В отличие от большинства государств современного мира, Россия практически никогда не терпела поражений, последствия которых могли бы угрожать ее независимому существованию. Иноземные вторжения занимают, само собой, важное место в отечественной истории и неоднократно стали поводом для доказательства беспримерного мужества и стойкости нашего народа. Однако все они неизменно заканчивались разгромом агрессоров и не влияли на развитие русской государственности настолько серьезно, как это подчас делали внутренние неурядицы. За одним исключением, масштаб которого и определяет особое место событий середины XIII в. в истории Русской земли[4]. Тогда сочетание внутренних обстоятельств и вторжений с Востока и Запада привело к возникновению внешнеполитического кризиса, сыгравшего важнейшую роль в развитии российского государства. И, одновременно, породившего переживания, которые сцементировали фундамент нашей внешней политики как культурного явления.

Борьба с могущественными внешними силами привела к формированию единства прежде разрозненных русских земель на новой основе и создала условия для раскола между Северо-Востоком и Юго-Западом Русской земли. Как отмечает выдающийся советский историк Ю. Г. Алексеев: «…Разгром Руси Батыем создал принципиально новую политическую и геостратегическую ситуацию»[5]. Драматические последствия возникшего тогда разделения мы уже несколько раз переживали за последующие столетия, переживаем и сейчас. Масштаб произошедшего в середине XIII столетия облек в красивую литературную форму Н. В. Гоголь:

В течение нескольких лет (1237–1242 гг.) Русские земли подверглись нашествию противника, представлявшегося непобедимым и не сравнимого по могуществу с кем-бы то ни было ранее, повергшего ее в состояние если не физического, то морального опустошения. Наступило «время страшного народного бедствия, неисчислимых жертв и народного горя, но одновременно и время величайшего героизма, стойкости и самопожертвования»[7]. И, словно этого было недостаточно, в те же годы Русские земли столкнулись с наиболее решительным напором со стороны своих западных соседей. Среди историков нет единого мнения по поводу того, были ли эти вторжения частью единого сговора, но вместе с монгольским нашествием Швеция, германские крестоносцы и встающая на ноги Литва усилили военное давление на восток. «Поглотив балтийских славян, немцы устремились в пределы нынешнего Прибалтийского края, откуда были готовы вторгнуться в русские области»[8]: в 1237 г., накануне нашествия Батыя, папа Римский Григорий IX провозгласил крестовый поход против язычников, в который включились Швеция и немецкие рыцарские ордена.

По своим физическим масштабам эти вторжения ненамного превосходили предыдущие войны Руси с западными соседями: поляками, венграми или самими крестоносцами в первой половине XIII в. Однако совпадение по времени наиболее решительного натиска рыцарских орденов и шведов с монгольским нашествием отпечаталось в русском историческом сознании по-особому: как вероломный удар в спину и попытка воспользоваться сложным положением Русских земель. Право факта, на неоспоримости которого настаивал наш выдающийся историк А. Е. Пресняков, состоит в том, что даже если действия соседей Руси не были согласованы, они нанесли по ней удар не просто одновременно, а последовательно: нападения шведов в 1240 г. и тевтонского ордена в 1242 г. произошли именно в то время, когда Русские земли восстанавливались после ордынского нашествия.

Современный российский историк А. А. Горский пишет: «Момент для нападения (шведов) был избран удачно: военные силы князей Северо-Восточной Руси, часто приходившие на помощь новгородцам во внешних войнах, были ослаблены в результате тяжелых потерь, понесенных во время похода Батыя 1237–1238 гг.»[9]. Собственно говоря, поскольку именно Северо-Восточная Русь стала основным объектом монгольского вторжения, то она и пострадала больше всего, а значит – объективно сократились возможности Новгорода, всегда полагавшегося на «низовые» княжеские дружины[10]. Но, как это ни парадоксально, намного большее значение в формировании русской внешнеполитической культуры имели даже не сами нападения со стороны Запада иноземных противников, а их результаты: победы над шведами и немцами смогли укрепить русских в мысли, что им можно противостоять, что врагов можно победить своими силами и поэтому они вряд ли являются перспективным союзником в борьбе с Ордой.

Переходя на язык науки о международных отношениях, можно сказать, что в середине XIII в. русские земли-княжения столкнулись с самым масштабным внешнеполитическим кризисом в истории. Они практически в одночасье испытали все последствия собственного военно-стратегического положения и были лишены возможности сосредоточить свои совокупные боевые усилия на одном из «фронтов» – это сделало необходимой задачу распределения сил в зависимости от потенциала каждого из противников. Полностью изменилась система внешнеполитических координат. Раньше русские земли-княжения были частью системы сложных отношений средневековой Восточной Европы, в которых не было постоянных противников и союзников, а на востоке привычно воевали и союзничали с половцами.

До середины XIII столетия «противостоящие друг другу группировки князей, а также городов, завязывают внешнеполитические отношения с враждующими между собой иностранными державами, в свою очередь нередко раздираемыми междоусобной борьбой князей и их вассалов»[11]. Теперь ситуация меняется – Русские земли на всех географических направлениях, кроме Северо-Востока, оказались под давлением. Нет оснований думать, что действия западных противников Руси и Орды были скоординированы между собой. В отличие от положения на западных рубежах, где за спиной агрессоров стоял глава Римской церкви Григорий IX – один из «самых выдающихся церковных деятелей, занимавших этот пост, человек с огромной энергией, одержимый идеей о всемирном господстве католической церкви»[12].

Но нас в данном случае не особенно интересует то, насколько враги Руси могли даже знать о существовании друг друга: важно то, что в итоге полностью поменялся международный контекст развития Русской земли. Теперь она, впервые в истории, сталкивалась с вопросом выживания – экстремальной ситуацией, ставшей импульсом для формирования в течение последующих столетий нового типа государства – военной организации создающего его народа.

Эта российская государственность не появилась вдруг, или в соответствии с волей одной правящей династии. У нее не было конкретного автора-демиурга, она именно что возникла в процессе множества частных усилий, вереницы сменявших друг друга побед и отступлений. Особенность русской внешнеполитической истории на первоначальном этапе состоит в том, что невозможно провести четкую разделительную линию между тем, что один из религиозных философов прошлого назвал «волей к жизни и волей к власти», – борьба за освобождение от даннической зависимости в отношениях с Золотой Ордой постепенно перетекла в наступление на своих прежних захватчиков, а отражение крестоносной агрессии на Балтике практически незаметно сменялось уже русским давлением на западных соседей. Разделить хронологически эти этапы международных отношений Русских земель практически невозможно. Но в результате к концу XV в. в северной части Евразии возникла колоссальная держава со своим уникальным взглядом на мир и себя в этом мире. Этот взгляд является воплощением нашей внешней политики как культурного явления – точно такого же, как литература, зодчество или изобразительное искусство.

Внешнеполитические маневры второй половины XIII в. формировали традицию распределения сил и способности соотносить масштаб угроз, сосредоточиваясь на достижимом и проявляя смирение там, где победа не представлялась возможной. Поэтому центральная фигура первоначального периода возникновения новой русской государственности – это небесный покровитель российской внешней политики святой Русской православной церкви Александр Невский (1220–1263). Его личность и деятельность традиционно являются предметом глубокого рассмотрения российскими и зарубежными историками[13], вызывают ожесточенные споры публицистов и авторов произведений художественной литературы. Причина в том, что Александр Невский становится первым общерусским правителем, действующим в обстоятельствах военно-политического напряжения по всем направлениям, а события, связанные с его именем, «решали вопрос, быть или не быть нашему народу и, косвенно, всему славянству»[14].

Важнейшие из этих событий – военный отпор наступлению со стороны католических соседей на Западе и установление даннической зависимости от Золотой Орды на Востоке. Они представляют собой внешнеполитические решения, противоположные по своему содержанию и последствиям, в чем-то совершенно контрастные. Это всегда ставило сложную задачу историкам и авторам произведений художественной литературы, создавая у них необходимость выбирать между апологетикой Александра Ярославича и критическим к нему отношением. Но именно такая противоречивость и нелинейность политики является признаком ее целостности и направленности на решение сразу нескольких главных задач в едином комплексе.

Эту важнейшую особенность политики Александра Невского подчеркивает академик А. В. Торкунов, когда пишет, что «в экстраординарной ситуации, возникшей на Руси в середине ХIII в., чреватой катастрофическими исходами, стойкая приверженность одному из двух вариантов (Запад или Орда, – Т.Б.) была непозволительной роскошью. Ни тот, ни другой вариант в отдельности не вяжется с образом князя Александра Ярославича как расчетливого политика. Твердо стоя обеими ногами „на земле“, он определял, где выждать, где сделать быстрый ответный выпад, а где пойти на меры упреждающего характера – ради конкретного результата. Это и обеспечивало многие частные успехи, подкреплявшие его авторитет»[15]. В последующие столетия Россия, как и сейчас, всегда будет действовать в условиях необходимости учитывать несколько геополитических контекстов.

В этой связи внешнеполитическая деятельность Александра Невского может считаться принципиально новым опытом решений правителя, основанных не на локальных интересах и предпочтениях, а на укреплении его могущества с учетом внутреннего и внешнеполитического контекстов и, как результат, на необходимости всесторонней оценки международного положения Русской земли в целом. В период его великого княжения в Киеве (1249–1263) и Владимире (1253–1263) реальностью была внутренняя консолидация основных противников Русских земель (только Литва была в еще самом начале этого процесса), что делало их способными к проведению системной политики, и, одновременно, только начали возникать условия для движения в сторону государственного единства русского народа. Первым из князей Северо-Восточной Руси Александр Невский на постоянной основе вовлекается во внешние связи Новгорода и Пскова: они занимают его с ранней молодости и не оставляют никогда, становятся частью его целостной картины окружающего мира.

Для этого князя, таким образом, не существует периферийной внешней политики – все направления являются важными. И в этом смысле Александр Ярославич Невский – это действительно первый русский правитель, заложивший основы нашей внешней политики как целостного явления, вне зависимости от того, какими соображениями он лично руководствовался – о них мы сейчас не можем знать доподлинно.

Любой выбор между Востоком и Западом, определение «принадлежности» Русской земли к одной из этих цивилизаций, стал бы в обстоятельствах эпохи губительным, что и подтвердила судьба Галицко-Волынской Руси: независимой от Орды во второй половине XIII в., но уже к середине XIV столетия поглощенной своими западными соседями. Не случайно богатая отечественная и зарубежная историография указывает на взаимную связь таких важнейших решений Александра Невского, как подчинение воле Орды и непримиримая политика в отношениях с католическим Западом. Это решение было продиктовано оценкой соотношения сил и соображениями выживания его государства. Но в более долгосрочной перспективе оно означало исторический выбор, направленный не на достижение пользы одного из двух противников, а на сохранение духовной основы русской государственности, ставшей затем одним из важных факторов ее консолидации. И, когда сейчас ведутся споры о том, является ли Россия Западом или Востоком, нельзя забывать, что выбор в пользу себя был сделан уже давно.

Этот выбор определили был продиктован, как соглашаются историки, военно-стратегические соображения, хотя в нем присутствовал и этический элемент – именно он мог, в конечном итоге, обеспечить поддержку со стороны митрополита Кирилла. После ордынского разорения Русские земли сталкивались с угрозами со стороны западных соседей, отношения с которыми были антагонистическими, но в силу соизмеримости силовых потенциалов не представляли экзистенциального вызова после событий 1240–1242 гг. Уже к правлению таких потомков Александра Невского, как Даниил Московский и его сыновья, ощутимая угроза исходила только от постоянно крепнущего литовского государства. Борьба со Швецией и орденскими государствами в Прибалтике свелась к традиционным приграничным столкновениям равных по силам соперников: «С середины XIII в. феодально-католическая экспансия против Руси явно выдохлась[16]».

«Попытки западноевропейских феодальных сил проникнуть на русские земли приобрели характер эпизодических вторжений. Папство постепенно утрачивает свое значение организующей и вдохновляющей силы феодально-католического наступления на восток»[17]. В свою очередь, военная угроза со стороны Орды была намного более могущественной и, что самое важное, непреодолимой военными средствами, которые могли быть в распоряжении правителя Русских земель. Таким образом, внешнеполитическая деятельность Александра Невского может рассматриваться как предтеча международных отношений Русского государства с центром в Москве: на этапе его формирования и после завершения этого процесса при Иване III. И в настоящее время мы смотрим на то, как Русские земли прошли свой главный внешнеполитический кризис именно через призму деятельности Александра Ярославича.

Внешнеполитическая культура народа – это почва, на которой произрастают (или увядают) способности государства реагировать на внешние угрозы и возможности, возникающие в ходе развития человеческой цивилизации. Она представляет собой комплекс верований, практик и ожиданий, формирующий способность его носителей создавать допущения о пределах возможного и на их основе совершать выбор, а также определять формы и символы, в которых выражается их поведение в отношениях с другими народами. Завершая постановку проблемы, можно сказать, что внешнеполитический кризис середины XIII в. создал условия для глубоких народных переживаний происходящего и, одновременно, первого масштабного опыта внешней политики, нуждавшейся в комплексной оценке положения зарождающегося государства сразу на нескольких географических направлениях.

Драматически завершается первоначальный «богатырский» период русской истории, а народ, складывающийся в новом географическом очаге государства, усваивает привычки, необходимые для выживания в изменившейся международной ситуации. Таким образом, рассматриваемые в данном очерке события стали отправной точкой формирования русской стратегической культуры и метода, позволивших в дальнейшем не просто выживать, но укреплять государственность в условиях враждебного внешнего окружения, а затем и последовательно расширять пределы собственного военно-политического могущества. Эта стратегия стала ответом на внешние вызовы, среди которых первостепенное место занимала угроза со стороны монголо-татарского государства Золотой Орды.

«Чада моя милая, разумейте, яко заиде солнце земли Суздальской» – слова, выбранные митрополитом Кириллом для того, чтобы эмоционально передать значение ухода из жизни Александра Ярославича Невского в ноябре 1263 г., полностью отвечают моральному состоянию русского народа в ту историческую эпоху – над ним действительно «зашло солнце». За четверть века до этого русские, впервые с момента возникновения своей государственности, потерпели военное поражение катастрофического масштаба и сталкивались с серьезнейшими угрозами своему существованию. И, самое важное, не могли исправить это положение на протяжении жизни нескольких последующих поколений. Жители Русских земель не находились в положении рабов или подданных ордынских ханов, но были данниками, побеждаемыми монголами на поле боя. Появление врага, оказавшегося непобедимым, стало величайшей травмой и национальным унижением, излечить которые собственной победой оказалось физически невозможно на протяжении нескольких поколений.

Не случайно великий русский историк В. О. Ключевский характеризовал нашествие как «одно из тех народных бедствий, которые приносят не только материальное, но и нравственное разорение, надолго повергая народ в мертвенное оцепенение»[18]. Причина этого оцепенения – не вторжение армий Батыя и последовавшие монгольские походы на Русь, как таковые, и не физический разгром монголами русских городов, поскольку нападения врагов случались и раньше, а собственная неспособность нанести решительное поражение превосходящему противнику, растянутая на полтора столетия вплоть до Куликовской битвы. Дополнительным фактором стало то, что Русские земли, за небольшими исключениями, не оказались под прямым контролем со стороны своих победителей и располагали собственной администрацией и военными силами.

Однако общее соотношение возможностей было таким, что делало заведомо губительной любую попытку системного противоборства с Ордой, в чем отдельные земли-княжения и их правители смогли убедиться в ходе городских восстаний и княжеских выступлений 1250-1260-х гг. На протяжении более чем 100 лет «ни одно русское княжество не в состоянии было выставить такого количества войск. За монголо-татарами оставалось подавляющее превосходство в военных силах»[19]. Мы увидим далее, что последующее положение людей Русской земли отличалось от других народов, подвергшихся в разные времена иноземным нашествиям непреодолимого масштаба. В отличие от балканских славян или народов иберийского полуострова Русь не была завоевана. Поэтому монгольское вторжение и последовавшая за этим данническая зависимость стали именно внешнеполитическим опытом – отношения с Ордой всегда оставались международными, но при этом были колоссальным по своему масштабу, охвату разных аспектов протекания русской жизни и продолжительности опытом.

Один из его важных результатов – наше постоянное стремление искать причину собственных бед в себе, собственных ошибках и слабостях, создавая единственно верную основу для их исправления. В силу множества факторов монголы не смогли установить в Русской земле свое прямое владычество, но своим присутствием в качестве непреодолимой силы сформировали, во многом, русскую внешнеполитическую культуру благоразумия, терпения и умеренности при достижении своих неизменных целей.

Тем более что катастрофическое поражение от монголов было интерпретировано русской религиозно-политической философией как «кара Божья», и это еще больше укрепило нас в доминировавшем к тому времени провиденциальном восприятии политических событий – мы не можем знать, каким будет окончательный результат любого внешнеполитического противостояния, но прилагаем все возможные усилия для того, чтобы самим стать лучше и отстоять свое уникальное видение справедливости на пути к всегда неизвестному будущему.

Историческая канва событий хорошо известна и не является для историков предметом крупных дискуссий. «И в те дни, – от великого Ярослава, и до Владимира, и до нынешнего Ярослава, и до брата его Юрия, князя Владимирского, – обрушилась беда на христиан»[21]: в течение 1237 г. и 1241 г. объединенные монголо-татарские армии под верховным командованием хана (улуса Джучи) Батыя несколько раз атаковали Русские земли, в результате чего все они потерпели поражение (за исключением Смоленска, Новгорода и нескольких менее значимых земель-княжений). Вторжение началось осенью 1237 г. с нападения войск Батыя на Рязанскую землю. Традиционно историография разделяет монголо-татарское нашествие на два этапа: вторжение Батыя в Северо-Восточные «залесские» земли осенью 1237 – весной 1238 гг. и его же поход на Запад в 1240–1242 гг., в ходе первого этапа которого разгрому подверглись южные и юго-западные земли-княжения, был взят и разорен 6 декабря 1240 г. Киев.

Судьба военного противостояния с монголами была решена в битве при Коломне (январь 1238 г.), где русские силы потерпели решительное поражение[22]. В 1237–1241 гг. были сожжены больше половины малых и больших русских городов, погибли 13 из 37 русских князей, упомянутых летописями в тот исторический период[23]. Героическая оборона Рязани, Владимира, Торжка, Москвы или маленького Козельска стала частью русской военной истории. В драматическом сражении на р. Сить 4 марта 1238 г. погиб и Великий князь Владимирский Юрий Всеволодович, пытавшийся собрать там войска для отпора захватчикам, что стало стратегическим поражением всей Северо-Восточной Руси. После этого трагического события великокняжеский престол перешел к его младшему брату Ярославу Всеволодовичу – отцу Александра Невского, первому признавшему поражение от монголов и отправившемуся в 1242 г. в столицу их империи г. Каракорум для выражения покорности.

Сравнительно хорошо известны основные эпизоды нашествия – штурмы и разорение городов, поражения русских армий в полевых сражениях, гибель в бою или пленение отдельных князей, как правило, сопровождавшееся их последующей мученической смертью[24]. Практически не являются предметом споров причины военных поражений от монголов, особенно в сравнении с успешными действиями против противников на западном направлении: разноголосица князей, отсутствие единого центра сопротивления нашествию и малочисленность профессиональных дружин стали непосредственными причинами катастрофы[25]. Отдельно выделяется фактор величины военных сил монголов и размеров русских земель-княжений, а также разница в общем качестве этих сил и их воинском искусстве: «завоеватели, несомненно, имели численное превосходство над своими противниками»[26].Тем более, что противостояло им русское войско, составленное, по мнению Ю. Г. Алексеева, «из плохо вооруженного земского ополчения, в основном пешего, и немногочисленной конницы в виде княжеских дружин, не могло успешно бороться со стратегической конницей татаро-монголов, великолепно организованной, вооруженной, дисциплинированной и имевшей огромный боевой опыт. Русская конница была способна только к тактическому маневру на поле боя, что с самого начала отдавало всю стратегическую инициативу в руки противника»[27].

В совокупности все эти факторы означали комплексную неспособность Русских земель к успешному сопротивлению, что было связано с существовавшей тогда моделью их государственности. Яркий британский историк Джон Феннел определяет исторический период 1200–1304 гг. как кризис Средневековой Руси, ее политического и социально-экономического устройства, исчерпавшего свои внутренние ресурсы и обреченного обрушиться: «Самым слабым местом русских была не столько их военная неподготовленность по сравнению с татарами, сколько отсутствие единства между территориями на севере, юге и юго-западе»[28]. Наиболее красочную художественную характеристику состояния русского общества на тот момент дает великий Н. В. Гоголь:

При этом историки отмечают, что такое положение дел стало естественным продуктом развития древнерусской государственности в ее основных проявлениях – значительной самостоятельности и конкуренции городских общин (городов-государств) и раздробленности военных сил в результате существовавшей системы наследования княжеских престолов[30]. Эти важнейшие признаки русских общественных институтов сохранились и после внешнеполитических потрясений середины XIII в.: поэтому формирование новой единой государственности стало исключительно медленным и нелинейным процессом. Она не опиралась на вновь изобретенное или привнесенное извне общественное устройство, нет, просто на его основе постепенно возникла новая общая организационная форма, необходимая для отражения внешних угроз.

Другими словами, русская государственность не рухнула под вторжениями иноземных противников потому, что ее жизненные ресурсы не были исчерпаны. Однако ее состояние не отвечало специфическим требованиям – концентрации усилий, необходимых для отражения настолько масштабного и хорошо организованного внешнего нападения. Это отражалось на способности к системным внешнеполитическим действиям: «С распадом Древнерусского государства исчезла и государственная стратегия. Основное внимание князей привлекало решение частных задач – борьба за первенство, за политический приоритет своих княжений. Политически раздробленная Русь не имела возможности ставить задачи, выходящие за пределы узкокняжеских интересов»[31]. При этом с крестоносной агрессией на Северо-Западе, шведскими вторжениями в земли, находившиеся под контролем Новгорода, или литовскими набегами русские земли-княжения вполне успешно справлялись. Отчасти это было связано, конечно, с малочисленностью этих противников в сравнении с монгольскими ордами: «Вторжения были несопоставимы по масштабам с монгольским нашествием: шведы и ливонские немцы не могли рассчитывать на подчинение всей Новгородской земли (не говоря уже о Руси в целом)»[32]. Отчасти – с тем, что западные соседи, как и русские, не представляли собой единую сплоченную силу и находились друг с другом часто в недружественных отношениях, нуждались в энергии папского престола для того, чтобы просто не сражаться друг с другом[33].

Военное давление на населенные язычниками прибалтийские земли со стороны католической Западной Европы нарастает со второй половины XII в. и через несколько десятилетий приводит к прямому столкновению с православными русскими землями-княжениями. Традиционно главным вопросом, к которому обращаются в данном случае историки, является следующий: были ли крестовые походы на Восток частью единого плана, направленного, в конечном итоге, против Руси, или совокупностью частных экспедиций, преследовавших разрозненные цели? Видимо, имело место сочетание попыток отдельных католических сил реализовать свои тактические возможности на Востоке, с одной стороны, и общего нарастающего противостояния между католическим Западом и православной Русью, с другой. Олицетворением этого противостояния стал римский папа Григорий IX. Современный российский историк отмечает: «Как и при вторжении в Восточную Прибалтику, за спиной Ордена стоял папский престол в Риме. Завоевание народов Прибалтики освящалось идеей обращения их в христианство (предки эстонцев и латышей были в это время еще язычниками), война с Русью оправдывалась тем, что ее жители были, с католической точки зрения, „схизматиками“ – приверженцами восточного, православного варианта христианства»[34].

Причиной воодушевления сил, являвшихся символом и основным двигателем этого противостояния со стороны Запада, был захват крестоносцами в 1204 г. Константинополя и возникновение на месте Византии недолговечной Латинской империи. Временное исчезновение с политической карты Европы центра православия создавало условия для того, чтобы решительными действиями ликвидировать основы для продолжавшегося уже более 150 лет раскола между Западной и Восточной ветвями христианства. В этом контексте может считаться вполне обоснованной точка зрения, что «организаторы и вдохновители крестоносной агрессии рассматривали Прибалтику не только как самоцель, но и как трамплин для дальнейшего продвижения на восток, против Руси, которая приобрела особое значение в связи с теми политическими изменениями, которые сложились после захвата Константинополя в 1204 году»[35].

При этом конфликт Руси и, выражаясь современным языком, «коллективного Запада» имеет с самого начала цивилизационный характер столкновения разных внешнеполитических культур, что наиболее ярко проявляется в отношениях с коренным населением Прибалтики и территории современной Финляндии. Историки отмечают, что «для шведов, как и для расширяющих „жизненное пространство“ на Востоке европейцев вообще, подчинение территорий (в частности, в Прибалтике) означало строительство сети укрепленных пунктов, опираясь на которые захватчики эксплуатировали местное население и проводили его христианизацию. Новгородцы же не стремились возводить крепостей на подчиненных землях, населенных другими народами. Они понимали свою власть, в первую очередь, как право на сбор даней, гарантировавшийся организацией периодических военных походов, которые могли иметь или характер военных экспедиций (в случае нежелания давать дань), или характер экспедиции с целью доставки полученных материальных ценностей. Находившиеся в зависимости народы при этом сохраняли и собственное традиционное управление, и свои религиозные верования, что, как мы видели, вызывало особенные нарекания у европейских крестоносцев»[36]. Таким образом, для европейских противников Руси продвижение на Восток имело изначально характер завоевания жизненного пространства, что особенно ярко проявлялось в Ливонии и финских землях. В последнем случае «шведские феодалы не ограничивались получением дани, они стремились закрепиться на новых землях, возводя там крепости, подчиняя местное население пришлой администрации, вводя шведское законодательство, идеологически подготовляя и закрепляя все это насильственным обращением тавастов в католичество»[37]. С нашей стороны, напротив, отношения с местным населением имело исключительно даннический характер, что не предполагало физического захвата земель или обращения его в христианство.

Католическое наступление развивалось на двух фронтах: со стороны Швеции, планомерно устанавливающей свой контроль над территориями финских племен, часть из которых уже входила в сферу владений Новгородской земли, а также со стороны германских крестоносцев в Прибалтике, основной базой которых была основанная в 1201 г. в устье р. Двины крепость Рига. На протяжении первой половины XIII в. столкновениям с русскими предшествовала ожесточенная борьба германских крестоносцев за подчинение языческих народов Прибалтики – современных Латвии и Эстонии, а также противоборство с усиливавшимися литовцами. Эта борьба велась с высокой степенью ожесточения и продолжала «традиции», возникшие у германского рыцарства в период покорения поморских славян и пруссов, а ранее на Ближнем Востоке. Генрих Латвийский, автор «Хроники Ливонии», пишет о деятельности меченосцев:

Захватническая деятельность шведских и немецких крестоносцев всегда встречала твердое вооруженное противодействие со стороны Новгорода и Пскова, за спиной которых стояло Великое княжество Владимирское со своими «низовыми» полками. Другим противником Ордена была Литва. Крупные поражения от войск Ярослава Всеволодовича (1234) и литовцев при Шауляе (1236) привели к истощению сил Ордена меченосцев и его слиянию с Тевтонским орденом, основной базой которого была уже покоренная Восточная Пруссия. Военной кульминацией этого этапа борьбы Русских земель и Запада оказались события, непосредственно совпавшие по времени с татаро-монгольским нашествием. В их центре находится знаменитая битва на Чудском озере в апреле 1242 г., после чего «стратегических планов завоевания Руси в Средние века уже никто больше в Западной Европе не решался всерьез ни разрабатывать, ни предлагать»[39]. Однако она была только кульминацией противоборства, которой предшествовали несколько активных столкновений на северо-западной границе новгородских земель и по поводу Пскова, и даже временный контроль тевтонскими рыцарями этих союзников новгородской земли (1240–1242). А за два года до этого дружина Александра Ярославича Невского нанесла поражение шведскому экспедиционному корпусу, высадившемуся на берегах р. Невы в июле 1240 г. Таким образом, самая решительная и организованная попытка западных соседей смять сопротивление Пскова и Новгорода, предпринятая в момент максимального ослабления Русских земель после монгольского нашествия, закончилась военным поражением.

Любые события на Северо-Западном направлении не были по своим масштабам сопоставимы с теми сражениями, которые русские вели в 1237–1240 гг. против монголов, а количество участников, как и их потери, исчислялись десятками и сотнями – в битве на Чудском озере, по оценкам историков, погибло около 26 рыцарей, что составляло примерно половину их общего состава в Ливонии. Но численность участников в действительности не имеет большого значения, поскольку последствия этих столкновений оказались историческими, и не важно, сколько человек сражалось и погибло в бою. Поэтому историки с полным правом отмечают, что «Невская битва по современным меркам не была многочисленной, и это совершенно очевидный факт. Однако значение ее все же было колоссальным: Русь смогла в наиболее тяжелое время показать свою способность защитить себя». Поэтому представляется исторически взвешенной оценка событий 1240 г. на Неве, данная известным современным специалистом по русской истории А. Я. Дегтяревым: «Истинное значение исторических событий выявляется тогда, когда мы умеем правильно поставить их в ряд длинных исторических следствий, когда удается взглянуть на итоги, к которым они привели, когда попытаемся понять и представить себе, что произошло бы при осуществлении каких-то других вариантов исторического развития. При таком взгляде Невская битва предстает перед нами как событие, несомненно великое»[40].

И не случайно, что в течение более чем 100 лет после поражения на р. Неве «шведы единственный раз появились на русской границе в 1256 г., когда, возможно, в ответ на призыв папы Александра IV к крестовому походу против „язычников“ Восточной Европы, они начали строить крепость на реке Нарова вместе с финскими союзниками (емь и сумь) и, возможно, с отрядом датчан. Новгородцы послали в Суздальскую землю просьбу прислать войско и мобилизовали свои собственные силы. Этого оказалось достаточно, чтобы шведы, „услышавше, побегоша за море“»[41]. Потерпев поражение в своих попытках подчинить северные Русские земли при помощи оружия, Римский престол переключает свое внимание на юго-восточное направление и активизирует дипломатическую деятельность, адресатами которой становятся князь Даниил Галицкий на юге – сравнительно успешно, и Александр Ярославич Невский на севере – здесь все для Рима закончилось, как мы знаем, полным провалом.

Однако то, что было достаточно на Западе, никак не могло соответствовать требованиям восточного направления. Именно политическое и моральное состояние Русских земель, если суммировать выводы историков, стало самым важным фактором успеха вражеского вторжения. И практически все исследования, посвященные событиям и последствиям нашествия Батыя, уделяют первостепенное внимание внутреннему развитию Руси накануне этих драматических событий. Политическая жизнь Владимиро-Суздальской Руси, расположенной в Междуречье Волги и Оки с момента распространения там славянского населения, в конце XI в. развивается в форме конкуренции крупных городских общин, среди которых лидерами были Ростов, Суздаль и Владимир[42]. Липицкая битва 1216 г. – одна из наиболее значительных и известных среди сражений русских междоусобиц – стала апофеозом этого противостояния, хотя не завершила его.

Кроме того, земли-княжения Русского Северо-Востока находились в постоянном конфликте с древними центрами Южной Руси – Киевом и Черниговом. К моменту единовременного напора противников извне Русские земли пришли в состояние, которое советская историография называла феодальной раздробленностью, а дореволюционная и современная российская определяет, как процесс образования самостоятельных городов-государств (земель-княжений). В 1223 г. князья этих земель выходят на совместную битву против монголов на р. Калке и терпят сокрушительное поражение, показавшее их новым противникам масштабы внутренней слабости Русской земли.

Историки отмечают, что поражение на р. Калке не стало для русских основанием для того, чтобы извлечь уроки в плане собственной способности к скоординированным действиям в военное время. Это, по всей видимости, связано с тем, что их разделенность и конкуренция имели объективные причины, вытекающие из природы русской государственности на том историческом этапе: «Узость политического кругозора привела к тому, что завоевание Чингисханом всего Кавказа и Крыма осталось русским князьям неизвестным, а появление войска Субэдэ в половецких степях, в непосредственной близости от Руси – совершенно неожиданным»[44]. Тем более, что даже такой разгром, как на Калке, мало отличался от предыдущего опыта отношений с половцами, в которых было место как поражениям, так и победам. Видимо, так же воспринимались и перспективы взаимодействия с новыми противниками, что не могло быть основанием для мобилизации всех сил и возможностей.

Возобновились междоусобные войны, в результате которых к моменту нападения татар на Русь земли-княжения «истощили свои военные ресурсы. Даже Даниил Романович, правивший в эти годы Галицкой землей и Киевским княжеством, не мог быстро восполнить потери в людях и имуществе»[45]. Таким образом, неспособность Русских земель к тому, чтобы спустя 14 лет после битвы на р. Калке дать совместный отпор монгольскому нашествию была обусловлена всем их внутренним устройством: в рамках единого лингвистического и культурного пространства происходил активный процесс разделения на конкурирующие между собой государственные образования. Данный процесс зашел уже достаточно далеко для того, чтобы стать обратимым в краткосрочной перспективе и, более того, даже не приобрел еще своей окончательной формы. Возможно, поэтому были обречены на провал попытки объединить Русские земли под своей властью, предпринимавшийся с середины XII в. владимиро-суздальскими князьями. В отличие от своих соседей на Востоке и на Западе Русские земли должны были пройти одновременно сопротивление внешним вторжениям и внутреннюю консолидацию, для которой к середине XIII в. не было предпосылок.

Этот исторический опыт закладывает устойчивую связь между вопросами выживания и единства русского народа, необходимости единоначалия и сильной центральной власти, как уникального способа обеспечить свое существование во враждебном внешнем окружении. Постепенно, год за годом противостояние противникам на Востоке и на Западе, независимость и единство стали взаимозависимыми категориями русской внешнеполитической культуры. Также можно предположить, что именно обстоятельства середины и второй половины XIII столетия заложили основу тесной связи и диалектического взаимодействия между внутренней и внешней политикой России на всех последующих этапах ее развития.

Другим последствием кризиса, протекавшего в исключительных внешнеполитических обстоятельствах, стало изменение природы отношений между представителями правящей династии, на что обращает внимание уже С. М. Соловьев. Результатом оказалось исчезновение архаичной системы межкняжеских отношений и становление более устойчивого к внешним угрозам порядка, основанного на силовом потенциале отдельных земель-княжений. Уже во второй половине XIII столетия «место родовых споров между князьями заступило соперничество по праву силы» – главным вопросом становится не кто прав по обычаю, а кто сильнее[46]. Такое изменение стало признаком нового этапа развития русской государственности, позволившим с течением времени осуществиться «естественному отбору» земель-княжений, одно из которых смогло, в конечном итоге, объединить под своей властью общерусские силовые ресурсы.

Тем более что правящая в Русских землях элита в результате монгольского нашествия не подверглась физическому истреблению. Историки отмечают, что «возвращение к структурам повседневности» происходит довольно скоро, включая и такие важные аспекты, как военное дело, о чем свидетельствует дальний поход Ярослава Всеволодовича к Смоленску, состоявшийся в 1239 г. Этот поход «решал две задачи: оборонить русскую землю от соседей-врагов литовцев и вовлечь в сферу своего влияния смоленский княжеский стол»[47], т. е. всего через год после монгольского нашествия Великий князь Владимирский обладал военными возможностями для того, чтобы не просто отразить набег Литвы, но и расширить пределы своего влияния.

Прямые результаты нашествия монголов, напротив, остаются предметом нескольких противоречивых интерпретаций того, что мы обнаруживаем в текстах летописей и свидетельствах очевидцев. Для того, чтобы оценить масштабы физического воздействия нашествия, историки, как правило, уделяют внимание нескольким аспектам. Во-первых, непосредственные масштабы разрушений и гибели населения в период активной фазы походов Батыя и его военачальников на Русь. Во-вторых, ближайшие последствия этих походов для экономики, демографии и культуры Русских земель. В-третьих, влияние военного поражения от татар на политический кругозор и самоидентификацию, природу отношений между отдельными землями-княжениями. С последним вопросом непосредственно связана, но не является для него исчерпывающей тема отношений русских земель с Ордой после возвращения Батыя из западного похода в 1242 г.

Историки спорят о том, насколько в действительности значительными были масштабы монгольского разорения для территорий Северо-Восточной Руси, в центре которых находилось Владимиро-Суздальская земля, ведь именно на них пришелся главный удар. Как мы отмечали выше, в течение нескольких месяцев была физически уничтожена почти половина крупных и средних городов, население которых подверглось частично истреблению, а частично вынужденно покинуло свои места проживания. Согласно оценкам советской историографии, «в результате многократных монголо-татарских вторжений и их последствий численность сельского населения в районах, подвергавшихся „татарским погромам“, значительно сократилась. Забрасывались пашни, превращались в пустоши деревни». Приводятся, в частности, свидетельства епископа Серапиона, писавшего: «Кровь отец и братья нашея, аки воды многа землю напои… множащася же братья и чады наша в плен ведены быша, села наши лядиною поростоша». В известном житии Михаила Черниговского так описывается состояние княжества после «Батыева погрома»: «Села отъ того нечестиваго Батыева пленениа запустеша и ныне лесомъ зарастоша, точию знамениа имень имъ памятию отъ рода в родъ предпосылаются». Автор «Повести о граде Курске» дает картину полного запустения Курской земли, которая после нашествия Батыя «разорена сущу бывшу» и «от многих лет запустения великим лесом поростоша и многим зверем обиталище бывша». Примерно так же описывается состояние русских земель на южной окраине в повести «О хождении Пименовом в Царьград» (XIV в.):

Даже в середине XV в. источники неоднократно упоминали о селах и деревнях, которые «опустели от татар», «разошлись люди от татар» и т. д.[49].

Вместе с тем, есть достаточное количество свидетельств того, что последствия походов Батыя не были тотально катастрофическими в плане продолжения социальной и хозяйственной жизни. В частности, об этом говорят приводимые историками данные – «коэффициент восстанавливаемости» поселений (по А. А. Горскому, это «количество укрепленных поселений, на которых в конце XIII – начале XIV в. возобновилась жизнь, в % к количеству прекративших существование». – Т.Б.) здесь значительно выше (125 %, выше только в Новгородской земле – 153 %, в то время как в Галицко-Волынской – 31 %, в Киевской – 22 %, в Рязанской – 57 %. – Т.Б.). По-видимому, именно во второй половине XIII – начале XIV в. начинают закладываться предпосылки относительного (в сравнении с другими землями) усиления Северо-Восточной Руси[50]. К такому же предположению приходит и Дж. Феннел, отмечающий, что «образ жизни претерпел, по-видимому, незначительные изменения. В самом деле, в период после нашествия социально-политическая структура Суздальской земли и Новгорода осталась в целом такой же, какой она была раньше, во всяком случае, в первые годы после нашествия»[51].

Для сравнения приведем данные о разгроме, учиненном монголами в Средней Азии, которые на основе анализа источников приводит американский историк Ф. Старр: «Доля умерших в Самарканде – городе, с которым обошлись относительно мягко, – составляла около трех четвертей всего населения. Несмотря на то что 30 000 ремесленников были взяты в плен, тысячи женщин порабощены, список погибших все равно составлял около 70 000 человек. Джувайни, монгольский придворный историк из Нишапура, сообщал, что группа выживших представителей знати в Мерве считала тела убитых 13 дней и ночей и насчитала около 1,3 миллиона умерших. Более осторожные современные подсчеты все же приравнивают потери в одном только этом городе, крупнейшем на земле на тот момент, к 700 000 человек. Аналогичные источники сообщают, что количество убитых в Нишапуре и Герате также составило более одного миллиона. Частичный список других разрушенных центральноазиатских городов, по которым у нас нет даже преувеличенных данных, включает Фараб (Отрар), Гургандж, Шаш (Ташкент), Баласагун, Узген, Ходжент, Бамиан, Кабул и Термез»[52].

С непосредственными потерями военного времени были связаны и ближайшие последствия этих походов для экономики, демографии и культуры русских земель. Историки обращают внимание на то, что в течение первых двух лет после нашествия Батыя процесс восстановления на Руси происходил достаточно интенсивно: «В свои сожженные столицы въезжали с дружинами и ближними боярами „избывшие нашествие князья“. Летописцы сообщают о восстановлении городов, о новом заселении сел и деревень. Князь Ярослав Всеволодович, брат убитого на реке Сить великого князя Юрия, „седе на столе в Володимире“, а его младшие братья – Святослав и Иван – в Суздале»[53]. Другими словами, можно согласиться с историком в том, что «нет необходимости преуменьшать трагедию Руси и русского народа, но нет основания преувеличивать последствия ее»[54].

Особым оказалось влияние военного поражения от татар на политический кругозор и самоидентификацию народа, а также на природу отношений между отдельными землями-княжениями. Мы уже обращали внимание на то, что по мнению авторитетных историков военные потрясения середины XIII в. и установление даннической зависимости от Орды привели к качественным изменениям в природе и содержании взаимодействия отдельных земель-княжений и их правящих домов между собой. Важнейшим изменением здесь становится завершение процесса формирования на Русском Северо-Востоке фактически самостоятельных государств, подчинение которых великому князю Владимирскому имело формальный характер. «Агония великокняжеской власти» в последней четверти XIII столетия, на которую обращают внимание практически все авторы, стала закономерным завершением этой формы внутриполитической организации русского общества и открыла дорогу возникновению новых форм, более приспособленных для решения внешнеполитических задач.

При этом политический кругозор русских правителей объективно расширился по сравнению с их предшественниками. В первую очередь, потому что они должны были действовать с позиции сравнительной слабости и в намного более комплексном, чем ранее, международном окружении. Другими словами, экзистенциальная угроза со стороны Орды и постоянное беспокойство на западном направлении создавали условия для более интенсивного процесса «взросления» русской государственности, по сравнению с предшествовавшими достаточно спокойными периодами. Теперь владимирские, тверские или московские правители и городские общины должны были учитывать в своих действиях факторы как внутреннего, так и внешнего характера.

В интенсивном взаимодействии с несколькими грозными противниками усиливается самоидентификация русского народа и его правящей элиты, чему также способствует деятельность церкви, а принимаемые политические решения приобретают новое качество. Рассуждая о последствиях правления Александра Невского, современные историки отмечают: «Александром Невским (как и митрополитом) руководили „соображения реальной политики“. Александр стремился остановить „развивающийся по нарастающей процесс образования все новых и новых суверенных и полусуверенных от центра общин“ с помощью сильной публичной власти, которая должна была выступить органом „объединенного территориально и административно союза волостей“. Т. е. речь в данном случае идет, не более и не менее, как о попытке формирования единого государственного пространства на территории Северной Руси»[56]. Таким образом, мы видим, что внешнеполитический кризис середины XIII в. создает импульс для движения общества в сторону новой формы государственности, и процессы, что в обычных условиях были борьбой за увеличение собственного могущества, оказываются помещенными в новый историко-пространственный контекст.

Иноземные нашествия, особенно монгольское, вместо того чтобы стать тормозом на пути формирования единой русской государственности, объективно способствовали созданию для нее нового фундамента. Но не сугубо материального (в форме военного могущества одной из земель-княжений), а на гораздо более прочной основе – в виде целей, намного больших, чем стремление отдельных правителей к расширению своей власти. Поэтому в последующем возникшее на основе прототипа в виде наиболее конкурентоспособного Московского княжества русское государство приобретает уже намного более целостную идентичность. Подводя итог, можно сказать, что иноземные вторжения середины XIII в. не привели к гибели русской государственности, но стали потрясением, реакция на которое привела к новому этапу развития. При этом существовавшее на Руси политическое устройство на западном направлении не оказалось препятствием для успешной борьбы с крестоносной агрессией и вторжениями шведов, а на Востоке именно оно стало причиной военного поражения и наступления продолжительного периода даннической зависимости от монголо-татарского государства Золотой Орды.

Как мы знаем, поражение, которое русские земли-княжения потерпели в ходе монгольского нашествия в 1237–1241 гг., было очень тяжелым и несопоставимым по своим последствиям с иными иноземными вторжениями. Но русская государственность не погибла, как это произошло в Китае, Средней Азии, Иране или на Кавказе. Там монгольские завоеватели установили свое прямое правление, основали династии и новые формы государственности, впоследствии эволюционировавшие под влиянием местных условий и привнесенных монголами обычаев. Фактический суверенитет русских земель со своим самоуправлением и контролем внешних дел сохранился. Даже само понятие «даннические отношения», наиболее корректное для описания формы взаимодействия Руси и Орды в последующие пару столетий, указывает на то, что прямое подчинение не возникло.

Историк отмечает: «Татары первоначально попытались ввести жесткий режим зависимости. Однако уже в начале 60-х гг. – после крупных выступлений горожан на Северо-Востоке Руси – от тотального откупничества ордынцы вынуждены были отказаться. Не имея достаточных возможностей для содержания постоянных воинских контингентов на Руси, встретившись с организованным сопротивлением, столкнувшись во многом с непривычными природными условиями (лес, болота), большими расстояниями при отсутствии дорог, татары не рискнули продолжать практику переписей и откупов»[57]. В результате между русскими землями и монголами наступила длительная эпоха гибридного взаимодействия, совершенно своеобразного на общем историческом фоне и оставившего настолько же особенный след в русской политической культуре. Сюда же можно включить и одну из главных загадок отечественной истории: причину огромной продолжительности периода даннической зависимости, продолжавшегося еще 100 лет после того, как в ходе Куликовской битвы (1380) над ордынцами была одержана масштабная победа на поле боя. Отчасти это могло быть связано с высокой степенью живучести Орды как военной организации, представлявшей опасность даже после потери значительной части своего потенциала.

Военно-политические отношения Руси и основанного потомками Чингисхана государства на Волге представляют собой часть большого «монгольского вопроса» российской истории и историографии наряду с норманнской проблемой и значением петровских преобразований первой четверти XVIII в. Самое убедительное доказательство уникального значения отношений с Ордой для нашей политической истории представляет собой историография этого вопроса – наиболее обширная и глубокая: со времен работ В. О. Татищева, Н. М. Карамзина и Н. И. Костомарова[58], через фундаментальные труды С. М. Соловьева, В. О. Ключевского и А. Е. Преснякова[59], концептуально целостные работы советского периода[60] и так вплоть до дискуссий наших дней[61]. И не удивительно, что данная тема практически никогда не была избавлена от влияния политических предпочтений, оставаясь одним из нескольких наиболее противоречивых сюжетов российской истории. Объяснение практического содержания этих отношений находится в зависимости от того, как историки в целом видят значение монгольского нашествия и даннической зависимости Руси от Орды.

По этому вопросу существуют три основные точки зрения. Первая из них была сформирована «последним русским летописцем» Н. М. Карамзиным в начале XIX в. и опиралась на его собственное восприятие летописных свидетельств, преобладавший тогда европейский взгляд на отношения Руси и монголов, а также политические задачи, которые преследовал сам выдающийся русский историк и общественный деятель. Ю. В. Кривошеев отмечает: «Карамзин, не чуждый европейскому просвещению, вполне принял новейшие западноевропейские научные разработки по древней истории Востока»[62]. Характерной чертой рассмотрения отношений с Ордой на раннем этапе развития российской историографии стала «некая заданность: заранее детерминируется установка на „господство“ монголов на Руси, хотя именно доказательство или опровержение этого и должно было стать основной задачей стимулируемых исследований»[63].

Тем более что первая половина XIX в. представляет собой период активного поиска фундамента для новой идентичности Российской империи, столкнувшейся с феноменом национального государства в Европе. В этом контексте некритическое восприятие основных тезисов европейских авторов предшествовавшего периода могло быть обусловлено тем, что их выводы позволяли наиболее ярко показать драматизм русской истории, причины уникальности России по сравнению с Европой и, наконец, подчеркнуть некие наши «особые заслуги» перед соседями на Западе. Последнее, например, просматривается в известной идее Александра Сергеевича Пушкина о том, что «Россия, ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена»[64]. России же, согласно наиболее устоявшейся на первоначальном этапе концепции, достались чудовищные страдания и погружение в «азиатчину», на которой применительно к нам традиционно настаивали европейские авторы.

Поскольку такой взгляд отражал «европеизм» русской историографии того времени, то он был, с незначительными дополнениями, воспринят советской исторической школой. В целом для характеристики этого подхода можно использовать определение «яркая драматизация исторической схемы»[65], поскольку ему были (и остаются) одинаково свойственны опора на эмоциональные оценки очевидцев событий и, одновременно, необходимость встроить их в заранее готовую концепцию «деспотической» природы русской государственности, как якобы возникшей на ордынской основе. При этом «оценка классиками марксизма-ленинизма средневековых русско-монгольских отношений оказали прямое воздействие на всю дальнейшую советскую историографию»[66], что естественно ограничивало возможные интерпретации фактов и содержания источников, заставляло ученых искусственно помещать свои, часто весьма яркие и оригинальные, построения в созданную К. Марксом и Ф. Энгельсом европейскую теоретическую схему. Парадоксальным образом именно советский период стал тем временем, когда история России в наибольшей степени писалась в рамках системы смыслов, созданной за ее пределами. Даже наиболее заслуженные авторы были вынуждены в своих оценках, например, деятельности Александра Невского опираться на цитаты из публицистических произведений К. Маркса и Ф. Энгельса, рассматривавших Россию в качестве противника Европы и не владеющих материалом, необходимым для формирования сравнительно нюансированной точки зрения.

Отметим, что в своем стремлении доказать правоту классиков марксизма-ленинизма даже авторитетные советские исследователи невольно признавали то, что Орда не оказывала на русские земли непосредственного влияния. Один из выдающихся представителей исторической науки этого периода Вадим Викторович Каргалов пишет: «Русские феодалы получили известные гарантии от повторения нашествия, сохраняли в своих руках власть над угнетенными классами. В полной неприкосновенности остались основные классовые интересы русских феодалов – возможность эксплуатировать зависимое население, сохранив господствующее положение и аппарат власти»[67].

Другой яркий пример «европеистской» трактовки значения монгольского нашествия касается значения городских общин в формировании единой государственности. В советской историографии было принято считать, что «монголо-татарское нашествие в значительной степени разрушило объективные предпосылки объединения русских земель. Монголо-татары разгромили русские города, являвшиеся потенциальными центрами объединения и опорой великокняжеской власти, нарушили те минимальные экономические связи между отдельными феодальными центрами, которые были необходимым условием для объединения». Таким образом, Русь рассматривается с точки зрения политического и общественного устройства аналогично Франции или Англии, где города действительно были опорой королевской власти в период установления абсолютизма. Однако, как мы увидим в следующей главе, посвященной историко-географическим вопросам, в нашем случае именно городские общины («города-государства») были основными двигателями территориального размежевания. И подрыв могущества городских общин может рассматриваться нами как один из факторов, способствующих объединению на новых основах.

В результате советской исторической школой, при всех ее заслугах, «были повторены положения Карамзина– Костомарова» и продолжена традиция драматизации значения отношений с Ордой для России. Причина – политическая необходимость указать на истоки «деспотической» власти русских царей и императоров, часто «доводя до абсурда мысль Н. М. Карамзина о замедлении хода исторического развития Руси вследствие монгольского ига»[68]. Хотя здесь, как отмечает автор одного из лучших обзоров нашей историографии, уже возникают нюансы: если на первом этапе советские историки обличают русских князей и церковь за сотрудничество с монголами, то уже с середины 1950-х гг. им приходится вносить значительные коррективы в свои оценки.

Особенности оценок советской исторической наукой и ее популяризаторами интересующего нас периода великолепно отражены в замечательной работе В. В. Каргалова «Древняя Русь в советской художественной литературе»[69]. Каждый из нас, кто читал в детстве и юности такие прекрасные книги, как «Ратоборцы» А. Югова или «Юность полководца» В. Яна[70] может припомнить чувство недосказанности и необъяснимого противоречия между образом Александра Невского как борца за всю Русскую землю, и постоянной необходимостью для авторов подчеркнуть классовый характер проводимой им политики. В результате «перед писателями, создававшими образ Александра Ярославича Невского, стояла сложная задача: показать его место в столкновении „противоречивых стремлений“ различных классов русского общества, связь его политики с классовыми интересами русских феодалов, с одной стороны, и с героической борьбой народных масс Руси за независимость, с другой»[71]. Это, в действительности, было совершенно избыточным занятием и не позволяло сформулировать действительно научную концепцию деятельности этого русского правителя с опорой на факты.

Фигура Александра Невского, как мы увидим далее, действительно становится наиболее сложной для интерпретации. Святой князь уже с конца 1930-х гг. одновременно занял центральное место в историческом Пантеоне нашей государственности как борец за независимость Руси, но при этом с точки зрения фактов именно он был главным автором стратегии сотрудничества с Золотой Ордой. С этими идеологическими метаниями советской науки связано и важнейшее противоречие: если князья «сотрудничали» с Ордой, то почему Русское государство возникло «вопреки воле татарского хана, вопреки его власти», как пишет один из крупнейших историков Борис Дмитриевич Греков?[72] Надо признать, что действительно четкого и убедительного ответа на этот вопрос в советский период так и не получилось найти. Для того, чтобы понять данный парадокс лучше, давайте рассмотрим две другие точки зрения на природу русско-ордынских отношений. Возможно, что сочетание всех трех перспектив, рассмотренных далее, позволит создать более нелинейное представление о роли «восточного фронта» в формировании русской государственности и внешнеполитической культуры.

Вторая точка зрения возникает под воздействием идей, изложенных великим С. М. Соловьевым в одном из томов его «Истории России с древнейших времен». Она состоит, в общих чертах, в отрицании серьезного влияния Орды и «монгольского периода» на развитие русской государственности: «У нас нет причины признавать сколько-нибудь значительное влияние (монголов) на (русскую) внутреннюю администрацию, поскольку мы не видим никаких его следов»[73]. Сейчас этого подхода, с большими или меньшими вариациями, придерживается большинство современных российских историков. Они указывают на многогранность и сложность отношений с Ордой, особенности даннической зависимости как формы отношений, при которой русские земли сохраняли суверенность в определении своей внешней политики и многое другое.

Работы таких выдающихся российских авторов, как Николай Борисов, Антон Горский, Юрий Кривошеев и других, следуют в рамках этой парадигмы и словно бы восстанавливают связь времен с русской исторической наукой периода ее наибольшего расцвета во второй половине XIX – начале XX в. Эти авторы, при имеющихся между ними расхождениях по поводу деталей, приходят к следующему: «Суть даннических отношений неминуемо влечет за собой вывод о сохранении монголами на Руси той общественной системы, которая сложилась в середине XII века и продолжала развиваться в начале XIII века»[74]. Ордынское нашествие стало, безусловно, крупнейшей трагедией и оказало наиболее серьезное внешнее воздействие на процесс формирования русской государственности. Трагедией, оказавшей при этом серьезное психологическое воздействие, поскольку «дань рассматривалась тогда в качестве позорной повинности, недостойной свободного люда», а «ощущение даннической зависимости (…), наносило общественному сознанию и народной психологии глубокую травму, вызывающую чувство пессимизма и безнадежности»[75]. Но оно повлияло именно на процесс развития, а не на природу этой государственности и общественное устройство русских земель – они шли своим, заложенным в «домонгольский» период, путем.

К приведенным выше оценкам мы, очевидно, должны добавить и то, что часто обходят в литературе, но что является важным именно в этой работе: Орда, даже в период ее самого большого могущества, никогда не вмешивалась в принятие русскими князьями решений по поводу отношений с другими противниками Руси: Литвой, Орденом или шведами. Нельзя, конечно, применять к столь далекой истории категории международного права, неизвестные нашим предкам. Но если воспользоваться современной терминологией, то отношения с Ордой никак не затрагивали важнейший атрибут суверенитета русских земель-княжений, связанный с решением внешнеполитических задач на других направлениях. Имеются свидетельства того, что в рамках самого значительного участия русских князей в военных предприятиях Золотой Орды – похода дружины великого князя владимирского Дмитрия Александровича – «русские князья (в 1277 г.) выступают по меньшей мере как равноправные союзники. Пользуясь правом победителей, они берут „корысть и полон“, а их действия одобряются командиром объединенного войска»[76].

Далее мы увидим, как формирующаяся великорусская государственность строила свои непростые отношения с Литвой, Орденом и шведским королевством. Однако в историографии и источниках нет примеров, когда ордынские ханы указывали бы русским князьям, как им выстраивать взаимодействие с этими соседями Руси. Нет также примеров того, чтобы ордынские правители приказывали русским князьям осуществить ту или иную военную экспедицию против Литвы или других народов. При этом сами русские князья активно вовлекали ордынцев в свои внутриполитические конфликты, действуя в рамках сложившейся до нашествия Батыя привычки, когда в «привлечении „поганых“ к междоусобной борьбе князей не было для того времени ничего исключительного, ничего противоречащего феодальной этике и обычной практике межкняжеских отношений»[77].

Третий подход к оценке отношений Руси и Орды является частью российского евразийства, идеи которого в историографии наиболее полно реализовали замечательные работы Г. В. Вернадского и Л. Н. Гумилева. Главная идея Гумилева – это фактический симбиоз Руси и Орды, в основе которого лежит, предельно огрубляя, общая евразийская сущность русской и ордынской политических цивилизаций[78]. Великое значение Льва Николаевича для российской исторической науки состоит в первую очередь в том, что он смог практически в одиночку разрушить монополию идеологически мотивированной интерпретации большинством советских историков событий эпохи формирования государственности вокруг Москвы. Даже учитывая несомненные смелые обобщения в работах Гумилева и свойственное ему художественное восприятие событий, его вклад в наше понимание смысла эпохи огромен – он позволяет увидеть, что за пределами так называемой «карамзинской схемы» и советского классово-формационного подхода существует еще целый спектр вероятных интерпретаций одного из важнейших в отечественной истории периода. Создавая свою собственную неидеальную «схему», Гумилев сформировал для российской исторической науки новый ориентир, с которым можно спорить, не соглашаться, но именно поэтому двигаться вперед.

Тем более это важно, что основные положения советского подхода, особенно раннего этапа, нашли свое продолжение в работах, которые уже в 1990-е гг. придерживались критического отношения к деяниям как Александра Невского, так и его потомков на московском княжеском престоле. Отметим, что такой взгляд оказался близок многим авторам на Западе и поэтому до сих пор имеет возможность занимать солидное место в богатой палитре мнений о событиях этого периода российской истории. Так и в случае с работами Гумилева мы одновременно видим и яростную и убедительную для читателя критику советских подходов к оценке русско-ордынских отношений, и отрицание «европеизации» русской истории в целом, присущее значительной части нашей традиции со времен Карамзина и Костомарова. Это позволяет теории Л. Н. Гумилева оставаться и по сию пору главной «альтернативной» интерпретацией политического значения событий русского Средневековья в целом и внешнеполитических обстоятельств объединения вокруг Москвы, в частности.

Труды Гумилева, в той их части, которая касается отношений Великороссии и Золотой Орды, так же, как и все его произведения, проникнуты живым художественным восприятием истории, что становится объектом критики со стороны более сдержанных представителей этой науки. Но при этом они помогают нам увидеть значительное количество новых фактов и посмотреть свежим взглядом на широко известные источники. А поскольку в основе его трудов лежит стремление к отрицанию «европеизации» русской истории, то они являются еще и результатом размещения исторических фактов в рамках принятой автором схемы. Уйти от схематического восприятия истории можно, как представляется, только обратившись к более сложным и внутренне противоречивым построениям, но попытаться при этом выделить главное. В нашем случае – то в отношениях с Золотой Ордой, что помогает понять, как они отразились на русской внешнеполитической культуре.

Для всех известных нам историографических традиций неизбежным остается поиск ответа на вопрос о том, как могла Орда повлиять на развитие русских общественных и государственных институтов? И здесь точки зрения, как мы видели выше, являются часто совершенно противоположными: одни ученые считают, что это влияние было важным, даже определяющим – здесь Н. М. Карамзин, советская школа и Л. Н. Гумилев парадоксальным образом похожи. Другие, а это большинство современных российских историков, полагают, что такое воздействие было незначительным, либо его вообще не было, поскольку «суть даннических отношений неминуемо влечет за собой вывод о сохранении монголами на Руси той общественной системы, которая сложилась в середине XII века и продолжала развиваться в начале XIII века»[79]. Даже авторитетное мнение о том, что в центре отношений было признание русскими землями-княжениями легитимности верховной власти хана, с чем спорят другие историки[80], не ведет нас к мысли о влиянии Орды на развитие внутренних русских порядков.

Попробуем предложить свой ответ. Суть его состоит в том, что Орда повлияла на формирующееся Русское государство, однако это воздействие наиболее полно отразилось не на русских общественных институтах, а на общей оценке природы государственности и внешнеполитической культуре[81]. Таким образом, влияние было не линейным и механистическим, а опосредованным, связанным с необходимостью взаимодействовать с таким сложным противником в гибридной системе отношений в течение длительного времени. Этот вопрос почти никогда не затрагивался серьезно в российской или зарубежной научной литературе, потому что само начало обсуждению «монгольской проблемы» было положено в рамках другого важнейшего спора о русской истории: столкновения взглядов на значение реформ Петра Первого и связанных с ними отношений России и Европы. В результате дискуссия о значении отношений с Ордой оказалась заложником тех проблем, которые волновали общество в первой половине XIX в. Тем более что именно тогда начинается подъем национального духа русского народа, спровоцированный победой над наполеоновской Францией в ходе Отечественной войны 1812 г. И в этом историческом контексте идея о «борьбе с игом» выглядела как наиболее привлекательная.

Российские мыслители и историки XIX в. оценивали состояние русского общества своего времени и, особенно, вероятность реформ, считавшихся необходимыми для того, чтобы преодолеть отставание от наших противников на Западе. Они приходили к выводу, что обозначенная В. О. Ключевским «встречная работа прошлого», т. е. заложенные в русской государственности особенности требуют более сдержанного отношения к копированию европейских практик, а часто просто делают невозможным их привнесение на русскую почву. Ответ пытались искать в «особом» характере русского государства и общества, возникших под воздействием Золотой Орды. Но мы видим, что какие-либо формальные возможности оказать такое влияние у татаро-монгол отсутствовали, а русские общественные институты шли своим путем.

Поэтому гипотеза крупного германского ученого Б. Шпулера о том, что «господство татар оказало воздействие на Россию не столько в политическом, сколько в культурном плане»[82] заслуживает внимания. В первую очередь поскольку признает практическое отсутствие ордынского влияния на эволюцию и природу наших политических институтов, но подчеркивает значение отношений с монголами для развития русской внешней политики как культурного феномена. Что стало причиной этому? В книге «Русь и монголы» Ю. В. Кривошеев дает природе русско-ордынских отношений такую характеристику: «В соприкосновение пришли не только экономические, социальные и политические системы, не только кочевнический и оседлый миры, но и мировоззренческие системы: идеологические и ментальные»[83].

Отношения русских земель и Орды были исключительно продолжительными по времени и контрастными в том, что касается идентичности народов, принимавших в них участие. При этом в отличие от испанцев периода Реконкисты русские не были частью более широкого культурного сообщества и, более того, на протяжении всей эпохи своих отношений с Ордой взаимодействовали с европейской политической цивилизацией как с противником. А попытки заключить союз с европейскими католическими государствами, предпринятые галицко-волынскими князьями во второй половине XIII в., не привели к какой-либо помощи от них против монголов. Великороссия не испытывала при накоплении нового для себя культурного опыта давления шаблонов поведения и ограничителей со стороны более широкого сообщества, каким для Испании выступала католическая Европа. В результате этот опыт оказался исключительно драматическим, но полностью самостоятельным.

Фундаментальное влияние отношений с Ордой на нашу внешнеполитическую культуру обусловлено тем, что среди всех внешних вызовов, с которыми когда-либо сталкивался русский народ, монголо-татарский стоит, конечно, на первом месте. Во-первых, разрушение Киевской («Древней») Руси под ударами монголо-татарского нашествия создало условия для окончательной консолидации великорусского этноса вокруг Москвы и, одновременно, укрепления власти ее князей[84]. Предпосылкой этих связанных между собой процессов стало уже упомянутое нами разрушение системы родовых отношений между русскими князьями, оказавшееся важным последствием ордынского нашествия: источником возрастающей власти князя, как такового, и князя московского, в особенности, стал не столько ордынский ярлык, сколько сила, ставшая залогом его получения.

Во-вторых, вплоть до конца XIV в. силы Орды представляли собой наиболее масштабную угрозу с точки зрения физического существования русского народа и его государственности, а также постоянно сказывались на динамике силовых отношений между русскими землями, в том числе по инициативе самих князей[85]. В-третьих, именно ордынское нашествие привело к разделению Северо-Восточной и Юго-Западной Руси с последующим попаданием последней под власть Литвы и Польши, что и сейчас формирует важную внешнеполитическую проблему России.

В-четвертых, поскольку угроза с этой стороны была наиболее явственной, она в наибольшей степени отразилась на том, что русское государство изначально приобрело «военный характер», основной функцией которого была защита от внешних врагов[86]. Длительная борьба с экзистенциальным внешним вызовом сделала необходимым интенсивное социальное и хозяйственное взаимодействие, для которого не было достаточных геоэкономических оснований. В этом смысле наличие такого серьезного противника и, самое важное, необходимости постоянно с ним взаимодействовать действительно уберегло Россию от поглощения более социально активными европейскими соседями. Но не «скрыв» ее от Запада (боевая работа на этом фронте никогда не прекращалась), а закалив ее народ в постоянной борьбе с превосходящим противником.

Другими словами, отношения с Ордой имеют во всей истории российской внешней политики наиболее важное значение не в силу их влияния на внутреннее устройство России, а в результате фундаментального значения вызовов, которые были связаны с этими отношениями для выживания этого государства и формирования его первоначальной международной идентичности. Эти отношения стали наиболее значимыми для внешнеполитической культуры России в критически важный для ее формирования исторический период и в значительной степени определили природу и практическое исполнение российской внешней политики в последующие эпохи. А поскольку воздействие Орды на внутреннее развитие Руси было гораздо меньшим, чем можно было бы подумать, опираясь на некоторые из обозначенных нами ранее интерпретаций, то именно здесь – в области внешнеполитической культуры – мы вправе рассчитывать обнаружить «ордынское наследие» в наиболее системной и масштабной форме. При этом оно было, конечно, переработано русскими общественными институтами, которые во всем остальном шли самостоятельным путем развития.

Развернувшаяся сразу после татарского нашествия борьба русского народа протекала, если попытаться суммировать выводы историков, в двух временных фазах: обороны (1242–1374/1380) и наступления (1380–1480). При этом каждая из значимых групп русского общества – горожане, церковь и князья – принимали участие в силовом противостоянии с татарами в тех формах, которые были для них доступны. На первом этапе основное насильственное сопротивление Орде исходило от городов, в то время как князья вступили с татарами в сложную дипломатическую игру, в центре которой были регулярные поездки русских князей в Орду, где выстраивалась тонкая система отношений, позволившая добиваться существенных внешнеполитических результатов. Первая такая поездка состоялась в 1242 г., когда в Орду отправился Великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович со своим сыном Константином.

Как мы знаем, даже располагая ограниченными силами, русские земли-княжения весьма эффективно боролись с попытками экспансии западных противников – Литвы, Швеции и Ливонского ордена, практически неизменно одерживая над ними военные победы. Татары принимали в этих сражениях участие в качестве союзников русских, но не играли решающей роли – способность к самостоятельной борьбе с противниками на Западе стала важным фактором независимости Северо-Восточной Руси и, по прошествии времени, Москвы от Орды. Также в некоторых случаях князья принимали в Орде мученическую смерть, становясь жертвами татарских внутренних интриг и произвола, что книжниками интерпретировалось, как предвестие конца света – событие ненормальное. Историческая наука фиксирует порядка 8-10 таких случаев, что не было катастрофическим с учетом многочисленности русского княжья[87].

Русские городские общины, со своей стороны, создавали условия, сделавшие для татар сохранение суверенитета княжеской власти рациональным выбором. Первые восстания (в Новгороде, Суздале, Ростове и других городах) стали ответом на проведение переписи 1257–1259 гг. и введения системы баскачества ханом Берке (1209–1266). Несмотря на то, что сам по себе институт баскачества не означал военно-политического контроля над русскими землями, в последующие годы восстания в городах стали регулярными и были направлены уже не только против баскаков, но и против ордынских послов. Именно вооруженное сопротивление населения стало, по мнению историков, причиной отказа татар от системы откупничества «бесермен» (среднеазиатские купцы) на русском Северо-Востоке уже к середине 1260-х гг. Признание могущества Орды, таким образом, не было тождественно признанию ее власти, а сила и легитимность в русской внешнеполитической культуре не являются связанными между собой понятиями.

Отдельного внимания заслуживает вопрос о значении ордынской стратегии игры на противоречиях между русскими князьями и разжигании (между ними) конфликтов. Ордынские ханы всегда поощряли конкуренцию русских князей друг с другом и создавали для нее многочисленные внешние поводы: «Татары вели активную политику, основная линия которой выражалась в стремлении поддерживать взаимную рознь отдельных политических групп-княжеств и тем препятствовать политической концентрации на Руси»[88]. При этом нельзя сказать, что рознь между князьями, как и между и городскими общинами, была новшеством для русской истории. Она характеризовала весь период середины XI – первой половины XIII в., включая такие яркие события, как разорение северными князьями Киева в 1167 г., т. е. интриги татарских ханов ничего нового для русских не придумали.

Однако в новых условиях рознь, которую стремились поддерживать татары, не привела к фатальному взаимному ослаблению. Наоборот, ее результатом уже во второй четверти XIV в. оказалось поступательное усиление Московской земли – конкуренция земель-княжений неизбежно вела к их «естественному отбору» и, в конечном итоге, к консолидации вокруг одного центра, наиболее талантливо и удачливо совмещавшего дипломатию и военную дерзость. Русские князья одновременно боролись за ресурсы друг с другом, а также защищали и преумножали свои суверенные права в отношениях с Ордой. В результате возникли условия для сосредоточения ресурсов в руках одного из конкурирующих княжений Русского Северо-Востока – Москвы, географическое положение и таланты правителей которой оказались наиболее востребованы в изменившихся условиях[89]. Эта концентрация ресурсов – системообразующий процесс внутрирусских отношений с конца XIII в., имевший достаточно линейный характер, позволил в 1374 г. уже формально объединить силы русских земель ради конкретной цели – войны с Ордой.

Русь, по выражению Льва Гумилева, «монголами не была ни подчинена, ни покорена». Но татаро-монгольское нашествие поместило развитие Русской земли в принципиально новые условия необходимости постоянной и неуклонной борьбы за свою независимость. И постепенно «интересы обороны Руси от нашествия монголов требуют образования централизованного государства, способного противостоять нашествиям и разделаться с остатками ига татар»[90]. Тем более что уже в первой четверти XIV в. его последствием для Южной Руси стало попадание Киева и других земель под власть литовских правителей, которые через столетие принесли их в распоряжение польской короны.

Последовавшие за нашествием Батыя на Русь два с половиной столетия стали периодом непрерывного противостояния русской и ордынской этнообщественных систем, в котором было место и жестоким сражениям, и дипломатии, и данническим отношениям в те годы, когда Русь была наименее уверена в своих силах. Она принимала разные формы, однако неизменным был стержень – противостояние русского общества «тяжкому произволу чужой и чуждой» ордынской силы[91]. Отношения с таким сильным противником, как Орда, формировали традицию подчинения всех усилий одной деятельности, способы осуществления которой могли быть разными по форме, а окончательная цель оставалась неопределенной. Они соотносились не с идеальным образом будущего, а со здравой оценкой собственных сил и, одновременно, невозможностью уступок там, где это угрожало бы способности самостоятельно управлять своей судьбой. Население городов, церковь и аристократия выступали как «русский народ»[92]. И когда суждено бывает России пройти внешнеполитические испытания, на первое место выходит воспитанная в противостоянии с Ордой способность к продолжению борьбы в условиях признания и осознания сравнительной собственной слабости.

Замечательный русский историк первой половины XX в. А. Н. Насонов, обращаясь в 1942 г. к вопросу о деятельности Александра Невского, писал: «Вдалеке от старых культурных центров, в Залесском крае, русский народ совершил настоящий подвиг, проникая в глубь страны, в стороны от речных магистралей, выжигая леса и расчищая пашни, создавая мало-помалу поселения, замечательные по красоте и культурно-хозяйственному значению. Здесь, в борьбе с суровой природой, тогда уже начал складываться тип великоросса, упорного в достижении своих целей, способного в моменты опасности развить необычайную энергию и вместе с тем осторожного, готового применяться к разным условиям и положениям, по пословице „Прямо только вороны летают“. Несомненно, народный характер наложил свой отпечаток и на облик Александра Невского»[93].

Истинная причина того, почему Александр Ярославич занимает центральное место в русской истории, настолько значимое, что это подчас превращает героя в ходульный символ абстрактного патриотизма, состоит в том, что его личность в наиболее полной мере воплощает в себе русский национальный характер, а деятельность – основанную на нем внешнеполитическую культуру, включая те ее проявления, в которых мы сами не всегда готовы признаться. Именно последнее стало причиной известного тезиса о «противоречивости» образа князя – как государственного деятеля, вклад в формирование которого внесла как отечественная, так и зарубежная историография. Он, однако, может быть ошибочным, поскольку исходит из дихотомии апологетики и порицания действий Александра Ярославича в рамках собственных представлений исследователей.

Значимые исторические личности, как и события, становятся великими в силу взаимодействия с окружающим их уникальным контекстом. В этом отношении внешнеполитические и внутренние обстоятельства развития Русской земли в середине – второй половине XIII в. оказались настолько масштабными, что не только позволили раскрыться природным дарованиям сына Ярослава Всеволодовича, но и придали последствиям его решений фундаментальную значимость в контексте всей российской истории. И даже его уход в мир иной стал жертвой на алтарь борьбы русского народа за свою независимость, когда после восстания 1262 г. он направляется в Орду «и, видимо, хан Берке подозревал его в участии, поскольку „удержа и царь, не пусти его в Русь“. В какой-то степени он стал и жертвой восстания: после ордынской „зимовки“ на пути домой он умирает»[94]. Мы далеки от мысли о том, что значение личности Александра Невского определяется только контекстом его эпохи. Но то, что он стал основоположником русской внешней политики, как целостного явления, конечно, было связано с тем, в каких условиях осуществлялась его политическая деятельность.

Русская внешнеполитическая культура и стратегия вообще представляют собой не совокупность «открытий», сделанных государственными деятелями и полководцами, а продукт всего исторического опыта народа. И Александр Невский действительно «был человеком своей эпохи, действовал в соответствии с мировосприятием того времени и личным опытом; он выбирал тот путь, который казался ему выгодней для укрепления его земли и для него лично. Когда это был решительный бой, он давал бой; когда наиболее полезным казалось соглашение с одним из врагов Руси, он шел на соглашение»[95]. Однако его государственная деятельность с первых самостоятельных побед в 1240–1242 гг. и до его ухода в мир иной в 1263 г. стала первым опытом борьбы на «три боевых фронта», который предстоит в полной мере испытать Великороссии за последующие столетия. И в этом смысле фигура Александра действительно может служить примером того, как русский человек действует в меняющихся обстоятельствах, не изменяя при этом себе. Дополнительный, отнюдь не абстрактный, символизм его политическим решениям придает то, что именно прямые потомки Александра Ярославича играли центральную роль в формировании новой русской государственности вокруг Москвы и стали затем ее первыми полноправными лидерами.

Основные события жизни Александра Невского одновременно хрестоматийны и недостаточно известны нам в подробностях в силу отмечаемого историками малого количества прижизненных свидетельств его деятельности. Они стали предметом тщательного изучения целой плеяды выдающих российских авторов. Началом его самостоятельного участия в политической жизни и внешней политике становится отражение в июле 1240 г. попытки шведского десанта на р. Неве, ставшего самым крупным вторжением северных соседей в новгородские земли за несколько десятилетий. Незадолго до этого отправленный своим отцом Великим князем Владимирским Ярославом Всеволодовичем на княжение в Новгород, Александр действует тогда решительно и отражает угрозу силами только своей дружины и примкнувших новгородцев. То, как решение 20-летнего правителя выступить против превосходящего противника описывает его последующее жизнеописание, занимает впоследствии центральное место в системе символов и смыслов, присущих русской внешнеполитической культуре:

Крупный российский историк Ю. Г. Алексеев в одной из своих работ отмечает: «В своей первой кампании Александр Ярославич проявил ценнейшие качества полководца – глазомер, т. е. умение быстро и правильно оценивать обстановку, способность принимать наиболее целесообразное решение. Александр сумел учесть фактор времени и добиться тактической внезапности – важной предпосылки победы. Разгром на Неве сорвал возможное совместное выступление шведов с немецкими рыцарями из Прибалтики»[97]. Глазомер, настолько ярко проявленный Александром Ярославичем в Невской битве и сражениях с тевтонами, может считаться отличительной особенностью его политической деятельности вообще: в отношениях с Ордой, новгородской городской общиной, западными соседями русских земель. Именно эту особенность в полной мере применяет Александр Невский во внешнеполитической сфере, где она становится необходимой для комплексной оценки положения Руси во взаимодействии с иноземными соседями. В эпоху, когда Александр занимает великокняжеский престол, да и до этого, перед нами отнюдь не былинный «богатырь» – представитель традиционной русской военной аристократии, а правитель, который выстраивает внешнюю политику государства сразу на нескольких географических направлениях, учитывая одновременно все внутриполитические задачи.

В дальнейшем Александра сопровождают военные победы: изгнание тевтонских рыцарей из Водской пятины Новгородской земли и разрушение их форпоста в Копорье, победа над Тевтонским орденом в битве на Чудском озере, отражение набегов Литвы и встречные экспедиции на территории литовских племен и в контролируемые шведами земли современной Карелии и Финляндии. При этом его кампания 1241–1242 гг. против тевтонских рыцарей имеет уже иной характер, нежели стремительная победа над шведами. Тем более что к возвращению Александра в Новгород в 1241 г. орден уже успел добиться серьезных результатов: захватить Изборск, Псков и построить на земле Водской пятины крепость. Перед лицом более серьезного противника Александр действует более осмотрительно: «проводит мобилизацию местного ополчения – новгородцев и связанных с ними нерусских племен – и обращается за помощью к отцу, великому князю Владимирскому. Тот посылает на помощь свои войска под командой брата Александра – Андрея Ярославича. Таким образом, войско, оказавшееся под начальством Александра Невского, было фактически не новгородским, как обычно пишется в литературе, а общерусским – это соответствовало политическим и стратегическим задачам кампании. Крестоносная агрессия, благословляемая римским папой, угрожала не только Новгороду, но и всей православной Руси»[98].

В этой связи безукоризненно верной представляется оценка, согласно которой «военно-политическая деятельность Александра Невского – моральный перелом в истории русского военного искусства. На смену прежней узко-княжеской военной идеологии и психологии впервые пришла на той же социально-экономической базе новая общерусская военная идеология. Победы Александра Невского – итог прошлого и залог будущего развития военного искусства нашей страны»[99]. Александр Невский ведет свои военные кампании как общерусский государь, а не правитель отдельной земли-княжения, пусть даже и стремящийся к установлению контроля над остальными: «Великий жизненный подвиг Александра Ярославича состоялся благодаря органичному соединению прагматики и повседневности ратных и дипломатических трудов с духом альтруистического патриотизма, с готовностью „положить душу свою за друзей своих“»[100]. А поскольку внешняя политика той эпохи – это в первую очередь вооруженная борьба с иноземными противниками, то свойственное Александру «искусство войны» сказывается и на его поведении в мирные периоды: оно представляет собой решения общерусского князя, учитывающего особенности положения на всех направлениях международных отношений русских земель.

После смерти своего отца и дяди, а также бегства в результате неудачного антиордынского выступления в 1253 г. младшего брата Андрея, поочередно занимавших великокняжеский престол во Владимире, Александр становится полновластным правителем практически всего русского Северо-Востока, включая Новгородские земли, а также Великим князем Киевским. Это уникальное положение он занимает на протяжении 10 лет (1253–1263). При этом для своего постоянного пребывания Александр Невский выбирает Владимир. Это также становится поворотным для последующей российской истории, поскольку «предпочтение им владимирского стола киевскому было решающим событием в процессе перехода номинальной столицы Руси из Киева во Владимир (т. к. оказывалось, что именно Владимир был избран в качестве столицы князем, признанным „старейшим“ на Руси)»[101].

В качестве Великого князя он проводит энергичную политику укрепления собственной власти, выразившуюся в сложных отношениях с новгородской городской общиной в 1255–1259 гг., самым драматичным эпизодом которой стали события, связанные с инициированной ордынскими правителями переписью населения русских земель. Заставив новгородское вече принять татарских переписчиков и платить дань в Орду, Александр серьезно ограничивает свободу великого города и добивается реализации своей стратегии. В целом, постоянное личное внимание к положению дел в Новгороде всегда было отличительной чертой политики Александра Ярославича – во многом связанной с тем, что его молодость прошла на берегах Волхова. В ходе этих событий раскрывается стратегия Великого князя, основанная на подчинении преобладающей силе Золотой Орды, с одной стороны, и жестком противодействии не только вторжениям с Запада, но и дипломатическим попыткам Римского престола укрепить свое присутствие в русских землях, с другой.

При этом исключительно важную роль в определении стратегической линии Александра Невского играли отношения между государством, наиболее высоким должностным лицом которого он являлся с 1253 по 1263 г., и православной церковью в лице митрополита Кирилла и патриарха в Константинополе. Этот вопрос традиционно рассматривается в контексте вопроса о связи между верой и идентичностью, т. е. цивилизационным аспектом внешней политики. Историк отмечает, что «политическое подчинение хану при сохранении Православной Церкви было меньшим злом, чем завоевание страны немецкими феодалами и потеря православной веры – основы национальной самоидентификации»[102]. Можно, вместе с тем, предположить, что здесь был и чисто прагматический аспект – после монгольского нашествия и в условиях фактической самостоятельности отдельных земель-княжений от власти Великого князя Церковь оставалась единственным общерусским институтом, а митрополит Кирилл (ум. 1280) с 1251 г. был лично знаком с Александром Ярославичем и, видимо, поддерживал его политический курс.

В этих условиях затевать даже минимальные отношения с Римом было бы губительно с внутриполитической точки зрения. Таким образом, как это обычно и бывает с выдающимися правителями, Александр руководствовался как ценностными, так и практическими соображениями, которые взаимно дополняли друг друга. Впоследствии именно Церковь станет в целом ряде решающих эпизодов надежным союзником московских князей – потомков Александра Невского. А созданная внутри Церкви религиозно-политическая идеология будет занимать центральное место в фундаменте единой русской государственности. Гордый ответ Александра посланникам Римского папы красочно отражен в его «Житии», уже в форме манифеста самостоятельности и самоценности русского православия:

Позиция Александра Невского в вопросе отношений с Римом в наибольшей степени, наверное, иллюстрирует его желание сохранить, во-первых, наибольшую степень самостоятельности во внутренних делах Русской земли и, во-вторых, добиваться успеха там, где это представляется возможным и наиболее благоприятствующим укреплению его власти. В этом отношении Александр Ярославич – это действительно весьма яркий представитель русского национального характера, больше всего ценящего свободу определения собственного пути и готового к компромиссам там, где объективное соотношение сил не позволяет рассчитывать на победу. Другими словами, жесткая политика в отношении западных соседей и подчинение воле Орды являлась не выбором, тем более цивилизационным, а стремлением сохранить свободу выбора, не привязывая свою внешнюю и внутреннюю политику к жестким институциональным условиям. Тем более что союз с католиками действительно мог не только привести к утрате поддержки со стороны Церкви, но и стать катастрофическим в военно-стратегическом отношении – за кампании 1240–1242 гг. у Александра Невского были возможности убедиться в незначительных военных возможностях шведов и тевтонцев – каков смысл союза с теми, кого ты сам успешно побеждаешь на поле боя?

А уж что-что, но четкое осознание собственных целей и способность оценить силы противников Александру были свойственны в огромной мере, а также умение сопоставить потенциал тех, с кем приходится иметь дело с их положением в системе собственных интересов, среди которых на первом месте была консолидация своей власти Великого князя. Историк пишет: «Как князь Новгородский, а впоследствии великий князь Владимирский, он твердо и последовательно проводил политику не в интересах отдельного княжения, а всей Русской земли. Находясь в труднейших условиях – в тисках между ордынским игом и католической экспансией, Александр сумел проявить политическую дальновидность и реализм. Не ставя перед собой неразрешимых задач, он сосредоточивал свое внимание на решении конкретных, наиболее актуальных вопросов»[104]. Эта способность проводить политику в общерусских интересах и является, как нам кажется, главным признаком масштабных политических амбиций Александра Ярославича.

При этом единственной реальной угрозой для укрепления великокняжеской власти Александра могло быть давление со стороны католического Запада, что также определяло фундаментально разное восприятие природы и масштабов угрозы на основных географических направлениях. Историки считают, что «на татарское иго, как есть основания полагать, он смотрел как на временное явление»[105], и с учетом того, что данническая система отношений была, в общем, привычным для Руси способом взаимодействия в условиях, когда противник был сильнее. Тем более, что «создаваемая монголами при переписи структура преследовала прежде всего фискальные, а не военно-политические, оккупационные цели. Зависимость, в конечном итоге, свелась к выплате дани – это и становится основным элементом русско-монгольских отношений на многие последующие десятилетия. Возможно, что именно деятельность Александра Невского привела к такому исходу»[106]. Александр не мог предположить, что ордынское государство сохранит свои преобладающие военные возможности на протяжении еще более чем 100 лет, но вполне понимал, что вызов территориальной целостности русских земель со стороны западных соседей имеет более серьезное основание.

Играла свою роль и уже упомянутая оценка военных возможностей, располагаемых Ордой и Западом в отношениях с Русью. Не случайно некоторые уважаемые авторы соотносят решительный отказ Александра от продолжения дипломатических контактов с Римом с его поездкой в столицу Монгольской империи, Каракорум, в 1248–1249 гг., когда он смог лично оценить масштабы и возможности этого противника Руси. А. Насонов пишет: «Александр не сочувствовал ни проектам унии с католической церковью, ни планам союза с папой. В крестовый поход Запада против татар он, очевидно, не верил или считал такой поход нежелательным»[107].

Александр Невский прекрасно видел, что даже в случае с Даниилом Галицким, союзники которого на Западе – Польша и Венгрия – были намного сильнее Тевтонского ордена, Русские земли не получили серьезной поддержки против Орды. Даниил «дважды (во второй половине 1240-х гг. и в начале 1250-х гг.) шел на сближение с Римом, получил в 1253 г. титул „короля“, но никакой помощи против монголов с Запада не дождался»[108]. И, вполне вероятно, Александр Невский понимал, что в случае с Северо-Восточной Русью такая поддержка в принципе невозможна, но сам факт сближения с Римом приведет к необратимым политическим последствиям. Так оно для Галицкой Руси и оказалось: «Союз с Западом привел Галицию и ее народ к катастрофе. Через 80 лет, т. е. в 1339 г., польский король Казимир Великий „без единого выстрела“ присоединил Галицию к Польше»[109]. Также Александр Невской мог понимать, что земли Русского Северо-Востока и Новгородская земля по своим топографическим характеристикам совершенно не могли рассматриваться монголами как подходящие для колонизации, а вот европейскими соседями – вполне. Тем более, что такая практика уже применялась шведами и немцами в Прибалтике и Финляндии, сходных по климату и ландшафту.

И, наконец, его современник, литовский князь Миндовг (1195–1263), принимая в 1251 г. католицизм, решал непосредственные задачи обеспечения безопасности своих земель со стороны тевтонских рыцарей и Польши, а для Александра союз с Римом не решил бы ни одной проблемы (Орден он побеждал и так), но создал бы массу новых. Поэтому справедливым является замечание историка о том, что в эпоху Александра Невского «князья совершали поступки, исходя из реальных обстоятельств окружающей их действительности, соотнося свое поведение с современными им представлениями о должном и недолжном»[110]. Однако именно политика Александра Ярославича была на общем фоне наиболее целостной по своим целям и задачам: сохранению самостоятельности и государственности Русской земли. Но достижение военной победы было возможно в силу объективных условий только на одном из этих направлений – Западном.

На примере деятельности Александра Невского, мы можем предположить, что на фоне кризиса середины XIII в. начинает формироваться свойственная русской внешнеполитической культуре традиция прагматичного разделения стратегических и тактических решений. На уровне стратегии главная цель внешней политики (сохранение самостоятельности и самоуправления) предполагала единство в постановке задач на Востоке и Западе. На уровне тактических решений дело было исключительно в наличии или отсутствии военных ресурсов. Другими словами, выбор тактики определялся потенциалом противоположной стороны. Это не означало какого-либо «выбора» между Ордой и Западом: выбор был Александром сделан в пользу Русской земли как таковой и собственной максимальной свободы в качестве ее наиболее сильного и «старейшего» правителя. Но практические шаги для его реализации в возникших исторических условиях варьировались исходя из того, с кем было необходимо взаимодействовать на каждом из направлений.

Тем более что в условиях военной катастрофы 1237–1242 гг. и последующих грабительских набегов татар, русское общество нуждалось в военных победах, достижение которых было технически возможно только на западном направлении. Отраженный в историографии образ Александра Невского, как, одновременно, сторонника мирных отношений с татарами и вождя антиордынского движения, связан именно с сочетанием различных по условиям своей реализации аспектов его внешней политики. И он, видимо, не должен рассматриваться нами как попытка «совместить несовместимое», в чем его упрекала историография советского периода. Оба геополитических аспекта деятельности Александра Ярославича вполне отвечали свойственному русской внешнеполитической культуре прагматизму и рациональности. Как пишет современный историк: «Александр действовал в соответствии с объективными обстоятельствами своей эпохи, действовал расчетливо и энергично»[111].

Отказ власти Орды в легитимности, при прагматичном признании ее доминирующей силы, закладывает тогда основу такой особенности русской внешнеполитической культуры, как отсутствие связи между этими важнейшими категориями политических отношений между народами: силой и легитимностью. Думается, что способность проводить настолько комплексную внешнюю политику была присуща Александру Невскому именно в силу его уникального положения правителя, одновременно взаимодействующего с восточными и западными противниками Русской земли. В дальнейшем эту манеру и способность унаследуют правители Московского княжества – его прямые потомки. Она же становится такой чертой русской внешней политики, как способность одновременно воевать и вести переговоры с противником, объединять в рамках собственных стратегических целей такие несовместимые понятия, как мир и война. Такая уникальная черта национального характера могла возникнуть только в тех экстремальных обстоятельствах, в которых русские земли оказались в рассматриваемый нами исторический период.

Русская стратегическая культура – это продукт не выживания, как это было со множеством других народов, а физического и морального возрождения, последовавшего за кризисом середины XIII в.[112]. Тогда были сформированы условия для ее становления в качестве одной из наиболее могущественных мировых держав. Суровость условий определила «глубинный русский характер», сочетающий готовность уступить превосходящему противнику и перейти в наступление, как только для этого возникают подходящие условия. Путь этот нам предстояло пройти самостоятельно: если на протяжении всей Реконкисты – борьбы испанских и португальских христиан за освобождение Иберийского полуострова от власти арабов – им на помощь стекались рыцари со всей Европы, то балканские христиане в XIX в. были освобождены великими державами во главе с Российской империей. Русские земли, победив на Западе, оставались один на один в отношениях со своим самым могущественным противником на Востоке и должны были полагаться только на свои ограниченные силы. Из беспросветного отчаяния первых десятилетий после нашествия Батыя было суждено появиться новой русской государственности, для которой значение слов «гордыня» и «смирение» приобрели осязаемую форму. Необходимость соседствовать на протяжении почти 150 лет с противником, которого ты не можешь победить, воспитала отказ от первого и понимание истинной значимости второго.

Задача этой главы состоит в том, чтобы оценить значение, которое имело для нашей внешнеполитической культуры географическое положение земель русского Северо-Востока в эпоху формирования единой государственности с центром в Москве. В последующем российская государственность распространилась на колоссальные пространства от Восточной Европы до Тихого океана и от Арктики до Среднеазиатских пустынь. Однако именно географические условия ее развития в первые столетия после внешнеполитического кризиса середины XIII в. стали, как мы считаем, определяющими для основных элементов нашей внешнеполитической культуры и, отчасти, природы государственности, как таковой. В этом смысле важными представляются два аспекта: во-первых, влияние особенностей великорусской географии на формирующийся характер народа в целом, и, во-вторых, роль географических условий в становлении внешнеполитической деятельности государства с центром в Москве, ее характерных особенностей и способов достижения поставленных целей в меняющихся исторических условиях.

И если первое серьезно сказалось на том, как мы думаем о внешней политике, то второе заложило фундамент русской дипломатии со всеми ее более или менее известными особенностями. Мы исходим из того, что, наряду с историческим и духовным опытом, для каждой страны географические условия являются определяющими для развития определенного типа поведения и формируют основные черты уникальной народной цивилизации. Причина этого состоит в том, что освоение определенного географического пространства создает привычки и шаблоны поведения, имеющие значение даже через столетия после выхода государства за переделы изначального ареала расселения его основной народности. В свою очередь внешняя политика государства – это и есть освоение новых пространств, необходимых ему в качестве территориальной базы для размещения сил в условиях взаимодействия с другими народами. Тем более это важно в случае России, где сама по себе государственность является инструментом реализации стратегии населяющего ее народа, направленной на обеспечение его выживания и развития в сложном внешнем окружении.

Вопрос о влиянии географического положения ранней Великороссии на русскую внешнеполитическую культуру относится к числу тех, которым отечественная и зарубежная историография могли бы уделить большее внимание, чем это есть на самом деле. По большому счету, популярная научная литература, как в России, так и за границей, ограничивает свое внимание только вопросами об отсутствии у российского государства естественных топографических барьеров и прямого доступа к мировому океану. Очень редко, практически никогда, мы обнаруживаем в литературе и источниках убедительные и интересные рассуждения о значении других факторов географии применительно к внешней политике России. Отчасти этот пробел могли компенсировать работы основоположников геополитической теории во второй половине XIX в., однако они в значительной мере оказались скомпрометированы последователями, которые превратили научные построения в военно-стратегическое планирование или людоедские теории «жизненного пространства». Отчасти на такие факторы географии, как наличие множества рек, обращали внимание историки.

Необходимо признать, что преобладание, если не их уникальность, этих двух сюжетов при обсуждении внешнеполитических аспектов ранней русской географии представляет собой продукт европейского влияния и традиции в русской науке. В Западной Европе, где крупные страны разделены топографическими барьерами и добились мирового господства через контроль над морями, эти два фактора считаются критически важными для безопасности и развития. Они прочно интегрированы в европейскую и американскую политическую культуры, являясь важной частью исторического опыта взаимодействия стран Запада между собой и с иными цивилизациями[114]. Соответственно, государства, которые не обладают подобными преимуществами, должны согласно такой логике либо страдать от их отсутствия, либо стремиться приобрести хотя бы одно из них.

Сложно поспорить с тем, что в результате серьезного преобладания стран Запада в военной и экономической сферах международной жизни на протяжении последних 500 лет наличие топографических барьеров и доступ к морям действительно играли наиболее важную роль в мировой геополитике. Причина состоит в том, что за время своего формирования в базовом географическом ареале европейские государства выработали привычки, обусловленные этой топографической раздельностью внутри и широким доступом к морским пространствам. И наиболее устойчивые шаблоны поведения стран Европы в международных отношениях связаны с этими привычками, если не обусловлены ими. Другими словами, для европейцев или американцев доступ к морям важен не только как объективный фактор военных или экономических отношений, но и как сформировавшаяся культура опираться в своих действиях именно на эту возможность географического положения. А внутренняя разделенность Европы внятными топографическими барьерами сформировала устойчивое представление о том, что граница представляет собой естественное явление.

Под влиянием европейской традиции в российской научной и околонаучной литературе одним из наиболее популярных клише всегда было влияние необозримых просторов Восточноевропейской равнины на наше восприятие базовых вопросов безопасности. Оно возникло не на пустом месте – противники России на Западе или Востоке действительно использовали относительную легкость преодоления равнинного пространства для своих агрессивных намерений. Приходя из степей Востока, нас «терзали половцы и печенеги», а по среднерусской равнине шли несметные армии Наполеона и танковые колонны вермахта. Хотя, как мы знаем, большинство противников России в новое и новейшее время оказались совершенно не способны соотнести масштабы бескрайних русских просторов со своими военно-логистическими возможностями. Однако, обсуждая эту объективную проблему мы традиционно забываем о том, что равнинное положение влияло и на внешнеполитическую культуру самой России. Определяло отношение к пространству и возможности его преодоления, формирование способов географического распространения своего влияния вовне, восприятие границ и топографических объектов во внешней политике.

То же самое касается известного вопроса о доступе Русских земель к важнейшим морским торговым путям, контроль над которыми всегда был преимуществом наших соседей на Западе. Да, действительно, в периоды, когда Россия сталкивалась с необходимостью преодолеть свое военно-техническое и экономическое отставание от основных противников на Западе, доступ к морским торговым путям имел первостепенное значение. Когда в 1494 г. широкая коалиция западных соседей начинает первую коллективную торговую войну против Руси – Литва вводит запрет на ввоз через свою территорию серебра во владения Ивана III, Ливония прекращает продавать нам все цветные металлы, необходимые для развития артиллерийского и ружейного дела (медь, свинец и олово), а Ганзейский союз запрещает вести торговлю через Ивангород – Российское государство не могло своими силами обеспечить торговлю с дальними соседями, в т. ч. c королевством Дания, с которым у нас тогда были союзнические отношения. В последующем отдельные противники России на Западе уже постоянно полагались на отсутствие у нас своего серьезного доступа к морям, и только Великая Северная война (1700–1721) смогла решить эту проблему в сравнительно длинной исторической перспективе.

Из этих двух клише выросли традиционные для массового сознания тезисы о присущем России чувстве постоянной небезопасности и ее стремлении любой ценой добиться выхода к морям. Как мы видели, оба они имеют под собой некоторую основу, часто даже существенную – множество войн русской истории было связано с действием этих двух факторов. И мы не должны их игнорировать, когда рассуждаем о том, что такое география в русской политической культуре. Однако сводить к ним всю отечественную геополитику было бы весьма поверхностным использованием колоссального фактического материала, который находится в нашем распоряжении. Тем более что за исключением этих двух примеров, доступная литература практически никогда не предоставляет нам возможность задуматься о том, каким образом отразились на русской внешней политике другие географические обстоятельства.

Каково культурно-историческое значение многочисленных рек русской равнины? Что в реальности значила для нашего внешнеполитического самосознания огромная удаленность от самых крупных и агрессивных держав того времени? Как, например, внутренняя топография и климат великорусского Северо-Востока влияли на присущий России «способ войны и мира»? Какие географические особенности расселения русского народа были препятствием для формирования единой государственности, а какие, наоборот, способствовали этому в условиях острого внешнеполитического кризиса? Далее мы попробуем посмотреть, как в действительности эти многочисленные факторы повлияли на русскую внешнеполитическую культуру в период становления единой государственности с центром в Москве. В конечном итоге, это поможет нам приблизиться к самому важному вопросу этой книги: чем эмпирически стала Россия в условиях, которые были для нее определены свыше?

«География – это судьба» – говорил Наполеон Бонапарт, которому представилась драматическая возможность убедиться в особенностях геополитического положения России как фактора ее военно-политических отношений с другими народами[115]. И он был совершенно прав – география не спорит, она просто есть. Положение государства на географической карте мира является его единственным по-настоящему объективным признаком – оно определяет основные угрозы и дает ресурсы, необходимые для их отражения. При этом ресурсы не только в виде полезных ископаемых или других природных богатств. С географией связана базовая хозяйственная деятельность народа, что является фундаментально важным для отсутствия или наличия у него привычки к коллективному труду, в наибольшей степени свойственному, например, так называемой «цивилизации риса». Географическое положение и климат играют важную роль при формировании политической культуры, поскольку являются определяющими для пространственного размещения населения[116].

Ресурсом для государства является само по себе его географическое положение. На это особенно обращал внимание, например, Никлас Спикмен (1893–1943), один из основоположников современной геополитики как практической науки, служащей внешнеполитическим интересам государства, – создатель американской стратегии контроля над Евразией. Он справедливо указывает, что «география страны – это, скорее, материал для ее политики, а не ее причина. И если признать, что одежда в конечном счете должна быть скроена так, чтобы соответствовать ткани, это не значит, что ткань определяет стиль одежды или ее адекватность. Однако люди, формулирующие политику, не могут игнорировать географию государства. Характер территориальной базы влиял на их формулировки в прошлом и будет влиять в будущем»[117]. Вопрос состоит в том, насколько интеллектуально способным оказывается государство для того, чтобы видеть в собственном географическом положении не столько тяжкие обязанности, сколько блестящие возможности.

Только географическое положение представляет собой наиболее устойчивый базис внешней политики, задает ей направление, изменить которое не могут никакие события, помимо гибели государства как такового. Даже расширение территории государства не меняет его базовые геополитические характеристики, поскольку метрополия всегда остается на своем месте. Мировая политическая история не знает примеров радикального смещения основной территории нахождения экономических и административных центров государства в принципиально другую географическую локацию. В этом, в частности, причина недолговечности чисто кочевых империй. А это значит, что географические условия зарождения государственности не только определяют базовые представления о пространстве и влияют на политическую культуру на этапе ее формирования, но и в наибольшей степени сохраняют свое влияние, даже когда государство выходит далеко за пределы своего изначального размещения. Это действует и в случае с державами, терявшими свой суверенитет полностью или над значительными территориями, как Индия или Китай. А тем более в случае с теми немногими странами, которые на протяжении столетий сохраняют возможность самостоятельно определять свою внешнюю и внутреннюю политику. К числу таких относится и Россия, а значит, для нас изначальное географическое положение государственного центра продолжает оставаться одним из трех важнейших объективных факторов национальной внешнеполитической культуры.

Помимо своей роли в формировании идентичности, география – это ресурс внешней политики государства, его дипломатической и военной деятельности. Как сформулировал в одном из своих трудов выдающийся систематизатор науки о международных отношениях Ханс Моргентау, «пирамида силы государства произрастает на сравнительно стабильном фундаменте его географического положения»[118]. Сравнительно изолированное положение англосаксонских государств – сперва Великобритании, а затем США, Австралии или Новой Зеландии – определяет их отношение к большинству внешнеполитических проблем. Жизнь на острове ведет к тому, что у вас возникает способность более четко разделять вызовы на представляющие угрозу выживанию и имеющие чисто дипломатическое значение. Ресурс внешней политики англосаксов – это их островное положение, что позволяет видеть абсолютное большинство конфликтов современного мира не как угрозу, а как поле для дипломатической игры. Фраза it's all just a game («все это только игра») представляет собой суть такого отношения к проблемам, которые для других цивилизаций могут быть жизненно важными.

Континентальные страны, вроде большинства наших европейских соседей, воспринимают такую категорию, как баланс сил, наиболее серьезно – от него зависит их существование на ограниченном пространстве, где физические расстояния между основными центрами разных государств всегда были крайне незначительными. Именно поэтому континентальная Европа становится очагом возникновения такого явления, как международный порядок, т. е. основанный на балансе сил комплекс правил, определяющих отношения между государствами в мирное время. Для России эта категория традиционно является менее важной, поскольку наши пространства исторически позволяли менее требовательно относиться к предсказуемости поведения соседей. Другими словами, европейская теснота одновременно провоцирует агрессивность в отношении соседей и создает условия для более активной дипломатической коммуникации.

Для Китая одинаково угрожающими являются степные просторы Евразии и морские пространства Тихого океана, и его безопасность требует постоянно с настороженностью относиться к любым серьезным изменениям на огромной части поверхности Земли. Индия имеет одновременно идеальное и ужасающее геополитическое положение: она полностью отгорожена от остальной Евразии Гималаями, горными хребтами Среднего Востока и непроходимыми джунглями Юго-Восточной Азии. Это делает ее сравнительно автономной в своем развитии и мало нуждающейся в том, чтобы развивать с другими государствами иные связи, нежели торговые. При этом географическое положение Индии всегда препятствовало развитию у ее государственности стремления к территориальной экспансии. Да и в целом, огромные пространства, разделяющие основные цивилизационные центры Азии, никогда не способствовали возникновению и развитию там такого феномена, как постоянные союзнические отношения, – дистанция настолько велика, что пока союзник будет собираться на помощь, вы уже потерпите военное поражение. Огромные азиатские пространства – это не античная Греция, где расстояние от одного полиса до другого составляло один-два дня пути.

Морские державы должны постоянно заботиться о контроле над торговыми путями и создают могучие военно-морские силы, континентальные думают о своем ближайшем окружении и уделяют основное внимание сухопутным силам и четкому определению границ. Положение Китая создает основания для постоянных страхов быть отрезанным от морской торговли, получения ресурсов и доступа на зарубежные рынки. Только в последние десятилетия у Китая появилась сравнительная уверенность в том, что дружественные отношения с Россией являются гарантией против такой изоляции со стороны морских просторов. США такого беспокойства не испытывают, поскольку отделены от остальных крупных держав океанами, к которым невозможно заблокировать доступ. Германия зависит от контроля над своими соседями и влияния на их развитие, поэтому она после Второй мировой войны была «чемпионом» сотрудничества со своими европейскими партнерами. Франция пытается одновременно контролировать Германию и вести дела на море, где и сейчас сталкивается с более искушенными здесь англосаксами. Индия полагается на освоение «своего» океана, ревниво относясь к проникновению в него других крупных держав. Турция зажата между Востоком и Западом, поэтому должна постоянно маневрировать, находясь в перманентном ужасе по поводу того, что арабский мир и Европа уничтожат ее под своим встречным давлением.

Ландшафт формирует возможности хозяйственной деятельности, оценку угроз, восприятие пространства в контексте выживания социальной общности, способность или неспособность народа контролировать свои устремления, понимание наличия естественных границ или отсутствие таковых. Оценивая структуру расселения русской народности на первоначальном этапе, основоположник нашей геополитики М. К. Любавский пишет: «Русское население как по роду своих занятий (земледелие, охота, бортничество и рыбная ловля), так и по требованиям безопасности должно было придерживаться приречных лесов. Благодаря этому русские селения в этих областях размещались известными группами»[119]. Взаимодействие с определенным ландшафтом определяет базовые черты отношений государства к географическому измерению его развития: указывает, что представляет собой угрозу, а что является возможностью для развития.

Кроме того, ландшафт является важным фактором некоторых видов хозяйственной деятельности, что затем приводит к появлению устойчивых привычек взаимодействия с пространством: «Занятие звероловством не позволяло русскому населению скучиваться в ограниченных пространствах, а влекло его к занятию возможно большего пространства. В поисках за зверьем русские люди проникали все далее и далее в лесную глушь и, найдя богатые звериные угодья и подходящее место для усадьбы или пашни по соседству с угодьями, оставались на нем на постоянное жительство»[120]. И речь здесь идет отнюдь не об эпохе «освоения» русскими бескрайних просторов Сибири. В данном случае «лесная глушь» – это все территории к востоку от Новгорода и северо-востоку от современных Курской и Белгородской областей.

Продвигаясь в земли современных Московской, Тверской, Ярославской, Владимирской, Ивановской, Костромской или Нижегородской областей, переселенцы из «изначальной Руси» предваряли то, что их потомки делали на пространствах за Волгой в XII–XIII вв., в пермских лесах в XIV–XV вв., а затем – за Уралом и на просторах Южной Сибири вплоть до Тихого океана. Доминик Ливен резонно указывает, что «для русского человека периода СССР было трудно определить, где кончается Россия и начинается империя, поскольку он продолжал вековую миграцию своих предков через степь». Добавим, что это было для него сложно в той же мере, как и для его предков на протяжении нескольких сотен лет до создания Российской империи, или для нас сейчас, когда мы пытаемся сформулировать политику в отношении стран-соседей[121]. Освоение территории, таким образом, является одной из базовых черт русской культуры.

Мы знаем, что Россия возникла как глубоко континентальная держава. Даже выход к ближайшим морям – Каспийскому, Черному и Балтийскому – не означает для нее прямой связи с Мировым океаном: все эти моря отделены от него проливами, которые могут контролировать враждебные России государства. Регионы, где Россия непосредственно выходит к Мировому океану – Арктика и Дальний Восток, – удалены от ее основных административных и промышленных центров. Поэтому отношение к морским пространствам у нас сформировано в контексте задач, которые приходилось решать в силу их удаленности, а не через понимание того, что море – это возможность. Однако со времени обретения ее основной территории Россия одновременно развернута к Азии, Европе, Среднему и Ближнему Востоку.

Такое положение позволяет ей выстраивать свою внешнюю политику на основе подлинной, а не сконструированной многовекторности, дает возможность дипломатического маневра одновременно на четырех направлениях. «Поворот к Востоку», о котором мы много читаем и слышим последние годы, – это в действительности для России явление вневременное, обусловленное уже ее первоначальным географическим положением и стремлением народа к расширению пределов своего проживания туда, где это не угрожает его безопасности. Однако оно всегда оставалось на периферии общественного сознания именно потому, что географические расстояния здесь остаются огромными и несопоставимыми с западным вектором. Русский ученый-географ В. П. Семенов-Тян-Шанский уже в начале прошлого века переживал о том, что по структуре экономики и населения Россия «имеет вид постепенно сужающегося зазубренного меча, тончающего и слабеющего на своем восточном конце»[122].

Можно согласиться с основоположником классической геополитики на Западе Фридрихом Ратцелем в том, что география имеет важное значение и для природы самого государства, создает условия, в которых определяется его смысл существования: «Чем шире и яснее географический горизонт, тем обширнее политические планы и тем больше становится мерило. А вместе с этим растут и государства, и народы. Народ, работающий на большом пространстве, выигрывает в силе, в широте взгляда и в свободе; в этом заключается награда за этот самоотверженный труд»[123]. Принято считать, что русская равнина, в отличие от изрезанных горами Европы или Азии, предполагает единство народа вне зависимости от масштабов пространства его расселения. Да, это безусловно так в том случае, когда речь идет о языке и культуре. Уникальная особенность России состоит в том, что на огромном пространстве от Балтики и Черного моря до Тихого океана русский язык не знает диалектических различий, свойственных другим народам, занимающим намного меньшие территории. Русская культура, не ограниченная топографическими барьерами, существует и развивается на этом пространстве, обеспечивая его духовное единство. Она, скорее всего, стала причиной сохранения этого единства несмотря на то, что ее носители расселились по самой обширной территории на планете.

Однако в политическом отношении обширное расселение является более требовательным. Не случайно М. К. Любавский отмечает, что природа страны с самого начала нашей истории вовсе не содействовала образованию из Руси единого и тесно сплоченного государства, а «наоборот, обрекла русское население на более или менее продолжительное время группироваться в мелких союзах, тяготеть к местным средоточиям, проникаться местными привязанностями и интересами, местными стремлениями»[124]. Такая структура расселения стала естественным следствием топографических особенностей страны и создала дополнительные условия для «братоубийственных браней» между русскими городскими общинами и землями-княжениями в десятилетия, предшествовавшие монгольскому нашествию, и, как мы знаем, ставшими одной из причин его успеха. Знание того, что изначальное расселение русского этноса не способствовало его сплочению, позволяет нам понять в полной мере, насколько важными оказались задачи внешнеполитического характера, вставшие перед Русской землей в середине XIII столетия. К этому времени на сравнительно недавно освоенных территориях к северу от р. Оки – в землях Верхнего Поволжья и Волго-Окского междуречья[125] – уже возникли несколько крупных и средних по своим размерам городских центров новых земель-княжений, формально объединенных с 1212 г. в состав Великого княжества Владимирского.

Заселение территорий русского Северо-Востока, оказавшихся со второй половины XIII – начала XIV в. очагом образования новой государственности с центром в Москве, происходило в результате массового движения славянского населения в лесистое междуречье Волги и Оки[126]. Это переселенческое движение на протяжении XI–XII столетий было одновременно крестьянским, княжеским и монастырским, что также вело к появлению общенародного восприятия пространства в развитии русской государственности[127]. Само по себе возникновение русского населения Северо-Востока в XI–XII вв. стало результатом неограниченного естественными барьерами движения со стороны Днепра. На осваиваемых землях страна, по выражению С. М. Соловьева, «была громадна, но пустынна; племена редко разбросались на огромных пространствах по рекам; новое государство, пользуясь этим удобством водяных путей во всех направлениях, быстро охватывало племена, быстро наметило громадную для себя область»[128].

При этом уже изначально будущий очаг великорусской государственности отличался внутренней физической разобщенностью, связанной с особенностями ландшафта. Любавский отмечает, что «обособленную полосами больших лесов область представляла собой и Ростово-Суздальская земля, поселки которой сосредоточивались, главным образом, в бассейне Клязьмы, по берегам Москвы-реки и Волги, от устья Тверцы до устья Оки»[129]. Такой способ размещения городских центров создавал все условиях для их политической разобщенности и, одновременно, обусловливался хозяйственной деятельностью нового населения, его соображениями безопасности и связью с речными торговыми путями. Забегая вперед скажем, что в полной мере обладала всеми этими достоинствами Москва, и поэтому «при распространении русского владычества в Залесском крае посреди финского народца мери князья не могли не оценить такого выдающегося пункта»[130].

Расселение славян в бассейне этих рек (и далее за Волгу) было непрерывным процессом и не останавливалось даже в периоды самых серьезных внешнеполитических потрясений. Освоение русскими северных и северо-восточных территорий вплоть до Урала продолжалось одновременно с напряженной борьбой за выживание на юго-восточном и западном направлениях. Новое население Северо-Востока формируется постепенно и на основе смешения выходцев из разных племенных центров Южной и Юго-Западной Руси, двигавшихся в «Залесье» не вслед за завоевательными походами князей, а через свободное переселение в поисках безопасности от степных кочевников и новых природных ресурсов для эксплуатации. Одновременно происходило обогащение этого славянского населения за счет интеграции в него местных народностей финно-угорского происхождения, когда «поступательное движение славяно-русского населения на север и северо-восток сопровождалось не только оттеснением инородческих племен в разные стороны, но и поглощением их, претворением их народности в славянскую»[131].

Закладываются основы многонационального по своему этническому происхождению русского народа, что в будущем позволит более естественно принять в состав российского государства более крупные и оформившиеся этнические группы. Авторитетные историки отмечают, что «расселение славян по Волге, Оке и их притокам не сопровождалось завоеванием местного населения, хотя имело своим следствием его ассимиляцию. Археологи до сих пор не обнаружили каких-либо признаков разрушения или уничтожения мерянских или балтских сельских поселений и городищ. Мерянские центры продолжали существовать и долгое время после появления славян. Последние первоначально селились на пустых, незанятых местах. Конечно, в скором времени славяне распространили даннические отношения на аборигенное население, причем зарождавшаяся местная знать вошла в состав пришлого господствующего класса, однако военный захват чужих племен и их территорий здесь не имел места»[132]. Особенно важно отметить формирование уже на первоначальном этапе традиции интеграции местных племенных элит на новых территориях – на протяжении последующих веков это станет одной из отличительных особенностей русской государственности. Уникальная готовность включать недавно иноземную аристократию в состав своего правящего слоя выделяет Россию среди всех других государств Запада и Востока.

Особенно активным переселенческий процесс становится с середины XI в., когда появление половцев на юго-восточных границах Киевской державы вело к превращению ее значительной части в рискованную для оседлого проживания. На новые земли вокруг Суздаля и Ростова Великого происходит «великое передвижение народов (…) и начало того великого процесса, который приводил к антропологическому перерождению славянского наружного типа, и быть может, и славянской психики в русском народе. (…) Тихо, бесшумно, совершалось и в глубине лесов Восточной Европы антропологическое смешение, образование новой народности»[133]. Славяне переселяются в новые земли не племенами, а семьями, что ведет к их смешению, возникновению общего для них языка и основы своеобразной культуры. Так в течение нескольких столетий до внешнеполитических потрясений середины XIII века на Русском Северо-Востоке происходит оформление великорусской народности: славянской по крови, связанной с древним Киевом духовной культурой и династическими отношениями князей, но в течение последующих столетий создавшей основу для новой политической организации – «вооруженной Великороссии».

Отметим общее согласие историков с тем, что почти все территориальное расширение России было процессом, когда государство следовало за населением, а не переселенцы привлекались на уже завоеванные государством земли – в этом фундаментальное отличие русского расселения от колониализма в его «классическом» европейском изводе. А поскольку с самого начала на новые земли перемещалось население разных восточнославянских племен, где оно смешивалось с местными жителями, то их расселение оказалось, в конечном итоге, причиной исчезновения племенных различий. Хотя и этот процесс нельзя считать только связанным с формированием великоросского государственного центра на Русском Северо-Востоке.

Уже в XII в., как отмечает А. А. Горский, «ко времени обретения волостями статуса „земель“ их границы были очень далеки от рубежей догосударственной эпохи»[134], т. е. племенного расселения восточных славян. Фактом является то, что племенное разделение в русских землях исчезает достаточно быстро, чего нельзя сказать о наших западных или восточных соседях. Вступали во взаимодействие факторы безопасности и географии, что привело, в конечном итоге, к возникновению новой нации и государства. И в результате последующих исторических событий, уже к середине XIII в. «сбивалось русское население в бассейне верхней Волги и левых притоков Оки и вырастала новая Русь»[135].

Одновременно возникают особые черты внутриполитической структуры русского общества. А. Е. Пресняков пишет: «Южнорусские родовые начала, перенесенные на север, попадали в условия, где им осталось только более или менее быстро погибать и разлагаться, по полному их несоответствию отношениям жизни на новине заново колонизируемого полудикого края»[136]. Вообще, и раньше важной отличительной особенностью территориального развития Руси было образование новых административных единиц не по племенному признаку, а вокруг городских центров: «Русские земли не были племенными союзами, а чисто политическими. На это указывает и то обстоятельство, что и назывались они не по именам племен, а по именам главных городов: Новгородская, Полоцкая, Смоленская, Ростово-Суздальская, Волынская, Галицкая, Киевская, Черниговская, Переяславская, Муромо-Рязанская»[137].

Это качественным образом отличает исторические принципы формирования русской государственности от известных нам примеров в Европе или Азии. На Западе ранние территориально-административные единицы были продолжением племен и народов: баваров (Бавария), бургундов (Бургундия), англов (Англия), бретонцев (Бретань), фламандцев (Фландрия), фризов (Фрисландия), саксонцев (Саксонии: Верхняя и Нижняя), моравов (Моравия), ломбардцев (Ломбардия) и т. д. В азиатском Китае множественность самостоятельных государств внутри одной нации имела династический характер, и они назывались по имени правящей там фамилии или названию географической местности – государство и династия Хань (по Ханьчжун – среднее течение реки Ханьшуй), царство Ци, царство Шу, царство Чжао, царство Янь, царство Северная Вэй и т. д[138]. В России земли формировались вокруг городских центров и совершенно без необходимости учитывать племенную специфику их населения.

Тем более что заполненный лесами и болотами новый ландшафт создавал условия, при которых «русское население должно было располагаться по стране оазисами»[139]. Таким образом, появляются предпосылки двух важнейших элементов русской политической жизни в период формирования единого государства с центром в Москве. Во-первых, борьбы между городскими общинами, во главе которых стоят княжеские дома, одинаковыми по этнической структуре своих жителей, однако преследующими самостоятельные политические цели. Во-вторых, наличия намного более сильных предпосылок объединения в силу того же этнического состава – он не был, в отличие от Европы, разделяющим фактором. Возникает основа для свойственной нашей культуре внутренней разобщенности, отсутствия серьезной роли этнического и расового фактора единства, играющего весьма значимую роль у других цивилизаций. При этом изначальная слабость этнического национализма способствует интеграции иных народов и религиозных групп в общее государство. Возникают предпосылки для формирования единой русской государственности не на этнической, а на политической основе – как функции от интересов населяющего ее народа.

Мы видим, что города-государства, они же земли-княжения, Средневековой Руси оформились в виде самостоятельных единиц под влиянием не только своеобразной системы наследования княжеских столов, но и в силу географических особенностей их размещения. Последующее возникновение на основе отдельных земель-княжений единого государства – как военной организации русского народа стало, как мы видим, ответом на внешний вызов. Сформировать единство такого разбросанного населения могли только чрезвычайные обстоятельства, важнейшим из которых стала угроза его выживанию во времена, когда соседи Руси выступили против нее в виде уже сравнительно целостных этнообщественных систем[140].

Но даже формирование общего государства не сможет окончательно преодолеть главную проблему – сложность поддержания внутреннего единства при широком расселении русского народа. То, что единое государство было в конце XV в. создано вопреки географии, не могло решить проблему, с ней объективно связанную. Оценивая значение пространственного фактора, М. К. Любавский писал в начале XX в., что природные условия важны в той мере, насколько они «способствовали развитию социальности или же послужили препятствием для развития народной цивилизации»[141]. В случае с Россией география сама по себе формированию единой цивилизации не способствовала – эту задачу за нее решила международная политика со всей суровостью, присущей этому виду взаимодействия между людьми.

Географическое расселение и ландшафт имели, таким образом, большое значение для политической структуры Русской земли в период, непосредственно предшествовавший драматическим событиям середины XIII в. Однако не меньшую роль эти факторы играли в контексте объединения русских земель вокруг Москвы в XIV–XV вв. и дальнейшего развития нашей государственности. Применительно к этим двум сюжетам мы можем выделить несколько наиболее значимых последствий общего географического положения, ландшафта и климата для истории отношений России с другими народами и ее внешнеполитической культуры. Во-первых, топографические и климатические особенности Волго-Окского междуречья и находящихся сразу за его непосредственными границами территорий Великороссии повлияли на развитие внешней политики формирующегося Русского государства и его особой стратегической культуры. В этом география активно взаимодействовала с историческим процессом и вместе они повлияли на то, какие устойчивые привычки возникли под влиянием этих двух факторов. Во-вторых, важным представляется то, что уже после выхода за пределы изначальных границ «вооруженной Великороссии» российская внешняя политика продолжала развиваться в географических условиях, которые, в сущности, не особенно отличались от тех, что сопровождали ее на протяжении первых двух столетий государственности. Обширная степная зона была исключительно трудной для продвижения народа Русского государства на протяжении еще, по меньшей мере, нескольких столетий.

Кочевые народы Евразии, расселившиеся на пространстве всего степного пояса от Маньчжурии до Причерноморья, долго сохраняли способность препятствовать распространению там земледельческой культуры и сами представляли угрозу для земель, населенных русскими и другими оседлыми народами. Поэтому вплоть до середины XVIII в. освоение русскими Сибири осуществлялось с использованием северных морских и речных путей сообщения – двигаться на восток через степи было слишком опасно. И мы видим, что вплоть до расцвета своего имперского военного могущества Россия полагалась на те же навыки, что возникли и применялись в первоначальный период освоения Волго-Окского междуречья и территорий, расположенных от него к Северу и Северо-Востоку. Это, несомненно, способствовало дальнейшему закреплению в русской внешнеполитической культуре особого восприятия, например, рек, о чем мы поговорим немного ниже.

И, наконец, в-третьих, важную роль сыграло само положение Москвы на пространстве Русского Северо-Востока, где ей пришлось в течение длительного времени конкурировать с другими землями-княжениями, а также концентрировать в своих руках управление взаимоотношениями с соседями Руси[142]. Московская дипломатия и военное искусство развивались в особых географических условиях, что также выработало устойчивые привычки, присущие русской внешнеполитической культуре. Так, например, сравнительная удаленность Великого княжества Московского от границ Русских земель с иноземными соседями способствовала восприятию территорий за пределами административного ядра как пространства для маневра. Принципиальным в таких условиях становится удержание именно источника основных экономических и военных сил государства, наличие которых означает возможность вернуть утраченные в результате неудачного стечения обстоятельств пространства. Такое восприятие географии сочеталось на протяжении первых столетий после кризиса середины XIII в. с объективным увеличением значения Москвы как поставщика силовых ресурсов, необходимых для выживания всего русского народа.

Согласно определению В. П. Семенова-Тян-Шанского, «география – это наука антропоцентрическая, является „гуманитарным естествознанием“, т. е. ее основное значение определяется именно во взаимодействии с деятельностью человека на определенной территории. Это помогает нам понять связь между природной средой и возникающей в ней социальной организацией – народом и его государством, культура которых неизбежно сохраняет отпечаток физических условий в ареале своего возникновения и первоначального накопления сил, необходимых для сохранения свободы в отношениях с другими народами»[143]. И первоначальная русская география, включая климат и топографические особенности, определяет нашу внешнеполитическую культуру не меньше, чем общее геополитическое положение России. В первую очередь потому, что они влияли на хозяйственное и социальное взаимодействие и ставили, таким образом, наиболее важные задачи государства. Но также поскольку ранние топографические условия Великороссии заложили определенные привычки к использованию местности во взаимодействии с другими народами.

Базовый великорусский ландшафт – это не знающее внешних физических пределов и покрытое реками открытое пространство, в равной степени опасное с точки зрения внешних угроз и приспособленное для непрерывного территориального расширения, когда для этого есть возможности. В этих условиях, по определению историка Валентина Бочкарёва, политика государства (московских князей и русских царей) шла за «продвижением широких масс населения, интересы которого в этом отношении совпадали с династическими стремлениями»[144]. Совокупность географического контекста внешней политики определяется размерами пространства, которое государство может использовать в отношениях со своими соседями, его орографией и гидрографией. Прежде всего это имеет значение в вопросах войны и мира, поскольку «сражения, выигранные на незначительной по размеру территории, имеют больше шансов оказаться решающими, чем те же битвы, но выигранные на границе обширного театра военных действий, в пределах которого побежденные могут отступить вглубь, возвратиться на собственные земли, чтобы перегруппироваться»[145].

Стратегическая культура Европы сформировалась в условиях, когда расстояние от столицы государства до его границ было, за редкими исключениями, крайне незначительным. В России эта проблема преодолевалась по мере «собирания земель» в рамках параллельного протекания внутриполитического процесса и отношений с соседями. И уже ко второй половине XV столетия в распоряжении московских князей были достаточно большие оперативные просторы. Надо отметить, что такими же преимуществами располагали наши основные противники – Золотая Орда, Великое княжество Литовское и королевство Швеция. В уязвимом положении находился только Ливонский орден, занимавший узкую полоску современной Прибалтики между землями-княжениями Руси и Балтийским морем. Таким образом, формирующееся Русское государство и его самые опасные конкуренты находились в равных геополитических условиях в том, что касается влияния географии на результаты военных столкновений. И ни одно сражение между ними не могло привести к решительному результату, поскольку за спиной у побежденных оставались значительные территории для перегруппировки. Это также сказалось на русской стратегической культуре и оценке достижимых целей войны: они практически никогда не могут иметь ультимативного характера и заключаться в полном торжестве над противником. Сражения всегда имеют приграничный характер, но по их ходу граница сдвигается, и окончательный результат может быть достигнут только в итоге совокупности достижений, ни одно из которых не представляет собой решительной победы. То, что Россия крайне редко исходит из задачи полной и окончательной нейтрализации своего противника, также является продуктом влияния особых географических обстоятельств, в которые велась наша внешнеполитическая деятельность на этапе первоначального накопления сил.

Нельзя при этом сказать, что особенно благоприятствующими были климатические условия, в которых непрерывное территориальное продвижение русского народа набирало силу в XIV–XV столетиях. Они в действительности были одними из самых суровых среди тех, которые возможны на пространстве Евразии. Адаптация к этим условиям заложила основу того, что сейчас Россия остается государством с наиболее высокой концентрацией населения в настолько высоких широтах. После разгрома населенных восточными славянами территорий в результате татаро-монгольского нашествия в середине XIII в. новый очаг русской государственности возникает там, где, по выражению Н. В. Гоголя:

Примерно так же оценивает природу Великороссии классик российской исторической науки С. М. Соловьев:

Согласны мы или нет с такими меланхолическими оценками топографии Северо-Восточной Руси, но именно топография указывает на основную особенность жизненного пространства, где, с точки зрения Преснякова, «соотношение между количеством населения и размерами заселяемого пространства оставались неблагоприятными для интенсивной хозяйственной и социальной культуры»[148]. Другими словами, территории, занимаемые русскими людьми с целью обеспечить свои элементарные потребности, были всегда слишком велики для того, чтобы настолько незначительное население могло создать там нечто подобное по интенсивности социальной жизни тому, что было в Европе, Восточной или Южной Азии.

Демографическая проблема России не является исключительно результатом потрясений XX в., хотя они тоже внесли свой трагический вклад – население Русского Северо-Востока было традиционно незначительным, а обогнать по этому показателю, например, Францию мы смогли только в результате первого раздела Польши в конце XVIII столетия. Однако хронический недостаток людей сделал Русское государство чрезвычайно готовым к интеграции других народов, невзирая на их этнические и религиозные отличия. Другими словами, то, что для русской внешнеполитической культуры никогда не было свойственно стремление к завоеванию «жизненного пространства» в европейском смысле этого слова (через изгнание или уничтожение прежних обитателей), является продуктом сочетания идейных установок православия и прагматического стремления государства к увеличению числа подданных при невозможности этого добиться только с опорой на великорусский этнос.

Неблагоприятные с точки зрения демографии природные условия, таким образом, изначально стали предпосылкой для становления России как многонационального и многоконфессионального государства. И в последующем движение малочисленных русских переселенцев на просторы Сибири никогда не преследовало цели захвата земель коренного населения – казаки облагали аборигенов данью и шли дальше, совершенно не испытывая необходимости делать то, что творили на новых территориях европейские переселенцы в Северной Америке. Все вооруженные столкновения, известные нам, связаны с вопросом дани, а не захвата русскими территории в свое полное физическое владение. Присоединение к Русскому государству новых владений осуществлялось не через завоевание с последующим изгнанием местных жителей и правящих династий, а путем перехода их в подданство и наделения равными правами с великороссами.

Климат Великороссии совершенно не способствовал интенсивному сельскому хозяйству, но развивал у ее обитателей свой уникальный взгляд на окружающий мир. Современный историк отмечает: «Мягкой расплывчатостью отличались и древнерусские представления о времени. <…> Не будучи вполне уверенным в том, какое „лето“ нынче на дворе, наш беззаботный предок не особо интересовался и точными границами времен года. Во всяком случае, его представления на сей счет существенно отличались от наших. <…> Текучим было и время суток. Часы дня и ночи отсчитывали по солнцу: от рассвета или заката. Соответственно, такое понятие, как, например, „в третьем часу ночи“, передвигалось вместе со временем заката. За долгие века русский крестьянин научился жить в согласии с окружавшей его прихотливой природой Северо-Восточной Руси, подчинил ей весь уклад своей незатейливой жизни»[149]. И совершенно не удивительно, что в таких природных обстоятельствах «русского человека никогда не смущала некоторая неопределенность сроков, понятий и представлений. Напротив, в ней он чувствовал себя как рыба в воде. Возможно, неопределенность, открывавшая простор для интуиции и произвола, отвечала его подсознательной потребности в свободе выбора»[150]. Русская внешняя политика как культурный феномен формируется в географических и климатических условиях, где линейные и последовательные действия совершенно не отвечали окружающей среде.

Наоборот, она своей неопределенностью и расплывчатостью способствовала тому, чтобы и социальная жизнь, важной частью которой является внешняя политика, приобретала похожие черты – становилась тягучей, наполненной неопределенностью и избавленной от шаблонов поведения. Отмеченная Н. С. Борисовым в приведенной выше работе «потребность в свободе выбора» стала, со временем, одной из самых важных характеристик русского характера вообще и русской внешней политики в частности. Особенность нашей внешней политики во все времена – оставлять открытыми максимум возможностей на любом этапе взаимодействия с внешними силами. Россия почти никогда не отказывается от диалога с противником, хотя это не означает примирения с ним или отказа от конечной цели добиться своих целей. Русская стратегическая культура, как и национальный характер, – про свободу выбора для себя при любых существующих обстоятельствах. Поэтому Россия не может по природе собственной внешней политики определить свою «принадлежность» к той или иной геостратегической общности, Востоку или Западу, сохраняет уникальную идентичность, в центре которой не формальные институты и правила, а определенный изначальной географией принцип поведения.

Описанные выше топографические и климатические условия были характерны для России на протяжении 350 лет с начала борьбы московских князей за власть в пределах Великороссии и до первых шагов по возвращению Украины в середине XVII в. Это очень значительный период национальной истории, на который пришлись самые сложные этапы отношений с иноземными соседями. Но и после того, как возникло единое Русское государство, появилось мало причин, чтобы влияние географии и климата стало другим. Сибирь в отношении возможностей для «хозяйственного и социального взаимодействия» дала немного. Территории, куда пришли русские в XVI–XVIII вв., были огромны и, за редкими исключениями, также малопригодны для интенсивного сельского хозяйства.

На всем пространстве от Урала до Тихого океана только Алтай и Минусинская котловина годились для эффективного и богатого земледелия, а на всей остальной территории русские сталкивались со столь же неблагоприятными для тесного расселения природными условиями. В этих обстоятельствах и при протяженном размещении малонаселенной страны центральная власть должна была принимать на себя обязанности, которые при более компактном расселении исполняет общинное самоуправление. Государство, созданное для решения единственной задачи выживания русского народа перед внешней угрозой, должно исполнять другие функции, обеспечивающие общие блага и интересы безопасности. Распространяясь за пределы Волго-Окского междуречья и далее на Восток, Русское государство сохраняло свою базовую задачу военной организации, основные усилия которой сосредоточены на обороне внешних границ населяющего ее народа.

В данных географических обстоятельствах была заложена и приобрела окончательный вид политическая организация России как страны, где территории, как в рамках исторического ядра в междуречье Оки и Волги, так и за его пределами, – это результат собирания в одних руках сил, имеющих критическое значение для выживания государства как такового и складывания его, по определению В. В. Мавродина, «одиначества»[151]. Другими словами, то, что Доминик Ливен определяет как «управление полиэтничностью»[152], для России с самого начала было централизованным и сравнительно унифицированным управлением колоссальными территориями, необходимым для существования государства – силы, способной защитить его обитателей от восточных, южных и западных хищников. Российский «Левиафан» в силу географического расположения должен контролировать и расширять территории, чтобы выжил народ, его создавший. Хорошо знакомая нам дилемма между сравнительным процветанием и выживанием для Русского государства решается в пользу второго потому, что, собственно, это и было единственной задачей государства на раннем этапе его формирования. В свою очередь, Русское государство, в отличие от других европейских империй, решало задачу не управления множеством народов, а управления одним народом, расселенным на огромной территории, не располагающей изначально условиями для объединения по сугубо внутренним причинам.

Поэтому Россия намного раньше появления империи и свойственного для нее вызова этнического национализма, особенно ярко проявившегося в XIX в., столкнулась с задачей организации земель, населенных преимущественно русскими, но занимающих пространства, намного большие, чем самые крупные европейские державы вроде Франции. Даже сейчас актуален вопрос управления регионами, которые имеют в основном одинаковую этническую структуру, но расположены так удаленно друг от друга, что, если бы речь шла только о процветании, у них могли бы возникать разные интересы. Но уже на самом раннем этапе истории России административная целостность была практически единственным средством избежать исчезновения населяющего ее народа под давлением более консолидированных и многочисленных сообществ.

Но отметим, что топография Русского государства в период его формирования была исключительно благоприятной для формирования его силовой базы. Традиционно важнейшими геополитическими факторами считаются реки как важнейший способ коммуникации и горы как непреодолимые разделительные барьеры. В Центральной России всегда было невероятное количество рек и практически отсутствовали горы. Многочисленные реки стали центральной особенностью русской жизни и, в последующие века, источником российского территориального могущества: «Достаточно беглого взгляда на карту, чтобы понять, насколько способствовало развитию Суздальской земли положение водных путей. Большинство основных рек текло с запада на восток, а три из них, Клязьма, Москва и Ока, сливались с Волгой в начале ее великого поворота на юг к Каспийскому морю, что обеспечивало купцам удобные речные пути на рынки Востока. В то же время притоки Оки Москва и Угра вели на юго-запад, к Смоленску, и оттуда к Балтийскому и Черному морям, а Новгород, крупный западный торговый центр, был соединен с Тверью реками Мста и Тверца. Кроме того, притоки, равномерно разделяющие территорию между верхним течением Волги и Клязьмой, служили водными путями между большинством основных городов в междуречье, а также давали выход к главным рекам»[153].

Центр объединения земель под властью Москвы находился в уникальном районе истока множества рек, делавших военную экспансию, внутреннее сообщение и торговлю исключительно удобными с транспортной точки зрения. Современный историк отмечает: «В условиях Восточно-Европейской равнины решающее значение имели реки, водные пути, по которым и шло образование древнейших княжеств: „…Особые речные системы определяли вначале особые системы областей, княжеств“[154]. Природа указала и место сложения Русского государства. Это район истоков рек Волги, Днепра и Западной Двины – „Великая Россия, Московское государство, справедливо называемое страною источников: отсюда берут свое начало все те большие реки, вниз по которым распространялась государственная область“. Политический центр рассматривался как центр географический, к которому в силу естественных природных условий стягивались территории более удаленных княжеств. Рост государственной территории С. М. Соловьев трактовал как мирное заселение пустых пространств вдоль течений крупных рек: „государство при расширении своих владений занимает обширные пустынные пространства и населяет их“, а „реки много содействовали единству народному и государственному“. Применительно к Северо-Востоку увеличение государственной территории выразилось, по мнению С. М. Соловьева, в освоении земель по р. Волге и по речным путям на юг от г. Ростова»[155].

Таким образом, в отличие от большинства континентальных государств мира, Россия в период становления не была разделена реками, а связывалась ими воедино летом и, по санному пути, зимой. Противоположные примеры многочисленны. Так, Франция разделена по оси Луарой, территории южнее которой исторически были для французских королей пространством, которое было нужно завоевывать и удерживать через ликвидацию там предпосылок для складывания отдельной народности и государственности. Германия с юга на север разделена Рейном и Эльбой, территории к западу и востоку от которых рассматриваются как доступные для того, чтобы быть отторгнутыми в пользу соседей. Китай драматически разделен с запада на восток рекой Янцзы, к северу и югу от которой расположены сильно отличающиеся в культурном отношении пространства одного народа. При этом южные земли всегда становились прибежищем для населения, которое устремлялось туда от вторжений кочевых варваров евразийской степи, а китайцы на севере, наоборот, абсорбировали в себе пришлые скотоводческие племена хунну (сюнну), монголов и маньчжуров.

Россия, напротив, изначально объединялась реками в единый организм, связанный возможностями круглогодичного сообщения – на плавательных средствах или по льду в зимнее время. При этом местоположение Москвы как главного административного центра Русской земли со второй половины XIV в. отличалось умеренностью – она не стоит на большой реке, вроде Оки или Волги, а связана с ними притоком в виде Москвы-реки. Тверь, стоящая на Волге, или расположенный на этой реке Нижний Новгород располагали более яркими географическими преимуществами, однако были ближе к внешним границам Руси, доступнее для иностранных вторжений. Умеренность московского положения на карте русских земель-княжений вносила свой вклад в формирование культуры, где никакие преимущества не являются слишком очевидными. Но одновременно географическое положение способствует проявлению энергии, необходимой для извлечения из него выгод, возрастанию значения субъективного фактора, в чем Москве, как мы увидим далее, явно повезло.

В последующие столетия продвижение русских в Сибири также осуществлялось по рекам, которые становились сравнительно безопасными внутренними путями коммуникации и позволяли избегать соприкосновения с особо воинственными народами степного пояса. Вплоть до XVIII в. основное сообщение между центром Русского государства и его владениями в Сибири осуществлялось посредством речных коммуникаций, в обход пространств центральной Евразии. Основные русские города и крепости в Южной Сибири воспроизводят логику освоения Волго-Окского междуречья: с опорой на речные коммуникации и военную функцию рек, не только как барьеров, но и как транспортных путей. Поэтому ни одна из великих сибирских рек не смогла остановить движение русских на Восток до тех пор, пока они не столкнулись с «рекой Черного дракона» (Амур), за которой начиналась уже другая великая цивилизация. При этом рек в России всегда было слишком много, чтобы растущее государство могло быть локализованным вокруг лишь одной из них. В последующие столетия все военные и экономические форпосты России основывались на реках, что обеспечивало внутреннюю связанность территорий, в центре которых находится Москва.

Второй важнейший фактор географии – это горы. Россия до перехода через «Камень» (Уральские горы) не имела внутри ни одной топографической преграды, в отличие от Западной Европы, где горные цепи стали важнейшим фактором национально-государственного размежевания. Московским великим князьям топографические особенности окружения, наоборот, позволили консолидировать власть и расширить пределы могущества после того, как задачи обороны позволили преодолеть первоначальную разделенность, обусловленную расселением и хозяйственной деятельностью. Обширное расселение русского народа требовало чрезвычайных усилий для функционирования единого государства, но оно же создавало условия для его территориальной экспансии, не сталкивавшейся с непреодолимыми горами и воспринимавшей реки в качестве путей сообщения, а не потенциальных государственных границ. Сформированная на самых ранних этапах безграничность российских представлений о возможности собственного присутствия делает сложным определение политических, искусственных пределов, взаимное признание которых традиционно служит основой дипломатических отношений между равными державами. Эта безграничность была воспитана в процессе переселенческого движения народа, не встречавшего на своем пути непреодолимых преград. Одновременно открытые пространства для вторжений извне порождают двойственность восприятия географии как возможности и вызова. Затем она передалась созданному им государству и его способу «мыслить» о внешней политике.

То, что в эпоху, которая может считаться решающей для формирования политической карты, Россия не соприкасалась с непреодолимыми физическими преградами, накладывает глубокий отпечаток на наше отношение к проблеме естественных границ. В первые столетия истории России не требовалось приобретать привычку к границам в качестве естественных разделительных линий. Тем более что политические границы с основными соседями Руси – Золотой Ордой и Великим княжеством Литовским – также были размытыми. На Западе по обе стороны от них проживало родственное по своему составу население, а на востоке их вовсе не было в силу особых отношений русских земель-княжений и ордынского государства. Может быть, поэтому сейчас мы наиболее остро воспринимаем появление виртуальных преград, которые по политическим причинам являются непреодолимыми, и стремимся решить эту проблему.

Для российской внешнеполитической культуры любые границы являются, во-первых, противоестественными, во-вторых, результатом политической воли, в-третьих, преодолимыми под воздействием встречной (возможно, более сильной) политической воли. Концентрация экспертных дискуссий на проблемах границ, разделительных линий, «занавесах» и пр., безусловно, укоренена в нашей политической культуре, так как Россия на протяжении нескольких сотен лет развивалась в рамках территориального распространения, не встречавшего топографических ограничителей. В России граница – это всегда продукт политики, а не действий Высшей силы, противостоять которой невозможно. А политика, как учит нас история отношений с соседними народами, представляет собой нелинейный процесс, в ходе которого возможен пересмотр даже кажущихся наиболее незыблемыми обстоятельств.

В результате творческого использования своей географии Россия – это страна, которая расположена в центре Евразии и при этом развернута сразу к четырем его важнейшим направлениям: к Восточной Азии, к Среднему Востоку, Ближнему Востоку и Западной Европе. А через Арктику – и к Атлантическому океану. Это является фантастическим ресурсом для развития внешних связей, но одновременно и ограничителем. Поскольку, когда у вас постоянно есть выбор, вы его не делаете никогда, да и не обязаны в силу своего географического расположения. Для России ни одно из географических направлений ее внешних связей не является вопросом выживания, необходимостью, а всегда остается выбором.

Любое внешнеполитическое партнерство мы оцениваем с точки зрения того, насколько целесообразным является именно выбор, а не жизненная необходимость развития отношений с тем или иным соседом. Это отличает нас от множества малых и средних государств, для которых внешние связи являются вопросом выживания и сохранения. Самый яркий пример – небольшие страны Восточной Европы. Учитывая существование могущественного экономического, культурного и силового российского полюса, их связи с Западной Европой легко интерпретируются там как единственный способ сохранения государственности, но в случае с Россией это не работает.

Особым было положение формирующегося российского государства в «мировых» геополитических реалиях XIV–XV вв. Географически колыбель современной российской государственности – Великорусский Северо-Восток – была расположена на наибольшем удалении от основных цивилизационных центров Евразии, где – от Западной Европы, Восточной и Южной Азии – кипела междоусобная борьба народов в разных ее проявлениях. Первоначальное расширение российской территориальной базы происходило вне пространства, куда распространялись силовые возможности ведущих держав, возникших в этих центрах. На западе единственными представителями Европы, с которыми нам приходилось иметь дело, были немецкие рыцари в Прибалтике, возможности которых не шли ни в какое сравнение с феодальными королевствами Западной Европы. Благодаря географии Россия соприкоснулась с «большой» Европой только после того, как сама приобрела значительные масштабы и возможности. Однако и после того, как при Иване III Русское государство начало становиться частью европейской политики, ему еще долго не пришлось иметь дело с самыми мощными державами Запада – Англией, Францией или Испанией.

По своему географическому положению Русское государство достаточно долго не сталкивалось с «вечными» противниками: все его грозные на первых порах соседи оказались стратегически слабы, не смогли создать крепкую государственность в самый решающий период истории, и никто из них не сохранился до настоящего времени. На Западе противником была Литва, глубоко периферийная для остальной Европы, на Востоке – неуклонно слабеющая и обреченная в исторической перспективе Орда. Поэтому первые дипломатические контакты с ближайшими могущественными державами – Священной Римской империей и империей Османов – устанавливаются только при Иване III, т. е. в конце XV в., когда сама Русь вошла в завершающий этап формирования единого государства и приобрела значительные территориальные масштабы.

Так что именно с географическим положением Русского государства связано то, что его участие в европейских или азиатских делах стало продуктом самостоятельного развития, а не объективных факторов, которые могли бы сделать это необходимостью. И, другими словами, Россия вступила в отношения с Западной Европой или Турцией потому, что этого требовали ее возросшие амбиции, а не будучи к этому вынужденной их давлением. В этом отношении она оказалась в более выигрышном положении, чем Китай или Индия, которые подверглись в XVIII–XIX вв. агрессии со стороны европейцев, будучи к этому совершенно не готовыми. Отметим, впрочем, что единственным соседом русских земель в первоначальный период формирования единого государства, с которым пришлось взаимодействовать не по своей воле, была Золотая Орда. В свою очередь, интенсивные отношения с Литвой, германским орденом в Прибалтике или Швецией стали продуктом становления и территориального расширения самой России.

В этом основное отличие России от крупных государств Европы, где в силу географии формирование государств в современных пределах было органически связано с процессами в их ближайшем окружении. На ранних этапах истории Россия также испытывала влияние соседей – Золотой Орды и Русско-Литовского, а затем Польско-литовского государства. Однако еще большее значение имели отношения между самими русскими землями-княжениями, сохранившимися после ордынского нашествия. При этом и в первом, и во втором случае окружение не сохранилось в качестве постоянного фактора российской внешней политики, а было поглощено Русским государством на протяжении нескольких сот лет территориальной экспансии. Позже упадок могущественных соседей обусловил то, что Россия, начав осваивать их прежние территории, «пришла» в Азию, а затем и в Европу, полностью сформировавшись в качестве суверенного государства в пределах проживания великорусского этноса в начале XVI в. К этому моменту Россия уже заполнила собой все доступное географическое пространство и включила в свой состав почти все народы, общение с которыми формировало ее исторический опыт внешней политики.

С точки зрения опыта участия России в международных делах это значит, что в силу географии страна появляется на европейском театре силовой политики уже состоявшимся государством, для которого европейский порядок был не фактором выживания, а источником человеческих, экономических и технологических ресурсов. Приобретение их на протяжении XVII–XVIII вв. привело Россию в большую европейскую политику, но даже самый решительный шаг по преодолению географии – перенос столицы на берега Балтийского моря – не смог существенно смягчить последствия удаленного положения и производного от него восприятия интересов. Не случайно такой яркий представитель исторической науки, как Доминик Ливен, объединяет культуру и географию в единый комплекс факторов, предопределивших наши отношения с Западом, «средневековое византийское наследие и географическое положение» для того, чтобы объяснить, почему Россия «никогда не впишется полностью в европейскую схему»[156].

В силу своего географического положения Россия ощутила необходимость взаимодействия с угрозой, исходящей с Запада, практически одновременно с тем, когда столкнулась с восточными вызовами своему выживанию. Но вплоть до XVIII в. она никогда не была настолько близка к своим могущественным противникам в Западной Европе, чтобы отношения с ними стали важнейшим фактором ее развития и внешней политики. География российской государственности на самом важном – первоначальном отрезке ее истории с центром в Москве, наряду с приверженностью православию, гарантировала все наше последующее участие в международной политике с позиций самостоятельной, осознающей свою уникальность державы.

Географическое положение Москвы среди других русских земель-княжений стало одновременно важным фактором ее достижений во внутриполитической борьбе за лидерство, геополитическим преимуществом в отношениях с иноземными противниками и, наконец, твердой основой национального взгляда на геополитику. Поэтому один из наиболее важных вопросов, который мы задаем, стремясь понять природу российской государственности и нашей внешнеполитической культуры: откуда взялась сила Москвы? Какие уникальные особенности размещения московского княжества на общем пространстве великорусского междуречья Волги и Оки создали условия для того, чтобы сформировать человеческий и хозяйственный потенциал, позволивший объединить все Русские земли, а затем распространиться на колоссальные пространства Евразии? Что в этих особенностях географии стало наиболее важным для восприятия московскими правителями такого понятия, как геополитика, и что легло в основу связанных с ней особенностей русской внешнеполитической культуры?

Некоторыми из этих вопросов задается в начале прошлого века выдающийся русский историк и географ М. К. Любавский в своей книге «Образование основной государственной территории Великорусской народности», которая и сейчас остается одной из немногих книг о российской истории, написанных с точки зрения историко-политической географии[157]. Суммируя свои теоретические построения в другой работе, он же отмечает: «Благодаря своему многолюдству Московское княжество сделалось самой крупной политической силой, которая понемногу и начала дело собирания северо-восточной Руси под своей властью. Так, вследствие сгущения населения в известном районе Ростово-Суздальской области, произведенного натиском татар, образовалось государственное ядро, которому суждено было вобрать в себя постепенно княжества и земли северо-восточной Руси и вырасти в обширное и могущественное Московское государство»[158].

Мы видим, таким образом, как географическое положение первоначально небольшого княжества существенным образом повлияло на приобретение им в течение достаточно короткого времени основных ресурсов, необходимых для победы во внутриполитической борьбе и консолидации русских земель в отношениях с соседями. Понятно, что только география не могла бы произвести такого эффекта: она влияла в сочетании с другими факторами, которые мы рассмотрим в следующих главах этой книги. Но именно расположение, как согласны историки, стало особенно важным фактором на первоначальном этапе, когда наиболее интенсивные потоки населения Южной и Юго-Западной Руси, а также других приграничных с Ордой земель направлялись в этот глухой угол Русского Северо-Востока, а не в даже более выгодно расположенную Тверь. Тем более что удачное военно-стратегическое положение Москвы оказалось решающим фактором именно в силу общего исторического контекста, для которого самое важное значение имел потенциал той или иной русской земли-княжения в деле консолидации военных ресурсов и объединения в своих руках внешнеполитических отношений всей Великороссии. Другими словами, география Москвы была наиболее благоприятной для решения задач будущего единого государства.

Русский историк второй половины XIX в. Д. И. Иловайский начинает свой труд о политической истории образования единого Русского государства такой характеристикой: «Почти в самой середине Восточно-Европейской равнины, в отлогой котловине, лежит город Москва, с именем которого неразрывно связано понятие о средоточии великорусского племени и русской государственности»[159]. Московское княжение находилось на стыке нескольких экономических артерий, связывавших отдельные земли русского Северо-Востока, а также лежащих на Западе Новгородской, Смоленской и Псковской земель. Иловайский пишет, в частности, что «положение на границе нескольких волоков с одним из важнейших водяных путей очень рано сделало Москву узлом перекрещивающихся торных дорог, по которым ходили и русские князья со своими дружинами, и русские торговцы со своими товарами»[160]. Мы видим, что торгово-экономические преимущества здесь достаточно рано сочетаются с общестратегическими – Москва может выступать в качестве центра накопления ресурсов, который достаточно удален от границ, обеспечен транспортными артериями и при этом не находится на отшибе по отношению к другим русским землям-княжениям. А. Е. Пресняков отмечает, что такое сочетание факторов географии определило «значение московского перекрестка – прежде всего стратегическое»[161], как естественного сердца Русской земли, через которое проходят все ее кровеносные артерии.

Скорость первоначального накопления Москвой демографических ресурсов оказалась внушительной благодаря угрозе, с которой сталкивались русские земли во второй половине XIII – начале XIV столетия. «После нашествия Батыя и под влиянием последующих походов монголо-татар начался переход населения с востока и центра Суздальщины на ее более безопасные в военном отношении западные окраины: Тверь и Москву. Тем самым вскрывалась причина быстрого усиления не только Московского, но и Тверского княжества, уже в последней трети XIII в. начавших играть крупную политическую роль на русском Северо-Востоке. Один и тот же демографический фактор привел к появлению и развитию двух новых, неизвестных в домонгольский период северо-восточных русских княжеств, образовавшихся на пограничье старой Суздальщины. География политических центров на Северо-Востоке изменилась. Это предопределило ту территориальную основу, которая в дальнейшем стала базой объединения страны»[162].

Таким образом, благоприятное положение Москвы и Твери выделило их с самого начала как главные потенциальные центры русского объединения, ставшего неосознанной необходимостью после монгольского нашествия 1237–1241 гг. Их географическое положение было наиболее благоприятным с точки зрения безопасности населения и возможностей для его хозяйственной деятельности. Сюда стекалось население с других, более опасных направлений Северо-Восточной и Южной Руси. При известной рачительности и расчетливости московских князей из рода Даниила Александровича ресурсная база их власти постоянно возрастала в наибольшей безопасности от тех соседей, которые могли бы существенно ей навредить.

Но дело было не только в силе: Тверь была не менее сильна в одно время и расположена на важнейшем торговом пути, но только этого оказалось недостаточно. Не только Москва в первые несколько десятилетий после внешнеполитического кризиса середины века получала выгоды от своего положения. Современный историк отмечает: «происходит объективный процесс изменения территориальной основы консолидации северо-восточных княжеств. Выгоды географического положения Твери, Костромы, Городца и Москвы, явившиеся результатом демографических изменений в Северо-Восточной Руси, вызванных монголо-татарским игом, несомненно, благоприятствовали тому, что именно эти города в противовес всем остальным смогли успешно претендовать на роль того центра, вокруг которого в будущем смогла бы объединиться вся Северо-Восточная Русь»[163]. Играли важную роль факторы, возникающие от сочетания объективного положения Москвы и его внешнеполитических последствий.

Регион Москвы был отделен от соседей Руси другими землями-княжениями. Вплоть до присоединения Нижнего Новгорода в 1396 г. при великом князе Василии Дмитриевиче собственные владения московских князей не соприкасались напрямую ни с одной из иных этнообщественных систем. На Юго-Востоке роль своего рода «буфера» выполняло Великое княжение Рязанское, правители которого часто занимали двойственную позицию в отношениях Руси с ордынским и литовским государствами. Однако за редкими исключениями, когда рязанские князья вступали с Ордой в прямой союз (1408), некоторая удаленность московских границ от степи давала время для сосредоточения сил или принятия необходимого дипломатического решения. На востоке Москву закрывали обширные территории Суздальско-Нижегородской земли, а к северо-западу расположилось Тверское великое княжество. Смоленская земля до своего перехода под власть Польско-Литовского государства сохраняла положение «буфера» на западе.

При этом, как отмечает А. Е. Пресняков, «повторные татарские нахождения сбивали население Суздальской земли в этом направлении в течение всей второй половины XIII века»[164], а в действительности – намного более продолжительное время. Население русских земель – ее кровь – не утекало неизвестно куда и не растворялось в чужеземной массе, как это происходило в южных и западных землях Руси. Оно скапливалось в сердце Северо-Востока для того, чтобы, собрав силы, вернуться на свои прежние территории и расширить пределы новой государственности вплоть до Тихого океана. В условиях постоянных ордынских нападений и литовской угрозы территория Великого княжения Московского в XIII–XIV вв. становится резервуаром, в котором собираются со всех сторон человеческие, духовные и материальные ресурсы. Не случайно одним из наиболее распространенных объяснений русского способа думать о внешней политике является сравнение с морским приливом, который отступает и возвращается, когда для этого накоплены силы и возникают благоприятные возможности.

Отсутствие в случае Москвы непосредственной «приграничности» – прямого соседства с государственными образованиями, не относящимися к Великороссии, имело и большое дипломатическое значение: отношения ни с одним из соседей русских земель не имели для Москвы приоритетного характера, как это было в случае с Рязанской землей (Орда), Новгородом (Ливония, Литва и шведы) или Тверью (Литва). Власть московских князей не должна была связывать свое выживание с особыми отношениями с кем-либо из внешних соседей. Другими словами, Москва могла смотреть на противников Руси с точки зрения дипломатии в гораздо большей степени, чем Тверь, оба Новгорода или Рязань. В тех ситуациях, когда другие крупные земли-княжения должны были делать выбор в пользу сравнительно более близких отношений с одной из внешних сил – Рязань и Нижний Новгород теснее общались с Ордой и больше учитывали ее интересы, Тверь достаточно скоро начала клониться к Литве, а Новгород Великий учитывал предпочтения своих ганзейских партнеров, – Москва могла вести более взвешенную внешнюю политику. Для великих Московских князей все эти направления были равнозначными в силу одинаковой географической удаленности, хотя время от времени каждое из них либо представляло наибольшую угрозу, либо открывало новые возможности.

Здесь мы переходим от того, как география способствовала успеху Москвы в решении вопросов внутренней и внешней политики русских земель, к вопросу о ее влиянии на нашу стратегическую культуру. Доминик Ливен пишет в одной из своих работ: «Российская государственность и российская политическая идентичность обязаны своим происхождением московской ветви династии Рюриковичей, созданному ими государству, аристократическим родам, господствовавшим в нем на протяжении веков, и территориям, над которыми они властвовали»[165]. В ходе последующего исторического процесса именно московский стиль внешней политики становится постепенно общерусским, а накопленный опыт размышлений о том, как строить отношения с соседями, закладывает основу нашей стратегической культуры.

И в этом смысле мы можем выделить три сюжета, где география наиболее серьезно сказалась на нашем способе думать о внешней политике. Во-первых, первоначальное отсутствие у московской дипломатии необходимости определять одно из географических направлений в качестве наиболее приоритетного сформировало фундамент для ориентации русской внешней политики сразу на несколько географических направлений. Каждое из них оценивалось не с точки зрения выживания, а исходя из того, какую пользу или вред могло принести на конкретном историческом отрезке. Предельно рациональное отношение к своим связям с иноземными государствами является важной отличительной чертой российской внешней политики, которой совершенно не свойственна восточноевропейская экзальтация по поводу «цивилизационного выбора» или азиатское восприятие географии как судьбы, суровые удары которой нужно стоически выдерживать. Для России, возникшей на открытых и хорошо приспособленных для экспансии пространствах, география – это возможность, а не предопределенность.

Во-вторых, русская стратегическая культура никогда не была направлена на сохранение или удержание территорий – она относилась к ним весьма инструментально и гибко в той степени, в какой это сохраняло условия для выживания государственности. Значительные пространства Русского Северо-Востока, достаточно скоро оказавшиеся в распоряжении «стратегического маневра» великих Московских князей, позволяли им всегда делать рациональный выбор между сражением и благоразумным отступлением. Наличие такого выбора способствовало развитию творческого отношения к решению внешнеполитических задач и вело к тому, что наиболее решительные действия, такие, как великий поход Дмитрия Донского на границу степей в 1380 г., предпринимались именно тогда, когда в них была настоящая необходимость, но не под давлением.

В-третьих, отсутствие физической необходимости во внешнем цивилизационном ориентире дополнительно усиливало самоценность российского государства – основу его моральной устойчивости в периоды кризисов и уверенности в себе, когда нам сопутствовали успехи. Сохранению непрерывности в стратегическом поведении способствовало то, что Россия и в последующие века сравнительно равномерно распространялась в трех направлениях (Северо-Восточном, Юго-Восточном и Западном), нигде не создавая условий для того, чтобы отдавать предпочтение одному из внешних партнеров. Однако до начала процесса расширения пределов российского государства в конце XV– начале XVI в. русским землям и их будущему центру в Москве еще предстояло пройти через самые суровые испытания.

Известные нам из предыдущих глав исторические и географические обстоятельства начала формирования единого государства с центром в Москве определили его природу. Это государство стало, в первую очередь, военной организацией русского народа, возникшей в уникальных условиях, когда угроза его существованию со стороны могущественных внешних сил стала важнейшей причиной объединения. Настолько серьезной, что оказалось намного более могущественным фактором, чем изначально неблагоприятные географические обстоятельства расселения и связанная с ними склонность к локализации хозяйственного и политического взаимодействия. Так что именно в случае России идея о том, что первостепенной задачей любой государственности является обеспечение физического выживания населения перед лицом внешних угроз, приняла наиболее совершенную форму.

Как писал в первой половине XIX в. политический философ К. С. Аксаков, в новых условиях «земля Русская поручила свою защиту государству»[166]. В этой главе мы попытаемся раскрыть эту природу «вооруженной Великороссии» и понять, какие привычки и ценности эпохи продолжают и сейчас занимать центральное место в русской внешнеполитической культуре. Все они возникли не на пустом месте, а в ходе взаимодействия с сильными и опасными соседями. Эти соседи – Золотая Орда, Литва, а потом Польско-Литовское государство, ливонцы и шведы – не могли повлиять на внутреннее развитие русского государства и эволюцию его основных институтов (княжеская власть и община). Но своим присутствием они требовали выработки определенных устойчивых свойств внешнеполитического поведения. Консолидируясь вокруг Москвы, русский народ адаптировался к новым условиям, приобретал особенности, присущие нам и по прошествии многих столетий.

Определение Русского государства как «вооруженной Великороссии» впервые предложил более 100 лет тому назад выдающийся русский историк второй половины XIX – начала XX в. В. О. Ключевский[167]. Как мы увидим далее, именно оно наиболее емко отражает политический смысл объединения русских земель в XIV–XV вв. Но также легко может ввести в заблуждение, которому нередко поддавались даже искушенные наблюдатели: т. е. привести к мысли о том, что всеми своими победами мы обязаны силе оружия. Это не так, ибо в России, как мало где еще, военная сила всегда была подчинена внешней политике и дипломатии, а стратегия является производной от политики. Здесь мы оказались наиболее достойными наследниками византийской традиции, отрицавшей войну ради войны, а обращавшейся к этому драматическому способу решения противоречий только в широком политическом контексте[168]. Политика и военная деятельность в русской истории всегда были взаимосвязаны, дополняли друг друга, но никогда чисто военные цели и задачи не становились доминирующими по отношению к политической целесообразности применительно к конкретному моменту. Такой была внешняя политика первых московских князей (Даниила Александровича и его потомков), такой наша внешняя политика остается сейчас.

Другими словами, в России с эпохи становления государственности в новом географическом очаге Волго-Окского междуречья война была одним из равных по своему значению другим, но неохотно применявшимся инструментом достижения целей, который всегда имел общеполитический характер. Далее мы увидим это на примере длительных усилий великих московских князей Василия II Васильевича (Темного) и Ивана III Васильевича по присоединению Новгорода: политические соглашения сменялись военными походами, на смену которым приходили новые соглашения, а вслед за ними были другие экспедиции, и так, шаг за шагом, без отчаянных сверхусилий, самый богатый русский город стал к концу XV в. частью единого государства. Наиболее решительные победы на поле боя, такие, как битва на Шелони в 1471 г., не означали прекращения попыток договориться с новгородцами, убедив их в необходимости признания власти Москвы[169]. Даже в самые напряженные периоды внешнеполитической истории, как это было в момент появления в русских пределах несметных армий Тамерлана в 1395 г., московские великие князья были готовы к вооруженной борьбе, но никогда не считали ее первым средством. Соответственно, и военное планирование, и стратегические соображения играли вспомогательную роль по отношению к более широким политическим замыслам или интуитивным оценкам своего стратегического положения.

Было бы это иначе, история российского могущества оказалась бы настолько же непродолжительной, как это произошло с Германией, Францией или Японией. Эти три выдающихся народа обязаны своими максимальными успехами на мировой арене колоссальному напряжению военных усилий, когда на карту было поставлено все, включая судьбу государства. Поэтому их поражения в столкновении с более могущественными противниками привели к перенапряжению, упадку и, в конечном итоге, утрате полноценного суверенитета в середине прошлого века. Более близким к российскому является традиционный подход Великобритании и США, которым уникальное географическое положение позволяло ставить военные усилия на службу широким дипломатическим приоритетам, а также Китая, масштабы которого всегда позволяли рассчитывать, что даже успешный противник будет просто поглощен огромной китайской цивилизацией. Однако Россия единственная привыкла подчинять войну политике, находясь, в отличие от англосаксов, в достаточно неблагоприятных геополитических условиях и располагая незначительным населением, подобно тому, как это делали византийцы, зажатые на протяжении 1000 лет между варварской Европой и могущественным Востоком. Но если Византия на протяжении почти всей своей истории постепенно сжималась, подмываемая по своим «берегам» все новыми вражескими нашествиями, то русское государство остается похожим на океан, отступающий во время отлива и вновь возвращающий себе прибрежные территории.

Для России военные успехи и поражения были всегда только частью отношений с другими народами, более длительных, чем даже самые масштабные конфликты. Военная сила с самого начала стала одним из инструментов убеждения и использовалась в строгой зависимости от того, как в Москве оценивали общую ситуацию. Легендарная умеренность Ивана III в деле обращения к силе спровоцировала некоторых авторов заподозрить его в робости, однако это было не более чем воплощением опыта, накопленного за 200 лет военной истории Великороссии до того, как ее сила стала фактом европейской международной политики. Даже Великая Северная война (1700–1721), ради которой Петру Первому пришлось «Россию поднять на дыбы», не принесла с собой смертельно опасного перенапряжения всех государственных усилий. Отчасти это связано с геополитическими причинами. Так, во время напряженной Ливонской войны во второй половине XVI в. Русское государство должно было концентрировать значительные силы на южном направлении, где постоянной была угроза из Крыма, а также способствовать продвижению в Сибири. Такие же задачи Москва решала и веком позже, когда борьба с Польшей за Левобережную Украину и Киев сопровождалась укреплением позиций на границах степной зоны от Каспия до Алтая.

Готовность к сражению в случае, если обстоятельства не позволяют его избежать, никогда не означает в России стремления лезть в драку и решать любые задачи по принципу «если у вас в руках молоток, то каждая проблема – это гвоздь». Медленная и «тягучая» русская внешняя политика, бесконечное «отрубание хвоста по частям» являются ментальными отпечатками изначальной нужды экономить свои крайне ограниченные силы (людей в распоряжении московских князей всегда было мало), и если не избегать сражения вовсе, то вести его в несколько заходов. Так Василий II Темный ходил на Новгород, сын его Иван III отвоевывал у Литвы западнорусские земли, а Василий III три раза приступал к осаде Смоленска в начале XVI в. Каждый раз военное усилие становилось частью более широкой дипломатической кампании, преисполненной стремления избежать кровопролития, но неуклонно добиться своих политических целей. Каждый раз решимость в войне сопровождалась как будто нерешительностью в ее частных проявлениях – ведь каждый поворот военных событий давал надежду на мирное решение, а человеческие и другие ресурсы России всегда были на вес золота.

Первые 200 лет развития Русской земли, когда важнейшая роль в осуществлении внешнеполитических связей все больше исполнялась правителями Москвы, представляют собой неустанную борьбу на три фронта: против Орды, Литвы и агрессивных соседей на Балтике – Ливонского ордена и королевства Швеция. В ходе этой борьбы князья «дома Ивана Калиты» – потомки Александра Невского – неуклонно расширяли пределы своей власти при поддержке крепнущей городской общины Москвы. Хотя иногда, как это было в середине правления Василия I Дмитриевича (1371–1425), их держава оказывалась на грани поглощения более успешным соперником. Несколько серьезных противников одновременно, постоянная угроза войны с каждым из них формировали стиль внешней политики, сочетающий дерзость и способность склониться в условиях, когда добиться успеха было невозможно. Однако согласие с фактом своей слабости никогда не было основанием признать торжество противника и перейти в его власть. Сила неприятеля не становилась причиной того, чтобы согласиться с легитимностью его притязаний. Это стало за первые столетия мировоззренческим фундаментом того, что у других народов называется «большой стратегией». Практическую основу его заложили больше 250 лет противостояния такому могущественному противнику, как Золотая Орда, в отношениях с которым был приобретен наиболее значительный опыт жесткого и последовательного военно-политического маневрирования.

В сущности, каждое государство ориентировано на создание и распределение общественных благ, из которых основными являются безопасность и благосостояние. Первое означает свободу граждан от внешних вызовов и угроз их физическому существованию, второе необходимо для поддержания внутренней гармонии в обществе, его развития и процветания в тех пределах, которые являются возможными. Великие цивилизации Востока – китайская и индийская – представляют собой примеры государственности, основной целью которых является благосостояние: следствием его является внутренний гражданский мир. Там государство создается и функционирует для управления огромной массой людей, распределения необходимых ресурсов и организации коллективной хозяйственной деятельности. Поэтому настолько глубокой и важной в Китае является традиция государственной администрации – чиновничества как сообщества образованных людей, отвечающих за управление именно хозяйственной деятельностью.

То же самое можно сказать об англосаксонской цивилизации, в силу географического фактора всегда находившейся (Британии или США) в положении сравнительно гарантированной безопасности. Задача их правителей состоит в защите граждан друг от друга. А поскольку своей земли у них было мало, то и в создании условий обогащения за счет других народов. Земледельческие цивилизации Среднего Востока нуждались в государстве для распределения основного ресурса – воды, без которой была невозможна базовая хозяйственная деятельность, внутренний мир и спокойствие. В континентальной Европе задачей государства было поддержание мира между подданными и реализация их экономических интересов в отношениях с соседями. В условиях ограниченной территории это всегда выливалось в необходимость агрессивных войн за территорию и ресурсы. Европейская политическая цивилизация со времен античной Греции – это цивилизация войны, и не случайно история войн стала основным предметом для первых авторов – Геродота и Фукидида.

Мы видели в предыдущей главе, что пространственное размещение русского народа само по себе никогда не создавало стимулов для сильной государственности или нужды в ней как завоевателе новых территорий для растущего населения. Здесь не нужно было распределять ценные ресурсы – вода и дерево всегда были в избытке, как и пригодная для обработки земля. Основные культуры также не требовали коллективных усилий, сравнимых с тем, что нужно для, например, рисоводства. Тем более что убожество почвы постоянно толкало русского человека на свои «географические открытия», простор для которых был не ограничен ничем, кроме угрозы со стороны иноземцев. Поэтому для формирования русской государственности основным стимулом стало именно наличие агрессивных соседей, а из двух общественных благ всегда доминировала безопасность.

Более того, именно безопасность была тем, ради чего, собственно говоря, русскому человеку государство – «пастырь добрый, который жизнь свою отдает за овец», согласно определению епископа Вассиана в его послании Ивану III на Угру (1480) – только и требовалось. Все остальное он мог, да и сейчас может, сам с опорой на семью, ближайших родственников и друзей, небольшую общину, в конце концов. Тем более что география и ландшафт, как мы видели, только способствовали обособлению. Что, собственно говоря, народ и стремился делать вплоть до того момента, когда трагические последствия продолжения этой практики стали очевидны и последовала «божья кара» в виде батыевых полчищ. Теперь выхода не оставалось: в отличие от кочевых народов Великой степи русский человек является оседлым земледельцем.

Поэтому он не мог рассчитывать на то, чтобы просто уйти от опасности на новое кочевье за тысячи километров от места своего основного первоначального поселения. Именно из необходимости, а не естественных предпосылок хозяйственного или социального характера, вырастает функция государственности в России как военной организации русского народа. Парадокс нашей истории состоит в том, что функция обороны государства от внешних угроз в России должна была защищать своего создателя, где бы он ни находился, что вело, в конечном итоге, к расширению географических пределов государства. Исторически заложенное в русском человеке стремление к освоению новых земель вело к тому, что движение в заволжские земли и далее на Северо-Восток продолжалось даже в самые сложные годы татарской угрозы.

Л. Н. Гумилев в одном из своих трудов не случайно отмечает, что «ключевым периодом для понимания отечественной исторической судьбы является трехвековой период XIII–XV веков, когда русская действительность формировалась как результат наложения двух разных процессов этногенеза. Финальная фаза этногенеза Киевской Руси сочеталась с начальным, инкубационным периодом будущей России, и это сочетание придало столь трагическую окраску временам Александра Невского, Дмитрия Донского и Василия Темного»[170]. Далее мы увидим, как внешнеполитические события со второй половины XIII и до конца XV в. определили природу русского государства как военной организации населяющего его народа.

У этой природы три составляющие. Во-первых, самоидентификация государства (и государя) как защитника своей «паствы», но никогда не ее мудрого управляющего, как это принято в азиатских цивилизациях, или Левиафана, принуждающего к исполнению правил, как это было в Европе. Во-вторых, русская стратегическая культура полного подчинения войны политическим целям и обусловленный этим «оперативный кодекс» поведения в конкретной внешнеполитической ситуации. В-третьих, специфический «московский» способ ведения войны, уж коли убедить противника иными средствами оказалось на коротком отрезке невозможно.

Эти три составляющие природы «вооруженной Великороссии» стали продуктом внешнеполитического опыта, накопленного за 200 лет одновременно со становлением единой государственности в ходе конкуренции и сотрудничества русских земель-княжений. Среди них наиболее важное значение имели Москва, Тверь, Рязань и Нижний Новгород, взаимные отношения которых «определили дальнейший ход политической жизни Великороссии»[171]. А решающим с точки зрения как внутренней, так и внешней политики событием стала, конечно, победа на Куликовом поле в 1380 г., куда «пришли владимирцы, москвичи, белозерцы, ростовчане, суздальцы… а вернулись – русские»[172]. Сложно найти более точную, чем у Л. Н. Гумилева, характеристику смысла этого сражения, а тем более – масштабов взаимной связанности в России вопросов внутренней и внешней политики.

В сражении с войском темника Мамая эти многочисленные представители самостоятельных земель-княжений и городских общин обрели наконец-то подлинный смысл своего единства как народа. И не случайно, что такой шаг к объединению был сделан в борьбе с самым грозным в военном отношении противником Русской земли на протяжении всего интересующего нас периода – Золотой Ордой, силы которой представляли постоянную угрозу существованию русского человека вплоть до «стояния на Угре», т. е. последнего прямого противостояния, в 1480 г.

При этом на определенном важном этапе достаточно серьезным и опасным соседом и конкурентом становится Литва, в течение почти 100 лет (с первой половины XIV до первой четверти XV в.) демонстрировавшая способность перехватить у Русского государства с центром в Москве его основную функцию поставщика безопасности для остальных русских земель. Историк Д. И. Иловайский пишет, что расширению пределов Литвы в середине и второй половине XIV в. «много помогало стремление русских областей избавиться от татарского ига, которому они предпочитали сравнительно более легкое литовское господство»[173]. Другими словами, к середине XIV столетия, т. е. когда уже определился, в целом, московский центр объединения «вооруженной Великороссии», появляется противник, одинаково привлекательный для части русских земель с точки зрения ордынских отношений и обладающий значительным демографическим потенциалом.

Современный историк отмечает: «Собрав под своей властью к концу XIV столетия едва ли не половину Киевской Руси, правители Литвы столь же обоснованно, как и московские Даниловичи, могли претендовать на роль „собирателей Русской земли“. На это указывало и официальное название государства – Великое княжество Литовское и Русское»[174]. Можно предположить, что такое глобальное суждение является излишне обобщающим: вряд ли литовские князья, как и их московские противники, ставили перед собой настолько стратегические задачи. И те и другие просто увеличивали размеры своего могущества, совершенно не задумываясь о настолько масштабных целях. Однако в конкретном историческом контексте их деятельность, конечно, означала движение к тому, чтобы в Восточной Европе появилось более могущественная держава. Что в этом смысле действительно было конкуренцией за будущее всей Русской земли.

Нужно учитывать одновременно, что противостояние Москвы и Литвы происходило в рамках общей этнообщественной системы, в которой отсутствовало четкое разделение культурных, политических и хозяйственных основ общества. В отличие от столкновения с татаро-монголами, где «в соприкосновение пришли не только экономические, социальные и политические системы, не только кочевнический и оседлый миры, но и мировоззренческие системы: идеологические и ментальные»[175]. Рассматривая русско-ордынское взаимодействие, мы находим большое количество «нестыковок» на базовом культурном уровне, которые нередко становились причиной конфликтов или трагедий, включая гибель в Орде представителей русских княжеских домов. Можно предположить, что здесь ситуация начинает меняться после принятия в 1313 г. ислама в качестве главенствующей религии Золотой Орды при хане Узбеке.

Новая авраамическая религия татар происходила из одного духовного источника с русским Православием, что, вероятно, сократило мировоззренческую дистанцию между двумя народами. Тогда как в случае с русско-литовскими противоречиями этих ментальных различий не было изначально, что в наибольшей степени приближало их к типично средневековым взаимодействиям между государственными образованиями. Не случайно уже поздний летописец начала XV в., ведя рассказ о причинах успеха нашествия на Русь темника Едигея в 1408 г., указывает, что причина тому – «рознь между князьями». Для него великорусский Василий Дмитриевич и великий князь литовский Витовт – государственные деятели одной политической природы. При этом военные возможности Литвы никогда, судя по всему, не были преобладающими и решительных побед над Москвой в прямом столкновении она не одерживала.

Во-многом именно поэтому условная «литовская проблема» никогда не занимала такого места в отечественной историографии, которое делало бы ее сопоставимой с «монгольским вопросом». Есть несколько причин того, почему мы не видим это направление международных отношений «вооруженной Великороссии» в период ее становления, как особо значимое для развития русской государственности (и внешнеполитической культуры). Во-первых, в момент зарождения российской исторической науки само бывшее литовское государство уже на протяжении достаточно длительного времени было сначала интегрировано в Польшу и подвергнуто значительной культурной ассимиляции, а затем стало вместе с большей частью польских земель частью Российской империи в ходе разделов 1772, 1793 и 1795 гг. Во-вторых, уже упомянутая культурная близость с Литвой не создает простора для построения схем, направленных на доказательство той или иной формы уникальности русских общественных институтов. Это, однако, не помешало тому, что дискуссия об отношениях Москвы с Литвой испытала на определенном этапе воздействие «романтических» концепций второй половины XIX в.: попыток перенести на удаленную от нас эпоху категории современности.

Крупный внешнеполитический провал Литвы посередине правления великого князя Витовта (поражение от татар на р. Ворскле в августе 1399 г.) в исполнении такой масштабной задачи не означал отказа от хищнических устремлений, хотя оставшиеся несколько десятилетий они реализовывались уже «по наклонной». Тем более в условиях нарастающего поглощения самой Литвы польским государством Ягайло и его наследниками, что привело ко все более четкому цивилизационному разграничению между Русью и Литвой. Постепенно, «благодаря католической ревности литовских государей, перешедших из православия, собственно литовское население великого княжества окончательно было закреплено католической церкви и польскому влиянию», и Литва начинает покидать русскую историческую сцену[176].

Самым слабым врагом Руси были соседи на Северо-Западе: шведские и германские агрессоры на берегах Балтийского моря. И мы увидим далее, с какой ленцой московские князья относились подчас к отражению этого вызова, даже когда он касался их исторически укорененных обязательств. Во всяком случае, после решительных побед Александра Невского в 1240–1242 гг. шведские и германские соседи уже не могли собрать силы, достаточные для того, чтобы серьезно угрожать русским землям. На всем протяжении последующих 250 лет шведское королевство только однажды – в середине XIV в. – предприняло попытку серьезно надавить на Новгород. Да и тогда, «несмотря на отсутствие помощи от великого князя и псковичей, Новгородское государство только собственными силами сумело отбить последнее в его истории крупное нашествие с Запада на русские земли»[177]. События 1348 г. оказались финалом сравнительно серьезных попыток шведской экспансии на Востоке, что, возможно, сослужило плохую службу и Великому Новгороду, впоследствии совершенно утратившему воинский дух.

Политическая целесообразность войны диктовала распределение сил, соотношение дипломатии и военных усилий. Борьба за независимость Русской земли шла на всех трех направлениях, но проявлялась везде по-разному. В отношениях с Литвой военная сила, за небольшими исключениями в эпоху родства великих князей Василия Дмитриевича и Витовта, доминировала и, как правило, давала результат. При этом, как пишет А. Е. Пресняков, «московско-литовская борьба неразрывно связана с собственной работой каждого из них над внутренним политическим строительством, что и делало эту борьбу тяжким, но неизбежным фактором их территориального и национального самоопределения»[178]. Другими словами, противостояние друг другу имело для Руси и Литвы одинаковое внутриполитическое значение, особенно в эпоху, пока литовские земли характеризовались значительным количеством православного русского населения. И едва ли кто предполагал, что именно литовский князь «Витовт окажется самым опасным соседом для Москвы, что он широко воспользуется родственными к ней отношениями в свою пользу и во вред Восточной Руси»[179].

Отношения с Ордой были всегда жестким противостоянием отличных по своей ментальности и мировоззрению общественных систем, чего не было в случае с Литвой. Но здесь преобладала дипломатия, а к военным способам решения проблемных ситуаций прибегали только в самом крайнем случае, когда все другие способы были исчерпаны. В каком-то смысле отношения с Ордой были проще – они зависели от внутреннего развития каждого из участников только в плане состояния его военных возможностей. Но здесь внешнеполитические успехи Москвы имели несколько меньшее значение для «собирания земель», т. е. внутреннего развития Руси, чем это было на литовском направлении. Другими словами, для русско-ордынских отношений война не была неизбежностью, сохраняла свой «дипломатический» характер в условиях даннической зависимости.

Последняя в силу своей природы, не предполагала вмешательства Орды во внутрирусские дела или серьезных попыток оторвать от Москвы территории для того, чтобы сделать их частью своего государства[180]. Что оказалось похожим в отношениях русских земель с обоими противниками – это довольно рано появившаяся традиция перехода на службу Москве литовских православных бояр и удельных князей, а также татарских царевичей. В первом случае это облегчалось этническим и религиозным единством, во втором – веротерпимостью русских и татар, прагматичным выбором великих московских князей, всегда ставивших реальные приобретения выше, чем религиозные или национальные предрассудки[181]. Это же отличало отношения на Балтике – там мы не знаем примеров перетекания человеческих ресурсов в обоих направлениях: религиозные противоречия оставались с самого начала важнейшим фактором, разделяющим русскую и западноевропейскую цивилизации.

На берегах Балтики соотношение силы и дипломатии было примерно равным и по своим объемам несопоставимым с первыми двумя «боевыми фронтами». Орденское государство в Ливонии было само по себе слабым в военном отношении, и для борьбы с ним, за редкими исключениями, хватало сил Новгорода и Пскова[182]. Швеция была сравнительно далеко, ее силы в соседней Финляндии и Карелии всегда оставались незначительными, а вовлеченность в европейские дела не оставляла ресурсов для серьезной экспансии на Востоке вплоть до начала XVII в[183]. В целом при общем доминировании политических способов достижения целей невозможно установить связь между природой отношений и главенствующим способом взаимодействия с Орденом и Швецией для формирующегося Русского государства. Антагонистические по своей сути отношения на Балтике допускали мирное разрешение споров, родственная близость с Литвой была важнейшей причиной жесткого противостояния, а цивилизационные различия с Ордой и борьба за избавление от даннической зависимости вполне допускали преобладание дипломатии и некоторого смирения перед татарской силой.

Итак, причиной создания единой русской государственности стала необходимость решения масштабной задачи выживания русского народа. Поэтому формирование внутреннего единства требовало повышенного внимания к достижению именно внешнеполитических целей – с помощью чего происходил в Русских землях процесс «доказательства» того, что единое государство действительно нужно. В результате, как отмечает историк, «процесс собирания власти протекал в теснейшей зависимости от внешних отношений Великороссии – под давлением потребностей ее самообороны», а «первым моментом решительного успеха в великокняжеской борьбе за усиление центральной политической власти явилось нарастание руководящей роли великих князей всея Руси в международных – боевых и мирных – отношениях Великороссии с соответственной перестройкой внутренней организации»[184].

По мере расширения пределов власти московских князей внутренняя и внешняя политика Руси переплетаются друг с другом настолько, что уже невозможно обнаружить грань между этими видами. И если в начале их диалектическое взаимодействие было обусловлено стратегической необходимостью обороны, то с середины XV в. русское государство начинает распространять свое влияние через «втягивание» в себя отдельных территорий своих прежде могущественных соседей. Пределы этого процесса определяет только столкновение с иными могущественными цивилизациями – на Западе это произошло во второй половине XVI в., на Востоке таких препятствий не находилось вплоть до появления русских на рубежах Китайской империи в конце XVII столетия.

Русские великокняжеские дома, которые могли добиваться успехов на внешнеполитическом поприще применительно к интересам не только своей земли-княжения, но и Руси в целом, достигали своей цели. Проигравшие в конкуренции постепенно вытеснялись с политической арены, их служилые люди переходили к Москве, а городские общины также делали свой прагматичный выбор. Историк отмечает, что «с участием горожан происходило присоединение Нижнего Новгорода к Москве в 1392 г. Тогда по звону колоколов „снидеся весь градъ“ и старейший боярин Василий Румянцев объявил о переходе бояр на службу московскому князю»[185]. Внутриполитическая борьба на Руси после монгольского нашествия становится менее хаотичной, чем это свойственно бесконечным раздорам XII – первой половины XIII в., но становится понятен ее фундаментальный смысл: «дело идет о том – быть государем всей Русской земли или слугой этого государя»[186].

Уже по поводу съезда князей во Владимире в 1296 г. С. М. Соловьев замечает: «Этих съездов княжеских нельзя смешивать с прежними съездами родственников: теперь князья являлись не как братья, но как отдельные независимые владельцы». Парадоксальным образом снижается ожесточенность и непримиримость конфликтов между землями-княжениями и стоящими за ними могущественными городскими общинами – того варварства, которое было им присуще до середины XIII в., практически не остается. Теперь мы редко встречаем примеры жестокого взаимного разорения крупных русских городов, как это произошло с Киевом во время княжеского конфликта в 1169 г. На этом фоне в первой четверти XIV в. окончательно определяется логика исторического процесса в русской внутриполитической жизни, когда из четырех великих княжеств – Московского, Нижегородского, Рязанского и Тверского – остаться во главе объединения всех русских земель могло только одно.

Сложное взаимодействие между ними и непростые отношения князей с городскими общинами – внутриполитическая жизнь Великороссии, организованная вокруг движения к цели ее обороны от внешних врагов и объединения[187]. Одновременно оформляется фактическое единство целей и практики внутренней и внешней политики в России, остающееся с нами и по сию пору: каждый из крупных великокняжеских домов должен был учитывать во внешних делах их влияние на свое положение во внутренней русской политике. Плохо было то, что по мере перетекания все новых жизненных сил в Москву другие крупные русские земли-княжения слабели и, оставаясь формально независимыми, все чаще обращались к иноземным соседям за гарантиями своего существования. Трагичны в этом отношении судьбы Твери и Великого Новгорода – крупных центров русской цивилизации, пришедших к середине XV в. в окончательный физический и моральный упадок[188].

Работа по строительству единой Великороссии не была произведена за короткое время. Как пишет Н. О. Ключевский, русское государство «складывалось тяжело и терпеливо. В продолжение 234 лет (1228–1462) Северная Русь вынесла 90 внутренних усобиц и до 160 внешних войн при частых поветриях, неурожаях и неисчислимых пожарах. Выросши среди внешних гроз и внутренних бед, быстро уничтожавших плоды многолетней кропотливой работы, оно чувствовало потребность в политическом сосредоточении своих неустроенных сил, в твердом государственном порядке, чтобы выйти из удельной неурядицы и татарского порабощения»[189]. Весь процесс первоначального развития Русского государства после разрушения в нем средневековых порядков, а особенно с того момента, как на сцене появляются Москва и ее княжеский дом (1272) и до завершения объединения основных русских земель при Иване III (1480-е гг.), представляет собой непрерывную и жесткую политическую борьбу, включавшую в себя внутреннее и внешнее измерения – объединение русских земель и их оборону от иноземных противников.

Отдельная важная для нашего понимания хода исторического процесса тема – это взаимодействие вопросов о возвышении Москвы и его причинах, с одной стороны, и причинах создания единого Великорусского государства, с другой. В наиболее острой форме его поставил Александр Пресняков, когда указал на «характерную для всей нашей историографии подмену вопроса об образовании Великорусского государства частным вопросом о „причинах возвышения Москвы“, с перечня которых обычно и начинается у нас история Московского государства»[190]. Автором этой «подмены» стал великий С. М. Соловьев, для которого на первом месте были не внешние связи Руси, которые он не считал до поры до времени значимым фактором, а внутренние процессы: в первую очередь конкуренция между крупными русскими землями-княжениями, как до, так и после драматических событий середины XIII в.

В таком случае, конечно, вопрос о причинах возвышения Москвы является важнейшим, для понимания сути того, как развивалась русская внутренняя политика. Однако после заочного спора С. М. Соловьева и А. Е. Преснякова оппонентами такого подхода стали те историки, кто придерживается концепции значительного внешнего влияния на развитие русской государственности, в первую очередь, конечно, монгольского. По сути, вся дискуссия о значении международных отношений русских земель на интересующем нас первоначальном этапе в судьбе единой государственности сводится к вопросу об иноземном влиянии, что, как представляется, совершенно ошибочно. Однако именно здесь и нужно избегать подмены главного менее существенным: для того чтобы понять содержание русской истории, мы должны думать не о том, кто и как повлиял на нас извне, а какие внутренние и международные отношения стали важнейшими для ее самостоятельного развития.

В дальнейшем двойственность по поводу соотношения вопросов о возвышении Москвы и объединении русских земель сохраняется во всей отечественной историографии. И обсуждение движущих сил формирования единого государства постоянно смешивается с дискуссией о причинах и факторах того, что именно Москва играла в данном процессе лидирующую роль, а ее князья смогли, в конечном итоге, стать общерусскими государями. Причины возвышения Москвы важны, поскольку они помогают нам лучше понять самостоятельную природу российской государственности, а также то, что способствует развитию в ней центростремительных процессов. Более того, повышенное внимание к ним помогает не увлекаться «обратной проекцией», при которой процессы, которые мы видим из сегодняшнего дня, представляются в качестве единственных двигателей исторического процесса в прошлом.

Однако было бы также ошибочно сводить все к обсуждению того, почему именно московская земля-княжение в результате стала объединителем Русской земли: и чтобы понять, на основе каких принципов развивалась Россия в будущем, нам важно видеть объемную картину самого важного для ее прошлого. Думается, что попытаться разрешить противоречие между одинаково значимыми вопросами – возвышением Москвы и образованием единого Русского государства – можно было бы, рассматривая нашу историю, как уже упомянутое выше диалектическое взаимодействие двух процессов: внутриполитического и внешнеполитического. И в этом смысле возвышение Москвы, как и сопровождавшая его конкурентная борьба между землями-княжениями, находились в центре внутриполитического развития, а объединение Руси в одно централизованное государство было прежде всего стержнем внешнеполитической жизни нашего народа. Строго говоря, здесь мы видим и одну из наиболее вероятных причин угасания Великого княжества Литовского и Русского – там разная этническая основа препятствовала возникновению действительно единой внутренней политики. И если поначалу это не было проблемой (этническое происхождение разных представителей военной аристократии Великого княжества Литовского и Русского не имело большого значения), то по мере становления литовского этноса отчуждение между ним и русскими подданными княжества становилось все более заметным.

Таким образом, на Русском Северо-Востоке возвышение одной из земель-княжений и формирование единого государства дополняли друг друга, стали частями одной истории, вместившей в себя одинаково значимые внешнеполитический и внутриполитический компоненты. Объяснение причины этого предлагает В. О. Ключевский, считавший, что «потребность (в единстве русских земель) и была новой, скрытой, но могущественной причиной успехов великого князя московского, присоединившейся к первоначальным и основным, какими были: экономические выгоды географического положения г. Москвы и Московского княжества, церковное значение, приобретенное Москвой при содействии того же условия, и согласованный с обстоятельствами времени образ действий московских князей, внушенный их генеалогическим положением»[191]. Москва имела свои субъективные преимущества, в том числе особенности отношений внутри княжеского дома: серьезный конфликт между его представителями возник впервые только в начале второй четверти XV в. Тогда конкурентов у нее внутри Руси уже не оставалось, поскольку Орда клонилась к упадку, а Литва утеряла после смерти Витовта энергию для восточной экспансии. Однако для того, чтобы эти преимущества «заиграли», было необходимо интегрировать московские интересы в стихийное общерусское движение к единству.

Современниками событий, за исключением таких персон, как Сергий Радонежский или митрополит Алексий [1292 (1305) – 1378], масштаб стоящих перед русским обществом задач вряд ли оценивался. И было бы непозволительной модернизацией считать, что московские или тверские князья в XIV – первой половине XV в. ставили перед собой непосредственно такие задачи. Однако даже без необходимости приписывать деятельности московских князей дома Даниловичей то, что ей не было свойственно, их борьба за власть была тактически направлена на укрепление позиций и положения московской городской общины среди русских земель, а стратегически – к достижению важнейшей внешнеполитической цели всей Руси. Мы не можем присваивать историческим деятелям идеи, которых у них, согласно источникам, не было. Однако преимущество наблюдения за фактами со столь дальней дистанции состоит в том, что понятной становится причинно-следственная связь происходивших в далекие века событий. И, как бы то ни было, важнейшим фактором развития в XIV–XV вв. русской внутренней и внешней политики стала концентрация в одних руках силы, достаточной для решения наиболее важных внешнеполитических задач – это имеет объективный характер и видно по масштабам того, как и на каких направлениях прирастала сила князей московского дома.

Процесс объединения боевых возможностей Великороссии запускается в момент окончательного угасания средневековых порядков при сыновьях Александра Невского: Андрее (1264–1304), Дмитрии (1250–1294) и Данииле (1263–1303). Их достаточно ожесточенные столкновения в 1281–1293 гг. стали преддверием будущей консолидации русских сил и определили расстановку позиций каждого из наиболее важных в последующие 150 лет земель-княжений. Самым значимым результатом этого противоборства, в котором участвовали и татарские отряды, стало достаточно быстрое угасание положения Владимира в качестве центра Северо-Западных земель. Древняя столица на Клязьме уходит в прошлое вместе с той Русью, которая не могла стать центром общего сопротивления ордынскому нашествию, и порядками, ей свойственными. Энергичные молодые конкуренты, среди которых на первые роли уже скоро выходят Москва и Тверь, – это уже действующие лица новой эпохи в истории российской государственности. Их значение определяется более выгодным географическим положением, активной политикой княжеских домов, позицией и проповедью Русской церкви.

В последующие десятилетия именно Москва и Тверь становятся главными соперниками за то, чтобы возглавить объективный процесс объединения. Начинается новый – объединительный – этап развития русской государственности: «Со смертью Андрея Александровича умерла целая эпоха. По-видимому, закончилась крайняя, свинцово-мрачная безнадежность, в которой русские правители как будто утратили всякие ориентиры. Завершилась эпоха хаоса, разъединенности, раздробленности, слабосильных стремлений, военной неподготовленности и беспомощности. Слабость Руси XIII столетия была вызвана не столько внешними факторами или так называемым татарским игом, сколько преступным консерватизмом, органически присущим правившим княжеским родам, вопиющей бездарностью большинства князей, их нежеланием и неспособностью изменить устаревший, трещавший по всем швам порядок»[192].

Со стороны Москвы наиболее решительные события в деле концентрации военных и экономических возможностей Великороссии приходятся на время правления младшего сына и внуков Александра Невского [великих князей Даниила Александровича и его сыновей – Юрия и Ивана (Калиты) Даниловичей], когда, «разрушая старые традиции, эта сила пошла против преобладавшего движения северной жизни к дроблению и начала „обратное дело“ собирания частей верхневолжской Руси в новое целое»[193]. К завершению деятельности Ивана Калиты московское княжение уже уверенно стоит на ногах, и два его сына – Семен Гордый и Иван Красный – завершают подготовительную работу, прежде чем передать дело в руки прославленного победой на Куликовом поле Дмитрия Донского. Период, связанный с именем этого правителя, ознаменован в нашей истории событиями противоречивыми: одной стороны, именно тогда была одержана первая крупная победа над силами Орды, а с другой, Москва подверглась в 1382 г. разорению войском Тохтамыша, от нашествия которого сам Великий князь скрылся в Костроме, и впервые возник серьезный конфликт между митрополитом и московским княжеским домом. Тогда заканчивается первый этап развития русской государственности в новых исторических и географических условиях, вслед за которым наступает переходный период испытаний, пришедшийся на правление в Москве Великого князя Василия I Дмитриевича [1371 (правит с 1389) – 1425].

Тверская земля-княжение становится опорой близких родственников Даниловичей (потомков Ярослава Ярославича – младшего брата Александра Невского). Самый известный из них – Михаил Ярославич (1271–1318), столкнувшийся с Москвой в прямом военном противостоянии 1317 г. и вскоре после этого мученически закончивший свои дни в Орде, будучи казненным по приказу хана Узбека. На первоначальном этапе географическое положение Твери, авторитет ее князей и сила городской общины позволяют этой земле-княжению вести политику, которая по прошествии столетий рассматривается историками как конкуренция с Москвой за лидерство. Сложно сказать, какие события стали высшей точкой этой конкуренции, однако уже в 1360-е гг. тверской великий князь Михаил Александрович (1333–1399) не строит своих военных планов без опоры на силы зятя – литовского князя Ольгерда (ок. 1296–1377).

На протяжении первых десятилетий новой русской государственности завершается то, что Джон Феннел определил как «кризис средневековой Руси», и создается материальная основа для ее полноценного возрождения в новых внешнеполитических условиях и с новыми силами. Формируется окончательно главный принцип «московской» стратегии – внешнеполитические достижения должны служить внутренним задачам (единству), политические цели развития государства преобладают над конкретным военным планированием и определяют использование военной силы. Войны ведутся уже не для славы князя или процветания отдельных городских общин, хотя второй фактор и сохраняет свое значение, а в более широком контексте становления русского государства и интересов населения, все более активно стекающегося в междуречье Волги и Оки.

Современный историк пишет: «Политика Московских князей, ломая прежние удельные рамки, шла вслед за колонизационным продвижением широких масс населения, интересы которых в этом отношении совпадали с династическими устремлениями московских Даниловичей»[194]. Причины того, что именно Москва шаг за шагом вышла на первое место в русской внутренней политике, множественны. Это уже рассмотренные нами вопросы географического положения, провидческая воля высших иерархов православной церкви, особый семейный дух московского княжеского рода. Однако в совокупности все эти факторы вели к тому, что единство интересов русского народа получает свое материальное воплощение в деятельности этой ветви потомков Александра Невского.

Дополнительное свидетельство – качественный рост значения Церкви и духовной жизни, о котором мы более подробно поговорим в следующей главе. Внешнеполитические обстоятельства приводят к тому, что цели существования русской государственности впервые становятся общенародными, даже если никто их в таком качестве не формулирует. В условиях борьбы за необходимые для внешней политики ресурсы происходят важнейшие внутриполитические изменения в самой организации русского общества. И если соперничество между городскими общинами уходит своими корнями в древнерусский период нашей истории, то теперь на первый план выходит и новый тип отношений между княжескими родами. По определению С. М. Соловьева, уже в конце XIII столетия «место родовых споров между князьями заступило соперничество по праву силы» – главным вопросом было не кто прав по обычаю, а кто сильнее[195]. Первыми актами такого соперничества стали походы московского удельного князя Даниила Александровича на завоевание, успешное, Переяславля Рязанского (1302) и Коломны (1300), а его сына Юрия двумя годами позже – на другое соседнее княжество, Можайское, хотя существует убедительная версия о его присоединении еще в 1293 г.[196].

Присоединение Коломны имело большое стратегическое значение в отношениях с Ордой – теперь у «вооруженной Великороссии» появляется форпост, куда будут на протяжении следующих столетий выдвигаться силы русских земель в случае военной грозы с Востока. Можайск, в свою очередь, становится передовым пунктом на Западе. Иловайский пишет: «Можайск лежит на верховьях Москвы; следовательно, все течение этой реки находилось теперь в руках московских князей»[197], что стало значительным приращением ресурсов молодого государства. В целом, как отмечает А. Е. Пресняков, «роль, какая выпала – в дальнейшем – Можайску и Коломне, исходным пунктам московских походов (…), свидетельствует о крупной ценности этих приобретений; ими укреплялось и углублялось значение Москвы как политико-стратегического центра Великороссии»[198]. Мы видим, что уже на самом раннем этапе Москва получает в свое распоряжение два важных опорных пункта на важнейших для внешней политики направлениях – юго-восточном (Коломна) и западном (Можайск). И только через 200 лет, после присоединения Новгорода (1472) и победы над Золотой Ордой (1380) Иваном III, великие московские князья возвращаются к династическому вопросу уже в контексте возвращения территорий Киевской Руси, принадлежащих им по праву.

Первый из длинной плеяды великих московских правителей – Даниил Александрович – это «умный, деятельный князь, ребенком оставшийся после своего отца, вырос и возмужал в печальное для России время» и «всю свою энергию (он) употребил на увеличение и округление собственного московского удела, в чем имел успех при помощи оружия и ловкой политики»[199]. Необходимость постоянного взаимодействия этих инструментов – войны и дипломатии – диктовалась сложным стратегическим положением Русских земель. Хотя угроза с Запада была фактически ликвидирована уже к середине XIII в., а литовская экспансия на Восток еще не началась, русские земли-княжения только начинали оживать после монгольского нашествия, присутствие татар буквально на околице было не только постоянным, но и угрожающим.

Тогда же происходит одна из первых военных побед Москвы над ордынцами: в 1300 г. Даниил Московский выступает походом на Рязань против князя Константина, племянники которого обратились за помощью к московскому князю. Результатом этого похода стало уже упомянутое выше приобретение стратегически важной Коломны, а важнейшим событием – разгром москвичами крупного татарского отряда, отправленного из Орды на помощь узурпатору[200]. Историк отмечает важность этого события по сравнению с предыдущей военной победой русских сил над ордынцами. В 1285 г. сын Александра Невского Дмитрий разгромил татар во время междоусобного столкновения со своим братом Андреем. Но тогда он, во-первых, действовал в рамках обороны своих земель, а во-вторых, пользовался поддержкой наиболее могущественного ордынского хана Ногая[201]. В этот раз московский князь был атакующей стороной, действия которой определяли судьбу Рязанского престола, а на стороне его противника (князь Константин оказался в плену в Москве) выступали татары. Эти обстоятельства могли бы стать непреодолимым препятствием в том случае, если бы русские земли действительно находились в полном подчинении у Орды, но отношения имели исключительно даннический характер. А дерзость, свойственная в необходимые и решительные моменты московскому княжескому дому, только сделала завершенной ситуацию, когда интересы объединения Великороссии потребовали военного столкновения с татарами.

В будущем подобная дерзость проявлялась еще неоднократно. Однако ее отличительной чертой стало не опрометчивое стремление избавиться от даннической зависимости или нанести Орде серьезное военное поражение, а способность отстоять свои конкретные интересы, не ставя под угрозу безопасность московского княжения в целом. Подробный и интересный рассказ о дипломатических и военных деяниях первых московских князей мы находим в книге А. А. Горского «Москва и Орда» – единственной отечественной монографии, посвященной непосредственно этой теме[202]. Главные выводы, к которым приходит выдающийся российский историк на основе изучения летописных свидетельств, парадоксальны. Тем более на фоне оценок, устоявшихся в советской и западной историографии, привыкших интерпретировать поведение московских князей исключительно как «сотрудничество» с ордынскими властями. В частности, Горский приходит к выводу, что Юрий Данилович (1281–1325) (старший сын Даниила Московского), за которым часть дореволюционной и советской историографии закрепили клеймо союзника татарских ханов, был в действительности одним из самых решительных ослушников их воли. Включая присвоение себе великокняжеского титула без оглядки на всякие ярлыки[203].

Другой важнейший внутриполитический процесс того времени – это начало сравнительно массового перехода на службу в Москве служилых людей и бояр из других русских земель. В. О. Ключевский пишет: «В то время как все русские окраины страдали от внешних врагов, маленькое срединное Московское княжество оставалось безопасным, и со всех краев Русской земли потянулись туда бояре и простые люди. В то же время московские князьки, братья Юрий и этот самый Иван Калита, смело, без оглядки и раздумья, пуская против врагов все доступные средства, ставя в игру все, что могли поставить, вступили в борьбу со старшими и сильнейшими князьями за первенство»[204]. Это сочетание объективных факторов, вызванных внешними угрозами, и энергичной политики московского княжеского дома вело к тому, что постепенно

В первую очередь источником человеческих ресурсов для московского двора становятся земли-княжения Южной Руси – черниговские и киевские. Уже в первые годы самостоятельной деятельности Москвы начинается «мощный прилив населения с юга (…)», которому, по мнению классика, она «обязана одним из важнейших условий своих загадочных первых успехов: первые волны прилива этих народных сил – в переселенческом движении из Днепровской Руси»[206]. Бывали случаи, когда вместе с видными вельможами, например родоначальником рода Квашниных Нестором Ребцом, в Москву переселялись их дворы численностью 1700 человек[207]. Это, конечно, серьезно увеличивало военный потенциал Москвы в сравнении с ее конкурентами внутри Великороссии. Главная причина такого элитного переселения была сравнительная безопасность внутренних регионов Северо-Восточной Руси с точки зрения татарских набегов, противостоять которым отдельные боярские дворы, конечно, не могли.

В 1299 г. крупным событием стал переезд во Владимир из Киева митрополита Руси Максима. Глава русской Церкви покидает так и не восстановившуюся толком после разгрома в 1240 г. древнюю столицу. Тем более Киев в том же году был в очередной раз подвергнут такому разорению, «не терпя татарского насилия оставя митрополью и збежа ис Киева, и весь Киев разбежался; а митрополит иде к Бряньску, и оттоль иде в Суждальскую землю, и со всем своим житьем» и «с крылосом»[208]. Историки отмечают, что следующий за Максимом митрополит Петр «выбрал Москву не только из-за ее князей, но в первую очередь из-за выгодного положения»[209]. Но не только это имело значение. Мы знаем, что уже с середины XIII в. постепенно усиливается давление на южнорусские земли со стороны римской церкви, подталкивающее ее княжеские дома к тактическим союзам с европейскими соседями.

Постепенно такое положение становилось опасным для самостоятельности русской церкви, и неудивительно, что «перенос резиденции митрополита стал первым шагом к распаду единства Русской митрополии»[210]. Этот распад единства стал, таким образом, платой за самостоятельность, которую можно было сохранить только с опорой на Русский Северо-Восток. В свою очередь, значение церкви для продолжения в новом географическом очаге традиции русской государственности было обусловлено тем, что «со времени принятия христианства князем Владимиром и киевской полянской общиной русская церковь и государство находились в тесном взаимодействии, составляя органическое единство. Высшие иерархи, митрополиты и епископы, ведали не только церковными, но и государственными делами: судом, волостной казной, мерами веса и длины, межкняжескими и международными отношениями (т. е. занимались дипломатией, беря на себя одну из важнейших государственных функций). Епископы избирались на вече, становясь своего рода представителями общинно-вечевой власти. С появлением монголов единение церкви и государства должно было стать еще более прочным и целеустремленным – перед светской и церковной властями встала задача построения нового государства, соответствующего задачам времени»[211].

Уже в достаточно короткий период вокруг Москвы начинают собираться человеческие ресурсы, в которых представлены основные составляющие русского народа: приходят переселенцы из разоренных и приграничных земель, подтягиваются профессиональные воины – бояре, а следом перемещается и центр духовной жизни в лице Владимирской епископской кафедры, которую занимает митрополит Максим. Появляется монашество, и строятся новые монастыри, где происходит осмысление в библейских категориях событий и явлений политической жизни. Мы видим, что в течение пары десятилетий у московского князя и городской общины появляются новые возможности для ведения активной внешней политики, включая территориальную экспансию. Она, в свою очередь, также становилась следствием притока населения и особенно военной аристократии – для новых служилых людей требовались земли. В Москве достаточно быстро по историческим меркам формировалась основа населения нового типа: собирающегося из разных земель для реализации своих интересов и постоянно подпитываемого новыми переселенцами. Так были заложены первые камни в фундамент могущества нового центра Великороссии.

Во-многом возрастание ресурсов Москвы при Данииле Александровиче стало причиной того, что его сыновья столь решительно пошли на разрушение прежних порядков и обычаев. В уже упомянутой яркой работе «Москва и Орда» А. А. Горский отмечает в этой связи: «Его (Даниила) кончина раньше старшего брата Андрея Александровича означала, что не только не сбудутся надежды московского князя на великое княжение, но и его потомки должны будут выбыть из борьбы за него, поскольку они не имеют прав на великокняжеский престол „по отчине“, так как их отец, Даниил, не побывал на владимирском столе»[212]. Таким образом, в момент ухода в мир иной основателя династии у его потомков не было иных оснований для борьбы за лидерство на Русском Северо-Востоке, кроме как имеющиеся в их распоряжения ресурсы и связанные с этим возросшие амбиции. Сочетание этих факторов – отсутствие формальных прав на великокняжеский престол, накопленная мощь и политические амбиции – стало причиной окончательного слома старых порядков, о котором пишет С. М. Соловьев.

Другое важное исследование на эту тему – монография под руководством Ю. В. Кривошеева «Москва в эпоху Средневековья: Очерки политической истории XII–XV столетий»[213] – ставит акцент на внутренних факторах сосредоточения русских земель вокруг Москвы, оказывавших непосредственное влияние на ее внешнеполитические дела. Главный вывод, к которому приходят авторы, – непрерывность процесса эволюции русских общественных институтов и сохранение его главной политической базы – городов, интенсивный рост числа которых возобновляется с середины XIV в. и уже к его концу более чем в 2 раза превышает их количество до монгольского нашествия. В новых внешнеполитических условиях русская политическая жизнь сохраняет то, что было ей присуще ранее, и «за княжеской борьбой трудно не увидеть продолжающиеся столкновения общин городов-государств».

Весь XIV век наполнен этим острым, непрекращающимся соперничеством, осложненным привлечением, а иногда и вмешательством иноземных сил – Золотой Орды и Литвы. Наибольшую активность проявила здесь московская община, что и дало свои плоды: она смогла присоединить, в конечном итоге, все русские земли, а ее князь становится «государем всея Руси». Историческое значение этих процессов состоит в том, что развитие русской государственности на новой основе не было продуктом исключительно отношений между отдельными княжескими родами. Народ и аристократия не находились и в оппозиции друг другу, как это стремилась представить по идеологическим соображениям наша историография советского периода. Как и в любой другой стране мира, в России эволюция государственности была продуктом деятельности всего народа, включавшего в себя князей, служилое сословие, горожан, сельских жителей и представителей Церкви. Каждая из этих групп отстаивала свои интересы и ценности, но в общем историческом контексте совокупность их решений и поступков вела к появлению на Русском Северо-Востоке государственности нового типа.

Основные события и процессы нового этапа русской политической истории позволяют нам предположить, что создание единого государства с центром в Москве оказалось, с одной стороны, результатом исключительных внешнеполитических обстоятельств, а с другой – продуктом внутриполитического процесса, конкретное наполнение которого не испытывало определяющего внешнего влияния. При этом «внутри самой системы города-государства происходят достаточно существенные качественные изменения. Но в основном средневековый русский город-государство наследует основные черты древнерусского»[214]. На основании такой оценки можно предположить, что сам факт изменений на основе собственного древнерусского архетипа общественного устройства свидетельствует о продолжении политического развития Руси без серьезных искажений, связанных с внешним влиянием.

Не случайно такое большое внимание в работах историков уделяется эволюции отношений князей и городских общин, представленных вечевым институтом, – центрального элемента внутриполитической жизни Руси. Эти отношения часто были весьма противоречивыми и часто драматическими, поскольку каждая из сторон руководствовалась своими практическими интересами. Однако общим оказалось стихийное целеполагание русского этноса, в центре которого находилась борьба за независимость от могущественных и агрессивных внешних соседей. Эта борьба стала единственным объединяющим фактором русской политической жизни, и неудивительно, что связанный с ней исторический опыт оказал на нашу политическую культуру самое большое влияние. С ним были связаны самые блистательные победы, жестокие поражения и, как мы увидим далее, общие для всех русских земель удивительные повороты внешнеполитической жизни.

Взаимодействие Руси с Золотой Ордой было не линейным и, хотя в нем доминировала борьба русских земель за свою независимость, никогда не ограничивалось военно-политической стороной отношений. Но, что еще более важно, это взаимодействие было наиболее тесным, продолжительным и значимым для выживания русского народа на протяжении всей истории. А поскольку русские земли сохранили суверенитет и «военно-политическая организация монголов на Руси создана не была»[215], эти отношения оставались международными по своей природе. Сложно найти в политической истории мира примеры, когда такого рода взаимосвязи имели для их участников настолько фундаментальное значение. Взаимные отношения западноевропейских народов в период формирования их национальных государств привели к созданию единой политической цивилизации. В нашем случае продолжительное и сложное противостояние вылилось в распространение русской политической цивилизации на Восток и приобретение ею нового – многонационального и многоконфессионального – облика.

Можно предположить, что именно взаимодействие на протяжении столь долгого времени двух ментально и идеологически различных цивилизаций стало причиной появления особого феномена международной политической истории: после падения ордынских государств их территории и народы были включены в состав Русского государства, которое приобрело опыт интеграции «объединяющего другого»[216] с сохранением им основных прав и ценностей. Опыт уникальный, поскольку нигде мы не обнаруживаем ничего подобного: даже китайская цивилизация поглощала своих захватчиков (монголов и маньчжуров), но никогда не интегрировала в свой состав тех, с кем соседствовала веками. Возможно, что в этом одна из основ своеобразия российской цивилизации, эмпирической основой которой стал опыт русско-ордынских отношений: не симбиоза, но длительного многопланового и многообразного соседства.

В ходе этого соседства стороны качественно изменили свои позиции. Современный историк указывает на масштаб этой трансформации: «В конце XIII века, с одной стороны – небольшое княжество в бассейне р. Москвы, с другой – огромная держава, раскинувшаяся в степях от Дуная до Иртыша. В начале XVI столетия, с одной стороны – крупнейшее государство Европы, занявшее примерно половину территории Руси домонгольской эпохи, с другой – несколько десятков тысяч мечущихся по степи людей»[217]. А поскольку, в отличие от упоминавшейся выше Испании периода Реконкисты, Русь могла действовать независимо от ожиданий более широкой социальной общности, то и последствия этих взаимодействий для нас и народов бывшей кочевой империи монголов стали другими, нежели отношения испанских католиков и арабов-мусульман Иберийского полуострова. Возник совершенно особый для средневековой Европы феномен, когда уже в ходе борьбы русского народа против даннической зависимости от Орды «закладывались основы политики Российского государства в отношении иноэтничной и поликонфессиональной периферии»[218].

Оценивая основные факторы и события первого этапа возвышения Москвы во внутрирусской политической жизни, мы уже видели, что она сохранила основные черты, свойственные эпохе до монгольского нашествия. Но намного более важным стал «след» отношений с Ордой в русской внешнеполитической культуре. Замечательный американский международник Джордж Кеннан обращается к этому вопросу в своем важнейшем политическом сочинении «Истоки советского поведения», посвященном теме, не имеющей вроде бы никакого отношения к средневековой русской истории[219]. Он предполагает, что вне зависимости от индивидуальных взглядов и политической позиции его руководителей, «поведение» СССР на мировой арене было тесно связано с «уроками истории России, где на протяжении веков на обширных просторах неукрепленной равнины велись малоизвестные сражения между кочевыми племенами. Здесь осторожность и осмотрительность, изворотливость и обман были важными качествами; естественно, что для человека с русским или восточным складом ума качества эти имеют большую ценность»[220]. Взгляд этот, конечно, «очень варварский, но верный» в том смысле, что, несмотря на некоторую публицистичность и поверхностность изложения, интуитивно ухватывает наиболее важное переживание в истории русского народа – взаимодействие с кочевой цивилизацией Евразии, самыми могущественными представителями которой были монголы.

Мы придерживаемся точки зрения, что при всей многоплановости и неравномерности взаимодействия Руси и Орды доминирующим способом отношений была борьба русского народа за независимость. Эта борьба принимала разные формы, однако неизменным был ее стержень – противостояние русского общества «тяжкому произволу чужой и чуждой» ордынской силы[221]. Но при этом монгольский силовой фактор был даже интегрирован во внутрирусские политические отношения, поскольку участие ордынских отрядов в конфликтах между русскими землями-княжениями было продолжением уже существовавшей в домонгольский период традиции: «В Киевской Руси кочевники – в основном половцы – постоянно и активно участвовали в междоусобицах, раздиравших семейство Рюриковичей»[222].

Вмешиваясь в конфликты русских земель-княжений, монголы, как Орда сама по себе, так и отдельные ордынские представители, преследовали, безусловно, свои цели. Но конечный результат этих вмешательств – укрепление силовых возможностей Москвы – свидетельствует о том, что они оказались инструментом в руках русских, а не повелителем траектории их развития, как это произошло с христианскими народами Балкан при османском владычестве или, после ее завоевания монголами, в Центральной Азии. Инструментом могущественным и опасным, но в чем-то даже встроенным в механизмы русской внутренней политики вместо того, чтобы заменить ее своим внешним управлением. Отчасти это подтверждается мнением авторитетных авторов, которых трудно заподозрить в преувеличении степени независимости Руси от Орды, считающих, что русские князья полагались на ханов, «как своих военных союзников, подобно своим предкам, полагавшимся на половцев»[223].

Наиболее значительные эпизоды такого обращения к ордынским силовым возможностям мы находим в политике русских земель-княжений первой половины XIV в. После смерти в 1304 г. Великого князя Владимирского Андрея Александровича старейшим среди князей Северо-Восточной Руси становится тверской князь Михаил – племянник Александра Невского. В Москве за год до этого правителем становится Юрий Данилович, сменивший своего отца – основателя московского княжеского дома. Несмотря на то что согласно традиции, которую признает хан Золотой Орды Тохта (ум. 1312), именно тверской князь занимает теперь великокняжеский престол, но Москва фактически не признает этого. Начинается жесткое противостояние двух наиболее деятельных центров Великороссии, которое станет центральным в ее политической жизни на ближайшие четверть века.

В этом противостоянии будут такие драматические события, как военные стычки и конкурирующие попытки сторон установить свою власть над Великим Новгородом, безуспешный поход тверского князя на Москву и бой у стен Кремля в августе 1308 г., разгром его войском объединенных сил Москвы и Орды в сражении у села Бортенево в декабре 1317 г. Последнее событие привело к драматическим последствиями для самой Твери – через несколько месяцев в плену у победителей умерла новая жена московского князя Кончака (в православии Агафья), бывшая родной сестрой нового ордынского хана Узбека. Согласившийся на почетную капитуляцию под Бортенево татарский полководец Кавгадый сопроводил своего победителя – тверского князя Михаила – в Орду, где тот предстал перед разгневанным ханом и в ноябре 1318 г. был подвергнут мученической казни. Московский князь Юрий выступал в качестве одного из обвинителей, хотя авторитетные историки считают, что главными причинами расправы стали все-таки смерть ханской сестры в тверском плену и месть униженного поражением Кавгыдая[224].

В 1322 г. великокняжеский престол во Владимире опять переходит к тверскому князю Дмитрию – сыну погибшего Михаила Ярославича. Хан Узбек теперь не имел никаких оснований для того, чтобы поддерживать московского Юрия Даниловича, а поступки последнего создавали все больше оснований для напряжения в отношениях с Ордой. Историк отмечает, что, даже потеряв владимирское княжение, Юрий именовал себя Великим князем, когда в 1323 г. заключал со Швецией Ореховецкий мирный договор. Такая дерзость была свойственна второму московскому князю и, в конечном итоге, привела к его гибели от руки Дмитрия Михайловича Тверского во время встречи в Орде в 1325 г. К власти в Москве приходит Иван – следующий по старшинству сын Даниила Московского, известный в популярной историографии по прозвищу Калита. Самое важное событие первого периода его деятельности – это, конечно, антиордынское восстание в Твери в августе 1327 г., в ходе которого был перебит татарский отряд во главе с царевичем Щелканом (Чолханом), родственником хана Узбека. Последовавший за этим карательный поход значительного ордынского войска (Федорчукова рать 1328 г.), к которому присоединился Иван Данилович, привел к страшному разорению Твери и спровоцировал начало ее упадка в борьбе с Москвой за лидерство.

В 1339 г. Тверь станет отдельным Великим княжеством и еще долго сохранит формальную независимость, будет выступать в союзе с Литвой и окончательно окажется под управлением московских наместников только в 1485 г. Однако события 1327–1328 гг. уже не оставили для нее надежды на то, чтобы перехватить у Москвы ведущую роль в объединении Великороссии под своими знаменами. Первый решительный раунд внутриполитической борьбы на русском Северо-Востоке был выигран московскими князьями и поддерживающей их городской общиной. После фактической нейтрализации самого серьезного конкурента последующие 50 лет были посвящены накоплению ресурсов, необходимых для того, чтобы утвердить внешнеполитическую идентичность. Тверь, в свою очередь, сохраняя наряду уже с несколькими землями-княжениями титул «великого княжества», переходит к политике лавирования между Москвой и ее набирающим силы противником на Западе – Литовским государством.

Александр Пресняков указывает, что в результате деятельности Ивана Калиты «центр Великороссии сплачивается под великокняжеской властью»[225], и эта власть – именно Московского княжеского дома, оказавшегося наиболее способным к усилению своих возможностей в период самого серьезного давления на русские земли со стороны Золотой Орды. Стратегическое положение Москвы и удачная политика в отношениях с татарами определяют ее значение как центра концентрации совокупных силовых возможностей – «организации боевых сил Великороссии, которая объединит их разрозненные элементы и восстановит утраченное единство великорусской борьбы на три фронта – на восток, юг и запад»[226]. Немало этому способствует и деятельность митрополита Алексия, бывшего настолько горячим сторонником московских князей, что даже «наказывал епископов, смевших выступать против московских интересов»[227]. Теперь московские интересы распространяются уже не только на отношения с Ордой, но и в западном направлении, где уже в ближайшие годы предстоит столкнуться с новым противником.

Процесс концентрации вокруг Москвы сил Великороссии приводит к тому, что уже при сыновьях Ивана I Калиты – великих князьях Симеоне Ивановиче [1317–1353 (1340–1353)] и Иване Ивановиче [1326–1359 (1353–1359)] «уже не Тверь, а великокняжеская власть, сосредоточенная в Москве, приняла на себя дело самообороны Великороссии с Запада»[228]. Тем более что к середине века именно западное и юго-западное направления становятся все более угрожающими – там стремительно возвышается Литва. Внешнеполитический взлет этого государства оказался непродолжительным по сравнению с длительной историей русско-ордынского противоборства. Он начинается с блистательных военных успехов князя Гедемина (1275–1341), который «вывел на сцену тогдашней истории новый народ – народ, бедный и жизнью, и средствами для жизни, населявший дикие сосновые леса нынешней Белоруссии, еще носивший звериную кожу вместо одежды, еще боготворивший Перуна и поклонявшийся древнему огню в нетроганных топором рощах, плативший прежде дань русским князьям, известный под именем литовцев»[229]. В первой четверти XIV в. начинается внешнеполитический взлет нового государства, который продолжится не так уж и долго (уже в середине следующего столетия Вильно не представлял собой для Великороссии фундаментальной угрозы), но станет весьма ярким событием европейской политической истории.

В течение буквально нескольких лет новые завоеватели смогли поставить под свой контроль большинство разрозненных земель Западной Руси, а после победы Гедемина над объединенными войсками южнорусских земель на реке Ирпень (1324) установить свой контроль над древним Киевом. В 1362 г. уже во главе с князем Ольгердом литовские и южнорусские силы наносят поражение ордынским князьям в битве на Синих Водах. «Таким образом, Ольгерд соединил в своих руках большую часть Киевской Руси»[230]: западные и южные русские земли окончательно переходят во власть Литвы, а с ними и огромное количество православного русского населения, в чем-то даже счастливого по поводу того, что избавлено теперь от татарского насилия.

И одновременно с неумолимостью приближается момент прямого столкновения Москвы и Литвы, если не формально, то фактически претендующих на то, чтобы играть решающее значение в объединении русских земель-княжений. «Литва была тем сильна в подчинении себе русских земель, что вырывала их из-под татарской зависимости»[231], и это становится важнейшей проблемой. Для Москвы и всей Великороссии, укреплявшихся до этого в неспешном военно-дипломатическом противостоянии Золотой Орде, где редкие неизбежные стычки сопровождались тонкими интригами и постепенным приращением земель вместо их решительного завоевания. Проблемой, которая была в чем-то более сложной, чем отношения с татарами, которых московские князья успели прекрасно изучить за прошедшие десятилетия. Новый противник выступал перед русскими западными и южными землями на пространстве от Великого Новгорода до Поднепровья не в качестве осторожного вассала Золотой Орды, а в сиянии своих военных побед над татарскими силами.

Противопоставить этому сиянию Москва могла только свое привычное оружие – терпение, упорство в достижении целей и «игру вдолгую», когда победа достигается не решительным сражением, а множеством растянутых во времени маневров, ничейных результатов и локальных достижений. Первые две русско-литовские войны – 1368–1372 («литовщина») и 1406–1408 гг. – начинаются энергичными наступательными действиями Вильно при видимой пассивности Москвы, но заканчиваются для последней без потерь. Отметим, что все остальные прямые военные столкновения между Великороссией и Литвой во второй половине XV и начале XVI в. привели уже к нашим территориальным приобретениям.

При этом уже на первом этапе той борьбы Москва, неудачно выступившая в ходе похода Ольгерда в 1368 г., смогла к весне 1372 г. изменить соотношение сил: «Переход от пассивной обороны в первом походе к активной обороне во втором (1370) и к стратегическому наступлению (контрманевру) в третьем походе – этапы роста военного мастерства будущего победителя на Куликовском поле и вместе с тем – совершенствования военной системы княжества Московского»[232]. Заключенный по итогам нескольких военных кампаний в середине лета 1372 г. мир стал для Москвы серьезным внешнеполитическим достижением. В частности, А. А. Горский отмечает, что в Любутском мире «великое княжение (Владимирское. – Т.Б.) „очиной“ Дмитрия Ивановича. Великий князь литовский признавал права московского князя на Владимирское великое княжество, отказываясь от поддержки претензий своего шурина Михаила Тверского. Таким образом, впервые великое княжение было оценено как политическое образование, статус которого не зависит от воли хана»[233]. Тем самым в отношениях с Литвой был не только закрыт вопрос о поддержке претензий Твери на великое княжение (Ольгерд сам хотел этого, поскольку видел Тверское княжение в качестве своего протектората и будущего владения), но добыто признание прав московского дома на большую часть Северо-Восточной Руси.

Три поколения литовских князей были яркими полководцами, с которыми по степени воинской решительности мог сравниться только Дмитрий Иванович Донской (1350–1389), хотя и он очень осмотрительно прибегал к прямым сражениям. Но, несмотря на все достижения целой плеяды ярких военных вождей, была у литовского государства и своя фатальная слабость, из которой Москва скоро научилась извлекать пользу. Выдающийся российский историк И. Я. Фроянов пишет: «Главным историческим препятствием на пути развития Великого княжества Литовского была этническая неоднородность непосредственных участников его строительства – литовцев и русских, чьи „племенные интересы“ отнюдь не всегда совпадали, вызывая тем самым внутренние деструктивные процессы. В этом отношении Москва сравнительно с Литвой находилась в выигрышном положении», возводя здание «вооруженной Великороссии» «на более монолитном и прочном фундаменте славяно-русского этноса»[234].

Такая точка зрения может, конечно, рассматриваться в качестве не особенно допустимой в исторических исследованиях модернизации, т. е. переноса на события прошлого категорий современности. Однако фактом действительно остается то, что русские земли в составе Великого княжества Литовского так и не стали его органичной частью: вели самостоятельную политику и отстаивали свои собственные интересы, нарушая стратегический баланс между Литвой и Москвой[235]. По меньшей мере события последующих десятилетий показали, что именно отличие этнического фундамента обоих конкурентов и сыграло решающую роль в судьбе как противоборства Вильно и Москвы, так и самого литовского государства.

Отметим, что в отличие от отношений с Ордой, сразу захвативших внешнеполитическую жизнь Великороссии, литовские дела вплоть до середины XIV в. остаются на втором плане. Только начиная с 1340-х гг. Литва действительно начинает представлять угрозу для Москвы: «собиратель западно-русских земель Гедемин был современником Ивана Калиты, собирателя Восточной Руси. Рано или поздно литовский и московский великие князья должны были встретиться на этом пути собирания»[236]. Но в полном масштабе это столкновение произошло уже после ухода основателей конкурирующих между собой политических центров Восточной Европы. Развитие Орды при хане Джанибеке (правил в 1342–1357), прозванном в русских летописях «добрым», сопровождалось мирными отношениями с Русью и обострением конфликта с ее западными соседями, напиравшими, как мы видели, на контролируемые татарами южнорусские земли. Наступивший в Орде после его смерти период внутренней смуты, почти уже не прерывавшийся до начала ее необратимого распада в конце первой четверти XV в., способствовал усилению распространения литовских амбиций на Восток, переходу к ним в подчинение новых удельных русских княжеств.

Тем более что с 1360-х гг. к победоносной Литве начинает склоняться Тверь, уже окончательно утратившая собственные амбиции на то, чтобы играть роль центра русской жизни. Что же касается других важных русских земель, то с самого начала «в соперничестве между Москвой и Литвой, как мы видим, Новгород с самого начала клонится более на сторону московской зависимости, а Смоленск – на сторону литовской»[237]. При этом для вечевых общин Новгорода и Пскова «литовское влияние выступало, при случае, противовесом более сильному и более постоянному влиянию московскому»[238]. Таким образом Литва становится, хоть и на непродолжительное время, важным фактором русской внутренней политики. Обе русско-литовские войны интересующего нас в данный момент периода – «литовщина» и противоборство при Витовте в 1406-408 гг. – начинались либо с литовского вмешательства в конфликт Москвы с Тверью, либо после нападения Литвы на Псков, который в Москве рассматривали как часть ее зоны влияния. То же самое касается и положения Москвы в отношении попыток формирования единого литовского государства: множество его территорий на востоке и юго-востоке были готовы клониться к московской власти просто из тактических соображений. Несмотря на свои меньшие размеры, Великое княжение московское самим своим существованием выступало в качестве внутреннего дестабилизирующего фактора для многонационального государства Гедеминовичей.

Во второй половине XIV в. в нашей части Евразии формируется геополитической треугольник Русь – Литва – Орда, который в предстоящие несколько десятилетий становится центральным для международных отношений русских земель и, следовательно, великого княжества Московского как возвышающегося центра, вокруг которого происходит объединение сил Великороссии. Н. С. Борисов отмечает в этой связи, что постепенно «все военно-политические построения того времени вписывались в треугольник Москва – Вильно – Орда. Соотношение сил было примерно равным»[239]. С этого времени отношения между участниками «треугольника» приобретают значимость уже не только для непосредственного противника каждого из них в любой конкретной ситуации, но и для третьего участника. Показательным является изменение московской политики в первые годы правления Василия I Дмитриевича. А. А. Горский отмечает, что «Василий же и его окружение („юные“) вели себя с Ордой, возглавляемой Едигеем, по-иному – дань не выплачивалась, но поддерживался военный союз против Литвы. Это было новым явлением»[240].

Таким образом, московская внешняя политика теперь видит роль Орды не только в двустороннем контексте даннических отношений и своего стремления от них освободиться, но и более широко – как часть общего баланса сил в регионе. При этом в русско-литовских отношениях присутствует проблема постоянного изменения соотношения возможностей сторон в силу, во-первых, колебаний Твери, Новгорода, Пскова и, на коротком отрезке, даже Великого княжества Рязанского. А во-вторых, перехода между подданствами Москве и Вильно земель-княжений русско-литовского пограничья, среди которых наиболее крупными были Смоленское и Черниговское. Уже в скором будущем такое их поведение позволит Витовту поставить точку в истории смоленской самостоятельности, а Москве – провозгласить стратегию возвращения земель, временно оказавшихся на литовской стороне.

Для формирующейся великорусской государственности начинается период терпеливого дипломатического и военного маневрирования, в ходе которого ее судьба несколько раз была подвергнута суровым испытаниям. После кратковременной передышки во времена правления в Москве Ивана Калиты и его сменявших друг друга сыновей Симеона и Ивана, исторический процесс вновь ускоряется. Причем настолько, что по итогам нового раунда борьбы Москва лишается сразу двух своих основных соперников в том их качестве, какое в начале этой решительной эпохи выглядело действительно угрожающим. Основными действующими лицами второго раунда с нашей стороны становятся великий князь Дмитрий Иванович Донской (1350–1389) и его сын Василий I (1371–1425). Со стороны противников «вооруженной Великороссии» выступают такие политические деятели, как князь Витовт (1350–1430), темники Золотой Орды Мамай (1335–1380) и Едигей (1352–1419), а также, неожиданным образом, эмир Тимур (1336–1405), создавший в глубине Центральной Азии новое могущественное государство. Важнейшими событиями эпохи становятся победы Дмитрия Донского над ордынскими силами в 1371–1380 гг., разгром Золотой Орды армиями эмира Тимура в 1395 г., а также поражение Литвы в битве против татар во главе с темником Едигеем в 1399 г., которое «оставило Витовта без армии»[241] и существенно умерило его внешнеполитические амбиции.

Достаточно окрепшее при первых князьях Даниловичах московское Великое княжение неизбежно для себя оказалось в водовороте политических событий, связанных с одновременным противоборством нескольких крупных военных сил. Но произошло это именно потому, что сама «вооруженная Великороссия» во главе с Москвой уже была готова играть полностью самостоятельную роль центра силы и на равных бросать вызов все еще более многочисленным противникам. А. Е. Пресняков называет некоторые из последовавших событий «преждевременным испытанием сил Великороссии»[242], однако мы не можем сказать, состоялось бы русское государство в том случае, если бы на этом этапе не пришлось выдержать настоящую геополитическую бурю, в ходе которой московские князья смогли в очередной раз продемонстрировать свойственную им способность к решительным действиям и сдержанность в тех ситуациях, когда это было возможно и необходимо.

На внутриполитическом поле эпоха начинается шагами Дмитрия Донского по укреплению лидерства Москвы среди других русских земель-княжений при полной поддержке и покровительстве митрополита Алексия. Основным атрибутом этого лидерства стали отношения с Золотой Ордой, а инструментом – межкняжеские договоры московских князей, потомков Ивана Калиты, представлявшие собой «первый известный нам документ, юридически определяющий взаимные военно-политические обязательства своих участников. На смену прежним устным договорам домонгольских времен приходит формальный письменный акт»[243]. Основные задачи этих соглашений («докончаний») являются внешнеполитическими. А. Е. Пресняков пишет в этой связи, что «стремление великих князей устранить (путем договорных обязательств) право младших князей самим „знати Орду“ было только подтверждением давно сложившейся нормы и вытекало из признания за великокняжеской властью ее основного значения – политического представительства за „всю Русь“»[244]. Изменились и формальные процедуры отношений с самой Ордой. Ю. В. Кривошеев отмечает, что «с начала 60-х годов XIV века князья уже не ездили в Орду за ярлыками, а ярлыки привозили им монгольские послы. С чем связана такая перемена? Конечно, с ослаблением Орды. Но и с тем, что ярлыки превращаются уже, по сути дела, в формальность, внешнее прикрытие для русских князей, которые начинают сами распоряжаться судьбой своих столов, подписывая духовные грамоты»[245].

Постепенно именно Москва становится центром русской политической жизни и принимает на себя основную ответственность за всю систему внешних связей других земель-княжений, настойчиво пресекая их попытки «знати Орду», т. е. самостоятельно выстраивать отношения с иноземными соседями. С точки зрения А. Преснякова, «для князя Дмитрия сопротивление (со стороны Твери. – Т.Б.) сосредоточению „выхода“ (дани в Орду) в руках великого князя было проявлением не тверского сепаратизма, а средством борьбы за великое княжение»[246]. Здесь мы вновь видим диалектическое взаимодействие внутренней и внешней политики, когда сосредоточение в одних руках максимального количества важных контактов с «внешним контуром» русских земель-княжений является залогом лидерства на внутреннем поле.

Это лидерство требовало, в свою очередь, подтверждения в виде решительных действий в отношениях с самым главным соседом – Золотой Ордой, ослабление которой с середины века приводит в движение всю международную политику в этой части Евразии. Наступает время наступления на дипломатическом и военном фронтах. Практически с самого начала своего правления Великий князь Дмитрий, поощряемый митрополитом Алексием, использует царящий в Орде внутренний хаос для усиления возможностей своей державы. Происходит и переосмысление отношений с Ордой на теоретическом уровне: уже к моменту военного столкновения с Ордой на р. Воже (1378) и Куликовом поле «вызов, брошенный великим князем Мамаю, осмысляется московским книжником как противостояние двух равных „честью“, т. е. по статусу, правителей и двух царств – Русской земли и Орды»[247].

Москва рассматривает неповиновение ордынскому могуществу как способ консолидации власти внутри Руси и поэтому одновременно усиливает давление на другие русские земли-княжения: Тверское, Рязанское и Суздальско-Нижегородское, вызывая их стремление сохранить независимость за счет сотрудничества с иноземными соседями. Несколько в стороне стоят Новгород и Псков, и первый пытается держать дистанцию, желая сохранить свою независимость, а второй – слишком слаб для того, чтобы играть самостоятельную партию. Слабеющая Орда и вставшая на ноги «вооруженная Великороссия» создают водоворот событий, куда втягиваются все сравнительно крупные русские земли-княжения, Великое княжество Литовское, Польша и Орденское государство. При этом поначалу отсутствует грань между внутренней русской политикой, где главное – это борьба Москвы за лидерство, и отношениями с иноземными соседями, в которых важнейший вопрос связан с тем, кто окажется новой доминирующей силой на огромной территории от Балтики до Волги и от арктического Севера до причерноморских степей.

Великая «война за ордынское наследство» продолжается очень долго – с 1360-х гг. и практически до середины следующего XV столетия. Для Московского Великого княжения она не была легким восхождением безусловного фаворита к власти. Победа на Куликовом поле сменилась разорением Москвы Тохтамышем в 1382 г. и возобновлением выплаты дани Орде. Не менее сложным становится период после ухода Дмитрия Донского: начинается «время великого князя Василия Дмитриевича для Великороссии – тяжкая година неустойчивых, изнурительно-напряженных отношений, непрерывных и безысходных конфликтов»[248]. Однако возвращение ордынского могущества не состоялось, и Тохтамыш оказался последним ханом, который смог «восстановить единство и могущество Кипчакского царства и сделать его страшным для своих соседей»[249].

Его опустошительное нашествие на Москву, казалось бы, полностью перечеркнуло результаты недавней победы объединенных русских сил на Куликовом поле. Однако у Орды уже не было ресурсов, которые истончились за предыдущие полтора столетия для того, чтобы одной победой восстановить свое влияние. Даже разорив владения Дмитрия Донского в 1382 г., ордынское государство уже не способно было изменить политическую конфигурацию – она опиралась на накопленные московскими князьями за предыдущие 50 лет военно-политические возможности и авторитет. Это может подтверждать гипотеза А. А. Горского, согласно которой согласие Тохтамыша на передачу Дмитрием Донским великого княжения Владимирского своему сыну по наследству (упоминается в завещании князя) могло быть оговорено сторонами по результатам их столкновения в 1382 г. Тем самым «фактическое признание Ордой своей неспособности поколебать главенствующее положение Москвы в Северо-Восточной Руси стало результатом не Куликовской победы, а в целом неудачного для Дмитрия конфликта с Тохтамышем: законный „царь“ был вынужден сделать то, что отказывались делать как прежние легитимные правители, так и Мамай – признать закрепление великого княжества Владимирского за московскими князьями. Дмитрию удалось обернуть военное поражение крупнейшей политической победой»[250]. А способность Орды добиться военного результата уже не была гарантией политического доминирования над Русскими землями.

Тем более что через 13 лет из глубин Центральной Азии внезапно появляется новая сила – победоносные армии Тамерлана, меняющие всю расстановку сил: «удар, нанесенный Кипчакскому царству этим татарским завоевателем (Тимуром, – Т.Б.), был столь жесток и силен, что после этого оно уже не могло достаточно оправиться. В Сарае всегда проживало много русских пленников, торговцев, послов и даже князей. Они были свидетелями Тимурова погрома, и, конечно, вся Русь скоро о нем узнала»[251]. Молодой великий князь Василий I Дмитриевич в этот раз действовал решительнее, чем его отец в 1382 г., он «поспешил собрать северное ополчение и, поручив Москву своему дяде Владимиру Андреевичу Храброму, сам стал во главе ополчения и расположил его под Коломною на берегу Оки, готовясь умереть или отразить нашествие»[252]. Но сражение не состоялось. Постояв несколько недель у разоренного им Ельца, Тамерлан уходит обратно в свои оазисы и вскоре наносит столь же неожиданное поражение османам, на 50 лет продлив тем самым существование Византии.

Стремительным и опасным для Великороссии становится вторжение в борьбу Великого княжества Литовского и Русского при его самом трагическом правителе – князе Витовте, амбиции которого при видимо благоприятных обстоятельствах выросли настолько, что никак не соответствовали потенциалу его постепенно выдыхающейся державы. До начала XV в. «почти непрерывная борьба с татарами на юге и Тевтонским орденом на севере заставляла правителей Литвы избегать столкновения с восточным соседом – политической системой Великого княжества Владимирского»[253]. Поэтому на первоначальном этапе своего правления князь Витовт является союзником Москвы, а его дочка становится женой Великого князя Василия Дмитриевича. Ослабление Ордена под совместным давлением Польши и Литвы, а также разгром Орды армиями эмира Тимура провоцируют его забрать себе важнейшую часть «ордынского наследства» – политический контроль над землями Русского Северо-Востока. Отношения тестя в Вильно и зятя в Москве переходят в состояние прямой конкуренции.

Тем более что по замечанию Иловайского, «гром Куликовской битвы возбуждал его (Витовта) соревнование, и он надеялся собственною великою победою затмить славу Дмитрия Донского»[254] – своего ровесника и недостижимого конкурента в политической славе. Однако, как мы знаем, итог оказался для Литвы плачевным. Собравшиеся под предводительством темника Едигея ордынцы разбивают на Ворскле объединенное литовско-польское войско, в которое входят и полки отдельных русских земель. В Москве, конечно, смотрели на эту ожесточенную борьбу двух своих главных врагов – Орды и Литвы – не без тайного удовольствия. И поражение литовцев немедленно отразилось на судьбе Смоленского княжения, для восстановления влияния на которое Витовту пришлось через семь лет начинать войну уже против своего зятя. Война эта окончилась вничью, а Литва слабела настолько быстро, что уже в 1413 г. «съехались на берегах Западного Буга с одной стороны Ягайло и польские вельможи, с другой Витовт и литовские бояре. На этом сейме составлен был новый торжественный акт унии Литвы с Польшей»[255]. Этим заканчивается эпоха серьезной литовской угрозы, и, несмотря на все последующие военные столкновения, Вильно уже никогда не смог бросить Москве вызов в главном – положении потенциально самой мощной державы огромного региона.

Сравнительно тихо ведут себя во всеобщей сумятице орденское государство в Прибалтике и Швеция. В отличие от Литвы, соседи на Северо-Западе не представляли собой экзистенциальной угрозы. Известные нам победы Александра Невского оказались достаточно убедительными, чтобы католическая Европа оставила попытки серьезно содействовать движению германских рыцарей или шведских феодалов на Восток. Да и время их ушло – принятие Литвой христианства в конце века и усиление Польши сделали их ненужными в качестве военной силы на Востоке, количество желающих повоевать рыцарей постоянно сокращалось, а Орден постепенно становился одним из малых европейских государств, само существование которого уже не определяло соотношение сил, а полностью зависело от него. В последующие годы мы видим несколько незначительных вторжений ливонцев в псковские и новгородские земли, однако они не имеют характера организованной экспансии.

Швеция, в свою очередь, в последний раз серьезно претендовала на новгородские земли в 1348 г. Тогда король Магнус II Эрикссон (1316–1374) вместо того, чтобы воспользоваться эффектом внезапности от своего появления и совершить неожиданное нападение с моря (как это делали предводители всех предшествовавших крупных шведских походов на русские прибалтийские владения), «отправил в Новгород своих гонцов с предложением устроить религиозный диспут на тему „Чья будет вера лучъши“»[256]. Видимо, прознав об этом, московские князья Симеон и его брат Иван даже не прислали на помощь Новгороду войска, «бросив, в сущности, своих новгородских подданных на произвол судьбы, предоставив им самим выпутываться из создавшегося трагического положения»[257]. Занятые борьбой с Ордой и набирающей силу Литвой, они, наверное, посчитали, что с таким чудаковатым противником новгородцы как-нибудь смогут управиться сами. Как бы то ни было, после неудачного похода доброго короля Магнуса, который новгородцы действительно смогли отразить самостоятельно, шведы больше не появлялись на берегах нашей части Финского залива вплоть до того времени, когда при Иване III сама Москва не пришла с войной в их финляндские владения.

Войны и раздоры полыхали вокруг и внутри Великороссии на протяжении нескольких десятков лет. Однако это уже не были те «брани за временное, за минутное, брани разрушительные»[258], которые стали предтечей катастрофы середины XIII в. Наоборот, сражения и дипломатические маневры новой эпохи стали горнилом, в котором выковалась и русская государственность, и русская идентичность. В результате всей этой продолжительной сумятицы политическая конфигурация вокруг «вооруженной Великороссии» меняется. К середине XV в. ее структура становится настолько размягченной, что Василию II Темному и Ивану III достаточно нескольких решительных ходов, чтобы ликвидировать остатки автономии Твери, Рязани и Новгорода, сокрушить Золотую Орду и вернуть существенную часть территориальных приобретений, сделанных Вильно за предыдущие полтора века.

Внутренняя смута в Великом Московском княжении во второй четверти XV в. приводит к тому, что исчезают остатки классического удельно-вотчинного строя, и на его месте начинает вставать на ноги единая Русская держава. Драматические обстоятельства ее становления наполнили русскую политическую культуру опытом и переживаниями, которые стали формирующими для национального сознания в том, что касается политики как таковой и внешних отношений в особенности. Во-первых, сами нюансы процесса объединения русских земель гарантировали неизбежную связь между внутренней и внешней политикой. Смысл необходимости создания единого государства возник на основе решения чисто внешних задач, но эти же задачи стали главным мерилом его внутренней легитимности.

Во-вторых, внешнеполитическая сфера, включая военную, была с самого начала подчинена внутренним и общеполитическим соображениям. С практической точки зрения консолидация в своих руках отношений с Ордой была для московских князей способом упрочить свой авторитет среди других русских земель-княжений. Этот авторитет употреблялся по необходимости: для диалога с татарами или, как при Дмитрии Донском, объединения сил для того, чтобы нанести им решительное поражение. Однако в любом случае чем больше князья Москвы могли предложить в сфере внешних связей, тем значительнее становились их возможности внутри Руссой земли. Отметим, что аналогичным образом развивалась одно время ситуация и для Великого княжества Литовского – удельные князья Западной Руси также тянулись к нему, поскольку Вильно мог обеспечить более комфортные условия отношений с ордынцами.

В-третьих, постоянная борьба на несколько фронтов привила московской стратегии способность быть исключительно гибкой, свободно сочетать принуждение и убеждение своих противников, готовность отступить в том случае, если обстоятельства не благоприятствуют достижению цели, но всегда вернуться, когда условия становятся более выгодными. В-четвертых, уже в первые века великорусской государственности было выработано понимание того, что ни один противник и ни один союзник не являются вечными, а отношения между государствами представляют собой постоянную смену контекста, расстановки сил и никогда не являются линейными. Единственное, что неизменно в таких условиях и для сформированной под их влиянием внешнеполитической культуры, – это собственная ценность, та самая «вечная Россия», обладающая своим уникальным мировоззрением.

Сложно переоценить значение духовной жизни для становления Русского государства в эпоху, когда на его долю выпало наибольшее количество смертельно опасных испытаний. Неудивительно поэтому, что именно в XIV–XV вв. эта духовная жизнь, центром которой стали монастыри, становится насыщенной и плотной, как никогда в нашей истории. Причина – в необходимости «работать над самими собой, делать дело собственного душевного спасения»[259] в самую сложную с внешнеполитической точки зрения эпоху. Перед всем обществом стояла задача осмысления фундаментальных причин бедственного положения, в котором оказались Русские земли под давлением внешних противников: монгольским нашествием и последующей даннической зависимостью от Орды, нараставшей в течение всего XIV в. экспансией со стороны Литвы, вторжениями германских рыцарей и шведов.

Все эти драматические переживания отражались в русской духовной литературе и светских летописях, изобразительном искусстве и религиозно-политической философии. Их осмысление через познание себя, собственных ошибок и пути к исправлению стало необходимой основой идентичности, с которой Русские земли вошли в эпоху своего государственного единства в конце XV в. Поэтому торжество русской государственности с центром в Москве имело своим источником не только усиление ее военных и экономических возможностей, но и прочную духовную и политико-философскую основу. Сочетание этих факторов произвело такое явление, как «самоценность»[260] русского государства-цивилизации уверенность в наличие духовных и физических сил для того, чтобы жить своей жизнью – в качестве основы внешнеполитической культуры. Влияние духовного опыта, сформированного в период становления «вооруженной Великороссии» на русскую внешнюю политику, мы чувствуем и сейчас.

На первом этапе формирования единой русской государственности с центром в Москве положение Русской православной церкви определялось двумя важнейшими факторами. Во-первых, общеполитическим значением Церкви, когда, согласно мнению С. М. Соловьева, «единство Руси поддерживалось единым митрополитом»[261] в условиях кризиса средневековой модели нашей государственности и начала формирования единой «вооруженной Великороссии» на основе нескольких самостоятельных земель-княжений Русского Северо-Востока. Переезд в 1299 г. митрополита Киевского и всея Руси Максима во Владимир стал важнейшим событием для окончательного переноса центра русской внутриполитической жизни, основным содержанием которой после этого было движение к объединению, на Русский Северо-Восток. Эволюция религиозно-политической доктрины, которую развивало русское монашество, создавала основу для того, чтобы сопротивление противникам было основано не только на физической, но и на духовной силе.

Именно Церковь оставалась в момент кризиса Средневековой политической системы единственным общерусским институтом, глава которого сохранял, кроме всего прочего, сравнительную независимость от светских правителей и мог поэтому играть роль выразителя общенародных интересов. Во-вторых, колоссальным был вклад церковной книжности в создание общенациональной идейной основы государственности на протяжении наиболее драматичного периода ее становления. Более того, именно на переломном этапе, когда старая Русь уже исчезла, а новая Россия еще не возникла, Церковь получила огромные возможности для влияния на состояние умов русского народа.

Внутри Церкви возникло и оформилось движение к осознанию причин испытаний, постигших русские земли, и путей к исправлению, без которого было невозможно освобождение от иноземной зависимости[262]. В первом случае мы имеем дело с прямым влиянием иерархов Церкви на внутриполитический процесс и международные связи русских земель, а во втором – с символами и образами, которые создавались церковной книжностью для осмысления происходящих событий и постепенно ложились в фундамент того, что мы определяем как политическую культуру. Окончательно религиозно-политическая идеология нового государства оформилась в момент обретения им полной независимости в конце XV в., а в начале следующего XVI столетия приобрела вид целостной государственной концепции «Москва – Третий Рим».

Самым важным фактором духовного возрождения стало внешнеполитическое давление на Русские земли. Видный современный историк пишет: «Христианство в средневековой Руси – своеобразный феномен духовного развития великорусского народа, переплетение двух культур: православной христианской и традиционного народного миропонимания. Большая активизация христианского фактора – в определенной степени следствие монголо-татарского влияния. В этом смысле в усиливающейся христианизации и есть „ордынское влияние“ на общекультурное развитие Руси XIV–XV вв.»[263]. Все более сильным оно становилось по мере того, как на первый план выходил мотив связи между духовной основой самосознания Русских земель и их борьбой с даннической зависимостью. Несмотря на то что сама Орда никогда не проводила политики вмешательства в духовную жизнь Руси – даже наиболее яростный в своей новой вере хан Узбек (1282–1341) «остался верен Чингисхановым правилам веротерпимости»[264], – отношения с ней, как c наиболее могущественным противником, оказались исключительно важными для развития этой жизни и тем более роста влияния Церкви на общество.

Обе ипостаси православной Церкви – светско-политическая и религиозно-философская – в равной мере сопровождали развитие новой русской государственности. И постепенно эта государственность воцерковляется, а сама Церковь становится неотъемлемой частью русского общественного организма[265]. Политический интерес московского княжеского дома «был живо поддержан всем населением Северной Руси с духовенством во главе, лишь только почувствовали здесь, что он совпадает с общим добром всего нашего православного христианства»[266]. И в конечном итоге приобретает национальный характер, становится тем, по определению Николая Гоголя, что «более всего связывает и образует народы»[267]. Именно этой трансформации Русское государство уже в середине XV в. было обязано тем, что смогло избежать последствий Ферраро-Флорентийского собора 1438–1445 гг.[268]. Тогда, цепляющаяся за края своей могилы, Византия отступила от своих собственных принципов в отношениях с католическим Римом и пошла на унию церквей. Далее мы увидим, как общая воля православной общины, горожан и великого князя Василия II позволила в декабре 1448 г. впервые в истории избрать национального митрополита без необходимости назначения или утверждения его Константинополем. Развитие с опорой на свои физические и духовные силы было к тому времени уже на протяжении двухсот лет центральным элементом русской политической жизни. Окончательная независимость от Константинополя в 1448 г. предшествовала полной независимости от Орды в 1480 г. и стала одной из двух составляющих государственности России как великой державы.

Однако до того, как это произошло, русским обществом и Церковью была проделана большая работа по собственному исправлению и осознанию себя в новом качестве. В основе этой работы лежали идеалы Православной церкви в их конкретном историко-географическом преломлении. В. О. Ключевский, обращаясь в 1892 г. к вопросу о значении для нашей политической истории духовно-просветительской деятельности св. преп. Сергия Радонежского, писал: «Человек, раз вдохнувший в общество такую веру, давший ему живо ощутить в себе присутствие нравственных сил, которых оно в себе не чаяло, становится для него носителем чудодейственной искры, способной зажечь и вызвать к действию эти силы всегда, когда они понадобятся, когда окажутся недостаточными наличные обиходные средства народной жизни. Впечатление людей XIV века становилось верованием поколений, за ними следовавших. Отцы передавали воспринятое ими одушевление детям, а они возводили его к тому же источнику, из которого впервые почерпнули его современники»[269]. Слова, произнесенные во времена, когда российская историография достигла наивысшего расцвета, убедительно характеризуют значение тех символов и образов, при помощи которых происходит распространение результатов осмысления исторического опыта в формировании национального политического сознания.

Создание этих символов и образов с момента принятия Русской землей христианства в 988 г. было важнейшей миссией отцов Русской православной церкви и книжности. И тем более важным оно становится, когда наша государственность находилась только на этапе формирования. Мы знаем, что «церковное и духовное сплочение Великой Руси вокруг Москвы предшествовало сплочению политическому»[270]. Помимо формальных возможностей митрополитов это делало церковные идеалы доминирующими не только в сознании народа, но и для способа мысли о природе развивающегося государства, его месте в мире и соотношении с другими державами. Историк – наш современник – обращает внимание на то, что «древнерусское общество отличалось однородностью, цельностью своего нравственно-религиозного состава. При всем различии общественных положений древнерусские люди, будь то боярин или холоп, по своему духовному облику были похожи друг на друга, удовлетворяли свои духовные потребности из одних и тех же источников»[271]. Это значит, что проповедуемые Церковью идеи и ценности становились в тех исторических условиях действительно общенародными, наполняли государственность не только практическим, но и ценностным смыслом и содержанием.

Особенно важным стало значение духовно-нравственной работы в эпоху, когда на фоне поражений от монголов в 1237–1242 гг. и установления даннической зависимости от Орды «внешняя случайная беда грозила превратиться во внутренний хронический недуг; панический ужас одного поколения мог развиться в народную робость, в черту национального характера, и в истории человечества могла бы прибавиться лишняя темная страница»[272]. Отправной точкой морального и физического восстановления русских земель стал неформальный союз предстоятеля Русской православной церкви Кирилла (ум. 1280) и великого князя Александра Невского. Этот союз возник в силу стечения обстоятельств и прагматичного выбора каждого из его участников, но может считаться прообразом взаимодействия Церкви и государства в русских землях в последующие столетия. Одним из драматических последствий разорения Киева монголо-татарами в 1240 г. стало физическое исчезновение пребывавшего там митрополита Иосифа. Судьба этого деятеля Православной церкви остается историкам неизвестной: он мог погибнуть при штурме города или удалиться обратно в Никею, откуда был в 1236 г. поставлен на Русь константинопольским патриархом. Видимо, митрополит все-таки погиб как мученик, со своей паствой, поскольку в дальнейшем он никак не появляется на страницах хроник, а утверждение нового главы Русской церкви в 1246 г. не сопровождается сообщениями об отречении предшественника.

Исчезновение греческого ставленника и физическая невозможность приезда нового назначенца из Никеи в течение последующих трех лет позволило могущественному галицко-волынскому князю Даниилу Романовичу добиться в 1243 г. избрания нового митрополита собором русских епископов. Митрополит Кирилл, имевший с западнорусским князем хорошие отношения, тем не менее достаточно настороженно относился к дипломатическим контактам Даниила с Римом, целью которых было получить союзников в борьбе с татарами. Хотя и сам на первых порах выступал за вооруженную борьбу с ними – видимо, не мог еще оценить всю серьезность положения и возможности противника. Во время поездки в Северо-Восточные русские земли с целью сопроводить дочь Даниила, сосватанную в жены Андрею Ярославичу, митрополит, вероятно, узнает о деятельности его старшего брата Александра.

Через несколько лет, в 1251 г., Кирилл, получивший в 1246 г. официальное поставление (признание) со стороны Константинопольского патриарха Мануила II, приезжает в Великий Новгород, где впервые встречается с Александром Невским. Между двумя важнейшими государственными деятелями Руси возникает взаимное понимание. Прежде всего, по вопросам, имевшим, с точки зрения князя и митрополита, важнейшее значение. Во-первых, это отношения с Золотой Ордой, а во-вторых, неприемлемость каких-либо компромиссов и сближения с Римским престолом. Собственно говоря, первопричиной фактического переезда митрополита Киевского во Владимир историки считают решение его прежнего покровителя Даниила Романовича Галицкого принять королевскую корону от Римского папы Иннокентия IV.

При этом у историков нет серьезных оснований думать, что стратегия примирения с Ордой отражала то, как Кирилл и Александр оценивали природу власти хана и ордынского государства в целом. Оба они были людьми своего времени, воспитанными на общем комплексе политико-философских представлений о Русской земле и ее противниках. Историк русской средневековой литературы отмечает, что «с начала татарщины на Руси все сильнее развивается мысль о христианской вере и носителе ее – русском народе, как силе, противостоящей „поганым“ татарам. Эту мысль все время поддерживают летописи, и особенно сильно, пожалуй, она отразилась в житийной литературе»[273]. И, понимая необходимость сдержанной стратегии в отношении Орды, военное могущество которой продлится еще больше века, митрополит и великий князь, само собой, даже в мыслях не могли допустить признание хана как легитимного источника власти в отношении Руси.

Таким образом, «впервые после вторжения войск Батыя была заложена основа для политического взаимодействия русского первоиерарха и северорусского великого князя»[274], олицетворявших на протяжении последующих лет наиболее высокий уровень духовной и светской власти. Историки также отмечают, что ведущую роль в этом союзе с точки зрения расстановки внешнеполитических акцентов играл Александр Невский, который разъяснил митрополиту невозможность же сопротивления Орде, а также «убедил ордынцев в лояльности митрополита»[275]. По всей видимости, Кирилл и Александр Невский действовали исходя из одинаковой оценки внешнеполитических обстоятельств, в которых находились Русские земли. И здесь церковные идеалы русского по происхождению митрополита – невозможность сближения с католическим Западом – вполне совпадали с внешнеполитической стратегией великого князя Владимирского и Киевского.

Тем более что у них обоих была возможность воочию убедиться в том, что сближение Даниила Романовича с Римом не принесло ему никаких ощутимых преимуществ в военном и дипломатическом противостоянии с Золотой Ордой. Кирилл, в свою очередь, смог при поддержке Александра Невского основать первую православную епархию в ордынской столице Сарае в 1261 г. Таким образом, то, что «уход никейского ставленника (Иосиф, 1240. – Т.Б.) дал Руси возможность поставить на митрополию соотечественника»[276] сыграло уже в предстоящие десятилетия важную роль в начале процесса объединения церковных и государственных интересов применительно к наиболее серьезным внешнеполитическим вопросам. Среднесрочная стратегия Русской земли в отношениях с ее ближайшими иноземными соседями стала результатом совпадения ценностных установок главы Церкви и стратегических соображений наиболее значимого светского правителя той эпохи.

Но еще более важной оказалась духовная работа, которую Русская церковь начала в период, когда во главе ее стоял митрополит Кирилл. Своим духовно-нравственным содержанием она проистекала из двух источников. Во-первых, общей эволюции русского религиозно-политического сознания с момента принятия христианства и, особенно, в условиях обострения внешних угроз в первой половине XI в. Тогда возникает и закрепляется традиция обращения русских книжников к библейским примерам для характеристики и оценки явлений государственной жизни. Историки русской политической философии считают, что с самого начала летописцам «представляется очень важным выявление неких общих подходов и образов действия Господа в отношении избранного народа, с которым последовательно соотносятся русские»[277]. Во-вторых, источником размышлений стал колоссальный материал, накопленный в процессе осмысления природы отношений Руси и Орды на протяжении исторического периода, начиная с середины XIII в. В обоих случаях именно события внешнеполитической жизни стали самыми важными причинами интеллектуального поиска и рефлексии духовного состояния русского общества. Мы видим, что внешние вызовы становятся фактором необходимости не только сильной государственности, но и возникновения в ее рамках общей для всего народа идентичности и идеологии.

Отцы Русской церкви, митрополит Кирилл и его последователи полностью отдают себе отчет в том, что энергичное военное сопротивление Орде является гибельным для русского народа. Они прекрасно видят, насколько проигрышным стратегически является путь, избранный Даниилом Галицким, хотя он сам остается в бесконечных колебаниях. Этот путь приводит уже через два поколения к гибели его державы и ее поглощению католическими соседями, намерения которых предугадать было совершенно не сложно. Поэтому после Кирилла практически все митрополиты Киевские и всея Руси являются если не всегда союзниками, то дружественными партнерами Московских князей. И только в одном случае – конфликт между великим князем Московским Дмитрием Ивановичем и поставленным митрополитом Киприаном – отношения оказались на короткий период напряженными. Именно московский княжеский дом со своей стратегией полностью отвечает тому, как международное положение русских земель видит Православная церковь. Русская церковь, которая не могла на протяжении двух столетий остановить городские общины и княжеские дома от взаимной брани, после наступления жестоких внешних испытаний впервые становится одним из центров сосредоточения боевых сил русского народа.

Митрополит Кирилл и его преемники уже после переселения на Русский Северо-Восток ведут с татарами сложные дипломатические отношения, принимают неизбежные правила игры с позиции нашей военной слабости. Но при этом они (интуитивно или осознанно – этого мы никогда не узнаем) обращаются к наиболее фундаментальным вопросам, от которых может произойти стратегия дальнейшего освобождения Руси от даннической зависимости и сохранения ее в качестве сильной государственности в отношениях с Западом. В центре духовной деятельности Православной церкви в эту сложную эпоху – понимание и осмысление причин падения русских земель на дно геополитической катастрофы и путей осознания себя в новом качестве, которое позволит из нее выбраться. Историки спорят о том, является ли стратегия Русской церкви двойственной: с одной стороны, мы видим очевидное сотрудничество Церкви с волей татарских ханов, что даже привело к появлению в советской исторической науке штампа о «сговоре» православных иерархов и Орды с целью якобы совместной эксплуатации русского народа.

Эта идея очень простая и отражает марксистские догмы, применявшиеся даже уважаемыми авторами для оценки важнейших процессов русской истории. В предыдущей главе мы видели подобное на примере того, как наша наука периода СССР интерпретировала положение княжеских домов. С другой стороны, мы понимаем, что именно Церковь стала духовным центром сплочения и восстановления сил русских земель в условиях постоянного военного давления со стороны Орды и западных соседей. Как мы узнаем далее, именно отцы Церкви стали инициаторами широкой дискуссии о внутренних причинах ордынской зависимости в эпоху, когда военное преобладание татар было еще практически абсолютным. Обсуждение этой проблемы на уровне политико-религиозной философии само по себе означает непризнание нормальным тот порядок вещей, который характеризовал самые сложные годы даннической зависимости Руси от Орды. Будь оно иначе, не присутствовали бы во всей русской духовной литературе того времени исключительно негативные оценки Орды и ее конкретных государственных деятелей.

По всей вероятности, нужно признать эту двойственность (практическое сотрудничество с Ордой и, одновременно, подготовку фундамента для противодействия ее интересам, свержения даннической зависимости) как факт русской истории. Признание этого факта не может означать необходимость чего-либо стыдиться или сожалеть об избранном в особых исторических условиях пути. Но оно может и должно стать основой для понимания русской политической культуры на примере тех испытаний и переживаний, которые выпали всему обществу в самый решающий для будущего нашей государственности момент.

В этом смысле Русская церковь была частью всего общества и формирующегося государства: на тактическом уровне понимала невозможность сопротивления Орде силой, но никогда не признавала легитимность ордынской гегемонии в стратегической перспективе. И тем более Церковь, вслед за неформальным союзом митрополита Кирилла и Александра Невского, отрицала возможность даже частичного духовного и военно-политического сближения с католическим Западом. Дипломатические контакты с ним сохраняются, однако вопрос о формальном союзе на основе требований, выдвигавшихся Римом, не появляется больше никогда.

Уже начиная с середины 1270-х гг. русское иночество и отцы Церкви берут в свои руки «тихую работу» по созданию на новых основах государства, средневековые порядки которого потерпели столь значительное поражение от внешних противников. Тем более что в распоряжении Церкви были два могущественных инструмента для идейной борьбы за восстановление полной независимости русских земель: широкая сеть монастырей и проживающего в них иночества, а также стройная идеологическая концепция истории и природы государства и народа Руси. Первое обеспечивало физическую инфраструктуру для интеллектуальной и просветительской деятельности в отношении русского народа и князей. Второе легло в основу формирующейся на протяжении следующих двухсот лет стройной идеологии обновленной русской государственности.

Важно, что эта идеология была непосредственно связана с внешнеполитическим опытом и имела непосредственное применение в практике политической жизни. Не случайно, что именно отношения с иночеством видятся настолько важными первым московским князьям. Историк пишет: «Иван Данилович (Калита. – Т.Б.) понимал силу русского иночества, и неудивительно его желание не противопоставлять себя ей, а наоборот, постараться использовать ее в своих целях»[278]. С учетом того, что в самой церковной среде уже достаточно рано сформировалась ориентация на Москву как на наиболее перспективный центр объединения сил русских земель, такая задача не была исключительно сложной. Монастыри, сильно пострадавшие во время монгольского нашествия, стремительно возрождались, и за последующие 100 лет в русских землях возникло порядка 150 новых обителей. Русское монашество обладало важным преимуществом, недоступным в массе своей горожанам и военной аристократии: грамотностью и традицией письменного рассуждения о процессах и явлениях, происходящих в обществе. И если до перехода центра русской политической жизни на Северо-Восток и начала ее концентрации вокруг Москвы результаты этой грамотности оставались недостаточно востребованными, то теперь на фоне вызовов и угроз извне она оказалась необходимой для занятых своей повседневной жизнью горожан и представителей аристократического сословия. Русские люди начинают интересоваться духовной жизнью и читать книги, что им ранее было не особенно свойственно.

Россия – это страна с самой богатой традицией литературы на национальном языке во всей Восточной и Северной Европе[279]. В ходе развития этой литературы, включая летописание, в церковно-монашеской была создана серьезная традиция интерпретации событий и создания на этой фактической основе абстрактных выводов о природе политической жизни народа. Русский историк начала XX в. Николай Ефимов пишет: «Теоретики государства проникались библейским правосознанием и на основании текстов Св. Писания комбинировали юридические системы»[280]. Мы видим, что главным методом национальной книжности уже на самом раннем этапе становится обращение к целостной системе символов и образов, основанной на идее об особых отношениях русского народа с Богом. Как пишет историк русской средневековой литературы, «признание „языка рускаго“ новым богоизбранным народом открывало путь для соотнесения собственной истории с историей „старого“ народа Божьего – ветхозаветного Израиля. Уже с XI в. книжники начинают сопоставлять прошлое и настоящее Руси с некоторыми сценами и пророчествами из Библии»[281]. Центральная идея – особая связь Русской земли с Богом, его покровительство и, вместе с тем, требовательное отношение к ее народу.

Выраженная, сначала подспудно, а в XIV–XV вв. напрямую, концепция отождествления Русской земли с Древним Израилем в наиболее сильной степени воздействует на нашу развивающуюся политическую культуру[282]. Обращение русских книжников к категориям, смыслам и сравнениям из Ветхого Завета для описания природы современных им или прошлых событий общественной жизни является основой всех доступных для изучения источников на протяжении развития русской государственности с момента принятия христианства. Уже «Повесть временных лет» буквально пестрит приложениями Св. Писания, из которого ее автором «черпаются сюжеты, внешняя облицовка, тон и обороты речи, материал для описаний и характеристик»[283]. Выдающийся русский литературовед Дмитрий Сергеевич Лихачев писал, что «познание в Древней Руси – это прежде всего словесное определение, словесный аналог, подобранный в Священном Писании или в существующей литературе для того или иного нового события, нового явления действительности. В религиозно-исторической перспективе такой подход основывался на убеждении, что Бог неизменен и, значит, может влиять на судьбы людей и народов, повторяясь в сходных ситуациях»[284]. Тем более что, как отмечает историк, «человек той эпохи не ощущал четкой грани между земным и небесным. Видимый глазом ход событий с его „злобой дня“ и кипением человеческих страстей причудливо сочетался с невидимой работой таинственного механизма осуществления Божьего промысла»[285].

На примерах сочинений религиозно-философского характера мы видим, что «в русской литературе того времени понятия „хрестьянство“ и „словесное стадо христовых овец“ (последнее – образ библейский) – понятия не абстрактные, относящиеся ко всему христианскому миру (пусть „греческого закона“), а указание на русский народ»[286]. Первый выдающийся религиозный философ Киевской Руси митрополит Илларион, желая в «Слове о законе и благодати» (между 1037 и 1050 гг.) возвеличить Владимира Святого и Ярослава Мудрого, сравнивает их с Давидом и Соломоном. Тем более что такой способ донесения своих мыслей русскими книжниками имел и ярко выраженную политическую причину: «Библейская история больше льстила тогдашнему патриотическому чувству, чем история Византии, и чертами сходства с ее деятелями дорожили скорее, нежели подобием босфорским автократам»[287]. Русская религиозно-политическая философия, таким образом, с самого начала стремилась к освобождению от чрезмерного влияния со стороны Византии в пользу поиска основы для сугубо самостоятельной идентичности нашей государственности.

Сложные отношения Русской земли с Византией хорошо исследованы в отечественной и зарубежной историографии, а их природа характеризуется цитатой из летописи «суть Греции льстиви и до сего дни»[288]. При этом вплоть до середины XV в. русские земли и князья сохраняют традицию назначения или утверждения митрополита Киевского и всея Руси именно Константинопольским патриархом. Отчасти это связано с политическими причинами – общим желанием сохранить независимость настоятеля Церкви от светских властей, что давало ему большие политические возможности. Известно, например, что уже при Василии Дмитриевиче (т. е. в первой четверти XV века) митрополиты-византийцы Киприан и Фотий не раз помогали Москве улаживать конфликты с Литвой[289]. Отчасти традиция принимать митрополита из Константинополя была связана с конкуренцией между княжескими домами и городскими общинами Русского Северо-Востока, при которой было проще согласиться на назначенца из Византии, а не спорить бесконечно по поводу русских кандидатов. Но в еще большей степени – это проявление нашей политической культуры, не склонной к резким революционным решениям и предпочитающей искать опору в естественном ходе событий. В 1448 г. великий князь Василий II Васильевич (Темный) отказывается от дальнейшего покровительства константинопольского патриарха под влиянием особых обстоятельств. Во-первых, к тому времени Москва уже полностью стабилизировала свое лидирующее положение среди других Русских земель. Во-вторых, народ и клир в 1441 г. отвергли митрополита Исидора, вернувшегося с Ферраро-Флорентийского собора в звании легата Римского престола и с поручением организовать объединение Православной и Католической церквей.

Мы видим, что на протяжении первых 400 лет своего развития (XI–XV вв.) русская религиозная философия устойчиво использует сравнения и аналогии из Ветхого Завета не в оправдание уже готовой концепции, но формирует и порождает эту концепцию применительно к меняющимся внешнеполитическим условиям. Русская политическая идеология не является продуктом целостного государственного замысла, который затем было бы «поручено» соответствующим образом оформить в жанре религиозно-философских сочинений. Она формируется в ходе сложного и длительного процесса, в центре которого – познание своего места в мироздании через особые отношения с Богом. Присущие Библии сравнения и истолкования становились интегрированными в русское политическое сознание и определяли оценки взаимодействий внутри общества, а также, что важно для нас, взаимодействия с другими этнообщественными системами. Иными словами, того, как русские люди видели причины и последствия своих отношений с иноземными государствами. В отношениях с другими народами объявлявшаяся богоизбранной Русская земля «именно в этом качестве противопоставлялась своим степным соседям, западным католикам, а в последующие века – татаро-монгольским поработителям»[290].

Постепенно библейское восприятие мира, символы и сравнения становятся для нашей литературы не только средством передачи определенного смысла, но и смыслом как таковым[291]. Интересно, взглянув через призму многочисленных заблуждений и штампов сегодняшнего дня, увидеть, что библейские примеры и сравнения были так же популярны и в философских произведениях средневекового Запада. Это указывает на единство духовного наследия Руси и Европы, а не на их фундаментальные отличия, как это принято считать в части российской и, особенно, зарубежной исторической литературе и публицистике. Это само по себе является чрезвычайно важным, поскольку ставит под сомнение растиражированный тезис о том, что различия, определяющие природу отношений Руси и Европы, имеют базовый характер. Нет, эти различия сформировались из одной почвы, но посредством переживания принципиально разного исторического опыта. Для России основу опыта сформировали исключительно непростые внешнеполитические обстоятельства, сделавшие, как мы видели, необходимым создание единого государства как такового.

При этом после завершения наиболее решительного этапа борьбы с Ордой в конце XV – середине XVI в. религиозная основа национальной идеологии не привела к репрессивной политике в отношении мусульман Поволжья или «служилых татар»[292]. Да и в целом политика Русского государства на восточном направлении оказалась в последующем лишена мессианства, которое могло бы возникнуть с учетом предыдущего опыта. Исчезновение – в силу исторических обстоятельств, главным из которых стала борьба русского народа за независимость, – экзистенциальной угрозы с Востока в начале XVI в. привело к примирению, которое на первый взгляд никак не могло иметь под собой прочной духовной основы.

Однако возникшая в особых исторических условиях идея получила продолжение в отношениях с католическими соседями, где закрепилась и постепенно сформировала основу нашего отношения к вызову, с которым Россия сталкивается на западном направлении. Здесь отношения Русских земель хоть и не имели для них настолько экзистенциального характера, но по мере исчезновения других островков восточного христианства на Балканах приобретали все более антагонистический характер, окончательно оформившийся к середине XV столетия. Так что фундаментальная для основ нашего внешнеполитического сознания идея богоизбранности Русской земли не является априорно противопоставляющей Россию другим народам и цивилизациям, как это бывает свойственно западному мессианству. В своем практическом воплощении она связана с природой отношений между этнообщественными системами, иначе – наличием или отсутствием угрозы со стороны соседа. При своей значимости для формирования и реализации внешнеполитических устремлений формирующегося Русского государства идея богоизбранности не содержала ярко выраженных мессианских черт и была направлена на внутреннюю духовную консолидацию русского народа.

Авторитетные историки считают, что к моменту наступления драматических испытаний середины XIII в. русская религиозно-политическая философия уже уверенно видела свою политическую и военную историю в качестве последовательности наказаний и вознаграждений со стороны Бога, под особым покровительством которого находится Россия[293]. При этом, в отличие от Европы или Византии, у нас обращение к ветхозаветным примерам и смыслам создало «не стремление к универсальной империи и намерение управлять миром, а чувство специального божественного покровительства и милости» в отношении именно русского народа и его государства[294]. Поэтому неудивительно, что «тихая работа» духовного и политического восстановления сил Руси начинается с обращения к библейским категориям.

В дальнейшем они используются русскими летописцами для того, чтобы тонко обозначить свое отношение к происходящему, поведению государственных деятелей или историческому значению того или иного события в отношениях русских земель с иноземными государствами. Путь, который с опорой на сравнения и примеры из Библии прошла русская религиозно-политическая философия за период формирования в веках единого государства, можно охарактеризовать следующей формулой: принятие – наказание – осознание – раскаяние – исправление. И мы видим на последующих примерах, что, пройдя этот путь, русское общество, с точки зрения его идеологов, вновь заслужило небесное покровительство, которому обязано последующими победами и освобождением.

Библейские аналогии становятся основой осмысления причин, значения и последствий «Батыева погрома» 1237–1241 гг., а также природы даннической зависимости от Золотой Орды, установившейся во второй половине XIII в. По наиболее признанным оценкам летописных произведений монголо-татарское нашествие на Русь интерпретируется как «Божья кара», а сами завоеватели выступают в качестве инструмента наказания Богом за многочисленные грехи русского народа[295]. Согласно произведениям средневековой литературы, монголы являются на Русь «карающим мечом» по Божьей воле и действуют, как отмечает на основе сопоставления летописных свидетельств Владимир Рудаков, «фантастически успешно, легко разрушая все попытки оказать им сопротивление»[296]. С точки зрения религиозно-философской интерпретации, заслуженное русским народом за его грехи наказание не могло встретить успешного сопротивления до тех пор, пока не преодолены внутренние причины, сделавшие необходимой такую кару со стороны небесного покровителя Русской земли.

Известно, что в ряде случаев монгольские силы встретили упорное и героическое сопротивление, понесли немалые потери и иногда вообще отказывались от достижения своих непосредственных задач, предпочитая мирное соглашение с противником[298]. Однако эти события не получают внимания со стороны русских летописцев: для них важно донести идейную оценку причин нашествия и побед татар над русскими, поскольку именно здесь авторам видятся и причины поражения, и способы исправления ошибок. Поэтому распространенные в литературе, особенно советского периода, оценки сравнительной легкости решения татарами их военных задач во время походов Батыя на Русь могут быть результатом недостаточно критического восприятия историками произведений русской книжности.

Для древнерусских авторов было важно показать, что сопротивление Божьей воле было обречено «по определению», нашествие имело провиденциальный характер, как, собственно, любое событие в жизни народа, непосредственно находящегося под Божьим попечением. Другими словами, преувеличенная легкость достижения татарами своих целей – это продукт принятой в русской религиозной философии традиции воспринимать все, что с нами происходит, как проявление воли Бога и требование искать причины побед или поражений в нашем собственном поведении. Способность признавать свои ошибки не как поражение, а в качестве стимула к исправлению себя лежит в основе русской внешнеполитической культуры.

Для того чтобы донести главную мысль, летописцы, когда рассказывают нам о нашествии Батыя, последовательно прибегают к укорененным в книжной традиции сравнениям. Как отмечает историк русской литературы, в момент нашествия «несчастия Иерусалима и его обитателей стали для Руси той исторической моделью, которая формировала социальную мысль и давала критерий оценки собственной истории»[299]. Никакие другие исторические аналогии просто не были бы восприняты читателями, на протяжении уже около 200 лет до этого воспитывавшимися на строго определенных образах и символах, воспринимаемых из библейской истории древнего Израиля.

При этом очевидные успехи похода Батыя против Русской земли никоим образом не связаны в нашей книжной традиции с расположением Бога по отношению к самим агрессорам. Более того, монголы последовательно наделяются исключительно отрицательными чертами и характеризуются бранными эпитетами, как это всегда было принято для описания отношений избранного народа с его противниками – хоть в Древнем Израиле, хоть в Новом – Русской земле[300]. Признание собственных ошибок не означает согласия с тем, что противник прав или имеет основания для своих действий: никакого пораженчества, примирения с врагом и признания справедливости его власти в русской религиозно-политической философии мы не находим. Сила и справедливость в русской внешнеполитической культуре, в отличие от западной, не являются тождественными. И, обращаясь к народному песенному творчеству второй половины XVII в., крымский «царь» не перестает быть «собакой» от того, что мы признаем его военное могущество[301].

В этой связи интересным является вопрос о взаимодействии между двумя явлениями русской литературы. Во-первых, отождествлением Руси и Израиля на основе ветхозаветных аналогий и параллелей, что приобрело к моменту монгольского нашествия законченную форму. Во-вторых, устоявшимися в последующем характеристиками отношений Руси и Орды, как «ига», «рабства», «пленения» или «полона». Здесь мы вплотную подходим к оценке природы даннической зависимости Русских земель от ордынского государства на протяжении достаточно длительного периода времени. В предыдущей главе мы видели, что этот вопрос сам по себе является важнейшим для отечественной исторической науки и общественного сознания. Настолько значимым, что вокруг него не только скрещиваются копья историков, но и кипят оживленные публичные дискуссии, к нему регулярно обращаются политики самого высокого уровня.

И здесь историческая наука сталкивается с несколькими фундаментальными противоречиями, присутствие которых провоцирует появление экзотических теорий о том, как развивались отношения Русской земли и Орды. Несколько приблизиться к пониманию этих противоречий, вероятно, возможно посредством взгляда на проблему через призму интерпретации интересующих нас событий русской средневековой литературой в рамках идеологии особых отношений Русской земли с Богом. Это позволит разрешить один из центральных парадоксов русской истории: устоявшееся в историографии представление о татаро-монгольском «иге» при отсутствии такового с точки зрения документально подтвержденной практики отношений Руси и Орды, что особенно интересно в сравнении с другими странами, подвергшимися в XIII в. вторжениям татаро-монгольских завоевателей и оказавшимися под их прямым управлением, в отличие от Русских земель.

Взаимодействие усвоенных нами шаблонов и фактов начинается с оценки непосредственных физических эффектов нашествия для русских земель. В первую очередь это касается такой особенности традиционного подхода к оценке нашествия татар в 1237–1241 гг., как некоторое преувеличение трагедии русского народа[302]. Спору нет, разрушения, постигшие русские земли, были чудовищными. Однако это не помешало тому, что уже весной-летом 1238 г. практически повсеместно происходит возвращение к «структурам повседневности». Многие русские города не стали обороняться и не подверглись разорению вовсе, до многих монгольские отряды просто не дошли. Количество погибших в сражениях с татарами русских князей оказалось меньше 1/3 от их общей численности[303].

Однако и последовавшие с начала 1250-х гг. события не могут ставить отношения Руси и Монгольской империи, а затем Золотой Орды, на один уровень с положением других стран, подвергшихся монгольским завоевательным походам в первой половине и середине XIII в., – Хорезма в Центральной Азии, Китайских государств или Ирана. Мы не говорим уже о покоренных небольших народах Поволжья, Урала или Сибири, где власть монгольских феодалов была непосредственной. По сравнению с ними, Русь монголами действительно, если прибегать к определению Л. Н. Гумилева, «ни подчинена, ни покорена»: не произошло утери суверенитета принятия русскими князьями решений по основным вопросам внутренней и внешней политики.

Русские земли – единственная часть улуса Джучи, где не возникло даже временной монгольской администрации, а «суть даннических отношений неминуемо влечет за собой вывод о сохранении монголами на Руси той общественной системы, которая сложилась в середине XII и продолжала развиваться в начале XIII века»[304]. Как мы знаем, основная причина сравнительного военного господства монголов во второй половине XIII в. – агония системы великокняжеской власти на Руси[305]. А как только силовая структура Русских земель стабилизируется вокруг нескольких крупных центров, среди которых скоро ведущую роль начинает играть Москва, Орда становится грозным, но внешним противником русских. Ордынские отряды никогда за все время так называемого «ига» не находятся в положении властелинов, окруженных своими безмолвными рабами.

Мы видели, как военные победы сыновей Александра Невского Дмитрия (1285) и Даниила (1300) над крупными татарскими отрядами или победа в 1317 г. Михаила Тверского над москвичами и татарами сочетались с поездками в Орду. Московские князья, часто рассматриваемые как проводники влияния Сарая, были в действительности чуть ли не главными ослушниками воли татарских ханов[306]. По мере своего военно-дипломатического взаимодействия с Ордой русские правители уже в течение первых десятилетий отношений «освобождались совершенно от татарского влияния на свои внутренние распоряжения»[307]. Наделение в Орде русских князей ярлыками было дипломатическим актом подчинения, но фиксировало отсутствие вмешательства татар в управление русскими территориями.

Однако, анализируя отношения с Ордой и их роль в судьбе русского народа, средневековая литература использовала примеры и сравнения, которые за много поколений стали центральной частью всей системы смыслов, при помощи которых до читателя доносится содержание и значение тех или иных событий. Такие характеристики отношений с татарами, как «пленение» и «рабство», могли возникнуть именно в рамках глубоко укорененной концепции богоизбранности Русской земли. Сравнивая себя постоянно с народом Древнего Израиля, русские летописцы и Церковь видели в его судьбе наиболее близкие аналогии того, что случается, когда народ заслуживает «Божью кару». Инициированное Православной Церковью движение к осмыслению причин татарских завоеваний и выработке на этой основе подходов к идеологии победы над врагом тем более нуждалось в подкреплении максимально суровыми оценками нашего бедственного положения.

Без таких суровых суждений по поводу своей судьбы – последствий собственных ошибок и прегрешений – русская религиозно-политическая философия не видела возможности к исправлению и освобождению. Другими словами, оценка в русских летописях и других документах эпохи причин нашествия и природы отношений с Ордой не могут рассматриваться в отрыве от существовавшей религиозно-политической традиции. Поэтому так легко было воспринято из зарубежной историографии понятие «иго», впервые упомянутое в работах польского историка Яна Длугоша во второй половине XV в. Впоследствии «ветхозаветные» определения оказались наиболее привлекательными как для российской, так и зарубежной историографии в силу своей яркости, к чему стремился уже Николай Михайлович Карамзин, и убедительности с политической точки зрения, как это было для значительного количества других авторов.

В результате именно они образуют фундамент общей оценки отношений Руси и Орды историками, за исключением С. М. Соловьева, Л. Н. Гумилева, Б. Шпулера, а на современном этапе – Ю. В. Кривошеева, А. А. Горского и ряда других российских авторов. Но в действительности такая интерпретация природы отношений Руси и Орды может быть не более чем продуктом традиции передачи смыслов, присущей русской средневековой литературе и летописям. Способ донесения до нас послания средневековыми русскими авторами стал сам по себе посланием. Причем настолько убедительным, что занял центральное место во всей традиции оценки природы господства Орды над Русскими землями в XIII–XV вв.

Но вернемся, однако, к исторической канве событий. В 1263 г. «заходит солнце земли суздальской» – по дороге из Орды во Владимир умирает великий князь Александр Ярославич Невский. Митрополит Кирилл лишается своего важнейшего политического союзника, с опорой на стратегические замыслы которого глава русской Церкви в новых геополитических условиях вел работу по ее восстановлению после разрушительного иноземного нашествия. Сыновья Александра – Андрей, Дмитрий и Даниил – постепенно втягиваются в междоусобное противостояние, результатом которого становится окончательное «выгорание» смысла великокняжеской власти в том виде, как она существовала на Руси в предыдущие столетия. До тех пор, пока эта власть не будет в полном объеме восстановлена уже силами московского княжеского дома, митрополит окончательно становится единственным признанным общенациональным политиком русских земель.

Одновременно при поддержке сил Северо-Восточной Руси новгородцы и псковичи успешно, в целом, отражают попытки вылазок со стороны Ливонского ордена и Шведского королевства. Хотя именно этот период становится на Северо-Западном направлении временем сравнительного затишья – уж очень убедительными оказались уроки, которые за 20 лет до этого Александр Невский преподал католическим соседям Руси. В 1280 г. великий князь Дмитрий Александрович на месте разоренного его отцом в 1241 г. тевтонского форпоста ставит на новгородских рубежах крепость Копорье, перестроенную в 1297 г. и остававшуюся с тех пор надежным заслоном на пути немецких рыцарей из сегодняшней Эстонии. Она становится первой из цепи оборонительных сооружений Новгорода против немцев и шведов, построенных в конце XIII – начале XIV в.[308]. Другими словами, внешнеполитические отношения русских земель сравнительно стабилизируются, и от этого еще более невыносимой становится постепенно укрепляющаяся данническая зависимость от Орды. И вместе с тем на фоне вражды сыновей Александра Невского, в которую вовлекаются и ордынские отряды, совершенно безнадежным выглядит внутриполитическое положение Руси. Великокняжеский титул теряет остатки присущего ему авторитета и способности влиять на политику отдельных князей и городских общин.

В этих условиях митрополит Кирилл предпринимает новые усилия по сплочению русской церковной организации – опоры общества, одной из основ его противостояния внешним угрозам и последнего стержня внутреннего единства. Созванный им Церковный собор 1274 г. стал одним из важнейших событий в истории русского православия и, одновременно, поворотным моментом для осмысления положения, в котором оказалась Русская земля после внешнеполитической катастрофы середины XIII в. Помимо решения целого ряда вопросов церковной жизни Собор считается, по мнению историков, отправной точкой осмысления причин монголо-татарского нашествия и даннической зависимости Русской земли, идущего дальше определения непосредственных причин этих событий[309]. Устроение жизни Церкви в новых условиях оказалось основой для длительной дискуссии, результатом которой уже в конце XV столетия стало формирование целостной доктрины русской государственности, изложенной осенью 1480 г. епископом Вассианом (первая треть XV в. – 1481 г.).

Именно в этот момент начинается движение в рамках Русской православной церкви, позволившее, по мнению Василия Ключевского, в последующем свершиться тому, что «народ, привыкший дрожать при одном имени татарина, собрался наконец с духом, встал на поработителей и не только нашел в себе мужество встать, но и пошел искать татарских полчищ в открытой степи и там повалился на врагов несокрушимой стеной, похоронив их под своими многотысячными костями»[310]. Уже не только причины бедствия и «рабства» занимали русскую книжность, а пути к исправлению, также осмыслявшиеся в привычных ей библейских понятиях. В течение большей части следующего XIV в. эта деятельность будет продолжена Сергием Радонежским и митрополитом Алексием. В. О. Ключевский пишет: «Украдкой западая в массы, это влияние вызывало брожение и незаметно изменяло направление умов, перестраивало весь нравственный строй души русского человека»[311]. Эта перестройка, как и вся русская жизнь, не велась по заранее утвержденному плану. Как и формирование единого государства «вооруженной Великороссии» силами московских князей, она не была линейной и даже осознанной в плане конкретного целеполагания. Однако результаты оказались удивительными и создали основу нашей самостоятельности в последующие столетия.

Центральный документ эпохи – это «Поучения» («Слова») Серапиона Владимирского, поставление которого на кафедру столицы Русской земли состоялось на Соборе 1274 г. Основное содержание этого произведения состоит в обличении людских пороков, наставление на путь истинный, лежащий в плоскости покаяния, очищения от грехов и духовного исправления[312].

И неудивительно, что для постановки проблемы, решение которой может открыть путь к избавлению от унизительной ордынской зависимости, Серапион обращается к наиболее понятному и привычному способу передачи послания через прямую аналогию происходящего на Руси с судьбой ветхозаветного Израиля. Известный исследователь образа монголо-татар в русской книжности обращает внимание на то, что во втором поучении Серапиона указывается конкретный срок, прошедший с нашествия татар до появления самой проповеди:

Можно предположить, что такое точное указание времени, на протяжении которого Русская земля подвергается наказанию Божьему, связано не только с попыткой автора «Поучения» указать точную хронологию, но и стремлением дать происходящему свое истолкование. Владимир Рудаков указывает на явную параллель с сорокалетним сроком странствий Израиля в пустыне, что позволяет предположить намерение Серапиона поставить вопрос о причинах продолжения наказания Божьего в отношении избранного им народа по истечении «контрольного» срока немилости[315]. А поскольку владыка, очевидно, рассчитывает на то, что его страстный призыв к исправлению духовной жизни и нравов должен получить отклик, он обращается к наиболее понятной и уместной с точки зрения русского национального самосознания аналогии с судьбой Древнего Израиля. Бедствия, происходящие с Русской землей, Серапион не просто ставит в один ряд с постигшими Древний Израиль, но видит в них признаки одинакового отношения Бога к своим избранным народам – покровительства и уверенности в их способности осознать свои ошибки, как пути к политическому и нравственному восстановлению. Это последнее и позволяет Серапиону Владимирскому настойчиво требовать действительно искреннего покаяния и исправления. Труд, который необходимо проделать одновременно с собиранием физических ресурсов русских земель в руках нового общего центра, становится совершенно понятен.

Историки согласны с тем, что под управлением митрополита Кирилла и его последователей «церковно-политическое значение Русской метрополии становилось фактором не только междукняжеских отношений, не только международных отношений Великороссии, но и политического кругозора ее правящей среды»[317]. Это действительно так, поскольку своей активной ролью в государственной и общественной жизни Церковь принимает миссию формирования нового идейного фундамента Русской земли, материальную основу которой создает в последующие десятилетия политическая деятельность московских князей. Теперь русская внутренняя и внешняя политика не просто подчинены единой цели, пусть и не артикулируемой на доктринальном уровне, но и опираются на формирующуюся национальную идеологию.

Митрополит Кирилл заканчивает свой земной путь в декабре 1281 г., оставляя Русскую церковь в намного более собранном состоянии, чем это было к моменту начала его служения. Став главой Церкви при поддержке Даниила Галицкого, он мог, как считают историки, первоначально разделять замыслы своего покровителя в том, что касается необходимости жесткого противостояния Орде. Однако, сблизившись с Александром Невским, Кирилл полностью проникся стратегическими соображениями князя, что позволило сформировать общий курс церкви и княжеской власти в отношениях с Ордой и Западом. Следующий глава Русской церкви – это митрополит Максим, греческий священник, назначенный константинопольским патриархом в 1283 г. и первоначально занявший епископскую кафедру в столице русского православия – Киеве. В политическом смысле новый митрополит продолжает установленную его предшественником традицию, и, «оказавшись на Руси, Максим немедленно отправился в Орду»[318]. Последующие годы он проводит в бесконечных поездках по приходам, стремясь вселить энергию в церковную жизнь на землях, постоянно подвергающихся ордынским набегам.

Тем временем русский Северо-Восток становится ареной ожесточенного противостояния между великим князем Дмитрием Александровичем, на стороне которого выступает московский князь Даниил, и его другим братом – Андреем Александровичем. Последний в стремлении самому занять великокняжеский стол постоянно прибегает к помощи ордынских военных отрядов и, в конечном итоге, добивается своего, приобретая формальную власть над истекающей кровью Русской землей. Свои внутренние трудности начинаются и в Орде, где последние два десятилетия XIII в. – это времена междоусобных войн сначала между потомками Джучи (Волжская орда) и Хулагу (Иран), сыновей Чингисхана, а затем и внутри Золотой Орды, где главными противниками выступают ханы Тохта и Ногай. Постепенно Орда становится постоянным фактором международной жизни Восточной Европы и Ближнего Востока – в войнах ордынцев друг с другом, Византией и Египтом участвуют и русские князья, а ордынцы, со своей стороны, приходят им на помощь в войнах с соседями на Западе.

В ходе последнего из больших внутриордынских конфликтов в 1299 г. новому разорению подвергается Киев и окружающие его земли. С этого момента прежняя столица Древней Руси окончательно утрачивает свое значение, которое больше уже никогда не сможет быть восстановлено. Митрополит Максим оставляет обреченный город и переносит свою резиденцию сначала в Брянск, а потом уже окончательно переезжает во Владимир. Важно и то, что одновременно с митрополитом на Северо-Восток русских земель устремляются новые потоки переселенцев, включая служилую аристократию, вливающихся постепенно в население Московского и Тверского княжений. Глава Церкви движется со всем активным народом туда, где предстоит возродиться нашей государственности. Историки также отмечают, что переезд митрополита также сам по себе стал фактором, способствовавшим движению населения в новый очаг русской цивилизации.

Прибыв во Владимир, Максим активно включается во внутриполитическую жизнь и даже делает в 1303–1304 гг. известную попытку примерить двух лютых врагов – московского и тверского князей Юрия Даниловича и Михаила Ярославича. Тогда же митрополит прилагает усилия для того, чтобы удержать нового московского князя Юрия Даниловича от вступления в открытую борьбу против Твери и поездки в Орду. Попытку не очень успешную, как мы могли видеть по рассмотренной в прошлой главе истории жесткого противостояния между двумя потенциальными центрами «вооруженной Великороссии» на заре XIV столетия. Отметим, что в это время общерусский митрополит еще не становится открытым союзником Москвы, а сохраняет дистанцию, склоняясь к поддержке тверского князя – легитимного Великого князя Владимирского с точки зрения традиционного права наследования и решения хана Золотой Орды. В любом случае, его деятельность была направлена на то, чтобы всеми силами не допустить новых междоусобных столкновений между набирающими силу политическими центрами Русского Северо-Востока.

Историки Руси этого сложного времени отмечают, что «в разобщенной на практически суверенные земли-государства Руси митрополит неизбежно должен был столкнуться с некоторыми трудностями в установлении власти»[319]. Именно в этом и состояла самая сложная задача митрополита Максима – уже в далеком прошлом остался политический гений Александра Невского, заставлявшего русские земли смиряться перед своей волей. Но еще далеко до того времени, когда наберет серьезную силу Москва, где правит Даниил Александрович, только присматривающийся к первым значительным территориальным приобретениям, а затем его сыновья. Тверь набирает все больше силы, пользуясь весьма неплохими отношениями Михаила Ярославича с ордынскими ханами, что позволило ему оттеснить московский дом от надежд на великое владимирское княжение. Сама по себе фигура митрополита Максима представляется нам весьма трагической в своем героизме – этнический грек, занесенный в суровые условия русской жизни решением патриарха в далеком Константинополе, от которого Русь была теперь отделена татарскими кочевьями северного Причерноморья. Оказавшись здесь, он, кроме всего прочего, не знаком с особенностями внутриполитической жизни, как это было свойственно Кириллу, но ищет возможности достойно исполнять порученное ему патриархом служение во благо единства порученной ему Русской митрополии.

Стремящийся способствовать благу Церкви и просто выжить физически, Максим покидает разоренный Киев и скитается по русской земле со своим немногочисленным окружением, подвергаясь постоянному риску быть убитым одним из разбойничьих ордынских отрядов. Историки спорят о том, насколько достаточной защитой мог быть «ярлык», полученный им от ордынского хана, в те неспокойные времена. А вокруг дорог, по которым он совершает свое путешествие в сторону северо-восточных земель-княжений, лежат кости русских людей, погибших во времена нашествия Батыя и постоянно погибающих с той поры. Но именно митрополиту Максиму будет, в результате стечения обстоятельств, принадлежать одно из самых важных решений в политической истории Русской православной церкви – формальный перенос резиденции из Киева в северный холодный Владимир. Этот поступок стал, как отмечает Ю. В. Кривошеев, «первым шагом к распаду единства Русской митрополии»[320] и, одновременно, объединению на одной географической почве нового политического центра русских земель и основного очага ее духовной жизни. Завершить этот процесс уже после смерти Максима (1305) было предназначено его преемнику – митрополиту Петру, приступившему к исполнению своих обязанностей в 1308 г.

В это время глава Церкви уже в полной мере является важным участником внутриполитических отношений между русскими землями. Его поддержкой стремятся заручиться отдельные княжения, вступившие между собой в борьбу за лидерство на руинах Древней Руси. Как и митрополит Кирилл за несколько десятилетий до этого, Петр был ставленником галицкого князя, сейчас это был уже Юрий Львович (1262–1316) – внук Даниила Романовича и, возможно, тесть московского князя Даниила Александровича[321]. Одновременно тверской князь Михаил, получавший ранее поддержку со стороны митрополита Максима, также делает попытку добиться поставления на Русь своего протеже – епископа Геронтия. Эта попытка оказывается безрезультатной в Константинополе. Но в ответ, как считают историки, Тверь инициирует против Петра обвинения в продаже церковных должностей – серьезные настолько, что потребовали от патриарха направить на Русь специальных посланников. В ходе дебатов, происходивших в рамках собранного в 1311 г. Собора в Переяславле, все обвинения против Петра были сняты. В этом, по мнению целой плеяды авторов, значительную роль сыграла поддержка нового главы русской митрополии со стороны светских лиц во главе с московскими князьями – сыновьями Даниила Александровича.

Результат обвинений был ровно противоположный по сравнению с тем, на что могли бы рассчитывать тверские или галицкие князья: новый энергичный митрополит становится фактически союзником московских князей и, одновременно, объектом неприязни со стороны их противников в Твери. Активная деятельность Петра в последующие годы направлена на сплочение Русской церкви и осуществляется под покровительством сначала Юрия Даниловича, а затем его брата Ивана Калиты. А поскольку великокняжеский престол во Владимире принадлежал тверскому князю, то находиться там митрополиту было некомфортно. И он, естественным образом, все больше времени проводил в Москве, которая, по мнению Н. М. Карамзина, еще и нравилась ему за «красивое местоположение». На протяжении последующих полутора десятилетий основной заботой митрополита является управление церковной жизнью, центр которой при Петре окончательно смещается в земли Северо-Востока. Именно туда стекается значительное количество паствы, возникают новые монастыри, иноки которых размышляют о причинах бедственного положения, постигшего русскую землю, и ведут проповедническую работу среди населения. Династические устремления московских князей и бурно развивающаяся городская община Москвы становятся источником влияния митрополитов, все более опирающихся на этот новый внутриполитический центр.

Церковь, в свою очередь, продолжает сохранять дистанцию со светской властью – при митрополите Петре мы еще не можем говорить о том, что союз с Москвой оформился как политическая реальность. Скорее эти отношения становятся сложно настроенным двигателем объединения русских земель, в котором каждый из основных участников – московский княжеский дом, городская община и Церковь – реализуют собственные задачи. Однако в совокупности сила тянется к силе и эвентуальное соединение наиболее могущественных общественных и политических институтов ложится в основу формирования «вооруженной Великороссии». Это, кроме всего прочего, создает условия для более энергичной интеграции религиозно-философских идей в общество, получающее основы стройной идеологии новой русской государственности.

В конце 1325 г. митрополит Петр скончался. Однако его уходу в мир иной предшествовало еще одно важное событие, имеющее непосредственное политическое значение. В принципе, можно предположить, что именно решение Петра быть погребенным в Москве стало самым большим достижением правления великого князя Ивана Даниловича Калиты в деле воссоединения русских земель. По крайней мере, историки спорят о том, насколько серьезными стали его непосредственные политические достижения в том, что касается присоединения к Москве новых территорий или улучшения ее экономических позиций на фоне других земель-княжений[322]. Но бесспорным является то, что строительство при нем первого Успенского собора (1326–1327) стало символическим событием, претендующим на то, что именно в Москве будет находиться новый центр Православия. Получив такой идеологический ресурс, этот новый центр русской политической жизни устанавливал преемственность от предыдущих очагов Православия в Киеве и Владимире. Не случайно историк отмечает, что «именно от древней Клязьминской столицы унаследовала Москва свое значение церковного центра»[323]. С момента окончательного упокоения митрополита Петра на московской земле она все ближе и ближе к тому, чтобы обрести статус общерусской духовной столицы.

Отметим, что, по мнению историков, князь Иван Данилович, возможно, уговорил Петра выбрать Москву местом своего погребения, понимая всю политическую значимость такого решения в долгосрочной перспективе. И хотя формального перенесения кафедры не было, но Петр выбором места своей могилы «морально воздействовал на преемников. Последующие митрополиты совсем не обязательно должны были следовать его примеру, однако случилось именно так, на что и делался расчет»[324]. Иловайский отмечает при этом, что «последнее пребывание и погребение в Москве митрополита Петра хотя в значительной степени подвинуло в его пользу вопрос о перенесении митрополии, однако окончательное решение зависело от его преемника»[325]. Однако, как подтвердили последующие события, преемники Петра уже уверенно выбирали местом своего постоянного пребывания Москву, подтверждая тем самым ее новый статус пока неформального центра объединения Русских земель.

Совпадение устремлений Церкви и Москвы подтвердилось решением следующего митрополита – направленного на Русь константинопольским патриархом грека Феогниста. Он теоретически мог избрать местом своего пребывания Владимир – для этого не было никаких формальных препятствий. Однако к моменту его прибытия на Русь политическая роль Твери уже была подорвана в результате восстания 1327 г. и последовавшего за ним разорения со стороны объединенных сил Москвы и Орды. А Иван Калита, в свою очередь, вел в Москве активное церковное строительство, что повышало престиж города в качестве места формального центра митрополии.

Последовавшее в завершающие годы его правления противоборство новгородской митрополии и Москвы уже показало, что политические возможности князя имеют большое значение для церковной жизни. В 1339 г. по инициативе Феогниста происходит канонизация митрополита Петра, что делает его погребение в Москве центром поклонения и еще больше притягивает русскую церковную жизнь к этому городу. Росли богатства Русской церкви, увеличивалось благосостояние московской городской общины и правящих ею князей: «Сыновья Даниила Александровича копили силы для будущей борьбы, в которой позиция митрополитов – преемников Максима – сыграла далеко не последнюю роль»[326].

По мере накопления внутренних сил Великороссии продолжается и духовный поиск, который находит свое выражение в эволюции религиозно-политической философии. В этой связи для нас может иметь центральное значение последовательная оценка ордынской этнообщественной системы в условиях эволюции взглядов на взаимосвязь с ней русских земель. Мы помним, что нашествие интерпретировалось как «Божья кара», а избавление от даннической зависимости («томления и муки») могло прийти только с исправлением. При этом с первой четверти XIV в. неизменно критическое отношение к природе ордынского государства соседствует с меняющимися подходами к значению его воздействия на судьбу Русской земли. Хотя доставалось от русских книжников и христианскому Западу. Исследователь вопроса формирования архетипов соседей Русской земли в летописании обращает внимание на то, как в описании бедствий, постигших венгерское войско короля Белы IV во время похода на Галич, летописец отождествляет венгров с египтянами, а их русских противников – с избранным народом Израиля[327].

Постепенно, в ходе эволюции русско-ордынских отношений и развития самосознания Великорусского этноса, происходит смыкание этих аспектов дискуссии. Возникает единая и внутренне стройная концепция, в центре которой вневременной образец русской культуры как «воплощения извечного конфессионального идеала»[328][329]. Однако уже в середине XIV столетия происходит переход от стремления понять причины того, что русские земли подверглись опустошительному нашествию и оказались в даннической зависимости, к формулировке того, что является необходимым для успешного противостояния ордынской силе и, одновременно, сохранения морального превосходства перед Западом. Олицетворением этого перехода является деятельность митрополита Алексия и святого преподобного Сергия Радонежского, на некоторых практических аспектах которой мы остановимся далее. Православие в условиях непрерывных военных противоборств с соседями на Востоке и на Западе – это «религиозное преимущество, которое обусловливает успех самой борьбы»[330].

При этом отношения Русских земель с западными соседями, несмотря на их антагонистический характер, не стали сопоставимыми основаниями для развития представлений и концепций, которые могли бы лечь в основу национальной идеологии. Другими словами, при том что в XIV–XV вв. русское государство возникло в своей новой форме как организация, сражающаяся «на три боевых фронта», только один из них, ордынский, давал нам опыт для духовно-нравственного осмысления. Последнее тем более указывает на важность отношений с Ордой, как именно экзистенциальных, и именно в этом своем качестве ставших достаточно сильным импульсом для оформления целостной внешнеполитической доктрины. Оформившаяся под решающим воздействием особых международных условий религиозно-политическая концепция оказала на внешнюю политику Русского государства не прямое, а опосредованное влияние, как духовный и интеллектуальный стержень «осознания своей независимости и своих особых интересов»[331]. Однако именно такое влияние представляется наиболее важным, проникающим в глубь русской политической цивилизации – это оно формировало «скрытое, неявное знание, которое определяется практикой и позволяет идеологам и политикам целенаправленно адаптироваться к сложной обстановке»[332].

Мы не должны, конечно, игнорировать и воздействие факторов, не имеющих отношения к русско-ордынским взаимодействиям – приобретение Московским княжеством и русскими землями в целом положения последнего оплота православного христианства после двух горестных событий – Ферраро-Флорентийской унии и падения Константинополя (1453). Эти события, по справедливому общему мнению историков, способствовали ускорению процесса появления русской нравственной политической доктрины. Но отношения с Ордой имели в ее судьбе главенствующее значение, формируя цель для немедленного применения. Тем более что фундаментальные положения и основное содержание этой доктрины возникают в русской книжности задолго до того, как Византию постигла ее трагическая судьба. В свою очередь, политическая доктрина «Москва – Третий Рим», сформулированная после возникновения единого русского государства в конце XV в., имеет уже непосредственную связь с указанными выше историческими событиями в отношениях с Византией и Западом[333]. Она станет идейной основой державы, для которой опасность с Востока уже перестанет иметь существенное значение, а Запад на все последующие столетия станет единственным значимым противником[334].

Митрополит Киевский и всея Руси Алексий Бяконт [1296–1378 (1353–1378)] стал первым представителем уже московской служилой аристократии на посту главы Русской православной церкви. Его отец, Федор Бяконт из числа «славных и нарочитых бояр Литовских, от страны Русскыя», переезжает из Чернигова в Москву и быстро становится одним из наиболее влиятельных деятелей в новом центре объединения русских земель[335]. Такое происхождение определяет характер, способы достижения целей, да и саму психологию Алексия, как одного из крупнейших деятелей Русской православной церкви: «Происходя из родовитого боярства, искони привыкшего делить с князьями труды обороны и управления страной, митрополит Алексий шел боевым политическим путем, был преемственно главным советником трех великих князей московских, руководил их Боярской думой, ездил в Орду, ублажал ханов, отмаливая их от злых замыслов против Руси, воинствовал с недругами Москвы всеми средствами своего сана, карал церковным отлучением русских князей, непослушных московскому государю, поддерживая его первенство, с неослабной энергией отстаивая значение Москвы как единственного церковного средоточия»[336]. Самый значительный на протяжении всей истории формирования единого государства митрополит – политик в полном смысле этого слова, действующий на основе четкого выбора сильной государственности с центром в Москве.

В его служении получает практическое воплощение как внутриполитическая, так и международная стратегия Русской земли накануне решающих событий по ее объединению в качестве «вооруженной Великороссии»: митрополит Алексий был свидетелем первых побед русского оружия над ордынцами в сражении на Воже (1378) и скончался незадолго до битвы на Куликовом поле. Историки отмечают, что «правление митрополита Алексия пришлось на очень сложный и одновременно очень важный период истории нашего Отечества. Именно тогда окончательно определился центр, вокруг которого объединяются некогда разрозненные русские земли»[337]. Это, как мы помним, произошло почти незамеченным, что вообще характерно для наших наиболее значительных политических достижений. Вроде бы при Иване Калите московская земля-княжение особенно и не выросло в территориальном отношении. А дела его преемников – Симеона Гордого и Ивана Ивановича Красного – оказались в тени победителя Орды на Куликовом поле Дмитрия Донского. Однако здесь мы сталкиваемся с логикой исторического процесса, в рамках которой «одно сражение может решить судьбу империи, но только в том случае, если цепь предшествующих событий сделала это возможным в результате одного сражения»[338]. Так и объединение русских сил при Дмитрии Донском оказалось результатом целой серии предшествующих и на первый взгляд малозначительных событий и достижений в деятельности его отца, дяди и деда.

Абсолютно такой же процесс мы наблюдаем в развитии идейных основ объединения русских земель: религиозный подъем в государственной и общественной жизни Руси был нужен и для борьбы с Золотой Ордой, и для устранения постоянной опасности дезинтеграции страны. При митрополите Алексии идеологические искания и устройство церковной жизни сохраняют свое значение. Однако на первый план выходит практическая деятельность. И вместе с ней совершенно новым становится звучание русской религиозно-политической риторики. Рассуждая о взаимосвязи борьбы московского дома за лидерство в решении внешнеполитических задач Руси и работе Церкви, А. Е. Пресняков пишет: «Алексий, глава Русской церкви, вдохнул в эту политику определенное идейное содержание – церковно-религиозное и, тем самым, национальное»[339]. Впервые, таким образом, появляется единство целей и обусловленного ими содержания духовной и светской жизни русского общества. Заметим, что никаких похожих процессов мы не наблюдаем в Западной Европе, где существовала большая дистанция между католической церковью, светской властью и обществом. При этом на Руси не возникает и формального единства двух источников высшего авторитета, как это свойственно условному «исламскому идеалу» объединения в одном лице султана и халифа.

Важнейшим проявлением этого идейного содержания является отчетливый переход русской религиозно-политической философии от стратегии осознания к стратегии активного исправления и действия. Прочно вошли в массовый обиход – известные, впрочем, еще и тогда, когда монголо-татары не были мусульманами – молитвы «о низложении агарян и о спасении от пленения поганых»[340], об охранении от «безбожных и чужеверных нахождений». Основной темой интеллектуальной жизни Церкви, таким образом, становится освобождение Русской земли от даннической зависимости. И не случайно, что во внешнеполитической жизни также происходит смена парадигмы сопротивления Орде на наступательную стратегию, которая проявляется в военных походах против отдельных частей или полководцев ордынского государства и, в конечном итоге, приводит к его разгрому и покорению уже в XVI в. Сергий Радонежский, деятельности которого мы обязаны существенной частью духовного возрождения в XIV столетии, благословляет Дмитрия Донского на битву словами: «Подобает тебе, господин, заботиться о врученном тебе от Бога христоименитом стаде. Иди против безбожных и, с Божьей помощью, победишь и с великой славой возвратишься в свое отечество»[341].

Усиление религиозного мотива в произведениях русской литературы хорошо иллюстрируется тем, что историк определяет как «патриотические формулы»[342] – определения цели военно-политической деятельности русских правителей. В произведениях литературы второй половины XIV–XV в. «самой популярной из них оказывается формула „за веру христианскую (вар.: православную, Христову)“ – 17 случаев („Задонщина“ – 893 г., рассказ о Куликовской битве: т. н. Краткая и Пространная летописные повести о Куликовской битве – по 1, „Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича“ – 3, „Послание на Угру“ Вассиана Рыло – 3; при учете произведений со спорной датировкой – 19). На втором месте древняя формула „за Русскую землю“ – 12 раз („Задонщина“ – 8, рассказ о Куликовской битве 1, Краткая и Пространная повести о Куликовской битве – по 1, „Послание на Угру“ – 1), 8 раз встречается формула „за христиан“ (вар.: „за христианство“)»[343].

Мы уже говорили, что митрополит Алексий – это активный участник русской внутриполитической жизни и внешней политики. Но его деятельность, в отличие от предшественников, впервые принимает черты целостной стратегии: «Отношения к византийскому патриархату, к литовской великокняжеской власти, к местным политическим силам Великороссии сливаются у Алексия в одну цельную систему, в которой элементы московского политического строительства неотделимы от задач и интересов митрополичьей власти»[344]. Таким образом, внутриполитическая жизнь Руси и ее международные отношения для нового митрополита, как это всегда было и для князей московского дома, вопросы взаимосвязанные. Точно так же, как несколько поколений потомков Даниила Александровича боролись за концентрацию в своих руках внешних связей земель Северо-Восточной Руси, Алексий консолидировал Церковь рядом с новым растущим государством. В этом смысле «византийская школа (единства церковной и светской власти, – Т.Б.) усвоена митрополитом Алексием и использована им»[345], хотя русская государственность была несопоставимо более динамичной. В отличие от Византии, боровшейся на протяжении большей части своей истории за удержание внутреннего и внешнего «периметров» под давлением враждебных соседей, «вооруженная Великороссия» была нацелена на экспансию своего влияния там, где это становилось возможным. Поэтому иной была и политическая роль Церкви, выразившаяся в полученном перед Куликовской битвой Дмитрием Донским напутствии: «Не бойся: во всем поможет тебе Бог»[346]. Больше нет и мысли о наказании Божьем для Русской земли – она прошла свой путь исправления.

Русская церковь при этом энергичном митрополите расширяла свои пределы влияния: создаются новые монастыри, активизируется миссионерская деятельность к северо-востоку от Волги и в сторону Пермских земель, митрополит жестко противостоит попыткам Великих Литовских князей формально обособить Киевскую епархию. Во внутренней церковной политике Алексий был настолько радикален, что даже «наказывал епископов, смевших выступать против Московских интересов»[347]. Это, весьма возможно, стало причиной того отката в отношениях московского княжеского дома и православной церкви, который произошел после смерти Алексия. Так, в 1379 г. константинопольский патриарх отказался утверждать на должности митрополита ставленника Дмитрия Донского Михаила (Митяя) и поставил на Русь Киприана, немедленно оказавшегося в конфликтных отношениях с Дмитрием Ивановичем Донским. В итоге новый митрополит вступил в свои права окончательно только с 1390 г., а в 1395 г. выступает уже сподвижником нового московского князя Василия Дмитриевича в условиях вероятного нашествия Тамерлана. Однако общий итог просветительской и политической деятельности митрополита Алексия является, конечно, положительным для укрепления русской государственности и формирования ее новой идейной основы. И здесь, несмотря на множество внутриполитических последствий, центральное место занимает именно вопрос, связанный с внешними связями Руси и ее отношениями с наиболее могущественными противниками того времени.

В результате деятельности митрополита Алексия борьба с даннической зависимостью от Орды становится, по определению Дмитрия Сергеевича Лихачева, «не только национальной, но и религиозной задачей. В месте сбора русских войск в Коломне на пути их против Мамая предварительно воздвигается самый крупный из всех русских храмов того времени – Успенский (заложен в 1379 г. – Т.Б.). Тем самым походу русских войск придавался религиозный характер»[348]. Существенно меняется способ интерпретации событий русскими летописями и литературой. В рамках всей религиозно-философской традиции в текстах сохраняется мотив «воли Божьей» и «наказания» вражескими нашествиями. При этом победа, которой добились русские на Куликовом поле, уже совершенно уверенно интерпретируется Церковью как проявление Божественного покровительства: это касается и общего исхода сражения, и его конкретных эпизодов. А разорение Москвы Тохтамышем в 1382 г. сопровождается в русских летописях и литературных произведениях указанием на то, что это происходит «по гневу Божию за умножение грехов наших».

Таким образом, идеология формирующейся русской государственности разрабатывается Церковью как инструмент поощрения деятельности светских правителей по освобождению Руси от иноземной даннической зависимости и укрепления государственности в целом, с одной стороны, и постоянного напоминания о необходимости следовать поведению, не вызывающему «гнева Божьего». Так, автор повести «О Едигее, князе Ордынском, который разорял Московскую землю» (1408) указывает:

Орда уже не кара, противиться которой невозможно, нужно только принять наказание и исправиться, а постоянное напоминание о необходимости придерживаться поведения, благодаря которому Русская земля остается под божественным покровительством.

Не прекращает религиозно-политическая философия и движения к созданию единого образа обязанностей государства и Государя перед Русской землей. Так, непрямое осуждение их авторами действий Дмитрия Донского, покинувшего столицу перед угрозой со стороны Орды, связывается с неисполнением им долга «пастыря» по защите Русской земли от «поганых» – намного более критическая оценка, чем та, что давалась русским князьям в эпоху Батыева нашествия. При этом ордынцы захватывают и разоряют Москву уже не по воле Божьей, а собственным коварством и обманом доверчивых жителей города:

Постепенно формируются основы национальной идеологии, основные части которой – это покровительство Русской земле со стороны Бога и обязанности государства (государя) исполнять свою роль «пастыря». Таким образом, религиозно-философская концепция Русского государства дополняет политическую в том, что указывает на первостепенность необходимости решения внешнеполитической задачи, т. е. не защиты подданных друг от друга (как в европейской традиции, изложенной в наиболее системном виде Томасом Гоббсом), а всего русского народа («земли») от иноземных агрессоров.

Как мы уже видели, княжение Василия I Дмитриевича (1371–1425) стало наиболее драматичным этапом развития Великого княжества Московского. Временно возросшее, с одной стороны, давление со стороны Орды при хане Тохтамыше (1380–1395) и темнике Едигее (1352–1419) и, с другой стороны, грандиозные амбиции Витовта (1350–1430) оказались в совокупности за 100 лет с момента ее зарождения наибольшей угрозой для существования формирующейся новой русской государственности. Это «стратегическое плато» удалось успешно преодолеть благодаря искусной и терпеливой политике самого Великого князя, а также стечению обстоятельств, интерпретация которых не могла не оставить глубокий след в русском национальном сознании. Именно тогда происходит событие, одинаково связанное с внешнеполитическими условиями развития русской государственности и внутренним духовным осмыслением ее природы.

Поэтому такой значительный интерес, в контексте переломного этапа формирования «вооруженной Великороссии» вокруг московского центра, представляет вопрос о походе в Русские земли эмира Тимура в 1395 г.[351]. И особенно о причинах его возвращения в родные пределы, отказа от движения дальше в сторону Москвы после разорения приграничных территорий Великого Рязанского княжества и взятия города Елец в середине августа того же года. Основными источниками сведений об этих событиях являются «Повесть о Темир-Аксаке» (1395), в разных списках вошедшая в русские летописи, и хроника «Зафар-наме» Шараф ад-Дина Йезди (1425), опиравшаяся на хронику «Зафар-наме» Низам ад-Дина Шами (1404)[352]. Все они примерно одинаково описывают события, но отличаются по истолкованию причин происходившего «на земле». Но в действительности значение столкновения с эмиром Тимуром для русского политического сознания несопоставимо с военными масштабами событий, произошедших летом 1395 г.

Поэтому для нас не имеет колоссального значения, какие причины повернуть коней в сторону дома были у самого Тамерлана. Этому вопросу посвящен целый ряд прекрасных исследовательских работ российских и узбекских историков[353]. Упоминается он и в зарубежной историографии. Вкратце можно сказать, что в рамках доступной историографии есть несколько версий. Во-первых, результаты разведки убедили восточного полководца в том, что богатой добычи он в этих землях не найдет. Отметим при этом, что в известном героическом описании похода Тимура в русские земли персидскими авторами тем не менее упоминается богатая добыча, якобы взятая там его воинами. Во-вторых, историки указывают на вероятность восстаний в тылу, либо вообще беспокойство Тимура по поводу его растянутых коммуникаций[354].

Обратим внимание на то, что, в отличие от Батыя за 150 лет до него, эмир Тимур был представителем городской цивилизации, а не диким кочевым монголом XIII в. Для него, соответственно, вопросы стратегии и всего, что к ней прилагается, имели большее значение. Несмотря на схожие по структуре организации армии, логистика кочевой орды XIII в. и армии централизованного среднеазиатского государства, опирающегося на оазисы Туркестана, в конце XIV в. качественно отличаются. Это же определяет целеполагания военной операции в рамках конкретного замысла полководца. Можно предположить, что Тимур, в отличие от Батыя, иначе определял цели и задачи военных действий. Есть и версия, которую приходилось слышать от узбекских коллег: она состоит в том, что Тимур проявил умеренность, поскольку воевал с Тохтамышем, а к Русской земле у него претензий не было.

Либо, согласно своему этическому кодексу, считал Русскую землю под началом улуса Джучи, на который он также не претендовал. Патриотическая версия жителей приграничного края гласит, что после взятия Ельца великий полководец Востока «убедился, что, если и в дальнейшем его войска будут встречать подобное сопротивление, то рассчитывать на благополучный поход нельзя»[355]. В любом случае, для истории международных отношений имеет большое значение отсутствие каких-либо форм дипломатической коммуникации между Тимуром и Великим княжеством Московским, т. е. потенциальные противники не имели возможности приблизительно оценить силы и решимость друг друга. Другими словами, оба потенциальных противника действовали практически в идеальном «тумане войны» и при отсутствии знаний о намерениях друг друга. Напомним, что нашествие Батыя на русские земли в середине XIII в. сопровождалось крайне интенсивной коммуникацией, обменом посольствами и разведывательной деятельностью.

Но, повторимся, в контексте этой книги нам, собственно говоря, не так уж и интересно то, почему Тимур не причинил Руси вреда, а, наоборот, сокрушил ее главного противника Тохтамыша. Для понимания русской политической культуры и процесса формирования национального самосознания намного важнее были именно московские обстоятельства всего эпизода с появлением эмира Тимура в русских пределах. Они достаточно красочно и подробно изложены в упомянутой «Повести о Темир-Аксаке»[356]. Узнав о приближении армии Тимура, хотя о каких-либо дипломатических контактах историкам не известно, великий князь Василий Дмитриевич не колебался и поступил мужественно – выступил с войском к Коломне на Оке, где русские князья традиционно собирали полки для сражений со степными нашествиями. Автор «Повести о Темир-Аксаке» пишет:

В свою очередь митрополит Киевский и всея Руси Киприан

Таким образом, русский автор отмечает массовое единение народа, которое было не свойственно временам нашествия Батыя на Русь. Заступничество Богородицы появляется в итоге не просто так, а на фоне изменившегося поведения самих русских. На фоне уже сложившейся решимости Великого князя и народа.

Русская религиозно-политическая идеология выступает теперь носителем идеи о Божественном заступничестве – принципиально новым способом интерпретации важнейших событий, который подтверждают, однако, реальные факты – враг уходит, не решившись вступить в бой с готовым к битве Василием Дмитриевичем. С точки зрения развития русского самоотождествления, Божественное заступничество делает победу еще более значимой, поскольку выступает доказательством особых отношений Русской земли с Богом. Это представляется особенно важным с точки зрения уже известной нам длительной истории осмысления внешнеполитических событий в русской книжности на основе применения смыслов и интерпретаций с опорой на Ветхий Завет и прямой аналогии Русской земли с древним Израилем. Дело здесь не только в моральном подъеме русского общества после сражения на Куликовом поле, но и в принципе завершения периода испытаний и Божьего гнева в отношении «избранного» им народа и начале времени божественного покровительства. Летописное сказание теперь гласит:

Такое объяснение отказа Тимура от похода вглубь Русских земель становится основной версией событий с точки зрения восприятия русским обществом. Для него исправление Руси от грехов, ставших за 150 лет до этого причиной Батыева нашествия, стало основанием того, что теперь само провидение охраняет территорию Русской земли и ее государство от иноземных захватчиков. Крупнейший советский историк Лев Владимирович Черепнин обращает внимание на то, как интерпретируются события 1395 г. русской литературой: «Печальный опыт Тимура – это, как думает автор повести, предзнаменование для тех золотоордынских правителей, которые еще считают себя властителями над Русью. С ними произойдет то же, что и с Тимуром»[361]. С точки зрения Церкви, единение русского народа вокруг нового центра государственности, как и его «исправление», стали залогом Божественного покровительства и защиты. Все последующие испытания, которые ему еще предстоят в течение бурных внешнеполитических событий XV в., становящееся на ноги единое Русское государство проходит вооруженным новой идейной основой своего противоборства с иноземными противниками. Но миновало еще несколько десятилетий до того, как в 1480 г. плоды осмысления русской религиозно-политической философией нашего драматического положения, начиная с середины XIII столетия, были оформлены в рамках единой идеологической доктрины.

После разгрома Тохтамыша Тимуром в 1395 г. нашествие в 1408 г. орды темника Едигея стало последним значительным и сравнительно успешным походом ордынцев на Русь. После этого ее могущественный степной противник уже не смог восстановить свои силы и быстро клонился к упадку, постепенно распадаясь на самостоятельные ханства. Литовское государство, великокняжеская власть которого была на протяжении нескольких десятилетий угрозой для «вооруженной Великороссии» с точки зрения лояльности других русских земель, также постепенно начинает терять свои позиции. Уже известные нам события – поражение от Орды на р. Ворскле в 1399 г., в результате которого князь Витовт оказался вынужден двигаться к более тесному союзу со своим двоюродным братом польским королем Владиславом Ягайло, и безуспешные попытки Литвы взять под свою опеку Тверское и Рязанское великие княжества в первой четверти XV в. – стали завершающими в короткой эпохе литовского могущества.

Консолидация силовых возможностей в руках Великих Московских князей приобрела законченный характер в результате междоусобной войны второй четверти XV в., когда система земель окончательно уступает место единому государству. Одновременно происходят два поворотных события в истории православия: Ферраро-Флорентийский собор 1438–1452 гг. и падение под «агарян секирами и топорами»[362] Константинополя в 1453 г. В 1441 г. Великий Московский князь Василий Васильевич отдает приказ об аресте митрополита Исидора, вернувшегося на Русь в сане кардинала и легата Римского престола. В декабре 1448 г. уже Собор русских епископов избирает митрополита Киевского и всея Руси без согласования с константинопольским патриархом, а в 1459 г. утверждает порядок, при котором митрополит избирается Собором и утверждается Великим Московским князем. Полная автокефалия Русской церкви становится реальностью, а вместе с ней – разделение православия между Московским и Литовским княжествами. В середине XV в. внутренние (объединение Великороссии под заменами Москвы) и внешние (падение Византии) обстоятельства формируют исторический момент перехода русской государственности в новое состояние. И ему нужно масштабное обновление своей идейной основы.

С автокефалией Церковь начинает принимать уже формальное участие в строительстве единой державы: «Избранный в 1448 г. на митрополичий престол Собором русских епископов Иона немало способствовал повышению престижа великокняжеской власти. В его многочисленных посланиях подчеркивалось благочестие Василия II, величие и независимость его державы»[363]. Целостная государственная идеология становится продолжением уже существовавшей традиции отождествления Русской земли с Древним Израилем и богоизбранности ее народа. Но она приобретает в условиях Московского государства более серьезный философский фундамент. В течение XV в. активно переводятся на русский язык основные произведения христианской философской литературы, начинается расцвет летописания, большинство произведений которого доходит до настоящего времени. Массовый культурный обмен в условиях заката Византии позволяет насытить интеллектуальную жизнь Великороссии, а укрепление княжеской власти – сделать ее востребованной. При этом на раннем этапе русского абсолютизма его характеризует большое разнообразие точек зрения и философских подходов к развитию политической и правовой теории. Воспринимается и развивается культурное наследие Киевской Руси, получившее в условиях борьбы за выживание в XIII–XIV вв. новые интерпретации. Этому также способствует такая, отмечаемая В. А. Томсиновым, особенность русского политико-правового сознания, как необходимость укорененности в прошлом государства, его действий и идеологии[364]. Религиозно-политическая философия становится основным носителем этой укорененности, поскольку интерпретирует основные события политической жизни в рамках единой системы понятий и аналогий.

Получает новое развитие идея о Божественном покровительстве, которая постоянно присутствует на протяжении нескольких столетий: четко сформулированная митрополитом Геронтием и архиепископом Вассианом в момент решительного столкновения с Ордой и систематизированная в «Повести о стоянии на Угре», она определяет цель и содержание российской политики уже после освобождения от опасных соседей на Востоке. Отношения Русского государства с противниками становятся борьбой за веру, которую оно ведет, опираясь на солидную основу собственной исключительности, «нового Израиля». Именно с этой концепцией во главе своей внешней политики Россия вступила в новый этап взаимодействия с Западом, а значит – полномасштабного участия в европейской международной системе того времени.

На исходе XV в. единое Русское государство вступило на арену большой международной политики, уже пройдя длительный путь становления в качестве суверенной державы, самостоятельно добившейся своего положения. Данный путь не был связан с политическим развитием Западной Европы или Азии, и это предопределило для нас то, что наука о международных отношениях называет легитимностью, – уверенность государства в праве определять свою внешнюю и внутреннюю политику на основе собственных представлений о справедливости. Русское единое государство возникает полностью самостоятельно, в связи с присущими его положению внешними условиями, но без зависимости от воли своих соседей, серьезного влияния или одобрения с их стороны. Другими словами, его легитимность имеет исключительно внутреннее происхождение и остается таковой по наши дни.

Один из самых важных вопросов международной политики состоит в том, почему именно Россия оказалась единственной страной-цивилизацией, способной на протяжении столетий отстаивать собственную независимость и уникальную нишу в мировых делах в непрерывном противостоянии с превосходящими силами Запада, установившего в той или иной мере контроль над остальным человечеством? Представляется, что ответ на этот вопрос нужно искать в особенностях русской политической культуры и идентичности, дающих моральную стойкость в период кризисов, помогающих понять пределы возможного, создающих формы и символы, в которых выражается наше поведение в отношениях с другими народами. Этот комплекс верований, практик и ожиданий возник в уникальных исторических и географических обстоятельствах и является, как показал опыт, намного более прочным, чем можно было бы подумать, глядя на наши бесконечные идеологические метания. Все они – только рябь на поверхности, под которой скрывается фундамент, намного более прочный, чем мы сами иногда можем об этом догадываться.

Причина этой прочности – в масштабе и значении тех исторических переживаний и опыта, которые сопровождали создание прототипа русской государственности с середины XIII в. и до формального образования единой державы на исходе XV столетия. И не имеет в действительности колоссального значения, что в зените правления Ивана III кто-то в Европе пришел в изумление из-за того, что на их восточных границах появилась огромная империя. Намного важнее, что именно тогда вступил в свою завершающую стадию чрезвычайно длительный процесс становления России «в осознании своей независимости и своих особых интересов»[365]. И значимым для развития всей международной политики в будущем было не содержание первых дипломатических контактов России с Западом или Османской империей, а то, как уже пройденный до этого путь влиял на ее ведение дел в отношениях с новыми соседями. Русская внешняя политика как культурное явление стала в своей основе полностью самостоятельным и оригинальным продуктом уникальной истории, географических обстоятельств и религиозно-философских исканий в развитии нашей государственности с середины XIII по конец XV столетий.

Выдающийся советский историк Константин Васильевич Базилевич пишет: «Среди покоренных монголо-татарами или турками европейских народов только русский народ сумел собственными силами, без какой-либо посторонней помощи освободить себя от порабощения чужеземцами, привести своего главного врага – Золотую Орду – к гибели и в исключительно короткий для истории срок сложиться в сильнейшую державу»[366]. Природа международного положения русских земель в первоначальные 250 лет формирования единого государства с центром в Москве определялась тем, что в борьбе за выживание «вооруженная Великороссия» могла положиться только на себя. Это было одновременно и выбором, и необходимостью. В силу географических особенностей своего положения русские земли не были частью более широкого международного сообщества – они сами образовывали такое сообщество, объединенное православием, но на протяжении нескольких столетий разделенное внутри себя по территориальному признаку.

На протяжении XIII–XV вв. отдельные части Русской земли имели множество возможностей «убедиться» в том, что их обособленное плавание в море международной политики приведет к поглощению иноземными соседями, как это произошло с землями-княжениями русского Юго-Запада в середине XIV в. или Смоленском в 1404 г. Объединение русских земель, ставшее необходимым для их существования, привело к образованию самостоятельной по отношению к Востоку и Западу цивилизационной общности в рамках одного государства и политической системы. Под воздействием различных известных нам уже обстоятельств институциональным воплощением этой системы стало единое государство с центром в Москве, княжеская династия и городская община которой проявили наибольшую способность воспользоваться преимуществами своего положения и отвечать на возникающие вызовы и угрозы. Объединительный потенциал Москвы сделал ее наиболее сильным проводником общерусских внешнеполитических интересов и определил способы их достижения.

Необходимость полагаться только на себя на протяжении первых 250 лет национальной истории сформировала устойчивую привычку к принятию решений, не ограниченных практически никакими внешними нормами, правилами или представлениями, но учитывающих объективные реалии географии и собственных возможностей. То, что в околонаучной публицистике часто определяют как «одиночество», является в действительности самостоятельностью, выстраданной свободой от стереотипов поведения, навязываемых участием в более широком сообществе. Доказательство преимуществ такого положения – судьба российских мусульман, ставших одной из опор российской государственности, а не истребленных или изгнанных, как это произошло с их единоверцами на Балканах или Пиренейском полуострове. Постигшие их физический террор, насильственное крещение или изгнание в конце XV или начале XX в. представляют собой прямое следствие того, что испанские королевства или балканские христиане действовали не только по своей воле, но и в рамках требований европейской политической цивилизации.

В силу того, что решения в России всегда принимались самостоятельно, у нас не было и не может возникнуть «какой-то канонизированной матрицы развития русской внешнеполитической деятельности. Всякая абсолютизация норм и правил закрыла бы возможность адекватного понимания ситуации и, следовательно, ее регулирования»[367] в соответствии с национальными интересами, главным из которых является сохранение и укрепление российского государства – защитника «земли» и ее многонационального народа. Все остальное в русской внешнеполитической культуре – решительность в критические минуты и готовность к компромиссам, настойчивость и умеренность в применении силы, даже принимаемая многими за высокомерие, упорство в отстаивании своего уникального взгляда на вещи – это производные от выработанной в первые столетия «вооруженной Великороссии» привычки полагаться только на свои силы, потому что именно она сформировала уникальность нашей политической цивилизации.

Одной из официальных дат начала формальных дипломатических отношений между Русским государством и Священной Римской империей считается появление в Москве в первых месяцах 1489 г. посольства императора Фридриха III, во главе которого стоял германский рыцарь Николай Поппель (1435–1490). Руководствуясь принятыми в европейской политической цивилизации правилами игры, правитель самого крупного христианского государства приглашал великого князя Ивана III Васильевича к союзу и предлагал ему заключить брак его дочери с племянником императора, а также приобщить Московское великое княжество к составу Священной Римской империи через пожалование великому князю королевского титула. Москвичи, как пишет историк, дали неожиданный и гордый ответ: «Мы, Божьей милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а поставление имеем от Бога как наши прародители, так и мы: просим Бога, чтобы нам и детям нашим всегда дал так и быть, как мы теперь государи на своей земле, а поставления как прежде мы не хотели ни от кого, так и теперь не хотим»[368]. К сказанному было добавлено уже ответным русским посольством, что большой нужды в военном союзе против Польши нет, поскольку Великий московский князь собирается самостоятельно «отвоевать свою отчину – Великое княжество Киевское, которым владеют Казимир, король Польский, и его дети, а это часть нашего Государства, русских земель»[369].

Таким образом, в Москве четко формулировали два основных тезиса своей внешнеполитической программы. Во-первых, Русское государство не нуждается в каком-либо внешнем согласии с самим фактом своего суверенного и державного существования. Другими словами, внешнее признание легитимности ему совершенно не требуется, поскольку та основана на намного более солидном фундаменте. Во-вторых, отдельные вопросы, представляющиеся в Западной Европе международными, являются, в реальности, внутренними, с точки зрения того, как их оценивает сама Россия. Очевидно, что эти основные положения нашей внешнеполитической доктрины противоречили важнейшим правилам и нормам, регулировавшим отношения в рамках европейской политической цивилизации, – необходимости формального признания другими как основы легитимности, а высшей инстанцией здесь выступала тогда Священная Римская империя, а также все более четкому разделению межгосударственных и внутриполитических вопросов.

Русское государство, наоборот, считало судьбу земель Киевской Руси проблемой, имеющей в силу династических причин сугубо внутренний характер. И, по сути, рассматривало ее как продолжение той «боевой работы» по объединению русских земель, которую предки Великого князя Ивана III вели на протяжении 200 лет. Не случайно, отметим, уже в период начатой Москвой пограничной войны против Великого княжества Литовского в 1487–1494 гг., по заявлениям московских дипломатов, «войны не было: происходило только возвращение под старую власть московского великого князя тех его служебных князей, которые либо временно отпали от него в смутные годы при Василии Васильевиче, либо и прежде служили „на обе стороны“»[370]. Плавное перетекание вопросов внутренней и внешней политики (традиция, сформировавшаяся за предшествовавшие столетия русской истории) позволяло наилучшим образом применить столь любимую нами концепцию неопределенности и протяженности политических процессов, когда окончательный результат остается неназванным, а достижения никогда не имеют законченного характера.

Выстраивая диалог с имперским двором, в Москве, видимо, хорошо понимали прагматически, что такой высокомерный ответ не чреват серьезными неприятностями, и если император ищет союза ради борьбы с поляками, уж точно у него нет сил угрожать. И гораздо более важным, с точки зрения развития русского государства, было не внешнее, а внутреннее признание, основанное на творческом развитии легенды о том, что царский титул получен русским государем непосредственно от византийского императора еще при Владимире Мономахе[371]. Поэтому заявить об этом публично и в международном контексте является намного более полезным, чем любые привилегии, которые можно было бы получить от императора. Тем более хорошей прививкой от того, чтобы рассчитывать на привычную в Древней Руси и Средневековой Европе практику династических браков, оказался сложный опыт женитьбы Великого князя Московского Василия Дмитриевича на дочке литовского правителя Витовта[372].

Также в Москве, по всей видимости, понимали, что даже более выгодный и «равноценный» династический брак – это не гарантия того, что Священная Римская империя поможет решить какие-либо из действительно важных задач русской внешней политики. Скорее наоборот, постарается этим воспользоваться, чтобы выгоднее «разменять» русские интересы в отношениях с католической Польшей. А то, насколько королевская корона может стать подспорьем в борьбе с внешними противниками Русской земли, здесь увидели еще раньше на примере провала попытки Даниила Романовича Галицкого в 1240-1250-е гг. укрепить таким способом военный союз с Западом против Орды. Не говоря уже о судьбе Византийской империи, пошедшей за полтора десятилетия до своей гибели (1453) на унию с католическим Западом. Таким образом, вероятное родство с главой Империи могло иметь смысл только с точки зрения престижа – для Москвы было все-таки небезразлично установление равноправных отношений с самым могущественным правителем Запада. Однако именно равноправных, на что сам Запад пойти был никогда не готов. А любая другая форма отношений Москву к тому времени совершенно не устраивала.

Мы видим, что проблема целей сторон возникает в отношениях России и Западной Европы с самого начала: для Русской земли, способной обеспечить свое выживание самостоятельно и не нуждающейся во внешней легитимации, значение имели соображения общеполитического престижа, а именно этого ее новые соседи на Западе дать Москве не могли. Признание равного статуса Русского государства не могло рассматриваться Империей как возможный вариант отношений, поскольку это разрушило бы ее собственную «вертикаль» международной политики, где Империя находилась в центре. Поэтому максимум, на что там были готовы пойти, – это наделение московского правителя таким же статусом, каким обладали восточноевропейские и германские короли, находящиеся в сфере влияния Священной Римской империи.

При этом в военно-политическом плане отношения со Священной Римской империей – политическим центром западного мира – не имели для России значения даже приблизительно близкого по масштабам тому, что касалось ее дел на востоке и юге. Силовая политика России развивалась в другом географическом направлении, и Западная Европа в конце XV в. действительно мало что могла предложить России. В этом смысле даже если бы отношения России и ведущих держав Западной Европы на решающем повороте нашей истории и не определялись церковными разногласиями, они не могли быть союзническими просто в силу удаленности театров, на которых державы решали свои внешнеполитические задачи. Нараставшее с третьей четверти века присутствие в России европейских специалистов, среди которых больше всего было греков и итальянцев, никак не было связано с качеством межгосударственных отношений. Другими словами, поведение Москвы в отношении самой крупной и авторитетной тогда европейской державы было продиктовано свойственным нам прагматическим отношением к внешнеполитическим союзам, учетом исторического опыта и геополитических обстоятельств.

Отметим, что десятью годами позже, в 1497 г., московский боярин Михаил Плещеев, в соответствии с инструкциями, полученными от своего государя «поклон правити стоя и на колени не садиться», отказался исполнить церемониал, принятый для иностранных послов при дворе Османской империи могущественного султана Баязида II (1481–1512) – сына и преемника завоевателя Константинополя Мехмеда II (1432–1481). Гордое поведение посланца Великого московского князя удивило султана, но не стало препятствием для конструктивного завершения дипломатической миссии, по итогам которой русские купцы получили дополнительные права торговли в Крыму, все больше попадавшем под влияние Османской империи. Впоследствии Михаил Плещеев окажется тем, кто принесет в 1500 г. Великому князю Ивану III весть о решительной победе русского войска над польско-литовской армией на реке Ведроши.

Для внешнего наблюдателя были удивительны такая самоуверенная позиция и амбициозная повестка со стороны государя, всего за 9 лет до этого столкнувшегося с самым серьезным вызовом своей державе – вторжением войска хана Ахмата, почти бескровная победа над которым на р. Угре (1480) положила конец даннической зависимости русских земель от Орды. Думается, однако, что было бы поверхностным рассматривать ее в качестве случайного проявления индивидуальных амбиций русского правителя, за несколько десятилетий добившегося колоссальной власти над подданными и только что решившего важнейшую задачу, над которой бились поколения его предков, начиная с Александра Невского. Недавнее падение Византийской империи, конечно, кружило голову перспективами стать единоличным лидером православного мира – все эти субъективные моменты присутствовали. После того как османами был захвачен Константинополь, а Русская земля получила автокефалию своей Церкви, у нашего государства появилась возможность самому оказаться на вершине иерархии «истинной веры».

Историк отмечает, что «созидательная, позитивная „сверхзадача“ Ивана III лежит в основе всей его деятельности. Цель диктует средства»[373]. Однако, как и любой глава государства, Иван III при всем масштабе своей личности был прежде всего воплощением национальной внешнеполитической культуры, сформированной в течение двух с половиной столетий борьбы Великороссии за выживание и единство. Годы его правления – с 1462-го по 1505-й – обозначают временной интервал, в ходе которого эта борьба прошла свою заключительную фазу, а на возникшие в ходе ее привычки были нанесены финальные штрихи. При этом события внутренней и внешней политической жизни, как это было всегда, не просто переплетались – они находились между собой в диалектическом взаимодействии, и «неограниченная власть великого князя, включая и право верховной собственности на землю, распространялась на всю страну; повсюду, в том числе на новоприсоединенных территориях, вводились единые порядки. Но та же вотчинная идея, в другом ее аспекте, служила обоснованием суверенных прав великого князя на внешнеполитической арене»[374]. В сущности, для России внутриполитические факторы во внешней политике всегда играли ту роль, которая в Западной Европе была отведена междинастическим отношениям или власти Римского папы. Что бы московские великие князья ни делали в отношениях с иноземными соседями Русской земли, они соотносили это с требованиями своей внутриполитической программы по объединению или взаимодействию с влиятельным институтом Русской православной церкви.

Поэтому, в числе прочих, представляется оправданной гипотеза А. А. Горского об опосредованном влиянии автокефалии Русской церкви на политику Москвы в отношениях с Золотой Ордой. Известный историк пишет: «Формированию представления о „царском“ характере власти великого князя московского могло поспособствовать и установление тогда же автокефалии Русской церкви. (…) Верховенство в церковных делах считалось прерогативой только одного светского правителя – императора, „царя“. Но царь не может подчиняться другому царю, он должен быть полностью суверенным правителем. Идея о царском достоинстве московского великого князя неизбежно должна была прийти в противоречие с продолжавшимся признанием верховенства Орды»[375]. Изменения во внутрирусском положении главы Церкви при Василии II Темном, таким образом, подталкивали Москву к более решительным действиям на ордынском направлении, венцом которых стали события 1480 года.

Грандиозный завершающий этап строительства единого Русского государства начинается великой междоусобицей внутри московского княжеского дома потомков Дмитрия Донского в 1425–1453 гг. Сами по себе династические противоречия ближайших родственников (молодого Великого князя Василия II и поддержавших его дядьев Андрея, Петра и Константина Васильевичей, с одной стороны, и младшего брата отца князя – Юрия Дмитриевича Звенигородского с его сыновьями Василием Косым и Дмитрием Шемякой, с другой) стали предметом рассмотрения нескольких прекрасных произведений отечественной и зарубежной историографии[376]. В наиболее общих чертах они были следствием уже достаточно уверенного движения Московского княжества и зависимых от него уделов к централизации власти и одновременно солидного масштаба, который держава обрела к концу беспокойной эпохи Великого князя Василия I Дмитриевича в 1425 г.

Александр Пресняков пишет: «К половине XV века сложилась новая национальная формация – великорусская народность», а «основная территориальная база великокняжеской власти – московско-владимирский центр Великороссии – слагается в Московское государство, семейную вотчину великокняжеской семьи»[377]. Собственно говоря, волей исторического процесса этот вопрос – о единоличном контроле Великого князя над основными территориями междуречья Волги и Оки – и был главным предметом междоусобного противоборства двух ветвей великокняжеской династии. Видимо, пройти этот этап и оказаться на новом уровне государственной централизации без решительного выяснения отношений внутри правящего великокняжеского дома было невозможно. Победителем из него при помощи верных ему сподвижников выходит Василий II Темный – единственный в русской истории слепой государь, лишенный в феврале 1446 г. зрения своими двоюродными братьями. Однако любой конкретный государь – только орудие в руках истории, а физическая слепота этого яркого представителя рода Даниловичей только подтверждает то, что его достижения стали результатом естественного хода событий.

Самое важное из них – приобретение полной автокефалии Русской православной церкви – имело как внутриполитическое, так и внешнеполитическое значение. Чуть дальше мы еще вернемся к этому вопросу в контексте формирования общерусской государственной идеологии. Однако уже сейчас нужно обратить внимание на то, что принятое в разгар собственной гражданской войны решение отвергнуть постановление Ферраро-Флорентийского собора стало результатом не единоличной воли молодого великого князя. Сам он проявлял традиционную сдержанность и вовсе не стремился резко рвать связи с Византией: арест в 1441 г. митрополита Исидора, вернувшегося из Флоренции в чине папского нунция, стал неизбежен в условиях реакции на его действия со стороны русского общества и православных священнослужителей, уже вполне почувствовавших масштаб и самоценность своей Церкви и государства.

Другими словами, в 1441 г. на исторической сцене действует русский народ, и результаты его действий, как обычно, имеют наибольшее значение в развитии нашей государственности. Поэтому сложно согласиться и с мнением о том, что «отдав этот приказ (арест Исидора), великий князь вступил на путь окончательного раскола издревле единой Русской митрополии и разрыва с державным Константинополем. Это был путь великого одиночества, вступив на который Московская Русь отныне должна была полагаться только на свои собственные силы»[378]. Единодушная реакция общества и епископов на унию была, как представляется, связана с тем, что Русская земля уже на протяжении 250 лет обеспечивала свое выживание и развитие без опоры на внешнюю поддержку. И ее обитателей совершенно не страшила перспектива оказаться в «великом одиночестве», поскольку отказ от унии с католическим Западом означал формализацию положения России как уникального государства-цивилизации, к которому она пришла за несколько столетий испытаний.

И теперь, когда она вступала в пору своего возмужания, соглашаться на внешнее решение важнейшего вопроса духовной жизни было для общества совершенно нелогичным. Византия с ее волей и авторитетом вселенского патриарха оставалась в прошлом, а Русская земля была устремлена в будущее, что прекрасно осознавали ее социально активные представители. Оценка историками объективного состояния русского общества и государства в середине XV в. вообще позволяет задуматься о том, на что, собственно говоря, могли рассчитывать в Риме и Константинополе, когда направляли митрополита Исидора принести весть об отказе от той версии православия, руководствуясь которой русские земли прошли самые сложные столетия своей истории.

Тем более что, как мы видели, именно внутри этой Церкви и на основе ее религиозно-политической философии в ту пору интенсивно создавалась идеология уже единой русской государственности. Вооруженная сформированными за полтора столетия доктринальными идеями, Церковь стала могущественным институтом русского общества и совершенно не собиралась отдавать верховный контроль над паствой, частью которой был и Великий князь Московский, под иноземное управление. Тесная связь между Церковью и государством стала за время борьбы Великороссии «на три боевых фронта» одной из отличительных особенностей русской цивилизации, придавала дополнительную легитимность самой государственности, что естественно предполагало движение русской православной общины к полной самостоятельности в международных делах.

Одновременно изменилось внутреннее положение основных соседей Руси. В 1430 г. умирает престарелый правитель Литвы Великий князь Литовский и Русский Витовт (1350–1430). Этот восточноевропейский владыка был ровесником и давним завистником Великого князя Дмитрия Донского, прожившего всего 39 лет, но свершившего на Куликовом поле то, что не было ранее по силам никому. Сам Витовт из желания повторить достижения Дмитрия Ивановича потерпел в 1399 г. от руки эмира Едигея жестокое поражение в битве на р. Ворскле, погубив там все польско-литовское войско. Он же был и коварным тестем Великого князя Василия Дмитриевича, несколько раз ставившим своего зятя в положение обороняющегося, и неудачливым объединителем под своим скипетром русских земель. После ухода Витовта все еще могущественная в территориальном отношении Литва впадает в период внутренних смятений, более или менее выйти из которого она смогла только лет через 15, когда великий князь Казимир Ягеллончик (1427–1492), сын двоюродного брата Витовта – польского короля Ягайло Ольгердовича, утвердился на престоле в Вильно и королевском троне в Варшаве, объединив оба государства в личной унии.

Однако к тому времени литовское государство уже, видимо, исчерпало, если использовать определение Л. Н. Гумилева, «пассионарный заряд», свойственный ему в течение столетия. Упомянутый разгром 1399 г. надломил литовские силы и заставил Вильно все больше сближаться со своими польскими союзниками – это подрывало внутреннее единство княжества, поскольку углублялся раскол между его католическими и православными подданными. Вторая половина XV столетия становится временем, когда русские земли, перешедшие в прошлом под власть Литвы в стремлении избежать даннической зависимости от Орды, начинают все более активно смотреть на Восток. Вялые действия Казимира в 1480 г., когда у соседей была последняя возможность покончить с «вооруженной Великороссией», представляют собой дополнительное подтверждение того, что на данном историческом этапе русскому государству повезло с западным соседом.

Активная литовская политика на восточном направлении возобновляется в 1460-е гг., когда уже сама Москва вновь начинает наступление на внутреннем и внешнем фронтах объединения русских земель. При этом «ослабление великого княжества Московского в ходе многолетней усобицы привело к усилению влияния польско-литовского короля на Тверь и Новгород, во главе которого стояла сильная боярская олигархия. Она формально признавала власть великого князя Московского, но фактически проводила самостоятельную политику в своих собственных интересах»[379]. В результате активизация литовской политики неизбежно усиливала стремление Москвы скорее закончить процесс объединения под своей властью русских земель: как и во второй половине XIV в., два Великих княжества устремились навстречу друг другу в преддверии неизбежного нового столкновения. В силу нерешительности Казимира и неспособности его державы к настоящей мобилизации сил решающие битвы этого столкновения наступят намного позже, когда, «покончив с Новгородом и отбившись от хана Ахмата, московский великий князь (Иван III. – Т. Б.) выдвигает программу воссоединения русских земель в объеме Древнерусского государства под эгидой Москвы. Лаконичной формулой этой головокружительной идеи стал принятый Иваном III новый титул – „господарь всея Руси“»[380].

На Востоке к тому времени уже необратимо меняется вся диспозиция международных отношений по сравнению с тем, как они выглядели на протяжении полутора сотен лет до этого. Вместо привычного данничества, в основе которого была превосходящая ордынская сила, к середине XV в. «отношения Москвы со Степью превратились в запутанный клубок противоречий и обид. Золотая Орда на глазах распадалась на несколько самостоятельных государств»[381]. Самый могущественный и страшный противник Великороссии заканчивает свое существование на политической карте – в 1438 г. из Орды выделяется Казанское ханство, в 1441 г. – Крымское, затем самостоятельными, хотя и слабыми, государствами становятся Ногайская Орда и Астрахань. Прежде могущественная держава потомков Чингисхана стремительно теряет свои территориальные и человеческие ресурсы для того, чтобы к концу столетия окончательно исчезнуть, оставив России богатое территориальное наследство и человеческие ресурсы самих татар и покоренных ими народов.

Из новых соседей на Востоке самую большую опасность представляет Казанское ханство, занимающее существенные военные и дипломатические ресурсы Москвы на протяжении следующего столетия. Однако и это уже не великая непобедимая сила – гегемон всей Восточноевропейской равнины, а одно из ее государств, пусть на первых порах даже сильное и агрессивное. Не случайно история русско-казанских отношений – это уже преимущественно про попытки Москвы установить контроль над соседом, предпринимавшиеся ею со свойственным русской внешнеполитической культуре сочетанием нерешительности и последовательности. Борьба с Казанским ханством представляет собой весьма познавательный пример того, как хронический недостаток ресурсов Русского государства, в одиночку ведущего борьбу на несколько фронтов, вылился в затягивание конфликта, множество походов, ни один из которых не привел, вплоть до взятия Казани Иваном IV Грозным в 1552 г., к поглощению поверженного противника. Медлительность и нерешительность в принятии окончательных решений – прямое следствие нехватки ресурсов для их осуществления – все больше закреплялась в русской внешнеполитической культуре.

Фундаментально меняются природа и содержание отношений Русской земли и ее важнейших соседей: они все больше приобретают характер международных, старые традиции и взаимное восприятие отмирают, а на смену им приходит государственный интерес и соперничество сравнительно автономных политических единиц. Сложная история отношений Русского государства и Казанского ханства, созданного в 1438 г. изгнанным из Большой Орды Улу-Мухаммедом, как раз и представляет собой пример такого соперничества. Историки отмечают, что в силу своей географической близости Казань стала для Москвы даже более опасным противником, чем сама Орда, – «никакого естественного рубежа на этом направлении не существовало»[382]. И уже в ходе русской междоусобицы казанские правители начинают активно вторгаться в русские земли, настаивая на выплате в свою пользу традиционной дани.

На протяжении 1430-1450-х гг. ханы совершают на русские земли серию походов, оказавшихся для Москвы весьма болезненными ударами. Однако к концу правления Василия Темного баланс сил смещается в пользу Русской земли, и Москва переходит в наступление. Первая попытка установить контроль над Казанью была сделана осенью 1467 г., как стремление посадить на казанский престол царевича Касима – верного вассала Москвы, имевшего династические права на Казанское ханство. Однако поход, предпринятый Касимом со своими татарами и русской служилой конницей, закончился неудачей – переправиться через Волгу против Казани не удалось. Ответом на выступление Касима была война, начатая ханом Ибрагимом (Обреимом) против Русской земли[383]. В 1468 г. уже сами казанцы совершают несколько опустошительных набегов на территории Великого княжения Московского.

Война продолжилась, и в следующем году Москва переходит в наступление. Историк русского военного искусства отмечает, что «в кампании 1469 г. ставка великого князя впервые находилась далеко от фронта и управляла войсками с помощью письменных директив. Это стало возможным только потому, что в руках великого князя – фактически верховного главнокомандующего, соединявшего в своем лице всю политическую власть и руководство войсками, – появился новый аппарат управления. Здесь оформлялись и фиксировались распоряжения великого князя, директивы воеводам и их донесения с фронта. Создание такого ведомства, будущего Разрядного приказа, означало важный шаг в развитии государственного управления и было крупной военной реформой. Впервые функции стратегического и тактического руководства были разделены – стратегическое руководство сосредоточивалось в Ставке, тактическое оставалось в руках воевод. В условиях России с ее огромным пространством и постоянным наличием нескольких стратегических и операционных направлений, эта реформа имела особо важное значение»[384]. В результате боевых действий 1469 г. к сентябрю русские войска смогли осадить Казань и вынудить хана к подписанию мирного договора, по которому на Русь были возвращены все пленные и рабы. Историки отмечают, что победа 1469 г. стала для русских первым безоговорочным успехом в борьбе с державой, во главе которой стояли Чингизиды, – это имело важное символическое значение с учетом сохранения даннической зависимости от Орды. Пусть даже и в уже предельно формальном виде.

Промежуточный итог русско-казанским отношениям подвело новое наступление Москвы в 1487 г., т. е. уже после победы над силами Большой Орды в ходе «стояния на Угре». Тогда «обеспечение безопасности на восточном стратегическом направлении требовало новых усилий. Ближайшей задачей было установление в Казанском ханстве власти, дружественной для России. С этой целью весной-летом 1487 г. был предпринят большой поход во главе с князем Данилом Дмитриевичем Холмским. В поход шла и судовая рать, и конница – уроки „Первой Казани“ были учтены. После двухмесячной осады враждебный для России хан Али (Алегам) капитулировал. Русские войска 9 июля вступили в Казань, и на ханский престол был возведен дружественный для России Мухамед-Эмин (Магомет-амин). Это был крупный военно-политический успех, торжественно отмеченный в Москве и подчеркнутый русской дипломатией за границей»[385]. И вновь мы видим, что даже убедительная военная победа не стала основанием для полного упразднения Казанского ханства и включения его в состав Русского государства.

Во-первых, у Москвы, видимо, не было еще сил и ясного понимания того, как встраивать в состав новой державы такой значительный иноязычный элемент. Значительный подъем религиозных чувств, связанный с избавлением от ордынской зависимости в 1480 г., мог быть в то время препятствием для поглощения зрелого общества Казанского ханства с его устоявшейся религиозной и культурной жизнью. Во-вторых, могла сказаться просто привычка «рубить хвост по частям», всегда свойственная русской внешнеполитической культуре, и промежуточное решение представлялось более естественным. Как бы то ни было, история Казанского ханства продолжилась вплоть до окончательного взятия Казани войсками Ивана IV Грозного 2 октября 1552 г., упразднения ханства и назначения первого царского наместника. Здесь мы вновь сталкиваемся с феноменом русской внешнеполитической культуры: любое военное решение становится только частью более широких политических отношений до тех пор, пока все возможности мирного развития событий не исчерпаны самой жизнью.

Одновременно с московско-казанскими войнами взаимодействие русских земель и «ордынского мира» постепенно приобретает характер взаимной интеграции, не свойственной им в период классических даннических отношений, когда татарские силы привлекались русскими князьями для отдельных походов, но не переходили на их постоянную службу. Так, в 1452 г. татарские царевичи Касим и Якуб получают от Великого князя Василия II Васильевича, которого их отец Улу-Мухаммед в свое время взял в плен после сражения у Суздаля в июле 1445 г., Городец Мещерский на Оке, где создается удельное Касимовское царство (ханство). Вернувшиеся на Русь со своим высокопоставленным пленником царевичи перешли на службу к Василию II Темному и в дальнейшем ни разу его не подводили, участвуя в основных военных мероприятиях Москвы. Комплексное решение проблемы татар, состоявших на русской службе в период династической войны второй четверти XV в., было, по мнению историка, не только внешнеполитическим действием, но и «составной частью восстановления гражданского мира на Руси»[386], поскольку внутренняя оппозиция князю Василию Темному активно протестовала против его слишком дружественного отношения к иноплеменникам.

Ответ был найден вполне в духе русской политической культуры: прагматичный, увязывающий внешнюю и внутреннюю политику и одновременно сохраняющий за верховным правителем привилегию окончательного решения. Тогда «московская администрация связала две проблемы: удаление за пределы Руси татар и усиление степной системы обороны, что являлось стратегически необходимым для отражения угрозы со стороны Казанского ханства и Большой Орды»[387]. Но последствия принятого Василием II прагматического решения окажутся намного больше, чем можно было подумать, – Русское государство сворачивает с дороги, которая могла привести его к моноэтничности, и создает первый прецедент многонационального характера своего общества и военной организации. И можно предположить, что Великого князя Василия II совершенно не волновало осуждение, с которым столкнулось его решение со стороны наиболее консервативных религиозных кругов Москвы – практические последствия принятия татар в подданство были намного важнее ценностных соображений некоторых иерархов. Добавим, что во всех последующих войнах Москвы с Казанским ханством и Золотой Ордой касимовские татары верно и мужественно сражаются на стороне русских.

Данный эпизод русской истории является в действительности не менее важным, чем завершившийся незадолго до этого процесс обретения Русской православной церковью автокефалии, и возвращает нас к вопросу о значении отношений с Ордой и «ордынским миром». Мы уже видели, насколько значимую роль в качестве отправной точки строительства «вооруженной Великороссии» сыграло монгольское нашествие в 1237–1241 гг. «Отточенный в боях с татарами московский меч»[388] за несколько столетий стал наиболее важным инструментом как объединения русских земель вокруг нового центра государственности, так и обеспечения их выживания во враждебном иноплеменном окружении. Усвоенные в борьбе с даннической зависимостью привычки навсегда останутся в практике нашей внешнеполитической деятельности, а лихие атаки поместной конницы станут таким же «фирменным знаком» московского стиля, как и бесконечное изматывание наступающего противника в оборонительных боях с тем, чтобы, дождавшись решительного часа, нанести ему несколько смертельных ударов. Во всем этом нет ничего ордынского, как нет его в русских общественных институтах. Но стратегия и тактика Великого княжества Московского на поле боя, как и вся русская внешняя политика, стали результатом необходимости длительно взаимодействовать с таким грозным противником, как Орда.

Однако еще более существенными, чем влияние на «русский стиль» в военном деле и дипломатии, оказались общеполитические последствия завершения русско-ордынских отношений. Хотя само это событие стало не только растянутым во времени, что вообще характерно для внешнеполитических достижений России, но и совершенно не героическим, в чем-то даже «будничным», как его определил Я. С. Лурье[389]. Достаточно привести в качестве примера сдержанные слова послания, направленного Великим князем Иваном III после окончательной победы над Ордой крымскому хану Менгли-Гираю I (1445–1515): «Бог милосердный, как хотел, так нас от него помиловал». Именно в силу того, что сам русский правитель проявлял здесь характерную для нашей внешнеполитической культуры сдержанность в ликовании по поводу своих побед, великое «Стояние на Угре» не оказалось настолько же отмечаемым событием национальной истории, как сражение на Чудском озере или Куликовская битва.

Весьма возможно, что несправедливо, поскольку со стороны «вооруженной Великороссии» были тогда проявлены и стратегический замысел компании, и тактическая решимость полководцев, и, наконец, дипломатическое искусство правителя. Но, как бы то ни было, «стояние на Угре» достаточно долго оставалось в тени других событий национальной истории. Причина, как видится, здесь именно в том, что кампания против Большой Орды осенью 1480 г., в отличие от героического похода Дмитрия Донского на Куликово поле, имела более комплексный характер и объединяла в себе военное дело, дипломатию и внутреннюю политику. Иными словами, «стояние на Угре» не имело в себе признаков средневекового героизма, поскольку стало частью внешнеполитической операции стратегического масштаба, скрывшей, в некотором смысле, подвиг русских воинов непосредственно на боле боя.

Распад Золотой Орды и одновременное укрепление Великого княжества Московского необратимо вели их отношения к некой финальной точке, обозначить которую помогла деятельность хана Ахмата (ум. 1481) – последнего сравнительно значимого правителя основанной Батыем державы. Если о некоторых государственных деятелях говорят «он опередил свое время», то этот гордый правитель «улуса Джучи» к своему времени опоздал минимум на столетие. Ко времени его прихода к власти в Сарае (1460) великая держава уже распалась на несколько суверенных государственных образований, самостоятельная судьба которых также оказалась не самой долговечной. На протяжении 20 лет своей бурной деятельности хан Ахмат пытался вернуть контроль над богатым Хорезмом, который у Орды отобрало государство Тимуридов, ликвидировать независимое Крымское ханство, чем спровоцировал его сближение с Москвой, восстановить даннические отношения с русскими землями, заключить устойчивый союз с Великим княжеством Литовским и даже вести дипломатические интриги с Венецией, с которой нашел общего врага в лице Османской империи. В 1472 г. отряды Ахмата пошли на Москву, однако успели только разорить город Алексин и вернулись в степь под угрозой вторжения с востока. К концу 1470-х гг. окрепшее после окончательного присоединения Новгорода Великое княжество Московское пошло на окончательный разрыв с Ордой, и хану Ахмату не оставалось более ничего, как предпринять военную операцию, ставшую роковой для него и его державы.

Однако и для Москвы этот последний акт ордынской драмы не был легкой прогулкой. Против Русского государства одновременно готовились выступить все его соседи, кроме Швеции, и «осенью 1489 г. Иван стоял перед оформленной или неоформленной коалицией врагов: Ордена, действовавшего в союзе с немецкими городами в Лифляндии и Эстляндии (Рига, Ревель, Дерпт), Казимира, имевшего возможность располагать польско-литовскими силами, и Ахмед-хана, поднявшегося со своей Большой Ордой. В течение всего великого княжения положение его не было более сложным и трудным, чем в эти осенние месяцы 1480 года»[390]. Это означало, что впервые за несколько десятилетий «России угрожало не просто нашествие, как во времена Тохтамыша и Едигея, а борьба с целой коалицией врагов на трех операционных направлениях. И задачей Великого князя Ивана стало определение стратегии борьбы сразу с несколькими противниками. Тем более одновременно против него выступили младшие братья – удельные князья Борис и Андрей Васильевичи». В этих условиях, как отмечает историк, «решение свелось к трем основным положениям: 1) главные силы сосредоточить на южном направлении для отражения нашествия Ахмата; 2) оборону против Ордена предоставить силам Господина Пскова; 3) добиться мирного урегулирования конфликта с мятежными князьями»[391].

Одновременно Москва располагала и преимуществом: никто из ее противников в одиночку уже не был в военном отношении сильнее Русского государства – поодиночке их возможности были преодолимыми. Тем более что, как отмечает крупный советский историк, «войну с Ахмед-ханом в 1480 г. вела уже не Русь удельного периода, представлявшая собой конгломерат самостоятельных феодальных княжеств, а Россия, осознавшая свое единство и свою национальную задачу»[392]. В плане чисто военных приготовлений «Русская Ставка приняла ответные меры. Была проведена рокировка войск в западном направлении для прикрытия линии Угры. Москва и ряд прифронтовых городов были приведены в осадное положение и частично эвакуированы. Была проведена дополнительная мобилизация. Важным политическим и идеологическим мероприятием было совещание в Москве с 30 сентября по 2 октября, на котором Освященный собор во главе с митрополитом благословил великого князя и его войска на самоотверженную борьбу с врагом Руси и Православной церкви»[393]. 8 октября 1480 г. ордынские силы подступают к Угре, на противоположном берегу которой их уже ожидает русское войско, вооруженное, помимо прочего, новым огнестрельным оружием. Это последнее становится, по мнению историков, важнейшим фактором технического превосходства, благодаря которому переправа ордынских отрядов через Угру оказалась успешно сорвана. Противники застыли на своих берегах реки.

«И пришли татары, начали стрелять, а наши – в них, одни наступали на войска князя Андрея, другие – многие – на великого князя, а третьи внезапно нападали на воевод. Наши поразили многих стрелами и из пищалей, а их стрелы падали между нашими и никого не задевали. И отбили их от берега. И много дней наступали, сражаясь, и не одолели, ждали, пока станет река. Были же тогда большие морозы, река начала замерзать. И был страх с обеих сторон – одни других боялись. И пришли тогда братья к великому князю в Кременец – князь Андрей и князь Борис. Князь же великий принял их с любовью»[394].

Мы видим, что примирение Ивана III с братьями произошло в контексте тактических успехов на фронте – вновь, как и всегда в России, вопросы внутренней и внешней политики становятся непосредственно взаимосвязанными. При этом, успешно отразив первые попытки войск Ахмата перейти Угру, русское командование не уклонялось от переговоров. Инициаторами их были сами ордынцы, и современный исследователь отмечает: «Видимо, после сражения при устье Угры, когда выявилась вся сложность прорыва в глубь русских земель, между Ахматом и Иваном происходили какие-то переговоры. Сам факт этих переговоров в дальнейшем послужил поводом для обвинений в адрес Ивана в нерешительности, брошенных его политическими противниками. Как видно по летописным известиям, первыми начали переговоры сами ордынцы. Иван охотно откликнулся на попытку Ахмед-хана завязать переговоры – это соответствовало его общей стратегической линии на отсрочку вторжения ордынского войска в пределы России и на выигрыш времени. Но Ахмед-хан вынужден был начать переговоры, потерпев поражение его прежней стратегической линии»[395]. Этот эпизод «стояния на Угре» стал также крупным событием русской внутриполитической истории. Вернувшийся внезапно в Москву Великий князь Иван III встретился с серьезным внутренним расколом и радикальной оппозицией своей стратегии в лице части бояр и деятелей Церкви. Часть из его приближенных выступает за мирные переговоры с ханом, но это сталкивается с жестким сопротивлением другой группы, поддержанной церковными иерархами, среди которых ведущую роль играет ростовский епископ Вассиан Рыло. О накале политической дискуссии говорит решительный текст его Послания Великому князю:

Коллизия с переговорами показывает, насколько сложными и многоплановыми были события, связанные с окончательным завершением даннических отношений русских земель и Орды. Несмотря на всю уверенность в своих силах, московский правитель совершенно не стремится к решительной победе, он, при возможности, предпочел бы очередное мирное решение и неопределенность. Делая все от него зависящее для того, чтобы противник Русской земли получил военный отпор, Великий князь Иван III воплощает в себе нашу внешнеполитическую культуру, отличительной особенностью которой всегда является готовность к компромиссу и предпочтение дипломатического решения чисто военному.

В этот раз переговоры с Ахматом заканчиваются без результата: отчасти по причине несовместимости целей сторон, а отчасти и потому, что сам ордынский правитель чувствует свою обреченность – в силу собственных политических обстоятельств для него имеет смысл только полная победа, а на это уже нет ни сил, ни времени. И отказ Ивана от принятия ордынских условий мира означает, что любой компромисс стал бы репутационной катастрофой для хана. Дальнейшие события стали предметом внимания многих исследователей русской военной истории: не сумев преодолеть Угру, ордынское войско остается на своем берегу вплоть до наступления первых морозов, когда Иван совершает новый маневр, отводя от реки уже свои силы. Однако общее истощение ордынских сил, бескормица и вероятная военная деятельность русских в тылу заставляют Ахмата 11 ноября прекратить кампанию и быстро вернуться в степь. При этом уходит он стремительно:

Заканчивая разговор о противостоянии на реке Угре, Ю. Г. Алексеев отмечает: «С военно-исторической точки зрения события 1480 г. представляют чрезвычайно большой интерес. Перед нами – пример оборонительной стратегической кампании в сложных условиях, приведшей к полному поражению противника с минимальными потерями со стороны обороняющихся. Основной предпосылкой победы русских войск на Угре было твердое стратегическое руководство Ставки. Русское ВГК (верховное главнокомандование) сумело выработать и провести в жизнь наиболее целесообразный план действий, своевременно определить направление главного удара и рационально распределить свои силы по обоим операционным направлениям (северо-запад и юг). Была успешно решена главная политическая и стратегическая задача – страна была спасена от вторжения и разорения. При этом войска сохранили свою боеспособность, не понеся существенных потерь. Стратегический успех в борьбе с внешним врагом сочетался с политическим успехом – удельным князьям не удалось начать новую усобицу, и они фактически вынуждены были капитулировать»[398].

Первая настоящая большая война объединившегося Русского государства была им, таким образом, блестяще выиграна. И выиграна без избыточных потерь или перенапряжения всех своих сил, на основе проявленного, когда это необходимо, упорства и одновременно способности терпеть и ждать благоприятного для себя развития обстоятельств. Основой победы «вооруженной Великороссии» стала в первую очередь стратегическая оценка общего соотношения сил: «Русский государь трезво оценивал свои возможности и силы и потому так резко и уверенно шел на разрыв с Ордой, тогда как Ахмат утратил способность объективной оценки сложившейся к тому времени исторической ситуации»[399]. Не добившись ничего на Руси, хан Ахмат был вынужден 11 ноября 1480 г. вернуться в свои кочевья, где и погиб вскоре от рук ногайских и сибирских соплеменников, о чем Иван III также лаконично сообщает в уже упомянутом письме крымскому хану.

История отношений Русской земли и монголо-татарской державы потомков «потрясателя Вселенной» Чингисхана закончилась. Но их последствия для будущего российской государственности и нашей внешнеполитической культуры имеют фундаментальное значение и сейчас. Продолжением отношений Руси и Орды оказалась полная или частичная интеграция составлявших ее кочевых народов Евразии в состав русского государства. При этом Поволжье стало первым полиэтничным регионом, включенным в состав России, где формировались характерные для ее последующего развития способы управления многонациональной общностью, включая формирование российской элиты и национальной культуры[400]. На руинах Орды произошло удивительное по меркам позднего Средневековья событие: колоссальная по своему идеологическому накалу борьба сменилась в течение нескольких десятилетий совместным развитием великороссов, татар и других народов в рамках одного государства.

Подводя итог самому важному противостоянию в русской истории, можно сказать, что из всех иноязычных сообществ, с которыми Россия взаимодействовала в период становления государственности с центром в Москве, отношения с Ордой имели для нашего внешнеполитического поведения и внутренней организации наиболее фундаментальное значение. Если сравнивать, то близкое к тому, каким было взаимное влияние государств Западной Европы в период их появления в современных границах. Но принципиально разными стали результаты этого исторического опыта. Борьба европейских народов друг с другом привела к возникновению разных государств в пределах общей политической цивилизации. «Будничная» победа над Ордой, как ни одно другое событие в российской истории, оказалась моментом начала невиданной территориальной экспансии России и роста ее внешнеполитического могущества. И одновременно создала основу для появления нового государства-цивилизации, населенного разными народами.

После того как в 1502 г. пала Большая Орда, начинается движение Русского государства «встреч солнцу». В его результате произошла самая масштабная в истории территориальная экспансия одного государства, когда менее чем за 150 лет было освоено колоссальное пространство от Волги до Тихого океана. Как раз с этим важнейшим для России процессом связано и наиболее, на наш взгляд, значимое влияние золотоордынского фактора с точки зрения последующей российской внешней политики: Россия – единственная из великих держав современности – приобрела опыт интеграции соседа, игравшего на протяжении нескольких веков роль наиболее важного антагониста («консолидирующего другого») в процессе становления ее суверенной государственности. И даже некоторая обыденность, с которой произошла интеграция элементов Орды в Россию, начиная с упомянутого выше водворения «верных татар» царевича Касима на передовые рубежи Великого Московского княжества в 1451–1452 гг., является признаком особых отношений, природа и содержание которых отличались от практик, возникших и развивавшихся к западу от российских границ[401].

Окончание монголо-татарской гегемонии при Иване III оказалось водоразделом между «волей к жизни и волей к власти» в истории русского государства. И оно хотя бы поэтому имеет центральное значение в нашей внешнеполитической истории, а стало быть, и в истории России вообще. До 1480 г. Русская земля обороняется от своих иноплеменных противников, хотя и периодически совершает контратаки. После 1480 г. начинается наступление, в процессе которого территория единого государства на основе «вооруженной Великороссии» возрастает до колоссальных масштабов. Победив Орду, Россия становится той великой евразийской державой, которой остается и по сию пору.

Это произошло и потому, что период, когда военно-политическое противостояние было основным (хотя и далеко не единственным) способом взаимодействия с Ордой, не имел своим завершением построение цивилизационной границы. Вместо этого отношения с прежними противниками приобрели новое качество, в котором уже Россия стала хозяином и объединителем. Причины данного феномена – отдельный огромный сюжет отечественной истории, пока полностью не раскрытый. Их можно искать в обозначенной историками «яркости и многогранности» этих отношений в предшествующий исторический период, фактической интеграции двух обществ с середины XV в., либо в и так существовавших предпосылках, на которые в своих работах настойчиво обращает внимание Л. Н. Гумилев[402]. А также в особом устройстве отношений между государством и Церковью в Средневековой Руси, да и вообще причиной может быть особая роль ценностно-религиозного фактора, существенно отличавшаяся от таковой в Западной Европе.

Так, российский историк конца XIX в. отмечает: «Инородческие религии не нашли в московской власти гонительницу. Это не значит, что она в своем практическом отношении к религиям новых подданных являлась похожею на государственную власть императорского Рима, дававшего место в пантеоне божествам покоренных народов. Не означает это и того, что московская власть была чужда желания обратить инородцев в христианство. Но эти ее стремления, совпадавшие с религиозной ревностью многих подданных русского происхождения и в особенности духовенства, сталкиваясь с фискальными ее стремлениями, в значительной степени умерялись опасением, как бы этой ревностью не ожесточать инородцев…»[403]. Другими словами, совершенно не имеет фундаментального значения, каковы были первоначальные причины того, что Русское государство не пошло по пути изгнания или насильственного крещения недавних подданных Орды: фискальные соображения, недостаток сил для подавления внутренних восстаний, открытая граница на Востоке, или, что нам видится более вероятным, традиция даннических отношений и большая религиозная терпимость.

Важнее другое – в историко-пространственном отношении включение в состав русского государства «ордынского» Поволжья происходило одновременно с окончательным присоединением Новгорода, Пскова и Твери, борьбой с литовцами за Смоленские земли и, наконец, попыткой закрепиться на берегах Балтийского моря при Иване III, а затем в ходе Ливонской войны. Экспансия России на территорию бывшей Орды стала частью формирования того крупного государства, которое в конце XV в. вышло на сцену европейской и мировой политической истории в сознании своей независимости и своих особых интересов: «Созидавшаяся империя нуждалась в отлаженном механизме „совокупной идеологии“. Сколь бы ни были действительно серьезны различия – и даже определенные противоречия – между церковными и нецерковными по преимуществу „книжниками“, в целом и те и другие являли собой организованный, рационально упорядоченный блок. В нем мыслительная энергия каждого перерабатывалась в общую, объединяющую всех идею и действовала во имя эффективного функционирования всей огромной государственной машины, в том числе и в экстремальных для нее режимах»[404].

Феномен России, непосредственно связанный с ее международными отношениями, определяется тем, что другие европейские государства в принципе никогда не сталкивались с полной ликвидацией своих исторических противников. Для того чтобы понять масштаб и значение того, как развивались отношения России и Орды, можно представить себе гипотетическую ситуацию, при которой 100-летняя война между Англией и Францией закончилась бы полным поглощением одного из противников другим. Или балканские славяне смогли бы полностью подчинить своих османских угнетателей. Однако и в том малом, что славяне и греки смогли отвоевать у Турции, они пошли путем этнических чисток и массового взаимного изгнания, как это произошло с малоазийскими греками или мусульманами Балканского полуострова в первой четверти XX в.[405].

История становления Русского государства, напротив, не знает примеров жесткого этнического размежевания. Но она состояла (в своем пространственном измерении) в распространении власти Москвы в пределах, которые буквально несколько десятилетий до этого занимало государственное образование, представлявшее для России наиболее серьезную внешнюю угрозу. «Верные татары» царевича Касима принимают участие в походе Ивана III в 1471 г. на Великий Новгород, закончившемся сражением на р. Шелони, а первое решительное военное столкновение с Западом – Ливонскую войну – Москва начала, уже получив в свое распоряжение территории и ресурсы, включая человеческие, совсем свежего «ордынского наследия».

Русская социальная общность, вступившая во взаимодействие с Ордой в момент упадка своих раннесредневековых порядков, завершила его сравнительно единой нацией и государством. Борьба с Ордой, всеобщий характер которой мы видели, стала на продолжительном отрезке истории тем, что создавало международно-политический смысл существования Великорусской государственности. Как мы знаем, сопротивление «игу» сопровождалось постоянными попытками «понять, что происходит, в какой духовной ситуации находится Русь»[406]. В рамках этого важнейшего для становления национального самосознания процесса Орда была наиболее важным внешним вызовом, применительно к взаимодействию, с которым оценивалось состояние морали и государственности русского народа. В результате монголо-татарская этнообщественная система заняла для формирующейся России место «другого», сопоставление с которым необходимо для появления собственной уникальной культуры и идентичности.

На этом фоне еще более очевидной становится уникальность феномена русской и мировой истории, последовавшего за гибелью Орды в 1502 г. Как мы уже отмечали, присоединение к России Поволжья и затем Сибири было непрерывным процессом по отношению к борьбе русского народа за независимость. Произошло плавное перетекание периодов российской внешнеполитической истории, связующим элементом между которыми стала Орда и ее наследие. Основные бывшие ордынские земли были включены в состав Русского государства в течение первых 100 лет после «стояния на Угре», и только Крым сохранял неопределенное положение еще почти два века. Объединение земель вокруг Москвы, создание Русского государства и приобретение им многонационального характера были, таким образом, переплетены между собой в рамках единого комплекса событий и явлений истории этой части Евразии.

В результате Россия получает уникальный для современных держав опыт постепенного и, в конечном итоге, полного поглощения наиболее сильного и опасного соседа и всеобъемлющей интеграции его в собственный государственный организм. Могущественный народ, на протяжении более чем 200 лет представлявший собой крупнейшую угрозу для великорусского этноса, пал под давлением собственной внутренней слабости, был разгромлен на поле боя и, в конечном итоге, включен в состав России, а большая часть его аристократии влилась в русское дворянство. Это последнее стало для Русской земли первым масштабным опытом строительства полиэтнической державы, когда «в процессе становления и территориального роста государства с преобладанием одного этноса, для осуществления эффективной интеграции с иноязычной периферией использовалась социальная элита подчиненных этнических групп, которой гарантировалась некоторая автономия в обмен на услуги по защите рубежей государства»[407].

Примеры подобного рода мы встречаем только в древней истории государственных образований Передней Азии или Античности, и никогда – в европейской или азиатской истории последних полутора тысяч лет. Русская государственность, вроде бы уверенно двигавшаяся по пути т. н. «интегрального национализма», смогла преодолеть свойственные ему ограничители: национальную и религиозную исключительность. Одновременно опыт преодоления узконационального и монорелигиозного характера государственности привнес в русскую политическую культуру присущую ей сложность и отсутствие склонности к радикальным решениям в сочетании со стремлением обеспечить за собой уникальное право поступать по-своему. Не случайно, что, по мнению историка религии, «анализ внешнеполитической практики централизованного Русского государства показывает убывание стремлений мыслить в „черно-белой альтернативе“ и выносить экстремальные решения, ревностно защищая лишь собственную – замкнутую – систему убеждений»[408].

Также можно предположить, что интеграция в свой состав наиболее могущественного и опасного противника представляет собой историческое переживание такой силы, что оно неизбежно определяет отношение к собственной способности решать внешнеполитические задачи вне зависимости от их масштаба, сложности и времени, которое может потребоваться для достижения цели. Весьма вероятно, что, собственно, этот исторический опыт находится в центре известной «тягучести» российской внешней политики в самых различных ее проявлениях. Монотонное движение к определенной цели даже не обязательно предполагает способность идентифицировать свои приоритеты – но это не только вызов для практики внешнеполитической деятельности, но и базовая характеристика нашего поведения, изменить которую не могут даже самые радикальные обстоятельства.

Даже если в восприятии действующих лиц конкретного исторического момента та или иная задача кажется неосуществимой в силу отсутствия силовых возможностей, это не означает, что следствием может стать признание данного факта и определение на этой основе внешнеполитической стратегии. Россия вообще отказывается признавать текущую реальность в качестве неоспоримой установки, поскольку опыт учит нас, что в долгосрочной перспективе ничего невозможного не существует. Эта привычка делает мало реализуемыми на практике призывы отказаться от каких-либо внешнеполитических устремлений на основе рационального анализа текущего соотношения сил. Тем более когда основу внешнеполитической философии народа формирует весьма радикальная интерпретация идеи божественного покровительства.

Завершению истории русско-ордынских отношений, впрочем, предшествовало не менее значимое событий во взаимодействии России и Запада, также предопределившее начавшуюся вскоре борьбу Москвы за выход к Балтийскому морю. Как и в случае с восточным направлением или русско-литовскими отношениями по поводу православных территорий Великого княжества Литовского, вопросы внутреннего развития Руси и ее международных отношений оказались тесно связаны. Господин Великий Новгород – один из древнейших и богатейших городов Русской земли – ко второй половине XV столетия уже потерял большую часть своей вечевой демократии, а участие населения в принятии решений стало, по мнению историков, достоянием славного прошлого[409]. В торгово-экономическом отношении процветание города и его хозяев все больше зависело от воли их партнеров в городах Ганзейского союза и Ливонии. Другими словами, вечевая республика, сумевшая при помощи «низовых» князей и их дружин отстоять свою независимость во время завоевательных походов шведов и Тевтонского (Ливонского) ордена в XIII–XIV вв., постепенно сама уже клонилась к тому, чтобы стать экономической и политической колонией западных соседей. Таким образом, фундаментальные противоречия между интересами новгородских бояр, с одной стороны, и движением русских земель к объединению, с другой, становились непреодолимыми.

Новгород становился реликтом Средневековья с его отсутствием четких разделительных линий между государствами и территориальными образованиями и возможностью двойной лояльности. Наступающая эпоха единых централизованных государств существование такого реликта не допускала. Отметим, что, несмотря на их непохожесть, с аналогичной системной проблемой столкнулось Великое княжество Литовское и Русское. Историки отмечают, что ему с самого начала территориальной экспансии в середине XIV в. было свойственно то, что мы можем назвать «двойная лояльность» элиты и земель восточной части государства – русская и литовская. Сыновья Великого князя Ольгерда – Андрей (1320–1399) и Дмитрий (ум. 1399) – например, сражались в составе русских полков в битве на Куликовом поле, а через 19 лет оба они погибли в роковом для истории Великого княжества Литовского сражении на р. Ворскле. Полки Смоленска, захваченного Витовтом в 1404 г., уже в июле 1410 г. участвовали на стороне польско-литовского войска в битве при Грюнвальде, где проявили решающую для хода сражения стойкость. Но наступающие новые времена также неизбежно вели эту державу к внутреннему расколу между православными и все более тяготеющими к католической Польше литовцами.

Москва, со своей стороны, не спешила окончательно решать новгородскую проблему – она выглядела слишком масштабной, а полное подчинение великого города противоречило всей традиции отношений Великих князей и новгородской городской общины. Учитывая традицию, масштаб связей Новгорода и его экономическое значение, решительное взятие этого города под контроль означало перспективу изменения всего соотношения сил на Западном и Северо-Западном направлениях международных отношений русских земель. Как это случается порой в истории, принадлежность Русскому государству населенных русскими людьми земель могла быть оценена иноземными соседями как шаг, серьезно угрожающий их могуществу и внешнеполитическим позициям.

При Василии II Темном важным шагом в этом направлении стало установление в 1460 г. фактического контроля Великого княжества над Псковом – это позволило серьезно укрепить контроль над северо-западными рубежами русских земель. Последовавшие в 1460, 1463 и 1474 гг. договоры Великого княжества Московского и Пскова с Орденом означали отказ последнего от притязаний на псковские земли. Теперь нападение на них со стороны рыцарей означало войну с Москвой. Мы видим, что вновь, как и во времена Дмитрия Донского, московские Великие князья одновременно добиваются двух целей – расширяют свою власть внутри русских земель и берут под контроль их внешний периметр. При этом способность сдерживать агрессию иноземных соседей, как и 100–150 лет до этого, становится важнейшим фактором лидерства Москвы во внутренней русской политике. В остальном даже на этом этапе московская объединительная политика не выглядит как решительные завоевания, скорее это установление контроля исподволь, не создавая избыточного напряжения и постоянно сохраняя формальную приверженность старым традициям местных вольностей земель-княжений. Русское государство как будто прорастает через прежнюю раздельность земель. Так, например, решительным шагом в установлении контроля над Великим княжеством Рязанским в 1464 г. становится династический брак младшей сестры Ивана III с тамошним князем Василием Ивановичем.

В итоге к концу 1470-х гг. только Тверское великое княжество сохранило формальный статус, равный Москве. Объединение русских земель, таким образом, не знает в своем наиболее важном историко-пространственном измерении примеров жесткого завоевания равных по своему юридическому положению земель-княжений и лишения их княжеских родов власти или жизни, как это бывало в Европе или Азии. Та же Рязань полностью становится частью Великого княжества Московского, управляемой через наместников, только с 1521 г. Тягучесть, свойственная русской политической культуре, вообще не предполагала радикальных решений – правило, сформировавшееся в эпоху, когда резкий шаг мог легко оказаться последним. Поэтому во всех действиях Ивана III мы практически всегда видим сдержанность и последовательность, экономию незначительных ресурсов и готовность к компромиссам в уверенности, что худой мир намного лучше доброй ссоры. Тем более что этот мир никогда в русской истории не становится препятствием для дальнейшего неуклонного движения к стоящей впереди цели.

Новгородский случай оказался, в конечном итоге, исключением из этого правила. Во-первых, по своим территориальным размерам и богатству Новгородская земля намного превосходила все остальные русские земли-княжения. Она была действительно бриллиантом в короне формально суверенных территориальных образований русского народа накануне завершения процесса его государственного объединения. Поэтому материальные ресурсы Новгорода могли сыграть решающую роль в эпоху, когда Великому княжеству Московскому было необходимо максимальное напряжение сил перед переходом на новый уровень – созданием Русского государства.

Во-вторых, Новгородская земля занимала стратегическое положение между «вооруженной Великороссией» и ее западными соседями. В прежние времена, как мы помним, Москва ценила то, что была отделена от иноземных противников русских земель «подушкой» других формально и фактически независимых земель-княжений – Рязанской, Нижегородской, Тверской, Смоленской и, наконец, Новгородской. Однако такое геополитическое положение не могло продолжаться бесконечно: по мере того как Москва накапливала жизненные силы, ее суверенные соседи слабели и все больше рисковали склониться к власти иноземных держав. Несколько событий, указывающих на вероятность этого, произошли уже в первые десятилетия XV в., когда агрессивная политика Великого князя Литовского и Русского Витовта опиралась именно на втягивание в свою орбиту таких «выморочных» (потерявших законного правителя) земель-княжений, доходя даже до попыток установить контроль над Рязанью.

Во второй половине XV столетия Москва начинает медленно осуществлять стратегию стирания таких территориальных барьеров. И здесь будущее Новгорода представлялось для русской внешней политики намного более важным, чем даже Тверь, находившаяся, как и Москва, в глубине русских земель. Не говоря уже о Рязани, Владимире, Ярославле или Нижнем Новгороде – те граничили с Ордой или туземными народами северо-востока, которые не могли представлять опасности в качестве враждебных юрисдикций. Новгород в силу своего географического положения мог быть оторван от Русской земли основательно, а его возвращение потребовало бы колоссальных военных усилий с невыгодных геополитических позиций.

Новгородская земля легко доступна именно с западной и юго-западной стороны – по морю и через Ливонию и Смоленск, а на востоке и юго-востоке ее прикрывают леса и болота. И, наконец, решительные действия в отношении Новгорода могли быть необходимы по общеполитическим соображениям – контроль над самой крупной и богатой из русских земель придавал Великому княжеству Московскому принципиально новый масштаб и стратегическую глубину на всех географических направлениях, показывал иноземным соседями степень решимости ее правителей в достижении поставленных целей. Однако и это бесспорные аргументы в пользу быстрого решения новгородского вопроса не стали основанием для того, чтобы рубить сплеча.

Обратный отсчет существования независимой Новгородской земли был запущен в начале 1471 г., когда «боярство пригласило на новгородский стол короля Казимира и заключило с ним договор против великого князя Московского. Договор был составлен, но еще не ратифицирован. Приглашение короля-католика и союз с ним означали прямую измену России, более того – отпадение от русской Православной церкви, что имело особо важное значение для средневекового миропонимания»[410]. Теперь Великий московский князь Иван III обязан был действовать более решительно, чем его отец Василий II Темный, в 1456 г. подписавший с Новгородом Ялжебицкий мир, по которому великий город уже лишался права на самостоятельные внешние сношения, а верховной судебной властью признавался Великий московский князь.

И обращение к Казимиру Ягеллончику по поводу принятия им новгородского княжеского стола могло быть интерпретировано как прямая измена и нарушение принятых обязательств. 14 июля 1471 г. московское войско разбивает новгородское ополчение в решительной битве на р. Шелони – одном из наиболее кровопролитных сражений в общем сравнительно мирном процессе объединения русских земель вокруг Москвы. Историки отмечают, что «существенно важную роль в победе над новгородским боярством сыграла идеологическая база действий великого князя – его войска сражались за единство Руси и, главное, за православную веру, а не за короля-католика и своекорыстных бояр-олигархов»[411]. Через несколько дней после сражения, 24 июля, в Русе по приказу Ивана III были казнены несколько попавших в плен новгородских бояр, включая сына одной из предводительниц новгородского заговора, Марфы, Дмитрия Борецкого.

Потерпев поражение в бою, новгородская боярская олигархия двигается дальше по пути измены всей Русской земле и вере: отправляется несколько посольств к ландмейстеру Ливонского ордена Йоханну фон Гирсе[412]. Цель предполагаемого сговора состоит в нападении орденских сил на земли союзного Москве Пскова, что могло бы препятствовать его участию в наступлении Великого князя на Новгород и вообще отвлечь московские силы. Одновременно новгородская «судовая рать» под командованием Василия Шуйского терпит 27 июля поражение от московской «судовой рати» на Северной Двине. 11 августа в селе Коростынь подписывается мир между Новгородом и Великим князем Московским: по его условиям новгородские укрепления должны быть срыты, все контакты с Орденом и Литовским великим князем остановлены, а Москве выплачена существенная контрибуция. И вновь мы видим незавершенность, свойственную даже самым решительным событиям русской истории, – даже выиграв основное сражение и казнив основных зачинщиков мятежа, Иван III не входит в Новгород и не назначает в город своего наместника. Формальные институты власти новгородской городской общины остаются, хотя ее отношения с Москвой определяются новым договором, в котором новгородская земля провозглашается «отчиной» Великого князя.

Историки отмечают, что «победа над новгородским боярским сепаратизмом существенно улучшила геостратегическое положение Русского государства. Теперь это было именно государство, а не союз князей во главе с одним из них»[413]. Присоединение Новгорода к владениям Великого Московского князя коренным образом изменило стратегическое положение «вооруженной Великороссии» в отношениях с Западом. Теперь она, во-первых, непосредственно выходила своими территориями к Балтийскому морю и, во-вторых, становилась грозным соседом слабеющего орденского государства в Прибалтике. А польско-литовская федерация могла окончательно забыть о своих претензиях на роль объединителя русских земель.

Мы видим, таким образом, что важное внутриполитическое событие становится одновременно и весьма значимым для международных отношений Русской земли, где две сферы политической деятельности находятся между собой в диалектическом взаимодействии. Последний поход Ивана III на Новгород состоялся в декабре 1487 – январе 1488 г., закончил начатое на р. Шелони, по его итогу было упразднено вече, на территорию Великого княжества Московского выслали часть боярских семей, а вечевой колокол был увезен в Москву. История самого большого территориального разделения русских земель закончилась, а вместе с этим началась история единого Русского государства. И вновь, как и в действиях его далекого предка (первого Московского удельного князя Даниила Александровича), поведение Ивана III сочетает сдержанность, даже умеренность, принимаемую многими за робость, и дерзость, когда речь идет о действительно важных делах. Бесконечное затягивание политического процесса, отсутствие малейшего желания рубить сплеча сочетается с готовностью к самым решительным действиям – со всем этим противникам Русской земли уже приходилось сталкиваться с самым неблагоприятным для себя результатом. И предстоит сталкиваться в будущем.

Оформленное широкими мазками объединительной политики Ивана III государство уже обладало своим уникальным характером и внешнеполитической культурой, сформированной за прошедшие столетия. Эта культура в полной мере отразилась в том, как Москва решала свои задачи в отношениях с иноземными соседями, а ее отличительная особенность – это глубокий прагматизм и рациональность принимаемых решений, парадоксальным образом сочетающихся с глубокой моральной уверенностью в своей правоте, основа которой была сформирована в XIV–XV столетиях религиозно-философскими исканиями Русской православной церкви. Пройдя сложный путь самопознания на основе анализа внешнеполитических обстоятельств жизни русского народа, наша политическая философия формулирует основы того, что уже в скором будущем становится государственной идеологией.

Окончательная эмансипация Русской земли от ордынской зависимости в 1480 г. сопровождается появлением документа, представляющего собой первый политический манифест новой сильной государственности. Речь идет об уже известном нам из предыдущей главы «Послании на Угру» ростовского епископа Вассиана Рыло, адресованном Великому князю Ивану III в момент наиболее решительного противостояния Москвы со слабеющим ордынским государством в середине (между 15-м и 20-м числами) октября 1480 г. Идейное содержание «Послания» стало предметом тщательного разбора целым рядом выдающихся российских историков, среди которых представляется необходимым особенно выделить уже упоминавшиеся в четвертой главе работы В. Н. Рудакова, Ю. Селезнева и И. М. Кудрявцева и А. Б. Конотопа[414]. В частности, В. Н. Рудаков указывает, что «основной задачей „Послания“ было создание стройной системы доказательств в пользу легитимности борьбы с ордынским ханом»[415], т. е. наиболее важной внешнеполитической задачи русских земель в тот исторический момент.

В содержательном плане автор послания придерживается известной нам традиции обильного использования ветхозаветных смыслов для того, чтобы указать на неправильный порядок вещей и возможность его исправления. И. М. Кудрявцев, в свою очередь, характеризует «Послание» следующим образом: «В нем слилась струя догматическая с общественной в едином патриотическом направлении, причем самые жанровые особенности этого вида древнерусской литературы достигли, пожалуй, своего совершенства»[416]. Такая характеристика «Послания», как нам кажется, наиболее достоверно определяет природу данного документа, объединяющего результаты нравственного поиска и политического процесса. На этой основе силой отточенных ветхозаветных образов придаются смысл и значение внешнеполитическим действиям Русского государства в условиях и с учетом задач, которые оно перед собой ставило.

Политические обстоятельства появления «Послания» хорошо известны, их подробности, как и содержание, являются предметом обширной историографии и дискуссий[417]. Суммируя выводы историков, можно сказать, что, согласно «Посланию», политика Великого князя должна преследовать несколько целей. Все они обусловлены конкретными обстоятельствами и представляются Вассиану законными (справедливыми) в рамках отождествления Русской земли и «богоизбранного Царства». Во-первых, начиная с анализа природы ордынского государства и его верховной власти, Владыка Вассиан указывает на причины попадания Русских земель в зависимость от Орды, как «казнь Божию».

Другой аспект «Послания» – это обоснование справедливости борьбы с Ордой и необходимости для князя вести себя решительно, в основе которой лежит анализ татарской этнообщественной системы, познаваемой через природу власти хана Ахмата. Вопросы внутриполитического развития Русской земли также дают оценку власти Великого князя в ветхозаветных категориях и указания на необходимый для него способ поведения в конкретных обстоятельствах. Этот способ действий проистекает из результатов происходившего во второй половине XV – начале XVI в. «осмысления русского государя как единственного правого, во-первых, является отождествлением московских государей с библейскими царями, указывает на их вселенскую миссию единственных в мире праведных правителей последнего в мире богоизбранного народа, „Нового Израиля“»[419]. И, наконец, «Послание» содержит описание неизбежных в рамках провиденциализма последствий торжества «Руси – Нового Израиля» над его самым важным противником. В сочетании этих трех сюжетных линий происходит не только подведение итогов многолетнего осмысления природы отношений Руси и Орды, но указание на дальнейший верный путь для Русской земли после ее окончательного освобождения из «плена».

Конкретное содержание «Послания» и его внутренние цепочки аргументации подробно проанализированы в работах российских историков, и мы не будем на этом здесь подробно останавливаться[420]. В его тексте мы видим, что вся система доказательств выстроена с опорой на сформированные к тому времени основные положения концепции Богоизбранности Русской земли. Она для Вассиана является «Новым Израилем», находящимся в «плену» у «фараона», в роли которого выступает в конкретных исторических обстоятельствах хан Ахмат. Именно на этой аналогии основан и призыв к Великому князю отказаться от предрассудков по поводу того, что военное противостояние ордынскому хану было бы нарушением некой «клятвы», данной Орде предками Ивана III.[421]

Должное, по мнению Вассиана, поведение Ивана III в конфликте с Ахматом проистекает из того, что именно он является политическим и духовным владыкой, поставленным Богом во главе народа избранного им (богом), народа – Нового Израиля, который должен выполнить волю этого избранного народа «к полному освобождению от иноземного и иноверного порабощения»[422]. Если поместить «Послание» в контекст использования русской книжностью ветхозаветных аналогий, который проанализирован в рассмотренной ранее монографии Н. Ефимова и ряде других работ, можно предположить, что Владыка Вассиан использует концепцию, которая к тому моменту уже является центральным элементом самосознания аудитории этого документа.

Поэтому «Послание на Угру» не просто продолжает традицию рассмотрения наиболее важных исторических переживаний русского народа в категориях, основанных на буквальной аналогии с древним Израилем. В соответствии с требованием времени, оно суммирует наследие, созданное за 500 лет с момента принятия христианства применительно к проблеме, от решения которой зависит судьба русской государственности. И не случайно, что итог своим рассуждениям о политических отношениях Русской земли и Орды епископ Вассиан подводит прямой отсылкой к судьбе противников древнего Израиля, которых «милосердный Господь» в милости своей «поработит» избранному народу.

«Если мы так покаемся, то так же помилует нас милосердный Господь, и не только освободит и избавит нас, как некогда израильтян от лютого и гордого фараона, – нас, нового Израиля, христианских людей, от этого нового фараона, поганого Измайлова сына Ахмета, – но и нам их поработит»[423].

Это предсказание, являющееся прямой ветхозаветной аналогией, закрывает историю отношений Руси и Орды на уровне их религиозно-философского осмысления: за время ордынского «пленения» русское общество, как богоизбранный народ, прошло путь раскаяния и духовного очищения, который был ему предназначен, и вступает в новый этап своей истории подобно тому, как это произошло после освобождения от фараонова пленения с его древним аналогом. Принятый в русской книжности способ донесения мысли до читателя окончательно становится мыслью сам по себе, а Русская земля выступает на уровне политической доктрины «Новым Израилем», избранным Богом и подчиняющимся, вместе со своим Великим князем, непосредственно Богу.

Идеология растущего государства была основана на идее преемственности Киевской Руси, преимущественно в той мере, в какой этого требовали специфические особенности средневекового политико-правового сознания, но даже сейчас мы видим истинные масштабы ее присутствия в российском внешнеполитическом мышлении[424]. Эти особенности предполагали, что государство и его институты способны эффективно действовать в настоящем и будущем только при условии, если они укоренены в прошлом. Это формировало политическую концепцию преемственности власти московских князей от киевских, включая право на обладание всеми родовыми землями. Но еще более фундаментальное значение имела постоянно подвергавшаяся усовершенствованию легенда «царских даров», на основе которой окончательно оформилась российская государственная идеология.

Лежащее в ее основе понятие истинного, боговенчанного, христианского царя и идея предназначения власти как служения православному христианству получило логическое завершение в работах монаха Филофея. Сейчас его труды известны широкой общественности преимущественно в связи с оформлением концепции «Москва – Третий Рим», хотя, как указывают историки, само по себе указание на прямую преемственность земной роли русского государства от Византии появляется намного раньше. Важно другое: в работах Филофея, как отмечает В. А. Томсинов, присутствует идея «Ромейского царства» Господа Бога – идеальное неразрушимое государство, образ которого после «предательства» и крушения Константинополя принимает на себя Московское царство[425]. Русское государство, таким образом, является новым носителем идеала православного христианского государства. В свою очередь, тезис о «Третьем Риме» просто указывает на то, что Россия – это именно последний земной носитель данного идеала.

Возникающая на этой основе интерпретация политической царской власти – без царя нет святой Руси, без святой Руси нет царя – основана на византийской «унитарной» идее. Согласно ей, как определяет французский богослов Ив Конгар, «земное правление и земной порядок вещей следует порядку небесному – на земле есть лишь один порядок, одна истина, одна справедливость, одна власть, носителем которой является образ и представитель Божий: единому Богу на небесах соответствует на земле, по меньшей мере в правовом отношении, единый монарх»[427]. Поскольку в идеологии московского государства утверждается идея о переносе Рима, то происходит и перенос связанного с ним экклезиологического примата, в рамках которого христианское общество созидается по образу Царства Небесного и небесной politeia; оно объединяет единым порядком под властью императора все аспекты жизни[428]: «Таким образом, достоинства поставляемого князя обуславливались нравственными достоинствами данной земли, поскольку она успела угодить Богу»[429].

Надо сказать, что представители церковной иерархии уже и раньше пытались донести до русских князей почерпнутые нами из Византии идеи об особых отношениях государственной власти с Богом и налагаемой этим ответственности. Однако древнерусские князья, эти представители «богатырского», по определению Льва Николаевича Гумилева, периода развития нашей элиты, не были людьми особенно просвещенными. Как с юмором отмечает видный русский историк-правовед М. А. Дьяконов, «теория божественного поставления, однако, очень туго проникала в сознание князей и понималась весьма конкретно»[430]. Не понимали, другими словами, русские князья, что идея об их поставленности Богом означает в первую очередь не права, а ответственность: необходимость воздерживаться от браней и видеть себя не военными вождями, а «пастырями добрыми». Т. е. оказались просто интеллектуально неспособны усвоить информацию, которая была понятна и доступна их потомкам на княжеских престолах в решающем периоде XIV–XV вв. Потомкам, которые пришли к пониманию сути отношений государства и «земли» на своем и отцов своих столетнем опыте унизительного поражения от татар и даннического поклонения Орде, когда все силы стремились к победе, а физические возможности для этого отсутствовали.

В свою очередь, позиция Русского государства по отношению к латинскому Западу формировалась на основе интеграции политических представлений князей и богословско-канонической мысли Церкви. Конгар пишет: «С точки зрения византийского идеала, многие эпизоды из истории христианского Запада представляются настоящим предательством»[431]. Он «оказался под владычеством варваров и перешел к варварам, совершал свою измену, создавая как бы римского, а на самом деле, германского, то есть варварского императора»[432]. Именно это, будучи перенесено на русскую почву, заложило основу и политического, и культурного отчуждения двух миров: византийского, утверждавшего себя в качестве единственного правопреемника Рима, и латинизированного варварского мира.

Единственная попытка решить проблему разделения, предпринятая Римом в рамках чрезвычайных обстоятельств, предшествовавших падению Константинополя, провалилась в России не в результате политической воли князей. Делегацию Русской православной церкви на Феррарском и Флорентийском соборах 1438–1439 гг. возглавлял недавно поставленный митрополит Исидор, ранее известный своей приверженностью компромиссам с Римом и преодолению раскола 1054 г., и Великий князь Московский особенно этому не противился. Возвращение в 1441 г. митрополита уже в сане кардинала-пресвитера в русские земли было встречено молодым князем Василием II с настороженностью[433].

Однако окончательное слово сказали противники объединения внутри Церкви и народа, что позволило в 1448 г. поставить точку в исторически сложившейся традиции поставления митрополита Константинополем. Историк пишет: «После трехдневных раздумий великий князь (Василий II Темный. – Т. Б.) приказал взять митрополита (Исидора. – Т. Б.) под арест и поместить его в Чудов монастырь. (…) Выход был лишь один: сделать так, чтобы суд этот не состоялся. Однако для этого необходимо было заставить Исидора бежать. Тем самым он как бы признавал себя виновным и одновременно избавлял великого князя от необходимости применять радикальные меры, что было крайне неразумно в условиях и без того не совсем прочного положения Василия Второго. Нервы Исидора не выдержали: осенью 1441 г. он решился на побег вместе со своим учеником Григорием. Василий Васильевич, видимо, только этого и ждал, он даже не думал снаряжать погоню. У Василия Второго были развязаны руки для хиротонии собственного митрополита»[434].

Таким образом, к моменту, когда погибающая Византия, цепляясь за жизнь, решилась, с точки зрения православной традиции, на самое страшное преступление, Россия уже прошла исторический путь, позволивший выступать самостоятельно и на основе идеологии, поколебать которую не могла даже воля императора и патриарха. К тому моменту был заложен фундамент отношений России и Запада, основанный на осуждении и отрицании всего пути, избранного Западной Европой после падения Римской империи. Характерно, что «вся внешняя политика князей обычно трактовалась как борьба за „истинное христианство“, подчиненная прежде всего идее защиты православия и его церкви. Это относилось не только к домусульманской и мусульманской Золотой Орде, но и к литовцам, награждаемым, как и татаро-монголы, эпитетом „поганые“, и даже к самим же русским, которые, как утверждалось, отпали (или хотели отпасть) от православия. И Раковорская и Невская битвы, и „Мамаево побоище“ – словом, буквально все сражения с иноземцами принимали под пером летописцев окраску религиозных битв»[435].

Для Московского государства европейские соседи были изначально поражены предательством, которое, согласно переданному из Византии учению, совершил «первый» Рим по отношению к христианству, и вся его идеология не предполагала вероятности компромиссного решения, когда речь идет о настолько важном вопросе. Не случайно, что именно на тезисе об отступничестве ближайших соседей на Западе – ливонцев – от христианской веры, что заслуживало наказания, была основана идеологическая подготовка уже первого военного наступления России на силы Западной Европы в конце 1550-х – начале 1560-х годов[436]. Отчуждение и осуждение предательства – два важнейших понятия, определяющих русское отношение к Западу, и поколебать их центральные позиции не смогли даже триста лет имперской и советской истории, когда Европа была наиболее близка России.

Эта идеология становится продолжением уже существовавшей традиции, но в XV в. приобретает более серьезный философский фундамент. Переводятся на русский язык основные произведения христианской философской литературы, происходит расцвет летописания, большинство произведений которого доходит до настоящего времени. Массовый культурный обмен в условиях заката Византии позволяет насытить интеллектуальную жизнь Великороссии, а укрепление княжеской власти – сделать ее востребованной. При этом на раннем этапе русский абсолютизм характеризует большое разнообразие точек зрения и философских подходов к развитию политической и правовой теории. Воспринимается и развивается культурное наследие Киевской Руси, получившее в условиях борьбы за выживание новые интерпретации. Этому также способствует такая, отмечаемая В. А. Томсиновым, особенность политико-правового сознания, как необходимость укорененности в прошлом государства его действий и идеологии[437].

Центральное место в новой идеологии занимает концепция преемственности власти Московских князей от Владимира Мономаха, получившего, согласно созданной в начале XVI в. трактовке, царский венец от Византийского императора. На этой основе возникает важнейшее разграничение между властью истинного и боговенчанного царя (преемника византийских императоров) и самозванного, ненастоящего царя, первым из которых выступает в произведениях русской политической философии именно ордынский хан Ахмат. Мы видели, как «Послание» епископа Вассиана в 1480 г. ставит целью убедить Великого князя в необходимости войны с Ордой, правителям которой до этого русские князья якобы приносили клятву не выступать против них. Последнее, конечно, также нельзя абсолютизировать, поскольку мы уже видели примеры открытых конфликтов с ханами и, более того, заключения против них военных союзов. Да и сам Вассиан, в подкрепление своей аргументации, провозглашает самозванными всех ордынских правителей, начиная с Батыя.

В момент стояния на Угре тезис о справедливости войны против ненастоящего царя принимает законченный характер – борьба с Ордой становится уже не только войной за веру, но и противостоянием истинного и ложного. Противостоящий Орде истинный царь – это боголюбивый защитник христианской веры, а не просто светский правитель. На этой основе уже в первой четверти XVI в. для России прорисовывается идеал православного христианского государства. Идея о Божественном покровительстве, четко сформулированная митрополитом Геронтием и архиепископом Вассианом в момент решительного столкновения с Ордой и систематизированная в «Повести о стоянии на Угре», определяла цель и содержание российской политики уже после освобождения от опасных соседей и завоевателей на Востоке. Отношения Русского государства с противниками становятся борьбой за веру, которую оно ведет, опираясь на солидную основу собственной исключительности «нового Израиля». Именно с этой концепцией во главе своей внешней политики Россия вступила во взаимодействие с Западом задолго до того, как блестящие мыслители обратились к вопросу об особой российской цивилизации.

Наступает последнее десятилетие XV в. – «момент крупнейшего исторического значения для Восточной Европы. На обширных ее пространствах рушится старая, слагается новая система международных отношений. Основной ее фактор – Московское государство, завершившее вековую работу над объединением Великороссии»[438]. При этом Россия – единственное государство с непрерывной суверенной историей на протяжении как минимум пятисот лет, которое на этапе формирования не испытывало значимого воздействия западноевропейской международной политики и само не оказывало на нее влияния.

Политическая организация России возникла самостоятельно, и в этом ее отличие от держав Западной Европы, с которыми она начала контактировать только с середины XVI столетия. Для них важнейший этап становления внешнеполитической культуры прошел в напряженной борьбе друг с другом. Франция и Британия пережили ее в период позднего Средневековья, в Германии и Италии процесс растянулся и завершился только во второй половине XIX в. Такое взаимодействие предопределило тесную связь между внутренней политической организацией наиболее важных стран Западной Европы и всего европейского пространства. В Восточной и Юго-Восточной Азии общественный строй и политическая организация всех без исключения государств испытали на себе влияние китайской цивилизации, могущество и интеллектуальные достижения которой стали примером даже для тех, кто боролся с Китаем на всем протяжении своей истории. Там разные государственные образования были объединены хотя и не авторитетом единого духовного центра, как на Западе, но в рамках общей религиозно-политической философии, в основе которой лежали идеи китайского конфуцианства. Русские земли, с одной стороны, сохраняли связи с духовно родственной Византией вплоть до ее гибели в 1453 г., но при этом уже давно шли своим путем религиозного и политического самосознания на основе присущего только им исторического опыта.

Россия на основе Великороссии изначально формировалась в иной среде, чем ее будущие и настоящие европейские партнеры. Уже само это позволяет иначе смотреть на вопрос о гипотетической принадлежности России к европейской политической цивилизации. Это не означает отрицания культурного родства в рамках изначального сосуществования западной романо-германской и восточной греко-славянской частей Европы, вторая из которых была (за исключением России) поглощена первой, более мощной в военно-политическом смысле. Но вплоть до третьей четверти XVIII в. Россия не могла испытывать влияния системы прав и обычаев международного общения, которая в предыдущем столетии получила условное определение Вестфальской. Наполнение этого порядка – баланс сил – никак не могло влиять на способность России решать внешнеполитические задачи в ходе многочисленных войн, а западноевропейская культурная и дипломатическая традиция не представляла для России большого интереса в силу ее малой практической значимости для борьбы российского государства за выживание. И к моменту появления на сцене западноевропейской (стало быть, мировой) международной политики Россия уже обладала целостной основой внешнеполитической культуры, определявшей, как государство реагировало на вызовы и какими могли быть внутренние регуляторы его поведения.