такой? Кем послан? Что тебе до нашего предводителя?

– Хочу предложить одно дело. А сам я – Позвизд, сын князя Владимира.

– О, кназ Вальдемар! – уважительно протянул нурман.

– Говоришь, его сын? – недоверчиво взглянул на Позвизда другой воин.

– Приведём его к нашей королеве. Она разберётся, – сказал третий.

Позвизд удивился. Из разговора нурманов до него дошло, что заправляет здесь некая королева.

Его провели в большой шатёр, расставленный под раскидистым толстоствольным дубом. Светлокосая служанка шмыгнула за войлочную стенку.

Посреди шатра на кошмах сидела довольно молодая ещё красивая женщина, белокурая, со светлыми синими глазами и породистым носом с едва приметной горбинкой. Подбородок её был твёрд и упрям, на щеке виднелся небольшой рубец. Волосы королевы ниспадали сзади на плечи неровными прядями, видно, она недавно обрезала их ножом. На голове у неё красовался золотой обруч, украшенный на лбу и на висках большими кольцами, в ушах блестели серебряные серьги с красными самоцветами. В шатре было прохладно, и нурманка поверх рубахи набросила на плечи дорогую горностаевую мантию. Рядом с королевой на кошме лежал меч в обшитых сафьяном ножнах.

– Садись, – указала она Позвизду на место против себя. – Говори, зачем приплыл. Я, Астрида, внучка викинга Скоглара, славного морским разбоем, дочь Эрика Свейского, властительница Готланда, спрашиваю тебя, юноша.

У Позвизда по спине пробежали мурашки.

«Астрида! Легендарная Астрида Сторрада! Та самая, о коей песни слагают заезжие гусляры! Жестокая беспощадная язычница! Она Всеволода, брата моего, сожгла во дворце вместе с прочими женихами!» – Молодой князь было смешался, уже и пожалел о том, что явился сюда, в нурманский стан, но взял себя в руки.

Подумал, немного даже насмехаясь над самим собой: «Я ж не в женихи ей набиваться пришёл».

Заговорил твёрдо, как подобает сыну Владимира Крестителя, правда, порой мешая свейские и славянские слова:

– Моё имя – Позвизд. Я – младший сын конунга Вальдемара. Моё владение – город Луцк. Это на Волыни, к югу отсюда. Мой старший брат Святополк выгнал меня из моего удела. Второй год я живу здесь, в Полоцке. Хочу вернуть свою волость. Приехал к тебе, гордая королева. Если поможешь мне снова сесть в Луцке, не пожалею богатства.

– И сколько дашь?

– Унцию серебра в месяц. На каждого ратника. Половину дам тотчас, как подпишем договор.

– Полторы, – потребовала Астрида. – А мне – три унции.

– У меня нет столько, – признался Позвизд. – Для тебя найду и четыре, но для воинов – не более одной.

Астрида, приставив палец к подбородку, задумалась.

– Не забывай про военные трофеи, про добычу, пленников, – напомнил ей Позвизд.

– Но путь до Луцка нелёгок, – после недолгого молчания заметила королева. – Речные дороги тяжелы для больших судов. И потом – нам предстоит часть пути преодолеть посуху. Ладьи надо тащить волоком.

– Волоком нам предстоит малая часть пути, от Двины до Усвяти. Дальше поплывём по большим рекам: сначала по Днепру, потом по Припяти. И оттуда на Стырь.

– Тебя не обманешь, князь. Умеешь убеждать. – Астрида внезапно засмеялась. – Хорошо, я согласна на твои условия. Завтра я прибуду к тебе в Полоцк с двумя начальниками ладей. Тогда мы и договоримся окончательно. А сегодня… Ты пьёшь ол, князь?

– Нет, только чистую ключевую воду и квас.

– Впервые вижу такого человека, тем более – князя, – удивилась нурманка. – Ведь хмель горячит кровь перед боем.

– Зато мешает в час схватки думать, куда бы больнее ударить врага, – спокойно возразил ей молодой Позвизд.

Астрида снова рассмеялась.

– Ты славный юноша, – сказала она. – Или, быть может, ты боишься отравы?

– В гостях у такой мудрой правительницы мне нечего бояться, – тотчас нашёлся Позвизд.

– Надеюсь, мечом ты владеешь не хуже, чем языком, – с наигранным неудовольствием проворчала королева.

Слова её прервал ворвавшийся в шатёр бритоголовый нурман, который приволок за шиворот и бросил перед королевой на колени убогого монаха в чёрной рясе, маленького, тщедушного, дрожащего от страха.

– Сидел в яме, молился своему Иисусу! Прикажи казнить его, благородная госпожа!

Астрида разгневалась.

– Развелось этой заразы! Везде, повсюду эти монахи! Вот по милости таких святош я и лишилась власти в королевстве свеев! Повесить его на дереве!

– Остановись, светлая королева! – вмешался Позвизд. – Отпусти, не трогай этого человека! Он – всего лишь безобидный монах. Убьёшь его – не будет удачи в нашем деле.

– Ты, наверное, тоже веришь в Христа?! – подозрительно глянула на Позвизда Астрида. – Мне же ваш Христос доставил много неприятностей. Из-за него король Олаф, мой брат, пошёл против меня. Он – мальчишка, наподобие тебя, и он стал рушить капища наших богов, стал смеяться и позорить веру своих предков! А знаешь, кто ходит у него в советниках? Епископы и монахи!

– Может, твой брат и поступил худо. Но этот монах здесь ни при чём. Отпусти его, – продолжал стоять на своём Позвизд. – Убьёшь его, поднимется простой люд. Плохо тогда придётся всем нам.

– Хорошо, пусть будет по-твоему. – Астрида махнула рукой чубатому. – Свен! Прогони его! Пусть убирается!

Монах, поняв, что спасён, поспешил унести из шатра ноги.

Следом за ним поднялся и Позвизд.

– Мне пора, светлая королева. Жду тебя завтра в городе.

Астрида проводила его до ладьи.

…Утром они стояли на забороле дубовой крепостной стены, смотрели вдаль. Договор был подписан, все спорные вопросы улажены, но Астрида почему-то не спешила возвращаться в свой лагерь.

– Поплывём туда, – показывал ладонью Позвизд. – Придётся грести против течения, но Двина – река не быстрая. Как и Припять. А на Стыри берега низкие, болотистые. Зато город – как в сказке. Залит солнцем, светел.

– Ты не ответил на мой вопрос: ты крещён? – допытывалась Астрида.

– Да. Как и все в нашем роду. Моё крестильное имя – Василий. Это имя носил и мой отец.

– Ненавижу христиан!

– Ты просто ничего не знаешь, не понимаешь. Не читала книг, не разумела премудрости отцов церкви.

– Вы – русы – не похожи на нас. Совсем не похожи. Могла бы прогнать тебя вчера, а монаха повесить. Не знаю, что меня остановило. Наверное, это из-за тебя. Почему-то ты запал мне в душу, молодец. Не пойму, что со мной творится. Такого же, как ты, Всеволода, сожгла во дворце. Сама факел поднесла к двери.

Королева положила руку на плечо Позвизда, вдруг уронила ему на грудь голову, смотрела светлыми своими глазами на него снизу вверх, словно просила его о чём-то.

«Да ведь она несчастна, она только хочет казаться сильной. А сама – слаба. Потеряла Готланд, ищет место своё на земле, злится, обрести не может», – подумал неожиданно Позвизд.

Он прижал нурманку к груди. Так стояли они, обнявшись, на стене Полоцкой крепости, не замечая, как бросает в них порывистый ветер свои холодные струи. Начиналась любовь – большая, сильная, светлая, побеждающая былые страсти и возвышающая, та самая, что вынуждает прощать и верить.

Впереди ждал их обоих длинный и долгий путь по речным дорогам.

На крутом скалистом холме над излучиной Вислы некий князь Крак или Грах за четыре столетия до Христова Рождества, как рассказывают легенды, поставил крепость. Выбрал на вершине холма ровную плоскую площадку, которую обнёс стеной с восемью зубчатыми башнями. Холм сей, обрывающийся склонами своими прямо в Вислу, называли Вавелем, и сам замок Крака тоже потому прозвали Вавельским. На другом берегу реки заложил Крак поселение, выросшее с годами в большой окольный город. От Крака пошло и имя городу – Краков. В окольном городе, испещрённом сеткой узких улиц, образующих прямоугольные кварталы, проживал ремесленный люд. Славился Краков своими суконщиками, горшечниками, тороватыми[175] купцами, привозившими из далёких земель диковинные товары. Но не только мирная жизнь текла в этих краях, на земле племени вислян. Не один раз осаждали Краков вражеские полчища. В такое время превращался Вавель с его крутыми валами и каменными стенами в неприступную твердыню.

Величественно и грозно возносились к небесам мощные башни. Наверху, над ними, горделиво реял на пурпурном фоне белый орёл – родовой знак династии Пястов[176]. Сюда, в этот самый надёжный и мощный из своих замков, и доставил князь Болеслав киевских пленниц. По пути, правда, кое-кого недосчитались. На Буге, при переправе вдруг налетел на ляшское войско небольшой русский отряд. Рубились яростно, немало добрых воинов погибло в кровавой сече. Все русы пали на поле брани, но и поляков полегло невесть сколько. Горько было Болеславу наблюдать посеченных ратников, приказал он, не мешкая, тотчас же переправиться на западный берег реки. Уже потом сообразили ляхи, что во время сечи пропала одна из княжон – Мстислава.

– Сыщите сию каргу старую! Живую али мёртвую – всё едино! – кричал в бешенстве Болеслав.

Володаря, не уследившего за пленницей, угостил кулаком в морду. Ударил так, что у того изо рта хлынула ручьём кровь. Отирая уста, выплюнул Володарь с досадой сломанный зуб, ругнулся злобно. Запомнил чёрный ворон княжескую милость, сверкнул огненными, полными лютой ненависти глазами, отступил посторонь[177].

– Припомнится тебе, князюшка, сей удар! – прошептал он, стиснув в деснице рукоять сабли.

Предслава была сильно обеспокоена судьбой сестры.

«Господи, не погибла ли под саблями?! Она такая, сунется, куда не след!» – думала с ужасом княжна, прижимая к себе маленькую Анастасию.

За Белзом и Перемышлем, где Болеслав посадил своих кастелянов, дорога шла в Тарнув, вдоль пологих отрогов Бескид, густо поросших пихтовым лесом. Затем был Дунаец с чистой водой, были широкие поля, на которых трудились, собирая урожай, княжеские «хлопы». Надменный чванливый Болеслав ехал впереди войска, вздёргивая голову, украшенную шапкой с пером и драгоценным камнем. Взирал на свои владения и мечтал, бредил о Великой Славонии. Ненавидел Святополка, этого мелкого князька – врага великой его идеи, возмущался русскими вообще. Почему не поняли его, не захотели понять? Не едино ли: православный крест или католический? Главное – единение всех славян! Так же не поняли его замыслов когда-то давно в Праге чехи. Те и вовсе передались немцам, князь Яромир вымаливал на коленях помощь в лагере у короля Генриха Второго. Жених красавицы Предславы?! Смешно! Поглядела бы эта гордячка на своего суженого, как ползал тот по земле перед Генриховым стольцем, штаны на коленях истирая!

В Вавеле, как только прибыли, велел Болеслав позвать Предславу к себе. Перед тем, как водится, разделил добычу между соратниками, распределил пленных, приказал Анастасу доставить всё золото, серебро и узорочье в казнохранилище, кое располагалось на нижнем жиле замка.

Княжна, бледная, уставшая с дороги, появилась в тронном зале тотчас. Стояла, смотрела на развалившегося в кресле Болеслава с нескрываемым презрением, молчала.

Польский князь тяжело, грузно поднялся, шагнул ей навстречу. Заговорил, и в словах, в голосе его слышалась мольба:

– Имею власть, ценности великие, троих сынов, одного из коих, Оттона, прогнал из Польши, ибо козни он супротив меня строил. Второй же сын, Беспрем, ума невеликого. Остаётся один Мешко, Мечислав. Оженил его на Риксе, императорской дочке. Но вижу: слаб, слаб сын. Не удержать ему можновладцев и шляхтичей в узде. А мне, Предслава, наследник надобен. Такой, чтобы в жизнь мечту мою воплотил о Великой Славонии – державе всеславянской, что скипетр[178] держал бы в дланях крепкою рукою. Не имею такого средь сынов моих. А хочу… хочу иметь. Вот и предлагаю тебе, красавица русская: стань мне женой. Будь королевой польской. Что прежде было – забудь. Не мелкого князька любимая дщерь великого Владимира достойна! Я тебя любить, холить стану. Ни в чём отказа знать ты не будешь, красавица! Сына мне родишь, внука Владимиру! Такого сына, который продолжит дело моё, объединит под властью единой Русь и Польшу, и восстанет из небытия великая держава! Я за эту мечту тысячу воинов положил на Руси!

Княжна ответила ему неожиданно спокойно:

– Бредовая мечта твоя, князь польский. Ворогом явился ты на Русь, волком злым. Тако же и убрался к себе домой раны зализывать. Не рожу я тебе никакого сына. Недостоин ты, жирный кабан похотливый, руки дочери Владимира!

– Что?! – Болеслав побагровел от ярости. – Как назвала меня?!

Он задыхался от злобы. Разорвал ворот алой с вышивкой рубахи, закашлялся, рявкнул громовым басом:

– Стражу сюда!

Когда за спиной Предславы застыли оборуженные копьями стражи в булатной броне, сказал с ненавистью:

– За богемского короля замуж хотела? Что ж, обвенчаем, тотчас, коли захочешь. Эй, вы! Рыжего сюда ко мне доставьте!

Стражи, гремя железом, удалились.

Болеслав ухватил тщетно пытавшуюся вырваться Предславу за локоть и подтащил к окну.

– Зришь вон ту башню каменную?! Воровской она прозывается. В ней внизу который год томится чешский князь, тёзка мой и родич, Болеслав Рыжий. Захватил я его, когда Прагу брал, кинул в темницу за измену. Сейчас приведут его сюда. Яромиру твоему братан он старшой. Полюбуешься на красавца женишка.

Болеслав злорадно усмехнулся.

В тронный зал вступил низкорослый седенький старичок с долгой белой бородой. Всё тело его содрогалось то ли от холода, то ли от страха. На руках узника висели тяжкие кандалы.

– Ну вот, Предслава. Это и есть Рыжий. Рассказать тебе про дела сего изверга? Как брата родного он оскопил, как Владивоя, моего братца, отравою извёл, как князю Славнику на пиру предательски саблей голову разрубил! Давно сидит под замком, почти не видит ничего. Верно, с ума уже спятил. Эй, князь Рыжий?! Узнаёшь меня?! Али вовсе глаз тебе отказал?!

Узник тупо уставился на Болеслава мутным зелёным глазом. На месте второго глаза у него зиял багровый рубец.

– Узнаю, – прошамкал Рыжий беззубым ртом.

– Вот и добре. – Болеслав раскатисто захохотал. – А зришь, какая краса писаная вот тут стоит. Молодица хоть куда! Вот мы у ней тотчас и спросим. Эй, княжна! Вот тебе жених. Пойдёшь за него?

– Пойду! – неожиданно твёрдым голосом заявила княжна. – За него пойду. За тебя, Болеслав, – нет!

– Ну что ж! – глумливо промолвил Болеслав. – Как на Руси говорят: совет вам да любовь! – Он снова захохотал. – Тотчас же и повенчаем вас! Покличьте Анастаса! Да, кандалы с жениха снимите! Негоже тако вот.

Явился встревоженный Анастас. При виде его Предслава поморщилась и отвернулась.

– Этому предателю, князь, не позволю я себя венчать! Убери его отсюда!

– Ого, гордые мы какие! – с издёвкой заметил польский князь. – Ну что ж. Ступай отселе, епископ. Другого подыщем, попроще. Ну, а покуда добро пожаловать, жених и невеста, в королевские покои. Эй, стражи! В Воровскую башню обоих! Под замок! Где Володарь?! Он пущай сторожит!

Предславу провели в утлую каменную камору и заперли на тяжёлый засов. Тут только княжна уразумела всё отчаяние своего положения. Готова была уже расплакаться, но усилием воли сдержала слёзы. Негоже ей, дочери Владимира, показывать кому бы то ни было свою слабость. Она будет сильной и стойко перенесёт все тяготы судьбы.

Встав на колени, она обратилась мыслию к Богу.

– Спаси, Боже, обереги от ворогов лютых! Обещаю, клянусь, коли вырвусь из полона постылого, церковь во имя Матери Твоей выстрою!

Этот обет богемская королева Софья непременно исполнит. Сейчас же она ещё не знала, не ведала, что постылому плену её подходит конец.

Наутро в подвал, где содержалась узница, явился Болеслав.

– С трудом сыскали для тебя попа. Нашёлся один армяшка, из монастыря монофизитов[179]. – Он вытолкнул перед собой бледного чернобородого малорослого монашка в чёрной рясе и куколе на голове. – Молитвы знает, сан священника имеет. Обвенчает тебя. Али, может, посидела ты тут ночку, переменила желанье своё?

– Нет, волче! За тебя не пойду, не жди! Удавлюсь лучше!

Болеслав, заскрежетав зубами, пробасил:

– Что ж, прощай тогда, княжна Предслава… Королева богемская! До конца дней гнить тебе в этой башне сырой вместе со своим суженым! Крысы тебе придворных боярынь заменят, тюремщики – пажей, солома – ложе брачное! А армяшка сей – духовника! Прощай же, дочь Владимира!

Болеслав круто повернулся и исчез за порогом каморы.

Такой была последняя встреча княжны с жестоким надменным ляхом.

Вскоре пришёл Володарь со связкой ключей, велел ей и священнику следовать за собой. В маленькой часовне к Предславе подвели Рыжего, который всё так же трясся от холода. Была короткая церемония, молитва, венец, обмен золотыми кольцами. После их снова развели по каморам. Снова сырость подземелья ударила Предславе в лицо. На сей раз она дала волю чувствам, не выдержала и разрыдалась, беззвучно, лишь плечи вздрагивали да слёзы ручьями бежали из прекрасных глаз. Не ведала, не знала венчанная жена свергнутого богемского князя, как вырваться ей из мрачных злых стен Болеславовой темницы.

Она не подозревала, что хочет помочь ей в этом самый ненавистный враг.

Володарь пришёл в полночь, зажёг свечу, опустился на солому. Посмотрел исподлобья на изумлённую княжну, которая отпрянула к сырой стене и грозно промолвила:

– Живой не дамся!

– Брось! Не бойся. Не за тем пришёл, – махнул десницей Володарь.

– Что же тебе надо?

– Бежать нам отсюда надо, вот что. – Он перешёл на шёпот.

– Бежать? Зачем тебе-то бежать? Вроде пристроился на хлебное место.

– А видишь, чем меня Болеслав за службу наградил? – Володарь раскрыл рот, показал выбитый зуб. – За то, что не углядел за твоей сестрой, угостил.

– Заслужил, знать! – Предслава с презрением хохотнула.

– Не время смеху предаваться! – Володарь злобно осклабился. – О прошлом давай забудем. Обманул Болеслав нас обоих. Тебя – в жёны не взял, меня – заместо кастеляна тюремщиком поставил. Не простил оплошки со Мстиславою.

– Сама я ему отказала, – напомнила Предслава.

– Да какая теперь разница! – Володарь снова махнул рукой. – Не век же тут вековать. Вот и предлагаю тебе бежать.

– И куда? И как я бежать должна? – Княжна вопросительно передёрнула плечами.

– Я три лошади подготовил. – Володарь перешёл на шёпот и проверил, плотно ли закрыта дверь. – Тебе, мне и священнику этому, армянину. В Прагу и ускачем.

– Не забудь, что замужняя я.

– Помню. Муж-то твой мне паче прочих и надобен. Токмо вот гляжу, слаб он вельми, в седле не усидит. Придётся его привязать к седлу и так везти. Армянин дорогу ведает. Через Судеты переберёмся, а там уже и Богемия. Одёжу тёплую такожде я захватил. Из грабленого.

– И дале что в Богемии делать-то нам, – наморщила чело княжна.

– Удальрик, брат Рыжего, гонца прислал. Зовёт брата к себе на стол. Забыл обиды прежние. Вестник прискакал, когда Болеслава в Кракове уже не было. Уехал лях со златом и пленниками в свою столицу – Гнезно. Ну, пришлось вестника сего… Чтоб никому ничего не сказал…

– Убить! – договорила за Володаря княжна.

– Тише ты, шёпотом говори! – цыкнул на неё Володарь. – Короче говоря, вызнал я кое-чего у гонца. Есь у мужа твово в Праге доброхоты. Уже к немцам послали, чтоб заступились да помогли освободить его из темницы. Ну, на немцев полагаться, сама ведаешь, не мочно. Вдруг у них иные помыслы. Вот и порешил я: бежать надоть. И чем скорее, тем лучше. Когда ещё Болеслав прознает…

– Подумать должна я. – Предслава присела на солому, с отвращением слыша мышиную возню в углу.

Володарь взирал на неё с напряжением. С тихим потрескиванием горела на столе свечка.

– Сестра моя Анастасия где ныне? – спросила Предслава.

– За венгерского князя Болеслав её отдал, Айтоня. Этот Айтонь пять сотен всадников ляхам в помощь дал.

– А что с княгиней Адельгейдой?

– Её в Гнезно, с собой увёз. Выкуп хочет получить от брата твоего, Ярослава.

Предслава молча кивнула. Снова воцарилось в утлой каморе тревожное молчание.

– Что ж, пусть так, – наконец промолвила дочь Владимира. – Согласна я с предложеньем твоим. Не в темнице же мне дни кончать. Но не верю я тебе, Володарь. Помню, знаю тебя хорошо. И как с печенегами Киев ты осаждал, и как из темницы бежал, и как пред Святополком и Болеславом выслуживался. Ведаю: ворог ты мне первый! Но пути иного нету у меня нынче. Иной раз и с лютым волком в чаще дикой договор иметь приходится. Потому знай: согласна я на всё, чтоб отсюда вырваться и Болеславу отомстить. А какова месть женская за поруганную честь, после сведаешь!

Она так грозно посмотрела на Володаря, что тот невольно вздрогнул и отодвинулся поближе к двери.

– Веди же меня! В твоей я воле! – заключила Предслава.

Володарь ухватил её за руку. Они долго крались по каким-то тёмным переходам. Сверху громко капала вода. Звякнуло впереди железо. Володарь прижался к стене. Мимо них проходил страж в тяжёлых латах, с факелом в руках. Володарь по-кошачьи бросился на него сзади, ножом перехватил горло. Страж упал, выронил факел, забился в предсмертных судорогах на каменном полу, судорожно хрипя. Из горла его толчками хлынула кровь, обагрив сапожки испуганно отскочившей в сторону Предславы.

– Готов. Пошли дальше. Вот тебе ключ, княгиня. А вот – дверь в камору Рыжего. Без слов хватай его и тащи на лестницу. Я тебя там ждать буду. Спустимся – и во двор. Армянин с конями у ворот ждёт.

Предслава с трудом отперла массивную, обитую железом дверь.

Рыжего, всё такого же жалкого, дрожащего, холодного, как рыба, вытолкнула в переход. Выразительно приложила палец к устам. Богемец понимающе кивнул кудлатой головой. Они выбежали на лестницу, стали спускаться вниз. Володарь словно из стены вырос. Предслава вскрикнула от неожиданности.

– Добре, княгинюшка! Я тут ещё двоих ляхов ножом угостил. Не проснутся топерича, – прошептал Володарь. – Айда за мною!

Они проскочили через пустую молодечную, выбежали на крыльцо. Володарь прыгнул куда-то вбок, знаком велев им следовать за собой. Поддержал Предславу, затем подал руку Рыжему.

– Премного благодарен, добрый боярин, – прошамкал богемский князь, прослезившись.

У ворот ждал монах в рясе с пятью осёдланными лошадьми.

– Пару поводных захватил. Чтоб пересесть, если что, – пояснил он.

– Это ты верно содеял. Путь нас непростой ждёт, – одобрил Володарь.

Вместе с монахом они привязали к седлу бессильно качающегося из стороны в сторону Рыжего, затем помогли взобраться в седло Предславе. Монах устроился позади богемского князя на той же лошади. Последним вскочил на коня Володарь. К своему и Предславиному скакунам он привязал поводных.

– Добрые все кобылы, выносливые. Домчат, – шёпотом проговорил он. – Ну, пошли.

Кони рванули в галоп, в ночную тьму. Врата оказались предусмотрительно открыты. Монах мчался впереди, он знал дорогу и брод через реку. Вскоре уже и Висла осталась за спиной. Предслава обернулась на скаку. Вдали угасали редкие огни Кракова. Впереди ждал беглецов утомительный путь через горные перевалы.

Скакали берегом Вислы, взбирались с холма на холм, спускались в неглубокие, густо поросшие кустарником овраги с журчащими на дне ручьями, старательно объезжали стороной многочисленные раскиданные вокруг, словно горох, селения с мрачными приземистыми костёлами, каменными и деревянными. Поля перемежались с дубовыми рощицами, а то внезапно перегораживали путь непролазные заросли кустарника. Стаи ворон с громкими криками взмывали ввысь, пугая беглецов и заставляя их тревожно озираться по сторонам. Но покуда возле шляха царили тишина и безлюдье.

У Предславы от непрерывной тряски в седле разнылась спина, а непривычные к поводьям нежные длани едва не покрылись кровавыми мозолями. Выручил Володарь. Заметив её мучения, он недолго думая полез в дорожный баул, порылся в нём и вытащил на свет божий грубые дорожные рукавицы.

– Надень, светлая госпожа, – прохрипел он. – Ручки изотрёшь.

В словах Володаря читалась едва заметная насмешка.

Предслава поблагодарила его лёгким наклоном головы и не мешкая, неумелыми движениями натянула на руки рукавицы, большие, явно мужичьи, изнутри подбитые мехом. Выбирать не приходилось.

– Может, привал? – спросил, приостанавливая бег скакуна, монах. – Устали. Всю ночь неслись. Спины не чую.

– Нет, рано! – резко оборвал его Володарь. – И прекрати ныть! В Кракове, верно, хватились уже нас. Погоню выслали. Достигнем Чехии, тогда отдыхать будем.

Монах горестно вздохнул, втянул голову в плечи и пролепетал что-то неразборчивое.

Володарь обеспокоенно покосился на Рыжего. Но богемец, крепко привязанный к седлу, держался на коне довольно уверенно, хотя тело его по-прежнему тряслось, будто в болотной лихорадке.

Боясь загнать лошадь, монах даже пересел на свободного поводного жеребца. Так и скакали четверо всадников, преодолевая версту за верстой.

Позади осталась мерно разливающаяся Висла, к концу дня пути они очутились вблизи берега Одры, узенькой и мелкой в этих местах.

Монах поехал вперёд, указывая брод. Вододарь держался позади всех и беспрерывно оглядывался назад: не мчит ли погоня?

– За Одрой – отроги Судет. – Монах указал на высящиеся впереди крутые обрывистые горные склоны. – Есть иная дорога – к берегу Моравы и дальше, в сторону Литомишля. А туда, – он простёр руку на северо-запад, – путь лежит через горные перевалы на Клодзко.

– Свернём в горы, – предложил Володарь. – На Мораве наверняка нарвёмся на ляшские заставы. Крепко сторожат Болеславовы псы се пограничье.

– Но горные тропы опасны, – возразил армянин. – Поверьте мне. Я не один раз ходил здесь с купеческими караванами. Горы мы всегда старались обходить стороной. Там оползни, обвалы. Дикие звери! Холод, снег!

– Опять за старое?! Надоело слушать твоё нытьё! – Володарь разозлился и занёс над монахом плеть. – Поворачивай в горы, кому велено!

– Не поеду. Жить хочу покудова. – Монах, весь сжавшись, покачал головой в куколе. – Стать добычей голодных волков, рыси или медведя в горном лесу – уволь, боярин!

Володарь полоснул его плетью по спине, заскрипел от злости зубами, вопросительно обернулся на Предславу.

– Что скажешь, госпожа? Как порешишь, так и поступим, – промолвил он.

– Немедля прекратите ваши споры! Ты убери свою плеть! – крикнула княгиня Володарю. – А ты перестань ныть! Нечего бояться горных дорог! Страшнее краковского подземелья ничего нет!

Она решительно направила скакуна в сторону гор. Вот взобралась молодая всадница на холм, резвая кобыла шла легко, словно играючи. В свете вечерней зари дочь Владимира, грациозно сидящая в седле, была особенно красива. И Рыжий, и Володарь, и даже монах невольно залюбовались ею.

– Амазонка, – восторженно прошептал армянин.

– Настоящая королева! – прошамкал, качая головой, Рыжий.

Володарю же было как-то не по себе.

«Ненавидит она меня. Как же я с нею буду дальше?! Жаль, поспешил Болеслав с венчанием! Иначе и брать бы её не стал с собою, бросил бы гнить в подземелье! Но этого рыжего чудака не переубедишь. “Без княгини не поеду!” – и всё тут. Вот и приходится теперь угождать ей».

Володарь горестно вздохнул.

Трое мужчин последовали за женщиной.

Горный шлях, извилистый и узкий, круто пошёл вверх. Кони ступали медленно, осторожно, в закатных лучах было плохо видно, куда следует идти. Звонко цокали по камням копыта.

На опушке густого лиственного леса путники решили остановиться на ночь.

Монах и Володарь принесли сухих веток, разожгли костёр. Весело заиграли в сгустившихся сумерках язычки огня, пламя взвилось ввысь, отблески его упали на обрывистые гранитные склоны гор.

Предслава, сев на полено у костра, грелась, протягивая поближе к огню ноги. Около неё устроился Рыжий. Княгиня слышала, как клацают у него во рту зубы.

– Нести сторожу будем по очереди. Ты – первый, – определил Володарь, указав на монаха. – Еже что, разбудишь. Токмо гляди, сам не засни. Всех нас погубишь! Да, и за лошадьми пригляди! Проверь, крепко ли привязаны к деревам, надёжно ли сёдла укреплены.

Отойдя от костра, монах скрылся в темноте.

– Не верю ему. Как бы не сбежал, – прошептал Володарь.

– Еже что, я за ним пригляжу. Спать не хочу, – сказала Предслава.

Володарь, завернувшись в плащ, удобно устроился на земле у костра и вскоре уже громко храпел. Предслава смотрела на него и с изумлением думала о том, сколь же причудливы и непредсказуемы повороты её судьбы. Вот перед ней – самый лютый враг, безжалостный убийца, а она делит с ним тяготы трудного пути, она готова помочь ему, а он такожде помогает ей! Чудно и странно! Их связали обстоятельства, выше которых простым смертным никогда не суждено прыгнуть, над которыми не подняться. И что впереди? Какая незримая нить соединяет, связывает её с этим человеком?

Рыжий отвлёк Предславу от дум.

– Отойдём от костра. Мы сейчас одни. Ложись, – зашептал он. – Хочу иметь тебя. Ты – моя венчанная супруга! Я сделаю тебя королевой! О, прекрасная дева! Дочь самого Владимира! Мог ли я, жалкий узник, мечтать о такой красавице! И за что мне, многогрешному, выпала такая радость?!

Предслава, хоть и не имела на то ни малейшего желания, чувствуя боль в спине и усталость во всём теле, послушно позволила ему обнять себя и уложить на траву. В темноте Рыжий торопливо дрожащими дланями стал срывать с себя и с неё одежду.

– Отвык от этого, – шептал он после, обнимая Предславу за оголённые плечи. – Извини, что был так скор. Двунадесять лет просидел под запором. О, сколь ты прекрасна! Царевна-лебедь! Я унесу тебя в Золотую Прагу, воздену на чело корону, буду холить и лелеять!

В ту ночь случилось между ними то, что и должно было случиться у мужа с женой. На всю жизнь запомнила Предслава костёр на опушке леса, гранитные скалы и седую бороду Рыжего, его багровый рубец на месте глаза, его ледяные нетерпеливые руки. А ещё – мириады далёких звёзд и тоненький серп нарождающегося месяца над верхушками раскидистых дубов.

Именно в эту ночь окончательно поняла Предслава, поняла не разумом, но сердцем, что дороги назад у неё нет. В прошлом остался Киев с его хоромами, церквами и гладью стремительного Днепра, ласковая мамка Алёна, братья с их яростной борьбой за власть, первая любовь, охоты в пущах… Впереди – Злата Прага, корона, нелюбимый уродливый муж! И этот старый враг, Володарь, чьи поступки непредсказуемы и дерзки! И крест власти – большой, тяжёлый, давящий на её хрупкие рамена!

Что ж, она, дочь Владимира Крестителя, была готова отныне этот крест нести.

Утром Предславу разбудили Володарь с Рыжим.

– Просыпайся, вставай, светлая госпожа! Вот тебе роса для омовения. Собрана с трав. И поторопись, – сказал Володарь. – Путь многотрудный нас ждёт. Лошади отдохнули, накормили мы их свежей травой. Солнце взошло. Пора трогаться.

Предслава села к костру, поправила на голове растрёпанные волосы.

Рыжий подал ей жбан с квасом и несколько ржаных лепёшек.

– На, поешь. Хоть и не королевская трапеза, а подкрепиться не мешает.

Внезапно почувствовав голод, Предслава ела быстро, с жадностью. Муж смотрел на неё с умилением, Володарь – как-то странно, словно заворожённый.

Монах подвёл к Предславе кобылу. Серая в яблоках статная лошадь помахивала хвостом, а когда княгиня ласково погладила её по гриве, довольно заржала. Вскочила в седло Предслава быстро и ловко, решительно оттолкнув руки Володаря, который хотел её подсадить.

Снова продолжилась утомительная скачка. Дорога, превратившаяся в узкую тропу, петляла по крутым склонам, вела вдоль ущелий и громко журчащих горных ручьёв.

Дубы и буки сменили островерхие разлапистые ели и стройные пихты. Становилось холодно, Предслава плотнее закуталась в свой синий плащ. Володарь также утеплился, натянув на плечи тёплый овчинный кинтарь с медными бляшками и пуговицами. Зато Рыжий, как ни странно, отказался от предложенного ему тёплого вотола и остался в лёгкой рубахе с засученными рукавами.

– Снежник, – указал монах на показавшуюся впереди справа куполовидную вершину, покрытую искрящимся под лучами солнца снегом.

– Две реки имеют исток у подножия сей горы, – пояснил, поравнявшись с Предславой, Володарь. – Одра течёт отсюда на полночь, а Морава – на полдень. Мы на верном пути, дорогая госпожа княгиня! Ты оказалась права, выбрав эту дорогу через горные перевалы. Склоняюсь перед твоим умом!

– К чему твоя лесть? – Предслава недовольно хмыкнула. – Думаешь, я забыла прошлое?

Ничего не ответив, Володарь досадливо прикусил губу, поворотил скакуна и отъехал в сторону.

Вскоре вершники спустились в широкую, обрамлённую скальными террасами долину Моравы.

Вокруг весело щебетали птицы. Припекало солнце. Ель и пихту снова сменили зелёные дубово-буковые рощи.

– Опасность миновала. Мы в Чехии, – мрачно заключил Володарь.

Предслава мечтательно улыбнулась, подставив лицо тёплым солнечным лучам.

Подъехав к реке, она спешилась и наклонилась над водной гладью.

Красавица с серо-голубыми глазами, с маленьким прямым носиком смотрела на неё и улыбалась, легко и приятно, неведомо чему. Наверное, молодости своей, ласковому свету и жизни, в которой самое страшное осталось позади.

Вверх по Стыри нурманы пробирались не на драккарах, а на довольно небольших узких шнеках. Двигались быстро, гребли умело и резво, слыли нурманы добрыми мореходами и людьми крепкими и выносливыми. Позвизд, впрочем, не раз предавался сомнениям: правильно ли поступил, наняв их на службу. Было немного боязно: не станут ли, как бывало не раз, иноземцы бузить, нападать на местных жителей, буянить, хватать девок на посаде. Вон что сотворили в Новгороде! Брат Ярослав насилу усмирил озверевших, не вынесших таких притеснений новгородцев.

Но покуда всё складывалось хорошо. Вода в Стыри, как и прежде, была чиста и прозрачна, а в густых прибрежных камышах во время коротких стоянок удавалось легко схорониться от лишних глаз.

Долог и многотруден был путь, порой Позвизд и сам со своей малой дружиной садился на вёсла, грёб, стараясь не отставать от привычных к этому делу нурманов. После в ладейной избе ему доставалось от Астриды, которая удаляла с его рук занозы и смазывала мозоли барсучьим жиром.

– Не твоё это дело. Князь ты! Ты – во главе, в стороне быть должен. Иначе перестанут тебя уважать, будешь таким же вот разбойником-наёмником, любителем пограбить да погулять. Но ты – сын княжеский. Разве отец твой за весло садился когда? Нет, он Русью правил, державою великою. Мой дед, викинг Скоглар, славный морским разбоем, тоже всегда стоял на драккаре на носу, всматривался в даль, распоряжался. А гребли другие – простые воины. Это их дело. У нас, конечно, не так, как у франков или у греков. У них – невольники-гребцы, цепью скованные. Но такие ведь без кнута никуда. Нет, мы, викинги, люди свободные, знаем, в какие земли плывём и зачем.

…Чуть пониже устья Глушца Позвизд решил пристать к берегу. Как всегда, ладьи спрятали в камышах. Был пасмурный осенний вечер, в лицо хлестали противные капли дождя. Стырь пенилась, сердито плескала, ударяла волной о низкий болотистый берег.

Продравшись сквозь камыши, Позвизд вышел к широкому лугу, за которым виднелся в закатной дымке дощатый мост через Глушец. За ним едва различимы были строения посада. Немного левее, в обрамлении речных рукавов, тянулся окольный город, обнесённый саженным деревянным тыном, а за ним, на крутом валу, величественно, как распростёрший крылья орёл, возвышался детинец с деревянным собором Иоанна Богослова и княжескими палатами.

Места эти Позвизд за время княжения своего запомнил до мелочей. Вон там Гижица течёт едва приметной струйкой, столь «великая» река, что, как смеялись горожане, курица её вброд перейдёт, а вон ещё мосты, переброшенные через рукава Стыри. А вдали, у самого окоёма, за детинцем, или Верхним замком, как его называли, снова простираются болота, и с той стороны к Луцку никак не подступиться.

– Что делать будем? – Спросил молодой князь опытного нурмана Свена, которого как-то сразу выделил и постарался приблизить к себе. Благо Свен хорошо разумел славянскую молвь, а кроме того, оказался сметливым и добрым ратником.

– Говоришь, мост от посада через реку? Окольный город и Верхний замок окружены водой? – Нурман задумался. – Вот что. Надо утром послать в город человека, узнать, чья власть. И глянуть, как ворота и мосты стерегут, бережно ли. А потом уже и за дело браться.

Позвизд последовал его совету и на рассвете послал на торжище двоих отроков. Почти до полудня, притаившись в камышах, он ждал их возвращения. День, как и вчера, был серый, ветреный, по небу носились рваные лохматые тучи, время от времени припускал холодный мелкий дождь. И Стырь всё гневалась, словно негодуя, что вот он, русский князь, сын Владимира, приволок с собой этих нурманов, иноземцев, и их помощью хочет воспользоваться, чтобы вернуть себе княжеский стол.

Отроки наконец воротились.

– На торгу народу мало. Больше по домам хоронятся. В детинце Святополков посадник сидит, Горясер тот самый. Дружины в Верхнем замке немного. Польский князь, сведали мы, ушёл в свою Польшу, а Святополк в Киеве сидит покуда. Не до Луцка ему. Говорят, такое всюду творится! Народ по ночам оборужался, ляхов побивал, вот и унесли они с Руси ноги подобру-поздорову. А Горясер сей сидит на княжом месте, все ворота затворил и из замка носу не высовывает. Боится, что и его, как ляхов, изведут.

Выслушав отроков, Позвизд собрал в ладейной избе на совет троих старших нурманов. Пришла и Астрида, села чуть в сторонке, лукаво улыбнулась и подмигнула ему, словно подбадривая.

– Надо постараться сразу же завладеть окольным городом, потребовать отворить ворота, начать штурм, – предложил Свен.

– Ты прав, – поддержал его Позвизд. – Но прежде всего, следует захватить мост через Стырь. Тот, который меж посадом и окольным городом. Потом пройдём через тын, продвинемся к главным воротам.

Нурманы согласно кивали.

– Что ж, будем выступать, – заключил Позвизд. – Пробил час битвы.

– Мне не терпится! – рявкнул седоусый Гаральд.

По пояс голый, он держал в деснице огромную секиру и яростно потрясал ею в воздухе. Ещё накануне этот Гаральд выпил отвар, настоянный на мухоморах, и теперь аж дрожал от ярости и нетерпения.

«Таких, как он, именуют берсерками, – вспомнил Позвизд. – Во время боя они доводят себя до исступления и, обезумев, крушат всё подряд. Но, может, его ярость сегодня мне пригодится».

Сам молодой князь тоже изготовился к сражению. Облачился в кольчугу, надел на голову шелом с бармицей, на ноги – бутурлыки, проверил, легко ли выходит из обшитых сафьяном ножен кривая печенежская сабля. Уже перед самым выступлением явилась к нему Астрида, вся облитая с ног до головы железом, в дощатом панцире с блестящим зерцалом на груди.

– И я пойду с вами, – заявила она. – Мне не впервой участвовать в сражениях. Не удивляйся. Внучка викинга Скоглара, славного морским разбоем, привычна к звону мечей, к тяжёлым доспехам, а шум битвы не пугает, но только горячит ей кровь.

– Я буду бояться за тебя, – признался Позвизд. – Лучше бы тебе остаться здесь.

– Чтобы я пропустила схватку! Ни за что! Ты – просто глупый мальчишка! За себя бойся! – Королева презрительно хмыкнула.

– Об одном наш с тобой уговор, Астрида Гордая! Собор и прочие церкви чтобы не жгли. Вы уйдёте, а мне тут жить. Как стану людям в глаза смотреть после ваших дел?! – твёрдо промолвил Позвизд.

– Горазд учить меня, петушок! Слишком молод! – Астрида внезапно разгневалась. – Одного такого, как ты, сожгла тогда. Свататься явился! – Она раскраснелась от возбуждения, достала из ножен меч, подняла его, держа за рукоять, любовно провела боевой рукавицей по лезвию. – Этим мечом я другому такому отсекла голову. Тот всё сюсюкал на латыни и убеждал меня принять веру Христа, забыть своих богов! Он получил по заслугам.

Невесть чем окончился бы разговор, но в избу явился Свен.

– Пора. Самый час, – прервал он неприятные, навевавшие холод мысли Позвизда.

…Окольный город захватили с ходу. На мосту пары ударов секиры озверелого Гаральда оказалось достаточно, чтобы нестройная толпа охранников бросилась врассыпную. Кто спасся в зарослях кустарника на берегу Глушца, кто вплавь ринулся к посаду, кто побежал к воротам Верхнего замка – упредить посадника и стражей на стене. Впрочем, второй мост – подвесной, на цепях, поднять так и не успели. Нурманы плотными рядами устремились по нему в детинец, всё сметая на пути. Порок прошиб другие, расположенные южнее, ворота, и с криками ярости отряды оружных скандинавов бросились крушить всех и вся. Позвизд в эти мгновения понял, что не в силах будет их остановить. Во главе отряда своих отроков он помчался в княжеские палаты. Но там, в ставшем ему родным доме с изузоренными резьбой наличниками на окнах, с двускатными кровлями, украшенными дорогой киноварью, было пусто, никто не защищался и даже не пытался перегородить ему путь. Старик-дворский вежливо поклонился в пояс, шепнул тихо, с мольбой в голосе:

– Вы уж, ребята, не балуйте здорово! Посуду не бейте, окна. Двери не ломайте!

– Ты что, дед? За татя меня, что ли, принял? – Позвизд невольно рассмеялся.

Старик, кажется, признал его и вдруг прослезился.

Собор Иоанна Богослова Позвизд спас-таки от огня и разорения. Так рявкнул на Гаральда, уже летевшего ко вратам с секирой наперевес, что тот невольно вздрогнул и круто повернул посторонь. Своих отроков расставил вокруг деревянной ограды, приказав защищать собор и никого из нурманов близко к нему не подпускать.

– Ежели даже погибнуть придётся, не отступайте! – крикнул молодой князь.

«И тебе, ведьмица, не позволю здесь мечом махать!» – добавил про себя.

Вскоре к нему подошёл Свен.

– Наших погибло трое. Врагов – человек пятнадцать. Остальные убежали. Захватили посадника, – доложил он скупо.

– Горясера? – оживился Позвизд. – Его не пощажу!

– Почему твои воины обступили церковь? – удивился Свен.

– Боюсь, ваши люди захотят её ограбить и сжечь, – откровенно признался ему Позвизд.

– Это излишне. – Свен усмехнулся. – Я сам хотел бы остаться здесь с тобой и принять крещение. И знаю, что того же хотят многие. Не говорят вслух, потому что боятся гнева королевы. Вот она – закоренелая язычница. Впрочем, она, кажется, тоже не оставит тебя.

Позвизд, отдав короткие распоряжения отрокам, по совету нурмана воротился на княжеский двор.

Возле крыльца стоял шум. Князь заметил связанного, трясущегося от ужаса высокого человека, которого двое нурманов волокли к вбитому в землю острому свежеструганному колу.

«Посадят на кол!» – дошло до Позвизда. В трясущемся человеке он узнал Горясера.

«Поделом вору! Но всё же… Лучше просто убить».

Он устало снял с головы шелом, огладил непослушные волосы.

Астриду он нашёл на гульбище. Уперев руки в бока, нурманка улыбалась ему, но улыбка эта была злой, жестокой.

– Я поймала твоего врага! – объявила она. – Сейчас его посадят на кол во дворе. Ты рассказывал мне, что этот человек убил твоего друга.

– Да, убил Синька Борича, боярина, которого дал мне отец. – Позвизд сжал уста, опёрся о столп, искоса посмотрел во двор, туда, откуда уже раздавались дикие душераздирающие крики.

– Ты не рад? – спросила, удивлённо приподняв брови, Астрида. – Что может быть слаще мести!

– Я пришёл не мстить. Луцк – мой удел. А Горясер – да, он достоин смерти! Но к чему излишняя жестокость?!

Позвизд едва не бегом метнулся в гридницу, сорвал со стены лук и тул со стрелами. Долго стоял у окна, прицеливаясь. Наконец спустил тугую тетиву. Со свистом пропела в воздухе калёная стрела, ударила корчащегося на колу Горясера прямо в сердце. В тот же миг испустил крамольный боярин дух, повис бессильно на колу, опустив вниз руки. Так и висел, пока кто-то из нурманов не снял его оттуда да не вышвырнул за ворота.

Астрида, которая вслед за Позвиздом сошла в гридницу, молча, с неодобрением смотрела, как вешает он обратно на стену лук и тул, как неторопливо стягивает с плеч кольчугу.

– Не знаю, что со мной, – призналась она, тяжело упав на лавку. – Сегодня мне бой не доставил никакой радости. Или я старею. – Она посмотрелась в серебряное зеркало. – Да вроде нет. Как будто бы пока не старуха. Вот смотрю на тебя… Ты собор пошёл защищать прежде всего. И твои отроки тоже. Значит, ваш Бог – сильный, раз вы все так Его любите. Выходит, Он стоит того. Я слышала, Свен хочет креститься. И у нас в Свитьоде владетельные ярлы принимают веру Христа. Мир сошёл с ума! Все поклоняются Распятому! Крушат капища, предают топору изваяния старых богов. Не понимаю! Или… или мне тоже стать христианкой?!

Она закрыла рукой лицо и покачала головой.

Позвизд склонился к ней.

– Мы будем вместе, – шепнул он тихо, взяв её за ладони. – Ты люба мне, – добавил он внезапно по-славянски, сказал так нежно и с такой улыбкой на устах, что Астрида, хоть и не разумела славянской речи, всё поняла. Они долго сидели на лавке, обнявшись, и шептали друг другу ласкающие слух слова. Королева вдруг расплакалась, уронив голову Позвизду на грудь.

За долгую историю свою, корнями уходящую в глубокую древность, город этот оброс легендами и преданиями. Неизвестно точно, откуда произошло само его имя – Прага. То ли от слова «порог», то есть город у речных порогов, то ли от глагола «пражити», что означает «выжигать, вырубать лес». А может, название будущему огромному городу дало первое большое славянское поселение в этих местах, которое располагалось на высоком холме над берегом Влтавы и называлось «выпраглем копцем» – «выжженным холмом».

Одной из первых книг, которую прочла Предслава с тех пор, как очутилась в Праге, была повесть о вещей княгине Либуше. Однажды ранней осенью на закате дня стояла княгиня Либуше с мужем своим, князем Пржемыслом, на вершине скалистого Вышеградского утёса. Внизу, под скалами, бурлила Влтава. Длинные тени падали на широкие луга, по которым, извиваясь змейкой, бежал Ботич-поток. Вокруг густели заросли ольхи, шумела листва в ветвях яворов и высоких верб. Окрестности утёса залиты были прощальным закатным светом. На западе, за рекой заходило, угасало дневное светило, в синеватый сумрак погружались далёкие дремучие леса. Прощальные лучи проливали золотистый свет на нивы, на которых колосились тучные хлеба.

Рядом с княгиней и князем стояли старейшины и знатные дружинники. Радовались они обильному урожаю, дивились несказанной благодати.

Смотрела Либуше, как из-за вершин деревьев у окоёма поднимается белый дымок. Верно, это какой охотник зажёг костёр в лесной пуще.

Вдруг запылали, засветились трепетным восторгом глаза княгини, простёрла она вперёд руки, указывая в сторону синеющих вдали холмов, и промолвила, возвестила мужу и дружине:

– Вижу город великий. До звёзд вознесётся слава его. Вижу место, недалече, в тридцати гонах отсюда. С севера ограждает его поток Брусница, что течёт в глубоком ущелье меж холмами, с юга – скалистая гора, что возле Страговского леса. В том лесу отыщете вы человека. Человек этот отёсывает порог дома своего. И наречёте вы город, который на том месте построите, Прагою. И как князья и владыки склоняют головы, переступая порог дома, так будут они кланяться и городу моему. Воздадут ему честь и хвалу, и разнесётся слава его великая по всему миру.

Смолкла вещая пророчица. Погас в очах её свет вдохновения, отошёл от неё дух вещий.

Отправились князь со дружиною за реку, на гору, в старый дремучий лес, и отыскали там за работой того человека, о коем сказывала Либуше. И начали на месте том строить новую крепость.

С той поры минуло около трёхсот лет. В большой город с широкими улицами, вымощенными рядами плоских досок, положенных на длинных лагах, выросла Прага. Строения в Пражском Граде – крепости на берегу Влтавы – почти все были из камня или известняка. В центре города располагалась огромная торговая площадь, ещё несколько площадей находились в разных местах в торгово-ремесленных посадах, широко раскинувшихся вокруг Града. Торговали всем, чем только можно, – изделиями из серебра, восточными тканями и благовониями, узорчатыми сосудами и блюдами старинной работы, скотом и невольниками-рабами. Из Руси везли мех и воск, из Венгрии – породистых коней, из страны ятвягов[180] и Поморья – жёлтые шарики драгоценного янтаря. Богаты, обильны самым разноличным товаром были рынки главного города страны чехов.

О первых князьях из дома Пржемысловичей сохранились одни песни и легенды. От них остались только имена – Незамысл, Мната, Воен, Унислав, Кресамысл, Неклань, Гостевид. Доподлинно известно лишь, что поклонялись они старым славянским богам, а в центре Праги в те давние времена находилось капище – огромный храм грозного бога войны Свентовида. Свет христианства в земли чехов и соседних моравов принесли равноапостольные святые Кирилл и Мефодий. До сей поры в Чехии стояли основанные ими храмы и монастыри, в коих переписывались на славянский язык богослужебные книги.

Впрочем, с годами осилило-таки в земле чехов латинство. При помощи где уговоров и подкупов, где прибегая к силе немецкого оружия, но водворились в Богемской стороне латинские патеры и аббаты. По соседству с княжеским дворцом располагалась каменная резиденция епископа, присланного из Рима. Неподалёку от неё высился округлый в плане костёл Девы Марии – первая христианская церковь Праги, которая насчитывала более сотни лет.

Предславе больше по вкусу пришлась церковь Святого Йиржи с красивыми, хрупкими на вид белоснежными башнями. Поставил её князь Вратислав – прадед её супруга.

А вот собор Святого Вита, сложенный из добротного кирпича, казался величественным и суровым, под стать времени, когда яростно боролись между собой язычники и христиане. В лютой борьбе этой сложил голову основатель собора, князь Вацлав, которого не только в Чехии, но и на Руси почитали как святого.

Вообще, город был на удивление просторен, жилось и дышалось в нём легко и свободно. Совсем не походила Прага на каменные гнёзда вельмож и рыцарей, которыми так богаты были окрестные земли. Да и на Руси мало отыскалось бы городов, схожих с чешской столицей.

Главное, что поразило Предславу – это толстые каменные стены, окружающие Пражский Град. На Руси ей не приходилось лицезреть таких величественных сооружений из камня. На стенах высились мощные башни и бойницы с продолговатыми отверстиями для стрельбы. Ещё удивил молодую княгиню широкий деревянный мост, переброшенный через Влтаву, – был этот мост крепок и опирался на уходящие под воду огромные толстые столбы. Ей рассказали, что на Влтаве часто бывают наводнения и мост то и дело приходится укреплять и подновлять.

За мостом несколько к югу на холмах располагался Вышеград – город-спутник Праги, также обведённый каменной стеной. Посреди Влтавы раскинулись семь больших поросших зеленью островов. Один из них – Кампа, отделённый от пригородных слобод узким рукавом реки – Чертовкой, был знаменит своими водяными мельницами, называемыми Сововыми. А ещё рассказывали местные жители, что в Чертовке иной раз можно увидеть водяного беса Кабоурека.

Речь чехов понимала Предслава хорошо – почти все слова были ей знакомы. Долгими часами готова была она слушать рассказы старого пана Леха – управителя княжеского замка. От него узнавала она такие вещи, о которых ранее и не подозревала.

Пан Лех – кряжистый старичок с седыми, чуть не с прозеленью усами и вьющимся кольцом чубом на гладко выбритой голове, с отрубленной во время битвы с немецкими рыцарями кистью левой руки, – привязался к молодой хозяйке дворцовых покоев. Чего только не рассказывал Предславе этот повидавший много на своём веку воин.

Обычно он удобно устраивался в утлом покое на верху замковой башни, раскрывал узкое стрельчатое окно, подкармливал голубей и медленно, не торопясь, рассказывал княгине о делах минувших.

– Твоего отца знавал я. Давно было дело, тогда ещё в Новгороде он сидел. Послал меня к нему князь Болеслав Грозный, отец нынешнего Болеслава. Вот уж правитель был! Прости, светлая княгиня, но не чета Грозный был супругу твоему и прочим. Далеко вперёд глядел. И Краков, и Перемышль в земле белых хорватов – всё наше, чешское было. И ляхи тихо сидели на болотах своих, носу не высовывали. С самим императором немецким, Оттоном, спорил тогда наш государь. И сведал он однажды, что замыслил Оттон соуз против него заключить с киевским князем Ярополком. Поделить порешили два злодея земли наши. Оттону – Прага, Ярополку – Перемышль и Карпаты. Вот тогда князь Болеслав и послал меня в Новгород. Знал, что отец твой Владимир с Ярополком враждует. А со мной вместе отправил Любаву, сестру свою, высватал её за Владимира. От той Любавы сын был у Владимира, Вацлав, Вышеслав по-вашему.

– Да, он самый старший мой брат, – согласно кивала Предсдава. – Но я плохо знала его. К несчастью, он умер ещё до смерти нашего отца. А Любаву я совсем не помню.

– Поначалу всё хорошо складывалось, – продолжал свой рассказ пан Лех, – но за грехи наши на возвратном уже пути налетели на нас, словно звери дикие, Ярополковы люди, всех нас порубали, меня же в оковы заключили да к немцам отослали. Сидел я в яме каменной в Регенсбурге цельных осемь лет. Потом выкупили меня родичи мои. Как и сыскали, невесть. Дорого обошёлся немчуре плен мой. Не одну голову баронскую отсёк я десницей вот этой. – Лех показывал свою могучую сильную правую руку. – Но один раз нарвался я на засаду под Балином. Зличане, прихвостни немецкие, предали нас, чтоб их леший съел! Вот там в бою и потерял я шуйцу.

Пан Лех горестно тряс уродливым обрубком.

– Иной раз, как дождь, али гроза, али снег идёт, чую я руку свою, словно перстами шевелю. Ноют они, болят, стойно живые. Забудусь, а как гляну, так едва не плачу.

Предслава, сильно привязавшаяся к старику, ласково проводила ладонью по его изуродованной руке. Пан Лех, растрогавшись, иной раз ронял скупую слезу, говорил с умилением:

– Ах ты, касаточка! Голубка нежная! Солнышко ты моё!

Рассказывал пан Лех и про крамольное племя зличан, про упрямый род Славников, которые никак не желали ходить под рукою пражских владетелей, как подчинил это непокорное племя князь Болеслав Грозный, как захватил главный их город – Либице, как ниспровергал он в лесных пущах языческих деревянных идолов.

– Когда же помер Грозный князь, разодрались между собой сыны его. Тогда ляхи и отняли у нас Моравию, а русские вошли в землю белых хорватов, захватили Перемышль, – продолжал свой рассказ старый пан.

«Не думала не гадала, что мир столь тесен, – думала Предслава. – Переплетены в нём не только людские жизни, но и судьбы разных держав. Оказывается, отец Рыжего был другом моего отца! Не знала этого никогда! Не мыслила, что такое возможно. Так далеко от нас, от Руси, Чехия, а державные люди, князья и короли, ищут и находят друг друга. Как же мало я ещё обо всём знаю! И что ныне творится на Руси? И каков будет муж мой, добрым ли будет правителем или погрязнет в мести, в убийствах, в мелких страстях? А может, плен его чему научил?»

Хмурилась Предслава, будущее представлялось ей полным волнений и тревог.

От пана Леха она узнала также, что неподалёку от Праги, на речке Сазаве есть монастырь, в котором проживает много русских и где ведут службу на церковнославянском языке. Там учёные монахи, последователи святого епископа Мефодия, без устали переписывают священные книги. Монастырь этот захотелось ей посетить, но пока было недосуг. Молодая женщина понемногу привыкала к новой для себя жизни в чужом, незнакомом ей доселе городе.

Рыжий постарался окружить её роскошью и богатством. В покоях на втором ярусе замка, где поселилась Предслава, появились цветастые ковры персидской работы, золотая и серебряная утварь. В дар жене Рыжий преподнёс золотое ожерелье и парадный головной убор – шапочку в форме митры, всю затканную ярко-красными рубинами. А ещё носила Предслава серьги с синими сапфирами – давний отцовый подарок. Их берегла, хранила как память о покойном родителе и былом времени.

Рыжий часто навещал её, он, как и прежде, трясся, дрожал, как в лихорадке, иной раз являлся к Предславе хмельной, валил на постель, стискивал в объятиях. Предслава вырывалась, отталкивала его жадные руки и уста, говорила с презрением:

– Опять хмелён. Меды до добра не доведут. Робёнок нам надобен. Что ж, урода хошь народить!

Рыжий нехотя отходил, понуро падал в мягкое кресло, бессильно опускал голову. Он слушался её, и это почему-то было ей весьма приятно.

Володаря чешский князь возвёл в воеводы и послал вместе со своим племянником Бржетиславом отвоёвывать у Болеслава Польского Моравию[181]. Монаха-армянина же, оказавшегося смышлёным парнем, направил в Эстергом к королю Иштвану договариваться о совместных действиях против Польши.

– Если даже и не поможет нам Иштван, то хотя бы мешать не будет, – объяснил Рыжий Предславе. – Болеслав у него Нитранское княжество отхватил. И хоть и помогал угорец Болеславу против Киева, но зуб на него имеет. Этим и не мешало бы нам воспользоваться.

Вскоре до Праги докатились вести о победе над польскими отрядами под Брно. Моравские земли постепенно переходили под власть богемской короны. Первый удар нанесён был по Болеславовой власти, по бредовой мечте о «Великой Славонии» под гербом спесивых Пястов. Удар, на который польский князь не мог ответить. Слишком дорого обошлась ему война с Русью.

На стенах Пражского Града трубили герольды, колыхались красные знамёна с золотым львом, в стольный град собирались отпраздновать успех крупные паны и более мелкие землевладельцы – владыки с жёнами, со свитой, разодетые в дорогие одежды лунского[182] и фландрского сукна. В городе царило оживление, отовсюду неслись весёлые песни и шутки.

Предславе же было невесело. В эти часы она почему-то особенно остро почувствовала своё одиночество. Кроме старого пана Леха, не обрела она в Праге друзей. И не познала, не встретила она покуда большой, настоящей любви, не нашла человека, в объятия которого бросилась бы, как в омут с головой. Были дела, большие и малые, был муж, было целое королевство, был враг, на время (она знала, что на время!) превратившийся в союзника. И были не дававшие покоя воспоминания.

Вскоре молодая княгиня решила посетить монастырь на Сазаве.

Мерный колокольный звон растекался по окрестным холмам, уносился ввысь над узенькой, журчащей на камнях речкой Сазавой, тонул в густом буковом лесу, широко раскинувшемся над долиной. Из-за пологих вершин выглядывали дощатые постройки, обнесённые забором из острых кольев. Неведомо отчего, но на Предславу внезапно повеяло Русью, сердце сжалось в трепетном ожидании чего-то родного и близкого, того, с чем рассталась она, как казалось, лишь на короткое время. Тоска по Киеву, по стремительному Днепру, по дому, в котором прошло детство и с которым связаны были мечты и надежды, нахлынула в душу молодой княгини. Она едва удержалась от слёз, когда к горлу подкатил тяжёлый ком.

Любимая Предславина серая в яблоках кобыла, та самая, что унесла её из ненавистного Кракова, шла медленно, подчиняясь и словно чувствуя настроение хозяйки. В белом суконном платье с кожаной тесьмой по подолу и цветной зеленовато-голубоватой вышивкой по вороту и рукавам, в высокой рогатой кике и повое на голове, в сапожках из багряной юфти[183], ехала богемская княгиня во главе невеликого отряда придворных дам и пажей и под охраной десятка оружных ратников берегом Сазавы.

Среди ближайшего окружения выделила Предслава двоих: Гражину, юную жену городского войта[184], и дочь богатого пана из Либице Малгожату. С этими дамами стала она в последнее время вести долгие беседы вечерами в покоях замка. Малгожата была матерью четверых задиристых отроков, кои славились на всё Либице своими шкодами. О своих чадах в основном и рассказывала Предславе эта полненькая приземистая жёнка лет под сорок. Гражина же, родом из Моравии, только недавно выданная замуж, шустрая и задорная, невольно заражала всех вокруг своим весельем. Как приходила она во дворец, так всюду, во всех его уголках, не смолкал её тоненький смех. Она и сейчас в дороге весело щебетала, чем вызывала на лице княгини благосклонную улыбку.

– В Сазаве будем, рядом там лавки с щепетинным[185] товаром. Часто сюда езжу. И каждый раз прикуплю чего. То зеркальце медное, то перстенёк, – рассказывала Гражина. Юная пани держалась по левую руку от Предславы и старалась не отставать от неё.

– Тебе бы только про рухлядь и болтать, – сердито одёрнула молодицу ехавшая по другую сторону от Предславы пожилая немка Эмма, близкая подруга покойной матери Рыжего. – На богомолье мы едем, со старцами святыми говорить, а она…

Эмма недовольно поджала тонкие уста. Была облачена эта солидная дама в строгое чёрное платье и такого же цвета повой, всем своим видом показывая, что скорбит по своему давно умершему супругу.

– Монахи монахами, но и о себе забывать не след. Вот как сюда съездим, отправимся в Крконоше[186], на ловы. Вот уж наскачемся там по лесам! – нашлась что ответить Гражина.

– Укоротила бы язык длинный! – зло прошипела Эмма.

Гражина обиженно скривила хорошенькое миниатюрное личико.

– Полно вам, не ссорьтесь, – оборвала нелепую перепалку придворных дам Предслава. – Вон вижу ворота монастырские, вон нищие сидят. Где мой кошель бархатный? На поясе висит, где и положено. Отсыплю-ка я грошей убогим.

– За воротами – церковь большая. Это и есть храм Святого Климента? – спросила она.

Эмма утвердительно наклонила голову в повойнике.

– А вон то строение, слева?

– То часовня Святого Саввы, – бойко ответствовала Гражина.

– Купол церковный не мешало бы свинцом покрыть. Серебро дам, – решила Предслава. – На Руси всегда так делают. А крест золотят.

– Не стоит, светлая госпожа, этим бездельникам излишне потакать. Так ведь сядут на шею, начнут просить: дай того, дай другого! Хлопот с ними не оберёшься. Казну княжескую разорить готовы, – посоветовала ей Эмма.

Гражина тихо рассмеялась.

– На богоугодные дела серебра не пожалею, – спокойно заявила Предслава. – А что до остального, там поглядим.

В сопровождении придворных женщин и пажей княгиня проследовала на гостиный двор. Монахи в рясах приветствовали её почтительными поклонами.

«По одёжке видно, православие блюдут, в латинство не впадают», – сделала вывод Предслава.

Игумен, отец Прокопий, худощавый высокий муж с окладистой бородой, в которой пробивалась местами седина, поднёс ей для целования золотой наперсный крест.

Княгиня обернулась к своим придворным.

– Пани Эмма, пани Гражина, останьтесь со мной. А вы возвращайтесь на гостиный двор. Отец игумен, побеседовать с тобой желаю.

– Верно, проголодались вы с дороги, сердечные пани. Дак мы вас тотчас накормим. Хоть и среда, день постный, но рыбки для гостей завсегда сыщем.

– Спасибо, отец, но трапезу отложим давай. Путь наш недалёк, не устали, не оголодали. Да и ведали, куда путь держим. Не есть, чай, приехали.

Смешливая Гражина не удержалась и тихо прыснула в кулачок. Предслава сердито покосилась на неё и на мгновение пожалела, что не отправила эту хохотунью с остальными дамами.

Гостьи расположились напротив игумена на обитых рытым бархатом лавках. На низком липовом столике теплилась свеча, пахло ладаном, с потолка на массивных цепях свисали паникадила[187] с множеством горящих свечей.

– Слышала я, отец игумен, что ведёте вы богослужение на славянском языке. Верно ли се? – начала разговор с вопроса княгиня.

– Верно, матушка княгинюшка. Свято блюдёт наш монастырь уставы святых равноапостольных Кирилла и Мефодия[188].

– Отрадно мне внимать словесам твоим, отец. Ведаешь, сама я с Руси. Буду вам помогать, чем сумею. Для начала – вот вам серебро. – Предслава приняла из рук Эммы тугой мешочек и положила его перед игуменом. – Содейте в церкви придел во имя святого Георгия Победоносца. А ещё прошу тебя кажен день поминать в молитвах братьев моих единокровных, мучеников Бориса и Глеба. Ведомо ли тебе, какая смута учинилась на Руси по смерти батюшки моего, князя Владимира?

Отец Прокопий с горестным вздохом кивнул и скорбно потупил очи.

– И как по веленью окаянного Святополка умерщвлены были братья мои?

– И то ведомо, княгиня. Также сведали, что разбил третий брат твой, князь Ярослав, на Альте-реке сего Святополка и что занял сызнова стол киевский.

О последних событиях Предслава ничего не знала, но не подала виду, лишь подумала о том, сколь же, верно, тесные отношения поддерживает Сазавский монастырь с Русью. За Ярослава она порадовалась, даже улыбнулась одними уголками губ, но речь продолжила об ином:

– Положены были братья мои в гробы в Вышгороде, в церкви Святого Василия. Борис, коего на той же Альте-реке убили Святополковы прихвостни, в деревянном гробу возлежит. Глеб же, которого некий повар Торчин под Смоленском на Смядыни зарезал из страха пред теми же Святополковыми злодеями, – в раке каменной. А ранее несколько лет пролежало тело его меж колодами в лесу и тлением не тронуто даже было. Чудо, по-иному и не скажешь. А когда один варяг пьяный опёрся было о гроб Борисов, дак словно молния ударила его – вмиг рука и нога у святотатца отнялись. После же возле гробов с телами братьев моих прозревали слепцы и исцелялись калеки. Видно, знак Божий на Борисе и Глебе. Послали уже к патриарху в Царьград, дабы причислены были они к лику святых. Мученический венец приняли они. Вот бы и здесь не мешало память их почтить. Я, княгиня Предслава-София, прошу тебя в молитвах поминать их, яко невинно убиенных, за веру истинную православную пострадавших. Ещё отрок был один, Георгий Угрин. Мог уйти, но верен остался князю Борису и предпочёл смерть обрести под мечами убийц, защищая в страшную ту ночь князя своего. И его тоже поминать не забывайте. Храбрый был отрок.

– Пренепременно, матушка княгинюшка! Как не помянуть таких страстотерпцев! Всё по твоему наказу содеем. – Отец Прокопий с низким поклоном принял мешочек с серебром из рук Предславы.

«Не льстив ли излиха? – подумала, хмуря чело, княгиня. – Может статься, и так».

– Вижу со скорбью, что в иных церквах служат мессы[189] латинские, – сказала она. – Редко где слышу сладкогласное пение ромейское, в Праге в костёлах творят богослужение одни немцы, и паству причащают они опресноками[190].

Игумен снова вздохнул.

– Что делать, добрая госпожа? Хуже всего, по разумению моему, что на латыни молитвы они читают. Ведают же латынь одни токмо мужи церковные да некоторые паны. А не ведая словес, как уразумеет простой человек смысл молитвы? Вот и старается братия наша, книги переписывают на славянский язык, разносят их по приходам. В том, матушка, корень духовный. Так святой равноапостольный Мефодий нам заповедал. А ежели заменить всё латынью, то корень наш, славянский, и пресечётся тогда, и не даст древо всходов. Немцами все мы станем. Вот где беда, вот в чём происки врага человеческого.

– Бог заповедовал произносить слова Его на трёх языках сущих: греческом, древнеиудейском и латинском, – недовольно проскрипела пани Эмма. – Переводить Священное Писание на варварские языки – грех!

– Но как нести в народ слово Божье? – заспорила с ней Предслава. – На меч полагаться, что ли? Так мы язычество не искореним, только крови безвинной прольём потоки. Держава же Богемская нуждается в мире и покое. Хватит, довольно было выстрадано за последние лета!

Княгиня произнесла эти слова запальчиво, резко, и Эмма сразу смешалась и прекратила ей перечить, хотя, по всему видно, было ей что возразить.

– Слыхала я о готской ереси[191], отец, – перевела Предслава разговор на иное. – Много есть в Чехии и Моравии таких, кои почитают Бога Сына не единосущим, но подобносущим Отцу, Святой же Дух – подобносущим Отцу и Сыну. Правда ли то?

– Что греха таить, есть такое, – отмолвил с грустью отец Прокопий. – Но мы обычаям старым здесь следуем и не шибко с сей ересью воюем. Помним опять же, что святой Мефодий был к сему терпим.

Предслава ничего не ответила. Вообще говоря, она сама плохо понимала разницу между понятиями «единосущий» и «подобносущий». Подумалось ей о другом. Вот на Руси, в Киеве, её покойный отец часами до хрипоты спорил с братом Ярославом. Не хотел строгий в вере набожный Ярослав и слышать об арианской ереси, для него ересь эта была чем-то сродни буйным княжеским пирам, какие закатывал князь Владимир у себя на подворье.

«Как же он теперь, Ярослав? Верно, заместо молодых удальцов монахи да попы в тереме у него верховодят». – Предслава невольно заулыбалась.

– Хочу пройтись по окрестностям монастырским, – заявила она. – Ты, пани Эмма, ступай на гостиный двор, на трапезу, мы же с тобою, отче, взберёмся-ка давай вон на ту гору. – Она указала на соседний с монастырскими строениями холм с пологой вершиной, покрытой жухлой осенней травой. – Возьми с собой кого из братии. Пани Гражина, ты за мной следуй.

Примерно через час пешего пути она стояла на вершине холма. Далеко внизу голубела Сазава. Медленно плыли по осеннему небу редкие кучевые облачка. Склоны холма густо поросли дубово-буковым лесом, тогда как здесь, наверху, была довольно широкая открытая площадка, и с неё открывался дивный вид на окрестности. Вон вьются дымки над хатами в небольшом монастырском селе, вон стадо коров гонит пастух по долине, а вон какой-то крупный зверь (отсюда и не разглядишь, кто) метнулся, ломая ветви деревьев, в чащу.

Воздух, чистый и прозрачный, кружил голову. И поглядев по сторонам, промолвила торжественно княгиня:

– Здесь, отец Прокопий, возвести велю я храм в честь Рождества Пресвятой Богородицы. Пусть невелик будет он, пусть из древа, но красен и виден на многие вёрсты. Томясь в узилище в земле ляшской, поклялась я, что коли вырвусь на волю, то поставлю церковь в той земле, где обрету пристанище. Сребра дам тебе, привезла с собой в возах.

Прокопий, монахи и даже словоохотливая Гражина задумчиво молчали. Всем был ясен замысел княгини, поняли они, зачем посетила она этот монастырь. И долго ещё не хотелось Предславе покидать полюбившееся ей место, всё стояла она над крутым косогором и смотрела вокруг, и вдыхала с наслаждением свежий чистый воздух.

Наконец Гражина дотронулась до рукава её платья.

– Нам пора, госпожа. Трапеза сожидает нас.

Предслава, словно очнувшись от забытья, мягко улыбнулась своей любимице, благодарно кивнула ей и тотчас велела своим спутникам трогаться в обратный путь к монастырю. На душе у неё было светло и спокойно.

Заночевали высокие гостьи на расположенном у ограды монастыря постоялом дворе. Поздно вечером княгиня самолично спустилась в конюшню, проверила, вдоволь ли задано корма лошадям, гребнем почистила свою любимую кобылу, покормила её с руки. Довольная кобыла хрупала овёс и помахивала хвостом. Когда Предслава возвращалась, краем глаза узрела она во дворе подводу. Огромный немецкий тяжеловоз – першерон с густой гривой тащил широкий, крытый сверху бычьими шкурами возок.

Один из монахов громко спросил:

– Ты, что ли, Матея?

– А то кто ж! – раздался с возка молодой звонкий голос. – Кресты медные отец игумен заказывал, цепи такожде. Ещё медь привезли для ворот. Здесь будем ковать, в кузнице монастырской.

– Добре.

Предслава увидела молодого парня в лихо заломленной набекрень войлочной шапке на непокорных вьющихся волосах и в коротком жупане грубого сукна. На ногах у него были синие дубленые шаровары и мягкие горные постолы, какие носят горцы в Карпатах. Спрыгнув с козел, молодец взял коня под уздцы.

– Гости у вас, что ли? Паны знатные? – осведомился он у отца гостинника[192].

– Ты б, парень, не шумел тут излиха. Сама княгиня со свитою из Праги посетить нас изволила. Новую церковь на той вон горе возвести велела.

– Стало быть, медь нужна будет, колокола лить.

«Как странно, – подумала Предслава. – Я о колоколах и не помыслила вовсе. А надобно б и колоколенку малую на горе возвести. Заутре о том с отцом игуменом потолкую».

Меж тем разговор внизу продолжался.

– Я с собой, отец Игнатий, товара щепетинного привёз. Фибулы, кольца, гривны. Даже колты[193] неплохие содеяли мы. Вот бы княгине показать.

– Ох, дурья твоя голова, Матея! Да на тебя, деревню сиволапую, не поглядит княгиня. И на медяшки твои такожде. Так что ты и не суйся. На конюшне сена возьми да переночуй в каморке под лестницей. Притомился, чай, с дороги.

– Да всё бы ничего. Зря только вот эту конягу немецкую запряг. Непривычен першерон к горным нашим тропкам. Ржёт, упрямится. Впору хоть выпрягай его да на себе телегу тащи.

Парень отвёл коня под крышу. Вскоре голоса собеседников затихли, хлопнула дверь. Предслава зажгла свечу и проследовала наверх, в просторную, богато убранную келью, которую они занимали вдвоём с Гражиной.

Молодая пани, уже облачённая в ночную сорочку, сидела на постели и смотрелась в медное зеркальце.

– Что, хороша? – насмешливо вопросила Предслава.

– Долго ты что-то, княгинюшка. Я уж беспокоиться начала.

– Там человек какой-то на подводе приехал. По меди, что ли, работник. Отец гостинник с ним беседу имел. А я стояла слушала. Любопытно стало.

– Верно, Матея Хорват. Кузнец из Судет. Сие зеркальце тоже он содеял. Добрый работник. А знаешь, княгиня, какие он колты делает?! С зернью! А браслеты витые! Верно, и тебе не в зазор носить будет.

– Заутре поглядим. Устала я что-то. Лягу, пожалуй. Вот молитву прочту. – Предслава потянулась, зевнула, перекрестила рот.

…После, когда они легли, Гражина вдруг спросила:

– Княгиня, а вот если бы у тебя сын родился, как бы ты его назвала?

– Сын! – Предслава аж вздрогнула от неожиданности. – Не знаю даже. Не задумывалась над этим. Может быть, Владимиром, как отца.

– А я бы Конрадом нарекла. Нравится имя такое, гордое, королевское.

– Что это ты вдруг, Гражина, толковню такую завела?

– Да так. Вроде тяжела я.

Предслава приподнялась на подушке, глянула в темноту.

Ничего не ответила она юной пани, а в голове сидела – словно откуда-то из глубины души выплыла – и не давала покоя мысль:

«А ведь и мне рожать надо. От Рыжего будет ли потомство доброе? Пьёт, стар к тому же, да и в деле мужском неискусен, разжигать его всякий раз надо, руками шевелить. Вот и народится чудо какое трясучее. Да и… не люб, не люб он мне!»

Заметив, что Гражина безмятежно уснула, Предслава дала волю слезам. До кома поперёк горла, до щемящей боли захотелось ей стать матерью, воспитывать здоровых сыновей, наставлять их, учить. Да и наследники бы народились богемской короне. И что же ей теперь делать? Сотворить грех с кем-нибудь из пажей?! Но где же гордость её, дочери великого Владимира?! Нет, нет! Надо оставить эти грешные помыслы, молиться, и тогда… Бог всё определит, Он поможет ей, непременно поможет. Вон у Авраама с Саррой родился же сын, когда были они уже стары. Следует уповать на Бога и ждать… ждать чего?

«Любви», – будто сказал ей кто-то шёпотом в ночной тьме, заставив вздрогнуть.

Отчего-то это слово, ласковое, тихое и нежное, успокоило Предславу. Она повернулась на бок, вытерла слёзы и вскоре безмятежно заснула. Тревожные мысли оставили её, отступили, ушли, провалились куда-то, уступив место такому тихому и ласковому, поистине ангельскому слову.

Сама не зная зачем, но утром следующего дня Предслава особенно долго и со тщанием покрывала румянами щёки, пудрила свой иконописный носик, сурьмила изогнутые дуги бровей. Не доверяя служанкам, всё делала сама. Покрыв уста тонким слоем коринфского пурпура, выписанного из Византии, поглядела на себя в зеркало. Хороша была молодица, ничего не скажешь. Челядинка-чешка надела на голову княгини кику с деревянными, обшитыми сафьяном наушниками и прикрепила к ним серебряные колты с зернью. В колтах помещены были драгоценные аравитские благовония. Ещё раз придирчиво оглядела себя молодая княгиня, мягко улыбнулась, довольная своим видом.

Гражина ахнула от восхищения:

– Ой, княгинюшка, сколь красна ты еси! Солнышко ясное!

Слова её оборвала появившаяся на пороге пани Эмма.

– Светлая княгиня! Тут один парень безделушки медные принёс. Тебе показать желает.

– Вели звать его! – приказала Предслава, поднимаясь с лавки.

Она сразу узнала вошедшего. Матея Хорват низко, но без раболепия, поклонился ей и стал доставать из сумы и выкладывать на стол медные изделия.

– Видела тебя днесь, хлопец, – молвила Предслава. – Не впервой ты здесь, верно. Услыхала невзначай, о колоколах ты речь повёл. Льёшь колокола, али как?

– Да приходилось. – Матея смутился.

– Уж признайся, что колокол для Святого Йиржи в Праге ты отливал! – встряла в разговор бойкая Гражина.

– Верно, было такое дело. – Парень ещё сильней смутился и аж побагровел от смущения.

– Да ты не стой тут, яко истукан, – рассмеялась невольно Предслава.

Она подошла к нему ближе, Матея ощутил исходящий от молодой княгини аромат благовоний. Он несмело поднял на неё взор, помял в руках войлочную шапку, промолвил, указывая на разложенные на столе предметы:

– Вот принёс. Не обессудь, княгиня. Простые мы люди, по меди работаем, с иным металлом мало знаемся.

Предслава глянула на височные кольца с двумя крупными шариками и мелкими зернинками, гроздьями налепленными на проволоку. Она невольно залюбовалась тонкой изящной работой. Даже не верилось, что из простой меди можно сделать такую красивую вещицу.

– Возьму у тебя кольца сии. Хороши. Говори, сколько тебе надо за них серебра? Отсыплю.

Матея помялся, передёрнул плечами, смолчал.

– Вот тебе златник русский, – протянула ему Предслава дорогую монету. – При отце моём отчеканен в Киеве. Из Кракова вывезла, когда бежала из плена. Дорог он мне, но ради такой красоты не жалко.

– Стóят ли, светлая госпожа, кольца мои такой монеты? – засомневался Матея.

– Стоят. Вижу, мастер ты добрый.

Снова поклонившись княгине, Матея взял златник и повернулся выйти.

– Постой-ка! – задержала его Предслава. – Знаешь, верно, мыслю церковь возвести на горе подле монастыря. Хочу с тобою сходить на то место. Поглядим, где колокольню ставить.

Она набросила на плечи плащ цвета морской волны, застегнула у плеча серебряной фибулой, спустилась по крутым ступеням лестницы во двор.

– Ты останься здесь, – велела она Гражине. – И проследи, чтоб никто мне не мешал.

«Господи, что ж я такое делаю, о чём мыслю?!» – подумала вдруг она с ужасом.

Хотела уже было вернуться, сослаться на головную боль, но всё же пересилила свои страхи.

– Следуй за мной, – приказала Матее.

Они поднялись на вершину горы. Стояли, наслаждаясь чистым воздухом и прекрасным видом на долину Сазавы. Нежаркое осеннее солнце ласково грело их своими лучами. Предслава улыбалась невесть чему. Матея же, вырвавшись из покоев гостиного двора, заметно осмелел. Он промерил шагами плоскую площадку на вершине, прикинул в уме, сказал просто:

– На звонницу места хватит. Ежели сделать её невеликой и колокола в ряд навесить, то вот тут бы её и расположить. А саму церковь – здесь вот.

Взяв в руку прут, хлопец начертил на земле примерный план постройки. Потом, скромно потупившись, пробормотал:

– Ты бы, княгиня, с зиждителями посоветовалась. А что я? Человек простой, по меди работник.

Предслава ничего не ответила. Присела на поваленное бревно на опушке дубово-букового леса, спросила:

– Ты, Матея, откудова родом? Живёшь где?

– Родом я из чёрных хорватов[194]. Потому и кличут меня Хорватом. И отца такожде. А живём мы в горах, в Крконоше. Ловы княжьи часто возле нашего селения бывают. В горах – руда медная, добываем мы её да на кузницу возим. Тем и живём.

– Женат ты? Чада есть?

– Да недосуг всё как-то семьёй обзаводиться. То немцы, то ляхи. Всё по лесам скрывались с отцом да соседями. Что ж мне, жену в мешке, что ли, с собой таскать? Вот, даст Бог, мирная жизнь наступит, тогда уж.

– А годов тебе сколь?

– Двадцать три, светлая госпожа.

«На два лета всего меня младше. Почитай, погодки мы с ним. А красив парень. И мастер добрый».

– Ты подойди, сядь. А то стоишь опять, яко идолище поганое! – Предслава засмеялась. – И не бойся, не кусаюсь я. Стало быть, в горах живёте. А может, в Прагу тебе перебраться? Мастер ты знатный, такие завсегда промысел себе найдут. Я б тебе помогла. И учиться, верно, надо тебе. Грамоте-то разумеешь?

– По-латыни немного пишу. Монахи обучили. Ну и по-нашему тоже. У старосты, когда ряд с одним владыкою заключали, дак писать мне приходилось.

Предслава умолкла. Подперев рукой щёку, грустно смотрела она на плечистого статного молодца, и так и подмывало ей сказать, крикнуть: «Да возьми же ты меня! Вот вся я здесь, перед тобой, молодая, красивая! Ты – свободный, я – тоже! Замуж пошла, лишь бы с тем кабаном польским не быти! И что, всю жизнь мне теперь любви не ведать, со старым лиходеем, трясовицей больным, жить?!»

Она не поняла, не узрела, как, в какой миг руки её словно бы сами собой обвили шею Матеи, и затем ощутила она на своих устах сладостный долгий поцелуй. Они повалились в густую, пахнущую свежестью траву, Хорват медленно, словно бы боясь чего, стал снимать с неё одежды, княжна отстраняла его длани, торопилась, вся сгорая от трепетного желания. А после было неземное блаженство, такое, какого ранее она никогда не испытывала, она стонала, повизгивала от радостного ощущения счастья, а Матея гладил её по обнажённым округлостям грудей, целовал в нежную шею.

Потом они лежали, накрывшись плащом, шептали друг другу нежные слова любви, Предслава говорила:

– В начале зимы приеду на ловы, там снова свидимся. А потом в Прагу тебя возьму. Сможем встречаться чаще. Почти каждый день. Не знаю, отчего это, как возникло, но… люб ты мне, хлопец!

– А я тебя во сне видал… Давно, когда о тебе и слыхать не слыхивал. Такая красивая ты… И ещё, у тебя крылья были, яко у птицы алконост. Я потом тебя из меди выковал. Небольшую, с ладонь.

Предслава прервала его слова новым страстным поцелуем.

…Они лежали на траве, забыв о времени, о том, что пора возвращаться. Не заметили они и пани Эмму, которая, поднявшись на холм, остановилась под деревом и смачно, с отвращением плюнула в их сторону.

– Какой стыд! – проворчала старуха.

Круто повернувшись, она засеменила вниз.

Матея первым очнулся, будто из забытья.

– Княгиня! Солнце за полдень перевалило! Хватятся тебя, искать почнут! Одевайся-ка, да воротимся скорее на двор гостиный.

Он быстро натянул на ноги широкие шаровары и постолы.

– Да, вот что. – Он снял с пояса мешочек и вынул из него красивый витой браслет. – Возьми. Это тебе подарок. Носи на здоровье. И помни обо мне.

Княгиня ласково улыбнулась ему, надела браслет на тонкую руку, залюбовалась красивой вещицей. На душе было тихо, тепло и спокойно. В этот день она узнала, несколько неожиданно для самой себя, что влюблена и что любима. А спустя некоторое время поняла, что скоро станет матерью.

Как ни крути, а не везло в жизни боярину Фёдору Ивещею. Опять прогадал он, приняв сторону князя Святополка. Не устоял князь на рати на берегу Альты-реки со своими соузными печенегами супротив новогородской дружины Ярослава. Жаркая была сеча, такая, каких, по словам летописца, не бывало доселе на Руси. Многажды сходились ратники в чистом поле, бились яростно, сил уже не было, так голыми руками хватали друг друга. Кровь лилась рекой. Боярина Фёдора, как понял, что бегут, поддаются натиску дружин Ярослава печенеги, обуяло ожесточение, вклинился он на скаку во вражеские ряды, рубил наотмашь со всей силы направо и налево, только и замечая, как отскакивают, рассыпаются перед ним ряды оробевших противников. Мстил всему белому свету Фёдор Ивещей за горькую неудачливость, за бесславие и безнадёжность устремлений своих. Вся жизнь проходила сквозь пальцы, как речной песок, не замедляя, не приостанавливая неистового и бесполезного бега.

Боярин и сам не ведал, как удалось ему прорваться, ускакать от погони. Кольчужный калантырь был весь покорёжен и измазан кровью, шелом рассечен, червлёный щит изломан, но на теле не отыскалось и царапины. Ушёл Ивещей с немногими людьми от Ярославовой погони, помчался через грязь и болота в Туров вслед за остатками Святополкова воинства. Сам князь внезапно ослаб, впал в какое-то безумие. Даже на коне ехать не мог, везли его на носилках, привязанных к лошадям. Лежал Святополк под беличьей накидкой, безумными, полными ужаса глазами взирал ввысь и время от времени, внезапно вскакивая, кричал:

– Скорей! Скорей бежим! Гонятся за нами!

Зубы его отбивали барабанную дробь. Жалок, ничтожен, противен был братоубийца. Предавал и предал он всех и вся. Даже печенеги и те в конце концов его бросили, уразумев, что проиграл князь борьбу за киевский стол. Да и места ему, окаянному, не находилось более на Русской земле. Среди оставшихся верными ему были в основном те, с кем повязала его безвинная братняя кровь: Торчин, который князя Глеба зарезал ножом, Ляшко и Путша – убийцы Бориса, да несколько туровских бояр.

В неистовой бешеной скачке, меняя на постоялых дворах лошадей, достигли беглецы Берестья. Здесь принял обезумевшего князя Болеславов наместник-кастелян. Долго сидел, раздумывал, не знал, как поступить ему с беглым Болеславовым зятем. Послал, в конце концов, грамоту в Гнезно, спрашивал, как быть. Ответ Болеслава был краток и твёрд: «Гони сего в шею! Дщери моей жизнь искалечил!» Известно было, что юная жена Святополка, совсем ещё девочка, насмотревшись в Киеве ужасов и убийств, укрылась от мира в одном из монастырей в Германии. Впрочем, лукавил польский властитель. Не дочь свою жалел он – жаль было потерять Киев, жаль ратников своих, погинувших во время похода.

…Снова ждала беглецов бешеная скачка, снова мнилась Святополку погоня, снова был путь через леса и болота. Один за другим начали покидать обезумевшего Святополка его спутники. Исчез Ляшко, Путша упал с лошади, расшиб колено, и Ивещей, не желая возиться с раненым, просто ткнул его мечом в грудь.

Меж тем начиналась зима, становилось холодно. Слуги Святополка продолжали убегать почти на каждом привале. Оглянешься – уже и того и другого нет рядом. Фёдора, что говорить, тоже посещали подобные мысли. Знал ведь, чуял: не княжить более Святополку ни на каком столе.

Уже и Польша осталась за спиною, они перевалили отроги Высоких Татр. Вокруг был снег, лёд и криволесье, через которое продирались, словно через пущу какую. Одного из княжеских слуг средь бела дня задрал медведь. Кончалась еда, истощались силы. С неким упрямством (всё едино пропадать!) не отставал Фёдор Ивещей от носилок с больным князем. Ночами они разжигали костры и швыряли горящие факелы в собиравшихся вокруг голодных волков.

Волки преследовали беглецов и когда спустились они с гор на равнину. Перед ними лежала Моравия, но и здесь – Ивещей знал – не будут им рады. Но они с безнадёжным упрямством мчали и мчали вперёд.

Так достигли Святополк и иже с ним безлюдного места близ границы Моравии и Австрии. Называли его Биорской пустыней, простирались здесь до самой Рабы глухие дремучие леса. Свернули путники на лесную тропу, да вскоре сбились с пути. А Святополк всё вскакивал на своём ложе, всё вопил душераздирающе:

– Вперёд! Скорей! Гонятся, гонятся за мной!

К вечеру добрались беглецы до берега крохотной речушки, уже покрытой первой хрупкой корочкой льда. Там разбили лагерь, на скорую руку разожгли костёр. Есть было нечего, пришлось зарезать очередную кобылу. Князь впал в беспамятство, бредил, болтал что-то невразумительное. На устах его проступила розоватая пена.

«Кончается!» – определил Ивещей.

Святополка ему было не жаль: в конце концов, получил своё братоубивец. Об ином печалился боярин Фёдор – потерял он, сын Блуда, всё, что имел. И власть, и хоромы киевские просторные, и сёла обильные. Погнался за журавлём в небе, да не удержал синицы в дланях.

Ночью опять выли вокруг лагеря голодные волки, было страшно, тяжко. Кутаясь в подбитый изнутри мехом кожух, безучастно слушал боярин Фёдор ночные шорохи. Рядом с ним коротал тревожную бессонную ночь Торчин.

На рассвете Фёдор обнаружил, что князь мёртв. Положили его в мёрзлую землю, закопали под елью, перекрестились скорбно.

«Вот как лихая судьба поворотила! Давно ль величался, давно ль всей Русью править хотел! А ныне – холмик с деревянным крестом – и ничего боле! И душа погублена преступленьями!» – думал Ивещей.

Торчин – тот мыслил об ином. Тотчас достал он из-под покрывала на носилках, на коих везли Святополка, ларец, открыл его и высыпал себе в суму звонкие сребреники. Много их было – ручьём потекло серебро.

– Ты чего деешь, головник! – прикрикнул на него Ивещей.

Торчин, злобно осклабившись, выхватил нож. Но не успел убийца Глеба метнуть в Фёдора своё оружие, опередил его опытный в ратном деле боярин, рубанул наискось булатным мечом что было силы. Обливаясь кровью, рухнул Торчин замертво прямо в гаснущий костёр. Рассыпалось серебро по сырой мёрзлой земле. Двое челядинов бросились было подбирать его, но грозно прикрикнул на них боярин Фёдор. Сам, опасливо озираясь, собрал сребреники, уложил в калиту, выдал каждому из слуг по монете. Сказал сурово:

– Ступайте, куда глаза глядят. И не поминайте николи, что здесь было.

Опустела лесная поляна. В одиночестве стоял Ивещей над скрюченным телом Торчина. Посмотрел с горечью на пасмурное, затянутое тучами небо. Решил, проверив ещё раз, надёжно ли прикреплена к поясу калита с серебром, возвращаться в Моравию.

«Не попасть бы токмо татям каким в лапы!» – размышлял, продираясь с мечом сквозь густые заросли.

Шёл всю ночь, боясь остановиться и замёрзнуть или сделаться добычей волков. Верного коня вёл в поводу.

Меча из дланей не выпускал, старался ободрить себя, щупая в кожаной калите сребреники. «Ничего, с этим добром проживу как ни то!» – думал, через силу улыбаясь.

На выходе из леса внезапно окружила Ивещея толпа всадников.

– Кто таков? Угр?! Лях?! – сыпались со всех сторон вопросы.

Подняв вверх длани, рухнул бессильно Ивещей на колени в снег. Вдруг потряс его кто-то за плечо. Увидел перед глазами боярин смуглое обветренное лицо Володаря, вздрогнул от неожиданности, вскочил на ноги, шарахнулся посторонь.

Крепкой мозолистой рукой, почерневшей от поводьев, ухватил его Володарь за грудки.

– Э, стой, боярин! Куда это ты бежать удумал?! Видно, повязаны мы с тобою вервью единою. Это надо ж! Куда б ни пошёл, всё с тобою встречаюсь! Вот что, садись-ка давай на конь. Поскачем в Прагу, ко князю Болеславу Рыжему. Ему теперь службу правлю. Да, а что у тя там на боку болтается? Никак, киса со сребром. Поделись, друг.

«Волк голодный тебе друг!» – ругнулся в мыслях Ивещей, но всё же с готовностью развязал калиту.

– О! Святополк на столе, а се его сребро! – воскликнул Володарь. – И гляди, портрет с князем схож! И скипетр в деснице! Добрая нынче у меня добыча!

Он злобно усмехался и хлопал боярина по плечу.

По холодной, обильно поливаемой дождями дороге отправился боярин Фёдор Ивещей в неведомую Прагу.

Сразу две грамоты лежали перед Предславой, молодая княгиня раз за разом перечитывала их и то хмурилась, то улыбалась. Первая пришла из Киева, от брата Ярослава. Писал Ярослав: «Рад за тебя, сестрица. Добре ты устроилась. Мне вот тоже Бог помог, осилили мои новгородцы окаянного Святополка. Сын у нас с княгиней Ингигердой народился, нарекли Владимиром. Собор Софии ныне отстраиваю, новый, из камня и плинфы, ромейские зодчие возводят. Украсит он Киев паче церкви Десятинной. Тринадцать глав будет у собора, а ещё вдоль стен открытые галереи сделаем, с колоннами. Сестра наша Мстислава жива-здорова, во Владимире в монастыре Успения постриг приняла. Другая сестра, Доброгнева-Мария, тоже здравствует. Учитель твой Ферапонт такожде жив, привет тебе шлёт и пастырское благословение. Равно как и митрополит Иоанн. Минуло, Бог даст, на Руси лихолетье, печенеги отбиты, ляхи изгнаны. В силу входит Русь, как при дедах и пращурах наших было. А вот мамка твоя, Алёна, померла. Был на похоронах её, много люду плакало. Помнят доброту и ласку мамки твоей. Хорошая, светлая была женщина, участлива к больным и немощным. Мне, грешному, не раз ногу хворую мазями разноличными лечила. Жаль, не довелось тебе с нею проститься…»

Далее Ярослав, видно, чтоб отвлечь сестру от горестных мыслей, сразу перескочил на другое: «А в степях нынче неподобное творится. Печенеги между собой дерутся, режут друг друга. Часть из них приняло бесерменскую веру, другие же погаными остались. Вот и воюют. Ко мне на службу некоторые ханы напросились. Расселяю я их в Поросье да в Посулье. Пускай кон-границу берегут. Зато за порубежье наше спокоен я теперь. Утишённая Русь стоит. Благодать Божья снизошла на землю нашу, настрадалась она за Святополково злое правление, отдыхает теперь. Урожай добрый в эту осень собрали…»

Письму брата Предслава была рада, хоть и прослезилась, сведав о кончине Алёны. Впрочем, и вторая грамотка, от сестры Анастасии, тоже не слишком её огорчила.

Анастасия писала, что король угров Иштван был с нею ласков и даже играл в шахматы. Живёт она в долине Мареша, где находятся замки её жениха, князя Айтоня, с которым была она обручена по латинскому обряду. Вся угорская знать была на сем обручении, а королева Гизелла поднесла ей в дар рубиновое ожерелье.

«Девочка моя милая! – грустно улыбалась Предслава, читая письмо Анастасии. – Дай-то Бог счастья тебе!»

Она решила, что обязательно посетит Венгрию и увидится с сестрой. Только не сейчас, потом, после… Покуда иные у неё заботы.

Грамоты радовали, пражская жизнь и погода – не шибко. Шли обложные дожди, порой вперемешку с мокрым снегом, дули холодные северные ветра. Во дворце топили камины, но было сыро и холодно. Рыжий учинял в тронном зале попойки с панами и баронами, но сам держался и пил мало. Только трясло его по-прежнему, даже ночью, во время сна, зубы клацали, как у волка.

В один из таких хмурых дней явились ко княгине Володарь с Фёдором Ивещеем. С неприятным изумлением смотрела Предслава на поседевшего, состарившегося отцова боярина, вспоминала, как бегал тот от одного князя к другому, предавая всех и вся. Внимала осторожной вкрадчивой речи Володаря.

– Вот, светлая госпожа. Боярин Фёдор брату твоему Святополку до последнего вздоха его служил. Помер князь Святополк в пустыне Биорской, в лесу глухом.

– Не хочу о нём говорить! – Предслава недовольно поморщилась. – Зачем же ты пришёл ко мне, боярин?

– Служить тебе буду верно, княгинюшка!

– Знаем-ведаем про твою службу! – с презрением перебила его Предслава. – Изыди с очей моих немедля! Али стражей кликну, в поруб тебя отведут тотчас! Коромольник!

Ивещей, пятясь, поспешно выскочил за дверь. Володарь остался. Предслава вопросительно, гневно воззрилась на него.

Прекрасен был излёт тонких бровей молодой княгини, прекрасны её серые с голубизной глаза, обрамлённые сетью густых ресниц, прекрасен прямой маленький носик, прекрасны алые уста. Загляделся Володарь, словно оказался он во власти колдовских чар. Кто она, дочь Владимира, дочь его врага, который когда-то отобрал власть в Червене, в главном городе племени волынян, у его отца?! Неужто ведьма из северных пущ, из чёрных еловых лесов?! И почему она имеет над ним такую власть?! Почему её воля давит на него?! Девочкой ещё запомнил её тем давним летом в Киеве, когда вели его в цепях по двору детинца Александровы подручники. А ещё знал Володарь твёрдо: если сведает Предслава о том, что он убил её отца, то ни за что не пощадит! И лихорадочно размышлял Володарь: мог ли кто его выдать? Ивещея там не было, не знает он, что не своей смертью почил князь Владимир. Горясер – убит в Луцке, Волчий Хвост – пал в бою под Любечем, Коницар тоже сложил там голову, другие двое бояр сгорели во время пожара. Хорошо, если не осталось в живых никого из тех, кто был тогда в горнице в Берестове.

– Что молчишь?! Награды ждёшь за Моравию?! – ожёг его резкий голос княгини.

– Нет, не то. Твой супруг довольно меня вознаградил, – прохрипел Володарь. – Зря ты так с ним. – Он качнул головой в сторону двери.

– Не хочу его видеть. Да и тебя не терпела б, если б не помог ты мне в Кракове, – откровенно призналась Предслава.

«А вот если… если… её муж стар, помрёт… тогда… стать важным советником, необходимым, первым среди ясновельможных панов… Тогда… Престол, власть, слава! И эта красавица с колдовскими глазами… Разве не о такой мечтал я на ночных привалах у костров, в безбрежной степи и посреди леса! О, ты станешь, станешь моей, красавица! Не будь я Володарем!»

– Княгиня! Наше княжество невелико. У нас мало добрых ратников, таких, которые справились бы и с ляхами, и с любыми другими врагами.

– И что с того? Женская, что ли, забота – воинов в дружину набирать?! – Предслава хмыкнула и передёрнула плечами.

– У твоего супруга немало серебра. Я это знаю. Серебро добывают на рудниках в горах. Поговори с ним, тебя он послушает. Я бы нашёл хороших воинов.

– Я подумаю над твоими словами. Но я не верю тебе. Не ведаю, что ты замышляешь.

Княгиня хмурила чело. Володарь прикусил губу, смолчал. Едва не рассказал ей, что хочет набрать войско из печенегов. Угры так поступили и не прогадали. Пожонь[195] отобрали у Болеслава Польского с печенежской помощью. Нет, лучше пока помолчать. Она догадается, она умна и сметлива, как и её покойный отец. А здорово-таки снёс ему тогда он, Володарь, с плеч голову!

Новоиспечённый воевода чуть заметно улыбнулся, поклонился княгине и исчез за дверями. Предслава осталась сидеть в кресле задумчивая и встревоженная.

Вечером она поднялась к старому пану Леху и откровенно рассказала ему о своих опасениях, а также призналась, что ждёт ребёнка. Старик как мог успокаивал её, ласкал, говорил:

– Обойдётся всё, детонька! Ничего худого твой Володарь не сделает, не посмеет!

И Предслава успокаивалась, смеялась шутливым рассказам старого пана, на время словно бы превращаясь в несмышлёную девочку с её малыми заботами. Она хвасталась перед ним своими ожерельями, браслетами, серьгами, платьями, крутилась перед большим серебряным зеркалом. Становилось ей в такие часы легко и весело.

…Ранней зимой княгиня во главе пышной свиты отправилась на ловы в Крконоше.

Снег серебристыми хлопьями кружился в морозном и чистом горном воздухе, падал, укутывая в белый войлок дороги и дома, густо запорашивая раскидистые лапы могучих пихт. Дорога шла вверх, Предслава ехала вслед за проводником, сменив на сей раз любимую резвую кобылу на солового венгерского фаря, который отличался спокойным нравом и шёл размеренно, не спеша, важно, помахивая светлым хвостом.

Ловчие затравили матёрого благородного оленя. Владыки, пажи и придворные дамы весело щебетали о предстоящей охоте, о погоне за быстроногим зверем. Вот заиграли в лесу трубы герольдов, раздался заливистый собачий лай. Вереница всадников круто свернула с тропы и рассыпалась по лесу. Предслава остановила фаря, повернулась к проводнику.

– Где селение медников? Далеко ли?

– Да рукой подать.

– Проводи. Устала я что-то, притомилась. Вот тебе грош серебряный.

Вдаль унеслись азартные охотники на резвых скакунах. Стих в лесу лай собак, умолкли трубы. Предслава ехала по стихшему зимнему лесу, слыша, как поскрипывает под копытами снег.

Вот случайно задела она ветку пихты. В мгновение ока засыпало снегом дорогой, саженный драгоценными каменьями кожух. Предслава взвизгнула от неожиданности, стала отряхиваться. Заметила белку с пушистым хвостом, тотчас исчезнувшую в густых ветвях.

Вскоре лес кончился, словно оборвался, открылся крутой скалистый утёс. По левую руку от него, вдоль ведущей вниз по склону тропы, показались разбросанные в беспорядке хаты.

– Вот село. А вон кузня, – указал проводник.

Предслава поблагодарила его и спешилась. Вначале думала постучать в первый же дом, но передумала и пошла к кузнице, из которой густо валил дым.

Матея Хорват, по пояс голый, весь лоснящийся от пота, ударял молотом по наковальне. В углу горел горн, двое молодцев раздували меха. Раскалённую докрасна медь охлаждали водой, всё вокруг крутилось, шипело, стучало, мастера о чём-то громко переговаривались. У Предславы с непривычки закружилась голова. Она вышла в холодные сени, отдышалась. Подойти к мастерам не решалась, боясь помешать работе. Так и стояла некоторое время, смущённая и не знающая, как поступить. Но вот дверь кузни отворилась, и Матея, уже в рубахе без ворота, на ходу набрасывая на плечи овчинную безрукавку, поспешил на двор. Тут-то Предслава и подскочила к нему сзади, обняла застывшего от неожиданности парня, закрыла ему рукой в зелёной сафьяновой рукавице глаза. Шепнула:

– Ну, догадайся, кто?

– Княгиня! – так же шёпотом промолвил Матея.

Неожиданным резким движением он подхватил её на руки. Предслава беспомощно болтала в воздухе ногами в тимовых сапожках, повизгивала и игриво отбивалась от него.

Матея принёс её в утлую избу, посадил на грубо сколоченную пихтовую лавку.

– Люблю. Каждый день, каждый час – о тебе только и думала. А тут ловы эти. Ну, поехала со всеми да по дороге свернула, – рассказывала княгиня.

– А я на Николин день в Прагу собираюсь. К купцу одному на постой попрошусь. Поделки разные на рынок понесу, на продажу. Думал, там тебя где увижу. Чай, не позабыла медника Хорвата.

Он обнажил в улыбке белые ровные зубы.

Предслава ласково провела ладонью по его тёмно-русым, слегка вьющимся волосам. Глянула в светло-карие добрые глаза и, не выдержав, вдруг расплакалась, уронив ему на грудь голову.

– Почему, почему мир так несправедлив?! Вот обрела я свою любовь, а должна прятать её, стойно награбленное добро, должна скрываться, любить втайне?! Почему, любимый?! – сквозь слёзы воскликнула она.

Матея молчал. Не знал он, что ответить.

Княгиня шепнула:

– Тяжела я. С той встречи нашей. Робёнок у нас с тобой будет.

И снова кузнец ничего не ответил ей, только стиснул в объятиях и покрыл лицо жаркими поцелуями.

Потом была ночь, был месяц в окне, была страсть, и было ни с чем не сравнимое светлое ощущение полноты счастья, которое, казалось, никогда не уйдёт, не покинет её. Так, прижавшись друг к другу, и уснули они на печи, а старый Матеин отец, узрев их, закрестился, зашептал:

– Прости, Господи! – И ушёл ночевать на сеновал.

Утром въехала в село вереница всадников. Владыки и паны возвращались с охоты. Многие мужи были хмельны, на возах не умолкали шутки, смех и весёлые песни. На телеге везли тушу убитого стрелами оленя.

Предслава встретила шумную толпу придворных, горделиво восседая верхом на своём соловом иноходце.

Давешний проводник объяснил, где княгиня, и никто из свиты не подумал, что вовсе не утомлённость ездой заставила её завернуть в это село. Никто, кроме старой пани Эммы.

Вскоре по возвращении в Прагу в одном из покоев княжеского дворца состоялся тихий разговор.

Пани Эмма сама не знала, почему именно Володарю решила она рассказать о виденном на горе у Сазавы.

– …На траве возлежали, бесстыжие! Нагишом, одним плащом токмо прикрыты! Думаю, и во время лова не случайно госпожа княгиня в село свернула. Там этот человек обитает.

– И кто ж сей распутник? – с усмешкой спросил Володарь.

– Хорватом его кличут. Безбожник, из меди всякие поделки мастерит. Тем и кормится.

– Вот что, пани Эмма. – Володарь почесал пятернёй затылок. – Никому о том, что видела, ни слова не говори. Пускай нашей с тобой тайной до поры до времени это будет.

Он лукаво подмигнул старухе и выразительно поднёс палец к устам: молчи, мол, добрая пани. После посмотрим, как к нашей пользе се повернуть.

«Ну вот, княгинюшка! Теперь ты у меня на крючке! – подумал он с радостью. – Ничего ты супротив меня не содеешь!»

Уверенным твёрдым шагом шёл Володарь по каменным плитам пола.

Юная пани Гражина умерла при родах. Случилось это горестное событие в понедельник перед Пасхой. Поражённая печальным известием, Предслава целый день провела у себя в покоях, плакала и не притрагивалась к пище. К тому времени чрево её заметно округлилось, и ни о каком выезде на ловы и вообще о конной скачке не могло быть речи. Сидела молодая княгиня у себя в покоях, грустно смотрела в забранное зелёным богемским стеклом окно на залитый солнцем сад, на высокие, разбросавшие в стороны ветви липы, и слёзы текли из её глаз. Тягостно, горестно, больно становилось на душе. Вот была жёнка, юная, весёлая и красотою не обделена – и нет её больше на белом свете! Как несправедливо устроен мир! Почему Бог взял к Себе её чистую светлую душу, почему не дал порадоваться солнцу на небеси, не позволил познать счастья материнства?! Богу виднее. Нам же, простым смертным, остаётся скорбеть и сожалеть.

Никого, кроме Малгожаты и пана Леха, не хотела видеть Предслава. С ними, единственными друзьями своими, делила молодая княгиня свою скорбь. Малгожата старалась успокоить её, говорила:

– Тебе ведь, государыня, скоро рожать. Берегла бы себя, не плакала. Любая боль душевная на чадах отражается, по себе знаю. Выкидыши у меня бывали.

Маленькая полная пани Малгожата понемногу отвлекла Предславу от тяжёлых мыслей. Но осталась и не скоро утихла в душе молодой княгини скорбь по угасшей молодой жизни.

Отпевали Гражину в церкви Святого Йиржи. Понурив головы, стояли возле гроба, украшенного цветами и лентами, ясновельможные паны и их жёны, стояли простые горожане, монахи-бенедиктинцы в долгих сутанах, стояли родичи и слуги покойной. Жалобно причитали плакальщицы, звучали сухие, мёртвые слова молитвы на латыни.

Ребёнок Гражины тоже не выжил, умер от горячки, и Предслава, стоя на хорах рядом с Рыжим, который привычно трясся всем телом, вдруг вспомнила, что хотела усопшая пани назвать сына Конрадом.

«Если у меня родится сын, назову, как она желала назвать своего. Пусть будет Конрад. А ежели дочь? Гражиной и назову. Чтобы память осталась о бедной подруге моей!»

Разволновалась княгиня, всплакнула, утираясь платочком. Она не слушала слов молитвы, только видела перед собой скульптуру Скорбящей Богоматери на противоположной стене собора, видела и вдруг ощущала ужас, страх некий за не родившихся ещё детей своих. Откуда-то из глубин памяти выплыли чёрные, как южная непроглядная ночь, глаза Володаря.

«Ворог, ворог лютый! Здесь он, верно. Всё рыщет вокруг меня волком, сожидает добычи кровавой!»

Страх схлынул так же внезапно, как и появился. Поклялась Предслава сама себе: «Николи, волк хищный, не упиваться тебе кровью в доме моём!»

Почему-то овладела ей уверенность, что непременно управится, осилит она взявшего невиданную для себя высоту Володаря.

«Что с того, что воеводствует нынче? Дай срок, всплывут на свет божий делишки его воровские!»

Володарь появился перед ней уже после, на возвратном пути из церкви. Поклонился, приложил руку к сердцу, вымолвил хриплым глухим голосом:

– Скорблю с тобою вместе, госпожа! Добрая была пани Гражина.

Не сказал вроде бы ничего, а жутковато стало на душе.

Холодно кивнула ему Предслава и прошла вперёд, не оглядываясь. Не увидела она, как тихо беседует Володарь с её мужем.

…В месяце червене, когда краснеют в садах вишни, буйной зеленью шелестят дубы и буки в богемских лесах, а солнце уже поворачивает на зиму, когда язычники жгут в Судетах и Татрах купальские костры и девушки покрывают венками из жёлтых одуванчиков головы, разрешилась Предслава от бремени первенцем.

Тяжело было, больно, маленький Конрад никак не хотел покидать материнской утробы. Всё ж таки опытные повивальные бабки своё дело знали. Благополучно окончились первые княгинины роды, лежала она, ослабевшая, бледная, на постели, смотрела в то же забранное зелёным стеклом окно, радовалась, что стала матерью. Малыш тихо спал, вдоволь насосавшись материнского молока (кормить решила сама, благо молока было вдоволь). Глядя на крохотный розовый ротик младенчика, Предслава умильно улыбалась. Карие глазки напоминали ей о Матее Хорвате. Где он теперь? Давно, с зимы не видела его Предслава. Лишь единожды передал медник через монаха, что куёт врата для церкви Богородицы на Сазаве. Надо будет снова съездить в монастырь, помолиться, поблагодарить Всевышнего за то, что позволил ей насладиться простым нехитрым счастьем – стать матерью.

Всякие тревожные мысли в эти часы отступали, думалось и мечталось лишь о добром. Вот есть у неё сын, есть ради чего жить, ради чего бороться за своё возвышение.

В горницах было тихо, тепло и спокойно. Блаженная улыбка не сходила с уст молодой княгини.

Рыжий ходил по горнице, в нетерпении размахивал руками, косился на Предславу своим единственным мутно-зелёным глазом, тряс долгой бородой, которая едва не доходила ему до пупа, убеждал, настаивал:

– Надо крестить ребёнка по латинскому обряду. Я совсем не против, пусть в Чехии останутся монастыри, в которых ведётся служба на славянском языке. Я не притесняю тех, кто следует традиции, положенной святым Мефодием. Но мы живём не на Руси. Рядом – немцы, и я должен считаться с ними. Слишком грозен император Генрих, слишком опасен для нашей маленькой страны. Я предпочитаю жить с ним в мире. В конце концов, так ли важно, на латыни или на славянском языке будут произносить над нашим сыном молитвы? Будут ли обливать его водой или погружать в купель? Я не понимаю твоего упрямства, София!

– Не хочу, чтобы моего Конрада воспитывали католические попы и прелаты. Отцы и деды мои не приняли веры Рима, твои же допустили в свою землю немецких епископов и монахов и горько поплатились за это, претерпев многие беды, – возразила мужу княгиня.

Облачённая в белое с зелёными цветами платье ипрского[196] сукна, она сидела в мягком глубоком кресле и наблюдала за тем, как Рыжий начинает гневаться.

– Что же, выходит, моему отцу надо было принять веру ромеев?! И что, ромейский базилевс прислал бы ему в помощь хотя бы одного своего воина?! И не подумал бы! А немцы тогда и вовсе съели бы Чешскую землю! Нет, нет, дорогая моя София! Я уважаю твои убеждения, но я не священник и не монах, я – князь и, крестя сына, думаю о своём народе, о том, как он будет жить. Тебе не по нраву Пражский архиепископ?

Предслава молча наклонила голову.

– Хорошо, тогда я пошлю гонцов в землю угров, в город Печ. Пусть благочестивый епископ Бонифертий совершит над нашим мальчиком таинство крещения.

Рыжий устало плюхнулся на лавку, расстегнул на верху кафтана обшитую серебряными нитками пуговицу. В горнице было душно. Чадили догорающие свечи. В забранное слюдой окно светило жаркое летнее солнце.

– Я бы хотела окрестить сына в Сазавском монастыре, – сказала Предслава. – Но вижу, что это невозможно. – Она огорчённо вздохнула. – Что ж. Я согласна. Слышала, что епископ Бонифертий – человек достойный, благочестивый и крепкий в христианской вере.

Рыжий удовлетворённо кивнул головой. Повёл речь о другом.

– Вот что, моя супруга. Отныне, чтобы охранять твой покой от всяких недобрых людей, решил я приставить к тебе одного человека. Это евнух Халкидоний, грек из города Фессалоники. Так мне будет спокойней, – внезапно объявил он неприятно изумлённой Предславе.

Княгиня затаила дыхание. Страшная мысль обожгла всё её существо.

«Ужель прознал о Матее? Но от кого? Кто-нибудь из дворовых девок или пани мог невзначай узреть, догадаться! Тогда Матее не поздоровится! Надо немедля упредить его, чтобы берёгся».

Вслух она промолвила с наигранным равнодушием:

– Не думаю, что евнух защитит меня, если нападут враги. А вот подслушивать, следить, доносить – такое он сумеет.

В словах княгини слышалось едва скрываемое презрение.

– Хорошо, я ещё подумаю. – Болеслав резко вскочил с лавки и, описав полукруг, поспешил к высоким дверям.

– Мне пора на мессу, дорогая супруга, – бросил он ей через плечо. – А крестины пройдут здесь, в Праге, в церкви Святого Вацлава. Так я хочу!

Он вышел, оставив в душе Предславы волнение и беспокойство. Надо было что-то делать, а что, она не знала. И не с кем было ей посоветоваться, не с кем поделиться мыслями и тревогами своими.

«Ну, к Матее гонца я отправлю с грамотой. Нынче же вечером. Объясню, что хочу заказать у мастера всякие безделушки – браслеты, кольца. По нраву, мол, его работа. А самой надо будет сразу после крестин съездить на Сазаву. Но кто же, кто мог наушничать и следить за мною? Боже, сколь была я неосторожна! Или мои тревоги напрасны, ничего не знает и ни о чём не догадывается Рыжий, а просто хочет приставить евнуха служить мне и сыну? Так делают и на Руси, и в других землях. Евнухи присматривают за женской частью дома и никого постороннего не допускают в неё, оберегая покой княжеских и императорских жён, сестёр и дочерей. Или всё-таки кто-то поселил в душе Рыжего недоверие?»

Молодая женщина терзалась сомнениями и нервно теребила пальцами маленькие разноцветные чётки.

Как и год назад, в сопровождении отца Прокопия взбиралась княгиня Предслава на вершину горы над Сазавой. Шла той же тропой, смотрела вверх, и радовалось сердце: стояла на месте голой проплешины нарядная маленькая церковка с крытым свинцом куполом-луковичкой и приземистой звонницей, на которой в ряд висели медные колокола разной величины. Окружала церковь невысокая оградка, медные врата же храма ярко светились под солнцем, словно то был негасимый огонь, некогда явившийся Моисею в ветвях купины.

Внутри храма была фресковая роспись. По правую руку от южной боковой двери находилась икона, изображающая Рождество Пресвятой Богородицы. Вот святая Анна в синем мафории молитвенно сложила руки, вот седовласый святой Иоаким, отец Пресвятой Девы Марии, устремляет взор ввысь, благословляя Господа за дарованную ему, старцу, радость – стать отцом. И сам младенец, укутанный в белые пелены, с ярким ореолом окрест головы, выпростав пухленькие ручки, будто тянется к умилённой матери.

Предслава прослезилась. Святой Иоаким чем-то напоминал ей покойного отца, а ребёнок – её собственного сына – младенца, только что прошедшего латинский обряд крещения. Жаль, но земные помыслы часто оказываются важнее возвышенного, человеческое становится необходимее Божественного. Хотя это так только кажется.

В храме теплились тонкие лампады, курился фимиам. Царил покой, неслышно двигались в полумраке тёмные фигуры служителей.

Помолившись, Предслава вернулась на двор, пошла вдоль ограды. Полюбовалась вратами и колокольней.

– Добрый мастер деял, Матея Хорват из Судет, – пояснил отец Прокопий.

Княгиня чуть заметно улыбнулась в ответ.

– А туда, матушка, не ходи, – остановил её игумен. – Тамо у нас… постник один, отшельник. – Он указал на вырытую в земле глубокую яму. – С зимы поселился тут, постриг принял, сказал, грехи, мол, замаливать буду. С той поры и живёт в пещерке, кою сам же и выкопал. Изредка токмо в храм ходит. Братия пищу ему из монастыря носит.

– Хочу побеседовать с отшельником сим. Можно ли? – спросила Предслава.

– Отчего ж? Токмо не ведаю, пустит ли. Я вначале сам с им побаю.

Отец Прокопий пошёл вперёд и приблизился к яме. О чём-то переговорив с её обитателем, он обернулся и сделал княгине знак подойти.

Вскоре Предслава оказалась в мрачном подземелье. Было сыро, промозгло, откуда-то сверху сыпалась земля. Лица отшельника она не видела, только заметила в самом тёмном углу коленопреклонённую фигуру в иноческом одеянии. Зажглась тонкая свеча.

– Рад, что посетила меня, светлая княгиня.

Голос показался знакомым.

– Боярин Фёдор Ивещей! – не выдержав, воскликнула Предслава.

– Был боярин, а нынче – инок Иона. Постами, молитвами слёзными да умерщвлением плоти искупить хощу грехи свои тяжкие. Свет белый более не мил мне. Всё, чего вкусить жаждал по корысти и жадности своей, к чему гордыня меня влекла – всё то пусто было! Сижу здесь, во мраке и холоде, и – счастлив! Да, счастлив, ибо к Господу ближе стал, ибо ко спасению путь открылся мне. О плоти, о грешном не имею отныне мыслей. Об одном токмо – о Боге помышляю, госпожа! Ждал тебя, надеялся: не пройдёшь мимо, заглянешь сюда, дашь слезу пролить, покаяться во гресех страшных!

Предслава невольно отодвинулась подальше от инока. Никак не ждала она узреть Ивещея в таком виде и в таком месте. А бывший боярин тем часом продолжал:

– То ить я, окаянный, Володаря тогда из поруба вытащил. Помнишь, после набега печенежьего?

Предслава молча кивнула.

– Отпустил, дружился с им, а после и его предавал, и князю Ярославу такожде изменил. Бегал от одной власти к другой, всё о земном, о плотском помышлял, о власти, о богатстве. Когда же прогнала ты меня, пса приблудного, в шею, понял, уразумел: не так жил, не тем! Духовною пищею бо не обременял себя. Спасибо тебе, матушка! Открыла очи! Топерича счастлив я, ничтожный червь, раб Божий Иона! Благослови тебя и сына твово Господь! Об одном молю: прости меня, Бога ради! Виновен пред тобою!

Он, шатаясь, подошёл к Предславе, рухнул на колени, распростёрся у её ног. Дрожал всем телом, рыдал, глухо всхлипывая.

– Господа моли о прощении! – холодно изрекла княгиня. – Я же прощаю тебя! Не держу зла! Да и не предо мною – пред иными людьми виновен ты, пред теми, кого обманывал, на кого наушничал, кого отодвигал от власти земной! Рада, что каешься искренне. Каждому бы так – силы духовные обрести, не испугаться хлада и мрака. Презирала тебя, боярин, что греха таить. А теперь вот – уважаю! И молить буду Всевышнего о душе твоей, в раскаянии пребывающей! Прощай же!

– Прощай, светлая княгиня! И на прощанье скажу тебе: Володаря бойся! Волчина он лютый, и в Бога он не верует! Помни о нём.

Ивещей отполз обратно в угол пещерки. Погасла тоненькая свечка. Во тьму непроглядную погрузилось иноческое жилище. Предслава поспешила подняться по дощатой лестнице наверх. Яркое солнце вышибло у неё из глаза слезу.

«Володаря бойся!» – стучало у неё в голове.

До того, как Предслава встретилась с отцом Бонифертием, епископом из венгерского города Печ, латинских прелатов и аббатов она откровенно недолюбливала. Но этот, чуть ли не пешком и босой пришедший в Прагу крестить её сына, вызвал у молодой богемской княгини невольное любопытство. Она позвала отца Бонифертия к себе в горницы и долго и обстоятельно с ним беседовала.

– Не ведаю, княгиня, какой злой враг пробежал меж нами, как сумел дьявол разделить нас! – говорил, разводя в стороны руки, худой безбородый, облачённый в простую суконную сутану епископ. – И вы, христиане, и мы! Вместе боролись с язычеством, отвергали ересь ариан, несториан, монофизитов и монофелитов[197], искореняли манихейство[198]. А теперь живём врозь, враждуем, ненавидим друг дружку. Вот почитай, светлая княгиня София, Житие святых Кирилла и Мефодия. Не раз перечитывал сие сочинение. И мнится мне, мыслили святые отцы сии единую Церковь создать. Поэтому и в Рим к папе ездили, и у патриарха Фотия[199] в Ромее благословение получали. И начать решили отсюда вот, из Моравии да Чехии. Жаль, не поняли мы, сирые, великих их замыслов.

– Насколько ведомо мне, немецкие аббаты и патеры начинанья их порушили, – хмурясь, молвила Предслава. – Не по их ли воле в темнице сырой томиться пришлось святому Мефодию? Да и не одни духовные лица тут постарались. Моравский князь Святоплуг[200] предатель был народа своего. Гордыне непомерной в жертву его принёс! И погубил тем самым державу свою! И чем сам окончил? Утонул в водах Дуная, спасаясь от угров!

Бонифертий согласился с доводами княгини:

– Да, это так. Но многим ли лучше греки? Для них все мы – варвары. Мне довелось побывать в Константинополе, и ничего, кроме козней, интриг да возни чиновничьей, не увидел я там. Церковные должности покупаются за деньги едва ли не в открытую.

– Ромея – далеко от нас. Рим – ближе, – возразила Предслава. – А где Рим, там и немецкий император. Мой муж – его вассал. Император насылает на нас своих священников, которые, словно соглядатаи, вынюхивают обо всём, что творится в Чешских землях, и потом доносят своему господину. Кроме того, немцы захватывают и грабят земли полабских славян – ободритов, лютичей, лужицких сербов. Они нагло вторгаются в чужие пределы и вместе с крестом несут меч. Скорее даже, вместо креста.

– В нашей жизни много горьких страниц, дорогая княгиня София. – Бонифертий своим спокойным тоном охлаждал пыл горячившейся Предславы. – Но я бы хотел… поговорить с тобой о земном, о твоей и моей стране. Будучи союзниками могущественного германского императора, твой супруг и мой король Иштван смогут успешно воевать с главным своим врагом – Болеславом Польским. Ведь именно он – виновник тем бедам, которые в последнее время происходили и в Чехии, и на Руси, и в стране мадьяр. Он отобрал Нитру[201] и Пожонь у нашего государя, отхватил Моравию у вас, отнял Червен с Перемышлем у твоего брата Ярослава. Думаю, ты разумеешь, что для успешной войны против этого гордеца нужны добрые ратники. И германский император даст их.

– Чтобы потом подчинить себе и Чехию, и Мадьярию! – Предслава хмыкнула.

– Не стоит так далеко заглядывать в будущее. Смотрю на твоего супруга, дай Бог ему здоровья! И вижу, занят он больше молитвами, ходит на покаяние, льёт слёзы, но делами державными занят мало. Вот поэтому и татьба, разбой на дорогах у вас, и Болеслав Польский висит над Богемией непрестанной угрозой. У нас в Венгрии, скажу прямо, тоже не всё гладко. Много язычников, много недовольных. Но король Иштван – государь твёрдый и умный. Крепкой рукой взнуздал он непокорную знать. С ним и германский кесарь[202] считаться вынужден, не лезет в венгерские дела. Епископов наших, и меня в том числе, папский легат[203] ставил, кесаря не спрашивая. И короновал нашего государя легат папы Сильвестра, а не кесарев человек. Сумел король Иштван заставить с собой считаться. Вот что скажу, княгиня София! – заключил отец Бонифертий. – Советую тебе, с сыном вместе, как чуток подрастёт твой Конрад, погостить у нас в Венгрии. Много чего увидишь, много узнаешь для себя важного. Заодно и сестру свою навестишь, Анастасию.

До позднего вечера сидели Предслава и Бонифертий в горнице. Говорили о разнице в обрядах православных и католиков, снова не соглашались в мыслях, и одно поняла Предслава: за спорами о Святой Троице, о причастии, о предопределении стоят мирские дела и помыслы. Посетить землю угров она после беседы с епископом решила твёрдо. И ещё: за время их разговора прониклась Предслава к Бонифертию великим уважением. Радостно было ей сознавать, что такой вот человек крестил её маленького сына.

Кусая усы, Володарь стоял перед княжеским стольцем на коленях. Молчал, судорожно теребя пальцами пряжку наборного серебряного пояса, смотрел на землисто-серое лицо Рыжего с прыгающими губами.

– Могу ли я верить твоим словам?! Может, на княгиню возвели поклёп?! Для столь тяжкого обвинения нужны более веские доводы, воевода!

– Я отыщу их, светлый государь, – глухо прохрипел Володарь. – Дай токмо срок.

– Господи Боже мой! – Рыжий с тягостным вздохом провёл перстами по челу. – Да неужели вам всем не ясно, что княгиня молода, а я стар! Стар и грешен! Такое сотворил, что не отмолить топерича! Родного брата оскопить приказал! Зятя саблею зарубил! Князю Владивою яд в пиво подсыпал! Что в сравнении с делами моими княгинины грешки?!

«Опять запел старую песню, беззубый старикашка! Да если б не я, гнил бы ты и поныне в краковском узилище! И ты, и твоя благоверная!» – Володарь стиснул зубы от злости.

Сдержался, заговорил спокойно, для пущей выразительности приложив руку к сердцу.

– Государь, княже великий! Ты знаешь, я верно служу и впредь буду тебе служить. Знаю, что держава наша мала, что трудно ей сладить со своими врагами. Германский король готов помочь тебе управиться с Болеславом Польским, но требует покорности своей воле, требует, чтобы ты стал вассалом империи. Болеслав же, польский князь, хочет вовсе овладеть Чехией. Нелёгок выбор, когда не имеешь силы.

– Что же ты предлагаешь мне, воевода?

– Знаю, что у тебя есть серебро. Много серебра.

– Какое тебе дело до моего серебра?! – неожиданно громко прикрикнул на него Рыжий. – Говори, не темни!

Володарь и бровью не повёл. Так же спокойно, выдержав яростный взгляд мутно-зелёного глаза, он продолжил:

– У меня остались родичи и друзья. Далеко отсюда, в степях. Дозволь мне отправиться в дальний путь. Я приведу тебе доблестных воинов. Погляди, как управляется с поляками Иштван Угорский! При взятии Пожони он положился на быстроту и выучку степных воинов – печенегов. Они выносливы и неприхотливы. Поступят на службу, заплатишь им, поселишь на границах своей страны.

Рыжий долго молчал, обдумывая слова Володаря. Да, широкий размах у этого человека! Мыслит привести в Чехию печенегов, наводнить ими долины и предгорья, перевернуть всю сложившуюся жизнь! На мгновение князю стало страшно. Но мгновение это схлынуло, как только подумал он о том, что сумеет окончательно возвратить под свою власть Моравию, а потом отбить и попытки императора Генриха подчинить себе Чехию. Прочь сомнения! Воевода прав! Пусть придут печенеги!

– Хорошо, я согласен. Встань с колен, воевода Володарь! Ты отправишься в степи, как только сочтёшь нужным. Я выделю тебе серебро.

Володарь ничем не выказал своей радости. Промолвил лишь, с опаской озираясь по сторонам:

– Наша толковня пусть останется меж нами. Никому, даже княгине, государь, заклинаю тебя, не говори, куда я поехал. Поползут ненужные слухи. Много сыщется недовольных, много приспешников у императора Генриха есть в Чехии. Как бы не начал он войну.

– Хорошо. Но ты должен убедить этих дикарей, чтобы они вели себя пристойно.

– О том не беспокойся, княже. Всё разъясню.

Володарь снова приложил руку к сердцу и отвесил Рыжему низкий поклон.

…И всё-таки он хотел вначале прижать Предславу. Пусть ходит в его воле, пусть боится и не смеет ни слова произнести против него. Тогда он может спокойно отправляться в печенежские кочевья. Желающих пограбить там всегда хватало. В успехе своём Володарь был уверен.

В одно из холодных зимних утр в деревушку медников на склонах Судет въехал вооружённый до зубов отряд. Володарь, в булатной кольчуге, в шеломе на голове велел немедля позвать кузнеца Хорвата. Когда же привели и поставили перед ним на колени старого отца Матеи, он злобно сплюнул и выругался.

– Что, ты и есть Хорват, кузнец по меди? – спросил он, грозно сведя брови.

– Я, – дрожащим голосом отмолвил старик.

– Ты ворота в Сазавском монастыре ковал? И колокола лил?

– Не я. Сын мой, Матея.

– Ага, – обрадовался Володарь. – И где ж он, сын твой?

– Дак по делам уехал. В Моравию куда-то. Вот, – указал он на молодую жёнку в добротном овчинном полушубке и цветастом повойнике, – сноха моя, супруга Матеина, Красимира.

«Робёнка, кажись, сожидает, – определил, осмотрев округлый стан молодицы, Володарь. – Видать, наврала, спутала всё старая карга Эмма! А ежели и правду сказала, то где нынче этого Матею отыщешь!»

– Ворочаемся! Неча тут боле деять! – обернувшись, приказал он дружинникам и с яростью вонзил бодни в бока коня.

Галопом, вздымая снег, поскакали оружные всадники по лесной тропе.

Спустя несколько дней Володарь с грамотой Рыжего отправился через страну мадьяр в далёкие причерноморские степи.

Прошла, минула холодная и мрачная, наполненная дождями и слякотью очередная зима – третья для Предславы после бегства из Кракова. Жизнь её стала более спокойной и упорядоченной. Большую часть времени проводила молодая богемская княгиня с маленьким сыном. Конрад мало-помалу учился ходить. Осторожно перебирал он ножками по полу горниц, держась ручонками за долгий подол материного платья. В ребёнке своём не чаяла Предслава души. Разговаривала с ним по-русски, младенчик смотрел на неё своими большими светло-карими глазками, слушал, лепетал что-то неразборчивое, потом вдруг сказал, строго, чуть прихмурясь, поглядев на неё:

– Ма-ма. Ка-на-ги-я.

Предслава весело смеялась, целовала, ласкала ребёнка. Учила его произносить своё крестильное имя «Софья».

– Шоф-фа, – отвечал Конрад.

Весной, когда потеплело и зацвели в садах первые цветы, стала Предслава выводить крохотного княжича за ворота дворца. Ходила, ведя Конрада за руку, по дощатым улицам ремесленных слобод, по набережной стремительной Влтавы. Ребёнок любил смотреть, как шумят на Кампе Сововы мельницы, и стоять на мосту, взирая сверху на пенящийся речной поток.

– Река… мост, – с умильной улыбкой объясняла Предслава.

Почему-то здесь, на посаде, среди незнакомых, но приветливых людей – гончаров, плотников, кузнецов, – было ей намного спокойней, чем во дворце, в котором без конца интриговали меж собой паны и их жёны. Куда-то подевался Володарь, чему она была и рада, но и беспокоилась – не замыслил ли лихой воевода что-нибудь недоброе. Горазд был Володарь на всякое пакостное дело – в этом дочь Владимира убедилась давно, ещё со времён киевской осады.

Не было вестей и от Матеи. Хоть и писала ему, просила приехать в Прагу, мыслила показать сына, но как в воду канул кузнец-медник. И стучали в голове молодой женщины вещие слова кудесницы Майи: «Оставит он тебя, и тем самым и тебя, и себя, и сына твоего спасёт».

На время любовь-страсть, любовь-обожание и любовь-восхищение, какие вызывал в душе её Матея Хорват, отошли в сторону и сменились любовью к своему чаду и заботой о нём. А ещё – знала, чуяла сердцем княгиня – ожидают её большие и трудные дела.

Уже в разгар лета, когда установилась над Прагой невыносимая жара, в сопровождении пышной свиты из владык и придворных женщин, взяв с собой и сына, в просторном крытом возке отправилась Предслава в землю угров, намереваясь повидать сестру.

Долог был путь, везла с собой Предслава обозы с едой и подарками угорским вельможам и князьям. В отдельном ларце покоился дорогой шёлковый антиминс[204] с зашитыми в него мощами святого Бенедикта – дар епископу Бонифертию. Илитон[205] для этого антиминса Предслава пошила сама, щедро украсив серебряными нитями.

Перевалили путники Моравские холмы, погостили в маленьком деревянном Брно, только недавно освобождённом от ляшского засилья, затем стали медленно, не торопясь, двигаться берегом Моравы и так достигли угорских пределов.

В Эстергоме, раскинувшемся на Вишеградских холмах на правом берегу Дуная, напротив устья стремительного Грона, ожидала молодую княгиню торжественная встреча с первыми духовными лицами Угрии. В глазах пестрело от разноцветья и разнообразия одежд. Предслава даже пожалела в эти часы, что взяла с собой Конрада: такого маленького ребёнка долгий путь и все эти приёмы, на каждом из которых получал он благословение от очередного прелата, могли сильно утомить. Впрочем, покуда сын её мирно спал в покоях, которые им предоставил Эстергомский архиепископ.

От отца Бонифертия и других прелатов Предслава много узнала об устройстве Угорской земли, о том, какие порядки установил здесь первый христианский король мадьяр Иштван.

– Вся земля наша поделена на особые области – комитаты, – рассказывал Бонифертий. – В каждом комитате замок стоит укреплённый – вар. В замке таком наместник королевский сидит – ишпан. Творит он суд в области своей, налоги собирает. Под рукой у него в том же замке живут воины-иобагионы, охраняют они замок и сопредельные земли от чужеземных разорений да от разбойничьих шаек. Землю же пашут на замковых землях удворники – люди свободные лично, но обязанные нести повинности.

– А старые родовые поместья? – вопрошала Предслава. – Там, где родичи короля сидят? Они как?

– Они тоже есть в нашей земле. Не все, конечно, довольны сложившимися порядками. Не спешат многие родичи королевские изъявить покорность свою. Бунтуют порой. Не так давно поднимал оружие супротив короля дядя его, Коппань. Побоище кровопролитное было, к скорби и ужасу добрых христиан. Слава Христу, осилил король Коппаня. Сам дядя крамольный голову в сече сложил. Другие же сидят покуда тихо – и Вазул, и Кабар Аба, и Айтонь с Дьюлою. Обширные у них владения, но с королевским доменом несравнимы. Раздаёт земли король служивым людям – мелким дворянам, баронам, опирается на них. Ну и прелаты не последнее слово имеют в совете королевском. Мы вместе с ишпанами и законы принимаем, и наиболее важные решенья. Порядок ныне воцарился в нашей земле. А чтоб укрепить его, охотно принимает государь на службу иноземцев – швабов, итальянцев, славян, печенегов даже. Ими также сильно королевство мадьяр.

Обстоятельный разговор с Бонифертием состоялся в одном из многочисленных покоев архиепископского дворца. Сидела Предслава в обитом бархатом кресле, смотрела на худое морщинистое лицо Бонифертия, жадно слушала его и… училась. Вот именно так, казалось ей, и надо управлять страной. Чтобы порядок был, мир, покой, чтоб всех устраивала власть. И сборщики налогов не злоупотребляли бы, и эти самые удворники работали бы на земле добросовестно, и чтоб воины в замке постоянно находились.

– Также важно весьма, дочь моя, создавать в стране монастыри. Вот у нас бенедиктинцы несколько монастырей создали. Живут по уставу клюнийскому, молятся и крестьянам помогают. Почитай, монастырь – как бы община маленькая. Не только учат отцы аббаты паству слову Господнему, но и тому, как лучше землю обработать и как грамотку нужную составить правильно. Ora et labora – «в трудах и молитвах» – по такому завету живут монахи. Ты вот, дочка, поезди, посмотри. И в вашей стране также надо делать. Тогда и у вас мир и тишина наступят, и любому врагу по зубам вы дать сможете.

Предслава спросила, как бы ей добраться до долины Мароша, чтобы повидать сестру. Отец Бонифертий тяжко вздохнул:

– Князь Айтонь – человек суровый, на расправу скорый. С трудом король подчинил его власти своей. На словах принял он крещение, но укрывает у себя язычников из чёрных мадьяр. Идолам поганым молятся в лесах и в степи, а Айтонь с тем не борется нисколько. Говорит: обычаи мадьярской старины уважать следует. Одного понять не может – прошло время лихих скачек и набегов, когда в ужасе от мадьярских стрел вся Европа содрогалась. Ныне у мадьяр – своя земля и вера в Бога истинного. По-иному муж державный думать должен. Но сестру твою посетить ты должна, хоть и непросто тебе там будет, дочь. С язычниками в любой час столкнуться можешь. Мой тебе совет: осторожна будь. Не знаю, что от Айтоня ждать. Но проводника тебе дам доброго.

…Вдоль берегов полноводной Тисы простирались обширные, засеянные пшеницей, ячменём и рожью поля. Выращивали здесь также и просо, повсюду раскиданы были одетые в каменные стены замки. Вежливые ишпаны угощали высокую гостью пивом, вином, разноличными кушаньями. По вкусу пришёлся Предславе угорский гуляш – густо наперченный суп из баранины с клёцками. Хоть и горело огнём горло после встречи с красным перцем, а всё едино не отказывалась молодая княгиня от добавки.

Во время посещения одного из замков подошёл к ней бледный юноша в монашеской сутане с тонзурой[206] на голове.

– Я – Варфоломей, сын князя Айтоня, – представился он. – Дозволь сопроводить тебя в замок моего отца.

– Ты принял схиму[207], стал монахом? – Предслава удивлённо приподняла соболиные брови.

– Да, я выбрал для себя такой путь, – сухо ответил юноша.

…Возле устья Мароша берега Тисы стали более низкими, то и дело дорогу путникам преграждали топкие болота. Но Варфоломей, как выяснилось, знал здешние места намного лучше предоставленных отцом Бонифертием проводников и умело обходил опасные участки.

Марош оказался довольно широкой и многоводной рекой. Был он значительно больше Влтавы, но всё же никак не мог сравниться с Вислой или с Днепром.

Дорога вдоль русла реки пошла по пологим холмам, поросшим высокими травами и кустарником. Иногда проезжали они через небольшие лиственные леса и рощицы. Становилось жарко, и княгиня, оставив сына в возке на попечение холопки, пересела на коня – спокойного солового иноходца, к которому в последнее время сильно привязалась. Она поскакала вперёд и догнала брата Варфоломея, который восседал на муле буланой масти и подгонял его, ударяя по бокам босыми пятками.

– Скоро Арад, – коротко бросил он через плечо Предславе.

Видно, монах считал грехом заглядываться на красивую женщину в белом шёлковом, приятно обрисовывающем фигуру платье. Княгиня поняла это и невольно улыбнулась. Как бы там ни было, а льстило, что так она хороша собой. А тут ещё подрумянила щёчки, подвела брови и ресницы, накрасила порфиром уста. Да и оделась по-княжески. Лёгкий голубой плащ колыхался за плечами, пристёгнутый у плеча золотой фибулой, на тимовых сапогах сверкали серебряные бодни, с высокой кики спускались вниз височные кольца.

Ей всё никак не верилось, что она увидит сестру, с которой рассталась в польском плену и которую помнила маленькой пугливой девочкой.

«Какая же она теперь, Настенька? Узнаю ли её?»

Предслава пыталась представить себе сестру нынешнюю, но не смогла и бросила это бесплодное занятие.

Расположенный на правом берегу Мароша, в излуке, Арад грозной громадой высился над плодородной долиной. Вокруг замка видны были большие шатры, возле которых ходили люди. Вот заметила Предслава огромного двугорбого верблюда, неподалёку от него пастух в войлочной шапке, с палкой в руке, сопровождаемый лохматым псом, перегонял пастись на зелёный луг отару тонкорунных овец. Ворота города были открыты, и из них навстречу княгине выехала вереница всадников на таких же, как у неё, соловых конях. Только один конь был белоснежный, статный, сидел на нём смуглый тонкостанный юноша в лёгкой хламиде из алой сирийской харерии[208], с длинными иссиня-чёрными волосами, перехваченными над челом золотистой прандией[209]. Первым к Предславе подъехал на соловой кобыле сам князь Айтонь. На нём был простой овчинный кинтарь[210] с серебряными и медными бляшками, под которым виднелась розового цвета сорочка с запанами. Голову мадьярского князя покрывала широкая мохнатая шапка меха степной лисицы, в левом ухе его болталась крупная серьга с зелёным самоцветом. На деснице он носил круглое серебряное кольцо, а на запястье – тоже серебряный витой браслет, украшенный, как и серьга, изумрудом. Айтонь был немолод, бороды он не носил, как и большинство угров, зато имел длинные и пышные вислые усы, все седые. Большие карие глаза мадьяра смотрели упрямо и твёрдо. На поясе у него висела кривая длинная сабля в ножнах, обшитых зелёным сафьяном. В орлином профиле Айтоня читалась надменность.

– Я рад видеть в своих владениях сестру своей жены. – Голос у Айтоня был резкий и твёрдый. По всему видно, привык он отдавать военные команды. Увидев Варфоломея, он недовольно скривил перерезанные шрамом уста и процедил сквозь зубы какое-то мадьярское ругательство.

Предславу окружили люди из свиты князя, помогли сойти с коня. А затем подбежал к ней тот самый разодетый в драгоценную хламиду юноша, и тут только внезапно уразумела Предслава, что это и есть её сестра Анастасия. Сверкнули из-под чуть припорошённой пушком верхней губы белоснежные ровные зубки, вспыхнули живыми огоньками большие красивые глаза цвета южной ночи, и вот уже Анастасия, обхватив Предславу руками с перстнями на каждом пальце и золотыми широкими браслетами на запястьях, крепко и пылко расцеловала её.

Сестра громко смеялась, радуясь встрече, Предслава отвечала ей улыбкой. Принесла сына, показала, Анастасия расцеловала и его, да так горячо, что бедный Конрад испугался и замочил порты. Холопки унесли малыша в большой, белый с золотом шатёр и тотчас переодели в сухое.

Позже в том же шатре был пир, Айтонь поднимал окованную серебром чашу за княгиню, за её супруга и сына, много говорил он о старых угорских обычаях, о запахе полыни и жизни в степях. Он мешал славянские и угорские слова, так что Предслава далеко не всё понимала из его долгих речей.

Только вечером ей наконец удалось поговорить с сестрой с глазу на глаз. Сидели они в другом шатре, поменьше, на кошмах, Предслава радовалась и удивлялась, видя, в какую красавицу превратилась вчерашняя маленькая девочка.

– Пятнадцатый год. Вот, вышла замуж, прошлым месяцем свадьбу сыграли. Нынче, как и ты, княгиней, госпожой владетельной стала, – говорила, смеясь, Анастасия.

Своей живостью и непосредственностью она напомнила Предславе усопшую Гражину.

– А красна ты, Настя! – призналась Предслава, внимательно вглядываясь в лицо сестры и замечая в нём много общего и с отцом, и с матерью Анастасии – ромейской царевной Анной.

– Вот видишь, Предслава, чёрные волосы мои – это от матери, княгини Анны. Смуглая кожа – от деда, императора Романа Второго[211]. А нос курносый, – она потёрла перстом свой хорошенький носик, – от другого деда, Святослава[212]. Каждый из предков подарил понемногу своё, и не худшее, как видно.

– Любит ли тебя Айтонь? – спросила Предслава.

– Я у него вторая жена. Говорят, мою предшественницу он едва терпел. Она была христианкой. Когда меня привезли в Арад из Польши, она была ещё жива. Айтонь был тогда язычником и хотел иметь сразу двух жён. Не позволил епископ Бонифертий.

– Знаю Бонифертия. Благочестивый муж.

– Жена Айтоня вскоре скончалась. Тогда я стала ждать совершеннолетия. Айтонь же всё обхаживал меня, видно, не терпелось ему взять меня на своё ложе. А потом война была, разгневался на Айтоня король Иштван. Ишпан Чанад разгромил языческое войско Айтоня и принудил его подчиниться королевской власти. Ссора же сия вышла из-за соли, кою добывают где-то в Трансильвании. Не хотел Айтонь, чтоб королевские наместники ту соль забирали, сам мыслил продавать её. Но пришлось уступить. Тогда же и крестился он. Нынче в Араде собор латинский возвели. Много чёрных мадьяр крестилось, но есть и такие, кои по сию пору идолам языческим молятся. Ну а мы после свадьбы в замке живём, окружил меня Айтонь заботою и вниманьем. Коня вот подарил белого. Добрый конь. Не на что мне жаловаться. Сама видишь: весела, жизни радуюсь. Как сон страшный, вспоминаю Болеслава и плен польский. А ты как, сестрёнка?

– Да тоже вроде покуда жаловаться грех.

Предслава долго и подробно стала рассказывать сестре о своей жизни в Праге, о Сазавском монастыре, о Фёдоре Ивещее, о нежданной встрече с Майей Златогоркой.

Анастасия сидела, подперев подбородок рукой, поглаживала нос, задумчиво кивала черноволосой головой. Когда же упомянула Предслава Володаря, внезапно встрепенулась.

– Он ведь недавно у нас в Араде был. Зимою. Цельных три дня пили с Айтонем пиво хмельное да вспоминали поход на Русь. А потом сказал Володарь, что едет в земли печенегов ратников набирать для князя Рыжего.

Слова сестры сильно встревожили Предславу, от благодушного настроения её вмиг не осталось и следа.

– Не иначе, худое он умыслил, – нахмурив чело, сказала она. – С мужем твоим должна я побеседовать. Печенегов нанять! Сии печенеги всю Богемию заполонят, а потом и его же на престол возведут. А я-то всё думала: куда ж это он пропал? Вот в чём хитрость! А князь Айтонь ничего тебе не говорил, сестрица?

– Да нет вроде. – Анастасия пожала плечами. – Я и не помыслила никакого лиха. Ну, думаю, пьют и пьют. Потом, правда, сказала ему: как на Буге Ярослава разбили, про то ты вспоминал, а как бежали из Киева, про то забыл! Видела б ты, как Айтонь злился и ругался. «Языкастая ты девчонка!» – так сказал. Ну, я в долгу не осталась. Тебе, говорю, пеньку старому, николи Русь не покорить. А Болеслав твой и вовсе головы не имеет, раз такое непутёвое дело затеял. Не токмо Русь, но и Моравию со Словакией потеряет он топерича. А уж сколько ратников вы в Киеве положили, не счесть. Тож, сыскал соузничка! Ну, поскрипел Айтонь зубами, а потом и говорит: Володарь, мол, сестру твою Предславу из плена спас. А я ему: не знаю, Айтонь, что Володаря к тому побудило, а только без своей выгоды ничего сей переметчик не деет. И вспомнила, как мамку мою в Вышгороде лях засёк. Ну, промолчал Айтонь, махнул рукой. Боле о Володаре и речи не было. Пропился он, проспался да убрался из Арада. На Днестр, говорит, еду, чрез Горбы[213]. С той поры о нём ни слуху ни духу.

– И сильно пили они?

– Три дня пировали. Айтонь, правда, пьёт мало, слава Богу. Николи не напивается. А вот бароны многие перепились.

– Как бы мне с ним потолковать. Устрой мне, сестричка, заутре встречу, прошу тебя! – взмолилась Предслава. – Чует сердце-вещун: лихое, недоброе дело Володарь измыслил.

Анастасия вскоре ушла, а Предслава, глядя на безмятежно спящего сына, которого уложили на кошмы заботливые холопки, долго плакала, молилась перед образами на походном ставнике и до утра не сомкнула очей. Душу её снедала тревога.

Князь Айтонь, владетель обширных земель в долине Мароша, слыл ярым приверженцем старины. Он чтил духа предков – сказочную птицу Турул, носил на шее вместо креста бронзовый амулет, верил в Истена – всемогущего бога грома и молнии, которому в старину мадьяры приносили жертвы и в честь которого воздвигали деревянные статуи. И ещё поклонялся Айтонь доблести и славе предков, которую мечтал возродить. Были времена, когда вихрем по Европе носилась лихая мадьярская конница, когда превыше всего ценился добрый удар саблей или меткий выстрел из лука, а лучшим другом любого угра был хороший конь. Болгария, Моравия, Греция, Германия – все эти земли трепетали от ужаса, когда смерчем мчалась по ним стремительная, как ветер, кочевая орда. Были сечи, жаркие и яростные, были спалённые города и сёла, было богатство, взятое с бою и потому особенно ценимое. Айтонь гордился, что происходил из княжеского рода Арпадов, его предок Альмуш когда-то объединил разрозненные племена мадьяр и привёл их в гористую Трансильванию и в благословенные долины Паннонии[214]. Они, мадьяры, в те времена полагались только сами на себя и, окружённые враждебными народами и племенами, бились и одерживали победы. Сто лет держались в степях и долинах старые обычаи, люди поклонялись Истену и Матери Счастья и верили старой легенде об Орлином Древе, на ветвях которого живёт Сел-аня – мать ветра. Дорогу к Орлиному Древу способен отыскать лишь шаман – талтош.

Но пришли, увы, новые времена. Окончилась бешеная скачка, многие мадьяры предпочли растить пшеницу и просо, нежели умирать в боях на чужбине. Схлынула, как речная волна, отошла в прошлое пора кочевых набегов, обустраивали мадьяры отвоёванную землю на равнинах Дуная и Тисы, а власть княжеская заботилась не о том, куда бы пойти в набег, а об охране собственных границ.

Своего племянника Вайка, равно как и его покойного отца Гезу, Айтонь, с одной стороны, и понимал – хотели они упрочить свою власть в стране, вот и опирались на помощь и поддержку наёмников-иноземцев. Но зачем при этом наводнили они страну латинскими патерами, гнусное бормотание которых казалось Айтоню попросту богомерзким кощунством? Вайк и сам стал христианином, отвергнув обычаи предков. Он воздел на чело золотую корону и даже имя своё предал забвению, превратившись в Иштвана. Попраны были обычаи старины, некогда страшный для всех соседей каганат стал обычным королевством, навроде Богемии, Арагона или Лотарингии. Менялась на глазах жизнь угров, вот уже и сын Айтоня не просто принял крещение, но пожелал постричься в монахи. Для таких, как Варфоломей, блеск сабель, победное «Батран! Элере!»[215] и горький аромат полыни – пустой звук. Лишь в молитвах обретают они смысл своей жизни. Этого Айтонь не принимал и не понимал.

Когда же выступил он против этих ненавистных и непонятных новых порядков, то был наголову разбит ишпаном Чанадом и вынужден был, скрепя сердце, поклониться Вайку и позволить епископу Бруно облить себя водой, пройдя тем самым обряд крещения. Даже имя получил новое – Эндре в честь какого-то там апостола, которого язычники-римляне распяли на косом кресте без малого тысячу лет назад.

Хорошо, хоть земли у него не отнял Вайк, только на трансильванскую соль наложил свою тяжёлую руку. И с тем вынужден был Айтонь смириться. Как старый волк с пожелтевшей свалявшейся шерстью, косил он недобрым взором на молодых своих сородичей, не понимая и не желая понять их увлечений и занятий.

А тут ещё этот Варфоломей со своими книгами. Ну, прочитал их Айтонь, и что с того? Ну, умеет он тоже говорить по-латыни, княжеского отпрыска обучили в молодости этому языку хитрых словес монахи, может прочесть наизусть цитату из Библии. Но он был и останется угром, выросшим среди степных просторов, с детства впитавшим в себя радость бешеной конной скачки! Его сын перестал быть угром, он превратился в жалкого монашка в сутане и с тонзурой на голове. Нет, никогда Айтоню не понять нового поколения!

…В тот вечер они допоздна сидели вдвоём с Варфоломеем в походном шатре. Сын вкушал только хлеб и воду, Айтонь смотрел с сожалением на его бледное, изнурённое постами лицо, вздыхал обречённо, качал головой, говорил:

– Тебя, сынок, бабы испортили. Мать твоя покойная тоже была такой же – набожной и слезливой. Вот и вскормила тебя в своей вере, и напитала, как молоком, своими мыслями. Всё здесь просто. Нас, мадьяр, было мало, мы хватали во время дальних походов смазливых немок, болгарок, гречанок, они рожали детей, которых и воспитывали в ненависти к нам, насильникам, грабителям и погубителям. Поэтому дети стали презирать и смеяться над обычаями и верой своих отцов. Женское влияние нельзя было недооценивать. У покойного князя Гезы первая жена была гречанка, и он стал склоняться к вере ромеев. Вторая жена его была немка, и под её мерзкий шепоток Геза едва сам немцем не стал. Не успел, умер, завещав престол своему сыну Вайку. Уже одно это нарушило обычаи предков, по которым на щите поднимали старшего в роду. Вайк же лишь довершил начатое дело. Сам принял из Рима корону и крест, а затем заставил всех мадьяр принять веру Христа. Может, он в чём-то и прав, но мне этого не понять. Окружил себя одними тараторящими итальянцами и рычащими немцами, которые заполонили весь двор. Мне, потомку Арпада, уже не находится места среди его ближних советников! Мне, который воевал за него под Нитрой и ходил в поход на Киев! Посмотри, сын. Видишь, вот у меня шрам возле виска. Это вражеская стрела едва не оборвала мою жизнь в долине Грона. А моё плечо до сих пор ноет холодными ночами, и тогда я вспоминаю битву с немцами. С Гезой мы скакали тогда рядом и вместе крошили баварскую сволочь! А теперь Вайк набрал себе в войско рыжих швабов, начал раздавать им плодородные земли в Трансильвании, присвоил многим из них титулы баронов.

– Отец, я вижу, тебе не даёт покоя прошлое. Как ты не можешь понять, что минуло время кровавых битв и набегов! – Варфоломей поднял вверх длани. – Посмотри же вокруг! Увидишь солнце над нашей благословенной страной, увидишь храмы, посвящённые Истинному Творцу, увидишь, как счастливы те люди, удел которых – мирный труд! Довольно я наслушался ваших языческих бредней! Моя мать была права, воспитывая меня в вере Христа! Посмотри, взгляни по сторонам, отче! Всюду: и у болгар, и у сербов, и в Богемии, и в Польше – верх взяли христиане! Почему? Да потому, что твои старые боги – они жестоки, развратны, они имеют те же пороки, что и смертные люди! Тогда как Бог христиан – превыше земного, превыше всего сущего, Он всеблаг и всемилостив! И мечта каждого доброго человека – приблизиться к Богу, уйти от греха, от ненависти и обрести любовь к Нему через любовь к своим ближним.

Варфоломей говорил вдохновенно, с пылом, отец слушал его со вниманием, макая вислые усы в чашу с олом.

Как только сын замолчал, он сказал:

– Ты во многом прав. Но знай: то, что хорошо для одного народа, может быть плохо для другого. И мне неведомо, добром или злом станет для мадьяр крещение. Ты пойми: мы – не немцы и не славяне. У нас иной уклад жизни, иные обычаи. И выходит, мы должны отказаться от всего того, что сложилось веками?

– Нет, отец, откажемся мы только от худых дел.

– И какие же дела мы должны считать худыми? Те, когда мы несли знамя наших побед через весь мир?! Когда отбивались, изнемогая, от врагов, бросающихся на нас, как волки, со всех сторон?! Когда усилиями всего народа сохранили себя?!

– Во всех прежних деяниях нашего народа переплетены добро и зло. Не так просто обрести здесь зерно истины. А Христос дал нам путь, которым следует идти. И только Бог должен быть нам примером, только деяния святых должны стать мерилом совести!

– Далеко зашёл наш с тобой спор, сын, – промолвил Айтонь. – Я никогда не привыкну к вашему Христу, хоть и принял крещение. Вайк понудил меня к тому.

– Я вижу, отец, ты живёшь неплохо, у тебя крепкий замок, молодая красивая жена, а твои пашни обильны тучными хлебами. Неужели ты всё ещё мечтаешь о буйных набегах, о войнах, о кровопролитии?

– Нет, сын. Ничего этого мне уже не надо. Но я вижу, что мир вокруг меня меняется, и я не могу уразуметь: зачем? Мои слова – не брюзжанье старого воина. Я просто хочу понять вас, молодых.

– И что, ты понял, наконец?

– Не совсем. Я боюсь, как бы мы, мадьяры, под сенью Христа, Владыки, бесспорно, достойного, не потеряли сами себя.

Сын задумался. Ничего не ответил он, не сумел рассеять отцовы сомнения. Вскоре он ушёл к себе на молитву, а Айтонь, допив ол, завалился спать. Но не шёл сон к князю. Забросив за голову руки, смотрел он в темноту, слушал, как ночной ветер колышет войлок шатра. Верный слуга притащил пестель кизяка, разжёг огонь. Синеватое пламя осветило лицо Айтоня с неподвижным задумчивым взором.

Сын прав во многом. Во многом, но не во всём. А вообще он, Айтонь, тоже устал от прежней кочевой жизни. Завтра же он вернётся в свой каменный замок и сменит войлочное ложе и кизячный костёр на удобную постель и камин. Пусть под куполом замка гнездятся летучие мыши – этой дряни он не боится. Пусть камень стен холоден, пусть окна зарешечены – там теперь его дом, там его власть, его главное владение.

Поздно ночью пришла Анастасия, устроилась под боком, положила голову ему на грудь. Спросила шёпотом:

– Ты не спишь?

– Нет.

– Моя сестра желает переговорить с тобой с глазу на глаз. Она сильно взволнована. Спрашивала про Володаря. Боится, что этот крамольник вместе с печенегами свергнет с престола Богемии её мужа.

Айтонь встрепенулся, приподнялся на ложе.

– Вот как? – процедил он сквозь зубы. – Ладно, я приму завтра княгиню Софию в замке. Надеюсь, она не испугается летучих мышей.

Айтонь через силу рассмеялся, подумав о том, что земные дела и хлопоты всегда отвлекают его от высоких дум и не дают разобраться в тех важных вещах, о которых он так долго беседовал с сыном.

Княжеский замок располагался на скалах над долиной Мароша и, словно горный орёл, распростёрший крылья, нависал над соседними полями и крытыми соломой домиками крестьян. Высоко в ярко-синее южное небо вдавались зубчатые верха башен. Дорога в замок вела по навесному деревянному мосту, переброшенному через вонючий, заполненный мутной грязной водой ров. Во рву громко квакали лягушки, в некоторых местах покрывал его ярко-зелёный ковёр болотной ряски. В случае осады мост сжигали, обитые листами железа полукруглые сверху створки ворот наглухо закрывали, а перед ними спускали на толстых цепях массивную тяжёлую решётку. Сейчас, в мирное время, ворота были распахнуты, ленивый страж с копьём в руке подрёмывал возле входа, удобно прислонившись к створке, а на зелёном холме под стеной с кудахтаньем копошились белые куры, гуси и утки.

Внутри замка была та же тишина, та же беспечность. Вот по правую руку показались приземистые жилища дворни, вот потянулись ремесленные дворы. Чёрный от копоти кузнец с мускулистыми руками, облачённый в кожаный фартук, подковывал лошадь. Два его помощника крепко держали недовольно ржущего скакуна. Со стен слышалась негромкая речь дозорных, изредка раздавались звонкие удары медного била.

После шумной многолюдной Праги и пышных архиепископских палат Эстергома замок Айтоня показался Предславе заурядным захолустьем, схожим с жилищем какого-нибудь разбойника-стервятника, который во главе шайки сообщников подкарауливает на дороге и грабит неосторожных путников. Жаль стало Анастасию: пришлось сестре сменить Киев с его златоверхими теремами на этот мрачный, сложенный из серого камня холодный замок. Впрочем, Анастасия, кажется, всем была довольна. Смеялась, красовалась в дорогих нарядах, шутила без конца.

«Мне б её лёгкость и беззаботность». – Предслава вдруг поймала себя на том, что по-хорошему позавидовала младшей сестрёнке. Устроилась ведь-таки, и рада, и счастьем так и пышет. А может, это лишь молодость? И она, Предслава, тоже когда-то была такой? Или нет? Нет, наверное, она – другая. Она норовом пошла в покойную мать Рогнеду, и даже судьбу её едва не повторила, если бы… если бы не Володарь!

Последняя мысль неприятно обожгла, заставила сомневаться, правильно ли поступает она. Может, в самом деле, желает ей бывший отцов недруг добра? Но, подумав о маленьком своём сыне, отбросила прочь Предслава сомнения. Твёрдой уверенной поступью стала подниматься богемская княгиня вверх по каменным ступеням узкой лестницы.

Шуршала голубая бархатная накидка, завязанная впереди позолоченными шнурками, на голове сверкала самоцветами шапочка-митра, жуковины горели золотом на пальцах, драгоценная гривна струилась на лебяжьей шее. Шла Предслава по мрачным покоям Айтоневого жилища, с удивлением отмечая, как здесь тихо и безлюдно. Только внизу, в горнице, трое дружинников-угров играли в зернь[216] да ещё двое с саблями наголо несли службу у входа в княжеские покои. Ну, ещё иной челядин где промелькнёт, тотчас скрывшись в мрачных переходах, да редкая служанка вынесет поднос с кушаньями или вином из поварни. Да огромная лохматая собака, серая, похожая на волка, лениво зарычала на княгиню у входа в палату. Впрочем, дворский, ведший Предславу, тотчас окриком успокоил не в меру ретивого пса. Звякнув железной цепью и недовольно рявкнув напоследок, улёгся четвероногий сторож обратно на подстилку из сена.

Палата, в которой встретил гостью Айтонь, была на удивление светла и красиво обставлена. Шпалеры[217] расцвечивали каменные стены, слюда виднелась на узких и длинных окнах, столы покрывали скатерти из тяжёлого пурпурного бархата. Тем же материалом были обиты и резные буковые скамьи и кресла, в одно из которых и усадил Айтонь Предславу. На губах его, перерезанных застарелым шрамом, засветилась любезная улыбка.

В палате горели подвешенные на цепях к потолку хоросы, на маленьком аналое были аккуратно сложены книги – латинская Библия и жития святых в деревянных окладах, скреплённые медными застёжками.

Одет князь Айтонь был, как всегда, просто, без изысков. Тот же, что и накануне, кинтарь покрывал его плечи, та же сорочка с рукавами, застёгнутыми серебряными запанами, виднелась под ним, та же серьга болталась в ухе, те же горские шаровары облегали ноги. Одежда подчёркивала неприхотливость её обладателя, больше привычного к сабельной рубке, нежели к дворцовым приёмам.

«Как себя с ним держать? Не навредить бы. Ведь вместях с Володарем сей Айтонь на Руси ратоборствовал, с Болеславом до Киева доходил», – мучительно размышляла Предслава.

Начала осторожно, издалека:

– Рада, доблестный князь, что люба тебе моя меньшая сестра. Береги её. Такая красавица не каждому в жёны достаётся.

Айтонь усмехнулся, промолчал, ожидая, что будет дальше.

– Речь свою поведу с тобой, князь, о человеке одном лихом. О Володаре-отметнике. Слыхала я, зимою гостевал он у тебя в Араде.

– Было такое. – Айтонь согласно наклонил голову. – Только не пойму, зачем ты отметником его именуешь. Володарь – воевода, служит мужу твоему, князю Рыжему, сражение у поляков выиграл. Тебе из плена бежать помог.

– Давний он мой недруг. А помог бежать потому лишь, что Болеслав хлебной должности кастеляна в Кракове его лишил. Злоба и месть – вот что Володарем движет. И ещё: властолюбив он паче всякой меры. Правда ли, что к печенегам он стопы направил?

– Правда, княгиня. Но он грамоту супруга твоего показывал с вислой печатью. Князь Рыжий его туда послал. Набирать воинов, против поляков и германцев Богемию оборонять.

– Князь Рыжий, – задумчиво повторила Предслава. – К великому сожаленью моему, ветх днями муж мой. Более молитвами занят, нежели делами державными. Невесть что напел ему в ухо Володарь, он и поверил. Плохо знает мой супруг повадку сего зверя. Приведёт в Чехию степную орду, которая нас же и ограбит, а после и трон княжеский захватить сей злодей умыслит, с тою же печенежьей помощью.

Айтонь нахмурился. Не по нраву был ему такой разговор. Мало ли что может придумать женщина?! Одними сплетнями питаются бабы, а потом и разносят их по всему белу свету! Володарь – его, Айтоня, боевой товарищ! Вместе, плечом к плечу рубились они на берегах Буга, одолевая Ярославовых новгородцев. Старых друзей своих, с которыми не один вечер коротал время в походах у костра, он, Айтонь, не предаёт!

Ответил он княгине:

– Это одни слова, уважаемая сестрица. Откуда ты знаешь, что такой предательский умысел вынашивает Володарь? Нет словам твоим веры.

– А не говорил ли Володарь тебе чего, когда пировали вы? Вспомни, княже! Прошу тебя! Не за себя, не за власть – за сына родного беспокоюсь вельми! Как бы зла какого не сотворил ему Володарь!

Стал Айтонь подробно вспоминать давешнюю пирушку. Вроде ничего такого подозрительного ему Володарь не сказывал, пил крепкий ол, хвалил его, князя, за доблесть, вспоминал поход на Русь, восхищался красотой юной княжеской невесты. Анастасия, правда, недовольно морщила курносенький носик и отворачивалась всякий раз, как Володарь произносил в её честь здравицу. Вообще был он, как показалось Айтоню, излиха возбуждён, громко хохотал, много пил, хотя ранее такого за ним никогда не наблюдалось.

И внезапно вспомнил Айтонь, как, пошатываясь на нетвёрдых от выпитого вдоволь пива ногах, вечером в последний день пира поманил его Володарь перстом к выходу из горницы. Они поднялись на заборол крепостной башни, и Володарь, хватаясь руками за зубцы, говорил:

– Таким, как мы, должен принадлежать мир! Мы должны быть властителями земель! К чёрту этих латинских попов и греческих заодно! Острые сабли – вот на чём зиждется настоящая власть! Пригнуть к земле горластых панов, гонористую шляхту, старого дурака Рыжего, заставить их служить себе – вот что я хочу! За тем и еду к печенегам!

…Забыл со временем слова эти Айтонь, не придал им никакого значения. Мало ли что взболтнёт кто во хмелю! Да и, правду сказать, по сердцу было тогда Айтоню то, как относится Володарь к попам. Это сейчас, после долгих раздумий и толковни с сыном, он рассуждает по-иному, а в тот вечер… Обнялись они с Володарем, и наутро поскакал воевода в сторону Горбов. Долгий путь предстоял ему через горные кручи и степную пургу.

Так неужели же Предслава права? Да, видно, в её словах много правды. Айтонь почти не сомневался, что Володарь мыслит поступить именно так, как она говорит. Он хочет захватить власть в Богемии! В глазах Айтоня, поборника родовой чести и старинных обычаев, подобное было верхом кощунства. В Угрии правят Арпады, в Богемии – Пржемысловичи, в земле хорватов – Трпимиричи, на Руси – потомки Рюрика и Игоря! Так сложилось исстари, и всякий, кто нарушает порядок – преступник! Правильно назвала сестрица Володаря отметником! И потом, что выиграли они, угры, от похода на Русь? Следовало ли им держаться за хвост Болеславова коня? Сам хитрый польский князь увёл к себе в Краков множество пленников, он же, Айтонь, кроме ран да гибели многих соратников, перерезанных, как курей, в Вышгороде и в Киеве, не получил ничего! Болеслав отдал ему Анастасию? Но эту красивую девушку Айтонь получил бы и от князя Владимира, о том был уговор.

Долго раздумывал Айтонь, кусая вислый ус, что ответить княгине. Предслава сидела, с виду спокойная, сложив на коленях руки. Держалась, как подобает державной владетельнице, как матери будущего властелина. Айтонь отметил это про себя и стал проникаться уважением к смелой и мужественной женщине. Сказал прямо, без обиняков:

– Я полагаю, ты во многом права. Володарь заслуживает кары за свои деяния. На твоём месте я постарался бы избавиться от него.

– Но что я могу сделать? Ведь я всего лишь слабая женщина и нуждаюсь в помощи. – Предслава горько усмехнулась.

– Ты – княгиня, ты – супруга и мать. А я знаю по своему опыту, как много может совершить женщина.

– Ты мог бы помочь мне. Через твою землю будет возвращаться Володарь. Постарайся схватить его и, ежели Бог даст, побить поганую орду. Испроси подмоги у короля Иштвана. Он не откажет. Кому будет по нраву, коли по землям его пройдёт орда. Али, мыслишь, мирно они пройдут, не тронут сёл твоих и хуторов? Да ежели и так даже. Был ли когда от сих печенегов покой в Угрии? Не печенеги ли вытеснили вас из степей? Не они ли – лютые вороги ваши?!

Всё это Предслава выговорила единым духом. Айтонь невольно залюбовался ею.

Нет, не простая жёнка сидела перед ним, не только мать, жена и дочь князя – сидела женщина мудрая, смелая и решительная, не хуже державного мужа разумеющая дела. Совсем не похожа Предслава на свою младшую сестрёнку – та смешлива, весела, жива, страстна. А эта… Восхищался ею Айтонь, но, положа руку на сердце, не хотел бы он иметь такую жену. Ещё раз подумав о том, что с Анастасией ему, собственно, здорово повезло, он ответил Предславе:

– Сделаю, что могу. Попробую задержать орду в горах. Думаю, мой сосед, князь Дьюла, поможет нам в этом деле.

Разговор был окончен. Предслава поняла, что добилась всего, чего могла и хотела. Она быстро раскланялась и покинула замок, вдруг почувствовав, как наваливается ей на плечи тяжёлым грузом накопившаяся за долгий путь и бессонные ночи усталость.

Видно, в недобрый час оказался Володарь в печенежских кочевьях. Поначалу приняли его степняки, кочевавшие за отрогами Восточных Карпат, в междуречье Сирета и Прута, хорошо, поили кумысом, вспоминали прежние лихие набеги. Здесь располагался округ Гилы – один из восьми, возглавляемых великими ханами. Каждый из восьми округов в Печенежской земле делился, в свою очередь, на пять более мелких родов, управляемых малыми ханами. Со всеми ими мыслил Володарь потолковать по душам. Нужны, ох как нужны были ему добрые степные ратники!

Ночами у продымленных кизячных костров, запивая жирный пилав[218] будоражащим кровь хмельным кумысом, рассказывал Володарь о жизни в Чехии, о том, какие там добрые пастбища, какие плодородные долины, сколько серебра и меди покоится в горах.

Его слушали, затаив дыхание, многие захотели наняться в дружину. Видно, опостылело степным разбойникам пасти овец на степных просторах да кутаться зимней порой у костров в меховые шкуры. Было время, и наводили печенеги ужас на окрестные народы и земли. Но после того, как потерпели они на Альте жестокое поражение, словно бы надорвались силы, пропал былой боевой дух у печенежских орд. Откочёвывали они, теснимые гузами[219], на запад, к Днестру и Дунаю, обживали болгарское и угорское пограничье.

Более полугода ездил Володарь из кочевья в кочевье, старые воины узнавали его, встречали как друга, молодые же часто сторонились, хоть и не выказывали признаков враждебности. Мало-помалу войско Володаря полнилось. И всё-таки не того он ждал. Думал, пойдут за ним в охотку, со страстью и с пылом, а видел холод и насторожённость. Почему так, поначалу не понимал. Но на одном из ночных привалов близ Белого города на Днестре признался ему один старый печенег, с которым вместе ходил Володарь ещё на Киев два десятка лет назад:

– Иными стали мы. Раздоры и смуты в земле кангар[220]. Не так давно попал к нам в плен один странный человек в высокой чалме. Говорил длинные слова. Называл своего бога Аллахом. Позже обратил в свою веру многих знатных людей. С тех пор и разделилась земля. Одни встали под зелёное знамя Аллаха, другие остались верны старым обычаям. Звенят в степи острые сабли, матери оплакивают погибших сыновей. Нету мира между родами и коленами.

«Вот в чём дело? Они приняли веру бесерменов. Нет, такие мне не надобны. Сколько я набрал воинов? Сотню, не больше. Надо возвращаться. Ни к чему мне ввязываться в сии свары!» – решил Володарь.

«Ничего! – успокаивал он сам себя. – Не здесь, так у ромеев найму добрых ратников. Да и немцы, в конце концов, сгодятся. Им лишь бы платили. Свою власть установлю в Богемии, старого дурака Рыжего отправлю замаливать грехи в монастырь, а Предславу… Я заставлю её стать моей женой! Не захочет по-доброму, возьму силой! Угрозами заставлю лечь на моё ложе!»

Володарь распалялся, как только вспоминал молодую богемскую княгиню. Раньше он не знал таких, как она, женщин. Все, с которыми приходилось жить и которые попадались ему на пути, были слабы и жалки, они слезливо причитали, валяясь у него в ногах, охотно отдавались ему. То были робкие рабыни войны или пленницы, которых присылали к нему прежние соратники – печенежские ханы или польские шляхтичи. А она… она ненавидит его, он это знает, видит, чувствует, и он тоже ненавидит её, ненавидит и восхищается одновременно. Она – истинная княгиня – гордая, непокорная, смелая. Даже Болеслав, даже темница не сломили её волю! Ночами Предслава снилась ему, Володарь словно наяву видел её римский профиль с золотыми огоньками серёжек, ощущал аромат её духов, слышал её голос. Но сон проходил, перед ним снова возникала бескрайняя, поросшая разнотравьем степь с россыпью звёзд на чёрном ночном небе.

В одну из холодных ночей в начале осени в кочевье неподалёку от угорских границ налетели неведомые всадники в кожаных доспехах, с копьями, сулицами и саблями в руках. Едва успел Володарь с немногими нанятыми на службу печенегами добраться до пасущихся близ стана коней и ускакать в непроглядную тьму.

– Они приняли веру арабов, – сказал после Володарю один из «своих». – Хан Куркута считает нас неверными и ведёт войну. Это его люди. Куркута позволил сделать себе обрезание и принял новое имя – Махмуд.

Перевалив через Карпаты, Володарь и его спутники вскоре добрались до берега Олта. Это была уже Угрия. Беглецы перевели быстроногих коней на лёгкую рысь. Володарь пересчитал людей. Оказалось восемьдесят шесть ратников, среди них тринадцать женщин, способных метко стрелять из лука.

«Ну, хоть что-то, – подумал он с тягостным вздохом. – Не с пустыми руками всё ж возвращаюсь».

…Мадьярские конники в лёгких кольчатых бронях, в плосковерхих шапках, оборуженные кривыми саблями, наскочили сразу с нескольких сторон.

«За перевалом в лесу хоронились», – успел определить Володарь, прежде чем петля аркана захлестнула ему шею.

Весь печенежский отряд был вырезан уграми Айтоня и Дьюлы. Самого Володаря, связав за руки, протащили по пыли и камням на аркане. Обливаясь потом, стискивал Володарь зубы от отчаяния и злобы и клял лихую судьбину. Положа руку на сердце, не верил он ни в Перуна, ни в Христа, ни в какого иного бога. Полагался он всю жизнь лишь на свою удачу, на везение, на острую саблю. И ещё он знал, что таких, как он, много! Одним в жизни повезло, другим, таким, как он, – нет. А почему не повезло, почему ведут его сейчас по каменистой пыльной дороге на аркане – об этом Володарь не думал! Искал виновных, не находил, проклинал Айтоня! Зря открылся тогда ему на забороле башни в Араде! А потом вдруг вспомнилась ему юная Анастасия – не она ли настроила против него своего мужа?! Поди, помнит, как ворвался он в княжеский терем в Вышгороде и как ляхи засекли саблей её мамку!

Вконец обессиленного, его грубо швырнули в телегу и повезли в неведомом направлении. Наступила ночь, хмурая, беззвёздная, с холодным, свистящим в ушах ветром. Мерцали факелы, ржали кони. Володарь стонал от боли, досады, безысходности…

Рано утром они были в Араде. Молодой угорский сотник бросил пленника к ногам Айтоня, который, сойдя с коня, встретил их у ворот замка.

– Встань! – резким голосом прикрикнул князь.

Володарь, шатаясь на нетвёрдых ногах, медленно поднялся.

– За что? – спросил хрипло, глядя на Айтоня исподлобья, с дикой ненавистью. – Мы были друзьями, князь Айтонь! Вместе дрались на Буге! Поровну делили добычу! Спали у одного костра!

– Ты слишком высоко захотел летать, Володарь. – Айтонь вздохнул. – Ты задумал беззаконное дело. Решил нанять печенегов и с ними свергнуть князя Богемии. Тебе не удалось твоё дерзкое начинание!

За спиной Айтоня полукругом стояли бароны. Меж ними промелькнуло сияющее лицо Анастасии.

Володарь не выдержал, взорвался, перешёл на крик:

– Ты наслушался бабьих сплетен, Айтонь! Тебя обманули! Твоя жена вложила в твои уши коварные наветы! Она пользовалась твоим доверием! Она снизошла до мести, самой низкой и коварной! О, я отомщу! Я вырвусь из твоей темницы, Айтонь, и тогда ты проклянёшь тот день, когда появился на белый свет!

Он извивался, как змея, дёргался; не устояв на ногах, упал, пытался подняться снова, но тщетно.

– Увести его! Посадить под замок, на хлеб и воду! – рявкнул Айтонь. – Как ты смеешь, грязная свинья, оскорблять здесь княгиню! Довольно тебе, волчина, рыскать по земле! Посидишь в сырой клетке! И клянусь тебе, оттуда ты не выйдешь!

Пленника увели в подземелье, а юная Анастасия, вся дрожащая от страха, вздрагивая от рыданий, прижалась к плечу Айтоня и сквозь слёзы прошептала:

– Князь, мне страшно! Я боюсь! Он угрожал! Это страшный человек! Убей его! Убей!

– Нет, родная! – Айтонь затряс головой. – Я обещал отдать Володаря в руки твоей сестры. Пусть она определяет его судьбу.

– Я напишу ей, расскажу всё, что он тут говорил! Господи, дьявол он, что ли?! Боюсь, боюсь!

Анастасия дрожала всем телом. Айтонь гладил её по щеке, успокаивал, а сам хмурил чело.

В долину Олта, перевалив через увалы лесистых Карпат, ворвалась орда печенежского хана Махмуда-Куркуты. Принявшие ислам степняки преследовали своих соплеменников, которых их враг Володарь увёл в землю угров. Веру свою печенеги сменили, но повадки буйных кочевников остались прежними – снова пылали жилища крестьян-колонов, снова уводили с собой степные разбойники связанных арканами в длинные цепи пленных, снова угоняли в далёкую степь захваченный скот.

Сквозь пожары и густой дым пробирался со своей дружиной, усиленной королевскими отрядами рыжеусых швабов, князь Айтонь к берегу Олта. Ехал впереди всех, зорко, как степной ястреб, взглядывал вдаль: не покажется ли на холмах у окоёма пусть хоть малое, едва различимое тёмное пятно. Тогда следует немедля бросаться в галоп, мчаться наперерез орде, настигнуть её, уже уходящую за увалы, замедлившую свой ход, превратившуюся в клеща-кровососа, который, напившись человечьей крови, теряет способность к быстрому перемещению.

На шее у Айтоня рядом с бронзовым амулетом, изображающим сказочную птицу Турул, – маленький крестик на золотой цепочке. Это Анастасия повесила ему перед расставаньем. Она плакала, выла в голос, молила, чтобы берёг себя. Немолод, чай, не угнаться за молодыми и горячими, уже и удар не тот, и ловкость былая ушла с годами. Айтонь улыбнулся, вспомнив ласки молодой жены.

Печенеги показались за Олтом. Там, на берегу, расположился их лагерь, стояли полукругом обозы, крытые сверху бычьими шкурами. На возах хоронились печенежские жёнки с луками в руках.

Айтонь велел не переходить Олт, встать на ближнем, правом берегу, на холмах, окаймляющих речную пойму. Угорские воины разводили костры, готовили пищу. К самому берегу были посланы дозорные.

Хан Махмуд-Куркута прислал гонца и велел передать Айтоню: он предлагает решить исход сражения в поединке.

– «Зачем мы будем губить зря доблестных воинов? Сойдёмся лицом к лицу и решим, кто из нас более достойный. Если я убью тебя, то завладею твоей землёй, если ты убьёшь меня, то мои люди отдадут весь полон и весь захваченный скот», – так говорил хан.

В шатре Айтоня тотчас был созван совет. Сидели молодые и старые бароны, угры и швабы, думали, как быть. Многие не советовали Айтоню принимать вызов печенега. Куркута был молод и, говорят, обладал недюжинной силой.

Но Айтонь всё-таки решился. Нет, он не чувствовал себя слабым и дряхлым, он ещё покажет всем этим швабам и этому вонючему степняку, как крепка десница внука великого Арпада, как быстр в движениях потомок птицы Турул! Пусть не кичится печенег своей доблестью и отвагой! Пусть получит то, чего хочет.

…Они сошлись, конные, с саблями и обшитыми кожей щитами в руках, посреди широкого поля, на одном краю которого заняли место печенеги, а на другом – угры. Огромный рослый печенег гарцевал верхом на породистой чёрной кобыле, подбрасывая левой рукой, как пушинку, тяжёлую палицу и явно бахвалясь. Облачён он был в ромейскую катафракту[221], на голове сиял русский шелом с наносником. В сравнении с этим богатырём Айтонь выглядел худым и щуплым. Да и его видавший виды колонтарь ни в какое сравнение не шёл с блестящими доспехами противника.

Ударила в голову Айтоню кровь, обидно стало князю: издевается над ним, что ли, печенег? Вырядился, будто на парад, а не на сечу.

Затрубили трубы, забили дробь барабаны. Рванулись навстречу друг другу бешеные всадники. Стихли ратники на краях поля, все они с напряжением следили за единоборцами. Печенег размахнулся, ударил саблей что было силы, Айтонь успел увернуться, резко уйдя вбок. Просвистел и разрезал воздух печенежский клинок.

– Неверный пёс! – раздался над ухом Айтоня дикий вопль.

В мгновение ока опытный воин выпрямился в седле, круто рванул влево, так, что враг оказался к нему спиной. Пропела в воздухе старая подруга Айтоня – острая кривая сабля. Лязгнуло железо, хрустнула кость. Отрубленная рука печенега в боевой кольчужной рукавице, со щитом у локтя, упала под копыта. Взвыл, судорожно хватаясь за плечо, степной богатырь. Повторный удар саблей – плашмя по шелому – довершил дело: вывалился степняк из седла, полетел наземь. Но, видно, воин печенег был добрый – последним усилием достал-таки он Айтоня длинной саблей, отсёк князю половину уха.

В горячке схватки Айтонь поначалу не ощутил боли. Спрыгнув с седла, быстрым движением выхватил он из голенища сафьянового сапога кривой острый нож и, подбежав к упавшему печенегу, перерезал ему горло. Радость победы омрачили жгучая боль, кровь, хлынувшая потоком из раны, и лицо убитого – это был не Махмуд!

«Собака! Батыра заместо себя выставил! Надо думать – вон какой кабан!» – Айтонь скрипнул зубами.

К нему подбежали довольные сотники и бароны, хвалили, хлопали по плечу. Айтонь злился, указывал на мёртвого печенега, держался за ухо. Конюший отыскал в траве серьгу с изумрудом, принёс ему, вложил в ладонь.

Махмуд-Куркута, увидев гибель своего богатыря, не принял боя и, бросив полон, ушёл в степь. Угры гнались за ним до увалов, настигли обозы с женщинами и детьми, захватили их и отогнали за реку. Вечером бароны разделили между собой самых красивых печенеженок. Одну из них притащили к Айтоню. Смуглая черноглазая красавица скалила зубы в белоснежной улыбке, говорила Айтоню, что он – великий воин. Князь прогнал её прочь. Взял другую – старую и некрасивую, нарочно выбрал такую, чтобы взять её к себе на ложе, а утром не помнить ни о ком, кроме Анастасии. Та ворчала и проклинала его, ударяла сухонькими кулачками в грудь. Оказалось, что убитый Айтонем батыр – её двоюродный племянник, а сама она была одной из жён младшего хана. Впрочем, отдалась она Айтоню почти без сопротивления. Плен старая печенеженка считала делом привычным.

Удовлетворив плоть, Айтонь до утра промаялся с ухом. Тем часом печенеженка успела разглядеть крестик и птицу у него на груди.

– Это сильный амулет, – указала она кривым скрюченным перстом на крест. – Он помог тебе победить Булан-бека.

«А может, она права? – подумал внезапно князь. – Ведь в этот крест Анастасия вложила всю свою любовь, веру и надежду. Христос – это Он помог мне уйти от смертоносного удара и направил мою длань».

С той ночи угорский князь Айтонь сделался усердным христианином, хоть и жил, по сути, с двумя жёнами, молодой и старой. Анастасию боготворил, но, к её великому огорчению, печенежскую хатунь не бросил, а звал иной раз разделить ложе. Кочевница напоминала ему о победе над степным батыром, и, лаская её, всякий раз вспоминал Айтонь, как одолел на поединке молодого и сильного врага. Ухо князя со временем зажило, но серьги он с тех пор не носил.

…Обо всех этих событиях Предслава узнала из письма сестры. Хоть и надо было ей что-то решать с Володарем, но пока она отписала Айтоню, чтоб продолжал держать его в узилище. Совсем не хотелось богемской княгине вновь видеть противную рожу крамольника. Да и хватало ей в Чехии и без него хлопот.

Далеко за горами, мрачными тенями нависшими над широкой долиной, заходило солнце. Первые звёзды высыпали на темнеющее сумеречное небо, из-за полос серовато-жёлтых туч выглянул тусклый серебристый месяц. Ночной филин-пугач ухнул в недалёком лесу. Какой-то крупный зверь, ломая сучья и ветки, исчез, мелькнув на мгновение меж дерев, в глубине чащи. Внизу, под скалой, шумела река, извиваясь стремительным потоком, гневная, пенящаяся, исходящая злобой и разбрасывающая по камням мириады брызг.

На лужайке горел костёр. Вечер был тёплый и тихий, ничего, кроме журчания воды, не нарушало покоя двоих людей, сидевших у огня.

Матея заговорил, негромко, едва слышно:

– Мы – разные, София. Ты – жена и дочь князя, я – простой медник. Меж нами – пропасть. Да, ты люба мне, ты, как солнце, осветила мою жизнь. Без тебя мне будет скверно, тяжко. Но у нас разные судьбы. Николи не быть нам вместе.

– Ждала, ведала, что скажешь ты это, – на удивление спокойно ответила ему Предслава. – Но всё же хотела встретиться, вот так, как сейчас, сидеть, прижавшись к тебе, и не думать ни о муже своём, ни о друзьях и недругах. Любовь наша – она выше, она словно бы неземная. Не знаю, не могу объяснить словами, что чувствую. Одно скажу: счастлива, что есть ты на белом свете, что повстречались мы с тобой, что сына я от тебя родила. И ещё: не каждому человеку дано счастье такое – любить! Нам его дал Всевышний, иным – нет. Благодарить буду Господа, что позволил насладиться хотя б мгновеньем в объятиях твоих, Матея! По гроб жизни благодарна Ему! А что расстаёмся мы навсегда – да, тяжко, да, слёзы из очей текут горючие, но иного-то ведь и быть не могло. Верно сказал ты: разные мы! Слишком разные!

– Я ведь, княгиня, оженился. Взял дочь кузнеца одного, из соседней деревни. Дочка уже у нас народилась, – глухо, виноватым голосом вымолвил Матея.

– Оно и добре. А любишь ли ты супругу свою?

– Люблю. Да не так, как тебя любил. С тобою – про всё забывал, а её жалею просто. Нежная она и меня любит. На нежность её ответить стараюсь.

– Нынешняя ночь, Матея, наша с тобою. Но – последняя она у нас. Не будет больше такой ночи. – Предслава стянула с головы шёлковый убрус с расшитыми золотом петухами.

Длинные пряди светло-русых волос упали ей на плечи, княгиня всплакнула, но тотчас решительно вытерла слёзы. Положила голову на колени Матеи, посмотрела на темнеющее с каждым мгновением небо. Вот сорвалась с небосвода и с ярким просверком упала за окоём жёлтая звезда. Так и их счастье уходило, проваливалось в небытие, исчезало. Но оно было, это счастье, воспоминание о нём будет греть их сердца и души. До конца лет земных, а может, и потом, после, в иных мирах.

– Давай пойдём в вежу. До утра никто нас не тронет. Холопка верная предупреждена, не выдаст, стражи – не сунутся, не посмеют. А евнуха, слава богу, Рыжий покуда ко мне не приставил.

– Зимою прошлою, я тогда в Оломоуце на торгу был, к нам в село пан один приезжал, обо мне вопрошал, – вспомнил вдруг Матея. – Отец говорит: худой, недобрый пан. Володарем его кличут. Всё вопрошал обо мне. Боюсь, не прознал ли что о нас с тобою?

– С Володарем сим разберусь я, Матея. Не мучай себя, не тревожься. Сыскала на него управу.

Ночью на кошмах они творили грех, Предслава обнимала Матею за смуглые покатые плечи, с пылом и страстью целовала его, тискала дланями. Было блаженство, была неописуемая высокая радость, а мысли о скором расставании на время отошли, покинули их обоих. Они лежали потом утишённые, уставшие, при слабых отблесках огня они любовались друг дружкой. Улыбались, восхищались красотой тел, упивались этими короткими часами, последними в их жизни.

– Се – тебе, – шепнул Матея, положив на ладонь Предславы маленький холодный предмет. – Пущай будет он памятью о любви нашей.

Предслава поднесла подарок Хорвата к огню. На неё смотрела маленькая медная птица с женским лицом и длинными волосами. Это было её, Предславино, лицо. Не выдержав, княгиня всплакнула. Матея обнял её, притянул к себе, согрел уста жарким поцелуем.

– Не плачь. До рассвета долго ещё, – сказал он.

И Предслава, уступив, поддавшись ему, снова отдалась безудержным порывам страсти. Под утро она задремала, а когда проснулась, на кошмах рядом с ней лежал лишь, лениво развалившись, большой рыжий кот.

В вежу заглянула холопка.

– Ой, матушка княгиня! – воскликнула она. – А мы сего кота обыскались! Из возка-то сиганул ввечеру, а где ночь шатался, бог весть. Ишь, разлёгся!

И Предслава вдруг, не выдержав, прыснула со смеху, глядя на своего четвероногого любимца, с важностью щурившего зелёные глаза.

Жизнь продолжалась, горечь потерянной любви уходила куда-то, проваливалась, скрывалась за гребнями гор, оставляя в глубинах души осадок грусти и светлые воспоминания.

Евнух Халкидоний, огромного роста, полный, беспрерывно вытирающий шёлковым платком потевшее чело, повстречал Предславу на пути в Прагу. Отвесил княгине низкий раболепный поклон, поведал тонким неприятным бабьим голосом:

– Супруг твой, князь приказал мне охранять тебя, о прекрасная госпожа! С этого часа ты можешь не беспокоиться о своей безопасности. Никто не посмеет тронуть или обидеть тебя.

Предслава велела ему подняться с земли. Она сидела верхом на соловом иноходце, к спокойной манере езды на котором привыкла в последнее время.

«Слава богу, что этот евнух не сведает о Матее. Вовремя явился». – Она с едва скрываемым презрением посмотрела на рыхлое лицо Халкидония с хитрыми, заплывшими жиром маленькими глазками.

Евнух сел на низкорослого конька и, тронув поводья, засеменил следом за госпожой, впереди троих стражей и воза с шатром. Ехали через лес, который подступал к самому берегу Влтавы.

Уже вереница всадников миновала переправу через один из многочисленных впадающих во Влтаву ручьёв, когда вдруг откуда-то сверху, из густой зелени дубов, посыпались стрелы. Двое стражников полетели с коней, шею третьего затянула тугая петля. Четверо неизвестных в кольчатых доспехах преградили княгине путь.

«Разбойники!» – успела подумать Предслава.

Сзади раздался пронзительный визг насмерть перепуганной холопки. Один из нападавших бросился к ней с ножом. Растерялись все спутники княгини, за исключением евнуха, который резко вырвал из ножен на боку огромный длинный меч и одним молниеносным ударом отсёк головы сразу двум нападавшим. Третий, испугавшись, бросился в кусты; четвёртый, который метнулся к холопке, был схвачен сильной потной рукой Халкидония. Хрустнули гортанные хрящи, хлынула кровь.

– Готово. – Евнух брезгливо швырнул разбойника на землю и, обернувшись, крикнул княгине: – Я за тем! – И указал мечом в сторону чащи, где скрылся последний из нападавших.

Ничего не успела сообразить Предслава, как, спрыгнув с конька, Халкидоний исчез в зарослях.

Перепуганная холопка лежала без чувств, двое стражей были убиты, третий едва пришёл в себя и разрезал кинжалом петлю аркана на шее. Рядом с ним корчился в агонии разбойник, которому Халкидоний переломил гортанные хрящи.

«Кто они? Не похожи на простых татей. В кольчугах все, оборужены до зубов. И почему меня не тронули?» – думала Предслава. Она привела в чувство холопку, обмыв ей лицо холодной ключевой водой, приказала забраться в возок, кликнула возничего, который, дрожа от страха, выполз из-под телеги.

– Гони в Прагу! Живо! – велела она, хмурясь.

Громкий шорох и крик в кустах оборвал её слова. Меж деревьев промелькнул красный кафтан Халкидония. Евнух выволок на дорогу четвёртого из нападавших. Тот извивался, как змея, но вырваться из железных объятий скопца не мог и ругался на чём свет стоит.

– Отпусти! Отпусти, грязная свинья! Жирный боров! Вонючее дерьмо!

С помощью стража Халкидоний связал пленника по рукам и ногам.

– Сейчас ты мне ответишь, кто вы такие и зачем напали на нас?! – рявкнул евнух. – Или ты не доживёшь до рассвета!

– Ничего я тебе не скажу, свинья! – прохрипел пленник.

Лицо его показалось Предславе знакомым.

– Снимите с него шелом, – приказала она.

Высокий шишак и прилбица волчьего меха полетели в кусты.

Чёрный с проседью чуб-оселедец свисал у татя надо лбом, круглое кольцо горело в ухе.

– Ты – лях и ходил в поход на Русь. Сотником был у Болеслава, – узнала Предслава.

– Сведала, стало быть, княгинюшка. – Пленник зло усмехнулся. – Ну что ж. Привет приехали передать тебе от нашего князя, да ентот вот евнух нам помешал.

– Я понял, о светлая госпожа! Эти люди должны были тебя похитить и умчать в Польшу! – воскликнул Халкидоний. – Это псы князя Болеслава!

– Спасибо тебе, друг! – поблагодарила княгиня евнуха. – Коли б не ты, везли б меня ныне к Болеславу в гости. Да, беспечной стала, забыла, как в краковской темнице сиживала. – Она вздохнула. – Ну что ж. Поспешим во дворец. Там и порешим, как с сим ляхом быть.

Она пришпорила иноходца и быстрой рысью поскакала к берегу Влтавы. Халкидоний спешил следом, не отставая, сзади него страж с копьём в деснице сопровождал возок с пленником.

Нежданное нападение заставило Предславу вспомнить о недавнем полоне.

«Выходит, Рыжий не ошибся, приставив ко мне этого человека. Оказывается, Халкидоний отважен и обладает недюжинной силой. Почитай, с четверыми управился! Кто б мог помыслить!» – подумала она, проникаясь уважением к этому огромному полному человеку с бесформенным потным лицом.

– Вот видишь, сколь опасны лесные тропы и пущи! – выговаривал ей после Рыжий. – Правильно я сделал, приставив к тебе верного человека! Этот евнух многих стоит! И охранит, и присмотрит, и в любом деле поможет! Награжу его, непременно награжу!

Предслава сидела за столом в горнице, шёлковое платье облегало её тонкий стан, распущенные волосы, перехваченные на челе полукруглым серебряным обручем, струились по плечам. Рыжий смотрел на неё и облизывался, как собака. Ему всё никак не верилось, что эта женщина – его жена. Надо же, какая красавица! Тотчас бы увести её в ложницу да завалить! Но придётся потерпеть, подождать до ночи. С дочерью князя Владимира нельзя поступать, как с дворовой девкой.

– Больше я не отпущу тебя из города без надлежащей охраны, – говорил он. – Да и по посаду нечего тебе, княгине, шататься днями, да ещё с ребёнком. Кстати, наш мальчик сегодня играл со мной. И я отмечаю, что у него довольно крепкая рука. Даст Бог, вырастет добрый воин. А Болеславу за нынешнее дело я отомщу! Клянусь тебе, София! Сегодня же пошлю к немцам гонца, приведу швабов, вместе с ними пойду на Моравию и вымету оттуда последнего кастеляна! А потом ворвусь в ненавистный Краков и разрушу до основания проклятый Вавельский замок!

Рыжий брызгал слюной от ярости. Не выдержав, он вскочил на ноги и забегал по палате из конца в конец, повторяя грозно:

– Разрушу! Изведу! Отплачу! Искрошу!

Предслава смотрела на него с тихой грустью.

«Боже ж ты мой! Кто мне достался в мужья! Но я сама выбрала! Выбрала из двоих злодеев! Невелик был выбор!» – Ей стало тяжело, противно, гадко смотреть на развевающуюся бороду Рыжего, на его сверкающий злобой зелёный глаз, на уродливое кривлянье и дрожащие длани.

Испросив позволения, она ушла в свои покои.

…Ночью Рыжий явился к ней, устало повалился на ложе, стиснул в объятиях. Она отдалась ему, с равнодушием исполнив в очередной раз роль супруги. Удовлетворив плоть, Рыжий тотчас уснул, уткнувшись лицом в подушку лебяжьего пуха. Покой содрогнулся от его громкого храпа. Предслава потрясла его за плечо, заставила повернуться на бок.

– Робёнка разбудишь! – прошептала она, толкая сонного князя кулачком в ребро.

Рыжий промямлил в ответ что-то неразборчивое и натянул на голову одеяло из беличьих шкурок. Он снова заснул, а Предслава, взяв в руку свечу, босая и растрёпанная, поспешила в смежную детскую светлицу, в которой находился Конрад.

Трёхлетний малыш крепко спал, широко разбросав в стороны руки. На кошмах в углу удобно устроилась нянька-холопка. Предслава заботливо укрыла сына, улыбнулась, умильно глядя на его полураскрытый ротик, и, погасив свечу, отступила посторонь, в темноту.

В ту ночь она как-то особенно остро ощутила, что вот теперь у неё есть семья – муж, сын – и жить она должна ради них. В прошлом остался отчий дом, своя жизнь была у сестры, у братьев, оставшихся в далёкой Руси, была и ушла, обжигая душу страстью, любовь, та, что бывает один раз в жизни. Её же грядущая судьба – она понимала – неразрывными узами связана с этой маленькой гористой страной, в которой будет расти, крепнуть и набираться разума её сын. И ей надо быть сильной, волевой, упрямой, чтобы одолеть врагов, которые готовы разорвать её новую родину в клочья, а саму её превратить в жалкую безответную пленницу. Иной судьбы, иной жизни княгиня София-Предслава отныне не хотела, да и не представляла себе.

…Наутро дворский объявил ей, что приехал отряд воинов из Венгрии, который доставил в Прагу захваченного в плен Володаря. Крамольник был в её руках, и ей, Предславе, предстояло теперь принять трудное решение.

Володарь со связанными за спиной руками и занемевшими ногами, которые также стягивали твёрдые ремённые путы, лежал на крытой соломой телеге. Ввалились щёки, клочьями торчала в разные стороны каштановая борода с проседью, волосы на голове были всклокочены. Жалкие лохмотья покрывали тело.

Почти два года провёл бывший воевода в холодной вонючей яме в угорском Араде. Кормили его скудно, бросая сверху через железную решётку чёрствые хлебные лепёшки и спуская на верёвке кувшин с затхлой, неприятно пахнущей водой. Отвык Володарь от солнечного света, редкий луч достигал даже в ясный день его утлого узилища. Сидел, выл от отчаяния, как загнанный зверь, как волк, которого поймали и посадили на цепь, засунули в жалкую собачью конуру. На смену отчаянию и злобе пришло чувство безысходности. Тупо, лениво, закрыв глаза, часами полусидел-полулежал узник на свалявшейся соломе, стараясь забыться. И тогда возникали в воспалённом мозгу его видения: то Киев, охваченный огнём, представал перед ним, то вдруг видел он глаза Предславы, наполненные ужасом и гневом, а то с обнажённой саблей врывался на крепостную стену ненавистный Айтонь. Или вдруг появлялся толстый надменный Болеслав, он крупными глотками пил хмельной мёд, кряхтел, с трудом поднимаясь из-за стола, а вокруг него шляхтичи орали во всю глотку:

– Слава королю!

Поначалу и не понял Володарь, взаправду ли вытащили его княжеские слуги из ямы или кажется ему, что усаживают его на телегу, вяжут по ногам и рукам и везут по широкому полю. Слёзы катятся из глаз, а солнце светит, опаляет несчастного узника, и воздух, чистый свежий воздух вольного простора дурманит ему голову. Володарь зажмурился, не поверил, но когда вновь открыл глаза, то всё та же телега, запряжённая тройкой статных лошадей, несла его по шляху мимо крестьянских хуторов и грозных величественных замков ишпанов. А затем была Чехия с горными склонами и долинами полноводных рек, с журчанием ручьёв и шелестом листвы в дубравах. И возвращалась, восставая из глубин прошлого, в душе Володаря злобная ярость. Она крепла с каждым мгновением, как приближался он к Праге.

Вот одетый камнем Вишеград, вот деревянный мост через Влтаву, вот Старо Място с торжищем, вот, наконец, Град, в котором он, Володарь, мечтал сесть на златой трон. Увы, его обхитрили, обошли, разгадали! И кто! Девчонка какая-то, дочь врага, которому он отсёк собственной рукой голову! Или это месть?! Но нет, она не могла знать! Равно как и её сестрица, которая побудила на предательство Айтоня, его прежнего ратного товарища!

Что ожидает его теперь? Снова холод темницы? Или смерть? Неведомо, что и лучше! Вот посидит Володарь в подземелье ещё годик-другой и станет таким же немощным трясущимся старцем, как Рыжий. Поди, и ребёнок-то у Предславы не от него? А от кого? О, если б знать точно! Старая карга Эмма, похоже, всё спутала. Матея Хорват – простой медник, у него семья. Хотя всё может быть. Жаль, что не успел, не смог Володарь разгадать эту тайну.

Он лежал, устремив взор в ясное голубое небо. В вышине, быстро перебирая крыльями, кружил чёрный ворон.

«Не добычу ль чует? – Володарь усмехнулся. – Вещая ить птица. Может, палач уже топор острит, помост на площади ставят».

Не угадал отметник, вместо палача с топором увидел он перед собой лицо Предславы. Она сухо поблагодарила стражей-угров, пригласила их отобедать и отдохнуть в гриднице, а затем обратилась к зашевелившемуся на соломе Володарю.

– Вот и повстречались мы с тобою снова, изменник! – Глаза женщины, серые с оттенком голубого, выражали презрение.

– Напраслину на меня возводишь, княгиня, – глухо прохрипел Володарь.

Опять, в который раз невольно любовался он молодой Предславой. Эти пылающие гневом очи, эти уста, тонкие и чувственные, этот прямой хорошенький носик, эти подчёркнуто-тонкие плавные дуги бровей. И ресницы, долгие и бархатистые, и шея, как у сказочной Царевны Лебеди, и стан тонкий, осиный, под белым шёлковым платьем, перетянутым кожаным пояском с серебряной пряжкой. Тридцать лет без малого было Предславе, цвела она молодостью, красотой, как дерево весной, наливалась жизненными соками. Было Володарю горько и обидно сознавать, что никогда не достанется ему эта красавица, что между ними – пропасть вражды, ненависти, меж ними – смерть её отца, попранная честь, насилие и длинная цепочка предательств и измен.

Он не слушал, как она с гневом перечисляет его дела. Вспомнила и осаду Киева печенегами, и польский плен, и участие в Святополковых преступлениях, и, наконец, последнее – желание овладеть Чешскими землями.

Володарь молчал, смотрел на неё, упивался её красотой, её молодостью, в сравнении с которой меркли все дела, прежние, нынешние и будущие. Глупо, ох как же глупо, что открылся он тогда на забороле крепостной башни Арада Айтоню! Иначе была бы у него, оставалась надежда овладеть когда-нибудь ею. О, он был бы с ней ласков, нежен, был бы заботлив и внимателен! Он осыпал бы княгиню золотом и серебром, шелками и аксамитом, паволоками и парчой! И ворогов всех убрал бы с её пути!

Предслава, выговорив всё, что было на душе, отошла от телеги. На душе у неё стало мерзко, гадко, подумалось с сожалением: «И зачем я с сим крамольником баяла? Гневала, обиды прежние вспоминала? Что, легче стало? Да нет, тяжелей токмо».

Она приказала оружным швабам, которых Рыжий нанял охранять дворец, развязать руки и ноги пленника.

– Доставите в тронный зал! – распорядилась она и, круто повернувшись, поспешила вверх по лестнице.

Шатаясь от изнеможения, всё в тех же лохмотьях, но без ремней и верёвок, явился под охраной бдительных швабов Володарь в просторный зал с высокими сводчатыми, забранными слюдой окнами. На скамьях расположились ясновельможные паны, а посреди залы на высоких креслах торжественно восседали князь и княгиня. Как только увидел Володарь трясущуюся долгую бороду Рыжего, овладела им снова жгучая ненависть.

«Разумеет хоть он, болван безмозглый, кого ласкает ежедень в постели?! Али вовсе из ума выжил с молитвами своими?!»

Рыжий неожиданно громким и твёрдым голосом оборвал шепоток панов:

– Ясновельможные! Пред вами – переметчик и вор! Володарь сей хотел привести в Богемию диких печенегов и с помощью их захватить трон!

– Неслыханно!

– Экий злодей!

– Повесить его! – понеслось со скамей.

– Полагаю, достоин Володарь самой суровой кары! – объявил Рыжий.

«Да что он разумеет, придурок! – Злоба душила Володаря. – Заяц в короне! Не замечает, что курва ента рога ему наставляет!»

Не сдержавшись, Володарь рявкнул, перебив князя и заставив панов умолкнуть:

– Вот как судишь, князь! А не помнишь, кто тебя из вавельского подземелья вытащил?! Кто тебя горными тропами через перевалы провёл?! Кто сон твой сторожил у ночного костра?! Кто Моравию для твоей короны у Болеслава Польского отвоевал?! Али не ценят в земле вашей былые заслуги?! Али не ведают князья да короли благодарности?!

Паны на скамьях согласно закивали головами. Уже не раздавались в зале гневные крики. Многие ясновельможные подумали, что, по сути, сами могли очутиться на Володаревом месте.

– Слугам верным ты, князь, обиды чинишь, а не видишь, что у тя под рукою деется! Не зришь, что по проискам княгини твоей схвачен я был Айтонем! Не замечаешь, что изменяет тебе княгиня твоя втайне!

– То огульное обвиненье! – Рыжий едва не вскочил с кресла. – Сказывал тебе: сыщи доказательства! Что, нашёл ты их?! Нашёл?!

Предслава сидела ни жива ни мертва. По лицу её растекалась мертвенная бледность.

– Где ж я доказательства сии сыщу?! В Айтоневой тюрьме, что ли?! – злобно огрызнулся Володарь.

– А не ведаешь, так как смеешь тут княгиню порочить?! – Зелёный глаз Рыжего источал неистовый пламень. – Эй, стража! Швабы мои верные! А ну, немедля повесить этого вора на площади рыночной! За извет и измену!

Паны на скамьях загудели, как пчёлы в улье. Одни разделяли княжеский гнев, другие сомневались и в душе были согласны с Володарем.

Предслава почувствовала, поняла: настал её час. Поднялась она с мягкого кресла, взметнула длань, призывая панов успокоиться. Сказала во внезапно воцарившейся тишине:

– Велики вины воеводы Володаря перед Богемской землёй. Много зла причинил он людям и на Руси, спору нет. Но правда, что помогал он мне и супругу моему из плена польского бежать. И в Моравии храбро бился, то тоже было. Потому, – у неё на миг перехватило дыхание, – полагаю, казнить Володаря не след. Пущай сидит в замке своём в Угерске-Градиште под стражей! Слова твои, обвиненья облыжные, Володарь, прощаю, – обратилась она к пленнику. – Ибо мыслю: в заключенье тяжком разум твой помутился. Злобою пышешь. А ты злобу уйми, волче! И ступай с миром!

Снова воцарилась в зале тишина, она показалась Предславе жуткой и долгой, хотя продолжалась всего несколько мгновений. Затем паны разом стали кричать, почти все они поддержали предложение княгини.

– Верно княгиня сказала!

– Негоже вешать-то. Много добра содеял воевода.

– Мудрая наша княгиня! Правильное решение!

Слово взял Рыжий.

– Хотел я, Володарь, казни тебя предать! Но княгиня заступилась за тебя. Что ж, швабы мои верные! Увезите крамольника в замок его и крепко сторожите там, чтобы не сбежал и нового зла не сотворил! Барон фон Штернберг! Тебе поручаю нарядить охрану!

Радовался ли Володарь, что так вышло? Да, радовался! Но радость его перемешана была с горечью. Как так, эта девчонка, изменница мужу своему, распоряжается здесь и определяет его судьбу! Но вместе с тем сохранилась у Володаря надежда. Когда-нибудь, не сейчас, всё, быть может, вернётся на круги своя – и он, сын червенского старейшины, вернёт себе славу, почёт и власть. Не в Чехии, так в другом месте. И тогда она (она!) узнает, чего он стоит!

С этой надеждой и отправился Володарь на той же крытой соломой телеге под надёжной охраной неподкупных швабов в Угерске-Градиште, в даренный ему некогда Рыжим замок.

Опять лежал он, раскинув в стороны худые костлявые руки с иссиня-багряными следами от ремней, опять смотрел в небо, на сей раз пасмурное, затянутое серыми тучами. Медленно плыли эти тучи ему навстречу, лохматые, густые, временами срывался и моросил мелкий дождь, холодные капли неприятно ударяли в лицо.

Жизнь продолжалась, он остался жив и лишь на время отступил, отказался от своих далеко идущих планов.

Грамота Позвизда ожидала Предславу наверху, в библиотеке. Доставили её из Луцка русские купцы, которые держали путь в немецкий Регенсбург. Как только уладилось дело с Володарем, княгиня поднялась по крутым ступеням винтовой лестницы и с нетерпением развернула пергаментный свиток. Велела позвать пана Леха. От него у неё не было тайн. С мудрым добрым стариком хотела Предслава поделиться самым сокровенным, всем, что накопилось на душе.

«Здравь будь, дорогая сестрица! – писал Позвизд. – Извини, не написал тебе ранее. Дел было невпроворот. Так Бог положил, что далеко мы теперь друг от дружки, невесть сколь лет не виделись. Сказать тебе о многом хочется, да всё как-то недосуг. Ныне сижу во граде Луцке на столе, порубежье западное от ляхов и прочих ворогов оберегаю. Позапрошлым летом ходили мы с Ярославом в Польшу, по Бугу и Висле прошлись, порубали шляхту. До Бреста-Куявского дошли, продрались чрез дрягву непролазную, но далее на Гнезно идти не решились. Попугали Болеслава, и довольно покуда. Не хватает ратников у нас, а тут ещё Мстислав, брат наш, крамольничать измыслил. Мало ему стало Тмутаракани, на Чернигов, на Киев зариться вздумал. Ярослав в ту пору в Суздале был, голод там случился, дак обоз хлебный снарядил я. Окромя того, подняли в Ростовской земле головы волхвы, много их Ярослав похватал и повесил. Мстислав, про ту трудноту сведав, тотчас из Тмутаракани выступил. В дружине же еговой, как бают, немало ясов, касогов да иудеев хазарских. Черниговцы его приняли, на стол посадили. Ярослав супротив его выступил с варягами и с новогородцами. У Листвена сеча злая была, и одолел Мстислав. Но кияне Мстислава не приняли. Ныне сидят в Киеве Ярославовы воеводы, сам же Ярослав в Новгороде обретается. Станислав, другой брат наш, Смоленск получил, я же в Луцке пятое лето княжу. В дружину свою набрал свеев, такожде ятвягов немало да местных, лучан. Ходили нынешним летом со Станиславом вместях на Свиноград – городок такой есть под Червеном. Окрест града – сплошь болота, гати мостить пришлось, намаялись. Но зато без боя почти что град взяли, прогнали в шею шляхту с кастеляном во главе. Городок сей обновил я, стенами обнёс, посадника поставил, Свена – нурмана. Муж смекалистый, и на рати крепок. Сестра наша Мстислава нынче у меня в Луцке живёт. Постриг приняла во Владимире-на-Волыни, да не ужилась с тамошними черницами, ко мне в дом попросилась. Принял: одного отца дети, куда денешься. Единожды, давно уж, пять лет тому, подружку нашу Майю Златогорку повстречал. Нищенкой бродит из веси в весь. Жаль, не признал её сперва, а после уж и сыскать не смог. Словно сквозь землю провалилась. Потом сведал: искалечена она была сильно в сече с ляхами, едва ли не ходить заново училась. О тебе, милая Предслава, все весточки ловлю, купцы баяли мне, в Богемии ты ныне, за князем Рыжим замужем. Ещё слыхал, сын у тебя. Мне вот, к несчастью великому, Господь деток не дал. Супруга моя, дщерь Эрика Свейского, родила робёнка, да помер тот во младенчестве, а более родить она не может. Стара уж, верно. Но живём мы с ней по-доброму, равно как и с братией Ярославом да Станиславом. Ярослав средь нас старший, мы ему, яко старшему, покорны. И кабы не Мстиславова котора, жили бы по-доброму нынче. Но, даст Бог, замиримся вборзе. Покуда грады наши крепко стоят, Луцк же, яко сторож, рубежи западные охраняет. Ежели б, сестра, свидеться нам когда! Скучаю по тебе. Вспоминаю часто, как в Киеве в саду расставались мы с тобою, когда отец стол мне дал. С той поры токмо грамотками и обменивались. А после Болеславова нахожденья, почитай, и вовсе друг дружку потеряли. Нынче купца одного сыскал на рынке в окольном граде, вручаю ему грамотку сию. Думаю, человек надёжный, доставит её тебе. Сам он лучанин, но в разных странах бывал, много что повидал. Нам со княгинею о восточных землях рассказывал дивно. Ежели что, пиши мне, сестрица, о жизни своей. А будет туга какая, ведай: в доме моём всегда приют найдёшь, равно и для сына своего. Брат твой Позвизд».

Предслава прочитала грамоту вслух пану Леху.

– Добрый у тебя брат, – задумчиво промолвил старый пан. – Верно, в отца своего Владимира вышел. Видно, здорово он Болеслава Польского покусал! Свиноград оттягал у ляха! Смело!

– Так, пане. Да токмо, гляжу, снова разор в земле Русской. Святополка Бог прибрал, дак Мстислав бузит. По разуменью моему, в мире братья, одного отца дети, жить должны.

– Оно так, дочка. Да токмо сколь вот я годов небо копчу, столько и вижу, как братья родные, князья да короли, тузят друг дружку почём зря. Что далеко ходить – вон Вацлав Святой от родного же брата убит.

– Тесен мир, – вздохнула Предслава. – В нашей же, пан Лех, семье, где все от матерей разных, ни о какой любви и вовсе говорить не мочно. Окромя Позвизда да Анастасии, почитай, ни с кем я дружна не была. Ну, Мстислава ещё, Ярослав хроменький. А вот, скажем, Станислава вовсе не помню. Родные же братья, Изяслав да Всеволод, померли, когда ещё совсем мала я была. И вот, пан Лех, как судьба людей сводит. Брата моего Всеволода Астрида убила, крулевна свейская. А ныне она – супруга Позвизда. Никак в голове се не укладывается. Я ещё, помню, маленькая, как узнала о Всеволодовой гибели, отцу поклялась, что сию Астриду сыщу и убью. – Предслава грустно усмехнулась. – Вот как.

С паном Лехом они проговорили весь вечер. Старый пан в последнее время часто болел. С грустью думала Предслава о том, что и с этим добрым человеком, ставшим для неё верным другом и советчиком, скоро настанет пора прощаться. С ним, конечно, она делилась многим, но было такое, о чём никогда не скажет она никому.

Вскоре она поняла, что беременна, и мучалась в догадках, кто же отец её будущего ребёнка, Матея или Рыжий? Зачала ли она в ночь расставания с любимым в шатре на берегу горной речки или чуть позже, в постели с мужем? Хорошо, что ни Рыжий, ни ясновельможные паны не поверили, кажется, словам Володаря. А если всё-таки Рыжий поверил и только не подал виду? Тяжело было Предславе, и сомнениями и тревогами своими поделиться ей было не с кем.

…Она разрешилась от бремени ранней весной, когда в Праге с островерхих крыш домов капала звонкая капель, а наполненная талыми водами Влтава грозно бурлила и ярилась, неся по течению вырванные с корнем деревья. В горах срывались вниз камнепады, сильным градом побивало посевы. Лето обещало быть, по всем приметам, дождливым и холодным, как не раз случалось в последние годы.

Впрочем, день родов выдался ясным, солнце сквозь слюдяные стёкла проникало в ложницу и освещало изнурённое бледное лицо молодой матери. Явилась повитуха, показала ей сына. Почему-то от сердца отлегло, когда увидела Предслава рыжие волосы и зелёные глаза младенца.

«Прямь как князь Рыжий! – Она не удержалась и прыснула со смеху. – Надо ж, экий уродился. И власы-то густые какие и вьются. А голосит как! На Конрада-то непохож вовсе».

После она заметила у сына рыжие густые клочки волос и на ногах, и на руках. Вообще, ребёнок казался некрасивым, имел непомерно большую голову и короткие руки. Зато никто теперь не станет сомневаться в том, что этот младенец – сын Болеслава Рыжего. Предслава была довольна. Ребёнка она тотчас понесла мужу.

– Хочу назвать его Владимиром, в честь покойного отца, – объявила она Рыжему.

– Хорошо. Пусть будет так. Твой отец достоин того. Он был великим государем и крепко держал в руках непокорных родичей, – согласился с ней муж.

Он долго рассматривал малыша, который, проснувшись, громко закричал. Предслава, покачав, успокоила его и понесла кормить.

На душе у ней стало спокойно. Слава богу, её борьба за себя и за будущее своих чад покуда окончилась удачей. Под стражей сидит Володарь, утих в своём Гнезно Болеслав. Тревога за будущее детей на время покинула молодую женщину.

Она ещё не знала, но чуяла сердцем, что скоро в Чехии и в сопредельных с ней землях наступит пора больших перемен.

Между двумя большими реками, Вартой и Вислой, в окружении болот расположился невеликий городок Гнезно. Два десятка мощённых булыжником улиц густой сетью изрезали невысокий холм. Посреди города раскинулась торговая площадь, возле неё виден островерхий костёл с латинским крестом-крыжем над куполом. По соседству с костёлом – дворец архиепископа, выше его, на самой вершине холма – мрачный, сложенный из серого камня замок с обитыми железными полосами воротами – резиденция князя Болеслава.

Сыро и неуютно зимней порой в помещениях замка. Кутаясь в горностаевую мантию, обшитую снаружи красным шёлком, смотрел Болеслав в узкое стрельчатое окно угловой башни. Хорошо видны отсюда широкие поля и разбросанные по болотистой низине, крытые соломой крохотные крестьянские домики. И повсюду, куда ни бросишь взор – непролазная грязь. Вон какой-то кметь вывел под уздцы хилую лошадёнку, ступает осторожно, идёт по мосткам, переброшенным через трясину.

Тусклое зимнее солнце бросило на каменный подоконник слабый луч. Болеслав зажмурился, с раздражением смахнул со щеки слезу. Стар становится он, уже и на коня с трудом может влезть. Страдает польский властитель тяжёлой одышкой, даже в каменном замке прошибает его пот. Вот потому-то и раскрыты настежь зимой окна в его покоях.

Грузно валится Болеслав в кресло, звонит в серебряный колокольчик. На пороге палаты появляется дворецкий. Как всегда, масленая рожа его расплывается в льстивой улыбке.

– Кликни Казимира! – приказывает Болеслав.

Казимир – тот самый сотник, которого посылал он давешним летом в Прагу с тайным наказом похитить и доставить в Гнезно княгиню Предславу. Портрет её всё красуется в опочивальне князя. И хоть и услаждают плоть Болеслава красивые молодые холопки, но мечтает он воротить её, гордую и непокорную дочь Владимира. Знает Болеслав: добром Предслава ни за что сюда не приедет, ни за что не простит она ему поруганной чести своей. Послал Казимира, надеялся на удачу. Но приехал сотник с пустыми руками. Ещё и грамоту привёз от Предславы, в которой волком алчным обозвала его богемская княгиня.

Грамоту эту положил Болеслав перед собой, читал со вниманием и не гневался, а только усмехался. Задеть его норовила Предслава за живое, издевалась над золотой мечтой его о Великой Славонии. Верно, не ведала, что уже везёт в Гнезно посланник римского папы королевскую корону. Скоро станет он, Болеслав, ровней императорам германскому и ромейскому, и тогда никто и ничто уже не помешает ему воплотить в жизнь великую мечту. И пожалеет тогда, горько пожалеет несносная девчонка о своих словах.

Одно жаль: стар стал он, пятьдесят восьмой год идёт. Силы уже не те. А сыновья – нет в них той энергии, того желания, той решимости, какие были у него в молодости. Старшего, Беспрема, вовсе прогнал Болеслав из Польши, отирается он нынче при дворе нового германского короля Конрада, уговаривает его пойти на отца походом. Предатель и мразь сей Беспрем! Даже не верится Болеславу, что его это сын. Другой отпрыск – Мешко Ламберт – хоть и не дурак, да навряд ли удержит в узде горластых можновладцев и шляхту. Остаётся Оттон, но и этот сын – ни рыба ни мясо. Жаль Болеславу, опасается он, что прахом пойдут после его смерти все начинания, в ничто обратятся великие труды.

Экие ж мысли мрачные! Долой их! Болеслав встряхнулся. Нет, не собирается вовсе он покуда помирать! Ещё покажет он всем соседям свою силу!

Многого достиг князь Болеслав за годы правления. Раздвинул он границы Польши на западе, занял междуречье Одры и Эльбы. И как ни пытался ныне покойный император Генрих воротить себе эти земли, но всякий раз терпел поражение и с великим уроном отходил за Мейсен. Так было и в лето перед походом на Русь. Тогда заключил Болеслав с немцами в Будишине крепкий мир, и отказался император от своих притязаний. Потом даже в войне с Ярославом помогал ему гордый саксонец.

Расширил пределы своих владений Болеслав и на севере, подчинив своей власти поморян, и на востоке, захватив половину Червонной Руси, и на юге, отняв у чехов Моравию, а у угров – Словакию. Мечтал, конечно, о большем, о Киеве, но там случилась беда. Проклятый Святополк предал его и стал ночами убивать его шляхтичей. До сих пор, вспоминая о том времени, гневно стискивает Болеслав кулаки. Эх, не разгадал он зятя, поверил, что будет тот всецело ходить в его воле, а оказался Святополк коварным кознодеем и убийцей! И Володарь этот – зачем, зачем он тогда поручил ему сторожить Предславу?!

В последние годы часто хворал Болеслав, и враги пользовались его болезнью. Чехи заняли Брно и Оломоуц, венгры вернули себе Пожонь. И ещё этот щенок Позвизд осмелился отобрать у него Свиноград – большой город на Волыни, славный своими косторезами и сапожниками! А до того ходили русские князья на Вислу, повоевали Дрогичин и аж до Бреста-Куявского дошли! Тоже, мстители! Да что понимают мальчишки сии, Позвизд и Станислав! Ужели не видят, что создаёт он единую славянскую державу, Великую Славонию, и что походы их для него – комариные укусы, не более. Вот поправится он, получит, наконец, из рук папского легата золотую корону и призовёт под своё знамя добрых рыцарей со всей Европы. И тогда повторит он поход на Русь, выгонит Позвизда со Станиславом с княжеских столов, протянет руку Мстиславу Тмутараканскому, а Ярослава загонит в новгородские болота. Пусть сидит там и квакает, как лягушка, в бессильной злобе! Вон как тогда, на Буге, гнали его шляхтичи новгородцев и в хвост и в гриву! Эх, если б не Святополк!

Показавшийся на пороге Казимир отвлёк князя от размышлений.

– А, явился! – Болеслав грозно насупился. – Стало быть, упустил княгиню! Ещё и сам в лапы богемцам угодил!

– Светлый государь, там у неё один евнух… – пробормотал, бледнея, сотник. – Такого силача вовек не видывал! Всех наших враз уложил.

– Что?! Евнух?! – внезапно разгневался Болеслав. – И ты, рыцарь, воин, с евнухом управиться не сумел?! И смеешь ещё оправдываться тут?! Ты! Ты!

Он не сдержался и саданул что было силы Казимира кулаком в висок. Сотник охнул, обмяк и замертво рухнул на пол.

– Сопляк! – презрительно процедил Болеслав. – Эй, дворецкий! Вели вынести его отсюда и закопать под стеной. Большего он не стоит!

Князь круто повернулся на каблуках и вышел из палаты. Спустился в гридню, где располагались верные шляхтичи. Многих из них Болеслав сам возвёл в рыцарское звание и наделил землёй. Это отборные люди его войска. Вообще, он немало сделал для того, чтобы сплотить Польшу, чтобы сделать её сильной и могучей. Раньше, при покойном родителе, власть князя ограничивал совет двенадцати вельмож. По сути, он управлял страной и навязывал князю свою волю. Болеслав же хотел быть самостоятельным и независимым от шляхты государем. Любезностью и гостеприимством ему удалось прибрать совет двенадцати к своим рукам. Вельможи и шляхта стали каждодневно приглашаться к княжескому столу, и этого оказалось достаточно, чтобы по возможности устранить их от державных дел. Сумел Болеслав присвоить себе и право суда в Польше, причём суд и наказания сделал он равными и для крестьян, и для рыцарей. Войско же своё Болеслав из сословного постарался превратить в единое. Шляхтичи служили в коннице и доставляли ему всадников в количестве, равном половине общего числа, из горожан составлялась пехота, кметы же обязаны были нести охрану границ. Те же, кто не служил, вносили ежегодно запасы хлеба и овса для продовольствия войска, но только в военное время. Для защиты королевства выстроил Болеслав множество замков. Приписанные к замкам кметы составили так называемую маетность замка. Войско возглавлял гетман, замком и волостью вокруг него управлял кастелян. Во всём придерживался Болеслав строгого порядка. Этот внутренний порядок и позволил ему расширить границы Польши. А ещё – именно первые успехи породили в душе его дерзкую мечту о Великой Славонии, в которую продолжал он верить, несмотря на неудачи последних лет. Теперь, когда везли ему в Гнезно золотую корону, он понял, что мечту свою способен, наконец, воплотить в жизнь. Хватило бы только сил.

В гриднице топилась большая печь. Языки огня лизали огромный дубовый кряж. Возле печи расположились – кто на скамье, кто на соломе – молодые шляхтичи. Один из них – вислоусый, в кунтуше с медными пуговицами и лихо заломленной набекрень шапке с пером – с жаром рассказывал, потягивая из оловянной кружки пиво:

– Днесь пришла в Гнезно. Грязная вся, хромая. Как и дошла, откуда и явилась?! И говорит, грядущее ведает.

– Да ведьма какая-нибудь, из лесу выползла! – крикнул из дальнего угла молодой шляхтич Ежи из Тарнува. – Али с шабаша с Лысой горы киевской на метле прилетела! А ты, пан Янась, уши-то и развесил! Да рубанул бы сию нечисть саблей, и весь сказ!

– Так-то оно так, – качнул головой вислоусый. – А всё ж верно обо мне сказала. И что из Поморья я, и что князь наш меня в шляхтичи возвёл, и про Марыську мою не наврала. Думаю, вещая пророчица сия жёнка.

– Может, сведала что о тебе, а потом и молвит, – засомневался другой лях, седой, со шрамом на челе.

– Да нет, пан Збигнев. Слыхал я не раз: есть такие бабы. Дар провидения им даден. Богом или чёртом, не ведаю. Верно, и сия жёнка из них, – возразил полный низкорослый шляхтич, возлежащий на боку на соломе.

Болеслав, тяжелым шагом, неуклюже переваливаясь, как медведь, подошёл к беседующим и остановился перед Янасем.

– О какой такой жёнке речь ведёте, мужи добрые? – вопросил он, щурясь. – Что за пророчица еси?

– Да ты, княже, ся не заботь! – отозвался Ежи из Тарнува. – Так, болтаем от неча деять.

– А всё же? Что за жёнка? – допытывался Болеслав.

– Да приплелась тут одна, невестимо откуда. Говорит, грядущее ведает. Да только какая ей вера! – неохотно отмолвил пан Янась.

– Вот что, – заключил Болеслав. – Приведи-ка сию ведьмицу заутре ко мне. Там и поглядим, каковы её провещания. А покуда! – Князь плюхнулся на лавку. – Нацедите-ка мне медку хмельного. Выпью с вами, панове, вспомянем, как в походах честь, славу да ночи у костра мы с вами делили.

– Слава, слава князю Болеславу! – возгласил, вскочив с соломы, полный шляхтич.

Сомкнулись чары, и закипело в гриднице веселье. Румяная поджаристая кабанья туша оказалась как нельзя кстати.

Весть о смерти Болеслава застала богемскую княгиню в Праге. Маленький Владимир в очередной раз простудился и болел, за ушами у него высыпали маленькие гнойнички. Ребёнка мучили боли, он плакал и метался по подушке. Предслава не отходила от его ложа и с тревогой смотрела, как придворный врач-сириец заставляет малыша при помощи няньки, которая отвлекала чадо погремушкой и игрушечным деревянным коником, принимать ложечку горького настоя целебных трав.

– Ну вот, теперь на поправку пойдёт сын твой, княгиня, – говорил сириец. – Такая болезнь часто бывает у маленьких детей.

Слова лекаря обнадёживали Предславу, но тревога всё-таки не рассеивалась. Старший её сын, Конрад, был намного здоровей и крепче хиленького Владимира, с ним она не пережила таких, как теперь, волнений.

Бледная после двух бессонных ночей, молодая женщина со вздохом поднялась и проследовала по тёмному переходу в палату супруга. Рыжий только что вернулся с заседания княжеского совета и показался ей слишком оживлённым. Он быстро переоблачился в чёрную монашескую одежду, перетянулся поясом из бечёвки и босым поплёлся в домовую часовенку. Там князь обычно проводил на коленях не менее часа. Он истово молился, отбивал поклоны и рыдал, моля Господа простить ему тяжкие грехи. Поминал убиенного зятя, отравленного князя Владивоя, изуродованного брата. Слёзы ручьём катились из зелёного глаза. Предслава, на сей раз проследовавшая со свечой в руке за мужем, только и слышала доносившиеся из угла, в котором застыл перед иконой Спасителя Рыжий, всхлипывания и тихие причитания.

Она тоже опустилась на колени, обронила горькую слезу, прочитала молитву по-славянски.

– Спаси, Господи, и помилуй чадо моё малое Владимира! Пошли ему здоровья, дай силы одолеть хворости! – шептали сухие вздрагивающие уста.

Рыжий внезапно поднялся с колен и повернулся к ней.

– Пойдём! – шепнул он и взял жену за локоть.

Предслава недоуменно уставилась на него. Что-то не задержался сегодня князь в часовне. Или хочет сообщить ей нечто важное?

Они шли по долгому каменному переходу, поднимались по лестницам, проходили через светлые просторные залы со слюдяными окнами.

Рыжий вдруг заговорил:

– Добрые вести пришли из Гнезно. Наш с тобой главный враг, Болеслав, помер. Праздновал свою коронацию. – Князь злобно скривил беззубый рот. – С перепою, верно, и загнулся. За сердце схватился и упал замертво. Не успел порадоваться титулу королевскому и короне золотой. Так вот, Софьюшка, наказал его Всевышний за грехи. Гордыня Болеслава обуяла, она, проклятая, во гроб его ввергла!

Предслава вскрикнула от неожиданного известия и выронила из десницы свечу. Рыжий ногой загасил пламя.

«Ну вот. Умер. Лёг во гроб. И что дальше? Чего добился в жизни сей убивец и грабитель?! Что оставил после себя?! Сожжённые сёла, испоганенные города?! Жёнок понасиленных?! Сыновей, которые готовы друг дружке глотки перегрызть?! И мечта сия бредовая о Великой Славонии – она тоже умерла с ним вместе!» – проносились в голове Предславы мысли.

Она едва не бегом бросилась в свои покои, рухнула на лавку, сжала ладонями виски. Было отчего-то жутко, страшно. Это был и страх неизвестности, и страх пережитого, который с годами хоть и несколько притупился, но не покидал её, постоянно напоминая о себе. А ещё был страх Господень – то был как будто вовсе и не страх даже, а некое благоговение перед безмерной силой Всевышнего, перед Его могуществом, в сравнении с которым так малы и ничтожны людские дела и судьбы.

– Господи, прости ему грехи его! – словно сами собой прошептали уста.

Некоторое время она сидела, вспоминая всё то зло, что причинил ей покойный. Злорадства, какое прочла Предслава на лице Рыжего, она совсем не испытывала. Наоборот, она скорбела о погубленной душе надменного поляка и размышляла о бренности людских судеб. Как мало всё-таки дано человеку! Как мелки все они в сравнении с Господом, с Его волей!

Постепенно думы о Болеславе оставили молодую княгиню. Верх взяло беспокойство о своём чаде. Предслава поспешила в детскую светлицу.

– Успокоился. Заснул. И жар спал как будто, – поднялась ей навстречу холопка.

Предслава приложила ладонь ко лбу спящего Владимира. Да, кажется, не столь горячо чело младени.

Она перекрестилась и снова, встав на колени перед иконами, зашептала молитву.

За спиной послышались знакомые шаги. В палату вступил Рыжий.

– Я вижу, ты вовсе не рада смерти нашего врага, – с едва скрываемым изумлением пробормотал он. – Почему так? Или этот лях не только тело, но и душу твою похитил?

– Перестань! – Предслава недовольно поморщилась. – Да, я не рада. Потому как не привыкла радоваться ничьей смерти.

– Вот как… – В словах Рыжего слышалась насмешка.

– Прошу тебя, говори тише. Наш малыш заснул. Слава Христу, ему лучше.

– Не прикрывайся сыном, – злобно проворчал Рыжий.

Предслава не выдержала. Гордо вскинув вверх голову, она гневно изрекла:

– Разве не с тобой нас венчали, не с тобой меня соединил Всевышний? Я родила тебе двоих сыновей. Что ещё? Хочешь любви моей? Имеешь меня, как токмо желаешь. Но большего от меня не требуй. Помни, как и когда мы с тобою повстречались. Тяжкий плен – вот что связало нас. Рада ли я? Да, рада. Умер наш враг, с ним вместе падёт величие Польши. Но я – женщина, князь. И меня больше беспокоит болезнь сына, чем гибель врага.

Рыжий внезапно прослезился, задрожал всем телом, прошептал сквозь слёзы:

– Прости.

Предслава смотрела на него со смешанным чувством презрения и жалости.

…К вечеру состояние маленького Владимира заметно улучшилось, он с аппетитом поел и снова крепко заснул. На душе у Предславы полегчало, после двух тревожных ночей она на сей раз тоже спала крепко, и снился ей луг с зелёной травой и жёлтыми огоньками одуванчиков. Этот луг был родом из её детства, из приднепровских просторов, он напомнил ей о родине, об отчем доме, о близких людях, которые остались там.

Утром, вспоминая сон, Предслава твёрдо решила, как только представится возможность, побывать на Руси.

Она взяла на руки маленького Владимира, крепко расцеловала его, уже явно выздоравливающего, и тихо спросила:

– Ну, сынок, как, поедем с тобою ко мне на Русь? Города светлые увидишь, реки среброструйные, поля широкие. А уж простор какой там! А дышится сколь легко! А церкви, а терема как украшены!

Владимир в ответ смеялся и болтал в воздухе крохотными ножками.

Лаба в окрестностях Либице извилиста и неширока, протекает она между грядами холмов, петляет по низменной долине, серебрится тонкой змейкой, журча по округлым зеленоватым камням. Берега поросли буковым и дубовым лесом, местами таким густым, что, по рассказам дружинников, иной раз мечом приходилось им прокладывать путь через непролазную чащу. Лишь дикий зверь обитает в таком лесу, человек в нём – гость редкий.

Странным казалось Предславе, что совсем близко от города, ещё недавно соперничающего с Прагой за первенство в Богемской земле, а теперь понемногу хиреющего, можно встретить дикого медведя или волчью стаю. А то, бывало, и рысь бесшумно спрыгнет с дерева на спину, и тогда горе путнику. Перегрызёт лютый зверь острыми зубами позвонки, и поминай, как звали. Даже и скелета после не сыщут – всё засосёт мрачный лес с его раскидистыми вековыми дубами. Дубов таких неохватных, гигантских в Богемии и соседней Польше – без числа. Пан Лех как-то рассказал Предславе, что из корней одного из этих могучих деревьев в предгорьях Бескид берут истоки сразу три великие реки – Сан, Тиса и Днестр. Ветви и стволы дубов покрыты зелёным мхом, вокруг них бродят стада косуль и полосатых диких свиней, кормящихся желудями. Почему-то Предслава при виде их вспомнила о грамоте Позвизда. Брат упоминал город Свиноград где-то неподалёку от Червена. Не от таких ли свиней и названье своё получил сей город? Тоже, верно, дубов много в тех краях, и бук растёт такожде – древо крепкое, прочное, стены городские из него часто возводят.

В Либице, в каменном замке на круче над Лабой, когда-то правили Славники – князья племени зличан. Отец Рыжего, Болеслав Второй, подчинил своей власти непокорное упрямое племя и разрушил крепостные стены. Потом их возвели вновь, опасаясь нападений ляхов и немцев.

Замок произвёл на Предславу впечатление мрачное и унылое, он казался некоей застывшей каменной громадой, тяжело нависшей над речной долиной. Зато вокруг него, в слободах и сёлах, жизнь кипела. Было время летнего солнцеворота, и ночью зажглись над гладью реки купальские костры.

Предслава видела из окна замка, как мелькают далеко внизу огоньки и как к ним, словно мотыльки, сбегаются люди. Как бы хотелось и ей сейчас оказаться там, на лесной лужайке или на речном берегу! Она прыгала бы через огонь, смеялась бы, предавалась беззаботному веселью, забыв на время, что она – княгиня и мать. Себе на голову надела бы она венок из жёлтых одуванчиков, как простая деревенская девушка, вместе с другими она топила бы деревянного Купалу в воде, с притворными слезами и последующим за ними громким хохотом. Разрывала бы в клочья соломенное чучело Марены и зарывала бы его на огороде на урожай. Украшала бы венками и лентами купальское дерево, скатывала от костра вниз к реке огненное колесо, знаменующее поворот солнца на зиму. А ночью ходила бы в лес смотреть, как цветут волшебная разрыв-трава и папоротник. Но разве возможно такое?

Предслава покосилась на застывшего у дверей Халкидония. Евнух неусыпно несёт охрану своей госпожи. Так велел ему Рыжий, так повелось во многих княжеских семьях, таков обычай, пришедший из Ромеи.

В старом Либицком замке сейчас необычно шумно, здесь остановился весь княжеский двор со стольниками, кравчими, конюшими, пажами и холопами. В Чехии, как и в соседней Венгрии, было принято, что князь в течение года объезжает замки в своих владениях. Прожорливый двор поедает скопленные в замках обильные запасы пищи, а потом перебирается в следующее место, с весельями, кривляньями шутов и скоморохов и грохотом бубнов.

Пиршества быстро утомили молодую женщину. Она давно покинула гридницу и вернулась в отведённые ей покои наверху. Прошла в детскую, стала укладывать спать сыновей.

– Мама, а правда, что польский князь умер? – спрашивал Конрад.

– Да. Ты спи, не думай ни о чём худом.

– А правда, что он твой враг был? Самый главный враг?

– И то правда.

– Значит, ты радоваться должна, что он умер. А ты не рада. Почему так?

Предслава вздохнула.

– Нельзя, сынок, радоваться смерти. Пусть хоть и враг твой умер, – наставительно промолвила она. – Господь заповедал нам прощать врагов своих. Запомни.

Она взбила подушку, уложила Конрада на кровать, накрыла простынёю. Подошла к постели годовалого Владимира. Ребёнок тихонько попискивал, протягивал руку, показывал куда-то за окно.

– Перестань. Спать! – тихонько цыкнула на него княгиня.

Владимир заговорил, заверещал едва разборчиво, Предслава разобрала только: «Мама!»

– Здесь я, маленький мой! – Она принялась целовать чадо, отмечая, какой же у неё Владимир всё-таки рыжий и как много волос у него на теле.

«Прямь стойно зверушка какая мохнатая», – удивлялась княгиня, заботливыми руками укладывая ребёнка в кроватку.

Как любила она своих малышей, как радовалась своему материнству! Умильно смотрела на то, как возили они по ковру деревянные игрушки, как учились ходить, как смеялись, резвились, бегали по саду в Пражском Граде. Хотелось, чтобы в будущем дети её держались друг за друга, чтоб не было промеж ними вражды, такой, какая вспыхнула на Руси между её братьями.

Конечно, братья почти все были от разных матерей, а покойный отец приблизил к себе только Бориса и Глеба – сыновей от греческой царевны, к остальным же относился, как к пасынкам. Вот и ненавидел тот же Позвизд – Мстислава, Святополк – Ярослава, росли они чужими один другому и видели в брате лишь соперника в будущей борьбе за столы, за города и земли. Ну, пусть так, пусть отец допустил ошибку, хотя зачем плохо думать об умершем. Её, Предславу, отец всегда любил и привечал, грех жаловаться. Но вот её дядья, Ярополк и Олег! Ведь были же они родными братьями, оба получили хорошие уделы. Однако Ярополк поднял на Олега меч, пошёл на него ратью и погубил. Или дед Рыжего, князь Болеслав Крутой. Он тоже убил в борьбе за чешский престол родного брата, хотя, говорят, и каялся потом, и клял себя за злодеяние. Выходит, там, где стоит княжеский или королевский трон, братние чувства тают, любовь гаснет и уступает место ожесточению и ненависти? И родная кровь – пустой звук? Или упустили своих чад гордые незаботливые матери – венгерская жена князя Святослава Игоревича, дочь князя Рокса, носившая то же славянское имя, что и она – Предслава, и богемская княгиня Драгомира, ненавидящая христиан? Может, так.

Не по себе становилось Предславе от подобных дум. Она не знала, как сделать, чтобы её сыновья любили друг друга, чтобы не враждовали в будущем, а держались вместе. Пусть Конрад старший, а Владимир ходил бы у него под рукой. Но будет ли так? А вдруг Владимир станет таким же, как Рыжий, жестоким деспотом, не брезгующим ничем для достижения своих целей? Предславе не верилось, что такое возможно. Но ведь и у Рыжего была мать, и тоже она, наверное, не верила, что её сын станет покушаться на жизнь своих братьев. Рыжего сломал плен, сломало подземелье, сделался он богомольным и жалким. А если бы не было плена? Что тогда? Или погиб бы сам, или погубил бы братьев и всю землю свою!

Встав на колени перед иконами, Предслава горячо и долго молилась. Она просила у Богородицы даровать своим сыновьям мир и покой.

«Буду воспитывать их в любви друг к другу. Конрада заставлю за маленьким Владимиром присматривать. Пусть водит его за руку, следит понемногу за братцем, играет с ним, заботу о нём имеет. А младшего следует научить уважать старшего». Всё вроде бы казалось простым и понятным, но сердце болело. Как-то сложится судьба её чад?

Предслава долго стояла над кроватками и смотрела на спящих сыновей. Вот Конрад потянулся во сне, повернулся на бок. Владимир спал тихо, лишь слышала Предслава его едва различимое посапывание.

Понемногу она успокоилась, отошла от тяжёлых мыслей и забот. Легла, потушила свечу, вспомнила невзначай, что с утра Малгожата звала её с собой на реку. Место, говорила, есть одно, можно будет раздеться и выкупаться в воде, никто не узрит.

Предслава неслышно поднялась, выглянула в переход, подозвала сторожившего покои Халкидония.

– Заутре на рассвете сопровождать меня на реку будешь, – велела она.

Евнух приложил руку к сердцу и склонился перед ней в низком церемонном поклоне. Княгиня с укоризной качнула головой.

– Кажен раз можешь не кланяться тако. Не Ромея тут у нас. Порядки попроще, – сказала она и по-доброму улыбнулась верному слуге.

На рассвете Предславу разбудила Малгожата. Стукнулась тихонько в дверь, вкатилась шариком в палату, заговорила негромко, боясь разбудить спящих в соседней детской светлице чад:

– Пойдём, княгинюшка. Самый час. Утро-то какое доброе! Солнышко сияет, небо чистое. Петухи уж пропели давно. Евнух твой нас оборонит, ежели какой зверь дикой али тать. Да навряд ли, в нашей округе тати редки.

Предслава наскоро оделась, натянула на себя тонкую льняную сорочку, а поверх неё – длинную рубаху до полу из более плотного сукна, украшенную на вороте разноцветной жёлто-зелёной вышивкой. Стан перетянула тканым поясом с длинным раздвоенным концом и серебряной пряжкой, голову покрыла белым убрусом, который завязала узлом на затылке.

Посмотрелась в медное зеркало – подарок незабвенного Матеи, не стала краситься и сурьмиться. Оглядела Малгожату, также одетую просто, без изысков.

– Будто крестьянки мы с тобой. Вырядились. – Предслава рассмеялась. – Понёвы надевать не станем.

В сопровождении Халкидония, у которого под долгой розовой мятелией поблёскивала кольчатая бронь, женщины спустились на нижнее жило и через потерну – потайную дверь в стене – вышли за пределы замка. Путь им преградил густой колючий кустарник.

– Следуй за мной. – Малгожата, раздвигая руками кусты, стала первой продираться сквозь заросли. Вскоре они оказались на низком, поросшем камышом берегу Лабы. Вокруг шумел лес, могучие дубы обступали реку и скрывали их от посторонних очей.

– Место тихое, никто не ходит. Мы с подругами с малых лет сюда бегали, – рассказывала Малгожата. – Один раз, помню, плывём, а встречь – стадо свиней диких. Ну, мы посторонь, визжим, барахтаемся, торопимся. Но тут, видно, почуял недоброе передний секач, ринул в обрат.

– Глубоко здесь? – спросила Предслава.

– Дна не достать. Да ты не бойся, водяной не утащит. – Малгожата расхохоталась.

Сняв платья, обнажённые, женщины погрузились в воду, холодную, вмиг словно ужалившую их тысячами невидимых игл.

Предслава взвизгнула, обхватила дланями плечи, Малгожата со смехом ударила по воде, обдав её каскадом колючих брызг. Княгиня ответила ей тем же. Стало вмиг легко, весело, как будто вдруг вернулась к Предславе золотая пора детства. Подруги поплыли к середине реки. Халкидоний истуканом застыл на берегу под дубом. Словно юные проказницы, Предслава с Малгожатою стали звать его присоединиться к ним.

– Разденься да ступай к нам. Не бойся, не русалки, не мавки, на дно не утащим. Хоть власы у нас и златы, да ноги человечьи! – задорно крикнула Предслава. Она высунула из воды ногу и помахала ею в воздухе.

– Воистину, что стоишь там? От кого бережёшь нас? От мужей, что ли?! – смеялась Малгожата.

Они ныряли, хватали друг дружку за ноги, взвизгивали от неожиданности. Постепенно тела привыкли к студёной утренней воде. Правда, тёплые полосы на реке то и дело сменялись более холодными – это били под водой родники.

– Ой, уморилась я! – выдохнула Малгожата, подплывая к берегу и хватаясь за поваленное бревно, которое лежало возле самой воды и было наполовину затянуто в речной песок.

Предслава, нырнув, ущипнула её за живот. Пани завизжала, забила в воздухе ногами. Во все стороны полетели брызги.

– Ой, испужала! – крикнула она, заметив вынырнувшую подругу. – Уж думала, водяной Кабоурек то меня погладил!

Предслава в ответ звонко расхохоталась.

Да, было хорошо, приятно, весело. Подруги сели на бревне, отдыхая. Всё это время Халкидоний стоял под дубом с непроницаемым лицом.

– Давай разыграем его, – шепнула Малгожата. – Ты вид сделаешь, что тонешь, закричишь. Поглядим, что тогда будет.

Предслава последовала её совету. Окунувшись снова, она отплыла немного от берега, погрузилась с головой в воду, затем резко вынырнула и стала звать на помощь:

– Помогите!

Крикнула как можно громче, судорожно выставив вверх длани.

Халкидоний ждать себя не заставил, тотчас в полном вооружении плюхнулся он в воду и поплыл к ней. Тем временем Предслава, нырнув, быстро достигла берега и с хохотом помахала отчаянно ищущему её посреди реки евнуху рукой.

Халкидоний с немым укором в глазах, весь вымокший и уставший, выбрался на песок и молча стал отжимать мокрый кафтан. Предславе стало вдруг немного жаль этого несчастного, по сути, человека.

«Неблагодарная я свинья! Он меня, почитай, от полона спас, от встречи новой с Болеславом, а я…» – Она нахмурила чело и взглядом заставила умолкнуть хохочущую Малгожату.

Женщины вытерлись, оделись.

– Солнце высоко. Пора возвращаться в замок, – сказала Малгожата.

Снова продирались они сквозь заросли густого кустарника, протискивались через узкую потерну, поднимались по крутой скользкой лестнице. Когда очутились, наконец, на крепостном дворе, удивились, заметив въезжающий в замок через парадные ворота купеческий караван. Огромные верблюды, одногорбые и двугорбые, тащили на себе тюки с поклажей. Их вели чёрные от загара люди, полуголые, в чалмах на голове. Распоряжался всем худой высокий человек в полосатом халате из бухарской зендяни[223], с выкрашенной в тёмно-зелёный цвет бородой.

– Кто еси? – Предславой овладело любопытство, она поспешила купцам навстречу. Малгожата покатилась за ней следом.

Начальник каравана, видно, принял их за простых горожанок.

– Откуда путь держишь, достопочтимый? – осведомилась у него Предслава.

– Исфаган[224], – промолвил купец. – Ткани, ковры. Посуда из золота и серебра. Сладости.

Купец говорил на ломаном чешском языке, княгиня понимала его с трудом.

– Сладости? – переспросила Малгожата.

– Хочешь попробовать настоящий шербет, славянская женщина? – Голубоглазый купец, видимо перс, вытащил из одного из вьюков длинный узкогорлый кувшин и сделал знак одному из слуг.

Тотчас перед Предславой и Малгожатой появились две вырезанные из кости маленькие чары. Перс плеснул в них красноватой тёмной жидкости.

– Пей. И ты выпей.

Шербет оказался приятным на вкус сладким и тягучим питьём.

– Сладко, – отметила Предслава. – Мне по нраву.

– И мне, – согласилась Малгожата.

– Тогда приходите на базарную площадь в послеобеденный час. И готовьте звонкие монеты. А до этого времени я должен побывать у вашего правителя и его приближённых. Предложу им ковры и ткани.

Предслава улыбнулась и переглянулась с подругой.

По возвращении к себе в палаты она повинилась перед Халкидонием.

– Прости, доблестный! Злая получилась наша шутка. Ты заслуживаешь похвалы и понимания, а не глупых бабьих насмешек, – сказала она.

Халкидоний с тем же непроницаемым лицом поклонился ей в пояс.

– Мой долг – служить тебе, госпожа, – только и промолвил он.

…Утреннее купание в реке напомнило Предславе детство, Позвизда и Златогорку. Где теперь подруга её детских лет? Жива ли? Или всё ходит, покалеченная, по дорогам, лечит людские хворости и предсказывает грядущее? Верно ведь предрекла ей: родила она второго сына, рассталась с Матеей и одолела отметника Володаря. Что она ещё говорила? Один сын – в княжеской шапке, а другой – в сутане. Значит, кого-то из её детей ждёт судьба монаха. А может, и неправа была Майя? Кто ведает? И где теперь её сыщешь?

Другое дело – Позвизд. С ним Предслава с недавнего времени стала постоянно пересылаться грамотками. То на Пасху пошлёт поздравления, то вспомнит, когда у брата именины, а то и без повода начертает на бересте исполненные любви и воспоминаний о прошлом строчки. Хотелось, ой как хотелось побывать ей на Руси, встретиться с братом в его Луцке, поглядеть, как он обустроился и какова вообще нынче жизнь на родной стороне. И в Киеве бы она непременно побывала, и могилу убиенных братьев Бориса и Глеба посетила бы. Теперь, когда умер Болеслав Польский, никто не помешает ей добраться до Русской земли. Не столь далёк путь. Вот только подрастёт немного Владимир, и обязательно съездит она в Луцк, повидает брата.

При мысли о возможном путешествии она мечтательно улыбнулась. Как было бы хорошо посетить те места, в которых прошло детство!

Вскоре к ней явился Рыжий, попросил посмотреть персидские ковры и шёлк, которые привёз торговый караван из Исфагана. Предслава с насмешливой улыбкой поспешила в гостиную залу замка.

Купец, видно, узнал её, изумлённо вскинул густые брови, но ничего не сказал. Приложил руку к сердцу, поклонился, как было положено, разложил на столе разноцветные ткани. Были здесь и паволоки, и шёлк, и зендянь, и тонкое сукно. А ковры были такие красивые, что Предслава ахнула от восхищения. Выбрала для себя отрез голубого серского[225] шёлка на платье, золотой лекиф[226] с тонкой ручкой и узким длинным горлом, поливное блюдо, изготовленное в Дамаске, как сказал купец.

Слуги уносили дорогие вещи, в руки торговца сыпались пражские гроши и серебряные дирхемы[227].

– Возьму и ковёр. Вельми хороши они. Не знаю, какой выбрать. Помоги, посоветуй, – обратилась она к Рыжему.

– Возьми вон тот, с птицами.

– Цвета красивы. Синий с огненным. – Княгиня зачарованно качала головой.

После Рыжий пригласил купца разделить с княжеской семьёй и ближними панами трапезу.

Предслава во время обеда стала расспрашивать торговца о том, как добрался он до Чешской земли.

– Долог путь мой, достопочтимая госпожа. Сначала достигли мы славного города Дербента, что расположен на берегу Хвалисского моря[228]. Потом мы шли по степям.

– Там кочуют печенеги. Не тронули они вас?

– Нет. Печенеги сейчас мирны. К тому же многие из них приняли веру пророка.

Предслава знала о последних событиях на западной окраине Великой степи из письма Айтоня и Анастасии и не удивилась.

– Теснят печенегов другие народы, – продолжал перс. – Огузы перешли Итиль[229]. Ещё один народ наводит страх на своих соседей на востоке. Они зовутся кипчаками[230], они быстры и тьмочисленны. Но, хвала Аллаху, наш путь не пролегал через владения этого народа.

– Куда же лежит дальнейший ваш путь? – спросил Рыжий.

– Мы идём в торговый город Регенсбург на реке Дунай. Хотим купить доброго сукна и оружие.

– А не был ли ты, добрый человек, на Руси? – стала допытываться Предслава. – Не слышал ли, мирно или ратно живут там князья?

– Через земли русов я не проезжал. Но не слышал, чтобы русы воевали между собой или с кем-нибудь ещё. В стране мадьяр я был гостем твоей сестры, достопочтимая княгиня. Она покупала у меня дорогие кожи. Её супругу, доблестному Айтоню, я продал острый хорасанский[231] клинок. С синеватым просверком, самый крепкий булат. Куют у нас в Персии.

– На сестру Анастасию похоже. Очень любит кожи, – с улыбкой промолвила Предслава, обращаясь к Рыжему. – Ну а где же твой шербет, достопочтимый купец? Или весь выпил?

Перс лукаво усмехнулся и сделал знак одному из слуг. Тот выскочил в дверь и вскоре уже разливал по чарам сладкую тягучую жидкость.

Ясновельможные паны изумлялись вкусу шербета, красочным восточным тканям, ворсистым коврам. Наперебой, стараясь обойти один другого, выкрикивали они цены. Впрочем, товара хватило всем. Торговец был опытен и, видно, не впервые оказался в Чехии.

До позднего вечера шумел в горнице замка буйный пир. А поутру караван поехал дальше на запад. Предслава смотрела из окна, как верблюды неторопливо вышагивают по шляху вдоль берега Лабы.

– Такие большие, – говорил про них Конрад, выглянувший в окно вслед за матерью. – А знаешь, мама, как они плюются? Един раз плюнет, и всё лицо пеною покроется.

– Знаю. – Предслава с улыбкой ласково провела ладонью по тёмно-русым волосам первенца.

«От купцов не только товары добрые получаем мы, но и вести. А они порой бывают важнее драгоценной рухляди, – думала она. – Всегда надо привечать купцов из иных земель».

Как растолковать это своим детям, она пока не знала. Слишком чада её ещё малы. Вот подрастут… Дожить бы ей самой, узреть их большими. Так хочется иной раз наставить, поделиться опытом своим, и понимаешь с грустью – мальцы ведь совсем, рано им сию премудрость втолковывать, не уразумеют. Ну да это пока. Уразумели бы потом, после, когда вырастут.

Предслава прижала обоих мальчиков к своей груди, смотрела в их глаза, такие разные у обоих, целовала, говорила, объясняла самые простые незатейливые вещи.

– Впереди у каждого из вас, чады, свой путь. Какими вы станете – один Господь ведает, – вздыхала она, пристально глядя на внимающих её словам детей.

Под зубчатой деревянной стеной пролегал наполненный зловонной мутной водой ров шириной не менее десяти сажен, за ним высился насыпной земляной вал, обведённый частоколом из сосновых брёвен, и только местами из-за острых кольев проглядывал берег Моравы с полосами леса и зелёным лугом, на котором ежедень паслось стадо коров.

Таков был Угерске-Градиште, в котором под неусыпной охраной бдительных швабов коротал долгие дни бывший воевода Володарь. Поначалу ему казалось, что пройдёт месяц-другой, и удастся сбежать ему из этой «золотой клетки», куда попал он по милости Предславы, но время шло, и всё мрачней и тоскливей становилось ему посреди широких светлых палат и теремных башен. Стражи с копьями сопровождали его повсюду. Выход за стены крепости был ему запрещён, разрешались только прогулки по заборолу под охраной тех же строгих рыжеусых немцев, с ног до головы закованных в железо, в шлемах и кольчугах. Если что и мог Володарь сделать, так это только спрыгнуть вниз со стены в ров, чтобы прекратить свои мучения и страдания. С тоской смотрел он на пузырящуюся мутную воду рва.

Кормили его неплохо, но к столу, кроме стражей, никого не допускали. Прислуживали Володарю два холопа, горничная, которая каждый день прибиралась в покоях, да кухарь. Ни с кем он больше не виделся, ни с кем не говорил.

Стороной обходили его замок купцы, лишь через охранников у ворот передавали ему пищу. Скучным, угрюмым, раздражённым становился Володарь. Не знал он, что происходит в Чехии и сопредельных землях. Да что там в Чехии – чья власть за частоколом, и того не ведал. Пробовал расспрашивать барона Штернберга, но немец с презрением отворачивался от крамольника и не желал с ним разговаривать. Володарь скрежетал от ярости зубами, стискивал длани в кулаки, но сделать ничего не мог.

От тоски начал пить, порою напивался до положения риз, падал под лавку и засыпал, а затем целый день маялся от болей в животе и корчился на постели. Упросил стражей, чтобы хоть книги ему прислали, стал читать Библию на славянском языке, хотя чтение продвигалось медленно. Не любил с малых лет Володарь это занятие, больше по нраву были ему охоты, скачки, ратные дела.

Часами бродил он, слыша за спиной бряцанье железных доспехов и оружия охранников, по заборолу, смотрел уныло на тот же ров, тот же частокол, надоевший до боли в глазах, на луг с коровами. Взглядывал ввысь, любовался полётом орла, завидовал сильной гордой птице. Она могла лететь куда угодно, он же заперт здесь и шагу лишнего не может ступить. На душе было гадко, мерзко, проклинал он Предславу, упёкшую его сюда, князя Рыжего, печенегов, принявших бесерменскую веру, Болеслава, о смерти которого он не ведал до сей поры.

Иногда Володарю становилось страшно, ходя по заборолу, он опасливо озирался на стражей. Думалось с тревогой: а ну как Рыжий тайком велит сбросить его со стены! С него станется. Предслава, та, конечно, так не поступит, слишком правильна и честна она и во Христа верует с детских лет. Рыжий же, родного брата оскопивший, на любое злодейство способен! Но, может, то было бы и лучше, чем жить вот так, безнадёжно и тупо влача жалкое существование. Пусть будет смерть мгновенная от удара копьём или на дне рва!

Порой даже хотелось поскорее умереть. Но умирать тоже было страшно, где-то подспудно внутри Володаря сидело некое благоговение перед могучим вышним Божеством. Кто оно – Христос, Перун или Магомет – было всё равно, но что такое Божество существует и способно покарать его – в том Володарь был уверен. Вот и вздрагивал он, слыша звяканье оружия за спиной, просыпался летней ночью в грозу, разбуженный громовыми раскатами, стучал зубами от ужаса, иной раз и к пище боялся прикоснуться – а вдруг туда подсыпали какой-нибудь гадости.

Единственное, в чём находил Володарь утешение, было вино, благо отыскалось его в погребах замка немало. Вот и пил он сверх всякой меры, стараясь забыться, уйти в мир светлых грёз, а там будь что будет! В то, что удастся вырваться из «золотой клетки», он уже не верил. Надеялся лишь, что не столь строг будет со временем надзор и разрешат ему покидать замок. Так хотелось порой поскакать на лихом коне, вдохнуть запах свежей травы, искупаться в холодных водах реки. Но нет: сиди здесь сиднем, тяни из оловянной кружки вино да проклинай весь белый свет за то, что нет в нём тебе достойного места!

Новую служанку Володарь заметил не сразу. Поначалу не обратил внимания, как взбивает она ему подушку, меняет бельё, убирает посуду со стола. Вечером напился, как свинья, обругал последними словами холодных надменных стражей.

– Истуканы вы! Идолы! Служите невесть кому! Али дел других нету, токмо сторожить меня, кабы не сбёг! Тьфу, ироды!

Бессильны и глупы были слова. Рыжеусые швабы никак не ответили на них, лишь один, видно, понимающий славянскую молвь, скривил уста в презрительной ухмылке.

Володарь поднялся на нетвёрдых ногах, стиснул кулак и, не выдержав, спьяну врезал ему по наглой роже. Немец упал навзничь, но двое других тотчас подскочили к Володарю и так накостыляли ему, что рухнул он без чувств, весь в крови и блевотине.

Очнулся рано поутру. Болела голова, дышать было больно, видно, сломали ему швабы пару рёбер. Ещё и тошнило после давешнего. Глянул Володарь в медное зеркало, узрел худое вытянутое лицо с синяком под глазом. Седина пробивалась в бороде, в усах, поредели со лба когда-то буйно вьющиеся волосы.

«Стар становлюсь. Пятьдесят лет без малого», – подумал со вздохом.

И жаль стало себя, жаль до жути! Ничего не достиг, ничего не добился он, сидит здесь, яко в тюрьме, только и осталось, что вспоминать прошлое. А что в прошлом-то? Одни рати да переветы, убийства да ковы! Жил у печенегов, служил Болеславу Польскому, бежал, воевал в Моравии!

Заскрипел Володарь зубами, повалился обратно на постель, закрыл глаза. Услышал вдруг возле двери молодой женский голос:

– И за что вы его так? Человек всё ж таки! Мало ли чего там натворил.

Страж-немец недовольно буркнул что-то в ответ.

Жёнка в распашном саяне с серебряными пуговицами, в лёгком, затканном крестами синем повое на голове, лет тридцати, невысокая и тоненькая, словно осинка, положила ему на разгорячённое чело влажный рушник.

Володарь со смешанным чувством недоумения и любопытства уставился на молодицу.

– Кто ты? – вопросил глухо, сам не зная, зачем.

– Прислана к тебе, пан. Холопка княжеская, из Старо-Места. Служить тебе буду, бельё стирать да горницу мести. Так пан Штернберг велел.

– Добрая ты, – вздохнул Володарь.

– Жалко мне тя. Не ведаю, чего такого худого содеял и за какие грехи сидишь здесь взаперти под стражею, а жалко.

Володарь приподнялся на локтях, пристальнее посмотрел на женщину. Вроде жёнка как жёнка, на лицо не сказать чтоб красна. Рот большой, губы пухлые, нос великоват и вздёрнут, глаза серые и очень светлые, такого же почти цвета волосы ниспадают прядкой из-под повоя, брови густые и лохматые.

– У тебя, верно, муж, дети? – спросил Володарь, супясь.

– Был муж, да помер. Лихорадка скрутила зимою. Чад было трое, дак двое малыми померли. Один остался, на конюшню здесь в замке определён. Десять годов. У конюха в подручных служит, денники чистит.

– А звать тебя как?

– Зовусь Боженой.

– Стало быть, одна ты, Божена. Верно, и в холопки пошла, как мужа схоронила?

– Да, так и есть. Муж мой седляком[232] был, а одной куда мне! Без мужика дом, хозяйство не поднять. Холопкой – оно и легче. При панском доме и еда, и питьё завсегда будут. Опять же, ежели ляхи али другие какие вороги нападут, ратники под защиту возьмут. Вот и подалась в холопки.

– А меня, Божена, Володарем кличут. Сам с Волыни я родом, из Червена града. Воеводой был, да напакостил князю со княгиней. Вот и сижу здесь. А всё гордыня! Верно в Библии-то сказано. Захотел сесть повыше, вот и получил.

– Ох, жалко мне тебя, пан! – завздыхала Божена. – Гляжу, пьёшь ты излиха. Всё, видать, никак не успокоишься, не смиришься. А ты прежнее-то позабудь. Живи себе, пущай и под стражей, книжки тамо читай.

– Одинок я, Божена. Вижу, и ты одинока такожде. Дак, может…

– Что, на ночку прийти к тебе, утешить? – Пухлые уста жёнки расплылись в широкой улыбке. – Что ж, пан. То я завсегда.

Она внезапно задорно хихикнула.

– Ты токмо не пей, пан. А то, сам ведаешь…

Женщина снова засмеялась, и Володарь, глядя на её молодое, исполненное свежести и веселья лицо, невольно улыбнулся.

Настроение его после разговора с Боженой заметно улучшилось. Он долго ходил по заборолу, и уже не казались постылыми, надоевшими до чёртиков ни ров с мутной водой, ни частокол на валу, ни луг с пасущимися коровами.

Володарь давно не имел женщин. Когда-то, в молодости, был влюблён в дочь одного богатого купца, но тут на родной Червен нагрянули дружины князя Владимира, и попал он, ещё совсем отрок, в плен. Его выучили, поселили в княжеском доме, а купеческая дочь, потерявшая во время штурма Червена обоих родителей, пошла по рукам женолюбивых дружинников. Она опустилась, стала гулящей девкой, отиралась в пригородной корчме и потеряла для Володаря всякую привлекательность.

Позже, в степи печенеги приводили к нему молодых невольниц, Володарь удовлетворял с ними плоть и после равнодушно раздавал своим соратникам. Ни одна из них не взволновала его душу.

А потом была служба Болеславу, были иные женщины – немки, славянки, ятвяжки и была она – юная княжна с пронзительными серо-голубыми очами, ненавидящая его, неприступная и прекрасная. Он и ненавидел, и любил её одновременно, он скрежетал от злости зубами и восхищался её умом и красотой. С годами Володарь понял, что без неё, без Предславы, без её очей жизнь его многого лишится. Не потому ли предался он пьянству, что потерял надежду хоть когда-нибудь её увидеть? Да, конечно, было стремление к власти, к славе, порой думы о своём восхождении, о княжеском троне заслоняли все иные чувства, но она, в прошлом русская княжна, а ныне богемская княгиня, всегда жила где-то в его подсознании, о ней он мечтал холодными одинокими ночами, с ней, положа руку на сердце, мечтал разделить власть. Понимал, что это невозможно, но всё одно предавался безумным мыслям. Нельзя ведь запретить человеку мечтать. Когда же всё в его жизни рухнуло, наступило ощущение унылой безнадёжности. Но жизнь не кончилась, жизнь продолжается – это Володарь понял после встречи и разговора с Боженой. Казалось, именно она, такая женщина, которая могла утешить, успокоить, унять душевную и телесную боль, и нужна была ему теперь.

…Она пришла вечером стелить ему постель, всё с той же милой широкой улыбкой взбила подушку, а затем, когда стражи удалились из покоя, быстро скинула сорочку и юркнула под одеяло, обхватив Володаря руками за бёдра. Она была горяча, страстна, яростна, она тискала его закисшие от безделья мышцы, возбуждала, жаждала, требовала от него любви. И Володарь охотно подчинялся её желанию, ощущая в душе и теле подъём и отодвигая, отметая прочь горести и печали свои. Наступил конец страхам и тяжким воспоминаниям. Новая жизнь начиналась для сына червенского старейшины.

Предслава сама не ведала, что заставило её посетить это место, о котором раньше столь часто слышала. Или то говорливая пухленькая Малгожата наболтала ей про дыру в земле, про пропасть безмерную, откуда начинается дорога в царство мёртвых, в Навь древних славянских сказаний?

Пропасть сия, как узнала Предслава, находилась на полпути между двумя главными моравскими городами – Оломоуцем и Брно. Как раз было ей по пути, ездила она в окружении свиты и под охраной рыжеусых швабов по недавно отобранной у ляхов области, показывалась народу, раздавала людям на городских площадях мелкие гроши, учиняла пиры с овощами и рыбой. Так же когда-то давно, в пору её детства, поступал покойный родитель. Помнила Предслава шумные пиры на киевском княжьем дворе, но помнила и другое – заботу имел князь Владимир о простых людях. Знал, когда и чем кого угостить, зорко приглядывал за боярами, приближал к себе выходцев из простонародья, ставил их на должности, возводил в сотские, тысяцкие, воеводы. Предславе казалось, что Рыжий, в отличие от отца, о народе своём вовсе не думает, дни он проводил в молитвах, а меж тем власть в земле чехов всё крепче брал в свои руки его племянник Бржетислав, сын Удальрика. За него стояли молодые паны и шляхтичи, в нём видели чехи и моравы человека, способного вернуть стране былое величие времён Болеслава Грозного. Бржетислав обещал ворваться в Польшу и сровнять с землёй Краков – город, в котором столь много лет томился в заключении нынешний чешский владетель и где, по насмешке судьбы, она, Предслава, надела на его перст золотое обручальное кольцо.

…Кони медленно, осторожно ступая, шли по Моравскому Красу[233]. Копыта гулко ударяли по камням. Вокруг были голые скалы с вкраплениями леса, местами они перемежались с руслами узеньких речушек. С холма на холм, с вершины на вершину двигалась плотная цепочка всадников и всадниц. Предслава, в корзне голубого цвета с серебряной застёжкой-фибулой у плеча, надетом поверх багряного платья, перетянутого тканым поясом с широкой пряжкой, в сафьяновых сапогах с боднями, в княжеской шапочке с парчовым, затканным крестами верхом, держалась вслед за передовыми шляхтичами из свиты, которые показывали ей дорогу. Вот они выехали на голое безлесное место, удары копыт стали громче и как будто отдавались эхом где-то глубоко под землёй. Предславе стало как-то не по себе, подумалось с некоторым облегчением: хорошо, что не взяла с собой детей, хотя Конрад просился и сильно расстроился, узнав, что его оставляют в Брно вместе с маленьким братом и богомольным отцом.

Страшновато было путникам подъезжать к чёрному дьявольскому месту. Всю дорогу весело балагурившие за спиной у Предславы придворные словно по приказу затихли, лишь копыта скакунов по-прежнему гулко барабанили по твёрдому известняку. Княгинин соловый иноходец Хонта, как казалось, стучал меньше других. Вообще Предславе нравился этот фарь, такой спокойный и привязавшийся к своей хозяйке. Каждый раз, как появлялась княгиня в конюшне, встречал её Хонта довольным ржанием. А тут ещё давеча приключилась беда – померла от старости белоснежная кобылица, на которой когда-то Предслава бежала из Кракова.

Господи! Неужели столь давно было всё это в её жизни – Русь, Болеслав, плен, чёрные глаза Святополка, ныне сгинувшего в Биорской пустыне, мрачные башни Вавеля над Вислой и бешеный галоп в ночи под звёздами. А ведь её путь пролегал тогда совсем недалече отсюда, немного севернее. Тогда она, ещё совсем молодая, и слыхом не слыхивала ни про какую чёртову дыру.

– Здесь, – указал перстом вперёд один из шляхтичей.

Предслава спустилась с седла. Долгая скачка утомила её, с непривычки побаливала спина. Глянув туда, куда указывал шляхтич, она увидела круто обрывающиеся вниз, под землю скалы. Собравшись с духом, княгиня подошла к самому краю обрыва и заглянула вниз.

Словно чёрной непроницаемой ночью повеяло на неё из недр земли. Было страшно смотреть туда, где царила тьма.

Сзади подошла Малгожата.

– Мацоха – так се место прозвали, – шепнула она. – Там, внизу, говорят, есть пещеры, гроты. В них демоны обитают. Разная нечисть водится: Вий – воевода в войске Чернобога, сын его – Пан козлоногий, колдун Маргаст, чаровница Путана. Чёрный же бог суть повелитель тьмы, Нави, царства Пекельного.

Женщины набожно перекрестились.

К ним шагнул Халкидоний с мечом в деснице и факелом в левой руке.

Далеко вперёд выставив руку, он простёр ярко горящее пламя над бездной. Огонь осветил мрачные скалы, вход в грот. Ниже, на самом дне пропасти, едва заметно пенилась неистовая горная речка. Только сейчас Предславе послышался отдалённый рокот воды.

– Река Смородина, – прошептала она. – Отделяет Явь от Нави, от мира мёртвых. Вот сейчас на утлом челне приплывёт седой старец с долгой белой бородой до колен. То – Харон, перевозчик в царство Нави. Там, за рекой, восседает на троне львиноголовый Радогаст – загробный судия.

Предслава неожиданно резко отшатнулась от края обрыва.

«Господи, что со мною?! Как я, христианка, дочь, жена и мать, могу верить в такую нелепицу?! Брат Ярослав меня бы выругал».

Но в глубине души её острой иглой засел страх перед некой тёмной непостижимой и могущественной силой. Сила эта чёрная была зла, яра и изворотлива. Умом Предслава понимала, что не чёрных пропастей надо бояться, но чёрных людей, таких, как Святополк или Володарь, и что дьявол ничтожен по сути своей, ибо способен только побуждать человека к худым делам. Однако забыть этот чёрный грот и реку на дне пропасти долго не могла.

– Там и озёра есть, – говорила Малгожата. – Суденицы со златыми власами в них живут. Заманивают людей к себе словесами ласковыми да пеньем сладкозвучным. А после хватают человека и уносят с собой на дно.

– Да полно тебе! – отмахнулась от подруги Предслава. – Довольно с меня, страхов всяких наслушалась.

Она велела трогаться в обратный путь. Впереди был Брно с его черепичными крышами и стаями голубей над куполом каменного собора.

Немногим позже Предслава побывала ещё в одном необычном месте. На сей раз она взяла с собой обоих сыновей.

Путь княгининого поезда пролегал вдоль русла извилистой непокорной Лабы. Утреннее солнце нежно ласкало своим светом острые верхушки елей. Река стекала со склонов Крконош, из мест, наводящих на молодую женщину тихую спокойную грусть. Там потеряла она свою любовь, одну-единственную на всю жизнь. Предслава смотрела с грустной улыбкой на Конрада, весело болтающего ногами на лавке в возке, и думала:

«Еже б ты ведал, сынок… Еже б ты познал когда, какой бывает она, любовь истинная, сколь светла она… И сколь трудно от неё отказаться! Вот такого не дай тебе Господь испытать!»

Холопка уговаривала малыша прекратить ёрзать по лавке. Конрад не слушался, кривлялся, показывал язык, строил рожи. Пришлось вмешаться Предславе. Негромко, но твёрдым голосом она промолвила:

– Перестань, сын. Негоже княжьему отпрыску тако себя вести. Люди видят. Смеяться над тобою начнут. Скажут: что за сын такой у княгини! Больной он, скудоумный али как?

Пристыжённый Конрад присмирел, забрался в уголок, стал смотреть в оконце.

Шум приближающегося водопада становился всё громче.

Предслава велела возничему на козлах остановиться и, взяв на руки Владимира, сошла по деревянным ступеням возка на землю. Они находились на крутом высоком холме над узкой речной долиной. Внизу, под кручей, ревел бурный поток.

– Пойдём ко брегу, – предложила бойкая Малгожата. – Сказывают, краса необыкновенная.

– Халкидоний! – окликнула Предслава евнуха. – Ступай наперёд!

Облачённый всё в ту же розовую хламиду, с огромным широким мечом в ножнах на портупее, Халкидоний отвесил своей госпоже церемонный поклон и стал медленно, осторожно ступая ногами в мягких постолах, чуявших каждый камень, спускаться в долину.

За ним следом тронулась Малгожата. Предслава, держа за руку Конрада, шла чуть сзади. У неё за спиной молодой паж нёс на руках маленького Владимира.

Как только оказались они на берегу бурлящей Лабы, взорам открылось красочное зрелище. С высоты более тридцати сажен срывался с отвесной скалы знаменитый Эльбский водопад. Белопенная струя со страшным грохотом устремлялась вниз. Гневный разъярённый поток обрушивал всю мощь и злость свою в ущелье, рассыпаясь мириадами разлетающихся в стороны брызг. От водопада Лаба неслась по каменному ложу, изворачиваясь меж крупными валунами, образуя невысокие, но шумные каскады. То вырывалась она на вольный простор, то вновь сужалась и с грозным недовольным рычанием протискивалась между камнями и скалами.

В ушах аж звенело от рёва бушующей стихии. Величественным и яростным было это стремительное падение воды. Конрад, видно, немного напуганный шумом, крепче стиснул материнскую длань. Предслава, взглянув, ободрила его ласковой улыбкой. Мальчик успокоился и, как и взрослые, зачарованно смотрел своими большими карими глазами на белый водопад, который местами в солнечных лучах переливался всеми цветами радуги.

Неизвестно, как долго простояла бы Предслава и её спутники на поросшем мхом валуне невдалеке от берега, но крохотный Владимир вдруг громко захныкал. Предслава, вздрогнув, словно очнулась от сна и приказала тотчас возвращаться наверх, к лошадям и возкам.

Впереди над кручей стремглав проскакала и скрылась в густом смешанном лесу гибкая быстроногая косуля.

«Вот сколь красива, сколь необычна земля Чешская! – размышляла Предслава, взбираясь по тропе. – И сколь отлична от Руси! Там – широкие равнины, лес на тысячу вёрст, степь под боком. И реки совсем не такие – полноводные, разлившиеся посреди полей. Здесь же – горы окрест, каких на Руси не встретишь».

И тут внезапно почувствовала, ощутила в полной мере молодая женщина, впервые за многие годы, что стала ей Чехия родной и близкой сердцу стороной. Здесь обрела она покой и власть, здесь вспыхнула и угасла, как метеор, её любовь, здесь родились и сделали первые шаги её малые чада. А отчина её, Русь, осталась где-то далеко за спиной, скрытая густым туманом времени. Лишь послания Позвизда напоминали ей о детстве, о покойном отце, о друзьях и подругах, с которыми рассталась она на пороге юности. На Русь она приедет ещё, вернётся, и непременно, но – гостьей, иноземкой, чужестранкой, притом неведомо покуда, желанной ли.

Дом же её отныне – здесь, в этой невеликой гористой и тёплой стране, среди этих людей, для которых она – княгиня, госпожа и мать будущих властителей.

На душе было немного горько, но вместе с тем спокойно и как-то даже светло.

В тот утренний час Предслава окончательно уяснила, что обрела самоё себя, теперь она твёрдо знала своё место в этом наполненном смутами и суетой бренном мире.

Рыжий не вошёл, а прямо-таки ворвался в покои Предславы. Молодая княгиня, сидевшая за столом вместе с маленьким Владимиром, изумлённо уставилась на мужа, который тряс своей долгой седой бородой и довольно потирал руки. Таким вот, возбуждённым, радостным, с улыбкой на устах, не видела она его никогда.

– Случилось что? – спросила Предслава с недоумением.

Рыжий тяжело плюхнулся на лавку. Зелёный глаз его горел восторгом.

– Помнишь, тогда, в лесу, когда мы бежали из Краковской тюрьмы, я обещал, что ты будешь королевой, что я воздену на твоё чело золотую диадему?!

Предслава кивнула. По устам её пробежала насмешка.

– Так вот! – торжественно возгласил Рыжий. – Пробил час исполнения желаний! Император Конрад прислал епископа с короной. Я стану королём! Первым из князей Богемии. Такова плата за помощь в успешной войне с Польшей! Император посадил на стол в Гнезно младшего сына Болеслава, своего вассала Оттона, а Мешко выгнал из страны. Кроме того, он отнял у Польши часть земель. Передаёт мне страну мильчан[234] с городом Будишином[235]. Я уже распорядился и послал в Мильчанию своего наместника!

– Не вижу повода для особой радости, – холодно изрекла Предслава. – Князь аль король – какая разница!

– Наш враг Болеслав всю жизнь добивался такой короны! – напомнил ей Рыжий.

– А добившись её, помер от избытка гордыни, – насмешливо добавила Предслава.

– Зато я покуда помирать не собираюсь. Титул короля – это вершина! Тем более что я – первый! – Рыжий смешно размахивал руками.

Владимир с испугом поглядывал на возбуждённого родителя. Ребёнок не любил, но побаивался этого вечно трясущегося всем телом старика, обычно тихо гнусавящего молитвы на непонятном языке, а сейчас такого шумного, то и дело вскакивающего со скамьи и нелепо бегающего по покою.

– Корона! Золотая, с синими самоцветами. Вся сотканная из тонких нитей! Вид у неё, как у митры, – бормотал Рыжий, зачарованно качая головой.

«А что, ведь и на Руси проведают, что я теперь королева! Порадуется и Позвизд, и Ярослав похвалит. И немцы, и угры уважать нас почнут. Не княжество мелкое, но крулевство Богемское», – подумала Предслава.

– Одно жаль, что покуда не станет ещё наша Чехия наследственным королевством, – уже спокойнее продолжил Рыжий. – Но это – дело будущего. Главное, что дело сдвинулось с мёртвой точки. Император благоволит нам.

– Мне не по нраву твой император и его латинство, – призналась Предслава. – Но разумею: соузом с ним охраняешь ты покой державы.

Рыжий ничего не ответил, с улыбкой кивнув головой с буйно вьющимися седыми волосами.

…На следующее утро состоялась торжественная церемония коронации. Немецкий епископ водрузил на голову Рыжего золотую шапку-митру, густо усеянную синими сапфирами. Ярко горели свечи, говорились слова латинской молитвы, разодетые в дорогие одеяния паны и шляхтичи с уважением посматривали на своего государя. А давно ли гнали его из Праги, давно ли с готовностью передавали его в руки Болеславу Польскому? Переменчив люд.

Предслава, сидящая рядом с супругом, на троне чуть пониже, видела: радуются многие паны, и особенно шляхта, искренне. Преисполнены они гордостью за маленькую свою страну, а что сидит в золотой короне на столе, по сути, человек ничтожный, это было не так и важно.

И Предслава тоже была довольна, хоть и не подавала вида. В ушах её переливались неяркой синевой камней золотые серьги – те самые, из детства, подаренные отцом. И было светло, легко на душе у молодой женщины.

Рыжий весь сиял от напыщенности и самолюбования, княгиня же сидела с непроницаемым лицом, гордая и недоступная для придворных. Сверкало золотыми нитями парчовое платье, шуршащее при всяком движении. Епископ помазал Рыжего «на царство». Предслава вслед за мужем приложилась к четырёхконечному кресту-крыжу. Такой, долгой и яркой, запомнилась Предславе эта церемония.

«Ну вот. Королева София», – с лёгкой усмешкой думала она после, глядя на себя в большое серебряное зеркало.

Что скрывать, было приятно сознавать, что она молода, красива и так вознесена судьбой. Но гнала от себя Предслава мысли о своём собственном величии.

«То Господь помог мне! Он, Всеблагий, даровал мне двоих сынов и королевство. Но не для того, чтоб величаться, дадена мне власть, а чтоб служить земле сей, людям её. О том сынам своим скажу, чтоб не погрязли, не приведи Господь, в гордыне».

Неожиданный удар ожидал Предславу в тот же вечер. Наверху, в своём покое в замковой башне, скончался в одночасье старый пан Лех. Успел ли он порадоваться за молодую королеву, нет ли, никто не знал. Так вот сидел возле раскрытого окна, кормил голубей, любовался зарёй, алым пламенем расстилающейся в небесах, да и уснул… Уснул и не проснулся более.

Предслава проплакала всю ночь. Рыжий же, который напрасно пытался склонить её к соитию, скрипел зубами и ругался:

– Вот мерзкий старикашка! Не мог подождать до завтра!

– Как ты смеешь баять такое! – не выдержав, зло прошипела в ответ Предслава. – Пан Лех был моим лучшим другом!

– Другом?! – Рыжий подозрительно прищурил око.

Предславе было вовсе не до разговоров и пререканий с новоиспечённым королём. Она выскочила из палаты и до утра, стоя на коленях в дворцовой часовенке, молила Всевышнего об упокоении души усопшего.

Мигом схлынуло, улетело, исчезло ещё так недавно владевшее ею чувство удовлетворения таким мелким, ненужным и ничтожным делом казалась ей коронация! Что мирские дела в сравнении с вечностью! Что значат короны в сравнении с человечьими жизнями! Таким, как Рыжий или Володарь, никогда этого не понять.

Она снова рыдала, снова клала поклоны.

Но утром к сыновьям Предслава вышла уже спокойная и сдержанная. Такой, величественной, с чуть заметной улыбкой в уголках тонких губ, и запомнят на всю жизнь Конрад с Владимиром свою мать.

В поездку на Русь Предслава собралась только спустя четыре года. С собой взяла она большой отряд вооружённой до зубов охраны, сонм холопок и нескольких ясновельможных дам, среди которых оказались Эмма и Малгожата. Ехал вместе с матерью и подросший Владимир, тогда как Конрада решено было оставить в Праге.

К этому времени пятилетний младший княжич, на удивление всем, уже научился читать по-славянски и даже знал многие латинские буквы. Тыча пальчиком в текст, мальчик частенько спрашивал мать:

– Что за буквица? Как называется?

…Золотая осень царила над увалами Горбов, в нарядный желто-красный цвет оделись леса и рощи. Дубы, буки, клёны, осины роняли первую листву; шуршали под ногами поблекшие увядшие травы.

Воздух был чист, свеж, прозрачен, ласковое солнце омывало теплом лица, навевая покой и умиротворение.

Сколь прекрасны в такую пору горные склоны! Внизу раскинулось вширь жёлтое, с багряными прожилками царство лиственных дерев, а над ним, вдоль пологих вершин, тянулись тёмно-зелёные полосы горных пихт и могучих многоствольных сосен.

Стада кабанов, огромных туров и зубров, быстроногих косуль и благородных рогатых оленей бродили по этим благословенным местам. Изредка показывался, выныривая из чащобы, серый мохнатый волк, а то и светло-бурый рыжеватый карпатский медведь, ломая сучья, прорывался к одному из бесчисленных стекающих с гор ручьёв на водопой.

В чисто вымытом ясном небе парили, улетая в неведомые полуденные края, стаи птиц.

Буйство осенних красок завораживало, заставляло забыть на время о земных заботах, о тяготах пути и даже о том, что, перевалив через Горбы, оказались Предслава и её спутники в польских владениях. И хотя Болеслава давно уже не было в живых и никто не собирался чинить препятствия на дороге богемской королевы, однако сама мысль, что едет она по землям, отторгнутым ляхами у Руси, вызывала у Предславы неприятные ощущения и будила старые, давно, казалось, угасшие переживания.

Возки переправились на плотах через Сан и не стали задерживаться в Перемышле, в котором сидел польский кастелян. Сам город именовался теперь на польский лад – Пшемысль, что резало Предславе слух и заставляло её недовольно морщиться.

От Перемышля шлях повернул на северо-восток. Вокруг протирались неохватные взору поля, уже убранные, голые, на гружённых доверху телегах окрестные крестьяне возили солому. Затем был Буг, узенький в этих местах, с омутами и водоворотами, с редкими бродами и стремительным течением, были ночёвки в сёлах и городках, какие встречались здесь с необыкновенной частотой. Край был обилен и пшеницей, и болотными железными рудами, и оловом, и солью. Не случайно так домогались ляхи Червонной Руси.

Впрочем, за Бугом потянулись уже владения русские. Навстречу Предславе поскакали нарядные скорые гонцы, конные биричи под грохот литавров и гудение труб возвещали жителям городов о приезде дочери Крестителя Руси.

Луцк показался Предславе каким-то игрушечным, лубочным, словно нарисованным на холсте неким искусным художником. Голубое небо, россыпь кучевых облаков, свинцовые маковки белых и розовых церквей, богатые дома из зелёного камня, светлые домики посадской бедноты – всё казалось слишком уж ярким и ненастоящим. И даже вода в Стыри и Гижице – иссиня-голубая, под цвет неба, поражала сочностью красок и наводила мысли об искусственности всей этой непривычной взору нарядности.

Словно красавица в праздничных ромейских одеяниях, стоял Луцк посреди окрестных болот и низких камышовых берегов.

– Мама, а почему имя у брата твоего такое – Позвизд? Чудное, – спрашивал любопытный Владимир.

Он высовывал рыжеволосую голову в открытое оконце возка. Предслава, решительно обхватив ребёнка руками, силою усадила его обратно на скамью.

– Не лезь. Вдруг кони скакнут резко. Ударишься, убьёшься, – строго изрекла она.

«А в самом деле? Николи не думала, что за имя такое – Позвизд. Верно, от языческого Посвиста – северного ветра, сына Стрибога. Как же ответить?»

– Знаешь, сынок, – начала королева. – Ране отец мой, а твой дед, князь Владимир, язычником был. Веровал в старых богов славянских. А средь тех богов почитался Стрибог – властелин буйных небесных ветров. И были у Стрибога сего сыны, и один из них – Посвист, ветер, дующий с полуночной стороны. Ходил единожды отец мой на булгар камских, в дальнюю землю на севере, мир створил с ханом булгарским и привёз в Киев младу жену, дщерь ханскую. От сей жёнки и родился брат мой единокровный Позвизд. Получается, словно ветром северным буйным, булгарским, занесло его на нашу Русь.

– А дед, он после уже христианином стал? – спросил мальчик.

Зелёные глаза его источали любопытство и живой ум.

– Да, после.

– А твоя мать – не та, что у дяди Позвизда?

– Моя мать – Рогнеда, княжна полоцкая.

– А Полоцк – он далече?

– Далече, сынок. На полуночь ехать надоть, чрез леса дремучие да дреги топкие.

– А мы туда не поедем?

– Не поедем, милый. – Предслава улыбнулась.

Она увидела в окно, как встречь им выехала из ворот и промчалась по мосту через ров вереница всадников.

Она не сразу узнала брата. Высокий тонкостанный муж лет около тридцати пяти, с волосами цвета вороного крыла, падающими ровными прядями сзади на плечи, в шапке с опушкой меха лисицы и лёгком корзне, наброшенном на плечи поверх узорчатой рубахи без ворота, лишь отдалённо напоминал товарища её детских игр.

А он, спрыгнув с коня, уже бежал к ней, простирая вперёд руки с серебряными обручами на запястьях, перехватывающими рукава рубахи.

– Предслава! Сестрица милая!

У молодой женщины захолонуло сердце. Она едва не лишилась чувств, упав в объятия брата. Слёзы душили её, ком подкатил к горлу.

– Да сколь красна ты стала! Расцвела на чужбине, яко цветок!

Позвизд расцеловал её в щёки, а затем поднял и усадил в седло на своего коня зардевшегося от смущения Владимира.

– Здорово, племяш! Знакомиться, что ль, будем! Экий, огненный прямь! Как звать тебя?

– Володимиром, – пропищал малец.

– То доброе имя. Отец мой, а твой дед, такожде Владимиром прозывался.

Мальчик улыбнулся, попросился вниз, Позвизд осторожно снял его с коня и потрепал десницей по рыжим вихрам.

– Рада, брате, зреть тебя, – одолев слёзы, тихо промолвила Предслава. – Хотела давно, мечтала повидать края родные. Да всё никак не выходило. Сколь не видались-то мы? Почитай, с той поры, когда стол ты от отца получил.

– Шестнадцать лет цельных, сестрёнка. Не верится даж, что вижу тебя, что сверкаешь ты, разливаешься красотой неизмерной.

Очарованный Позвизд качал головой. Он невольно засмотрелся на цветущую сестру. Всё такая же стройная, со станом осиным, как в ранней юности, уста алы, носик так же тонок и прям, глаза серые с голубизной небесной, брови изогнуты, стойно луки. И в то же время исчезло, ушло в чертах её что-то прежнее, та детская непосредственность, та простота и наивность юности. Настоящей королевой, властительницей явилась Предслава на родную землю, государыней, на время лишь покинувшей златой трон Богемии.

Она села на своего любимого солового угорского фаря и продолжила путь верхом. По обочинам дороги собирались люди, что-то весело кричали, бросали ввысь шапки, приветствуя богемскую королеву и её сына.

«Ужель не забыли, ужель помнят меня на Руси?! – Предслава растрогалась, прослезилась, но сумела в очередной раз взять себя в руки и подумала трезво: – Помнят отца, помнят Болеславово нахожденье, полон мой, и радуются, как радовалась когда-то я сама, вырвавшись из вавельской темницы».

Она снова переживала давнее чувство возвращения на волю, обретения вожделенной свободы и вдыхала в лёгкие чистый свежий воздух с реки.

Вместе с Позвиздом бок о бок они миновали посад, проскакали по деревянному мосту через рукав Стыри, с торжественностью въехали в высокую арку крепостных ворот. Лошади гулко простучали копытами по дощатой улице.

Следом за матерью трусил на невысоком коньке Владимир. Не отставал от своей госпожи и Халкидоний с неизменным широким мечом на поясе. Чуть сзади держалась облачённая в чёрные одежды надменная пани Эмма.

– А серьги всё те же у тя, с самоцветами синими, – заметил Позвизд. – Отцов дар. Память о родителе нашем бережёшь.

Предслава кивнула.

– Гляжу, многолюдно у тя в Луцке, – сказала она, озираясь по сторонам и видя, как густеет вокруг них толпа горожан.

– Да, народу хватает. И местные, лучане, селятся, и тиверцы[236], и ятвяги. Из Пинской земли такожде немало люду. А народец всё надобный: хитрокознецы по злату да серебру, горшечники да бортники, ковали да бондари, кожемяки да сукна валяльщики. Вырос за последние годы Луцк, окреп во время мирное. Земля здесь такожде добрая. Ты не гляди, что болота окрест. Енто даже и лучше – легче град боронить, еже ляхи али иной какой ворог нагрянет внезапу. Полей плодородных и лесу на Волыни – немерено.

– Красиво здесь, – выдохнула очарованная молодая женщина, любуясь праздничной нарядностью домов и церквей.

Даже мазанки городской бедноты и те украшали во многих местах замысловатые узоры.

Почему-то она стала сравнивать Луцк с Прагой, но тотчас бросила бесполезное занятие. Разные, слишком разные были эти города, и глупо было сопоставлять каменное кружево пражских стен с дубовыми и буковыми мостовыми русского города на Стыри.

Вот взору Предславы открылась площадь с собором и княжеским теремом, украшенным каменным узорочьем. Округлые башни казались тонкими и хрупкими на вид. На крутое крыльцо с мраморными ступенями вышла немолодая женщина в чёрном монашеском одеянии с изрытым оспой лицом. Руками с тонкими долгими перстами она перебирала цветастые костяные чётки.

«Мстислава!» – Королева сошла с коня и едва не бегом бросилась навстречу сестре. Мстислава прослезилась. Сёстры долго стояли, обнявшись, глядели друг на дружку и словно не могли наглядеться.

– А енто кто? – указала Мстислава на Владимира. – Младшой твой? Рыжий-то экий! Верно, в отца выдался. И глазища зелены!

Предславу приветствовали почтительными поклонами луцкие бояре и боярыни, среди них были и чубатые вислоусые нурманы. Стражи с бердышами за плечами несли охрану в переходах и у дверей в горницы.

«Где-то здесь и Астрида должна быть», – подумалось вдруг Предславе.

Она уже давно пыталась представить себе встречу с этой женщиной, убийцей её родного брата Всеволода, но не могла. Какая же она из себя, гордая готская властительница? Красива ли, безобразна? Стройна или полна? Как говорит, как держит себя?

Радость от встречи с братом и сестрой как-то незаметно улетучилась и уступила место насторожённости.

После краткой молитвы в домовой часовне перед иконой Святого Николая-угодника – охранителя путников – мать и сын проследовали вслед за Позвиздом и Мстиславой в главную горницу терема. Здесь расставлены были столы с обильными яствами. По крутой деревянной лестнице они поднялись на верхнее жило и через широкое гульбище проследовали в княжеские палаты.

Статная плечистая женщина лет около сорока, облачённая в горностаевую мантию, с пепельными волосами, перетянутыми на челе золочёным обручем, с глазами цвета синего моря, большим длинным носом, массивным морщинистым подбородком и пушком над короткой верхней губой, встала с обитой красным сукном лавки.

– Рада приветствовать сестру моего мужа. Перед тобой, королева, дочь Эрика, короля Свитьода.

Астрида надменно вскинула вверх голову.

Предслава ответила ей деланой улыбкой.

После был пир, Предслава и Позвизд с семьёй сидели наверху за отдельным столом. Рядом с матерью пристроился и Владимир, который с некоторой опаской посматривал на гордую Астриду и уродливую рябую Мстиславу.

Предслава расспрашивала сестру и брата об общих знакомцах.

– А отец Феогност? А о Любаве, дщери воеводы Хвоста, не слыхать ли чего?

– Отец Феогност в монастыре Георгиевском в Киеве обретается. Стар вельми стал. Не столь давно видал его, – ответил ей Позвизд. – А что до Хвостовны, дак замуж она пошла. Помнишь Никифора, боярчонка? Вот за него. Чад нарожала.

– Добре твоя подружка пристроилась, ничего не скажешь, – проскрипела под ухом Предславы Мстислава. – У братца моего Ярослава Никифор сей в ближних мужах ходит. Хоть ляхом и попорчена, да не промах девка оказалась. Приворожила боярчонка. Вроде и толста, и на лицо не баска, а вот вылезла наверх. Везучая.

– Рада я за Любаву. Жалко мне её было, – сказала Предслава.

– Жалко?! А как под Святополка Окаянного стелилась сия змеюка да тебя за Болеслава Польского идти уговаривала, того не упомнишь?! – Мстислава скривила в презрении беззубый рот.

– Полно тебе! – хмурясь, оборвал её ворчание Позвизд. – Ты вот, гляжу я, тож пристроена. Ешь сытно кажен божий день, тишину да покой обрела в тереме у меня.

Разговор на время пресёкся. Довольно долго они молча вкушали яства. Отроки прислуживали господам за столом, подавая кушанья и наливая в чары и чашки малиновый квас и сбитень. Астрида ела мало, больше смотрела на Предславу и её сына, зато Мстислава, хоть и была черницею и должно бы ей быть воздержанной в пище, налегла на жирную осетрину и громко чавкала. Маленький Владимир искоса посматривал на неё с едва скрываемой брезгливостью. Предслава с трудом сдержалась, чтобы не рассмеяться – так выразительна была гримаса на сыновнем лице.

– Слышала, имеешь мужа и двоих сыновей, королева София, – холодно, размеренным тоном промолвила Астрида. – У меня тоже есть сын от первого брака, Свен. Он уже взрослый и живёт в Дании. Как и ты, он стал христианином.

– В нашей семье все крещены, – пояснила Предслава. – Иначе не может быть в христианской державе. Короли поддерживают веру и её служителей, а епископы и монахи – королей. Без веры человек становится слаб. Язычество же лишь разобщает люд.

– Как у вас всё просто! – Астрида внезапно вспыхнула. – Но старым богам люди молились сотни, тысячи лет. Были Перун, Один, Велес, Тор! Огнебог, Рарог! Как же жили наши предки, не ведая Христа?!

– Худо жили, княгиня, – вмешался в разговор Позвизд. – Каждое племя врозь. Друг с другом без конца ратились. Не было власти крепкой, шатанье одно. Да волхвы-кудесники. Спору нет, мудры они. Да токмо знанья свои держали втайне от иных людей и ко своей единой выгоде обращали обряды да предсказанья. Окромя того, кровь лили, жертвы приносили человечьи – и такое было. Вон на острове Руяне, на море Варяжском, сказывают, и по сию пору пленных чужеземцев сжигают заживо. Дед наш, князь Святослав, язычником будучи, сотни вёрст исходил, и на Волге, и на Дунае ратоборствовал, победы славные одерживал, а места себе нигде не нагрел. Не шли за ним ни поляне, ни кривичи, ни лучане. Мечом запугать – да, можно. Но убедить – не убедишь. А власть, мечом единым добытая, хрупка. Судьба несчастливая деда нашего – тому пример.

– Мой дед тоже был добрым воином, но он был властелином только на море, в походе, – вздохнула Астрида.

– Вот видишь. Нужно единство. Нужен Бог – такой, коего бы не просто боялись, но пред коим благоговели. Бог христиан – такой.

В палате снова воцарилось молчание. Внезапно пятилетний Владимир сказал:

– Наш Господь – Он добрый.

– Ишь, чига востропузая! Туда ж! – всплеснула руками Мстислава.

Все, даже Астрида, дружно рассмеялись. Позвизд одобрительно потрепал племянника по рыжим кудрям.

…После трапезы, уже ближе к вечеру, Предслава и Астрида вышли на гульбище. Сына королева отослала вместе с Халкидонием в приготовленные для них покои в одной из теремных башен.

Нарушив довольно длительное молчание, Предслава спросила свейку напрямую:

– За что, княгиня, сожгла ты в хоромах в Бирке брата моего родного Всеволода?

Астрида вздрогнула, вздёрнула вверх гордую голову, прикусила алую губу.

– Ждала, что спросишь. Отвечу так: я тогда только овдовела. Была совсем юна. Мой муж, ярл Ульв, не любил меня. Отослал из Дании на остров Готланд. Там я жила, когда узнала о его смерти. И тут явились Гаральд Гренске и твой брат… Виссивальд. Я была возмущена. Они были беглецы, изгнанники, они не имели никаких уделов, а сватались ко мне, мечтая заполучить моё богатство, мои ценности, воспользоваться моим одиночеством. И я решилась… Ваша прабабка, Ольга, поступила так же с древлянами, с послами князя Мала.

– Древляне умертвили её мужа, князя Игоря, – напомнила Предслава. – Она наказала убийц.

Астрида не ответила.

– Когда я узнала от отца о гибели брата от твоей руки, я была маленькой и глупой. Сказала, что хочу тебе отомстить, что сыщу и убью тебя, – призналась Предслава. – В детские лета мир кажется простым. Слишком простым.

– А ты похожа на своего брата, – вдруг промолвила Астрида. – Не на того, который погиб, нет… На Позвизда. Такая же умная. Не зря польский князь так хотел взять тебя в жёны. Десять лет живу с Позвиздом в Луцке. И никогда не пытался он подчинить мою волю своей. И он не бросил, не отказался от меня, когда я состарилась и потеряла былую красоту. За всё это я ему благодарна.

Сказала эти слова Астрида и тотчас круто повернулась и покинула гульбище. Предслава смотрела ей вслед с грустной задумчивостью.

Киевская земля встретила Предславу и её спутников снежной порошей. Кружились в воздухе белые хлопья, летели, ударяли в лицо, обжигая внезапным холодом. Свистела, неистовствовала злая вьюга. Полозья возка издавали неприятное жалобное повизгивание.

Предслава очень хотела показать Владимиру стольный город Руси – город, в котором прошло её детство. А ещё постояла бы она на круче над Днепром, возвратилась бы в мыслях к прошлому, вспомнила бы былые страсти и обратилась бы, пусть хоть на краткий миг, в маленькую девочку, не ведающую никаких серьёзных хлопот и забот.

В Киев въехали под вечер. Метель стихла, прояснело, на чёрное небо высыпали мириады жёлтых звёздочек, выплыл из-за окоёма узкий серп нарождающейся луны. Наступал декабрь, и надо было спешить. Вот побудет Предслава несколько дней в Киеве и воротится к себе в Чехию. Нужна она и мужу своему, и детям, и всему народу. Она чувствовала, знала это и потому, сидя в возке, иной раз сгорала от нетерпения. Скорей бы уж, что ли, кончилась унылая заснеженная дорога, прекратились противный скрип полозьев, от которого побаливала голова, и утомительная беспрерывная тряска.

Сумеречную мглу прорезали огоньки факелов. На дворе, куда въехали возки, засуетилась челядь. Отрок в бобровой шапке ухватил за поводья и отвёл к конюшне двоих уставших скакунов. Дворский боярин в зелёном зипуне отвесил Предславе низкий поклон. Он помог ей спуститься из возка на снег и через крыльцо и сени повёл гостью и её спутников по переходам терема.

Терем был новый, выложенный частью из камня, частью – из дерева, в темноте Предслава разглядела три высокие башни по краям и посередине. Крыльцо было каменное, ступени же его – мраморные, как и в Луцке у Позвизда.

Проходя по гульбищам и лестницам, Предслава пыталась найти хоть что-то, напомнившее ей о прежней жизни, но тщетно: не висели на стенах щиты и скрещённые секиры, не шумели в гриднице хмельные дружинники, но всюду встречались монахи в чёрных рясах и куколях, а в воздухе чуялся терпкий запах церковного фимиама.

В покоях на полах в нескольких местах стояли большие чаши с крышками, из отверстий в которых курился голубоватый дымок. Всюду свисали с потолков на цепях хоросы с ярко горящими свечами. Двое рынд[237] в красных кафтанах с бердышами[238] за плечами застыли у подножия лестницы, ведущей на верхнее жило.

Князь Ярослав, сильно припадая при ходьбе на правую ногу, спешил сестре навстречу. Он заключил её в объятия и крепко, от души, расцеловал. Руки у Ярослава были сильные, с короткими пальцами, никак не вязались они с довольно щуплым на вид киевским властителем.

– Сестра! Сколь давно не видались! Красавица экая!

В детстве Предслава не была с Ярославом особенно близка и не ожидала с его стороны столь бурной радости. Немного смущённая, она проговорила в ответ обычные приветственные слова. Растроганная, королева обронила скупую слезу, затем тихонько подтолкнула вперёд сына. Владимир, будучи маленького роста даже для своих пяти лет, прятался в складках пышной материнской юбки и опасливо озирался по сторонам.

Предслава решительно ухватила ребёнка за руку и поставила его перед братом.

– Сын. Владимиром нарекли. Молодший мой. Старшой в Праге остался, с мужем.

Ярослав, улыбаясь, наклонился и обнял племянника.

– Я своего первенца также Владимиром назвал, в отцову честь. Хоть и не ладили мы с отцом, да только что теперь обиды былые считать. Большое, великое дело наш с тобой, Предслава, родитель сделал, окрестив Русскую землю.

Владимира вскоре увели в один из бесчисленных покоев наверху и уложили спать. Дворский вместе с челядью и людьми из свиты Предславы занимались устройством возков и лошадей, лишь Халкидоний со своим огромным мечом на поясе всюду сопровождал Предславу.

– Пойди присмотри за Владимиром, – приказала ему королева.

– Светлая архонтисса[239], твой царственный супруг велел мне неотлучно находиться при твоей особе. Я не смею ослушаться его повеления, – возразил ей евнух, раболепно кланяясь в очередной раз.

Предслава вдругорядь, быть может, разгневалась бы, но сейчас лишь весело расхохоталась.

– Вот какие у меня стражи, – сказала она Ярославу. – Крепко стерегут. Охраняют от всякого лиха.

Халкидоний остался у дверей палаты, в которой уединились сестра и брат.

– Помню, Предслава, как ты мне грамотицу берестяную прислала в Новгород, как упреждала остерегаться Святополка. Благодарен тебе по гроб жизни. Нагрянь убийцы нежданно-негаданно, несдобровать бы мне тогда. Но, слава Христу, минуло лихолетье. Святополк – в могиле, со Мстиславом мир я заключил позапрошлым летом у Городца. Отдал ему левобережье Днепра с Черниговом. Никуда не денешься, брат всё-таки. Да и силы ратной у него много было. А уподобляться Святополку и ему подобным, кровью заливать землю – нет, не годится это. Нынче на Руси настали времена мирные. Печенегов мы разгромили, ляхи восвояси утекли, между собой тоже не ратимся. Вот, думаю, пришла пора у ляхов Червенские земли обратно отнять. Слух есть, усобицы идут в Польше. Вот ты как в Прагу вернёшься, поговори с мужем своим, королём Рыжим. Вместе бы нам в одночасье по ляхам ударить. Думаю, одолеем тогда мы гонористую шляхту да панов спесивых.

Предслава согласилась с предложением брата. Ярослав между тем перевёл разговор на другое.

– Ты, сестра, Киева не узнаешь. Красив и велик стал город. Втрое, а то и вчетверо вырос. Обвели его дубовыми стенами, храмы построили новые, дома. На месте деревянного собора Софии новый поставили, из плинфы, с тринадцатью главами. Ромейские зиждители возводили, и наши им помогали, учились приёмам. Галереи вокруг храма с колоннами, лестницы винтовые на хоры. Изукрасили собор фресками и мусией. Сходи в собор непременно. Полюбуйся чудом этим. Красота неописуемая, словами и не расскажешь, видеть надо. И служат теперь в Софии и в других церквах не еретики вроде Анастаса Корсунянина, но православные попы и дьяконы.

С Ярославом они просидели до глубокой ночи. Было что вспомнить, о чём рассказать друг другу. Князь любовался сестрой и всё никак не верил, что та маленькая златокудрая девчонка в домотканине, которую он знал в детстве, превратилась в такую писаную красавицу.

Рано утром Предслава пешком, в сопровождении только сына, Малгожаты, Эммы и неизменного Халкидония направилась в Софийский собор. Зачарованно смотрела она на розовый, нарядный, словно парящий над землёй храм, щедро украшенный росписью, с галереями по бокам и мраморной папертью. Внутри же собор был ещё более великолепен. Навстречу Предславе из темноты вышла огромная мозаичная Богоматерь Оранта – «Нерушимая Стена» в голубом мафории, в мягком золотом мерцании. Она простирала к небесам руки и словно защищала, оберегала их всех от зла, закрывала Своими дланями, отводила прочь всякую беду. Сверху, под главным куполом, грозно смотрел на Предславу и её спутников Христос Пантократор, Вседержитель. Он будто парил над стенами храма, на величественной высоте, и в глазах Его читалась, наряду со строгостью, неизбывная мировая скорбь.

Ниже по стенам в мусийном разноцветье располагались четыре великих архангела – Михаил, Гавриил, Рафаил и Уриил, – а под ними выступали из полумрака фигуры двенадцати апостолов.

Всё было красочно, нарядно, дух захватывало от этой неземной красы, не верилось, что создана она грешными человеческими дланями.

«Велики и славны дела Твои, Господи!» – сами собой шептали губы Предславы. Такого храма не видела она ни разу в своей жизни.

Стоящий рядом с ней со свечкой в руке пятилетний Владимир запомнит этот собор на всю жизнь, и, как знать, может, как раз эта неземная красота и подвигнет его в грядущем на служение Господу.

Когда гости вышли из собора, у них кружилась голова, было ощущение нереальности увиденного. Для того, чтобы выразить свои чувства, не хватало слов.

После дневной трапезы Предслава, на сей раз в возке, отправилась к высокому заснеженному берегу Днепра. Проехав Берестово – место, в котором умер её отец, королева велела возничему остановиться.

Мягко ступая ногами в тимовых сапожках по снегу, она спустилась вниз, к ещё не скованному льдом могучему Днепру. Вспомнилось, как где-то здесь они вместе с Позвиздом и Златогоркой увидели печенегов. Лёгкая улыбка тронула уста.

Какой-то человек в монашеской рясе, с узкой козлиной бородкой, сильно хромая и опираясь на деревянный посох, поднимался от реки ей навстречу. Вот он, тяжело дыша, остановился перед ней, взглянул исподлобья, отбросил назад чёрный куколь.

– Не признала меня, княжна? – Голос был тонок и незнаком.

Предслава смотрела в высохшее измождённое лицо, всё испещрённое морщинами, на тёмные волосы, в которых проблескивала седина, на чёрные усталые глаза. Она, несомненно, встречала этого человека, но где и когда?

– Вижу, трудно меня признать. Много выпало мне в жизни лиха. Пред тобой Моисей Угрин. Помнишь, светлая госпожа, как укрывала ты меня в тереме своём от Святополковых псов в платье женском?

– Моисей! – Предслава вскрикнула. – Да как же… Как ты тут… Что ж с тобой сотворилось?! Какая беда злая в старца тя обратила?!

– Долго рассказывать, госпожа. Да беда, яко и твоя, – полон ляшский. Тебе Господь помог, избежала ты темниц сырых и ярма тяжкого, мне же послал Бог испытание. Увезли меня с иными пленниками в Польшу, в Гнезно, бросили в оковах в поруб. Томился я тамо цельных пять лет. Молод был в ту пору, силён и на лицо красен. Вот и узрела меня одна полька знатная. Муж у её в походе на Русь погиб, вдовою осталась. Молода и чермна была сия полька. Верно, по нраву ей телесная красота моя пришлась, выкупила она меня у Болеслава, поселила в доме своём. И всяко стала ко блуду меня склонять. И ласками, и угрозами. Но измыслил я твёрдо уже в ту пору иноческий чин принять. Отвергал все домогательства её. Она уж и Болеславу самому на меня жаловалась. Тут как-то раз явился ко мне чернец один, умолил я его, чтоб постриг меня в монахи. Створили тако, а жёнка сия узнала про то, разгневалась и велела кажен день Божий палками меня бить. А потом и вовсе всякий стыд и разум потеряла. Оскопить меня приказала. Ни жив ни мёртв лежал я добрый месяц после сего на соломе в темнице, еле-еле выжил, чуть было Богу душу не отдал. Кровью истёк. С той поры токмо с посохом и хожу. А жёнка та, как проведал я опосля, подговорила Болеслава всех черноризцев из Польши выгнать. Да токмо Господь ить всё сверху видит. – Моисей поднял вверх скрюченный жёлтый перст. – Помер Болеслав, и пошла по земле ляхов смута. Мятеж поднялся, многих панов избил народ. В том числе и полька сия погибла. Ворвались в дом её восставшие, камнями забили насмерть. Меня же выволокли из поруба на свет и отпустили на все четыре стороны. Вот тако и воротился я в Киев. Живу вот тут, над Днепром, в пещерке. Сам её выкопал. Мало-помалу отошёл от ран тяжких, в трудах да молитвах время провожу. И, княжна, не ведаю, поверишь ли, но счастлив я. Вкушаю днями один хлеб ржаной, а по субботам да воскресеньям – сочиво[240]. Не один я – обитель здесь, в пещерах, ныне создана.

Предслава не выдержала и прошептала:

– Да проклят пускай будет Болеслав и иже с ним!

– Негоже тако, госпожа! – Моисей внезапно встрепенулся. – О прощении их молю я Всевышнего. Сам же давно простил всех мучителей своих. Так должен, мыслю, добрый христианин поступать.

Предслава, смутившись, потупила взор.

– Может, брате Моисей, помочь тебе чем? – предложила она. – Серебро имею. Вклад в монастырь ваш внесу.

– Не надоть нам ничего, добрая госпожа. Рад, что вижу тебя, молодую, цветущую. Вон, верно, и чадо твоё. – Угрин указал на Владимира, который, облачённый в тулупчик изумрудного цвета, пробирался, проваливаясь ногами в снег, к матери.

– Ещё вот что скажу. Брат мой, Ефрем, ныне в Новом Торжке – место такое под Новгородом. Искал он на том месте, на Альте-реке, где твой брат Борис и мой брат Георгий пали под мечами убивцев алчных, тело Георгиево. Но лишь главу его обрёл. Увёз её с собою на Тверцу-рецу да захоронил. И поставил рядом странноприимный дом. Тамо топерича и обретается, странников, калик перехожих привечает, кормит да поит.

– Георгий! – тихо выдохнула Предслава.

Вспомнился ей тёплый вечер в саду под липами, внезапно вспыхнувшее яркое чувство, слова Георгия, их прощание, и слёзы сами собой покатились из её глаз.

«Сребром одарю обитель сию», – решила она твёрдо и наскоро распрощалась с Моисеем.

Опять столкнулась она с прошлым, с тягостными воспоминаниями, хотя ничто в нынешнем Киеве не походило на прежнюю жизнь – и крепостные стены, и дома, и храмы были здесь новыми, чужими. Вообще, город стал краше, нарядней, светлей, но это был не её, Предславин, Киев – слишком многое здесь изменилось со времени её отрочества и юности. Но всё же нет-нет да и проскользнёт что-то былое, ушедшее, возникнут перед очами люди, которых она когда-то знала, и тогда нахлынут в сердце добрые и злые воспоминания.

Вот и в этот день – сначала была встреча с Моисеем Угрином, а немногим позже, когда воротилась Предслава на княжеское подворье, выскочила ей навстречу из крытого бычьими шкурами возка полная рослая жёнка в беличьей шубе. Бросилась на шею со слезами и смехом, облапила пухлыми ручищами, стойно медведица. Королева узнала Хвостовну.

– Рада тебя зреть, – сказала Предслава, с трудом вырываясь из её крепких объятий. – Слыхала, живёшь хорошо, муж у тебя – ближний Ярославов боярин.

Хвостовна улыбалась, кивала головой. Вслед за ней из возка повыскакивали гурьбой чада мал мала меньше. Все они были одеты как боярчата, в зипунчики и шапки на меху.

– Все – мои, – похвасталась Любава. – Пятеро. Ещё двое малых в терему остались.

Дети окружили её шумной ватагой, весело галдели, хватались ручонками за края материной шубы, Хвостовна отгоняла их, беззлобно ругаясь:

– Кыш, оглашенные! Не дадут с подругою поболтать!

«Тож мне, подруга выискалась!» – Предслава презрительно хмыкнула.

Она провела Хвостовну и её отпрысков в свой покой, держалась спокойно, ровно, рассказывала о себе. Но близости, на которую, по всей видимости, надеялась боярыня, не получилось. Глядя в рыхлое, курносое, густо покрытое белилами лицо заматеревшей дочери Волчьего Хвоста, Предслава живо вспоминала, как стелилась она перед Святополком, как уговаривала её выйти за Болеслава Польского, и проникалась к этой толстой разодетой жёнке скрытым презрением. Лишь из вежливости принимала она Хвостовну у себя.

Королева вздохнула с облегчением, когда Любава наконец оставила её в покое и поспешила к себе домой.

…С Киевом надо было прощаться. Не хотелось Предславе задерживаться здесь, в этом ставшем чужим стольном городе Руси. Дела звали её в Чехию. Напоследок королева вместе с двумя сёстрами – Мстиславой, которая тоже приехала с ней из Луцка, и самой младшей пятнадцатилетней Доброгневой, – направила стопы на заборол крепостной стены, в то место, откуда был хорошо виден могучий Днепр (Славутич).

Втроём они стояли на круче на ветру, вглядывались в необозримые лесные просторы за гладью реки, держали друг дружку за руки, любовались грозным вспенённым Днепром, который гневно бросал на берег белые барашки волн. Видно, чуял, что скоро оденет его ледяной панцирь и уснёт, онемеет он до будущей весны, чтобы потом проснуться и с яростным грохотом напомнить всем о богатырском своём нраве.

– Всего девять нас было, дочерей у князя Владимира, – вспоминала Предслава. – Иных уж и в живых нету. Прямислава вон померла на чужбине, троих деток народив угорскому князю Ласло Плешивому. Жаль её, красивая была. И весёлая такая. Анастасия – та тоже в Угрию попала. Другие – за мужей отцовых отданы были. Которые старше, дак тех я и не ведала вовсе. Всех нас судьба разбросала. Я – в Праге, ты, Мстислава, в Луцке, постриг приняла. Скоро и тебе, Доброгнева, жениха подыщут. Брат Ярослав на то намекал.

Мария-Доброгнева, небольшого роста, полненькая отроковица, с серьёзным видом хмурила чело. Видно, Предслава права. Недалёк день, когда и она разделит участь старших своих сестёр.

Тонким голосом Предслава затянула грустную песнь. Сёстры подхватили её, и поплыли над кручей, над вечерним Киевом чарующие звуки старинного девичьего плача о несчастливой земной судьбе, о жизни, лишённой высокой, светлой и чистой любви и наполненной мелкими суетными заботами.

С годами былая нежность Володаря к молодой холопке остыла, всё чаще овладевала им глухая тоска, всё ожесточённей становился запертый в стенах Угерске-Градиште невольник. Каждый день вспоминал он прежнюю свою жизнь, полную взлётов и битв, злился и проклинал Предславу, которая засадила его в эту красивую золотую клетку. Что остаётся ему теперь? Только одно – попытаться вырваться на свободу. Но как и куда бежать ему? И возможно ли вообще обмануть бдительную швабскую стражу?

Долгими бессонными ночами, утомлённый ласками любвеобильной Божены, смотрел Володарь в тёмный потолок, выглядывал за окно в чёрное звёздное небо и лихорадочно думал, кусая уста: как же ему поступить? Или уж, воистину, лучше умереть, броситься в ров с заборола крепостной стены?! Но нет, погибать в вонючей мутной воде ему совсем не хотелось. Чтобы потом вылавливали его баграми, всего облепленного жирной грязью, холодного, мокрого, жалкого! Нет, не возрадуются недруги Володаря такой его смерти!

Решение, довольно неожиданно, подсказала Божена. Единожды завела она с Володарем откровенный разговор:

– Гляжу, мрачен ты, пан. Чую: скребут у тя на душе кошки. Скучаешь, видать, по свободе, по власти, по охотам и делам ратным. Сидишь тут, меня и вовсе не замечаешь.

– Да, тоскливо мне! Да, скучаю по жизни вольной! – недовольно рявкнул на неё Володарь. – Но ты-то что содеять можешь?! Вздохи да охи оставь при себе! Мне они не надобны!

Божена лукаво усмехнулась.

– Ведаю, как тебе из Угерске-Градиште бежать.

– Что несёшь?! Да как я отсель сбегу?! Сторожат повсюду, лиходеи!

– Привыкли они, что я кажну нощь у тебя бываю. Дак вот. Я сыну накажу, чтоб скакуна доброго вывел из конюшни и в лесу укрыл, заменил его неприметно кобылкой худой из села нашего. А сама, как стемнеет, на забороле к зубцу верёвку длинную привяжу. Ещё нож острый с собой принесу, под платьем упрячу. Пригодится тебе. Ты же меня нощью свяжешь простынями, в платье моё переоденешься, да на стену махнёшь. В темноте не отличат стражи. Росту бо мы с тобою примерно равного.

Божена выпалила всё единым духом и стояла, с беспокойством глядя на раздумчиво вышагивающего по палате Володаря.

«А не дура жёнка, – размышлял он. – Всё учла. Но еже обманет? Вдруг она с немцами уговорилась?! И что?! Томиться мне тут и впредь, что ли?! Нет! Будь что будет!»

Нарушив затянувшееся молчание, опальный воевода тихо сказал:

– Будь по-твоему. Рискну. Пропадать – так и ладно! – Он махнул рукой. – Всё едино. Невмоготу боле здесь сидеть!

Вечером, после трапезы, он порвал на тонкие длинные полосы простыни и спрятал их под постель. Когда явилась Божена, он набросился на неё, повалил на пол и ловко и быстро связал. Женщина улыбалась, отдаваясь в его руки без сопротивления. В рот ей Володарь засунул тряпичный кляп. Но не доверял он Божене, мучился сомнениями. Не ловушку ли готовит она ему? И когда передала Божена Володарю острый кинжал, резким движением полоснул её бывший воевода по горлу. Он долго стоял под дверью, вслушиваясь в вечернюю тишину, но, кроме предсмертных хрипов холопки, не услышал ничего. Женское платье он натянул поверх портов и рубахи, длинная юбка мешала ему при ходьбе, но Володарь решил терпеть. В лесу он сбросит с плеч бабью сряду и поскачет верхом, как подобает мужчине и воину. А покуда… Если Божена приготовила ловушку, то сама в неё и попалась.

Осторожно ступая, Володарь взобрался на заборол, опустился на колени, в темноте стал шарить возле зубцов. Верёвки нигде не было. Наступило одно страшное мгновение горького отчаяния, когда готов он был вскочить и броситься со стены вниз. Ужель-таки обманула, змея ядовитая?! Но вот десница нащупала привязанную к одному из зубцов верёвку. От сердца тотчас отлегло. Володарь, путаясь в длинных полах женской одежды, перелез через стену и стал медленно спускаться вниз. Кажется, стражи на башне не заметили его – ночь была тёмная и безлунная. Или всё-таки побег подстроен швабами и за рвом и крепостным валом его подстерегает смерть?!

Раскачавшись посильнее, Володарь прыгнул на вершину вала и, ободрав в клочья юбку, поспешно перемахнул через частокол. Измозоленные в кровь руки неприятно зудели. Бегом, опасливо озираясь по сторонам и сжимая в деснице острый кинжал, Володарь устремился к лесу. Отрок с конём ждал его у опушки. Опальный воевода с ходу вскочил в седло, грубо отпихнул отрока ногой и помчался, не разбирая дороги, через лесную чащу. Скакун в самом деле был быстр, как ветер.

«Не подвела, выходит, Божена. Жаль её. Зря зарезал. Хотя… что поделать. Такова тяжкая необходимость».

Нет, не жалел Володарь об очередной погубленной им жизни. Одно двигало им – желание отплатить ненавистной Предславе за своё унылое заключение.

О том, куда ему теперь держать путь, он стал думать ближе к рассвету, когда над лесом чёрную непроницаемую ночь сменила мгла утренних сумерек.

Если поедет он в Польшу, там его тотчас же схватят и казнят как преступника. Болеслав не забудет, кто помог Предславе и Рыжему бежать из Вавеля. Он не знал, что Болеслава уже несколько лет как нет среди живых. Зато точно ведал, что в земле мадьяр его также ждёт петля на шею. Печенеги Володарю ныне – тоже недруги, и к тому же заняты они войной друг с другом, мусульмане режут язычников, и наоборот.

«В Восточную Марку[241] бежать надо, на Дунай, к графу Бабенбергу! – решил Володарь. – Чай, пригодится германцам мой меч! Благо разумею немного по-немецки, научился за годы у стражей!»

Он решительно направил скакуна на юг. Ехал, не останавливаясь, почти целый день, сначала мчался вдоль берега Моравы, затем, заметив у реки отряд оружных людей, круто свернул в глухой лиственный лес. Он не знал и не узнает никогда, что ехал сейчас по тем местам, в которых десять лет назад погиб его бывший покровитель – князь Святополк. Володарь едва не заплутал в пуще, но в конце концов через несколько дней выбрел-таки к берегу широкого Дуная. У встреченного на пути крестьянина он отобрал вьюк с брашном. Вечером возле разведённого костра беглец жевал чёрствый хлеб и жёсткую баранину, запивая их чистой дунайской водой. Тем же хлебом кормил он усталого, спавшего с боков коня. За спиной у бывшего воеводы оставалась земля чехов, перед глазами была гладь голубого, воспетого в песнях Дуная и немецкая Восточная Марка. Как сложится его дальнейшая судьба, Володарь не ведал. Надеялся на одно: на то, что сумеет он обрести на чужой стороне власть и добыть воинскую славу. И ещё – что отомстит за былое своё унижение.

Сразу две вести, недобрая и горькая, ожидали Предславу в Праге после возвращения из Киева. Первая была – о бегстве Володаря из Угерске-Градиште. Ходил упорный слух, будто объявился крамольник и изветчик в Восточной Марке, при дворе графа фон Бабенберга. Везде, где бы ни обретался Володарь, проливалась кровь, творились беззакония и злодейства. Пожалела Предслава о том, что даровала ему жизнь. Нужно было велеть обезглавить предателя на рыночной площади! Пусть это грех, пусть неблагодарность, но ради покоя своих детей и своей страны… Она должна была проявить большую твёрдость. Иначе какая из неё королева и правительница!

Другая новость была весьма печальна. В Венгрии умерла сестра Предславы Анастасия. Умерла внезапно, неизвестно отчего. Вроде и не хворала, не жаловалась николи на здоровье.

Узнав о смерти любимой сестры, Предслава надолго закрылась на женской половине дворца. Весь день она проплакала над скупыми строчками письма отца Бонифертия.

Вот как случается в жизни! Ходишь по земле, надеешься на что-то светлое и доброе, стремишься к чему-то – и вдруг разом, в единый час всё обрывается, и предстаёт грешная душа твоя пред грозными очами Всевышнего. И тогда то, о чём раньше мечтал, кажется настолько мелким, суетным, жалким в сравнении с величием Божьим, что и вспоминать не хочется.

Каждому на земле определён свой срок. И как ни странно, как ни страшно, но, может, и лучше, что нет больше этой юной смешливой девушки в жестоком и бренном мире. Ведь так хрупка, нежна и так чужда земным делам и заботам была Анастасия. Жила с Айтонем, в тени своего супруга, упрятавшись за него, словно за каменную стену, и не замечала, не видела вокруг себя ничего, кроме красивых нарядов. Да ещё мечтала о счастливой спокойной жизни под ясным голубым небосводом посреди угорских полей. Она, Предслава, была совсем не такой, с юных лет училась она бороться за себя, за свою долю. Стала она с годами упряма, тверда и последовательна и ничего и никого вокруг старалась не упустить – ни одного случайного человека, ни одного невзначай обронённого слова. Потому, наверное, и уважали, и ценили её и паны вельможные, и владыки, и братья, и муж, и епископы, и простолюдины, и даже враги, такие, как Болеслав и Володарь. Видели они в ней правительницу, королеву, с ней считались, её слушались. Анастасии (Предслава знала и чуяла сердцем) эта стезя была чужда.

Ночь прошла в молитвах и слезах. Только утром немного пришедшая в себя Предслава встретилась с Рыжим и Конрадом.

Старшему королевскому сыну исполнилось десять лет. Черноволосый мальчик, живой и подвижный, как юла, едва увидев мать, сунулся к ней, но, заметив, что Предслава сурово сдвинула брови, тотчас успокоился, сел за стол и взялся за деревянную двоезубую вилку. Он искоса, с насторожённым видом поглядывал на родителей, которые, устроившись на лавках друг напротив друга, не спеша приступили к трапезе.

Предслава ела, как всегда, аккуратно, разрезая мясо на тонкие ломтики при помощи ножа и вилки. Так приучили её в детстве в киевском княжеском тереме. Напротив, Рыжий хватал еду руками и жадно рвал редкими чёрными зубами. Длинные космы его спутались, в седой бороде застревали крошки хлеба и ленточки капусты. Глядя на него, Предслава брезгливо морщилась.

«И это – король Чехии! Господи, что за повадки, что за варварство! Стойно поганин! И какой пример он подаёт сыновьям!»

Стараясь не обращать внимания на грубые манеры супруга, Предслава повела за трапезой речь о польских делах.

– Верно ли, что смуты и встани[242] терзают Польшу? – спросила она.

– Князь Мешко воюет с панами, полоумный олух! Разбазарил, пустил по ветру отцово наследство! – Рыжий презрительно рассмеялся.

– Мой брат Ярослав, князь киевский, мыслит вернуть Руси Червенские города. Но ему нужны соузники, крепкие, верные и надёжные.

– Что же ты хочешь? – недовольно скривил уста Рыжий. – Чтобы я напал на Краков? Или на Вратиславль?[243] Ляхи – наши соседи. Помни это. В наших жилах течёт одна славянская кровь. С ляхами следует заключать выгодные браки, а не точить друг на дружку мечи.

– Ляхи – соседи, да. Но добрые ли? – возразила королева. – Вспомни, сколько лет провёл ты в краковской темнице! И не ты ли клялся, что разберёшь ненавистный Вавель по камешкам и сровняешь его с землёй!

– Да мало ли кто что и когда говорил! Любезная моя София, мы живём в мире, который имеет свойство часто меняться. Нет в живых Болеслава, нет и прежней вражды. Я не хочу влезать в польские дела. Пока не хочу.

– Но мой брат, – начала было Предслава, однако Рыжий, внезапно злобно осклабившись, перебил её:

– Что твой брат! Это его забота – возвращать свои города! Живёшь в Чехии, не на Руси! И сыновья твои – чехи и иной отчины ведать не желают! Так ли говорю, Конрад, верно ли?

– Верно, отец, – тихо пробормотал зардевшийся мальчик.

Он с трудом улавливал нить разговора взрослых.

– Вот. – Рыжий ласково потрепал Конрада по чёрным волосам. – Экий ты у меня! Тёмный, яко аравитянин[244].

«А ведь он, в сущности, прав! Стоит ли Чехии ввязываться в войну? Был Болеслав, а нет его, и не нужна рать, и не к чему проливать кровь за чужое, – подумала вдруг Предслава. – То для меня Русь и Червенские грады – своё, отеческое, дедовское, а для Рыжего или Конрада – нет. И не такой уж варвар мой муж, и не столь он и глуп, как кажется порой».

Несколько смягчившись, Рыжий добавил:

– Если твой брат хочет обрести добрых соузников, пускай сговаривается с немцами и с лютичами. Пошли ему грамотку, присоветуй.

Предслава молча кивнула.

Трапеза вскоре окончилась, и королева направилась в покои к сыну. Худой высокий монах в чёрной одежде отвесил ей низкий земной поклон. Это был учитель старшего княжича.

Королева раскрыла Евангелие и велела Конраду читать. Мальчик читал медленно и неохотно. Затем она стала говорить с ним на латыни. Сын отвечал невпопад, часто путаясь в словах. Предслава осталась недовольной. Было очевидно, что Конрад не горит желанием изучать науки, больше по нраву ему были игры в саду с друзьями-сверстниками, среди которых она уже отметила про себя Штепанека – сына пана Лопаты – и Марека из Оломоуца. В их обществе и проводил Конрад почти все свободные от занятий часы.

– Серьёзней тебе быть надобно, сын, – укорила его Предслава. – Князь ты будущий, во всём тебе разбираться придётся. Да, а как со счётом у тебя?

– Считает добре, – ответил учитель. – Евангелие же честь ленится, и к языкам такожде не прилежен.

– То худо! С утра завтрашнего сама я следить за прилежанием твоим стану, – строго изрекла Предслава. – Спуску тебе не дам! А покуда можешь ко друзьям своим бежать. Но заутре… – Она погрозила паробку[245] перстом. – Чтоб после трапезы и молитвы тотчас за ученье садился!

Довольный Конрад стремглав вылетел из покоя. Предслава невольно улыбнулась, провожая его взглядом.

…В своих покоях она застала пани Эмму. Старая немка змеёй подскочила к своей госпоже и с жаром зашептала:

– Весть важную имею.

– Что за весть? Сказывай! – нарочно громко потребовала от неё Предслава.

Эмма стала опасливо озираться по сторонам.

– Ещё в пути я приметила, – начала она исподволь. – Пани Малгожата вельми к одному пажу неравнодушье выказывает. А после… слухи разные про них поползли. Ну, я не верила вначале, пока сама не убедилась: правда это! Пажа того звать Иржи, родом он из Градца. Прислуживает часто тебе за столом.

– И как же ты убедилась, что верны слухи?

– Увидела один раз, как они в возке на соломе блуду предавались. Стыдно, светлая королева! Малгожата – высокородная дама, супруга ясновельможного пана, мать шестерых детей, и паж… Да он ей в сыновья годится!

Предслава положила перед собой на стол каноническую Библию на латинском языке.

– Поклянись, что не солгала мне! И помни, как Господь наказывает клятвопреступников!

Эмма не раздумывая приложила ладонь к Библии и поклялась.

«Выходит, верно. – На душе у Предславы было горько и гадко. – Что же мне делать? Если, воистину, всё так и есть, дак то позор! А я сама? – подумала она вдруг. – Тоже творила грех. Но не с мальцом же, да и… что сравнивать. В конце концов, у меня всё то в прошлом».

Она вызвала к себе Малгожату поздно вечером. Подруги долго сидели в узкой каморе, разговор у них выходил скользким и тяжёлым.

– А я и не ведала ничего. Что ж ты, Малгожата? Жёнка ведь ты замужняя! Чада у тебя!

– Дак и что? – Малгожата недоуменно передёрнула плечами. – Мало ли кто там с кем ночи проводит? Ну, смазливый парнишка, запал в душу. Вот я и… Он меня теперь дамой сердца почитает, а я его рыцарем своим зову. Так принято, часто бывает. Каяться мне перед тобой не в чем, вельможная пани, с кем хочу, с тем и знаюсь. Кого желаю, того и люблю. А муж – что муж! У него – своя жизнь, свои любимые холопки!

Господи, неужели же эта женщина, такая чуждая, такая нераскаянная грешница, столько лет была ей ближней подругой?! Каковы её слова – грубые, простые. Она, Предслава, могла представить себе и простить высокую любовь замужней дамы к юноше, сама когда-то с наслаждением вкушала запретный плод, но чтобы вот так, спокойно, говорить о грехе как о чём-то обыденном, что не раз случается в жизни у каждого! Нет, этого она не могла понять. Насколько же они обе, оказывается, разные, как мало у них общего! Словно трещина прошла между ними, трещина эта непрестанно ширилась во время разговора и наконец обратилась в чёрную зияющую пропасть.

– Уходи! Не хочу тебя боле зреть! И отныне ты мне не подруга! – твёрдым холодным голосом решительно промолвила Предслава. – Ты опозорила себя в моих глазах.

– Да ты чего?! – По круглому лицу Малгожаты с носиком-пуговичкой проскользнула усмешка. – Да подумаешь! Али ты сама, окромя Рыжего, ни с кем не зналась тут? Так я тебе и поверю!

– Перестань! Слышишь! Ступай вон! И не приходи больше! Гневаться на тебя не хочу, да и не за что. – Королева внезапно успокоилась и продолжала спокойно и раздумчиво: – Просто разные мы люди и друг дружку не поймём николи. Ты ступай, живи своей жизнью, а я своей. Нет у нас ничего общего. Ранее по-иному я полагала. Жаль, ошиблась в тебе. Думала, подругами станем.

Малгожата недоуменно пожала плечами и вышла. Предслава с грустью и болью смотрела ей вслед.

Наутро пани Малгожата навсегда покинула Прагу и удалилась в Моравию, в свой родовой замок. Предславе было немного жаль, что так случилось, но вместе с тем она прекрасно понимала, что иного теперь быть и не могло. Сидя за трапезой за столом, она часто ловила укоризненные взгляды юного пажа Иржи, который подливал в чары королю и знатным панам вино и крепкую хмельную сливовицу. Но со временем немой укор исчез из очей юноши. Предслава узнала, что парень собирается жениться на дочери одного из придворных панов. Выходит, она была права, что удалила Малгожату и не дала ей испортить эту молодую жизнь. Однажды в переходе дворца Иржи опустился перед королевой на колени и прикоснулся устами к подолу её длинного шёлкового платья.

– Я благодарен вам, ваше величество! Я был глуп и ничего не понимал. Вы спасли моё имя! – прошептал он. – Оберегли меня от сплетен и пересудов!

Предслава с ласковой улыбкой провела ладонью по его кудрявым волосам.

– Ступай с миром, чадо. Будь счастлив, – сказала она и жестом велела ему подняться с колен.

Унылый дождь барабанит по черепичным крышам Гнезненского замка. Холодно и мрачно в княжеских покоях, по каменным стенам с тихим журчанием струится вода. Мерцают тонкие свечи, по широким лестницам суетливо бегают, как потревоженные пчёлы в улье, ясновельможные паны и шляхтичи.

– Русь пошла на нас!

– Князь Ярослав на Волыни.

– Червен взят!

– Кастелян в Сандомеж[246] бежал!

Жужжат беспокойно придворные, обсуждая последние вести с восточных рубежей.

Скорые гонцы скачут по всей Польше, собирают рати, скликают гонористую шляхту на войну. Но неохотно идут на княжеский зов шляхтичи, иные и вовсе отказываются браться за оружие, выискивают любой мелкий повод, чтобы остаться дома.

Ушли, провалились в небытие старые добрые времена короля Болеслава Храброго, когда били шляхтичи и немцев, и чехов, и угров, доходили до Праги, до Мейсена, вступали в златоверхий Киев. Пропал со смертью Болеслава боевой дух ляхов, не нашлось у них вождя, который вёл бы их по пути единства. Словно надломилась Польша, не выдержав тяжести своего нежданного величия, и, едва выйдя на простор, раздвинув во все стороны рубежи, снова спешила упрятаться в леса и болота, как было при дедах и прадедах, во времена сребролюбивого Попеля[247] и славного Пяста[248].

Князь Мешко Гугнивый, бормоча себе под нос ругательства, бегал по палате, гневно размахивая руками.

– Пся крев! Они не хотят воевать! Где же шляхетский гонор! Не рыцежи – подсвинки пугливые!

Младшая сестра князя, Матильда, дочь Болеслава от последней его супруги, Оды Мейсенской, лениво развалилась в мягком кресле. Поджарая, рослая, с маленьким кукольным личиком, густо покрытым белилами, она недовольно морщилась, слушая визгливые крики и бормотания брата. Наслушавшись рассказов старшей сестры Марицы, ныне ставшей монахиней, к Руси и русам питала она глубокое отвращение. Совсем ещё юна была Матильда, хороша собой, мечтала она о замужестве, но что-то брат её не торопился с поиском достойного жениха.

– Отец говорил, что Червен и Перемышль – моё приданое, – напомнила Матильда.

– Глупость! – провизжал Мешко. – Какое ещё приданое! Забудь ты, в конце концов, отца!

– Отец всегда побеждал своих врагов. За ним шло всё рыцежство! Ты же, как я вижу, вовсе не горишь желанием вступиться за честь сестры!

– Что речёт ясновельможная панна?! – По устам Мешко скользнула издевательская усмешка. – И не желает ли она вспомнить горькую судьбу своей старшей сестры и покойного Святополка, за которого совершенно напрасно вступился наш отец?!

– Рыцежи не спешат на твой призыв. К отцу бы они явились немедля.

– Панна так уверена?! – Мешко злился, брызгал слюной, неприятно дёргал худой длинной шеей. – Отец перессорил нас со всеми соседями – с Русью, с немцами, с чехами, с уграми! Польша осталась без союзников! Вот и разбегаются шляхтичи, как трусливые крысы! А русы тем часом берут один за другим Червенские города, угры занимают Пожонь и Нитру, немцы отвоёвывают Будишин! И что я могу поделать с этим?! Нет, супротив их всех нам нынче не выстоять. Следует искать пути к миру.

Он искоса взглянул на кукольное лицо сестры, обрамлённое золотистыми локонами. Матильда совсем юна, но красива и умеет подать себя.

– Польша нуждается в друзьях, – продолжил князь. – Хватит, навоевались! На доблесть рыцежства надежд не питаю! Ты бы могла стать княгиней или даже королевой в одной из ближних к Польше стран. Вон у богемского круля двое сыновей растут.

– Да они ж дети ещё! – изумилась Матильда.

– Дети! – передразнил её Мешко. – Ну и что, что дети! Зато эти дети получат довольно богатое наследство. А мне надобен мир с чехами. Дети же, дорогая сестрица, довольно быстро вырастают.

Матильда тяжело вздохнула.

– И что же ты думаешь? – спросила она с любопытством.

– Я пошлю в Прагу к крулю Болеславу Рыжему пана Яноша. Пусть договорится о твоём обручении с одним из королевских сыновей. Через чехов я умирюсь с немцами и потом снова пойду на Русь. И тогда… Клянусь тебе, Матильда, я из Киева не уйду! Я всем их попам бороды остригу! А Ярослава и его братьев выгоню прочь или рассажу по темницам!

– Выходит, хочешь меня залогом мира сделать? – презрительно хмыкнула Матильда. – Хорош братец, нечего сказать!

– А ты предпочитаешь монастырь?! Соглашайся, выбор у тебя небогат, дорогая!

Матильда снова вздохнула, миниатюрное личико её сморщилось, губы задрожали.

– Что лучше – стать княгиней или сгнить черницею в келье? Подумай, сестра, крепко подумай, – провизжал брат.

Со двора донёсся шум голосов и звон доспехов. Мешко Гугнивый, по-прежнему бормоча ругательства, поспешил в горницу замка, оставив Матильду наедине с её сомнениями и вздохами.

К Гнезно подступили вратиславский и поморский полки. С ними польский князь рассчитывал отбросить русов за Буг. На Волыни назревала ратная страда.

Той же ночью в Прагу с тайным княжеским поручением выехал ясновельможный пан Янош Шидловский.

Позвизд ещё издали заметил кованую ляшскую рать. По пыльной Сандомирской дороге стремительно передвигались конные ратники в тяжёлых латах, в шеломах, с копьями в руках. На ветру колыхались разноцветные перья на головных уборах знатных панов. Гордо реяли в воздухе стяги с белым польским орлом. Грозным и величественным было зрелище польского воинства. Как будто возвращались времена Болеслава, когда победоносные ляхи одерживали победу за победой.

Позвизд понимал, что ему предстоит сейчас принять неравный, а может, и безнадёжный бой. Основные русские силы под водительством Ярослава располагались на берегу Сана неподалёку от Перемышля, он же, взяв Червен, подступил к валам Сандомира. Если сейчас он не задержит ляхов на дороге, то поставит под удар всё русское воинство. И Позвизд, немедля отослав скорого гонца к Ярославу с просьбой о подмоге, решил биться. Он окинул взглядом своих ратников – лучан, волынян, нурманов, медленно объехал строй пешцев, ободрил их улыбкой. Молвил:

– Ничего, ребята! Сдюжим! Заступим путь ворогу!

Кованая польская рать обрушилась на них всей своей тяжестью. В единый миг всё перемешалось: кони, русы, нурманы, ляхи, лишь лязгало и скрежетало железо, ломались копья, свистели мчащиеся потоком калёные стрелы. Перед глазами Позвизда пестрели яркие ленты и перья, он яростно, стиснув зубы, рубился, поднимая и опуская саблю на головы врагов. Вот один знатный пан с громким криком, выронив меч и запрокинув руки, валится из седла – хорошо угостил он его, разрубил саблей наглую самодовольную рожу. Другой лях лезет справа, бьёт копьём в бок – благо добрый пластинчатый доспех спас, только прогнулся да изломался под копейным остриём. Позвизд отмахнулся от ляха саблей. Получив удар по плосковерхому шелому, лях отпрянул в сторону, оглушённый.

Врагов было больше, они наступали. Пал заколотый копьём в сердце свиноградский посадник Свен, давний соратник Позвизда, гибли другие добрые воины, устилая своими телами пыльный шлях. Но и ляхи никак не могли пробиться вперёд, обхватить клещами луцкую дружину. Бой шёл один час, второй. Обе рати изнемогали от жары, но уступать не хотел никто. И всё же лучане прянули назад, поддались вражьему натиску, когда новая мощная лобовая атака ляхов смяла передовой полк. Позвизд бросил навстречу врагу конницу, кое-как сумевшую выровнять строй, сам снова очутился в стихии отчаянной конной рубки, кого-то сбил наземь, в клубящиеся вихри летней пыли, снова бил, и его били тоже. Ожесточение сторон достигло предела, иные воины чуть ли не руками рвали, душили, стаскивали противников с сёдел. Желанной перемоги ляхи так и не достигли. Уже кончались у лучан силы, когда Позвизд заметил спешившие ему на подмогу черниговские и киевские полки.

– Други! Наши рати подходят! – крикнул он, срывая голос.

В следующий миг страшной силы удар палицей свалил его наземь. Больше князь ничего не помнил, а когда очнулся, увидел над собой осколок оштукатуренного потолка и лицо склонившейся над ним женщины. И ещё он ощутил глухую ноющую боль в голове.

– Майя! – узнал он жёнку. – Что, помираю аз?!

– Да лежи ты тихо! – Майя усмехнулась. – Тяжко поранен ты, да от сего никто ещё доселе не помер. Выживешь, еже лечиться будешь, как подобает.

Позвизд приподнялся на локтях, огляделся.

Он лежал на своей постели в Луцке, в слюдяное оконце падал луч утреннего солнца. Вокруг царили тишина и покой.

Майя колдовала над снадобьями, от изразцовой муравленой печи исходил терпкий запах лечебных трав. В палату медленно, осторожно ступая, вплыла Астрида.

– Лежи спокойно. – Она положила руку Позвизду на грудь и заставила его лечь.

Заметив в глазах супруга немой вопрос, свейка ответила, слегка улыбнувшись:

– Победили ваши ратники ляхов, отогнали их за Сандомир и Краков. Сёла опустошили, много пленных увели. Твой брат сказал, что поселит их на реке Рось. Там, где степная граница. Ещё он велел возвести на берегу Сана новый город и назвал его в свою честь Ярославом. Тебе же отдал Белз и Теребовлю. Гаральда – помнишь этого смелого воина – я отослала наместником в Белз. Думаю, ты одобришь мой выбор.

Позвизд молча кивнул. Голова его кружилась и болела.

Астрида стала его укорять:

– Зачем ты полез в самую гущу схватки? Ты едва не погиб и не оставил меня вдовой. Хватит с меня одного вдовства! В твоей голове зияла страшная дыра! Благодари вот её. – Она указала перстом на Майю. – Сыскалась добрая целительница, выходила тебя. Ты целую седмицу пролежал без памяти.

Позвизд, чувствуя подступающую слабость, смежил веки. Астрида перестала осыпать его упрёками и примолкла.

– На, выпей. – Майя поднесла раненому отвар в берестяном туеске. – Сия трава помогает восстановить силы. Ты потерял много крови. И повязку на голове надобно сменить. Княгиня, пришли мне в помощь холопку.

– Я сама его перевяжу. Ты готовь травы, – сказала нурманка.

Две женщины возились с Позвиздом, и ему было приятно чувствовать заботливые ласковые прикосновения их рук.

Позже, когда князь мало-помалу окреп, он вместе с Майей стал вспоминать киевское детство, игры и сестру Предславу.

– Сам знашь, сестра твоя топерича – чешская крулева. Далёко от нас живёт. Но я вот, как тя выхожу, пойду навещу её. Давно не видались, – говорила Майя.

Позвизд стал почасту выходить из дома, поднимался на заборол, обозревал заречные дали. Всё нравилось ему в этом небольшом, словно нарисованном городке с белыми башенками церквей и крепкими хоромами из зелёного камня. Уже не хотелось ни воевать, ни отбирать у кого-то что-то. Жаждал князь мира и тишины, и, казалось, желание его разделяли все жители Луцка.

А Майя Златогорка внезапно исчезла. Вечером передала через холопку, чтоб её не искали, а поутру, взяв в руку посох, навсегда покинула Луцк. Забросив за спину мешок с нехитрым скарбом, побрела странница-целительница в западные земли.

Богемский князь Болеслав III Рыжий скончался летом 1037 года от Рождества Христова в возрасте восьмидесяти двух лет, пережив обоих своих братьев, Удальрика и Яромира. В последние годы князю вовсе отказало зрение, он ничего не видел и передвигался по своему дворцу только при помощи посоха и поводырей. Державными делами хворый старик почти не занимался, всё своё время проводил он в молитвах, каясь перед Господом в прежних тяжких грехах. Видно, раскаяние и побудило его объявить своим преемником не сына Конрада, а племянника Бржетислава, отпрыска своего покойного брата Удальрика.

Бржетислав, уже и не юноша, но муж тридцати двух лет от роду, рослый и сильный, доселе прославившийся лишь охотничьими подвигами, честолюбивый и гордый, был рад завещанию дяди, тем более что сторону его приняли собравшиеся на сейм знатные паны.

Круто менялась со смертью мужа и жизнь Предславы. В траурном чёрном платье, в платке на голове сидела она возле гроба почившего короля, тихо вздыхала, роняла скупые слёзы.

Нет, она не любила Рыжего так, как любит женщина мужчину. Да и мог ли вызвать сильные и глубокие чувства этот человек, в юные годы запятнавший себя потоками крови и звериной жестокостью, а позднее, после случайного освобождения из польской темницы, уродливый и жалкий, вечно холодный и трясущийся мелкой дрожью от лихорадки, всецело посвятивший себя молитвам?! И всё же он был королём, был невольным охранителем её, Предславы, покоя, был отцом её сына. Несмотря на все свои слабости и худые дела, Болеслав Рыжий оказался-таки неглупым государем, и Чехию он сумел укрепить, отобрав назад у поляков моравские земли. Кроме того, мог он всегда дать супруге дельный совет, чему Предслава бывала рада, и вместе с тем его слабая сгорбленная фигура как бы заслоняла, оберегала королеву от злобных сплетен и наветов придворной знати. Он был – поддержкой, помощью, стеной, за которой она могла довольно-таки спокойно и свободно дышать.

…Предслава неотрывно смотрела на бледное восковое лицо покойника, густо испещрённое морщинами и обрамлённое седыми клочьями волос. Было страшно, королеву не покидало ощущение, что её раздели, что она вмиг лишилась защиты и покровительства и что всякий теперь может безнаказанно оскорблять её и пялиться на её обнажённое тело. Овладевала ей на некоторое время растерянность, она не знала, что ей теперь делать, как поступить. Одно ведала твёрдо: она будет бороться за своих сыновей – яростно, жестоко, как мать-львица не щадит себя ради детёнышей.

От Бржетислава она немедленно, как только тот явился к дядиному телу, потребовала отдать в руки Конрада Моравию. Новый князь с явной неохотой согласился, но Предслава не удовлетворилась словами и заставила его подписать грамоту с серебряной печатью. Она видела, как маленькие чёрные глазки Бржетислава недовольно, колюче бегают по её лицу, но в душе только горько усмехалась этому.

– Не слишком ли многого ты просишь, госпожа? – спросил он. – Откуда я знаю, может, получив в своё владение Моравию, твой сын тотчас выступит против меня?!

– Он не станет помехой тебе, Бржетислав, – объявила Предслава. – Согласись, что Конрад имеет права на земли в пределах Чешской державы.

– Я не верю клятвам, пусть даже и данным на кресте! Любые слова могут оказаться обманом! Покойный король, – Бржетислав качнул головой в сторону гроба, – отличался вероломством, особенно в юные лета. И кто ведает, сильно ли отличен от него мой двоюродный братец? «Яблоко от яблони недалеко падает» – так говорят в народе.

– Гораздо опасней, уважаемый князь, безудельные родичи, нежели те, которые имеют земли и вотчины, – спокойно возразила Предслава. – Покойный польский князь Оттон – тому пример.

Бржетислав долго молчал, задумчиво меряя ногами пол в часовне. Так и сверлили Предславу его маленькие, как буравчики, глубоко посаженные глаза. Он замечал спокойную твёрдость женщины, знал, что она не отступит от своего требования, и недовольно покусывал каштановые усы. Планы у молодого князя были большие, и он решил покуда не связываться с русской вдовой покойного дяди. Ещё, не дай бог, втянет его в большую войну со своими братьями. В Киеве сидит князь Ярослав – государь сильный, с которым совсем не хочется иметь вражду.

– Что ж. Пускай мой брат Конрад будет князем в Оломоуце, – объявил наконец Бржетислав.

Многие собравшиеся в часовне паны одобрили его решение.

– Мудро, вельми мудро, – поддержал Бржетислава опытный воевода Лопата.

Ему вторили остальные, все облачённые в чёрные одеяния. Никому из крупных чешских землевладельцев не нужна была междоусобица, грозившая пожарами и разорением их владений. Если кто и не прочь был повоевать, то тот молчал, до поры до времени храня свои мысли в строгой тайне.

Гроб с телом Рыжего поместили в костёле Святого Йиржи, где стояли гробы прежних чешских князей. Горели тонкие свечи, пражский архиепископ гнусавил на латыни молитвы, Предслава молилась перед канунником с распятием, как всегда, строгая и холодная на людях.

Ей исполнилось сорок три года, была вдовая королева красива, почти как в юные лета, она вступила в тот возраст, когда молодость уже прошла, но старость и увядание ещё не настали, хотя вокруг глаз и появились мелкие трещинки морщин. В такие годы человек набирается необходимого опыта и обладает достаточной волей и энергией для того, чтобы достойно себя проявить.

Отныне – Предслава это отчётливо уяснила себе – жизнь свою она посвятит сыновьям. Оба они ещё столь юны, что нуждаются в её поддержке и наставлении.

Уже наступили сумерки, когда она поднялась с колен, в последний раз глянула на мраморную раку, в которой покоился её супруг, и вышла из костёла. Свежий вечерний ветерок приятно освежил лицо. Вдовая королева прошла к берегу Влтавы, постояла возле Сововых мельниц, слушая шум вращающихся колёс, затем долго всматривалась в высящиеся за рекой строения Вышеграда. Утлые рыбачьи челны медленно скользили по речной глади. Откуда-то со стороны посада лились звуки грустной девичьей песни. Холод одиночества, доныне прикрытый властью и короной и потому не обнажённый, не пробирающий до костей, вдруг обдал её всю – и тело, и душу. Но сдержалась, отогнала от себя прочь этот холод Предслава – было ей ради чего жить на белом свете. Дьявольский холод унёсся прочь, Предславе показалось даже, что слышит она удаляющийся свист злого ледяного ветра. Заколыхался долгий подол чёрного платья, она приподняла его и быстро засеменила наверх, к строениям Пражского Града. Верный Халкидоний спешил за госпожой следом.

Сыновья ждали мать в дворцовой часовне. Тринадцатилетний Владимир горько плакал, размазывая по щекам слёзы. Семнадцатилетний Конрад держался, только сжимал дёргающиеся уста, над которыми проступал первый пушок.

– Дети, сыны мои! Толковня у нас с вами будет ныне! – объявила Предслава.

Сыновья покорно, понурив головы, поплелись через тронный зал в палату.

Мать, усадив их напротив себя, долго смотрела на насупившиеся сосредоточенные лица.

«Какими будете вы? Добро ли земле своей принесёте? Гордиться ли я вами буду али сожалеть о деяньях ваших?!» – думала Предслава.

Старший, Конрад, не любил науки, книги читал весьма неохотно, хотя и неглуп вроде был, рассуждал порой вельми здраво. Владимир, наоборот, питал страсть ко книжной премудрости, с большим рвением изучал писание и языки, мог легко изъясняться по-немецки и по-угорски, а также немного баял по-гречески. За последнее лето окреп Владимир, налились силою его мускулы, да так, что иной раз и старшего брата он одолевал, когда в шутку боролись они меж собой во дворе замка. Конрад же с годами всё более напоминал Предславе незабвенного Матею.

«Надо же, и взор такой же орлиный, и голову так же гордо держит». – Королева невольно залюбовалась высоким черноволосым красавцем-сыном.

– Отца схоронили. Заутре ты, Конрад, поедешь в Оломоуц, на княжение. С тобой вместе пан Лопата с сыном отправится и Иржи. Пора тебе, сынок, стол княжеский получать. Ведаешь, как у нас на Руси? С тринадцати годов княжичи юные на столы садятся. И мои братья такожде. Со младых лет должен князь учиться доле своей – подати собирать, суды творить, землю родную от ворогов боронить. Ты же, Владимир, поедешь покуда в Угрию, в город Печ. Друг наш, епископ Бонифертий, ждёт тебя. Обучать тя почнёт богословским наукам, коли сам ты того возжаждал.

– Да он, матушка, и вовсе в монахи идти собрался, – косо, с неодобрением глянув на младшего брата, промолвил Конрад. – Говорит, один у мя отец, одна мать – Иисус Христос. Ему служить хочу.

– А тя кто за язык тянет! – Владимир, не сдержавшись, больно ударил старшего брата по плечу.

Конрад ответил ему тем же, меж княжичами едва не вспыхнула драка. Предслава стукнула кулаком по столу.

– А ну, прекратите! Стыдитесь! Какой пример другим показываете! Токмо и слышу от холопок да от отроков, как друг дружку тумаками угощаете! Что в монахи идти надумал – то правда?! – строго воззрилась она на молодшего сына.

Владимир смутился, покраснел, потупил очи.

– Да есть мысли такие. Токмо мал я покуда, рано о том баять, – пробормотал он.

Предслава, недовольно сдвинув брови, смолчала. Ей не хотелось, чтобы внук Владимира Крестителя избрал стезю служения Господу. Но вспомнила внезапно вдовая королева пророчество Майи Златогорки: «Один сын твой – в шапке княжеской, другой – в сутане». Может, Майя была права? Как знать?

– Вот и я полагаю: рано тебе о монастыре думать! Что ты ведаешь о монашеской жизни?! Да знаешь ли, сколь тяжек крест отречения от мира?! Уговоримся тако: вот побудешь в Пече, воротишься, съездим с тобою в монастырь на Сазаве. Поглядишь, как божьи люди живут. А ты, Конрад, жди меня в Оломоуце. Приеду вскоре, за тобой вослед. Гляжу, дети вы ещё. – Она вновь строгим оком оглядела сыновей. – А пора б вам взрослеть! За спинами старших довольно прятаться. Особо к тебе, Конрад, сии слова касательство имеют. И помните: я, мать ваша, вас не оставлю. В горе ли, в радости – всюду с вами буду, покуда силы имею. Никого ибо, кроме вас, нет у меня. Братья – далече, да и… – Она смахнула скатившуюся из глаза нечаянную слезу. – В общем, как уговорились. Заутре же пожитки свои собирайте – и в путь. А сейчас – спать.

Она решительно поднялась с лавки и перекрестила обоих сыновей.

Когда Конрад с Владимиром вышли, она опустилась обратно на лавку и обхватила руками голову. На душе было тревожно. Беспокоилась вдовая королева за своих сыновей – не натворили бы они глупостей. Дети ведь ещё, почитай. Но вместе с тем как будто некий внутренний голос шептал ей, что всё будет хорошо. В этом же убеждали её и давние пророческие слова Майи Златогорки.

Буковый лес подходил к самому берегу Моравы, могучие деревья раскинули над водой свои широкие зелёные ветви. Далеко ввысь, на двадцать – двадцать пять сажен, уходили толстые стволы. Широкие кроны укрывали от солнца утомлённого путника. За полосой реки заросли бука становились ещё гуще, плотной зелёной массой покрывая вершины и склоны Нижнего Есеника[249].

Оломоуц, обведённый приземистой каменной стеной, маленький и утлый в сравнении с Прагой или Краковом, с горбатым мостом через ров, наполненный отведённой из реки водой, показался Предславе каким-то кукольным, почудилось сперва даже, что не люди здесь живут, а альвы[250] какие-нибудь, выбравшиеся из недр земли. Из города вела дорога на север, на Клодзко, в те самые места, где пролегал её путь из Болеславовой темницы. Нахлынули было в душу вдовой королеве воспоминания, но она отогнала их прочь, упрятала на задворках памяти. Будет ещё время заглянуть в прошлое!

На юг бежала, змеясь, пронизывая буковый лес, другая дорога, узенькая, местами поросшая мхом. Где-то там, за лесом – скалы и страшная пропасть Мацоха, а ещё дальше – Брно с его черепичными крышами и берегом узенькой Свратки.

За Моравой, если пересечь Есеник, можно выехать к истоку Одры и напиться из туеска ледяной, ломящей зубы чистейшей воды. Южнее проходит широкий торный шлях на Угерске-Градиште – крепость, из которой сумел унести ноги её, Предславы, враг – изменник Володарь. Думать о нём не хотелось, королева вздыхала, морщилась, старалась отвлечься.

Моравия была густо заселена, по пути её возок то и дело проезжал мимо богатых сёл и хуторов. Крестьяне-седляки в расшитых узорами на воротах рубахах выходили к дороге, кланялись в пояс, подносили хлеб-соль, угощали свежим парным молоком. Помимо славянских, было в округе много венгерских селений. У ворот замков встречали её моравские паны и владыки. Иногда внезапно натыкались путники на священные дубы, сплошь увешанные разноцветными тряпицами и конскими черепами. Старая языческая вера продолжала жить здесь, в лесах и рощах Моравии, несмотря на то, что ещё полтора столетия назад равноапостольные Кирилл и Мефодий принесли в эти места свет христианства.

В Оломоуц Предслава приехала уже ближе к вечеру. Она долго, подобрав подол чёрного вдовьего платья, поднималась по ступеням на вершину насыпной горы, где располагался выложенный из мрачного серого камня княжеский дворец. Было тихо, ветер нёс с реки вечернюю прохладу. За забором глухо залаяла собака.

Вдовая королева распорядилась заранее не объявлять Конраду о своём приезде, и получилось так, что нагрянула она в сыновний дом довольно нежданно. Сразу отметила Предслава леность и беспечность стражей, которые бросили крепостные ворота и вовсе не охраняли вход во дворец. Только в переходе на верхнем жиле попался ей на глаза бывший стольник Иржи, который, по всему видно, сторожил княжеский покой. Заметив Предславу, Иржи попытался незаметно скрыться, но королева окликнула его и велела провести к Конраду. Стольник забормотал, что должен заранее подготовить своего молодого господина, однако Предслава приказала ему не отлучаться от неё. Иржи стал воровато озираться по сторонам, но, в конце концов, поняв, что иного выхода нет, повёл королеву через переход в покои, занимаемые Конрадом.

В светлой палате топилась муравленая изразцовая печь. В глаза Предславе бросилась разобранная постель с пуховыми подушками и молодая холопка, с тихим испуганным вскриком поспешно натягивающая на плечи долгую сорочку. Конрад, едва успевший влезть в порты, на ходу застёгивая золочёные пуговицы зипуна, стоял посреди покоя. Чёрные волосы его были растрёпаны. Вид у молодого князя был как у застигнутого врасплох татя.

Предслава криво усмехнулась. Холопка бросилась перед ней на колени. Королева жестом велела ей подняться, долго молча смотрела на совсем юное красивое лицо девушки. Хороша была холопка. Уста алы и нежны, как ягоды малины, распущенные льняные волосы струятся рекой, ниспадают плавной волной, маленький вздёрнутый носик покрыт россыпью веснушек, щёчки нежны и румяны.

– Как звать тебя? – спросила поневоле смягчившаяся королева.

– Яна, – смущённо зардевшись, пробормотала девушка.

– Дворовая ты али как?

– Челядинка я, постели стелю.

– Вижу, добре стелишь. Ты ступай-ка покуда. Да, и мне постель приуготовь. Устала с дороги.

Яна проворно выскользнула за дверь. Предслава укоризненно посмотрела на сына и насмешливо на Иржи. Стольник, впрочем, поклонился ей в пояс и тотчас поспешил следом за холопкой.

Предслава опустилась в кресло возле печи. Сын несмело присел напротив на низенький кленовый стульчик.

– Сором, сыне! – начала вдовая королева. – С девкой дворовой грех творить – мерзко, гнусно! Какой пример подаёшь ты подданным своим, сын?! Хочешь, чтобы смеялись над тобою, чтоб не за князя, а за мужика какого, за гуляку почитали тебя! Тож мне, Чурила Пленкович[251] выискался!

– Люба мне Яна, – тихо проговорил Конрад.

– Вижу, что люба. Но она – холопка, простолюдинка. А ты – князь! И честь княжескую родовую блюсти обязан. Спору нет, может, девка она и добрая, и любит тебя такожде. А может, просто милостей твоих для себя ждёт. Думает, приблизишь её, подарками богатыми одаришь, вольную дашь. А еже дети пойдут, тогда как бысть? Вовек тебе оплёванным ходить, сплетни да пересуды за спиной слышать! Нет, Конрад! Наплодите байстрюков[252], и что потом с ними делать?!

Сын, отводя взор в сторону, молчал.

– Ведаю, тяжко се, – продолжала меж тем Предслава. – И я любила, сын, и отказалась от любви той. Разумела ибо: княгиня есмь, чада у меня.

– И ты… с холопом? – осторожно, с едва скрываемым изумлением спросил Конрад.

– Да какая теперь разница, с холопом али с иным кем! Токмо не позволила мать твоя греху разрастись. Убереглась от молвы гадкой. Бог да Матерь Божья заступились за меня, отодвинули помыслы грешные. Ты, сыне, пойми: доля княжеская – она многих потерь тяжких и слёз горьких стоит. Не награда суть княженье твоё, но – долг пред людьми, пред землёю. Нелегка стезя сия. И жертв от тебя немалых потребует. О том ведай. А коли окружишь себя наложницами да рабами, будешь от бабьих капризов зависеть, вольно аль невольно подчинишь себя прихотям холопьим. Вот отец мой, князь Владимир! Когда язычником был, восемь сотен наложниц имел! Погряз во грехе, в наслажденьях плотских, наплодил сынов от жён разных. Но сумел подняться, отринул помыслы греховные, к вере истинной обратился! И Русь возвеличил деяньями своими. Вот тебе, сынок, пример добрый. Из блудодея мерзкого и убийцы брата единокровного в праведника человек превратился. А почему так? Да потому, что о державе отец прежде всего думал!

Предслава смолкла. Конрад хмуро, исподлобья смотрел на языки пламени в печи. Видно было, что ему сейчас нелегко.

«Тяжко, верно, от любви отказаться. Но княжья доля – она такая. Ничего, переболит у него душа, пройдёт всё, за делами укроется, схлынет тоска горючая!» – Предслава смотрела на сына с жалостью.

Так хотелось обнять его, прижать к груди, защитить от всех бед этого жестокого мира. Но знала Предслава – должен Конрад сейчас обойтись без неё, должен сам принять решение.

– Ожениться тебе пора, сынок. Польская княжна Матильда ждёт тебя, тоскует. Который год уж вы обручены, – напомнила она.

– Не люба она мне.

– Смирись с этим, Конрад. Оно понятно, чужой она для тебя покуда человек. Свои свычаи и обычаи имеет. Но разумей также: женитьба княжеская – не личное твоё дело. Выгода для державы – вот главное. Нам же с тобою сейчас соуз с ляхами вельми надобен. Не верю я двоюроднику твоему Бржетиславу. Неохотно Моравию он в твои руки отдал. И полагаю, сделал это, испугавшись войны. Ведает, что за мной – брат мой Ярослав, князь киевский, могучий и сильный.

– Дядя Ярослав – да. Но ляхи-то ныне кто? Раздроблены и разгромлены суть. На что нам с тобой княжна сия обнищавшая?

– Не всегда такой Польша была, не всегда и будет. Минует лихолетье, вновь восстанут ляхи из небытия. Сила у них большая. Покойный Болеслав Киев копьём брал. Ты подумай, сын, крепко подумай. У Матильды приданое доброе, земли, богатства. С ней и шляхтичей немало в Оломоуц к нам приедет. Тогда никакой Бржетислав меч против тебя точить вовсе не посмеет. Укреплять надо власть свою, сын. О том допрежь[253] всего мысли.

В дверь покоя просунулась голова Иржи.

– Государыня, постель для тебя постелена.

– Вот что, Конрад, – вспомнив, спохватилась Предслава. – И ты, Иржи, послушай такожде. Что у вас в Оломоуце со стражей творится? Сюда шла, ни единого человека оружного не видала. Немедля охрану дворца и крепости нарядите! И чтоб не спали никоторые! Войну проспите так!

Сказала эти слова вдовая королева и поспешила выйти из покоя, оставив Конрада сидеть в одиночестве на кленовом стульчике. До полуночи сидел юноша, смотрел на огонь, размышлял о материных словах. А утром пришёл он к ней в палату и объявил:

– Матушка! Согласен я. Женюсь на Матильде.

Нелегко далось ему это решение. Он крепился, стискивал уста, но всё же не выдержал и разрыдался, бросившись Предславе на грудь.

Холопку Яну отослали в деревню. Вскоре вдовая королева узнала, что девушка с горя утопилась в моравском омуте.

«Что ж я с нею не поговорила даже! – кляла себя Предслава. – О сыне, о державе подумала, а о простой жизни человечьей – нет! Да как же так можно!»

Она стояла на коленях в дворцовом костёле, обливалась слезами и умоляла Богородицу заступиться за несчастную самоубийцу и за своего сына, невольно ставшего причиной гибели этой юной красавицы.

На душе было горько и тоскливо.

Отряд угорских вершников вынырнул из прохлады зелёного букового леса и рысью проскакал вдоль густо поросшего васильками и одуванчиками прибрежного луга. За плечом у каждого из воинов виднелись лук и колчан со стрелами. Облачены угры были в лёгкие кожаные доспехи и юшманы, на поясах у них висели сабли в узорчатых ножнах. Под солнцем поблёскивали серебряные уздечки и шпоры. В левой руке на локте всадники держали обшитые кожей маленькие круглые щиты.

Предслава и Конрад с заборола стены смотрели, как густеют угорские ряды. Триста всадников привёл к Оломоуцу старый знакомец вдовой королевы – князь Айтонь. В стране мадьяр после смерти короля Иштвана начались смуты, и Айтонь вынужден был покинуть плодородную долину Мароша. Увёл он своих верных ратников из угорских пределов и попросился на службу к сыну Предславы.

Конрад и его мать были рады: добрые умелые воины всегда пригодятся в Моравии. Да и Бржетислав в Праге теперь призадумается: стоит ли притеснять осильневших родичей.

Седоусый угорский князь, облачённый в нарядный красный жупан с золотистой прошвой и серебряными пуговицами, в заломленной набекрень шапке с пером, звеня боднями, бодрым шагом поднимается на заборол. Длинная харалужная сабля, вложенная в ножны, за малым не достаёт до широких каменных ступеней винтовой лестницы.

Конрад, в зелёном кунтуше и куньей шапке с опушкой, идёт ему навстречу. Оба князя обнимаются, Айтонь смотрит на молодого моравского владетеля с изумлённой улыбкой.

– Большой стал ты, князь Конрад. Я помню тебя совсем мальцом. Тогда ты приезжал с матерью в гости ко мне в Арад.

Предслава вслед за сыном приветствовала бывалого воина.

После была обильная трапеза, а затем они сидели втроём в горнице дворца, и Айтонь, с трудом скрывая негодование и горечь, хриплым голосом рассказывал:

– У короля Иштвана не оказалось прямых наследников. Его единственный сын Имре несколько лет назад погиб на охоте в Трансильвании. Был у Иштвана двоюродный брат Вазул, но по королевскому приказу в уши ему влили расплавленный свинец, а глаза выжгли раскалённой добела железной рогатиной. У Вазула остались три сына – Бела, Левента и Андраш. Все они ныне в бегах, один – в Польше, двое других – на Руси. Никого из них не хотел король видеть своим наследником. Умирая, он завещал угорский престол своему племяннику Петеру, сыну своей сестры, бывшей замужем за Орсеоло, дожем Венеции. И вот золотую корону мадьяр воздел на чело чужеземец. Окружил он себя одними рычащими швабами и тараторящими итальянцами. Народ не захотел терпеть такого правителя и зароптал. Случилось восстание, люди отвергли Христа и стали возводить в долинах рек и в пуште изваяния идолов. Петер пошёл ратью на непокорных, а в награду обещал своим сторонникам мои владения. Ему сказали, будто я сочувствую восставшим! И тогда я решил уйти, увести своих воинов из Арада. Я не хочу служить таким, как Петер. Не хочу, чтобы венецианец распоряжался мной и моими людьми.

Айтонь грустно вздыхал и тянул из оловянной кружки горький пшеничный ол. Предслава смотрела на его испещрённое шрамами и морщинами лицо и вспоминала свою почившую младшую сестру. Анастасия была молода, красива, весела – и вот уже которое лето нет её на свете, не увидит она больше никогда сестриной улыбки, не полюбуется её красой, не шепнёт ей на ушко самое сокровенное, что только есть на душе.

Вдовая королева с трудом сдержала слёзы.

«Слезлива становлюсь, старею. Ни к чему то. Твёрже быть надобно, сынам пример подавать, а не раскисать от воспоминаний о былом», – одёрнула она сама себя.

В горницу вступили три молодых сотника в жупанах – белом, зелёном и синем.

– У каждой сотни – свой цвет, – пояснил Айтонь.

Сотники низко кланялись Конраду и Предславе, говорили, что рады новой службе, что готовы головы сложить за вдовую королеву, что наслышаны о её доброте и милосердии и просят лишь дать каждому по пятьдесят гривен серебра на сотню.

Предслава согласилась, она не хотела и не умела торговаться. В конце концов, не обеднеет скотница от содержания добрых воинов. Оскудевает она тогда, когда некому становится её оберегать.

Уже после приёма в переходе дворца она внезапно столкнулась с пожилой печенеженкой, последней женой Айтоня. Старушка носила платье из ярких разноцветных лоскутьев, а волосы повязывала синим платом с вышитыми на нём огненными звёздами и стрелами.

«Про неё, верно, Настя тогда писала. И вот надо ж: Настя умерла, а сия – жива, ходит по земле. Говорят, лечебные травы ведает», – пронеслось в голове Предславы.

Она спросила печенеженку:

– Как звать тебя?

– Зобеида, – прошамкала старуха, смерив её злым испытующим взглядом тёмно-карих глаз.

– Ты из племени кангар?

– Зачем спрашиваешь? Знаешь и так, – прошипела печенеженка.

«И как Настя терпела? Или с ней она не была столь груба и зла?»

Внезапная вспышка гнева обожгла Предславу.

– Изволь отвечать! – словно хлыст, ударили её слова старуху. – Я, вдовая королева богемская, дочь великого киевского князя Владимира, вопрошаю тя!

Зобеида скривила беззубый рот и снова зашипела змеёй:

– Я помню, как наши воины стояли под Киевом! Жаль, что не увели тебя тогда на аркане в степь и не продали в невольницы на рынке в Херсонесе, дочь Владимира!

– Может, довольно вражды? Недругами были наши отцы, но нам с тобой делить нечего. Твой муж, славный храбр[254] Айтонь, пришёл служить моему сыну. Мы теперь – по одну сторону крепостной стены, Зобеида! Прости, если была с тобой невежлива.

Сказала эти слова вдовая королева и взялась рукой за рукав платья печенежинки. Зобеида руки не отняла, лишь посмотрела на неё как-то странно, чуть заметно усмехнувшись. Тёмные глаза её потеплели.

– Я думала, ты меня ненавидишь, – пробормотала она.

– За что? За то, что ты кангарка? Это глупо. – Предслава засмеялась и пожала плечами. – Ежель и была у меня вражда к вашему племени, то было прежде и забыто за давностью лет. Жду тебя вечером на трапезу. Приходи.

Предслава спустилась по лестнице в галерею, оставив собеседницу в некотором недоумении посреди тускло освещённого свечами перехода.

…Князь Бржетислав два года вынашивал свои планы. Наконец решившись, молодой чешский петух ударил по Польше. В руины был обращён Краков – место давнего заключения Предславы. Вместе с Бржетиславом в поход ходили и Конрад с Айтонем, младший же сын бывшей королевы Владимир как возвратился из Печа от отца Бонифертия, так снова заговорил о том, что мечтает принять иноческий чин.

– Не вижу для себя иной стези, матушка, – признавался он Предславе. – Окромя служения Господу, ничего меня не привлекает. Войны – противны, суды и полюдья – тоже не по душе. Отпусти на послушание в монастырь Бржевновский![255]

– Рано тебе баять о том, сыне. Юн ты ещё вельми. Поживи дома, погляди на бел свет, – веско возражала ему Предслава. – Уразумей, что назад из монастыря дороги тебе не будет. Погоди. А то, может, сыщешь себе стезю иную. Постарше будешь, потолкуем ещё с тобою.

Кое-как удалось ей уговорить Владимира повременить со своим решением. Ох, как не лежала душа к сыновнему иночеству! А ведь сердце материнское давно чуяло, не обманывало её – уйдёт-таки Владимир в монахи!

Со старшим, Конрадом, было немногим проще. Из похода на ляхов воротился он вместе с Матильдой, на которой скрепя сердце собирался-таки жениться.

Ярко накрашенная полька с маленьким кукольным личиком в обрамлении густых золотистых кудрей сразу постаралась поставить себя в Оломоуце хозяйкой: велела прогнать из дворца некоторых Предславиных холопок, повесила в горнице новые шпалеры, выбросила старые кувшины, заменив их узкогорлыми лекифами и ритонами в драгоценной оправе, обновила иконы на поставце.

Пришлось Предславе осадить не в меру разошедшуюся будущую сноху.

– Гляжу, перевернула ты дом наш вверх дном, – заметила единожды Предслава. – Не круто ли берёшь, княжна польская?! Али мыслишь за Краков свой на нас с Конрадом отыграться?! Не выйдет! Ну, кувшины и шпалеры – это ладно, верно ты содеяла. Хотя могла бы у меня спросить. Но иконы не трожь! Поставь, где стояли! А ежели рабами недовольна – мне скажи! Я их в дом брала.

Матильда ничего не ответила. Тогда Предслава повела речь об ином.

– Я ведь сестру твою старшую, Марицу, знала. Помню, как она девочкой малой в Киев приехала. Выдали тогда её за Святополка. По принуждению, силой отдали. Отец твой, князь Болеслав, был человеком жестоким.

– Мой отец покорил и Русь, и Чехию! Он был великим государем! – Гордая полька надменно вскинула вверх голову.

Они сидели в открытой галерее с колоннами на нижнем ярусе замка. Дующий с Моравы порывистый ветер всколыхнул чёрное вдовье платье Предславы и разметал по плечам золотистые кудри Матильды. Полька поправляла их и смотрела на будущую свекровь с едва скрываемым раздражением.

«А ведь с этой будет гораздо тяжелей, чем с печенеженкой, – подумала вдруг Предслава. – Спесь из неё так и прёт! Болеславова, пястовская спесь!»

В одном сошлись две женщины, две княжеские дочери, волею судьбы оказавшиеся в одной семье. И Предслава, и Матильда осуждали Бржетислава за нападение на Польшу.

Вечером, когда они сидели при свечах за ужином, Предслава говорила сыну и будущей невестке:

– Вот возьмите весы. Стоят недвижимо, но стоит на одну чашу бросить камешек аль монетку, тотчас в движение приходят. Тако и державы. Жили мирно, караваны торговые ходили из земли в землю. Но вот сыскался петушок, отклевал у соседа полдержавы, возгордился, замахал крыльями. А и не смекнул, что прочие соседи тем не вельми довольны. И пойдёт рать.

– О чём баяшь, мать? Какая рать? – исподлобья уставился на неё Конрад. – Я за униженье твоё ляхам отплатил. Потому и пошёл с Бржетиславом. Сам глядел, как Вавель по камням разбирают. Вспоминал рассказы твои, как ты там томилась, у Болеслава в полоне. И не жаль нисколько красоты замковой было.

Матильда зло пихнула его кулаком в бок.

– Как ты смеешь такое говорить! Мальчишка! Да мой отец…

Она не договорила. Предслава прервала сгорающую от возмущения польку.

– А думаете, германский король доволен тем, что Чехия столь осильнела? – спросила она. – Враг наш Володарь давно зубы точит, сговаривает германцев напасть на нас. А ныне, слыхала я, король новый у немцев, Генрих. Прежний-то король почил в Бозе. Молод Генрих сей, навроде тебя, сын, горяч да спесив. Как бы ядовитые семена Володаревы на благодатную землю не упали. Ох, не надоть было вам с Бржетиславом в польские дела мешаться!

Вдовая королева печально качала головой. Сверкали цветом синего южного неба в блеске свечей сапфиры в её серьгах.

Конрад задумчиво молчал.

После трапезы они втроём вышли в галерею. Оломоуц окутала густая мгла сумерек. Высоко в небе матово сиял месяц, едва заметной крохотной точкой светила первая звезда. Южный летний ветер бросал в лицо тёплые струи, свистел в ушах. Он был зол, этот ветер, он нёс с собой тучи и грозы, и едва спустилась на землю ночь и свет солнца окончательно померк у окоёма за лесом, как одна за другой заполыхали на полуденной стороне далёкие беззвучные зарницы.

– Я помню, как в Кракове в год смерти моего отца тоже горело небо. Мне было страшно, я плакала, а брат Мешко куда-то умчался и ничего не сказал. Я была мала и мечтала скорей возвратиться домой, в Гнезно, – тихо промолвила Матильда.

– А я видел зарницы в ночь после того, как мы с матерью побывали возле Мацохи, – сказал Конрад. – Тогда я думал, будто то Перун мечет свои стрелы, но где-то далеко. Ведь грома его колесницы не было слышно.

– Там, на юге – Восточная Марка. Там – Володарь, – раздумчиво добавила Предслава.

– Я слышала, он страшный человек! Говорят, одно время он служил моему отцу. Но после он его предал. – Матильда наморщила маленький лоб, вспоминая всё, что знала о Володаре.

– Не будем о нём более, – оборвала разговор Предслава. – Нам следует помыслить о вашей свадьбе. Мой супруг, покойный король Болеслав Рыжий, и твой, княжна Матильда, усопший брат Мешко так хотели соединить вас, чада мои, в счастливом браке! Ради памяти сих мужей и ради покоя держав наших, Богемии и Польши, вы будете обвенчаны в Праге в костёле Святого Йиржи.

Снова вспыхнула и погасла на полуденной части небосвода зарница. Где-то далеко-далеко послышался тихий удар грома. Предслава невольно вздрогнула. Чуяло сердце её: грядёт на богемской земле лихолетье.

Мрачные серые камни Кведлинбурга[256] наводили тоску и вызывали глухое раздражение. Володарь, в штанах-брэ и длинном котте[257], одетом поверх суконной камизы[258] с рукавами, застёгнутыми на запястьях серебряными пуговицами, уныло взирал в забранное решёткой слюдяное окно.

Тронный зал заполнялся королевскими приближёнными. Герцоги, маркграфы, владетельные бароны собирались на совет. Унылый сумрак помещения украсило разноцветье ярких одежд. Блестели золото и парча, шёлк и серебро.

Вот Готфрид Лотарингский, сын герцога Гозело, звеня золотыми боднями, с цепью на шее в три ряда, приветствует Володаря коротким взмахом руки. Вот саксонский герцог Эккехард в сопровождении пышной свиты, сухощавый и длинноногий, едва ли не бегом врывается в зал и круто останавливается под хоросами, повернувшись на высоких каблуках. Медлительный граф Экберт Брауншвейгский, полный, страдающий одышкой, вваливается в двери, на ходу вытирая шёлковым платом взмокшее лицо.

Его старинный недруг, Леопольд фон Штаде, появляется в королевском замке под руку с супругой, молодой красивой Идой из Эльфсборга. Графы и бароны посматривают на него с завистью – у Иды столько богатства, что всем им хватило бы с лихвой. Кроме того, покойный отец Иды приходился императору Генриху сводным братом.

Придворные жужжали, как мухи, Володарь только и успевал кланяться и отвечать на приветствия.

Уже десять лет он пребывает в Германии, но так и не стал для этих напыщенных самодовольных вельмож своим. Они считали его варваром, для них он навсегда остался славянином, иноземцем, чужаком. Можно было яростно драться на рыцарских турнирах, принимать участие в походах покойного короля Конрада против непокорных итальянских городов, даже стать, в конце концов, родственником графа Восточной Марки Адальберта фон Бабенберга, женившись на его перезрелой некрасивой сестре Юдите, но всё одно – эти гордецы не полагали Володаря себе ровней. Поэтому и рвалась его душа из мрачных замков, хотелось ему поскорее отомстить за свой былой позор и за все приключившиеся с ним беды. Володарь ненавидел их – спесивых маркграфов, герцогов, крикливых и жадных баронов, готовых перегрызть один другому глотку из-за клочка земли.

Ночами ему снилась Предслава – гордая, светлая, с правильными чертами славянского лица, исполненного неописуемой красоты. Хотел Володарь обнять её, притиснуть к себе, впиться в порфировые уста, но вместо Предславы, проснувшись, видел рядом с собой дебелое тело уродливой пучеглазой Юдиты. Иной раз хотелось бросить всё к чертям и сбежать, вернуться в Чехию или даже на Русь, а там – пусть будет смерть, пусть темница, пусть жестокая казнь!

Старел Володарь в тягостном бездействии, дряхлел душой и телом. Так бы, может, тихо и опочил он в конце концов в Бозе посреди тоски, уныния и невесёлых воспоминаний, но внезапно за один год всё перевернулось.

Сначала умер император Конрад, затем Бржетислав Богемский неожиданно захватил часть Польши, разрушив многие города. Усиление чехов взбудоражило и обеспокоило германскую знать.

Молодому королю Генриху Третьему шёл двадцать второй год. Это был ещё совсем юноша, смуглый, черноволосый и тонкостанный. В резких чертах его лица чувствовались порывистость, ум и готовность к действию. Обладая в Германии огромным собственным доменом, имел он среди своры вельмож немалый вес и влияние.

Недавно внезапно скончалась юная супруга короля, датская принцесса Гунхильда, дочь Кнута Великого[259]. Генрих горевал, носил траур и оцепенело смотрел со своего кресла на собравшуюся в зале знать.

Володарь видел, как расселись герцоги и графы по скамьям. Король о чём-то холодно, вполголоса осведомился у Готфрида. Сын лотарингского герцога отвечал с угодливой улыбкой, низко кланяясь.

– Доблестные! Мы собрались здесь обсудить наши насущные дела! – объявил король.

Чёрные глаза его неодобрительно заскользили по лицам вельмож. Володарь вдруг почувствовал, понял: пробил его час! Если он смолчит, то никогда уже не сможет сказать то, что должен! И тогда ждёт его бесславие, бессилие и тихое угасание в скучном обществе нелюбимой пустышки-жены!

Он вскочил, подошёл к королевскому трону, рухнул перед Генрихом на колени.

– Позвольте, государь, мне сказать здесь слово.

– Ты – зять маркграфа фон Бабенберга? – спросил король.

Он с любопытством смотрел на коленопреклонённого Володаря как на нечто диковинное.

– Ваше величество обладает великолепной памятью. – Володарь льстиво улыбнулся. – Я хочу сказать о чехах. Герцог Бржетислав пренебрёг своими обязанностями вассала. Без ведома вашего величества он напал на Польшу и захватил её города. Он становится сильным и опасным соперником для вас, государь. Не пора ли вам проучить этого выскочку?

– Что же ты предлагаешь? – По губам Генриха пробежала брезгливая гримаса.

– Чехов следует примерно наказать за их дерзость. Пошлите на них своих доблестных ратников, государь. Я, грешный, знаю в Богемии все тропы и перевалы. Я проведу вас через горы и ущелья, через заставы и крепости!

Генрих молчал.

Старый архиепископ Кёльнский возразил Володарю:

– Польша издавна была врагом Германии. Герцог Бржетислав поступил по справедливости. Зачем его наказывать? Светлый государь, вас ждут большие дела на юге, в Италии.

– Святой отец, вы заблуждаетесь, – заспорил с епископом граф Экберт. – Покойный император Конрад установил в Польше порядок и покой. Бржетислав стал нарушителем его монаршей воли!

– Герцога Бржетислава следовало бы заменить другим, более покладистым вассалом короны, – проворчал Леопольд фон Штаде.

– Да, да, доблестные! – кивал маркграф Эккехард.

Он заметно волновался, ведь как раз его владения граничили с чешскими и польскими землями.

Выслушав мнения вельмож, король Генрих грозно поднялся с трона. Пренебрежительным жестом он велел Володарю убраться назад на своё место.

– Мы должны примерно наказать чехов! – объявил он торжественно. – Пусть прекратят свои самоуправства и оставят в покое Польшу. Священной империи германской нации не нужны опасные непокорные соседи на востоке. Разделяй и властвуй – таков наш принцип! Ты, маркграф саксонский, выступишь с войском к Рудным горам. А ты, – небрежным кивком головы указал он в сторону Володаря, – проведёшь нас и наше воинство через Чешский Лес[260] к Праге! Не спастись чехам от германских мечей! В награду, барон Володар, ты получишь от нас корону герцога и власть над Богемией! Надеюсь, ты будешь в дальнейшем послушен своему сюзерену![261] Такова наша воля!

С замиранием сердца и радостью выслушал Володарь королевское решение. Наконец-то он добился того, о чём мечтал долгие и трудные годы!

…На исходе лета огромные, вооружённые до зубов немецкие полчища двумя потоками хлынули в чешские пределы.

Нестерпимым зноем встречала врага чешская земля. Пересекая узкие лощины и перевалы, медленно, как дождевой червь, переползая с горы на гору, двигалась вперёд огромная, закованная в броню рать. Гремело железо, ржали кони, спёртый удушливый запах исходил от множества потных тел.

Вот достигли они Чешского Леса, стали пробираться вверх по тропам, через густые заросли колючего кустарника. Ломались ветви и сучья.

Володарь ехал впереди, указывая дорогу. За ним на могучем вороном скакуне, украшенном пышным белым султаном, в окружении телохранителей, передвигался напыщенный самодовольный король Генрих. На солнце сверкали копья и шлемы. Следом за конницей шли кнехты[262], все в добрых доспехах, в начищенных до блеска наручах[263] и шлемах.

Когда поднялись они на вершину горы, король приказал остановиться и обратился к воинству с торжественной речью.

– Хотя бы чехи построили стены выше леса, хотя бы подняли башни до небес – не спасутся! Как напрасно бросается сеть перед глазами пернатых, так нисколько не опасны для тевтонов засады чехов! Даже если бы они поднялись выше облаков и заключились между светилами небесными, всё это нисколько бы не помогло погибшему и несчастному народу!

Вытянув десницу в боевой латной перчатке в сторону Чехии, Генрих продолжил:

– В этой долине скрывается робкая толпа богемцев, как полевая мышь в своей норе! Сражение не будет для вас трудным. Спуститесь вниз, и враги сами разбегутся от страха, так как не могут вынести вашего нападения! Идите, соколы, ловите боязливых голубей! Идите, как свирепые львы, как волки, которые, когда вторгаются в стадо овец, не заботятся о числе, и если не всем стадом овец овладевают, то по крайней мере умерщвлённой добычей!

Закончив говорить, Генрих опустился на раскладной треножник на вершине горы и приготовился наблюдать с кручи за ходом предстоящего сражения.

Володарь повёл немцев вниз через густую чащу леса. Приободрённые словами короля, воины заторопились, задние стали напирать на передних, начало происходить то, чего так опасался Володарь – возникла давка и сумятица. Нещадно испускал на них с небес свои палящие лучи гневный славянский Хорс – Солнцебог, пот ручьём струился по лицам, язык прилипал к гортани, из груди вырывались болезненные вздохи. Многие воины сбрасывали с плеч тяжёлые панцири, швыряли в обозы щиты и копья. Напрасно графы Экберт Брауншвейгский и фон Эннинген призывали ратников не нарушать строй и оставаться в полном вооружении, чтобы в любой миг быть готовыми отразить внезапный натиск противника.

Чехов нигде не было, один лес стеной вставал перед глазами германцев, да солнце обжигало их, да узкая тропа бежала сквозь пущу, да колючие мохнатые пихтовые ветки порой больно ударяли по щекам.

– Куда ты нас ведёшь?! – раздражённо рявкнул на Володаря фон Эннинген.

– К крепости Домажлице, там основные силы чехов, – коротко бросил ему на ходу Володарь.

– Смотри у меня! – Эннинген поднёс к глазам Володаря увесистый, обтянутый железом кулак. – И помни: мой меч всегда при мне! Один удар, и ты умрёшь, сдохнешь, как собака, рус!

Володарь в ответ лишь равнодушно передёрнул плечами.

Силы совсем покинули немецкое воинство, когда оно наконец вырвалось из леса и подступило к Домажлице. Золотистый лев в короне на красном фоне колыхался в воздухе над крепостной башней. Шлемы чешских ратников, собравшихся на забороле, ослепительно сверкали на солнце.

Сумятица в немецких рядах никак не утихала, кнехты толкали впереди идущих, а те, боясь быть затоптанными, не сбавляли хода и, изнемогая от жары, шли и шли к крепости скорым шагом.

Бой начался довольно неожиданно. Угорские конники Айтоня выскочили из лесу и ударили по немцам с обоих крыльев, вмиг отрезав пехоту от рыцарей. В ход пошли арканы и короткие сулицы. Эннинген, изрыгая ругательства, повернул коня и бросился сквозь толпу своих и чужих на выручку кнехтам. Володарь видел, как тугая петля ловко брошенного кем-то из угров аркана обвила его шею. С хрипом, утонувшим в грохоте оружия и ржании лошадей, граф исчез под копытами.

В горячке боя, яростно отбиваясь саблей от наседавших врагов, Володарь не сразу заметил, что из ворот крепости вышел новый чешский отряд. Дружными ударами копий чехи опрокинули передних рыцарей и погнали их вниз в лощину. Володарь, взметнув вверх клинок, подгоняя боднями коня, помчался им наперерез. Немцы Восточной Марки бросились за ним следом. Противники сшиблись, пролилась кровь, на склоне холма перед крепостью закипела отчаянная рубка.

…Конрад выступил на подмогу Бржетиславу, как только сведал о нападении немцев. Даже с матерью и невестой он не успел попрощаться, лишь передал через дворского, что случилось. Сутки он нёсся, не жалея коней, по речным долинам и горным кручам. Из Праги вместе с отрядами Айтоневых угров и моравским ополчением молодой князь поспешил на юго-запад, к пограничному Чешскому Лесу. По пути к войску присоединялись местные жители – горцы – чёрные хорваты и дулебы, оборуженные топорами на длинных киях и волосяными арканами. Горцы не отставали от конницы и бежали рядом, держась за лошадей.

Возле Конрада оказался какой-то седоусый горец средних лет. Он восседал верхом на низкорослом коньке и сжимал в деснице топор. За плечами его колыхался на ветру плащ-чугань, ноги облегали широкие синие шаровары. Небольшой округлый щит, украшенный медными заклёпками, висел на локте левой руки. Бок о бок они въехали в ворота Домажлице.

В городке-крепости не чуялось и намёка на обычную предвоенную суматоху. Здесь жили со своими семьями суровые воины, для которых нападение врага было не в диковинку. Местный воевода заблаговременно выслал в лес и в горы лазутчиков, нарядил на крепостных башнях и на забороле дозор и потому заранее проведал о подходе германской рати.

Ночь Конрад провёл в тревожном ожидании возле походного костра. Молодому моравскому князю не спалось. Завтра ждёт его первый в жизни жестокий бой. Юноша вздрагивал и вскакивал с места при всяком постороннем звуке.

Горец успокаивал его:

– То сова ухает… А то ратники на стене в било медное бьют… А это собака на луну завыла. Верно, кровь чует.

Странный был этот горец, не отходил он от Конрада, жарил на огне подстреленную утку, был разговорчив, а смотрел на князя так, будто изучал, что же представляет собой молодой королевский отпрыск.

– Как твоё имя? Откуда будешь? – осведомился Конрад у горца.

– Матея. Староста с Крконош. Привёл к тебе добрых людей. Грудью готовы от немцев землю боронить.

Под утро Конрад задремал. Матея разбудил его, тряхнув за плечо. Молвил коротко, сведя лохматые брови:

– Немцы!

…Внизу, под стеной, уже закипала битва. Вершники Айтоня отчаянно рубились с рыцарской конницей фон Эннингена.

– Давай рванём на них! Не ждут! – крикнул Матея Конраду в ухо.

Улучив удобное мгновение, они вылетели из крепости во главе отряда копьеносцев.

Матея не отпускал Конрада от себя, скакал с ним рядом на своём низкорослом коньке, размахивал топором, со звоном опуская его на железные немецкие головы.

Хоть и готовил загодя себя Конрад к сражению, и старался представить себе, как врежется он во вражеские ряды, а страшно стало, когда врубились они в самую гущу сражающихся. В ход пошли мечи и сабли. Какого-то рыцаря Конрад сильным ударом поверг наземь, затем отмахнулся от другого, поднял коня на дыбы, перескочил через корчившегося под копытами кнехта.

На него набросились сразу трое комонных, перед глазами сверкнуло холодное остриё булата, безжалостно полетело в грудь, вклиниваясь в кольчугу. Но внезапно немец прянул в сторону. Матея топором проломил ему череп. С предсмертным криком рыцарь покачнулся в седле и повалился на бок, вниз, в кровавое месиво людских и конских тел и покорёженного железа. Второго немца Конрад сразил саблей, третий отъехал прочь, круто завернув скакуна.

Пропело в воздухе короткое метательное копьё. Матея бросился к Конраду и прикрыл его собой. Сулица вошла ему в грудь и, насквозь пробив защищённое одним чуганем тело, торчала остриём из спины. Горец медленно осел и, подхваченный молодым князем, прошептал:

– Ты оберегись. А я… кончаюсь я… Матери своей скажи… Пал Матея Хорват… медник… смерть в бою принял… знала она меня… Нет, не надоть!.. Ничего ей не говори… Не говори!

Гридни князя подхватили горца на руки. Кто-то осторожно вытащил из груди раненого сулицу. Лицо Матеи исказила гримаса боли. Через мгновение по челу и щекам его растеклась мертвенная бледность, он бессильно поник головой.

– Всё. Помер, – пробормотал один из гридней.

Тело Матеи увезут односельчане и похоронят в Крконошах. Безутешная вдова и две дочери станут проливать о нём горькие слёзы. Предслава же никогда не узнает, что это он, Матея Хорват, спасая от неминуемой гибели, прикрыл собой в час жаркой схватки её сына Конрада. Её и своего сына.

…Немцы не выдержали нового удара чешских ратей и стали торопливо отходить к лесу. Володарь, поняв, что всё потеряно, впал в отчаяние. Было одно страшное и долгое мгновение, когда он уяснил себе, что всё, нет у него теперь пути ни вперёд, ни назад, что пропала, исчезла, растаяла на глазах его золотая мечта о герцогской короне! Мечта, которая казалась такой близкой!

Жить дальше не имело смысла. Володарь бросился на копья чешских ополченцев, получил сильный удар в бок, затем в шею и рухнул, обливаясь кровью, посреди зелёного, пахнущего травами луга.

Больше он ничего не помнил, а когда очнулся, то увидел над собой пронзительные серо-голубые глаза Предславы.

– Пить, – попросил он, но, сделав глоток из поданной женской дланью фляги, скорчился от жгучей боли.

– Княжна… Княгиня Предслава, – прохрипел Володарь, бессильно уронив голову. – Ты пришла… Хотел тебя… видеть… Умираю… Нет мне жизни… Хочу покаяться. Я виновен… Много смертей на моей совести… Твоего отца… в Берестовом тогда… зарубил я. Отсёк голову… Нет прощенья мне… Но ты прости… Если сможешь.

Он заметил, как в серо-голубых глазах Предславы вспыхнул ужас, но тотчас же и погас.

– Я прощаю тебя, Володарь! – прозвенел над его ухом строгий тонкий женский голос. – И буду молить Господа, чтоб простил грехи твои страшные. Покойся с миром.

…Володарь умер вечером, на закате дня, когда прощальный луч ещё пронизывал ярким светом зелёную листву дерев. Похоронили убийцу и переветника под сенью могучего векового дуба. Предслава велела поставить на его могиле простой деревянный крест и долго молча смотрела на последний приют своего недруга. Опять вспоминалось прошлое, становилось на душе горько, печально, страшно. Вот был человек – смелый, наделённый умом и силой, но встал он на путь предательств, измен, убийств! И чего достиг?! Чем окончил жизнь свою?! И обретёт ли душа его смятенная покой на небесах?!

Предслава вздохнула.

Сзади подошёл Конрад, обнял её, шепнул:

– Не печалуйся, мать. Наша перемога. Из Билина гонец прискакал. Там тоже немцев побили. Герцог саксонский Эккехард ранен и едва ноги унёс.

Вдовая королева ответила ему лёгкой мимолётной улыбкой.

.

Жёлтая листва кружилась в прозрачном воздухе над каменными строениями Пражского Града. Утихли, ушли страсти грозового военного лета. Жизнь возвращалась в мирную колею, страна залечивала нанесённые лихолетьем раны. Игрались свадьбы, запряжённые цугом крытые возки весело носились по вымощенным досками улицам, отовсюду неслись музыка и смех.

В костёле Святого Йиржи молодой князь Конрад обвенчался с дочерью покойного польского короля Болеслава. На свадьбе шумно гулял весь двор. Чехи, моравы, ляхи, угры упивались горьким пивом, сливовицей и крепким, настоянным на травах мёдом, от которого с непривычки кружились буйные головушки.

Предславе казалось, что вся Прага в эти дни превратилась в сплошной вавилон безумств и неудержимых оргий. Меры славяне, как всегда, не знали ни в чём – ни в пьянстве, ни в веселье, ни в пустой похвальбе.

Впрочем, чувства вдовой королевой овладевали совсем иные. Нет, она вроде и рада была за сына, его успех становился и её успехом, но вместе с тем свадьба Конрада имела для неё налёт некой грусти. Сын, которого она привыкла считать неразумным ребёнком, которого приходилось постоянно наставлять, превратился вдруг в стройного молодого мужа и уже не нуждался, как ранее, в строгой материнской опеке. Хотя совета, конечно, испросит он у матери ещё не единожды. Вообще, праздник во дворце был для вдовой королевы чужим, ибо то было буйное веселье молодости, праздник людей, радующихся жизни, которая вся у них ещё была впереди.

«А я ведь не испытала такого. И день свадьбы провела я в вавельской темнице. Выходит, Конрад более счастлив», – размышляла она.

Вечером спустя два дня после венчания они сидели в бывшем детском покое Конрада – Предслава, оба её сына и невестка. За окном шумел холодный ветер, гоняющий по мостовой опавшие листья. В печи тихо потрескивали дрова. Вдовая королева мёрзла и куталась в тёплую шерстяную шаль. Шестнадцатилетний Владимир, облачённый в простую долгую холщовую рубаху, перетянутую на поясе верёвкой, говорил:

– Нет, мать, мирская жизнь – не для меня. Вот побывал в Пече, посмотрел, как епископ Бонифертий живёт, о чём заботу имеет, и понял: по его пути идти мне надобно. Надену рясу, пойду в монастырь Бржевновский. Попрошусь на послушание, а там и постриг приму.

– Ты, Владимир, это брось! – Конрад на правах старшего грозно свёл брови и неодобрительно покосился в сторону брата. – Княжеский, крулевский сын еси, не простолюдин! Отец наш круль был, дед – князь владетельный, прадед тоже! Прославили они землю чешскую. А ты! В монахи, вишь, собрался! Да где такое видано! Что там, в монастыре, думаешь, мёдом намазано?! Да ты хоть знаешь, что такое затвор?! Не знаешь? А ты на Сазаву съезди, погляди! Есть там один такой… Выкопал яму, живёт в ней, молится! В одежде, не стиранной годами, средь вшей! И ради чего всё это?! Он бает: во славу Господа! А чем следует Господа славить? Деяньями добрыми, а не сиденьем в вонючей яме!

– Не собираюсь в яме сидеть! – вспыхнул Владимир. – Я на любую работу при монастыре готов. А потом, средь монахов ведь не одни такие. Учёные мужи есть, кои по десятку языков разумеют, богословы есть, летописцы, зиждители добрые, мастера письма иконного разноличные! Что ж, по-твоему, дармоеды они все, что ли?! И жизнь их неправедна?! А как же тогда святой Войцех из княжеского рода Славников, который архиепископом Пражским был?! А как Кирилл и Мефодий, просветители славянские, святые мужи равноапостольные?! По стопам сих мужей идти хочу!

– Тяжек крест сей, брат! Одумайся, – мрачно изрёк Конрад.

– Может, сынок, обождёшь покуда? Юн ты вельми, – с мольбой промолвила Предслава.

Ей было страшно отпускать Владимира от себя.

– Нет, не надо, не уговаривайте меня. Я всё решил. – Владимир был непреклонен.

Неожиданную поддержку он обрёл в лице Матильды.

– А что? Вот в Германии многие сыновья знатных людей уходят в монахи, – заметила она. – И живут неплохо. Слуг имеют столько, что иному барону и не снится. И земельных угодий у такого аббата или епископа немало, и живёт он, стойно князь. Так же и ты будешь. Станешь епископом, будешь епитимьи налагать, суды вершить, службы и требы править. Чем плохо?

Матильда, молодая, красивая, надменная, сидела, подперев кулачком нарумяненную щеку. В чертах лица её угадывалось некоторое сходство с покойным Болеславом.

– Не помышляю я о мирском. Хочу Господу служить, покуда сил хватит. – Владимир упрямо уставился на мать своими зелёными, как у покойного Рыжего, глазами.

И Предслава в это мгновение вдруг поняла, со всей остротой и определённостью, что его не отговорить и не переубедить. Сын готов был, раз и навсегда, пойти по жизни дорогой молитв и духовного служения. Она отложила в сторону шаль, поднялась с кресла, молча перекрестила вставшего перед ней на колени Владимира и тихо сказала:

– Да пошлёт тебе Бог удачу на пути твоём, сынок. Что ж, избрал ты стезю многотрудную, но светлую. Ступай же по ней твёрдо. Помни, что внук ты князя киевского Владимира, Крестителя Руси.

Она поцеловала сына в чело, подумав вдруг, что делает это, быть может, в последний раз в жизни. Было тяжело, слёзы стояли в глазах. Но Предслава держалась, она знала: ей тоже надо сейчас быть твёрдой и не показывать детям своей слабости, своих чувств.

Лишь только когда она осталась одна, бессильно уронила Предслава голову на подушку и горько разрыдалась.

…Месяц спустя княжич Владимир вступил во врата Бржевновского монастыря. Первое время, облачённый в перетянутую грубой верёвкой сутану, служил он привратником, позже – каноником в монастырском соборе. И недалёк был тот день, когда наденет он на свои плечи епископскую мантию.

В неярком ласковом свете осеннего солнца купол церкви Богоматери отливал холодным серебром. Он выглядывал из окружающего его леса, возносился к небесам сквозь унылые серые стволы и ветви потерявших листву дубов и яворов, приковывал взор своим неожиданным озёрным блеском и словно царил над лесом, над холмами, над гладью вспенённой, разлившейся после обильных дождей Сазавы.

По широкой, вымощенной камнем тропке к воротам монастыря поднималась одинокая хромая странница с посохом в руке. Шла медленно, часто останавливаясь, время от времени поднимая голову и набожно крестясь. Чёрный плат покрывал её голову, свита грубого домотканого сукна облегала стан, старенькие кожаные постолы на ногах были истоптаны и разбиты.

Вот поднялась, наконец, странница на холм, устало смахнула с чела капельки пота, отдышалась, опираясь на посох. С трудом согнув непослушные колени, присела она на скамью у врат. Долго смотрела странница на соседнюю гору с маковкой церкви. Ласковая добрая улыбка бежала по её сухому измождённому лицу с густой сетью морщин.

Отец Прокопий давно знал убогую, не впервой являлась она в обитель, занималась лечением страждущих в окрестных монастырских сёлах, знала толк в целебных травах и настоях. Вот и нынче, как только брат привратник доложил ему о страннице, велел он вынести ей ко вратам миску щей и хлеб. Мясо и рыбу убогая не ела – это Прокопий ведал по прежним встречам. На сей раз странница попросила самого игумена выйти к ней, передала через служку, будто имеет что сказать.

Отец Прокопий вышел ко вратам, остановился перед ней, медленно опустившейся на колени, мягким жестом велел подняться, чуть ли не силой усадил обратно на скамью.

Странница поцеловала ему руки и промолвила глухим старческим голосом:

– Чую я, отец, призывает меня Господь. Хочу перед смертью повидать подругу свою лучшую. Сил нету, не дойти мне до неё. Молю: пошли человека своего в Оломоуц, ко княгине Предславе. Передай: Майя кличет.

– Ко княгине Предславе? – засомневался удивлённый игумен. – Не ведаю, убогая, согласится ли княгиня приехать к тебе.

– Приедет она, – прикрыв веками воспалённые глаза и чуть наклонив голову, пробормотала Майя.

…Предслава прилетела в монастырь, как только получила весть от отца Прокопия. Давно не бывала вдовая королева на Сазаве и дивилась тому, как вырос и окреп за последние годы монастырь. Видно, на добро пошли её и брата Позвизда богатые вклады. Рядом с жилищами монастырской братии виднелось несколько ветряных мельниц, неподалёку от них вниз по склону тянулась цепь овинов[264] и бретьяниц[265]. На берегу реки выстроена была обширная пристань, возле вымолов качались на волнах челны. Здесь же, около пристани, стояла одноглавая деревянная часовенка с выкрашенным в зелёный цвет куполом-луковичкой и золотым крестом над ним. От вымолов к воротам монастыря, обитым листами меди, вела вымощенная диким камнем дорожка, по бокам которой строго в ряд высажены были молодые дубки.

Красиво и спокойно было в Сазавском монастыре в эту осеннюю пору. Тишину нарушали лишь удары била, созывающие братию на молитву в храм. Предслава видела, как вереница облачённых в чёрное монахов потянулась по тропе к храму Богородицы.

Майя Златогорка лежала в горнице на покрытой сукном лавке. Через раскрытое окно в покой проникал свежий вечерний воздух. Две девочки-подростка суетились возле её ложа, носили на подносах отвары трав, давали ей пить.

Предслава опустилась на лавку возле Майи.

– Звала меня, подружка? – спросила чуть слышно. – Давно с тобой не видались.

– Предслава, милая! – По лицу болящей растеклась улыбка. – Ведала, придёшь, посетишь меня в час смертный.

– Да Господь с тобой! Поживёшь ещё, Майя, побродишь по земле, полечишь снадобьями своими людей хворых!

– Нет, княжна! Извини, что так тя зову. Привыкла, с малых лет знакомы мы бо. Чую, настал срок мой. Вот, – указала она на отроковиц, – Доброслава и Звенислава, ученицы мои. Одна – из ляхов, вторая – из Будишина, мильчанка. Обе знахарскую науку ведают, обучила их. Опосля мя хворости людские лечить смогут. Передала им всё, что сама знаю. Одно токмо: дар пророческий, его не передать. От Бога се. Погляди на меня, Предславушка! Вот тако! Вижу топерича. Создашь ты здесь, на Сазаве, обитель женскую, игуменьей в сей обители станешь. Много добрых дел створишь. За сынов своих не беспокойся. Каждый из них своею дорогою пойдёт. Добрых ты сыновей взрастила. Отныне о дочерях духовных будет забота твоя. Да, вот ещё: сих сироток, Звениславу и Доброславу, такожде милостями не оставляй. Пущай покуда при монастыре живут.

Майя умолкла, тяжко вздохнула, откинула голову на подушки.

– Попа покличьте, девоньки, – прошептала она глухим слабым голосом. – Помираю. Собороваться пора.

Майя умерла ночью, на глазах у Предславы, которая при свете свечи неусыпно сидела возле её ложа.

Вот ещё одна смерть. Уходят люди близкие, родные, люди добрые. Было тяжело, горестно, но рыдать и проливать слёзы почему-то не хотелось. Закрыла Предслава Майе глаза, вздохнула, разбудила прикорнувших на лавках отроковиц, велела кликнуть игумена.

Майю схоронили в ограде церкви Богородицы, украсив могилу большим медным крестом. Среди тех, кто провожал странницу в последний её путь, оказался и некий старый монах с долгой белой бородой. С трудом признала в нём Предслава боярина Фёдора Ивещея. Вылез старик из земляной своей ямы, плёлся медленно, опираясь на сучковатую осиновую палку, плакал и всхлипывал. Заметив Предславу, подошёл к ней и проговорил:

– Я ить её от ляхов тогда спасал, укрыл в одной деревеньке. Думал, не выживет вовсе девка. Ан нет, выходили её. Токмо калечной на всю жизнь осталась. Вот раны былые да жизнь неприкаянная и унесли её до срока в могилу. Предстанет топерича Майя пред престолом Всевышнего. Добрая была жёнка, и меня, хворого, такожде лечила. Всё уговаривала уйти из ямы, в келью монастырскую переселиться. Да токмо я, пёс смердящий, того не заслуживаю! Алчность и злобу свою не искупил бо покуда.

– Выходит, ты всё в яме тако и живёшь? – изумлённо спросила Предслава. – И все годы эти тут жил?!

– Все годы, – подтвердил Ивещей.

Предслава в ответ только покачала головой и тотчас отошла в сторону. Отчего-то ей было неприятно разговаривать с бывшим боярином. Волей-неволей вспоминалось прошлое, гибель отца, Володарь, окаянный Святополк. А к прошлому ей сейчас возвращаться не хотелось.

…Следующей весной на горе возле храма Богородицы был основан женский монастырь, посвящённый святому Андрею Первозванному. Все деньги на его строительство выделила вдовая королева София. Уже к лету выросли вокруг храма деревянные кельи монахинь и послушниц. А затем и сама вдовая королева приняла постриг и стала руководить обителью. В служении Господу видела теперь Предслава своё призвание.

Под надзором пожилых монахинь юные отроковицы, сидя за дощатыми столиками, постигали азы грамоты, читали Библию и молитвослов, учились рукоделию и церковному песнопению. Всего в обитель было взято двадцать пять девочек, среди них были как дочери знатных панов и владык, так и крестьянские дети из окрестных сёл и деревенек.

Предславе нравилось проводить время за книгами с юными воспитанницами обители, она часами рассказывала им о подвигах Самсона и Давида, о мудром царе Соломоне и пророке Моисее, о пророчествах Даниила и Иезекииля, о злом Сеннахириме и страшной мести Юдифи. Она старалась донести до девочек, что окружающий их земной мир сложен и непостижим, что царят в нём необузданные людские страсти и что всякий человек в жизни своей должен уметь страсти эти обуздывать. Читая отроковицам Евангелие, говорила Предслава о том, что Иисус показал всем нам, грешным и худым, путь к постижению добра, что по Его пути надо им стремиться идти, творя добрые дела, большие и малые, и отворотиться от зла, от дьявола и тёмных мыслей, кои вкладывает он людям в души.

Девочки слушали со вниманием. Пусть и не всё понимали они из речей настоятельницы, но всё же проникновенные слова её находили отклик в их юных сердцах.

Две ученицы почившей Майи Златогорки занимались врачеванием, ходили по сёлам и городам. Одна из них, Звенислава, уже заявила, что готова принять постриг в обители, вторая же пока колебалась и подумывала стать странницей, какой была Майя.

Тихая и мирная жизнь наступила для вдовой королевы. Казалось, навсегда угасли, отошли в прошлое неистовые страсти, некогда кипевшие вокруг неё. Предслава наслаждалась душевным покоем и радовалась каждому проведённому в обители дню. Здесь дочери Владимира Крестителя было легко и свободно дышать. Она не ведала, что ещё придётся ей воротиться к суетным мирским заботам.

…Зима пришла на землю, закружили в холодном воздухе волны белых снежинок. Морозы в Чехии редки, и снег густым слоем лежит только в горах, в долинах же подолгу стоит мягкая и тёплая погода. Иногда целыми днями светит слабое солнце, а порой хмарь серых туч заволакивает небо до самого окоёма, и тогда мелкой рябью сыпет унылый дождь вперемежку с мокрым снегом. С грустью вспоминала Предслава весёлые морозные русские зимы, игры в снежки и расписные возки, запряжённые лихими тройками с бубенцами.

В один из хмурых зимних дней двое людей постучались в монастырские врата.

– К матери настоятельнице. Весть имеем важную, – объявили они.

Взволнованная Предслава сама вышла навстречу неведомым путникам.

В одном из них она неожиданно узнала молодого Иржи, а в другом – евнуха Халкидония. После её пострижения Халкидоний остался служить её сыну Конраду. Он доблестно сражался под Домажлице и недавно получил от молодого князя чин сотника.

Оба путника были заметно взволнованы. Предслава не мешкая велела сёстрам накрыть стол в своём покое и провела туда нежданных гостей. Монахини при виде красавца Иржи стыдливо прятали лица под куколями. Кое-кто из пожилых поварчивал: что это, дескать, игуменья мужиков в обитель пускает.

Они сели на лавки за столом, но почти не притронулись к еде. Первым заговорил Халкидоний.

– Беда, мать игуменья! Сын твой Конрад и князь пражский Бржетислав рассорились, войну друг другу объявили, рати совокупляют.

Как ни готовилась Предслава к тому, что придётся выслушать что-то весьма неприятное, но от неожиданности не выдержала и испуганно вскрикнула.

– О Господи! – Она троекратно перекрестилась. – Да что ж это?! Что за напасти такие?!

В разговор вступил Иржи.

– Князь Бржетислав, матушка, указ выпустил, с печатью, что отныне в Чехии власть вышняя от отца к сыну будет передаваться, – пояснил он. – Ну а князю Конраду, ясно дело, сие не по нраву пришлось. Вот и поднял он супротив Бржетислава меч.

– Тут, светлая госпожа, пан Лопата воду мутит, – добавил Халкидоний. – Были у него под Прагой бенефиции, то есть сёла, которые ему покойный твой супруг в награду за службу передал. А Бржетислав эти владения решил обратно в княжеский домен взять.

– Вот и подбил Лопата вместе с сыном своим Штепаном князя Конрада на рать, – вздохнул Иржи.

Предслава некоторое время молчала, потупив взор. На столе догорала тонкая свеча. Келья погружалась во мрак. Но вот игуменья решительно вскинула вверх голову и поднялась с лавки.

– Что ж. Правильно вы створили, приехав ко мне. Тотчас я возок закладывать велю. Помчу в Оломоуц. Отговорю Конрада от войны… ежели сумею, – добавила она.

…Казалось, ничего не изменилось в Оломоуцком замке с той поры, когда она жила здесь вместе с сыновьями. Только стражи на лестницах и в переходах заметно прибавилось. Всюду гремело железо, слышался звон оружия, где-то поблизости ржали кони. Готовилась рать – это Предслава замечала на каждом шагу.

Она не вошла – ворвалась в сыновнюю палату. Конрад как раз держал совет с тремя ближними панами. При виде матери он вскочил с кресла и замер, застыл от неожиданности.

Паны поклонились ей в пояс и быстренько поспешили за двери.

– Что творишь?! – В серо-голубых очах Предславы полыхал гнев.

Конрад нахмурился, зашагал по палате, выкрикнул резко, размахивая руками:

– А что Бржетислав творит?! Али не ведаешь?! Объявил Чехию своим наследием. Выходит, я теперь – никто и никоих прав на богемскую корону не имею! У верных моих панов волости отбирает – это как?! Доколе терпеть?! Проучу сего Бржетислава крепко!

– И что?! У Бржетислава сил немало! Вот и будете тузить друг дружку, немецкому крулю на потеху! – возмутилась Предслава. – О себе ты помышляешь, а о державе, видно, и не мыслишь! Да какой ты князь после сего! Не князь вовсе – так, князёк какой-то там мелкий! Равно как и Бржетислав твой! Немцы вдругорядь вас поодиночке, яко клопов, передавят! А сколь людей простых, седляков да отроков головы в вашей сваре сложат – о том ты подумал?! А сколько воинов добрых зазря сгубите вы?! Петухи горластые!

Выговорила Предслава гневные эти слова и опустилась медленно на скамью. Посмотрела на молчаливо вышагивающего по палате Конрада, тихо добавила:

– Тебе надо потерпеть. Грамоты Бржетиславовы – ничто! Важны не они, важно мненье земли. Панов, владык и даже седляков. Никакой устав, никакая грамота не будет иметь силы, если на твоей стороне не будет земля. Запомни то, сын. А покуда… Я еду в Прагу. Меня Бржетислав не тронет. Я вас помирю. Но токмо если ты распустишь собранную рать. И не слушай пана Лопату.

Конрад долго молчал. Наконец он остановился перед матерью, сокрушённо вздохнул и едва слышно пробормотал:

– Хорошо. Пусть будет так.

…Снова нёсся по раскисшей от дождей дороге крытый Предславин возок. Она спешила творить мир. В Праге её ждала нелёгкая толковня с племянником.

Как ни странно, пражский владетель легко согласился пойти на мировую с двоюродником. Хмуро, со вниманием выслушал он доводы вдовой королевы. Спросил, исподлобья сверля Предславу глазами-буравчиками:

– А Конрад желает мира? Если да, я готов с ним примириться. Ты права, не время нам воевать. Немцы заставили меня оставить Польшу. Ляхи заплатили Чехии пятьсот марок серебром и тридцать золотых. Среди этих денег есть и твои с Конрадом, госпожа. Ничем не хочу я вас обидеть. Нынче настала нелёгкая пора. Нам пришлось заплатить немцам прежнюю дань с недоимками. Да, под Билином и Домажлице мы победили, но наши потери оказались столь велики, что мы вынуждены были заключить с королём Генрихом мир на прежних условиях. И мне совсем не нужна свара с твоим сыном.

– Верни бенефиции пану Лопате. Боюсь, он станет подговаривать Конрада к войне. Не теперь, так после. Прошу тебя, князь! Пресеки котору на корню, не дай ей разрастись!

Бржетислав недовольно прикусил длинный ус. Видно было, что ему вовсе не хотелось возвращать Лопате его волости. Но, видя твёрдость и упрямо поджатые уста Предславы, он скрепя сердце согласился пойти и на это. Про грамоту же о престолонаследии и вдовая королева, и пражский властитель смолчали. Оба они понимали: час разрубить этот тугой гордиев узел покуда не настал.

Довольная воротилась Предслава в Оломоуц. Она принесла в Богемию мир и предотвратила готовящееся кровопролитие. На душе у неё было светло и радостно. А тут ещё и слабое неяркое зимнее солнце прорвало пелену мрачных туч и согрело землю своим теплом. Луч ласково упал на лицо вдовой королевы, она улыбнулась этому лучу и самой жизни, в которой обрела она всё, что хотела, – и любовь, и радость, и покой.

Конрад выехал встречать мать за ворота замка. Рядом с ним важно гарцевал на резвом аргамаке старый Айтонь. Следом за молодым князем тянулась пышная свита панов и владык. А по обе стороны широкого шляха собралась шумная весёлая толпа простых моравских крестьян – пахарей, бортников, скотоводов. Вверх летели подброшенные шапки, отовсюду до ушей Предславы доносились приветствия.

– Вот она, матушка наша!

– Миротворица!

– Мудрая и добрая госпожа наша София!

– Помирила-таки братьев-князей!

– Сыскала слова нужные!

– Игуменья добрая! Дай Бог здоровья тебе и чадам твоим!

Немного ошарашенная, оторопевшая, Предслава, сходя со ступенек возка, глуповато улыбалась и махала рукой людям в ответ. Спешившийся Конрад преклонил перед ней колено. За ним следом рухнули прямо в снег вельможные паны, а затем и все стоящие обочь дороги люди.

– Встань, сын! Негоже, – чуть не силой заставила Предслава Конрада подняться. – И вы вставайте! – крикнула она. – Радуйтесь, веселитесь, а на колени не предо мной падайте – пред Господом. Он защитил землю Чешскую от рати братоубивственной!

Дождавшись, когда все послушно встали с колен, она пешком пошла к городским вратам. Долгая процессия потянулась за ней следом. Седой морщинистый прелат протянул ей для целования большой серебряный крест.

Наряжённая в шубу меха песца, поджидала мужа и свекровь на входе в княжеский замок во главе сонма придворных женщин Матильда. Предслава горячо облобызалась с полячкой, которая сейчас, кажется, впервые отбросила прочь свою надменность и искренне радовалась наступлению мира в Моравии. В порыве чувств Матильда разрыдалась, уронив голову в куньей шапке на грудь Конрада. Вытирая ладонями слёзы, она размазала по щекам румяна. Конрад платком оттирал ей лицо и снисходительно улыбался.

…В сыновнем покое в каменной башне замка, к изумлению своему, Предслава обнаружила множество книг. Были здесь в основном своды различных законов – углядела вдовая королева ромейские «Эклоги» и «Прохирон», кодекс времён Юстиниана, была здесь и «Салическая правда» короля франков Хлодвига, и устав её отца Владимира о церковных судах, и начертанные кириллицей законы брата Ярослава. На видном месте на полочке лежала Библия в дорогом, украшенном серебряной сканкой окладе.

– Что-то ты, сын, гляжу, за книги взялся? С чего бы? – спросила Предслава с усмешкой. – Ловами, что ж, не балуешься топерича?

– И не говори, матушка, – пропищала, с наигранным неудовольствием скуксив миниатюрное личико, Матильда. – Не оторвать его нынче от книг. На ловы топерича я езжу, белок да зайцев стреляю, Конрад же часами здесь сидит.

– Хочу я, мать, по примеру дяди Ярослава законы писать. Пусть и в Моравии, как на Руси, Правда своя будет. Чтобы штрафы с виновных взыскивать, пошлины торговые определять. Ещё мыслю я бенефиции к вотчинным землям приравнять. Чтоб не было такого, как с Лопатой вышло, безобразья.

– То добре, сын, – только и отмолвила довольная Предслава.

Кажется, её Конрад стал, наконец, по-настоящему заниматься державными делами.

– О брате твоём Владимире нет ли вестей? – спросила она.

– От третьих лиц сведения имею. В монастыре Бржевновском покуда Владимир, но архиепископ Пражский готовится будто снарядить посольство в Рим. Хотят рукоположить Владимира в епископы.

– Не рано ли? Молод ить вельми, – засомневалась Предслава.

– Ничего. С малых лет он к монахам тянулся. Не пропадёт, с его-то умом. – Конрад рассмеялся.

…Предслава осталась погостить у сына сначала до Рождества, а затем и на Святки вплоть до Крещения. Лишь только когда понемногу утомил и наскучил ей шумный княжеский двор, возвратилась она на Сазаву к своим воспитанницам.

Полозья возка скрипели, наезжая на мёрзлые комья земли. Снега здесь, в долине, почти не было, вдовая королева смотрела из окна возка на унылый серый лес, вспоминая, какие буйные зелёные краски бывают в этих местах весной и летом. Скоро опять настанут тёплые дни, снова распустятся на деревьях почки, и так будет происходить из года в год. Не будет на этом свете её, Предславы, а жизнь всё так же будет идти своим непрерывным, никогда не кончающимся круговоротом. И придут новые люди, закипят новые страсти, взойдёт новый урожай.

На душе было светло, она осознала, что живёт не зря, что не просто мост она между прошлыми и будущими поколениями, что сделала, совершила она в жизни своей нечто важное, нужное и потому и умирать ей будет не страшно. Впрочем, мысль о смерти тотчас покинула её. Она знала, чувствовала, что впереди ждёт её ещё немало светлых и ярких вёсен, наполненных трудами и молитвами.

Возок въехал в ограду монастыря и круто остановился. На сегодня путь Предславы был окончен. Сейчас ждёт её покой, а наутро она продолжит свои занятия с девочками. В этом отныне состоял её крест, такова была выбранная ею, дочерью Крестителя Руси, непростая, но радостная стезя.

Предслава Владимировна – богемская (чешская) княгиня, дочь великого князя Владимира Святославича от брака с полоцкой княжной Рогнедой Рогволодовной… В 1015 г., когда после убийства, по приказу Святополка Ярополчича, князя Бориса Владимировича к ней прибыл со страшной вестью единственный спасшийся слуга Бориса по имени Моисей Угрин, Предслава Владимировна тотчас же послала в Новгород сообщение брату Ярославу, предостерегая об опасности: «Отец умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса, послал на Глеба, берегись его». Ярослав в конце 1016 г. овладел Киевом, но в начале 1017 г. вынужден был уйти оттуда под натиском войск польского короля Болеслава I Храброго, тестя Святополка. Болеслав посадил последнего в Киеве и ушёл в Польшу, захватив с собой Предславу и сделав её своей наложницей. Видимо, он сделал это из мести, так как ранее ему было отказано в его сватовстве к ней. В дальнейшем Предславу Владимировну выдали за богемского короля Болеслава III Рыжего.

Славянская энциклопедия. Киевская Русь – Московия. Справочное издание. Том 2-й. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2002.

1 Дщерь (др. – рус.) – дочь.

2 Удатный (др. – рус.) – удалой.

3 Саян – род сарафана.

4 Летник – верхняя женская одежда на Руси, длинная, сильно расширяющаяся книзу. Застёгивалась до горла.

5 Убрус – женский головной платок.

6 Единокровный – брат по отцу, единоутробный – брат по матери.

7 Варяги – выходцы с берегов Балтики, служили в дружинах русских князей.

8 Родня (Родень) – древнерусский город на Днепре, в устье реки Рось.

9 Полоцк – город на реке Западная Двина, в старину – столица Полоцкого княжества, ныне – город в Витебской области в Белоруссии.

10 Робичич – то есть сын рабыни; розувати – разувать. По древнерусскому обычаю невеста должна была снять с жениха обувь.

11 Словене (ильменские славяне) – одно из восточнославянских племён, жили на севере Руси, в районе Новгорода, Старой Руссы.

12 Чудь – древнерусское название эстонцев, а также жителей бассейна Северной Двины (т. н. чудь заволочская).

13 Нурманы – жители Скандинавии (прежде всего – норвежцы), викинги.

14 Городня – сруб, заполненный внутри щебнем и песком, часть городских укреплений.

15 Пóрок – таран, обитое железом бревно.

16 Взять копьём (др. – рус.) – взять штурмом.

17 Вежа – здесь: воинская палатка.

18 Богемка – чешка.

19 Велес – бог скота и торговли у ряда славянских племён.

20 Мокошь – в восточнославянской мифологии богиня, покровительница ткачества.

21 Хорс – бог солнца у ряда восточнославянских племён.

22 Стрибог – бог ветра и бурь у восточных славян.

23 Семаргл – божество у восточных славян. Возможный аналог – птица Симург в мифологии древних иранцев.

24 Гора – возвышенность в древнем Киеве, на которой располагалась крепость и княжеские терема.

25 Покон (др. – рус.) – обычай.

26 Ромейский – византийский. Ромея – Византия.

27 Тын – частокол, высокий забор.

28 Тул – колчан.

29 Жуковина (др. – рус.) – перстень с драгоценным камнем.

30 Рушник – полотенце.

31 Снедь – еда.

32 Бодни (др. – рус.) – шпоры.

33 Жило (др. – рус.) – ярус, этаж.

34 Кривичи – союз восточнославянских племён. Различались кривичи полоцкие, или полочане, кривичи изборские (обитали в области Псковского озера и впадающей в него реки Великой) и смоленские кривичи.

35 Гривна – здесь: шейное украшение в виде серебряных кручёных нитей.

36 Кика – головной убор замужней женщины, кокошник с «рогами» или высоким передом.

37 Варяжское море – Балтийское.

38 Кова (др. – рус.) – коварство.

39 Владимир-Волынский.

40 Токмо (др. – рус.) – только.

41 Бо (др. – рус.) – ибо, так как.

42 Хвороба (др. – рус.) – болезнь.

43 Николи (др. – рус.) – никогда

44 Вельми (др. – рус.) – весьма, очень.

45 Бабинец – женская часть княжеского или боярского дома.

46 Полночь – север.

47 Дреговичи – восточнославянское племя, жило по берегам Припяти. Главный город – Туров.

48 Дрега (дрягва) – болото.

49 Потир – чаша для причастия.

50 Куколь – монашеский капюшон.

51 Ветрило – парус.

52 Нешто (др. – рус.) – неужели.

53 Заутре (др. – рус.) – завтра.

54 Седмица – неделя.

55 Вымол – причал, пристань.

56 Киноварь – красная краска из одноимённого минерала.

57 Всход – крыльцо.

58 Гридница – помещение в княжеском дворце, где жили гридни – младшие дружинники.

59 Отроки – категория младших дружинников. Считались выше гридней.

60 Бабий Торжок – небольшая торговая площадь в киевском детинце, возле княжеского дворца.

61 Ставник (поставец) – здесь: столик с иконами.

62 Гребовать (др. – рус.) – брезговать.

63 Мочно (др. – рус.) – можно.

64 Поленица – женщина-воин, богатырка русских былин.

65 Булгары волжско-камские – тюркоязычный народ, предки совр. казанских татар.

66 Вборзе (др. – рус.) – вскоре.

67 Бесермен – иноверец; здесь – мусульманин.

68 Заборол – площадка наверху крепостной стены.

69 Плинфа – обожжённый кирпич в виде плит.

70 Барабан (в архитектуре) – опирающаяся на своды цилиндрическая или многогранная верхняя часть здания, служащая основанием купола. Барабан характерен для купольных церквей.

71 Митра – головной убор православных иерархов.

72 Херсонес – византийская колония в Крыму. Руины близ совр. Севастополя.

73 Стратиг – наместник в Византии.

74 Корсунь – русское название Херсонеса.

75 Переметчик (отметчик, переветник) (др. – рус.) – предатель, изменник.

76 Хламида – длинный плащ.

77 Безлепица (др. – рус.) – глупость, нелепость.

78 Свеи – шведы.

79 Остров Готский – остров Готланд в Балтийском море.

80 Лепо (др. – рус.) – здесь: хорошо.

81 Сряда (др. – рус.) – одежда.

82 Царьград – Константинополь, Новый Рим – город, столица Византийской империи, ныне – г. Стамбул в Турции.

83 Мисюрка – вид воинского шлема, железная шапка с маковкой.

84 Рухлядь (др. – рус.) – вещи, не обязательно старые.

85 Печенеги – союз тюркоязычных племён, в IX – середине XI в. занимали причерноморские степи. Представляли собой европеоидов с небольшой примесью монголоидности.

86 Давеча (др. – рус.) – недавно.

87 Баить, баять (др. – рус.) – говорить.

88 Десница – правая рука; шуйца – левая рука.

89 Комонный (др. – рус.) – конный.

90 Кояр – защитный панцирь из металлических пластин, скреплённых кожаными ремнями.

91 Калантырь (колонтарь, калантарь) – защитный панцирь без рукавов, из металлических пластин, скреплённых кольчужным плетением. Состоял из двух половин и застёгивался с боков и на плечах.

92 Аварский шелом – тип защитного шлема. Имел лубяную основу, скреплённую металлическими пластинами.

93 Поганые – т. е. язычники. Чаще так называли степняков – печенегов, половцев.

94 Ол – пиво.

95 Сулица – короткое метательное копьё, дротик.

96 Сорочинское (сарацинское) пшено – рис.

97 Шишак – вид воинского шлема, остроконечный, с длинным гребнем или хвостом.

98 Нукер – телохранитель.

99 Перемога (др. – рус.) – победа.

100 Юшман – панцирь с кольчужными рукавами.

101 Поруб – яма со срубом, изба, куда сажали провинившихся.

102 Сенахирим (Синахериб) – царь Ассирии, правил в 705–680 гг. до н. э.

103 Сором (др. – рус.) – срам.

104 Такожде (др. – рус.) – также.

105 Било – доска; деревянный, иногда медный, колокол.

106 Вдругорядь (др. – рус.) – в другой раз.

107 Повой (др. – рус.) – головной платок.

108 Жупан – тёплая верхняя одежда, род полукафтана, то же, что зипун.

109 Корзно – княжеский плащ, богато украшенный. Существовали лёгкие и тёплые корзна, подбитые мехом.

11 °Cтугна – река к югу от Киева, правый приток Днепра.

111 Василёв – город на Стугне, основанный Владимиром, ныне – г. Васильков.

112 Вотол – верхняя дорожная одежда, грубая, из валяного сукна. Встречались и дорогие, княжеские вотолы, саженные жемчугами.

113 Сула – река, левый приток Днепра.

114 Яровчатые гусли – яворчатые.

115 Выстрь (Остёр) – река в Черниговской области, левый приток Днепра.

116 Трубеж – река, левый приток Днепра, на Трубеже – г. Переяславль, ныне – Переяслав-Хмельницкий.

117 Змиёвые валы – древние земляные укрепления в Поднепровье, на границе со степью.

118 Гульбище – открытая галерея с колоннами в боярских и княжеских домах на Руси.

119 Пенязь (др. – рус.) – мелкая медная монета.

120 Конец – район в древнерусских городах.

121 Понева – юбка.

122 Орель – река, левый приток Днепра. Впадает в Днепр ниже Сулы.

123 Сурож – город в Крыму, ныне – Судак.

124 Зличане – одно из чешских племён. Главный город – Либице.

125 Лютичи – союз славянских племён в Прибалтике. В XII в. истреблены и ассимилированы немцами.

126 Толковня – разговор.

127 Гнезно – в X–XI вв. столица Польши, город при впадении в Вислу реки Варты.

128 Хорос – люстра.

129 Угорский – венгерский, угры – венгры.

130 Мадьяры – самоназвание венгров.

131 Ристалище – место проведения состязаний.

132 Кметь (др. – рус.) – воин.

133 Аксамит – драгоценная ткань, род бархата, чаще синего или фиолетового цвета, украшенная круглыми медальонами.

134 Личина – маска.

135 Ливиец – здесь: конь породы, выведенной в Ливии (Северная Африка).

136 Окоём (др. – рус.) – горизонт.

137 Ендова – широкая низкая большая чаша. Применялась на дружинных пирах.

138 Постолы – обувь, гнутая из сырой кожи либо из шкуры с шерстью.

139 Арианство – течение в раннем христианстве. Ариане выстраивали три лица Святой Троицы в строгой иерархии. Высшая ступень – Бог Отец, вторая – Бог Сын, третья – Святой Дух. В Символе веры слово «единосущен» заменяли на «подобесущен».

14 °Cкотница (др. – рус.) – казна.

141 Пря – спор.

142 Зиждители – зодчие.

143 Клир – церковные люди.

144 Червень – древнерусский город в Западной Руси, на реке Хучва (бассейн Западного Буга), племенной центр волынян.

145 Перемышль – древнерусский город на реке Сан, ныне – г. Пшемысль в Польше.

146 Вено (др. – рус.) – выкуп за невесту в Древней Руси.

147 Вышгород – город к северу от Киева, на Днепре.

148 Послух (др. – рус.) – свидетель.

149 Пото (др. – рус.) – потому.

150 Гать – настил для прохода через болота.

151 Тысяцкий – лицо в городской администрации на Руси. Во время войны возглавлял городское ополчение – тысячу.

152 Наполы (др. – рус.) – напополам.

153 Молодечная – то же, что гридница.

154 Игорь (ум. 945) – киевский князь, дед Владимира Святославича.

155 Рака – гроб.

156 Кóвали – кузнецы.

157 Полюдье – выезд князя для сбора дани с подвластного населения.

158 Иже (др. – рус.) – которые.

159 Мафорий – дорогая накидка, закрывающая голову и плечи.

160 Хоревица – гора в окрестностях Киева, другое название – Иорданские высоты.

161 Калики перехожие – нищие странники.

162 Грифон – сказочное существо с головой и крыльями орла и туловищем льва.

163 Драгомира (877 или 890–936) – чешская княгиня, сторонница язычества.

164 Ничтоже (др. – рус.) – ничего.

165 Ниневия – древний город на реке Тигр, столица Ассирии. В 612 г. до н. э. захвачен и разрушен коалицией Вавилона, Мидии и скифов.

166 Вятичи – восточнославянское племя, обитало в верхнем и среднем течении Оки.

167 Радимичи – восточнославянское племя, обитало на реке Сож (правый приток Днепра). Покорены Владимиром в 984 г.

168 Ископыть – след от копыт.

169 Клобук – головной убор православного духовенства.

170 Панагия – небольшой образ Богоматери, чаще всего округлой формы, носимый архиереями на груди.

171 Вручий – ныне город Овруч в Житомирской области Украины.

172 Чапыжник – кустарник.

173 Драккар – военный корабль викингов (нурманов).

174 Свитьод – Швеция.

175 Тороватый – щедрый на угощения.

176 Пясты – княжеская, затем королевская польская династия (X–XIV в.).

177 Посторонь – в сторону.

178 Скипетр – символ царской власти, короткий жезл.

179 Монофизитство – ересь в христианстве. Монофизиты полагали, что божественная природа в Христе превалировала над человеческой. Монофизитской является, в частности, Армянская апостольская церковь.

180 Ятвяги – древнее литовское племя, жило по берегам Немана (ныне – северо-запад Белоруссии).

181 Моравия – историческая область в восточной части Чехии. Крупнейшие города – Брно, Оломоуц.

182 Лунский – английский.

183 Юфть – дублёная кожа из конских и свиных шкур.

184 Войт – градоначальник.

185 Щепетинный товар – галантерейный.

186 Крконоше – горный массив на севере Чехии, самая высокая часть Судет.

187 Паникадило – то же, что хорос, люстра.

188 Кирилл (в миру – Константин, 827–869) и Мефодий (ок. 815–885) – святые равноапостольные просветители славян, т. н. Солунские братья, создатели славянской азбуки. Вели миссионерскую деятельность в Моравии.

189 Месса – богослужение в католической церкви, то же, что обедня.

190 Опресноки – пресный хлеб, которым причащаются католики.

191 Готская ересь – то же, что арианство.

192 Гостинник – должностное лицо в монастыре, отвечающее за размещение гостей.

193 Колты – женские височные украшения, крепились к головному убору.

194 Чёрные хорваты – славянское племя, жило на северо-западе Чехии.

195 Пожонь – венгерское название Братиславы.

196 Ипрское сукно – из города Ипр (совр. Бельгия).

197 Монофелиты – сторонники религиозно-философского учения, сложившегося в Византии в VII в. Полагали, что Иисус Христос обладал двумя природами (Божественной и человеческой). Но одной волей и энергией (богочеловеческой). Учение монофелитов возникло как компромисс между православием и монофизитством. Осуждено 6-м Вселенским собором в 680–681 гг.

198 Манихейство – еретическое религиозное учение, возникло в III в. Встраивалось в различные культурные и религиозные системы, было своего рода «мировой ересью». В описываемый период находилось на спаде.

199 Фотий – патриарх Константинопольский в 858–867 и 877–886 гг. Организовал миссию Кирилла и Мефодия в Моравию.

20 °Cвятоплуг (Святополк) – моравский князь (правил в 870–894 гг.).

201 Нитра – город в Словакии.

202 Кесарь – император.

203 Легат – посланник римского папы.

204 Антиминс – плат с изображением положения Иисуса Христа во гроб и с зашитыми в нём мощами какого-либо святого. Используется во время Божественной Литургии.

205 Илитон – шёлковый плат, в который заворачивали антиминс.

206 Тонзура – выбритая наголо часть головы вокруг макушки у католических монахов.

207 Схима – постриг.

208 Харерия – дорогая шёлковая ткань персидского происхождения.

209 Прандия – повязка, головной убор из лент.

210 Кинтарь – овчинная безрукавка с металлическими бляшками.

211 Роман Второй – император Византии в 959–963 гг.

212 Святослав Игоревич (ум. 972) – князь, отец Владимира Крестителя, дед Предславы.

213 Горбы – Карпаты.

214 Паннония – историческая область на западе Венгрии и востоке Австрии.

215 «Батран! Элере!» (венгерск.) – «Вперёд! Не робей!»

216 Зернь – игра в кости.

217 Шпалеры – гобелены.

218 Пилав (вост.) – плов.

219 Гузы (огузы) – тюркоязычный народ. На Руси их называли торками.

220 Кангары – самоназвание печенегов.

221 Катафракта – тяжёлый металлический доспех.

222 Живот – здесь: жизнь.

223 Зендянь – пёстрая хлопчатобумажная среднеазиатская материя.

224 Исфаган – город в Иране, в Средние века – столица.

225 Серский – китайский.

226 Лекиф – узкогорлый восточный сосуд.

227 Дирхем – серебряная арабская монета.

228 Хвалисское море – Каспийское.

229 Итиль – арабское название Волги.

230 Кипчаки – половцы; союз тюркоязычных племён. В описываемое время кочевали восточнее Волги, в середине XI в. заняли причерноморские степи, вытеснив печенегов и торков.

231 Хорасанский – по названию области Хорасан на востоке Ирана.

232 Седляки – крестьяне в Чехии.

233 Моравский Крас – система пещер в восточной части Чехии.

234 Мильчане – западнославянское племя, предки современных лужичан. Жили на востоке Германии.

235 Будишин – город в Саксонии, ныне – Баутцен.

236 Тиверцы – восточнославянское племя, жило по берегам Днестра.

237 Рында – здесь: телохранитель.

238 Бердыш – топор (секира) с искривлённым, наподобие полумесяца, лезвием, насаженным на длинное древко – ратовище.

239 Архонтисса (греч.) – княгиня.

24 °Cочиво – сок из семян, часто использовалось как приправа.

241 Восточная Марка – Австрия.

242 Встань (др. – рус.) – восстание.

243 Вратиславль – город в Польше, ныне – Вроцлав.

244 Аравитянин – араб.

245 Паробок – подросток.

246 Сандомеж – Сандомир, город на юго-востоке Польши.

247 Попель – знаменитый польский князь (IX в.).

248 Пяст – легендарный основатель династии польских князей и королей. По преданию, жил в VIII–IX вв.

249 Нижний Есеник – возвышенность на севере Оломоуцкого края, в Моравии.

250 Альвы – в мифологии ряда народов низшие природные духи, то же, что эльфы.

251 Чурила Пленкович – герой древнерусской былины, гуляка и пьяница.

252 Байстрюк, бастард – незаконнорожденный.

253 Допрежь (др. – рус.) – прежде.

254 Храбр – богатырь, смелый воин.

255 Бржевновский монастырь – был основан в 993 г., находился в Праге.

256 Кведлинбург – город в Германии, в Средние века – одна из королевских резиденций.

257 Котт – в Средние века на Западе верхняя рубаха, длинная, с широкими и короткими рукавами.

258 Камиза – нижняя рубаха с длинными рукавами.

259 Кнут Великий, или Могучий (995—1035) – король Дании, с 1016 г. – также Англии, с 1028 г. – Норвегии. Созданная им держава распалась сразу после его смерти.

260 Чешский Лес – горный хребет на чешско-германской границе, длиной около 100 км.

261 Сюзерен – крупный феодал, власть которого основана на подчинении ему более мелких феодалов – вассалов.

262 Кнехты – в Германии простые воины, пехотинцы.

263 Наручи – доспехи на руки воина, от запястья до локтя

264 Овин – сарай для сушки снопов перед молотьбой.

265 Бретьяница – кладовая.

Примечания см. в конце книги.