Алексей Серов

© Оформление ООО «Издательство «Э», 2017

В России имя Николай особенно популярно. Кажется, половину мужиков зовут так — хотя бы по отчеству. Посмотри в лицо любому славянину, прикинь, как могут его звать. И первое, что приходит в голову, — Николай, Коля. Приглядевшись повнимательнее, решишь: нет, наверное, Дмитрий. Или Алексей. А потом выяснится, что действительно, Коля. И дни Николы зимнего и летнего в народе считаются настоящими праздниками.

Колька Мологин работает на заводе давно. Почти всю жизнь, если не считать детского сада и восьми классов школы. Теперь ему уж за пятьдесят, голова седая, а он по-прежнему трудится в том же цеху, на том же прессе, что и в первый день. Он не хочет, чтобы что-то вокруг менялось, ведь люди предпочитают жить одинаково, пока это их хоть немного устраивает. Если какой-то мужик вдруг увольняется, найдя место, где платят больше или лучше условия, Колька считает это почти предательством. Он вычеркивает такого человека из списка своих знакомых.

Перестройка и последующие реформы никак не отразились на его трудовом распорядке. Он приходит в цех часом раньше остальных, переодевается, медленно движется по центральному проходу, оглядывая все вокруг. Его тяжелый профиль механически поворачивается из стороны в сторону. Отвесный лоб, прямой нос дают впечатление какого-то мощного волжского утеса, возможно, того самого, на который забирался Стенька Разин. Зато сразу под носом следует провал, нижняя челюсть у Кольки втянута слишком внутрь, и мужики посмеиваются над ним, не понимая, как же он ест — пища обязательно должна вываливаться обратно в тарелку или на живот. За такой необычный профиль Мологин получил на заводе прозвище Колун.

Станки, выпущенные в первой половине двадцатого века, тяжкими молчаливыми громадами теснятся вокруг. Пахнет машинным маслом, сигаретным пеплом, горелой ветошью. Иногда в толстую подошву кирзового сапога втыкается красивая радужная стружка. Где-то тихо шипит сжатый воздух, впрочем, этого Колька не слышит, ибо от рождения глух, как добросовестный пионер в лагерной столовой. А вот говорить его научили в специнтернате.

Семьи у него нет, как-то не сложилось. Квартира Кольки, полученная в давние советские времена, стояла почти пустой, он не знал, чем можно ее заполнить, и не очень-то любил сидеть там вечерами. Он даже и в отпуск толком не ходил. Каждый раз задолго начинал объяснять мужикам: вот, дескать, наконец-то отдохну как следует, надоело все, устал как собака. Но уже через неделю безделья робко проникал на завод и приступал к своим обязанностям. По углам квартиры громоздились кипы старых газет — Колун интересовался политикой, много читал и имел свои рецепты решения мировых проблем, только никому не мог толком рассказать о них.

Иногда он вовсе не уходил с завода, спал на бушлатах, удобно сложенных на трубах парового отопления; здесь ему было хорошо, и не мешали даже крысы, деловито шмыгавшие через него по ночам.

В полутьме огромного помещения, где через полчаса все начнет греметь, сверкать и двигаться, было тепло, уютно.

Колька проверял, все ли находится на своих местах, все ли в порядке. Ничто не укрывалось от его внимания. Он заглядывал даже в мусорные ведра, укоризненно покачивал головой, если видел, что уборщица тетя Галя поленилась вчера вынести их, брал и выносил сам.

Он открывал окна и включал вентиляцию, чтобы проветрить цех к приходу людей. Передвигал кран-балкой какие-то ящики, если ему казалось, что они мешают или просто стоят не так. Нужно что-то погрузить-разгрузить, съездить на склад — он тут как тут. Все это ему никто не поручал, ему не платили лишних денег, а занимался он этим просто потому, что никто другой, как он думал, не сделал бы этого наилучшим образом.

В его постоянно нестриженой голове с торчащими во все стороны вихрами сидела крамольная мысль, что именно он, Николай Мологин, является хозяином этого завода. Он, а не тот красивый, сытый мужичок, который сидит в кабинете на третьем этаже и заключает контракты, между делом пользуя часто меняющихся секретарш. Тот — хозяин у себя в кабинете, а здесь, в цеху, ответственность за предприятие несет Николай. Потому-то и считал он своим долгом постоянно делать обходы, ревизии.

Любил посреди рабочего дня подойти, например, к какому-нибудь токарю, заложить руки за спину и долго-долго внимательно наблюдать, как тот трудится. Токарь в конце концов не выдерживал, начинал ругаться, гнать Мологина ко всем чертям, но Николай уходил степенно, как человек, решающий некий сложный вопрос, касающийся дальнейшей судьбы токаря, и уже почти решивший его. А ругательства его не трогали, да и не слышал он их.

Или он вылавливал идущего с обеда директора, мягко брал за руку и вел показать отвалившийся от стены кусок штукатурки, при этом много жестикулировал и быстро-быстро говорил на своем странном языке. Язык этот представлял собою полувнятное лопотанье, где особо выделялись гласные, а согласные почти все сливались в один общий, приблизительный звук. Директор кивал головою, подтверждая, что имеет место непорядок.

— Пора бы вообще полностью оштукатурить да покрасить, как думаешь, Коля?

Мологин радостно кивал и пулеметно выстреливал очередную малоразборчивую фразу, общий смысл которой хоть и с трудом, но угадывался — давно пора, мол, чего же вы?..

— Решено, будем заниматься.

Директор был человек славный, в меру демократ, знал по именам всех рабочих, был хорошо осведомлен и о странностях этого Мологина, но считал, что свой юродивый нужен в любой конторе, работа дураков любит, да и польза от Николая была несомненная, так что пусть его.

Директор не пропускал плывущие в руки деньги, мечтал оставить своим детям в наследство процветающий заводик. У него уже почти был контрольный пакет, оставалось совсем немного до идеала.

Но тут пришли более крутые ребята с деньгами и все купили. Через два месяца собрание акционеров избрало в директора другого человека, а прежний от стыда и досады уволился, хотя ему и предлагали какую-то почетную синекуру. Вот такие мексиканские страсти. Еще сегодня ты велик и силен, назавтра о тебе уже никто не вспоминает.

Изменения в руководстве почти никак не коснулись рабочих. Прежнего директора проводили кто добрым, кто каким словом. И зажили вроде бы по-новому.

Очередной любимый руководитель был человек молодой, но быстро шагающий вверх по карьерной лестнице. Он был уже из совсем другого поколения управленцев и гордо заявлял: я всего лишь менеджер. Да, менеджер, но высокого класса. Могу работать где угодно, хоть здесь, хоть на Чукотке, хоть в Америке. И этот ваш завод для меня вовсе не земля родная, а только очередная ступень наверх… У него были мягкие молодые усики, заботливо выращенные для солидности, словно укроп в теплице. Директор часто расчесывал их специальной щеточкой.

Усатые люди (у которых усики мягкие, нежные, кошачьи) часто бывают глупы какой-то особой, нутряной глупостью, почти не проявляющейся внешне. Такой человек может быть даже очень успешен в работе, в карьере и проч., но если бы кто заглянул в потемки его души, то увидел бы, что там этот мягонький усач — дурак дураком… Вот и этот был из их числа.

Первым делом он повесил у себя в кабинете на стену самурайский меч и несколько рисунков в восточном стиле. Все сразу поняли: он шутить не будет. Нет, этот дурак не просто так, этот идейный. А значит, дело плохо.

Директор возвел громадье планов. Предприятие следовало обновить во всех смыслах: оборудование, станки, компьютеры, между прочим — и коллектив. Уволить нерадивых, сократить ненужных, а хорошим и нужным платить за счет уволенных больше. Провести общую ревизию… подсчитать, сколько чего еще не успели растащить… и так далее.

Где взять деньги на новые станки, он не пояснил. Видимо, собирался взять большой кредит или изыскать внутренние резервы — продать кое-какие помещения, например. Все это было, конечно, хорошо в теории, но на практике почти невыполнимо, в чем вскоре новый директор и убедился лично.

Коллектив, на словах дружно голосующий за все новые принимаемые решения, отчаянно сопротивлялся переменам. Каждый знал: если начать выбрасывать подряд все старье, то через месяц оборудование окажется нечем ремонтировать, станки встанут, а завод ляжет, и денег не будет. Все это знали, кроме директора. Выбрасывали с удовольствием мусор, хлам, опять же красили, чистили, штукатурили — это было не лишнее, вот и пусть. В остальном реформы почти намертво застряли.

Директор уволил всех, кто перешагнул пенсионный порог, это было процента три от общего количества работающих. Естественно, никакого прибавления в зарплате остальные не почувствовали, да никто на самом деле и не собирался ничего прибавлять. Народ слегка возмутился — впрочем, даже с пониманием и саркастическими шутками. Такого поведения ждали.

Это было на руку начальству, особо недовольных тоже стали увольнять. Началась политическая чистка, охота за ведьмами.

Как раз на это тяжелое время пришлась круглая дата: десятилетие фирмы. Решили отпраздновать событие в одном из больших концертных залов города, пригласили артистов, музыкантов… У директора возникла мысль как-то примирить с помощью этого концерта взбудораженных людей, слиться с ними в экстазе если не братского, то хотя бы дружеского единения. Десяти лучшим работникам были назначены премии, еще десяти — ценные призы. Имена счастливчиков должны были выясниться на концерте, прямо в зале.

И вот пришел великий день. Концерт был действительно хорош. Его почти не испортили выступления главного инженера, бухгалтера и других функционеров. Один из новых замов директора под гитару пел песни Высоцкого. Самодеятельный поэт из рабочих читал праздничные поздравительные стихи, ужасные, полные лести. Звучала музыка, мелькали цветные огни. Атмосфера сочилась теплой карамелью.

Наконец пришло время раздачи призов. Зал притих в ожидании. Каждый надеялся, что ему что-нибудь да перепадет.

Директор не отказал себе в удовольствии вручать призы лично. Он называл имя по бумажке, вызывал человека на сцену и выдавал деньги в конверте или документы на какую-нибудь бытовую технику — чаще всего кофеварки или магнитолы.

Где-то в середине раздачи в зале поднялся недоуменный ропот. Подряд все призы доставались обитателям второго этажа, то есть заводоуправления, и только в конце были названы трое простых рабочих «снизу». В конце концов ропот был услышан и на сцене. Директор, не понимавший, в чем, собственно, дело (а разве не так должно быть? при чем здесь рабочие? они должны работать и молчать! молчать и работать!!), успокоительно подвигал в воздухе ладонями, словно совершая некие магические пассы.

Зал притих, думая, что это еще не все. И директор радостно объявил, что торжественная часть закончена. Кто хочет, может пройти в буфет и продолжать празднование, ну а в общем и целом — финита ля комедия.

Работяги, бурля негодованием, хлынули в буфет, надеясь на дармовое угощение, за это могли бы многое простить, — и уж тут-то возмутились по-настоящему, когда увидели аккуратные ценнички на всех закусках. Цены были праздничные — вдвое выше, чем в любой городской забегаловке…

Следующим утром директор, явившись на работу, был просто ошарашен. Прямо на доске объявлений висело гневное стихотворение, обличавшее начальство, которое зажралось и ни о чем не думает, а только выписывает себе тайные гигантские премии да развлекается в ресторанах, в то время как рабочим пожалели дать хоть по двести рублей. Авторство не вызывало сомнений — стих написал тот вчерашний поэт, читавший медоточивое поздравление на концерте.

Коллектив оказался расколот этими демонстративными подачками. Рабочие возненавидели начальство. Начальство побаивалось директора, хорошо понимая, какую глупость он сделал. В меньшинстве были довольные, те, кто что-то получил. Они ходили и оправдывались, дескать, не мы же сами себя назначали лучшими. И не возвращать же теперь деньги и призы…

Колька Мологин взбунтовался совершенно неожиданно для всех. Он, такой всегда тихий и готовый помочь любому, явился на работу пьяным и бродил по цеху, что-то полувнятное бормоча на каждом углу, цеплялся к людям, откровенно плакал от обиды. Его, разумеется, обошли наградами. А ведь сколько времени он работал здесь, ничего не прося!..

Ему нужны были не деньги (денег на жизнь ему, слава богу, хватало), а признание личного вклада в это предприятие, его очевидных заслуг. Сколько можно без всякой благодарности гнуть спину на каких-то неизвестных людей? Раньше, при советской власти, это было еще понятно, а теперь-то что же?.. Горе, хоть и пьяное, было неподдельно, обида безгранична. Самый настоящий мужицкий бунт, когда хочется, плюнув на все, пойти в барские комнаты, ударить шапкой оземь и рвануть рубаху на груди, а там будь что будет.

Директор, на беду, как раз стремительно шел со свитой по центральному проходу. Он тоже был в гневе. Он думал, что станет для рабочих отцом родным, но скоты не оценили его благородного порыва. Вместо этого развешивают по стенам дрянные стишки да шепчутся за спиной. А вот, пожалуйста, и пьяными уже в открытую шляются! Это что же дальше будет? Нет, следовало немедленно пресечь крамолу в зародыше, принять драконовские меры. Пусть знают, что с ним эти штучки не пройдут!

— Как фамилия? — резко бросил он, остановившись напротив Мологина. Колька не успел прочитать по губам, о чем спрашивает его директор, и только сощурил глаза, глядя ему в рот. Директор вскипел.

— Уволить! — приказал он стоявшему тут же начальнику цеха. — Так уволить, чтобы больше нигде не брали. А вас я лишаю премии на пятьдесят процентов — почему среди рабочего дня у вас по цеху пьяные шляются? Здесь что, производство или бордель?

И он направился дальше, и свита торопливо последовала за ним.

Мологин посмотрел в спину директору и взглядом спросил мужиков: что случилось?

— Уволить тебя хочет! — с идиотским лошадиным смехом сказал молодой слесарь Заварзин, вытирая грязные руки ветошью. — Доигрался, Колун! Нашел время забастовку устраивать…

— Чего ржешь, дурак?! — оборвал его другой слесарь, Панкратов, человек предпенсионного возраста. И, обращаясь к Мологину, ласково добавил: — Ничего, Коля, мы тебя отстоим.

Однако дело зашло так далеко, что отстоять Мологина не удалось. Директор решил проявить твердость и на обращение профсоюза не отреагировал. Не помог огромный беспорочный трудовой стаж Мологина и всем известное его трудолюбие; директор погружался глубже и глубже в пучину конфликта со своим коллективом.

Хорошо бы уволить всех и набрать новых, страстно мечтал он бессонными ночами. Гастарбайтеров каких-нибудь, тупых и бессловесных. Но этого сделать было никак нельзя. Все же ему нужен работающий завод. У директора даже стало пошаливать сердце, так он все это переживал, и жена капала ему корвалол вперемешку со слезами — такой молодой, и вот на тебе! Какими же надо быть ублюдками, чтобы не ценить такого образованного, передового человека, вставлять ему палки в колеса…

Нельзя прощать обид и давать слабину, убеждал себя директор, иначе они быстро сядут на шею. Раз сказал — уволить, значит, уволить. И дело с концом. Пусть знают и хорошенько думают в другой раз…

А Мологин, оцепенев и ничего не соображая, залег в своей полупустой квартире. Он почти не ел, безо всякого выражения смотрел вечно работающий телевизор, и туфля мерно покачивалась на большом пальце его правой ноги, уложенной на левую. А иногда, пару раз в день, он вдруг заходился страшным смехом человека, никогда в жизни не слышавшего, как он смеется, и тыкал пальцем в телевизионный экран.

В углах квартиры скучно пылились кипы старых газет с нерешенными мировыми проблемами. Запах старости и разложения постепенно пропитывал все вокруг.

Мологину было ясно, что это конец.

Его уволили по позорной тридцать третьей статье с того самого предприятия, которому он отдал лучшие свои годы, фактически всю жизнь. У него отобрали пропуск, и он теперь не имеет права приходить на завод. Новая зверская охрана на пушечный выстрел не подпустит его к проходной. И, в силу естественных причин, он даже не мог позвонить, перекинуться парой слов с заводскими друзьями.

Что ему оставалось делать? Что ему делать теперь?

Он пробовал пить. Не помогло. В одиночку пить было неинтересно и тяжко, и к тому же это ничего не решало.

Через две недели он не выдержал этой пытки, явился к началу смены на проходную и сумасшедшими глазами смотрел, как мимо него молча идут люди с опущенными головами — всем им было стыдно. Даже не столько за поведение директора, сколько за свое собственное бессилие, свое новое положение ничего не значащих человекоединиц.

Когда прошли все и даже пробежали опоздавшие, неповоротливый низенький охранник в толстой куртке медленно прикосолапил к Кольке. Раздвинув густые рыжие усы, он злобно выплюнул сквозь них:

— Давай отсюда, дядя. Нечего стоять, раз пропуска нет. А то подкрепление вызову, по шее накостыляем!

Мологин повернулся и медленно зашагал вдоль забора, толком не соображая куда. И лишь минут через пять понял, что идет к лазу.

На каждом заводе есть свой лаз, иногда даже не один. Охрана может сколько угодно натягивать по верху забора колючую проволоку и устраивать постоянное патрулирование территории, но рабочие всегда имеют возможность пройти на завод и выйти с него окольным путем. Только не все об этом знают.

Колька знал на родном предприятии каждую мелочь. Правда, последний раз он пользовался лазом лет тридцать назад, в далекой веселой молодости. Что делать, такие пришли теперь времена…

Через десять минут он был уже внутри. Стараясь не привлекать к себе внимания, пряча глаза в поднятом воротнике, он проскользнул в цех, махнул приветственно рукой мужикам. Спрятался в своем излюбленном месте, в темном углу на трубах, куда начальство никогда не заглядывало. Переоделся здесь же, запасных спецовок у него было припрятано несколько. Улегся подумать, что ему делать дальше.

Подошли мужики, поздоровались. Ничем помочь ему они не могли, но и мешать, конечно, не собирались. Валяй, Колун, делай что хочешь, это ведь твой завод.

Мологин немного успокоился, повеселел. В обед он даже осмелился сходить в столовую, прячась в толпе мужиков. Его самочувствие улучшалось с каждой минутой.

А вечером, когда начальство ушло домой, он смог выйти из своего убежища. Мастер, который оставался за старшего на этот вечер, был давним его знакомым. Они посидели в кандейке, покурили, поговорили о том о сем… Потом Мологин, оттеснив штамповщика, встал к родному прессу и часа три без перерыва вкалывал. Штамповщик несколько раз пробовал сказать ему, что хватит уже, но Мологин поворачивал к нему свой топорообразный, жаждущий крови клюв, кидал опасные взгляды, и тот в конце концов отступился. Мологин быстро выполнил всю его норму, и мужику оставалось только помыться и идти домой.

Это было так прекрасно — работать, заниматься своим делом… Вокруг была родная обстановка, знакомые лица. Теперь Мологин понял, что уходить отсюда нельзя, иначе он умрет. Здесь его место. Если какие-то люди мешают ему находиться здесь, с ними нужно бороться всеми способами, как если бы ты дрался за свою жизнь — да так и есть на самом деле! И хватит плакать и строить из себя невинную жертву, это делу не поможет. Как там раньше писали советские газеты: жизненная позиция должна быть активной!

Теперь распорядок Колуна стал таким: днем он отдыхал дома, а вечером шел на завод. Протискивался через лаз, переодевался на трубах (со временем мужики вернули ему его ящик в раздевалке, занятый было кем-то из вновь нанятых рабочих, и он стал переодеваться там же, где и всегда), шел работать. Все было почти как раньше, просто он теперь работал постоянно в вечернюю смену. И бесплатно. Но это было неважно. В столовой ему всегда оставляли поесть…

Уже почти весь завод знал, что подпольщик Колун вернулся, и это создавало у людей какое-то удивительное настроение. Оказывается, при большом желании можно сопротивляться! Можно делать то, что хочешь, даже если тебе мешают высокопоставленные дураки! Веселое брожение вновь началось в коллективе, назревал легкий бунт, казалось бы, ничем особенным не вызванный.

Считается, что революции вспыхивают вовсе не тогда, когда нечего есть. Перевороты происходят в довольно благополучные времена, просто общество устает от прежней власти, а она этого не понимает, продолжая тупо гнуть свою линию. И тогда все резко меняется.

Одна из молодых женщин-мастеров, которую по каким-то неизвестным причинам собирались двигать наверх, на второй этаж, до того пребывавшая в полном неведении относительно нелегального существования Колуна на заводе, однажды задержалась дольше обычного после смены — и вдруг обнаружила его мирно работающим на своем прессе.

На следующий день об этом было уже известно директору.

С любимым руководителем от ярости едва не случился сердечный приступ. Но, немного успокоившись и обдумав ситуацию, директор решил: будем брать живьем. Он созвал на планерку нескольких своих особо приближенных, строго потребовал сохранения полной тайны информации. Вместе они разработали план захвата Колуна.

Была устроена настоящая засада. С этой целью вечером все руководство сделало вид, что разъезжается на своих служебных машинах, как обычно. А потом они по одному вернулись пешком через запасной ход и сели в засаде — терпеливые, как буддистские монахи, ждущие просветления.

Их планам не суждено было сбыться. Уборщица, тетя Галя, видела их, о чем-то догадалась по нескольким случайно брошенным хищно-веселым репликам, и мгновенно весть об этом дошла до Колуна, спокойно переодевавшегося на работу. Через три минуты его не было на территории завода, а директор зря прождал весь вечер и уже не поехал домой, устав и прикорнув на узеньком диванчике в своей приемной. Иногда его щеку начинал бить легкий тик, усики дергались, и тоненькая струйка голодной слюны сохла в углу рта. Над его головой висел бесполезный японский меч. Утром он проснулся разбитым и злым. С тех пор на Колуна была официально объявлена охота.

И что интересно: директор даже не понимал, как глупо он выглядит. Его авторитет падал все ниже. Колун на родном заводе никогда не попадался — не мог попасться в принципе. У него в агентах был весь трудовой коллектив. А всех, как известно, не перестреляешь.

И, наверное, это так и продолжалось бы еще какое-то время. Но Колуну совсем не хотелось бегать и прятаться, хотя поначалу он испытывал удовольствие, оставляя директора в дураках, но скоро это надоело — что он, мальчишка, лезущий в чужой сад за грушами? Сад-то был его. Он тоже разозлился. Всю эту глупую комедию пора было кончать.

И однажды он явился на завод посреди рабочего дня. Неожиданно появился в цеху, спокойный и деловитый, встал к станку… Народ поначалу даже не слишком обратил на это внимание, так привычна была картина: Николай Мологин у своего штамповочного пресса. Но вот по цеху пролетела радостная новость — Колун здесь! Что-то будет…

Возле Николая медленно росла толпа. Поднимался ропот недовольства. Это было вызвано еще и тем, что в последние месяцы завод ухнул в экономическую яму, из которой неизвестно было, как выберется, и рабочим уже начали задерживать зарплату. Да и вообще…

Образовалось что-то вроде стихийного митинга — без трибуны, без назначенных ораторов. Все сначала говорили вразнобой, потом начали перекрикивать друг друга. Подтягивался народ из соседних цехов. Работу остановили, отрубили электричество.

И в центре всех этих событий стоял Колун, как символ и знамя протеста. Он поворачивался из стороны в сторону, стараясь не упустить ничего из того, что говорили рабочие. Он кивал, тоже лаял что-то невнятное в общем шуме, размахивал руками. Градус возмущения нарастал.

В этот момент, как нельзя более некстати, появилось руководство, прослышавшее о беспорядках и об их зачинщике. Впереди своей отставшей свиты бежал директор, бледный от ненависти, с длинной, стильной резьбы деревянной указкой в руке. Новость застала его в тот момент, когда он наглядно объяснял возможным инвесторам преимущества капиталовложений в свой завод. За этими людьми он, унижаясь, тщательно ухаживал последние месяцы. Инвесторы мгновенно исчезли, а они были уже почти последней его надеждой.

Такого развития событий он просто не ждал — словно удар в спину, неожиданный и подлый. Тем более жарко запылал гнев в его сердце. Это что-то из ряда вон, это следовало задавить немедленно! Повесить на рее! На первом же суку… Помахивая указкой, словно легкой шпагой, директор устремился в атаку.

Увидев приближающееся на полном скаку руководство, народ попритих и слегка отступил за Колуна, впрочем, не отодвигаясь дальше. Противники, как и положено, остались один на один, и от их схватки, видимо, зависела и судьба всего побоища.

Директор трясся от ярости, стоя напротив Мологина. Вот он, этот мелкий человечишка, источник всех его неприятностей! Смотрит дерзко в глаза, осанку имеет до глупости внушительную, словно он здесь хозяин! Ладно бы еще те прошлые дела, безумная охота, бессонные ночи, но вот сегодня он сорвал почти готовый контракт, и заводу теперь крышка, и самое смешное, что этот дурачок ничего не знает, а похоже, считает себя правым!

Вскипев ненавистью, директор размахнулся и впечатал длинную деревянную указку в щеку Мологина. Колун от неожиданности упал.

Народ, стоявший сзади, если до сих пор еще и имел какие-то сомнения насчет своего руководства, теперь понял все. Этот барский жест был вполне нагляден. Толпа взъярилась. На голову директора посыпался трехэтажный русский мат, люди двинулись вперед, потрясая кулаками.

Директор испугался, оглянулся назад, ища поддержки. Но свита его уже рассосалась, ясно почувствовав, что парень доигрался. Он был один. Только в руке его была деревянная палочка, вовсе не похожая на благородный японский меч.

Колун, вне себя от благородного негодования, пошарил вокруг и поднял первое, на что наткнулась рука. Резьба зажимного болта весом в пару килограммов привычно легла в ладонь. Колун встал, выпрямился и дерзко взглянул в глаза директору.

За его спиной стояли люди и молчали.

— Держите его! — слабо крикнул директор, косясь на стальной болт. Ему было ясно, кто победит в соревновании болта и указки.

Люди молчали, как пустыня молчит перед ураганом. Они молчали, как молчит космос, сквозь который несется пылающая комета. Они молчали, как молчит камень возле дороги — тысячу лет лежит и молчит. А потом его кто-то берет в руку… Они не просто молчали — они безмолвствовали.

Ждали, что Колун сейчас ударит в ответ, возможно, даже убьет глупца — и никто не скажет и слова против. Любой суд присяжных отпустит его на свободу с легким сердцем. Есть в жизни мгновения, когда надо ответить обидчику изо всех сил.

Но молчание длилось, Колун стоял на острие людского клина и не сводил с директора глаз, а тот все больше съеживался под его взглядом. И вот он начал отступать — медленно, медленно… потом бросил указку, в истерике побежал, закрыв голову руками… И тогда молчание закончилось. Вслед ему захохотала огромная толпа, выказав настолько глубокое презрение, что даже менеджеру высочайшего класса стало понятно: дальше здесь оставаться нет смысла. Этот монолит, образовавшийся, кристаллизовавшийся в ту секунду, когда он ударил Николая Мологина, — его теперь ничем не возьмешь. И если бы директор в действительности исповедовал самурайские принципы, а не только болтал о них, ему оставался бы лишь один путь для того, чтобы сохранить честь… Но он, конечно, даже и не думал ни о чем таком.

Профсоюз вскоре подал на него в суд за рукоприкладство, но Мологин сам отозвал исковое заявление, он простил глупому мальчишке эту выходку. Не дожидаясь нового собрания акционеров, на котором его должны были уволить за плохие экономические показатели, директор ушел по собственному желанию. Новый директор, третий по счету за год, ничего не знал обо всех этих перипетиях и просто взялся вытаскивать завод из ямы. И скоро ему это удалось.

Но самое важное — Николая приняли обратно. Теперь запрещать это было некому. В отделе кадров ему тайно сделали новую трудовую книжку, в которой содержится лишь запись о приеме Мологина на работу да несколько пометок о повышении квалификации. Тридцатипятилетний стаж его остался, как и прежде, непрерывен.

И Николай снова приходит в цех раньше остальных, делает свои генеральные инспекции, передвигает что-то кран-балкой, выносит мусор, ездит в качестве грузчика на склад помимо своей основной работы… Как прежде, никто не платит ему за эти дополнительные обязанности ни копейки.

Но он все равно счастлив.

Одно только тревожит его больше и больше с течением времени: приближающаяся пенсия; правда, тут уж ничего сделать нельзя…

Когда Веру Силантьеву судили, народу набился полный зал. Не каждый день удается увидеть такое. Цирк! Еще бы, ведь эта пожилая женщина чуть не угробила здоровенного мужика, мастера спорта по боксу.

Для кого-то она была героиней, для кого-то преступницей. В зале шумели. Судья во время разбирательства призывал публику к порядку, грозно стуча молотком; он даже пообещал выгнать всех вон, если не будет тишины. Но вот порядок восстановился и процесс двинулся своим ходом. Были вызваны многочисленные свидетели, с помощью которых и удалось восстановить картину происшествия…

Поздно, поздно вышла Вера Шилова замуж за Павла Силантьева, в тридцать семь лет, и о детях, конечно, речи уж не было. Представить себя с животом не могла — перед людьми стыдно. Павлуша-то хотел сына, наследника (ему под пятьдесят тогда подкатило), но как-то неуверенно, словно сомневался — и жена, видя это, однажды втайне от него сходила в поликлинику, совершила там непоправимое, потом месяц болела, и врачи сказали ей, что теперь детей точно не будет. Она только головой мотнула: и не надо нам. Не сомневалась нисколько.

Выйдя из больницы, пересмотрела старые семейные фотографии, где была запечатлена еще девочкой, поплакала немного, а потом убрала их подальше на антресоли. Навсегда.

С тех пор у Силантьевых не случалось больше никаких затруднений и разногласий. Мужа своего Вера очень любила.

Работала она на заводе обмотчицей, перематывала сгоревшие электродвигатели, сидя в маленьком удобном цеху. Коллеги у нее были два мужичка, и целый день они посиживали, чаек попивали, проволоку мотали и разговоры разговаривали.

Первый мужичок тихий был, маленький, боязливый, он чаще слушал, иногда подавая язвительные реплики, и очень был похож на мелкого грызуна, опасливо поглядывающего из своей норы; ну а второй был широкий, разливистый болтун-балагур. Болтун любил Веру подначивать всяко, да она ничуть не обижалась, посмеивалась только. Закончив в свое время техникум, привыкла считать себя чуть-чуть повыше да поумнее большинства окружающих. Может, оттого и замуж в молодости не вышла. Предлагали ей, да она разборчивая была, гордая, цену себе знала…

Любила Вера в разговоре употреблять разные сложные и загадочные слова. Говорила о каком-нибудь мужике: «Он такой экспансивный!» Или о женщине, которая не вызывала у нее одобрения: «Инфернальная дамочка!» Коллега-болтун пародировал эту ее привычку, но Вера только все посмеивалась.

Народ вокруг считал ее интеллигенткой.

Павел из-за этого долго боялся к ней подойти, заговорить, хоть и сам человек солидный, видный. Все-таки бригадир монтажников — это тебе не просто так. Двадцать человек в подчинении. Разные люди попадаются, и пьянь, и нервные, а ты вот попробуй поруководи. Силантьев много где работал и был всегда на хорошем счету. Если дело какое ответственное — поручали ему, знали: не подведет. Вот и сюда перевелся недавно по особой рекомендации с военного завода. Надо было помочь людям.

Однажды он прибежал к обмотчикам ругаться из-за отремонтированного движка, который опять сгорел уже на второй день. Все дело из-за него встало. Павел ворвался в цех потный, яростный, на взводе, открыл было рот, чтоб обматерить бракодела-балагура… И ничего не сказал, увидев Веру. Смущенно покашлял в кулак, вызвал балагура в коридор, спросил: а кто такая? Вера ее зовут, сказал испуганный обмотчик, пытаясь оторвать от себя скрюченные пальцы Павла Силантьева, которыми тот как бы невзначай ухватил его за ворот рубашки.

Вера, сказал Павел задумчиво. Вера… Ладно. Ты вот чего, ты движок мне обратно перемотай, но на этот раз качественно, понял? Да понял, понял, гарцевал перед ним балагур, словно конь на узде. И вот чего, добавил Силантьев очень тихо, ты ее не трогай, не обижай.

Долго смотрел Павел на Веру издалека, пока однажды на вечере, посвященном 8 Марта, не набрался, как мальчишка, храбрости подойти и пригласить ее на танец. Она, в простом открытом платье притягивавшая всеобщие взоры, королева бала — пошла охотно.

— Фу, табаком от вас, Павел Егорович, — для начала кокетливо прикрыла белой рукой напомаженный вишневый рот. И от этого ее движения Павла словно кипятком ошпарило, он покраснел и стал задыхаться, чего с ним раньше никогда не случалось. Вера аккуратно постучала ладонью по его спине. — Да вам надо бросать курить!

— Это можно, — сказал Павел. — Я уж и сам хотел…

— Считайте, что я лично в этом заинтересована.

Задорно и весело взглядывала на него, ни слова больше не говоря, словно знала о чем-то. Как не знать, когда балагур все уши прожужжал, сосватал ее давно.

Дотанцевали, он проводил ее на место.

Она о чем-то визгливо посмеялась в углу с подругами. Павел решил: это о нем, — и разозлился. Чертова кукла! Хотел уже уйти, направился к выходу, но тут объявили белый танец, и Вера прошла прямо к нему через весь зал. Наперехват. Он глазам не верил. Неужели правда? Улыбнулась:

— Я приглашаю вас, Павел Егорович, — и положила руки ему на плечи.

Осторожно держа ее пальцами, боясь сжать чуть посильнее, обидеть неловкостью, он снова начал задыхаться, сердце у него сдавило, и он понял: вот все и решилось. В этот самый момент. Словно где-то высоко-высоко ударил колокол, и чистая нота еще долго висела в гудящем пространстве.

Теперь без Веры он не сможет…

А она сказала:

— Знаете, вам хорошо бы усы сбрить!

— Это можно, — ответил Павел без запинки, уже привычно, — все в наших руках.

И на следующий день явился на работу безусый, как юнец. Помолодел ощутимо. И больше не курил никогда. Странное дело — всю жизнь был сам с усам…

Но женщины сошлись во мнении, что так ему действительно лучше. Стал похож на интеллигентного человека. А то был деревня деревней.

Дачу Павел и Вера Силантьевы купили на десятом году счастливой совместной жизни. Участок продавался что-то совсем недорого, а место хорошее, и вода рядом, и до автобусной остановки недалеко. Был на участке кирпичный домик, вернее, одни только стены без крыши, и был работы непочатый край.

Павел увидел это — и загорелся. Давай купим! Смотри, какая красота! Крышу сделаем, баню построим, и можно жить хоть все лето! А? Ну давай купим! Ведь пенсия скоро!

Павел раз и навсегда решил: в их браке главный человек — Вера; он негласно поставил ее над собой начальником, и хоть с виду все решения принимал сам, но только с одобрения супруги.

Два месяца уговаривал ее, пока она согласилась.

Вера — человек не земляной. Родилась-то в деревне, но еще девчонкой оттуда уехала и уже забыла, что такое мыться в бане по-черному и носить воду в ведрах. От деревенской жизни только в памяти и осталось почему-то, как сено однажды летом гребли, стога метали; тятя вилами наверх подает охапки, а она с граблями принимает… «Поберегись!» — кричит тятя и улыбается весело. Опасная штука эти вилы.

Красиво, но сколько времени прошло… Не хотелось ей теперь выращивать картошку и вообще что бы то ни было, когда все можно без хлопот купить в магазине. Не желала она таскать навоз и воду, и уж особенно не хотелось ей сытно кормить комаров по ночам.

Но мужу отказать не могла. Ведь Павлуша такой с ней добрый да ласковый.

И они приобрели участок.

Павел позвал нескольких мужиков с завода, они за два дня сладили отличную крышу, покрыв ее толем. Теперь было где спрятаться от дождя. Это вдохновило Павла на дальнейшие подвиги. Он приволок и установил дверь, врезал замок и недели две после ходил вокруг довольный и счастливый. Его дом, его и ничей больше! Он был тут полновластный хозяин. Павел несколько раз на дню закрывался в доме на замок, стоял посередине комнаты, сжимая в руке остро наточенный топор и обводя глазами окружающее пространство. Чутко прислушивался к малейшему шороху и скрипу… Эта поза была ему самому непонятной: то ли решал, что делать по дому дальше — строил планы; то ли во всеоружии ждал незваных гостей. Он словно томился в предчувствии опасных событий, в которых ему самому-то уже не доведется участвовать.

Его деда раскулачили в двадцатых. Однажды ночью подъехали добрые люди в форме, с револьверами и готовой подводой. Это были односельчане-голодранцы, не умевшие и не хотевшие работать. У новой власти они почему-то были в особой милости. Парни схватили топоры, но бабка так заголосила, что дед, на нее глядя, только бровью повел, велел — бросьте. Перебьют всех из револьверов прямо здесь, как курей. А так, может, еще спасемся… Эх, и никто на помощь ведь не придет, тоскливо вздохнул дед, люди сидят по домам, дрожат и ждут. Хоть бы в колокол ударили, может, нехристи эти испугаются да сбегут или вообще исчезнут, бессмысленные…

Зря надеялся. Погрузили его со всем семейством и отправили на станцию, потом куда-то в Сибирь, где дед и сгинул безвестно, а его огромное справное имущество растащили. Из большой семьи Силантьевых на родине остался лишь Егор, будущий отец Павла — его успели предупредить, когда он шел из соседней деревни от зазнобы. Так Егор и мыкался по чужим углам, несколько лет старался не попадаться на глаза начальничкам… Только после войны, вернувшись на родину полным кавалером ордена Славы, он смог почувствовать себя более или менее полноправным человеком, женился, родил детей — и Павлу, старшему своему, рассказал все как есть, а тот запомнил накрепко.

Павел уехал в город; когда он уже работал бригадиром, ему не раз предлагали вступать в партию. Он только смущенно и упорно отказывался — не чувствую себя достойным — и из-за этого имел даже неприятности с руководящими идеологическими товарищами. Потому остался всего лишь бригадиром, но уж тут крепко был на своем месте, не сковырнуть.

Иногда, обняв Веру за плечи, он водил ее по участку и показывал: вот здесь мы пробьем скважину, чтобы пить чистую воду, здесь поставим баню, здесь выкопаем яму для компоста… а тут высадим яблони, представляешь, какая красота будет весной, когда они зацветут? Лицо Павла при этом светилось вдохновенным счастьем, Вера такого лица у него и не видывала, и хоть сама-то не понимала, что же такого хорошего в яме для компоста, но согласно кивала и неопределенно улыбалась, скрестив руки на груди. Она любила мужа, своего Павлушу. Правда, на даче он запрещал называть себя так, тут он был Павел Егорович, по крайней мере Павел, а в городе как угодно, даже еще по дороге в город снова превращался в ручного Павлушу. Однако все эти деревенские хлопоты вызывали у нее подспудную тревогу.

Здоровье Павла было неплохим, во всяком случае, он ни на что особенно не жаловался. А ведь в его возрасте, и даже еще раньше, начинаются всякие болячки, это Вера знала хорошо. Сердце, желудок, суставы… На заводе она насмотрелась всякого. Большинство мужиков не дотягивали и до пенсии, что-то совсем не хотели они жить на белом свете. Кого водка убивала, кого работа, кого что… Или, если дотянул, буквально годика через два смотришь — опять нету мужичка, висит только на стене траурное объявление с фотографией: дескать, так и так, преставился бедняга, приходите поминать, люди добрые. Какое-то словно поветрие косило их; видать, решали зря небо не коптить, и бабы под старость оставались бедовать одни. Хорошо, если у кого дети взрослые — помогают. Ну а если нет? Страшно.

У Веры никаких излишеств Павел себе не позволял, пил редко, вел себя солидно. Вот только с дачей этой, думала она, завязался зря, сидел бы лучше дома, смотрел телевизор. Нет, мотался туда каждый свободный день, чего-то там копал, рубил, стучал молотком. Все спешил. И высшим счастьем в жизни для него было поехать на дачу, заняться делами. Он еще дня за три до выходных начинал мечтать: вот поеду… сделаю то-то и то-то… а потом еще чего-нибудь… вот поеду…

Перемены на участке Вере были очень заметны, потому что довольно часто в выходные она предпочитала посидеть дома с какой-нибудь умной книжкой, вместо того чтобы месить грязь на огороде. Иногда так приедет, посмотрит — откуда что взялось? Вот уже и щитовая терраса к дому пристроена, и труба торчит (печку где-то раздобыл, установил), и тропинки проложены аккуратные… Да, муж ее на все руки был мастер, и проблем для него не существовало. Любая деревенская работа была ему откуда-то знакома, а если не знал чего, то с легкостью перенимал у людей, в этом деле опытных.

Павел часто оставался там ночевать — путь неблизкий, да и на транспорт что зря тратиться? Вера скучала по нему в такие дни, тревожилась, и, собравшись с силами, наутро все-таки ехала на дачу, имея в авоське судок с нажаренными котлетами и вареными яйцами.

Муж обычно бывал занят какой-нибудь работой, но, завидев Веру, бросал все, шел к ней, неловко обнимал, отнимал сумку, бормотал что-то вроде: «Ну вот… зачем в такую даль тащилась… я тут и сам не пропаду… отдыхай, ведь завтра на работу…» и чуть не плакал от нежности. А иногда и плакал в самом деле — тайком, уйдя в дальний угол.

Баня у него обычно бывала уже натоплена, и они вместе шли париться.

Вера телом была еще крепка и статна, даже некоторые молодые женщины ей завидовали. Ну а чего ж, детей не вынашивала, не выкармливала. Муж с удовольствием смотрел, как в предбаннике она раздевалась и быстро прошмыгивала в парилку, прикрыв наготу руками. Павлу это страшно нравилось, а еще больше нравилось, когда она просила его отвернуться. Он усмехался, басовито кашлял, но и не думал отворачиваться, чем страшно смущал Веру, а потом шел следом с вениками на изготовку, чувствуя в теле приятную истому.

Через несколько лет Силантьевы обустроили свою дачу, не до конца, конечно, а так, почти. До конца-то все разве сделаешь. Павел прикидывал, что работы впереди еще ой-ой сколько.

Но оказалось, ошибался он. Его труды и дни на земле были сочтены.

Как-то по весне, вскопав особенно длинную и широкую гряду под картошку, он устало выпрямился, опершись на лопату. Минут десять стоял неподвижно, крепко задумавшись, ни на что вокруг не обращая внимания. А может, просто слушал соловья, выдававшего нежные, сказочные трели в ближайшем кусте. Потом, оставив лопату немым восклицательным знаком торчать посреди гряды, он прошел в дом, где Вера уже собрала поесть и как раз заваривала чай из первых смородиновых листьев.

Павел тяжело опустился на табуретку и прилег грудью на стол. Вытянул перед собой руки и в такой странной позиции сидел некоторое время. Потом позвал тихо:

— Вера-а…

Жена не услышала его в трех шагах, так тих был его голос.

— Вера… слышишь…

Наконец она оторвалась от заварника и посмотрела в его сторону. Павел сидел за столом и плакал, беззвучно и так горько, что ей в первую секунду стало даже смешно (вот расселся старик и ревет чего-то), а после просто страшно, хоть беги из дома вон.

— Все, Вера… отработался, — сказал Павел, глотая соленые слезы, текущие ему прямо в рот. — Умру сейчас.

— Ты что! — взвизгнула Вера. — Ты что такое говоришь, Павлуша! Ты меня не пугай, пожалуйста!

— Не пугаю я, Вер, прости. Только умру вот сейчас, понимаешь? Рука болит… левая… о-ох, тянет, зараза! Не успел я… не успел…

Повторяя эти слова, он смотрел на свой весенний полувскопанный участок, на солнце, так ярко сиявшее в небе, что, судя по нему, никакой смерти в мире быть просто не могло; на яблони, уже покрывшиеся нежным белым первоцветом. Оглядел он и свой почти достроенный дом.

— Не успел…

— Да чего ты придумал-то?! — визжала напуганная до истерики Вера. Вся интеллигентность слетела с нее в один миг. В словах мужа нельзя было сомневаться. — Чего ты помирать собрался? Ты живи! Как я одна без тебя? Ты обо мне-то подумал?! Да я сейчас побегу «Скорую» вызову, обожди помирать-то!

— Прости, — сказал Павел почти нормальным голосом. Видно было, что он старается взнуздать себя, скрепиться. — Рука… видишь, рука левая тянет… это верный признак. Брат у меня, Игорь, так помер. — Тут его рот снова уехал куда-то вниз и вправо. — Прости, Вера, не успел я все тут достроить и доделать… как ты будешь одна, не знаю, прости… Верочка!

Он протянул к ней руки через стол (она инстинктивно отпрянула в первый момент), кончиками дрожащих пальцев водя в воздухе, словно гладил ее по лицу, а может, ваял ее так в своей памяти, унося с собой навеки.

Высокий-высокий небесный колокол ударил дважды, и его страшный рев влился в уши Павла.

— Вера!

Последнее его слово потонуло в каком-то лошадином храпе, Павел схватил себя за горло и, качнувшись взад-вперед, ткнулся лицом в стол.

Вера вскочила и выбежала из дома с громким криком, который тотчас услышали соседи, подошли с лопатами и топорами (мало ли что), а узнав, в чем дело, вызвали по мобильнику врачей. Впрочем, понятно было, что врачи здесь уже не требуются.

Те приехали часа через два, зафиксировали факт смерти, потом еще через час прибыла милиция, покрутилась немного и исчезла. Ну а труповозка неторопливо подвалила уже около одиннадцати, когда начало темнеть, и два грязноватых небритых мужика вытащили Павла Егоровича Силантьева — на носилках, прикрытого случайной белой тряпкой — из дома, который он построил. Возле машины носилки опустили на землю, дали Вере расписаться в какой-то бумаге, назвали адрес, по которому надо будет забирать тело, спросили полтинник на помин души. А потом задвинули носилки в гостеприимно распахнутый кузов «Газели» и все так же неторопливо (куда теперь спешить?) запылили, переваливаясь на дорожных ухабах. Вера смотрела вслед удаляющимся габаритным огням и повторяла, как заклинание:

— Вот и поехал ты, Павел Егорович. Вот и поехал…

Она вдруг поняла, что в жизни всегда так: один едет, другой смотрит.

Ее затрясло, заколотило. Ночевать на даче не смогла, было страшно до жути; быстро собрала вещи и побежала на автобусную остановку; хорошо, сразу подошла «маршрутка»; уже через полчаса Вера была дома. Эту ночь она не спала ни минуты.

И впоследствии ей пришлось лечить начавшееся нервное расстройство, пить лекарства; в ее квартире завелись иконки, свечки, ладанки; только через год смогла она более-менее оправиться от этого внезапного, как гром с ясного неба, удара, только через год смогла, прижимая ладони к вискам заученным театральным жестом, сказать коллегам:

— Это случилось так спонтанно!

Снова был май, и в этом мае Вере настал срок уходить на пенсию. Коллеги проводили ее, как полагается, приготовили подарки, поздравили. Руководство выделило небольшую денежную сумму. В общем, все как у людей.

Коллега-балагур поинтересовался, станет ли она теперь заниматься дачей. Потому что одной-то ей многовато будет, не потянуть, и надо искать мужичка. При этом он подмигнул: дескать, ты только намекни, я всегда готов…

Прошлое лето дача простояла запертой и огородом Вера не занималась, так что соседи передавали ей, мол, заросло все травой по пояс, а в дом кто-то влез, окно выбито… Стыдно, конечно, перед людьми. Однако она решилась выехать туда лишь в июне, просто посмотреть, без намерения что-нибудь делать. Ей все еще до жути страшно было это место, иногда в кошмарных снах снилось. Так что какое тут огородничество.

В самом деле, за год все изменилось. Трава была теперь такая, что не пройдешь, от тропинок осталось лишь воспоминание, крапива и малина заполонили все. Дом стоял угрюмый, нахохленный, щерился битым стеклом в окнах. Он не ждал хозяйку.

Замок еле открылся, и дверь, сварливо скрипя, медленно отделилась от косяка. В первый момент Вера вскрикнула — ей показалось, что там внутри стоит Павел. Но это просто висел на гвозде его рабочий комбинезон… Тут же и вспомнилось ей, как в первые дни после своего внезапного ухода Павел чудился ей почти каждый день. Мелькнет ли на улице знакомая его фигура в привычном пальто, или он взглянет из окна проезжающего автобуса, каждый раз наводя жуть. Но это чужой человек смотрел его глазами, носил его одежду, повторял его привычные жесты…

Дом зарос паутиной, пылью, на окнах было полно высохших мух и бабочек. Под потолком висело прошлогоднее осиное гнездо, повсюду валялся мышиный помет. Воры унесли алюминиевую посуду, а больше ничего не тронули.

Вот что осталось от человека, с горечью думала Вера, разглядывая небольшие деревянные ящики, в которых сложены были пассатижи, молотки, банки с гвоздями и шурупами, мотки веревки, обрезки кожи, разные Павловы хозяйственные припасы. Жизнь потратил на эти мелочи. Всю душу в них вложил зачем-то. А придет чужой человек со стороны, посмотрит: вот барахло! Возьмет и выкинет, не глядя. Копейки не даст. Вон, даже воры не позарились…

Все здесь было теперь чужим и враждебным. Мерзость запустения, вспомнила Вера слова из какой-то книжки.

Да, поняла она, без Павла это место, эта земля не имеет никакого смысла. Пока был Павел, здесь все ладилось, а теперь сбилось с колеи и застряло, увязло безнадежно. И ей одной здесь, конечно, делать нечего, не стоит даже и пытаться, зря только силы тратить.

В этот день Вера решила продать дачу.

Ко всем прочим доводам прибавлялись еще и финансовые соображения. Пенсия-то у нее грошовая, а за квартиру платить надо, есть-пить надо, и надо пальтишко на зиму купить. Старое ведь уже совсем поизносилось. И сапоги… Кто поможет бедной пенсионерке? Они с Павлом никогда не делали больших накоплений, даже сберкнижки у них не было, почти все заработанное в последнее время тратилось на дачу, и осталась теперь Вера ни с чем. Нет, придется продать, хоть и жалко. Ведь Павлуша столько труда во все это вложил…

Вера купила газету бесплатных объявлений, вырезала купон и заполнила его, собираясь на следующий день отнести в почтовый ящик.

Ночью ей приснился Павел, он был печален и смотрел на нее своими ласковыми глазами с упреком, как никогда при жизни.

— Не продавай, Вера, дачу, — сказал просительно.

Сны есть небывалые комбинации бывалых впечатлений, вспомнила Вера слова из умной книжки — и не испугалась.

— Сам ведь знаешь, каково мне без тебя, — сказала она мужу. — Деньги нужны, да и зачем земля зря пропадать будет? Пусть кто-нибудь работает там, в порядок приведет. А я себе пальто куплю, я в универмаге такое хорошее видела, тебе понравится, и не очень дорогое…

— Не продавай, Вера, дачу, — повторил Павел и исчез. А Вера проснулась, поворочалась немного в холодной постели и опять уснула.

Этот сон ее нисколько не встревожил. Но она решила, что пора съездить к Павлу на могилу — две недели прошло, соскучилась. Нужно прополоть; у нее там были посажены цветы; цветы взошли неожиданно дружно и мощно, земляной холмик теперь напоминал яркую клумбу. Вера даже почувствовала искорку интереса к земледелию, старательно ухаживая за цветами на могиле мужа.

Да, с этой стороны Павлу не на что было обижаться.

Она отнесла купон на почту, объявление опубликовали, и ей стали названивать разные люди с предложениями. Но предлагали почему-то очень мало. А ведь Павлуша в участок столько вложил, что никакими деньгами не измерить. Жизнь свою положил, можно сказать. И Вера с раздражением, а иногда и с гневом отказывалась, выпроваживала ловкачей.

Один такой упорный попался, видно, понравился ему и участок, и дом. Бородатый огромный мужичина разбойного вида со свернутым набок носом — бывший боксер, наверное. Целую неделю ежедневно он приезжал к Вере, торговался. Видя беспомощное положение одинокой женщины, не церемонился:

— Давай, бабка, продавай. Тебе все равно это не надо. А я хорошие деньги дам за твою развалюху.

— Это не развалюха, молодой человек, — робко возражала Вера, пытаясь соблюсти интеллигентность. — Мой покойный муж был…

— Все, нет его больше! — сердился мужик. — Был да сплыл! Продавай, бабка! Имей совесть!

Прибавлял он каждый раз сущие копейки, а делал вид, что это целое состояние. Жадничал. И когда она окончательно сказала ему «нет», страшно разозлился. На прощание бросил: «Ну, попомнишь ты меня!», хлопнул дверью. Вера испугалась, пожалела, что и затеяла все это дело с продажей, занервничала. Пришлось снова таблетки пить. Но ничего, все вроде обошлось: настырный покупатель о себе больше не напоминал.

А это был их деревенский сосед, о чем Вера, конечно, и знать не знала. Ее участок прилегал к его земле почти вплотную, их разделяла лишь узкая тропинка между заборами, которая, собственно, и была границей деревни и дачного кооператива. И вот кривоносый решил таким образом волшебно расширить свои владения. Отказ Веры порушил его грандиозные планы.

В тот год дачу у нее не купили. Соответственно, не оказалось денег на пальто и сапоги, и она ходила в старом, испытанном. Ничего, как-нибудь.

Глянув однажды на себя в зеркало попристальней, она увидела, что уже сильно постарела. Когда произошла с ней эта перемена, она не успела заметить, но вот место моложавой, статной женщины средних лет заняла довольно еще стройная и энергичная бабулька. А обратного хода нет.

Ну, что ж. Много таких вокруг. Может, придется жить еще лет до девяноста, вот там действительно будет о чем подумать.

Однажды вечером в ее квартире раздался телефонный звонок.

— Теть Вера, — произнес незнакомый мужской голос, — здравствуйте. Говорят, вы дачу продаете?

— А вы, собственно, кто такой? — удивилась она.

— Вы меня не узнали? Ну, богатым буду. Это я, Леонид.

— Ой, Леня, здравствуй, правда не узнала…

Родной племянник Павла. Она видела его раза, может, три.

На школьном выпускном, на проводах в армию, потом на поминках Игоря, брата Павла. А после Леня женился, но на эту свадьбу они с Павлом не попали. Что-то тогда помешало. Кажется, Вера прихворнула, а может, ей и просто не хотелось идти.

И вот теперь звонит насчет дачи.

— Продаю, Леня.

— Не продали еще?

— Нет…

— Ну, давайте я куплю тогда.

Сказано это было очень просто и деловито, словно речь шла о буханке хлеба.

— Так ты ж не видел ее еще!

— Вообще-то видел. Я к дяде Паше несколько раз приезжал туда, так что представляю.

В мое отсутствие приезжал, ревниво подумала Вера. А Павлуша и не говорил об этом. Чего это он с племянником своим так сошелся? Никогда особенно сердечными не были отношения двух братьев Силантьевых…

— Дядя Паша был хороший хозяин. Это как гарантия, знак качества. Так что беру. Сколько вы хотите, тетя Вера?

Вера поджала губы. Вот, не было ни полушки, да вдруг алтын.

А с родственника ведь много не спросишь.

— Ну, — сказала она неуверенно, — надо встретиться, все обговорить…

— Хорошо. Давайте тогда прямо там, на участке, и встретимся, посмотрим, все решим. Давайте завтра, вы свободны? Завтра суббота.

— Ладно, завтра. Часов в двенадцать я приеду.

— И мы с женой приедем. До свидания тогда, теть Вера!

— До свидания.

Леня за прошедшие несколько лет мало изменился, был все такой же быстрый, сжатый, целеустремленный; он говорил готовыми отточенными фразами, часто коротко всхохатывал и тут же обрывал сам себя, словно не желая тратить время на бесполезное занятие. Он каждую свою секунду экономил, чтоб не пропала зря, и больше всего не любил тех людей, которым нужно объяснять одно и то же несколько раз. «Тормозов» не любил. У него, наверное, имелась какая-то грандиозная цель в жизни, и к этой цели он собирался упорно двигаться много лет. Сумеет ли достичь того, к чему стремился, он, конечно, не знал, но готов был положить на этот алтарь любые усилия, заранее поняв своим быстрым умом, что движение к цели само по себе гораздо важнее, чем сбывшаяся мечта.

Жена его, Наташа, была, наоборот, очень спокойным человеком; она словно гасила излишнюю скорость и активность своего мужа, да так, что он этого и не замечал. Разум у нее был светлый. Жизнь была ей понятна и не таила в себе никаких загадок; жизнь давалась ей легко, без напряжения, несла ее в своем течении плавно. Не то что другие — едва преодолеют одно препятствие, как на горизонте появляются два новых, своими же руками воздвигнутых. Никуда не торопясь, Наталья делала лишь необходимые дела, с ходу отметая глупые мелочи, и потому не отставала от мужа на марафонской дистанции, которую он себе определил, а зачастую и поддерживала, когда это требовалось, или даже тащила его к далекой неведомой цели.

Но Вера пока ничего этого не знала. С первого взгляда Наташа ей не очень понравилась: толстая, корова коровой, стоит, глаза круглые пучит, улыбается глупо. Вера сразу взяла в отношении ее покровительственный, несколько недовольный тон.

— Ну, здравствуйте, здравствуйте, заходите в гости…

Отдала ключи Лёне, он с трудом открыл дом. Внутри, конечно, был прежний развал и начавшаяся разруха. Но Леня ходил по дому и восхищался:

— Ай, красота какая! Ай, лепота! Ну, дядя Паша, молодец! Что развалилось немного без хозяина — так это поправимо. Все в наших руках…

Он осмотрел и участок, где что. И вдруг попросил познакомить его с соседом слева.

— Зачем тебе, Леня?

— Да так, вопрос один есть.

Ладно, пошли. Сосед как раз нес им навстречу полные ведра воды. Поставил на землю, заулыбался.

— Ох, жара. Здравствуй, Вера. Как здоровье-то?

— Здравствуй, Николай, — поздоровалась Вера. — У меня все нормально. Вот хозяин новый моего участка, знакомься: Леонид.

Мужики пожали друг другу руки.

— Дядь Коля, — Леня сразу взял быка за рога, — а чего это заборчик-то на нашу территорию шагнул?

— Заборчик-то? — переспросил Николай, закуривая. Предложил и Лёне, но тот помотал головой. — Заборчик на месте стоит.

— На месте, да не на том, — твердо сказал Леня. — Почти целый метр оттяпали вы у нас. Я был здесь два года назад и отлично помню, что межа проходила вон по той старой яблоне.

— Это как так, Николай? — изумилась Вера. — Правда, что ли?

И сама пошла посмотреть. Точно, Леня не ошибся. Она внимания не обратила, да толком и не присматривалась никогда. Сосед передвинул забор на их территорию, выгадав для своего участка дополнительные двадцать пять квадратных метров земли. И не заметишь ведь сразу, среди травяных зарослей.

— Ну, Николай, не ожидала от тебя, — сказала Вера, вернувшись. Губы ее были поджаты. — Как не стыдно-то тебе, а?

— Да ты сама рассуди, Вера, — сказал сосед проникновенно. — Ты дачей не занимаешься, тебе все равно. Собиралась продавать. Придут чужие люди, так что, для них беречь? А я вот по-соседски, как бы взял попользоваться. Никто и не заметил. Да вот, видишь, какой пришел паренек — глазок-смотрок. Родственник твой, что ли?

— Пашин племянник.

— Ну тогда понятно, — кивнул Николай. — Родная кровь.

— Значит, договорились — заборчик двигаем обратно, и без обид, — подытожил Леня.

— Да двинуть его недолго, только видишь, Лень, я землю-то обработал, унавозил… Ты бы мне хоть бутылку за труды поставил, что ли.

— Дядь Коля, я вам бутылку с удовольствием поставлю, но не за навоз, а так, по-соседски. Навоз — это ваши проблемы. Договорились?

— Ну ладно, парень.

Они ударили по рукам и разошлись. Вера видела, что Николай, хоть и жалко ему земли, нисколько не обижен, а даже наоборот, доволен: у него толковый сосед появился. Потому что земля землей, а человек важнее.

Леня вел себя так, словно все уж у них насчет дачи было решено, хотя они с Верой еще и не говорили: сколько, чего, когда… Он попросил разрешения надеть рабочий комбинезон Павла, переоделся и куда-то направился быстрым шагом. Лицо его было хмурым и сосредоточенным.

Вера вымыла на ручье посуду, и пока Леня ходил по делам, они с Наташей стали готовить обед.

— И сколько лет тебе, красавица?

— Двадцать пять скоро.

— Лёне уж тридцать. Так. Детей-то заводить думаете?

— Да ему все некогда, Вера Ивановна, — улыбнулась Наташа. — Бегает все… торопится куда-то. Никак не может решиться.

— Смотри, поздно будет. Я вот в молодости прождала…

— Да я бы хоть сейчас…

— Ну так и чего? Смотри, какая ты… добрая — ведь только и рожать. Пусть он бегает, а ты дело свое знай.

— Я уже говорила ему, Вера Ивановна. Вот потому мы и дачу покупаем, с расчетом на детей. Я попросила. Ему еще немножко надо времени, и он будет уже совсем готов, определится. Успокоится.

— А хочешь, я тебе помогу?

— Как?

— Приезжайте сюда завтра, все окончательно решим. Ну а сейчас… куда он там подевался, бегун-то наш?

Леня уже тащил от соседа кусок стекла и алмаз. Быстро вырезал стекло по размеру, вставил в раму. И сразу тревожный сквозняк исчез, что-то прежнее появилось в доме, уверенность, надежда. Казалось, сами стены взмолились: пусть этот парень остается здесь, не отпускай его!

Сели обедать.

— Леня, а чего ты к Павлу-то приезжал тогда? — спросила Вера. — Я и не знала.

Он усмехнулся горько.

— Да вот, теть Вера, когда отец мой умер… я вдруг решил, что остался единственным мужчиной в роду Силантьевых. Испугался немного. А потом вспомнил: да как же, ведь дядя Паша!..

— Хорошо поговорили?

— Хорошо. Я потом еще несколько раз приезжал к нему. Вроде как отца живого видел…

Тут Леня замолчал, а продолжать разговор на эту тему не стал.

— Я Наташе сказала уже — приезжайте сюда завтра. Отдохнете, в бане попаритесь, а потом все и решим.

— А сейчас что, не успеем, теть Вера? Времени полно…

— Давай приедем завтра, Леня, — мягко попросила Наташа, взяв его за руку, и он, недовольно вскинувшийся было, тут же попригас.

— Баня — это здорово… Ладно, завтра, так завтра.

Вера в тот день домой не поехала. Когда Леня с Наташей отбыли восвояси, она вооружилась косой и стала приводить участок в порядок. Слава богу, дни стоят длинные, много можно успеть. Выкосила, сгребла в яму траву и накопившийся мусор. Подровняла дорожки, навела порядок в туалете. И самое главное — убралась в бане, вымыла все, выскребла. Наносила воды. Дрова были запасены еще у Павла, сухие, хоть сейчас печь растапливай. Вера сходила в ближайший березнячок и нарезала два отличных веника. А уж только потом стала прибираться в доме.

Так что ночью спалось ей прекрасно, после всех трудов праведных не понадобились и таблетки — легла и как пропала, не чувствуя усталости и боли. Даже снов не видела. Только под утро пришел Павел, сел рядом на кровать и ласково погладил Веру по плечу. Давно им надо было встретиться, о многом поговорить, но на рот словно глухая повязка упала. У нее даже не было сил спросить, правильно ли она решила продать дачу Лёне, но вроде и так было видно, что Павел доволен.

Вера проснулась окрыленная и с новыми силами взялась за работу. Затопила баню, полчаса промучившись с печкой. Посидела внутри на гладко обструганной лавке, всплакнула, припомнив былые деньки. Ладно, чего ж теперь…

Леня и Наташа только ахнули. Ведь еще вчера здесь было необитаемое пепелище, а сегодня не узнать — дом домом!

— Это не моя заслуга, это все Павел. Он строил, а я только прибралась да почистила, — смущенно оправдывалась Вера. — Ну так что, пить-есть хотите? Нет? Тогда марш париться!

Она проследила, как Леня с Наташей исчезли за тяжелой дверью, и мирно уселась в доме, сложив руки на коленях. Теперь можно было и отдохнуть. Да вино в ручей положить, остудить…

И пока сидела, вспомнилось ей: однажды по осени ночевали они в этом доме с Павлом и вдруг услышали, что по их участку кто-то ходит и явно картошку выкапывает. Осенью это дело обычное. Павел тогда схватился за топор, хотел бежать и убивать, глаза у него сделались совсем белые, безумные, но Вера в него вцепилась клещом, даже шумнуть не дала… Так и просидели, слушая, как неспешно деревенские мужички (а кто ж еще, больше некому) покопались в грядках и через полчаса ушли. Утром Павел недосчитался нескольких боровков лучшей картошки, да сняли у него последние огурцы. Зато живы-здоровы остались, говорила Вера, слушая, как он сокрушается по этому случаю.

Потом они договорились с соседями повесить на дерево возле дороги кусок рельса, чтобы в случае чего ударить, позвать на помощь, отпугнуть воров… Надо Лёне сказать, чтобы осторожнее был, и про рельс этот. А еще про того настырного покупателя. Совсем не нравился Вере их последний разговор, и рожа его разбойничья не нравилась. Хоть и времени много уже прошло, да вдруг выжидает, гад, специально, а потом возьмет и подпалит? С такого станется.

Молодые Силантьевы парились долго, Вера даже заскучала. Наконец вышли — благостные, раскрасневшиеся, без сил. Поглядывали друг на друга тем особым взглядом, который Вера и сама хорошо знала.

— Ну, прошу за стол, у меня обед готов… После бани все продай, а стопку выпей — так, что ли, люди говорят?

— Так, теть Вера, — согласился Леня, усаживаясь на излюбленное место Павла. Он взял бутылку вина, повертел в руках. — Ох, и хороша банька. Дядя Паша знал, что делал.

Он новым взглядом смотрел теперь вокруг, на свою будущую землю. Хоть он и настроился на покупку вполне серьезно, но все могло быть отменено и забыто еще нынешним утром.

А вот сейчас уже нет.

Выпили.

— А теперь так я вам скажу. Продам дачу недорого (тут Вера назвала сумму, необходимую для покупки пальто и сапог, и ни копейки больше), но хочу попросить, чтобы вы мне тут, если не жалко, одну грядочку оставили, я тоже сажать чего-нибудь буду. И один комплект ключей…

— Без вопросов, теть Вера, — кивнул Леонид. — Если хотите, можем вообще все вместе сажать, без разделения. Мы ведь не чужие люди. Вам-то одной, наверное, с непривычки трудно будет.

— Пока еще не знаю, возможно, и вместе, — согласилась Вера. Это предложение племянника было ей приятно. — Там увидим. Согласны?

— Конечно, — сказал Леонид. Он достал из кармана пачку денег, отсчитал купюры. — Держите. Оформим потом.

То, что Леня сразу, до подписания бумаг, передал ей деньги, для Веры было знаком полного доверия. Она поняла, что поступила правильно.

— Ну, вот вам ключи, владейте, хозяйствуйте… а я в город.

Вера знала, что летом пальто продается со скидкой — не сезон — и поспешила на рынок. Ей повезло, она нашла точно такое, как в универмаге, только чуть не вдвое дешевле, и приличного качества. Ну, слава богу, теперь перед людьми не стыдно будет показаться.

На своей грядке она в тот год ничего серьезного не посадила, было уже поздно. Так только, сеяла быстрорастущий салат да стригла ножницами — витамины. Зато осенью, сверяясь с умной садово-огородной книжкой, подготовила землю к новому сезону основательно. Если уж решила хозяйствовать, пусть и на скромном пятачке, то надо знать дело от и до. За первой книжкой последовала другая, третья…

Да выяснила еще совершенно случайно, что тот страшный настырный покупатель, оказывается, их сосед. Пошла как-то спичек попросить…

— Огоньку тебе, бабка? — спросил кривоносый, открыв дверь. — Будет тебе огонек.

Вера обомлела и, пятясь, чуть не падая, вылетела на улицу. Вот оно что, оказывается. Теперь все понятно… Но она как-то поуспокоилась после этого случая.

Леня с Наташей в тот год тоже все силы посвятили не огороду, а дому, и он заблистал, заиграл, как при Павле, даже еще краше. И Вера приезжала туда при каждой возможности. А что, не дома же торчать, пялиться в глупый ящик. Тут все-таки воздух свежий, люди молодые, здоровые… Возле них она и сама себя чувствовала моложе, и сил как будто прибавлялось.

Сначала она опасалась, не будет ли мешать молодым, но увидела, что не мешает нисколько. У Лени никого из родни не осталось, а Наташины родители жили в другом городе, так что получалось, Вера у них единственный представитель семьи старшего поколения. Вроде как мама, или свекровь, или теща — все в одном лице.

Пили как-то с Наташей чай на веранде, и Вера словно невзначай поинтересовалась:

— Ну и на когда назначено?

Наташа покраснела.

— Уже заметно?

— Заметно.

— Говорят, конец марта или апрель.

— У тебя все в порядке?

— Да вроде бы нормально…

— Ну и слава богу. УЗИ делали? Мальчик, девочка?

— Мальчик.

Вера скупо улыбнулась.

— Леня-то рад?

— Ой, рад. Полчаса по стенам бегал, когда узнал!

— Это хорошо. И как назвать думаете?

Наташа посмотрела на нее долгим внимательным взглядом.

— Я вот думаю — Павлом, — решилась Наташа. — А как Леня, пока не знаю.

Вера кивнула.

За эту зиму она стала крупным специалистом в садово-огородных делах, изучила всю доступную литературу и с нетерпением ждала весны, чтобы применить свои познания на практике. Она понимала: молодым будет не до того, Леня сможет лишь изредка приезжать и помогать ей — разве только землю вскопает, а дальше придется самой. Но теперь это было ей вовсе не страшно. Она не одна. Есть ради кого трудиться.

Годы потекли плавно и незаметно. Вроде только что дом отремонтировали — глядь, уже по участку весело забегал маленький мальчонок. На лето Вера полностью переселялась теперь на дачу, и Павлуша жил там у нее, как у Христа за пазухой. В городе — удивительное дело! — чуть сквозняк дунет — у ребенка уже сопли, кашель, а тут он босиком, под дождем — и хоть бы чихнул, загорелый весь, как азиат, стройный, умница, красавчик, все девки его будут…

На зависть соседу Николаю Вера выращивала на своем участке отличные урожаи. Разумеется, не одна выращивала, вместе с Леней и Наташей — но все под ее чутким руководством. А потому что по науке, по книгам, не абы как.

— Откуда что взялось в тебе, Вера, — говорил сосед, покачивая головой. — Ведь и не умела ничего. Полюбила тебя земля.

— Научиться при желании всему можно. А вот насчет земли… как тебе не стыдно было забор-то двигать, агрессор?

— Ну, ты мне этот забор еще двадцать лет вспоминать будешь, — досадливо морщился сосед и поспешно уходил.

— А ты как думал, — бормотала она ему вслед и внимательно оглядывала свою вишню. Да, пожалуй, можно уже снимать ягоды, делать варенье.

Накануне первого сентября Леня с Наташей уехали в город (завтра Павлуша идет в первый класс, дел невпроворот), а Вера обещала приехать с утра пораньше, не опоздать на такое торжество.

— Вы тут поосторожнее, теть Вера, — сказал Леня.

— Да кому я нужна, — Вера досадливо отмахнулась.

— Нам, — сказал Леня и уехал.

Часов в девять вечера она вышла на улицу, посмотрела в поле. Над извивами ручья уже встал легкий туман. С каждой минутой этот туман становился гуще и начинал растекаться из камышей в стороны. Растекался, растекался, пока не залил молоком все поле. Завтра похолодает. Как-то Павлуша там на школьной линейке стоять будет? Только бы Наталья одела его как следует…

Ночью пожаловали незваные гости. Наверное, днем высмотрели, что бабка тут одна осталась, сделать ничего не сможет, а соседи вряд ли прибегут, каждому своя шкура дорога. И чувствовали себя в чужом огороде вольготно. Посмеивались в сторону дома — дескать, бабулька, сиди тихо.

А Вера крепко спала, умаявшись днем, и не слышала ничего до тех пор, пока воры не стукнули сильно лопатой о ведро. От этого звука Вера проснулась и только тогда поняла, что происходит. Картошку у нее выкапывают! Люди, помогите!.. Да нет, что люди. Надо самой действовать.

Она вскочила с дивана и взяла вилы, стоявшие на всякий вот такой случай рядышком. Минутку подождала, пока глаза привыкнут к темноте, а потом решительно вышла на крыльцо.

Туман, почти ничего не видно. Несколько метров перед крыльцом, освещенным слабой лампочкой, и все.

Воры притихли в первую минуту.

— Кто это там балует? — громко спросила Вера, щурясь во тьму. Ага, разглядела два силуэта на картофельных грядках. Больше вроде никого нет.

— Иди, бабка, в дом да запрись на замок, — посоветовали ей с картошки. — Как бы не обидеть тебя ненароком.

Вера выключила свет и громко хлопнула дверью, давая понять, что все сделает, как ей сказано. Робкая старушка, дрожа, укрылась в хлипких стенах. А сама покрепче ухватила вилы и, выставив их вперед, медленно пошла по грядкам вокруг дома. Решила обойти врага с тыла. Пару раз чуть не упала, но каким-то чудом удержалась на ногах — шуметь сейчас было нельзя.

Мужик стоял с лопатой над картофельным боровком и ждал, пока его баба собирала клубни. Вроде все спокойно.

— Спряталась бабулька.

— Ага. И что эти городские так за свою картошку трясутся? В магазине же все можно купить. А у нас в колхозе ни денег, ничего… Жлобы! — сказала женщина.

Мужик внаглую собрался закурить, чиркнул спичкой… Увидев его кривой нос, мгновенно узнав, Вера пулей метнулась вперед. Мужик сейчас ничего не видит, ослеп от огня, а ей-то самой лучше момент и не придумать — воры как на ладони. Она с размаху выбросила вилы вперед, целясь мужику в ляжку.

Нечего здесь курить, это моя земля, гад ты такой!

Гнутые стальные зубья легко вошли в мягкое.

Понесся над дачами, участками и ближайшим леском лютый вой, мужик крутанулся на месте, вырвав вилы из ее рук, и взмахнул лопатой наугад. Вера почувствовала, как в голову ей ударила молния, чиркнула по лбу и правой щеке. Она упала на колени в мягкую землю, оперлась руками, а потом легла. Было больно и радостно — она слышала топот убегающих воров, и один из них сильно хромал.

Победа! Самая настоящая победа! И то ли показалось ей, то ли правда — над полями вдруг понесся колокольный звон. Частый-частый набат, такой желанный сейчас и необходимый. Откуда здесь колокол, удивилась Вера, до ближайшей церкви километров десять, да и ночь… Это же в рельс бьют, догадалась она. Люди здесь. Люди. Она не одна.

…Пистолет ему был совершенно не нужен, но он его зачем-то взял и купил. Газовый, почти боевое оружие. Предложили — и не смог отказаться. Видимо, что-то внутри пробудилось, потребовало отдать честные трудовые деньги за машинку, весь смысл которой состоял в фырканье гнусным газом, раздражавшим слизистую носа. Эта пукалка походила на настоящий пистолет, и в душе старика хищно взвыли древние боевые трубы, до того спавшие вполне мирно. Он и раньше ощущал нечто подобное, когда ему в руки попадал особенно удобный нож или подходящий обрезок арматуры, но с пистолетом теперь все это было не сравнить.

Впервые в жизни он взял пистолет, сжал его рукоятку, медленно поднял и, старательно щурясь, прицелился во что-то. Вдруг окружающий мир резко изменился. Мир стал сказочно прост и доступен, все его тайны растворились без следа. Все было можно, и все требовало присутствия человека с оружием. Первозданный, вечный хаос становился неожиданно упорядоченным под дулом пистолета. Человек понял, что уже никогда не сможет расстаться с ним. Все решилось мгновенно.

Тесть моего приятеля стал носить пистолет в кармане.

Старик был, что называется, упертый, он моего приятеля не раз удивлял своей простотой. Если чего-то не хотел, то уж готов был сдохнуть, а не делать этого. А то кобенился. Или блины ему были несладкие, или творог несвежий. Жене своей тарелку со щами на голову любил иногда надеть для порядку. Бывало, полчаса не выйдет к столу, к гостям, хоть ты что. Пока его шесть раз не позовут слезно. Ну и вообще…

Про таких говорят: он страха не боится, потому у него и зубы редкие.

Баран, короче.

Иногда на виду у всего двора он подходил к своему древнему «Запорожцу», небрежно совал пистолет в задний карман брюк, картинно отбросив полу пиджака, и говорил что-нибудь вроде: «Ну… поеду разберусь с ребятами». Такой ковбой. Дети смотрели на него восторженно. Взрослые крутили пальцем у виска. А он заводил машину, ехал куда-нибудь часа на два и возвращался невозмутимым героем, только что пристрелившим парочку негодяев.

Если в первом акте пьесы на сцене висит ружье, оно когда-нибудь должно выстрелить, учит классик. Так было и с тестем моего приятеля. Пистолет, постоянно носимый в кармане, неким особым образом воздействовал на психику этого человека. Старик начал искать случай применить его, может, вовсе и не отдавая себе в этом отчет. И, разумеется, нашел.

Проходя однажды вечером мимо гаражей, стоявших на отшибе, он заметил, как две подозрительные личности что-то от этих гаражей волокут. Уже темнело, вокруг, разумеется, никого не было. Тесть оказался лицом к лицу с этими людьми. Почему-то он сразу решил, что они — преступники.

Силы явно неравные, и в другой ситуации старик сто бы раз подумал, прежде чем что-то предпринять. Но пистолет в кармане жег ему тело, просился наружу. Тесть, надо сказать, никогда не считал себя особо законопослушным человеком, он и сам при случае не стеснялся увести то, что плохо лежало — туда, где оно будет лежать лучше. В общем, он был совершенно нормальным человеком, совсем как мы. Как и мы, он всю жизнь работал на заводе. Принадлежал заводу. Просто так случилось: в кармане у него лежал пистолет, а на ловца бежал крупный зверь.

Тесть моего приятеля решил изобразить из себя полуночного борца с преступностью. Он вытащил пистолет из кармана и скомандовал подозрительным личностям поднять руки вверх.

Это были отец и сын. Отец был майором компетентных органов, реальным героем невидимого фронта, постоянно имел дело с разнообразным оружием и сразу увидел, что пистолет газовый, а держит его старик, который не понимает, что делает. Сдаваться смысла нет. Да и перед сыном ему было бы стыдно продемонстрировать свое бессилие, непедагогично как-то. Так что, обложив старика матом, майор велел опустить оружие.

Тесть моего приятеля, хотя и плохо понимал, что делает, однако если уж что-то начинал, обычно старался довести это до конца, пусть даже вопреки здравому смыслу. «Мое слово крепко!» — любил, бывало, повторять он. И, размахивая пистолетом, начал стыдить гадское ворье, которое тащит все подряд. Он волновался, брызгал слюной, слишком близко подступал к своим задержанным и тут же отскакивал от них, опасаясь ответных действий. Опасался он не зря. Майор слушал-слушал, утирал с лица чужую слюну, орал что-то в ответ, закрывая грудью своего отпрыска, а потом вдруг мгновенным движением выхватил пистолет из руки старика.

Тот изумленно уставился в свою пустую ладонь, не веря, что мог вот так легко попасться. Клюнул на обычный прием — переговоры затягиваются, после чего следует быстрая силовая акция. И тут задержанный предъявил ему удостоверение компетентного сотрудника и потребовал документы и разрешение на пистолет.

Разрешения, понятно, у тестя не было. Но был паспорт законопослушного гражданина России. И этот паспорт представитель органов у него конфисковал. А перед этим вместе с сынком, который был едва ли не здоровее своего кругловатого, литого папаши, хорошенько намял бока тестю моего приятеля, дабы неповадно было ему впредь разгуливать по ночам с оружием и задерживать не тех, кого надо.

Вернувшись домой без документов и пистолета, потеряв часть заоблачного самомнения, старик долго не знал, что ему теперь делать. Без паспорта в нашей стране никуда, а мстительный майор не желал его возвращать.

Старик несколько раз ходил на поклон к представителю доблестной спецслужбы, но тот и слушать не хотел пенсионера. Ишь ты, завладел оружием (без всякого разрешения, регистрации, да и вообще — если у каждого будет пистолет — на кой черт тогда нужны спецслужбы!!!) и тем более заарестовал его так неловко, когда арестовывать людей было обязанностью майора.

Поиздеваться над стариком, видно, было ему в кайф. В тюрьму сажать глупца вряд ли стоило. Наверное, компетентный сотрудник в скором времени все же отдал бы паспорт, однако терпение у старика лопнуло раньше.

Его чувства понятны. Пойманный на глупости, лишенный документа, он как бы перестал существовать в качестве полноценного гражданина своей страны. А ведь всю жизнь валтузил, как папа Карло, платил налоги, из которых немалая часть шла на содержание тех самых органов!..

Да и что они делали там, у гаражей — может, в самом деле сперли чего? Обидно, очень обидно. «Мент поганый! — ругался старик. — У-у, волчара!»

В один из вечеров мой приятель, придя к своему тестю, застал его порядочно пьяным, расхаживающим по квартире с глуповато-хитрой усмешкой и грозящим кому-то указательным пальцем левой руки. В правой руке он демонстративно держал гранату «Ф-1». То бишь «лимонку».

Гость остолбенел.

— Уж не на мента ли вы собрались, папа? — Но папа не отвечал и на все уговоры спрятать или лучше совсем выбросить эту дрянь только загадочно усмехался, крепко сжимая в ладони ребристую гранату. Пытаться отнять у него очередную игрушку было себе дороже, и мой приятель, высказав папе все, что о нем думал многие годы, плюнул, повернулся и ушел. Его терпение тоже было не бесконечным. Достал, просто достал воинственный пердун!

Дальнейшие события можно в подробностях восстановить по милицейским и судебным протоколам. Дело в общих чертах выглядело так.

Вечером тесть в очередной раз явился на квартиру к майору и потребовал вернуть ему паспорт. Тон его был сух и деловит, а поза по-прежнему горделива. Майор удивился — с чего бы эта ветхозаветная шпана прет таким буром, лезет чуть ли не с ультиматумом — но сдаваться сразу не собирался, для начала послал старика подальше, обещал оставить его навсегда беспашпортным и бесштанным и хотел уже вытолкать деда за дверь, но тот неожиданно извлек из кармана гранату, которую давно держал там в полной готовности к действию.

— Если сейчас не отдашь паспорт — получишь вот это, — внятно пообещал старик. Рука его слегка тряслась от волнения и праведной злости. Майор, как человек, уже поднаторевший в общении именно с этим террористом, опять начал заговаривать ему зубы и мысленно прокачивать возможные варианты действий, но дед дальше ждать не стал. Он бросил гранату под ноги своего врага и сложил руки на груди подобно Наполеону, наблюдающему маневры гвардии. На себе он, видимо, поставил крест, но ничуть об этом не жалел. Главное тут было — чтобы майор понял, как он ошибся.

Пинком ноги майор забросил гранату в маленькую комнату своей «двушки», где как раз никого не было (жена и сын сидели на кухне, пили чай), захлопнул дверь и увлек за собой старика, падая на пол. Одновременно он крикнул своим, чтобы ложились. Дисциплинированная майорская семья мгновенно выполнила команду.

Грохнул взрыв. Вылетела дверь комнаты, принявшая на себя град осколков, остальные двери распахнулись настежь. Вылетели все окна в квартире. Но люди не пострадали благодаря профессионализму майора.

Ну, дальше было следствие, суд…

Зачитывались характеристики на майора, на тестя. Майор выглядел в этих бумагах ангелом, тесть — монстром, хотя сорок пять лет проработал на одном месте, не имея нареканий, а одни лишь благодарности и почетные грамоты…

Прокурор сказал замечательную речь. «Такие, как этот человек, не имеют права находиться среди нас…» Адвокат что-то промямлил в ответ.

Тестю дали шесть лет, под старую-то задницу.

Очень характерно было последнее его слово. Возвысившись над ограждением, словно герой-революционер, обличающий царский произвол, он длинно обматерил майора, ударил левой рукой по сгибу правой и непристойно помахал ею перед собой. «Понял? И так будет всегда! Мое слово крепко!» Кажется, он действительно решил, что дело выгорело. Сказал все, что хотел, устроил демонстрацию как невинно пострадавший… Возможно, всю жизнь мечтал сыграть эту роль.

Майор лишь бледно улыбнулся в ответ. Плевать ему было на весь этот спектакль. Главное — закатать своего врага на подольше.

Вроде бы все даже остались довольны.

Старику за мелкое хулиганство в зале суда накинули еще месяц, но он не обратил на это никакого внимания.

Теперь вот сидит, ждет. Наверняка выйдет раньше. Таких дисциплинированных трудяг — поискать…

Утром, когда Крюков поехал на работу, было еще темно, и непривычно, что темно — вышел из отпуска, последние полтора месяца так рано ни разу не просыпался. На работу идти совсем не хотелось. Он толком и не отдохнул. А ведь сколько ждал этого отпуска, целый год мечтал: вот буду каждый день по грибы ходить, поеду за клюквой на болота, костры стану жечь, печь в углях картошку, слушать охотничьи рассказы. Но что-то никуда так и не выбрался. Половину времени пролежал на диване, уставившись в телевизор, потом лениво читал скучный английский детектив — нашел в шкафу старую толстую книжку, потом мать с отцом затеяли мелкий ремонт по дому, и пришлось помогать… Так бесценные отпускные дни проскочили незаметно, оставив в память о себе чувство глухого раздражения и неудовлетворенности. Теперь свобода наступит только через год. И этому короткому месяцу нужно было принести в жертву триста тридцать тоскливых дней.

Хмурое, небритое утро нагоняло тоску. Было к тому же холодно — середина октября; погода стояла отвратительная. Ветер дул вроде и не сильно, но все время в лицо, и был таким ледяным, что Крюкову казалось, будто он плывет под водой. Ветер безжалостно срывал с деревьев вдоль дороги остатки ржавой листвы. В воздухе ясно слышался запах близкого снега. Долговязый Крюков, косолапо шагая к остановке, отбрасывал нелепую, вытянутую до бесконечности тень в свете усталых утренних фонарей.

Настроение у него в то утро было хуже некуда.

На остановке автобуса он дождался «девятку», успел захватить место у окна, чтобы не пришлось уступать кому-то, и закрыл глаза, надеясь заснуть минут на десять, но заснуть не удавалось, и он прекратил бесполезные попытки. Глаз, однако, не открывал. Вскоре немного согрелся, и тогда сонливость начала одолевать его. Вдруг он увидел себя сидящим на земле на деревенском выгоне в своем родном Лыкошеве, где не был уж лет пятнадцать, а над головой его стоит чистое и высокое бирюзовое небо, рассеченное журавлиным клином. И второй клин журавлей, поменьше, приблизился к первому и мягко влился в него. Печально перекликаясь, дальше птицы летели уже вместе, словно всегда были одной стаей.

Внезапно проснувшись и настежь распахнув глаза, он убедился, что едва не проехал свою остановку. Автобус как раз тормозил.

Крюков вскочил и начал проталкиваться через людей. Как назло, никто впереди него выходить не хотел, всем нужно было куда-то дальше, дальше… Он почти уже раздвигал руками людскую массу, вызывая ее недовольство. «Поосторожнее нельзя?» — хмуро спросил крепко сбитый низкорослый мужик. — «Извини». — «Ой, вы же мне на ногу наступили!» — «Простите, мадам, не хотел». — «Ты что, трахнутый? Куда прешь?» — возмутилась какая-то бочкообразная тетка. Связываться с ней было глупо. «Уймись, бабуля», — попросил он, оттирая ее в сторону. «Бабуля!» — передразнила она, отворачиваясь. И тут заметила женщину, которая следовала в его кильватере. Ей тоже нужна была эта остановка. На женщину-то тетка и обрушила всю свою неведомо откуда взявшуюся злобу.

— Ты здесь не пройдешь, — сообщила она дрожащим от ярости голосом.

Женщина даже опешила от такого заявления. Сразу на «ты» и с места в карьер.

— Как это я не пройду? — спросила она. — Что же мне, дальше ехать?

— Ехай. А здесь не пройдешь. Или вон иди в другие двери.

— Там вообще не пробиться…

— А мое какое дело?!!

— Уймись, бабуля, — еще раз попросил Крюков, обернувшись. — Ишь, партизанка. «Но пасаран!» Проходите, пожалуйста.

— Спасибо.

Женщина кое-как протолкнулась мимо клокочущей от злобы ведьмы (та на прощанье угостила ее локтем в бок), и они вывалились из автобуса на улицу. В спину им понеслись проклятия, и только захлопнувшиеся дверцы оборвали этот бесконечный поток ненависти.

— Спасибо, — повторила женщина, робко коснувшись его локтя. — Не знаю, что бы я без вас делала. Впервые вижу такое чудо.

— Да. Редко попадаются хуже.

— Кошмар… У вас спичек нет?

Он вытащил коробок, чиркнул, прикрыл огонь, и туда, в его широкие ладони, она погрузила лицо, словно какая-то птица, берущая корм с руки; дрожащая бледная сигарета после нескольких попыток наконец задымилась, а женщина жадно втянула дым, боясь, что хоть малая часть его бесполезно рассеется в воздухе. Она передернула плечами, на мгновение закрыв глаза, и вот из ее легких вместе с дымом исторгся какой-то тяжкий полустон-полувздох.

— Гос-споди, — выдохнула она.

Похожа на пичугу, снова подумал Крюков. Брюнетка, прическа типа «воробьиный выщип», сама невысокая, легкая, почему-то не по погоде одета в облегающий брючный костюмчик — вот-вот, взъерошив перья, унесет ее порыв ветра. Общая беззащитность, нервность фигуры, готовность к тому, что оскорбят — и никто не поможет. Конечно же, на нее мгновенно находится злодей. И Крюков, удивляясь себе, расправил плечи, натянул на лицо маску полного спокойствия и уверенности, в движениях его даже возникло нечто покровительственное. Но хотя это была только маска, он вдруг понял, что чувствует себя рядом с этой женщиной настоящим. Самым настоящим! Маска быстро приросла к его коже, став полноценной частью тела. Снять ее теперь он не мог. Он и ростом словно стал еще выше, приподнялся над землей…

Им оказалось по дороге.

Переходили железнодорожные пути. От ночного заморозка шпалы заиндевели и были серебристыми, а земля между ними осталась черной, она казалась еще чернее от соседства серебра.

— Как будто клавиши бесконечного рояля, — неожиданно сказала женщина.

— Что? — не понял он, а потом, присмотревшись, изумленно кивнул. — Действительно, как красиво! Вот так ходишь, ничего не замечаешь… Вы что, играете на рояле?

— Да, это моя основная профессия — музыкальный руководитель… До свидания. Мне сюда, — она указала на проходную завода. — Надеюсь, еще увидимся с вами.

— Обязательно. Я езжу здесь каждый день в это время.

— Правда? А я вас что-то не видела.

— Последний месяц я был в отпуске, — сказал Крюков. — Вы, наверное, недавно здесь работаете.

— Недавно, — подтвердила женщина. — Значит, будет кому защитить меня при случае.

— Можете на это рассчитывать, — серьезно пообещал он. — Слушайте, а что музыкальный руководитель может делать на заводе?

— Подметать цех. Иногда, видите ли, очень хочется кушать, а музыкой теперь не проживешь.

— Понятно, — сказал Крюков.

Женщина ушла. Он смотрел ей вслед, вспоминая ее лицо. Что-то в этом лице было необычное, располагающее к себе… Потом его взгляд по привычке обшарил фигуру женщины, и Крюков отметил: все при ней. «А как зовут, не сказала!» — с внезапным сожалением подумал он.

Женщина, видимо, была на несколько лет старше.

Крюкову недавно исполнилось двадцать три. В последнее время, слегка уже нагулявшись, он смотрел на каждую новую женщину с интересом фаталиста. Не это ли моя жена, думал тогда Крюков. Вернувшись три года назад из армии, он был весел и беспечен и сменил много подруг. Но довольно скоро убедился, что все женщины разные лишь поначалу, а потом становятся совершенно одинаковыми. Так что постепенно Крюков решил: совсем не обязательно стремиться залезть на каждую из них.

Он еще раз посмотрел ей вслед. Лицо… Что же такого было в нем? Женщина все словно стояла перед ним, произнося своим глубоким, чуть хрипловатым голосом «Спасибо» и осторожно прикасаясь к его руке… Крюков досадливо боднул лбом воздух и пошел дальше.

Вдали виднелась привычная труба его завода (заводы здесь тянулись один за другим). Едва взглянув на нее, он сразу опустил глаза в землю. Как и раньше, труба неутомимо высасывала из неба толстый столб белесого пара. Ее суставчатое тело было похоже на указательный палец страдающего артритом великана, которому порядком надоело мельтешение человечишек внизу, и вот он лениво ткнул и придавил нескольких зазевавшихся. Потянуло знакомым противным запахом, в котором намешаны были перегретая резина, сажа и машинное масло, а для пикантности к букету добавили дым горящих сварочных электродов.

Работал Крюков слесарем. Устроился сюда после армии совершенно случайно. Крутил гайки, стучал молотком, пачкал руки в солидоле. Иногда работы у него бывало много, иногда целыми днями приходилось бездельничать. Но и при запарке, и при безделье он знал, что от него ничего не зависит. Есть он на месте или нет — безразлично. В прошлый раз, год назад, когда он вот так же вышел из отпуска, у него было приподнятое, праздничное настроение — до тех пор, пока он не увидел на своем рабочем месте другого парня, Заварзина. Тот справлялся с его делом ничуть не хуже. И вообще, начальство заметило, что Крюков явился на работу, только ближе к вечеру. Это было почему-то неприятно.

Вот и сейчас он не ждал ничего иного.

Уже несколько раз он всерьез подумывал бросить все, перейти работать в какое-нибудь другое место, но не знал, чего ему в действительности хочется. И вот это тянулось уже который год, все накручивая и накручивая раздражение в душе Крюкова. Томительно, тоскливо было ему сейчас идти к себе в раздевалку, зевая и злясь на раннее пробуждение. Спецовка ждала его там, как верная, но нелюбимая жена. И носить ее еще целый год…

Он не радовался ничему, даже веселые возгласы мужиков, которых давно не видел, не расшевелили. Его поздравили с праздником. «С каким это?» — «Как же — первый рабочий день!» — «А-а…» Едва поздоровавшись и скупо ответив на обычные вопросы, он быстро переоделся и ушел к себе. Поставил чайник, дождался, пока тот вскипит, сделал заварку покрепче и, неторопливо прихлебывая, стал вспоминать, что хорошего было у него в отпуске, о чем можно рассказать мужикам. Получалось, что рассказывать нечего. «Надо будет выдумать что-нибудь, — уныло решил он. — Скажу — пил почти все время. Поверят…» Его почему-то начала бить легкая дрожь, словно от озноба, и он глушил чай стаканами, снова и снова разогревая его, и никак не мог справиться с собой.

За окном медленно, тягуче рассвело. Крюков посмотрел вокруг себя, на стены, на верстак, внимательно изучил потолок. Все было по-прежнему, как месяц назад, как три года назад. Он осторожно поднес к губам стакан с горячим чаем, замер на мгновение, а потом резко толкнул стакан от себя, так что тот, плеская, заскользил по столу и едва не свалился.

«Не могу, не могу больше! Не хочу быть здесь! Не хочу смотреть на это все, не хочу этого видеть изо дня в день! Не хочу ничего этого! Господи! Что мне делать? Сейчас придут, работу принесут какую-нибудь — что я им скажу?.. Ох, плохо, плохо мне, невместно!»

На его счастье, никто не шел — не было работы. И он сидел на жестком вертящемся табурете, положив руки на стол, тосковал о чем-то, а о чем, и сам не знал. И даже сидеть ему было неудобно. Хорошо бы прилечь возле стеночки, прикрыть глаза. Но для этого нужна лавка. А лавки у них в цеху не было, не обзавелись.

Минуты текли, плавно сливаясь в часы. «Хоть бы домой поскорее!» Но даже еще до обеда было далеко. Крюков вздыхал, томился, мрачно озираясь исподлобья по сторонам. «Глаза бы мои не глядели! Все, пишу заявление, хватит!» Он стал рыться в ящике стола, отыскивая чистый лист бумаги.

В цеху словно бы стало темнее.

Наконец он вытащил старый желтоватый листок и, прикусив язык, начал выводить: «Начальнику производства… от слесаря… заявление… прошу… по собственному желанию…» Покурил, глядя на дело своих рук. Оставил заявление на столе и пошел размяться, побродить, завернуть к кому-нибудь в гости. Ему вроде полегчало теперь, когда мысль об увольнении материализовалась на листке бумаги. Словно что-то громоздкое, давно стоявшее на одном месте и вросшее в землю, вдруг двинулось и стало постепенно набирать ход.

Крюков шел мимо сварочного участка. Знакомый газорезчик, пристроившись на табуретке, стоящей на листе толстого металла, прорезал в нем отверстие. Мощная газовая струя, с оглушительным шипением ударяясь в лист, выбрасывала прямо вверх, из-под самых рук парня, столб расплавленных капель. И удивительно было, что ни одна из этих капель не попадала ни на спину, ни на руки, ни на голову резчика, а он сидел, словно заговоренный, в легкой рубашке с засученными рукавами вместо толстой жаркой робы, нарушая все инструкции, и, казалось, не обращал внимания на опасный фейерверк. Капли, волнами падая вокруг него, взрывались, разбивались на мелкие искры, и все это было похоже на отчаянный танец слегка нетрезвого человека. А парень сидел как будто внутри защитного поля, отталкивавшего раскаленные капли. И это действительно было поле — поле опыта, долгих упражнений и постоянного труда.

Недалеко стоял другой парень в сварочной робе, внимательно наблюдавший за действиями резчика. А, понятно, ученика дали… давно пора.

Наконец газовая струя пробила толщу листа, с глухим ревом вырвалась снизу ослепительным снопом и загуляла, зафырчала удовлетворенно, мгновенно образовав небольшое озерцо лавы. Парень погасил резак, снял очки, улыбнулся и помахал Крюкову рукой. Крюков кивнул и пошел дальше.

Он поздоровался за руку с шедшим ему навстречу штамповщиком Колькой Мологиным. Тот вопросительно кивнул головой снизу вверх: ну, как дела?

— Да так, не очень… первый день…

Колька хмыкнул укоризненно и в то же время с пониманием и направился куда-то на сборочный участок.

В углу лежала небольшая куча хороших, ровных досок, приготовленных, видимо, для того, чтобы подкладывать их под тяжелые стальные болванки. Крюков подумал: жаль, пропадет материал, а ведь можно было бы…

— Это чьи? — спросил он у проходившего мимо мастера, нарочито небрежно пнув доски.

— Если нужны — бери, — сказал мастер равнодушно. — Еще привезут.

Какая-то странная полутьма стояла в цеху, словно на улице и не рассветало.

— Ну, зима пришла! — с удовольствием щурясь, объявил слесарь Михаил Иваныч Панкратов, невысокий, грузный мужик лет пятидесяти, входя с улицы в цех. Дверь, притянутая тугой пружиной, громко хлопнула, он ее не удерживал. И в одно короткое мгновение, что дверь была открыта, Крюков успел рассмотреть за спиной Иваныча несущиеся белые струи и почему-то только потом увидел, что и сам мужик весь облеплен мокрым снегом. Панкратов, стащив много повидавшую на своем веку кроличью шапку, тут же начал оббивать ею плечи и грудь, поочередно вытягивая далеко вперед руки, шумно выдыхая воздух, словно веником парился в бане, и даже ногами притопывал от удовольствия.

— Снег, что ли? — не поверил Крюков очевидному.

— Глянь, что делается! — задорно гикнул Иваныч, вытащив изо рта чинарик и ловким щелчком отправив его в мусор. — Покров! Заметает напрочь! Как домой-то пойдем, а?! В осенних-то ботиночках?! — Он как будто радовался этому, а из улыбчивого, гнилозубого рта его все шел и шел дым, никак не кончаясь…

«А как же она пойдет домой — в своем легком костюме и туфлях, даже без зонта?..»

Вот почему было так темно. Снаружи бушевала мокрая метель. Крюков открыл дверь, выглянул на улицу и чуть не задохнулся под напором холодных, тяжелых хлопьев, норовивших залепить глаза. Он вышел на свободу в своем легком комбинезоне, повернулся к метели лицом и так стоял несколько секунд, позволяя ветру пронизать свою одежду насквозь.

От уличного холода ему сразу сделалось легче, радостнее, точно как Иванычу до него. Холод и ветер мгновенно взбодрили, заставили подобраться, словно перед прыжком. Крюков пошел вдоль стены — против ветра, прикрыв глаза рукой; он оставлял в снегу глубокие, быстро темнеющие следы.

А ветер между тем начал ослабевать, истратив, видимо, весь запас сил на первый мощный порыв. Заряд его кончался. Стали уже различимы сквозь мокрые колышущиеся космы соседние цеха. С их крутых крыш начинали срываться длинные подтаявшие белые линейки и плоские угольники, которые разрушались в воздухе, не успев долететь до земли. Послышалась робкая капель — словно странник просился в незнакомый дом на ночлег и не был уверен, что пустят. Снежное изобилие иссякало на глазах. Может, и Крюков помог этому, упрямо идя против ветра и разбивая его наглую уверенность в себе. Метров через пятьдесят он решил возвращаться, и когда добрался по своим следам до дверей, на улице было почти уже тихо.

Войдя, он стряхнул шапку мокрого снега с волос, несколько раз оглушительно притопнул длинными своими ботинками. Смачно чихнул. Высоко поднял голову. Улыбнулся. Ему хотелось крикнуть что-нибудь победное, или взмахнуть рукой, или просто весело и безадресно ругнуться.

И тут сквозь тучи пробилось солнце, через верхние окна щедро залив собою цех, как яичница-болтунья разом заливает сковороду. В его жестких рентгеновских лучах стала видна тонкая кисея пыли, висевшая здесь в воздухе. У Крюкова против воли опять засвербило в носу, но он сдержался. Подошел к доскам в углу, взял четыре штуки получше и, рачительный хозяин чужого добра, уволок в свой закуток. А по дороге заглянул в хозяйственную часть, одолжил там ножовку по дереву, молоток и пару десятков подходящих гвоздей.

У себя он разложил доски на полу и минут двадцать оглядывал их, решая, как будет лучше приступить к делу. Дело для него было малознакомое. Сколотить лавку — вроде и не так сложно, а вот попробуй возьмись… С чего начать? Это ведь не просто гвоздь в стену вбить. Тут соображалку надо включить, чтобы вещь получилась устойчивая, прочная и для сидения удобная; а при случае и бока чтоб не намяло, если поспать захочешь.

Да, не так просто. Но сейчас Крюков чувствовал: он может все. Он загорелся этой мыслью, потому что ему больше некуда было приложить силы, а сила в нем поднялась сейчас вихрем — долго-долго дремала, зевала, томилась — и вдруг взвилась! Да так, что Крюкова могло разорвать от ее избытка. Что было причиной этому — первый снег, в одночасье заваливший землю и уже умиравший там, на улице под колесами машин; первый день на постылой работе и решение уволиться отсюда к чертовой бабушке; или та женщина, которая утром просто сказала «спасибо» и коснулась его руки; ее лицо…

Он соединил три доски, лежащие рядом, рейками. Получилось основание скамьи, достаточно широкой, чтобы свободно лежать на ней, не падая. Так, начало положено. Теперь следовало укрепить конструкцию и начинать изобретать ножки. Какими он сделает их, Крюков пока не знал, но был уверен, что придумает и сделает все как надо.

Руки вспоминали свою работу.

Увлекшись, он не замечал приходивших к нему мужиков, они с удивлением смотрели, задавали какие-то вопросы. Он отвечал невпопад, почти не глядя на собеседника. Некогда ему было, совсем некогда.

Прошел обед, потом еще час, другой… Время летело. До конца смены оставалось недолго.

Лавочка была почти готова, так, кое-какие мелочи оставались… Получилась она необычной формы, слегка грубоватая, но зато очень прочная и удобная. Крюков покурил, прежде чем сесть на нее первый раз, волновался почему-то. Но ничего, не скрипнула, почти не прогнулась… Хорошая вещь, подумал он. Втроем сидеть можно, выдержит. Даже жалко оставлять ее здесь. Ну ладно, если что — сделаю другую, еще и лучше, теперь знаю как.

Хорошо бы дом построить, подумал вдруг он. Свой собственный дом. Своими руками…

Вдруг в цех зашел парень, довольно еще молодой, невысокий, даже щупловатый какой-то, но с властным выражением лица, с повадкой человека, привыкшего отдавать приказы. И Крюков вспомнил: это новый начальник «деревянного» цеха, Леонид Силантьев, старый-то ушел на пенсию, недавно взяли вот этого. Парень быстро оглядел Крюкова, лавочку, на которой тот сидел, нервно покуривая, на опилки и обрезки досок…

— Погаси.

Крюков послушно затушил сигарету.

— Сам сделал? — спросил парень так, словно они сейчас долго говорили о чем-то важном, но вот отвлеклись на случайный предмет. — Интересная конструкция. Сколько времени потратил?

— Не знаю… часа три.

— А ну-ка, — сказал парень, жестом велев Крюкову встать. И Крюков, как будто так и надо было, послушно встал и отошел в сторону. Парень сел на его место, покачался на лавочке, испытав ее на прочность. Особо усердствовать не стал, видимо, сразу понял то, что ему нужно было узнать.

— В роду столяры были? — начал он словно допрос с пристрастием.

— Кажется, дед плотничал в деревне…

— Ага. А что ты вообще здесь делаешь? — спросил он Крюкова так, будто тот был в чем-то виноват.

— Работаю я, — растерялся Крюков.

— Работаешь! — усмехнулся парень. — Слесаришь?

— Да.

— А в нормальной работе хочешь себя попробовать?

— Да хотелось бы…

— Ну что, тогда иди ко мне. Три месяца учеником, потом получишь второй разряд. Через полгода — третий. И так далее…

— А деньги? — робко спросил Крюков.

— Сначала, понятно, деньги будут ерундовые. Так ты ж сырой материал, как вот эта твоя скамейка, — Силантьев пристукнул костяшками пальцев по дереву. — Тебя же учить и учить, воспитывать. Зато потом…

Все было ясно. Человеку этому Крюков поверил сразу.

— Значит, мне увольняться? — спросил он, не раздумывая ни минуты.

— Сделаем перевод, я поговорю с твоим фюрером, думаю, он мне не откажет… И кстати: если увижу, что куришь в цеху, штрафовать буду без разговоров. На первый раз. На второй — уволю. Доступно?..

«А завтра я снова увижу ее», — подумал Крюков невпопад. И ему вдруг представилась волшебная картина: зима, Рождество, поздний вечер и мороз, дом в деревне, внутри чисто и тепло, потому что натоплена печь, а из трубы к небу, к безжизненной бледной луне и блестящим звездам медленно поднимаются вместе с дымом звуки рояля — торжественные, серьезные.

Словно бы какой-то давно вывихнутый сустав встал на свое место, и боль ушла.

Жена Андрея Петровича Караваева снова покрасила волосы. На этот раз в совсем уж странный ярко-морковный цвет, какого на самом деле и не бывает.

Волосы у нее были короткие, словно приклеенные к голове и проглаженные для верности утюгом. Теперь, перекрашенные в очередной раз, они стали похожи на красный войлочный парик. Но жена Андрея Петровича ходила очень довольная и думала, наверное, что теперь при взгляде на нее мужчины будут падать от восторга. Андрей Петрович только в кулак покашливал. Что ему делать с этой напастью, он не знал.

— Ты бы, Лидочка, нашла какой-нибудь другой оттенок…

Но деликатность мужа Лидию Сергеевну только раздражала.

— Мне нравится, дорогуша. Отстань. Ты в этом ничего не понимаешь.

Андрей Петрович тяжело вздыхал. Когда женщине за сорок, она, случается, выделывает странные штуки со своей внешностью.

Лидия Сергеевна готовилась к корпоративной вечеринке, которая должна была состояться уже через три дня. Надо спешить. Надо выглядеть. Они с Андреем Петровичем работали на одном предприятии с самой своей юности. Здесь встретились, полюбили друг друга, расписались. Получили от завода квартиру, потом, когда родились дети, — другую, большей площади. Андрей Петрович трудился начальником бюро пропусков, Лидия Сергеевна была делопроизводителем. Они всю жизнь получали скромную зарплату и жили по средствам. На предприятии ни разу не слышали, чтобы Андрей Петрович повысил на кого-то голос. Это был очень спокойный, сдержанный человек. Жена, которую он нежно любил и слегка побаивался, была его полной противоположностью. Резкая, крикливая, обожающая скандалы… Очевидно, сказывалось тут детство в огромной коммуналке. Вздорный характер, однако, не мешал ей быть прекрасным специалистом. Правда, коллеги от нее стонали и закатывали глаза: о, наша Лидочка — это крепкий орешек… Год за годом чета Караваевых спокойно работала на предприятии. Оба они — и муж, и жена — уверены были, что так и просидят в своих кабинетах до старости и с этих своих неизменных должностей уйдут на пенсию. И вдруг на заводе произошла череда кадровых перетрясок, многократная смена руководства, и в результате спокойного, исполнительного и надежного Андрея Петровича неожиданным вихрем забросило на должность гораздо более высокую, чем он занимал раньше. На хорошо оплачиваемую должность. Денежный вопрос в семье Караваевых прежде был не сказать чтоб очень острым, но довольно-таки болезненным. Получали они, как уже говорилось, зарплату скромную, лишних трат на дорогие шубы или автомобиль не предусматривающую. Тянули от получки до получки, иногда приходилось даже занимать. Ни о каких больших накоплениях им и думать не приходилось. И тут это новое назначение. Андрей Петрович был уверен, что с новой работой не справится. Ночами он плакал Лидии Сергеевне в нагое белое плечо и жаловался: подчиненные не слушаются, творят, что хотят, и, наверное, начальство, видя все это, скоро выставит его за ворота.

— Будешь меня тогда кормить? — спрашивал он жену полушутя.

— Нет, сиди голодным, — холодно отвечала Лидия Сергеевна. — Мне нахлебник не нужен. Изволь-ка справляться со своими обязанностями. Единственный раз в жизни повезло вырваться из нищеты, и вот он уже начинает нюнить. Не слушаются его, видите ли. А ты заставь! Будь мужиком! И чтобы я у тебя этих соплей больше не видала.

Вот так. Делай что хочешь. То ли слова Лидии Сергеевны подействовали должным образом, то ли финансовые соображения сыграли свою роль, но вдруг, на удивление всем, спокойный Андрей Петрович из доброго и мягкого человечка начал превращаться в свирепого начальственного монстра. А может быть, сказалась тут скрытая тяга всякого полуинтеллигента к деспотизму. Он ведь втайне мечтает о крепостном праве, хочет быть добрым барином, который по субботам для порядку сечет своих крестьян розгами. Да только кто ж ему даст.

А тут вот дали.

И он стал внедрять на предприятии жесткую дисциплину со свирепой системой штрафов. Наставил всюду видеокамер. В каждом цеху появились надсмотрщики, единственным занятием которых было ходить и смотреть, чтобы все непрерывно работали. Караваев сделал так, что перерывы и обед были теперь минута в минуту, по распорядку. Запретил курение. И если уж кто попадался на чем-то незаконном, у человека был один путь — за ворота. Наймем других, говорил в таких случаях Андрей Петрович. Вон их сколько по улице ходит, голодных.

Сам Караваев забыл, как это бывает, когда в кармане у тебя нет денег. Теперь деньги всегда были, и он начал приобретать вкус к хорошей одежде, модным аксессуарам, поездкам на такси, обедам в ресторане и прочим удовольствиям, которые может себе позволить обеспеченный человек.

Андрей Петрович отрастил брюшко, стал ходить вразвалку, говорить медленно и веско, научился давить подчиненных взглядом. Должность обязывала, положение. Не будешь выглядеть серьезно — пропадешь, сожрут.

Только одно он всегда обходил стороной: других женщин. Тут принципы у него были твердые. Лидочка — его законная жена, у них крепкая семья, изменять нельзя. Пусть знакомые руководящие работники развлекаются с продажными бабами, а он этого делать не будет. Просто не будет, и всё. Андрей Петрович относился к адюльтеру презрительно и не понимал тех, кто рассказывал о своих многочисленных победах. Морщился недовольно: к чему это? Что вам, семнадцать лет, что ли? Лучше бы о работе думали…

Но случилось так, что к ним в отдел кадров пришла работать совсем молоденькая двадцатилетняя девочка: худенькая, с северными веснушками на полупрозрачной коже и серыми, вполлица глазами. Длинные пепельные волосы собраны сзади резинкой в простой хвост. Явно не заботится о своей внешности, о впечатлении, которое производит на мужчин. Вроде бы как даже забитая. Во всяком случае, при взгляде на эту тихую девушку Андрею Петровичу захотелось встать рядом с ней и защитить ее.

— Как ваша фамилия? — спросил ее Караваев при первой встрече. Спросил немного резковато — девушка, сидевшая за компьютером, раскладывала пасьянс. Он вошел в кабинет тихо и с полминуты стоял за ее спиной, наблюдая, как своими удивительно длинными пальцами она передвигает по столу мышь и нажимает на кнопки.

Девушка мгновенно сжалась и пролепетала:

— Брусникина Анна…

— Что же вы, Анна, в рабочее время играете?

— У меня сейчас обед…

— Все равно, нельзя использовать компьютерную технику не по назначению, — наставительно сказал Андрей Петрович. И счел необходимым слегка сбавить тон: — А почему вы не в столовой, раз у вас обеденный перерыв?

— Мне не хочется.

— Напрасно. Вон вы какая… худенькая. Вам надо… питаться. Идите-ка в столовую.

И Анна, вздохнув, покорно отправилась обедать.

С тех пор Караваев стал чаще бывать в отделе кадров. Он старался никак не выделять Анну, не показывать свое истинное отношение к ней. Да и сам еще не понимал, какое, собственно, у него к ней отношение.

Но отношение-то было. Караваев стал думать о ней, чем дальше, тем больше, и вскоре мог думать уже только о ней.

Тут, как нарочно, привезли на завод новое итальянское оборудование — фрезерный станок с числовым программным управлением, который способен был обрабатывать металл аж в пяти плоскостях, и что-то там еще умел очень хорошее и современное. Пришлось заводу влезать в большие долги, но технический прогресс того требует. Зато, говорил директор в узком кругу приближенных, теперь выйдем на мировой уровень качества! Дело хорошее, кивали приближенные. А работать-то на нем сможем? Сможем, русский мужик во всем разберется, уверенно бросал директор. У нас ведь такие орлы, что им эта Италия?

Ну и действительно, не в таком еще разбирались.

Через неделю приехали итальянцы, чтобы руководить процессом установки новой машины. В контракте было записано, что без этого фирма ничего не гарантирует. Вот, мол, установим, как положено, а там уж эксплуатируйте.

Не хотелось платить лишних денег, но контракт… Да и итальянцев было всего двое. Сдюжим и эти расходы, зато потом…

Ох ты, а ведь никто из наших не владеет итальянским. Как общаться-то? Опять придется все самим, а деньги зря только потеряем.

Но итальянцы свободно говорили по-английски, ага, это уже лучше, английский мы как-нибудь осилим, хоть со словарем. И все-таки нужен был человек, который мог понимать быструю и экспансивную английскую речь итальянцев.

Кинули клич по заводоуправлению — выяснилось, что оценки в дипломах у всех были хорошие, но отсутствие практики себя показало. Конфуз, однако. Итальянцев отправили ночевать в гостиницу, решив, что утро вечера мудренее. Завтра кого-нибудь найдем по родственникам и знакомым. Не хватало еще на переводчика разоряться.

На следующий день в обед Андрей Петрович заметил, что Анна Брусникина спокойно щебечет с иностранцами в цеху, возле пока мертвой громады станка, и все трое смеются.

— Аня, вы что же, английским владеете?

— Да, Андрей Петрович. У меня мама преподаватель…

— И вы все понимаете, что они говорят? — Начальственный маразм уже успел оставить отпечатки пальцев на мозговых извилинах Караваева, и теперь соображал он туго. Иногда своим было труднее понять его, чем иностранцев.

— Ну конечно! Ничего сложного здесь нет…

— Тогда будете переводчицей. А то не сладить нам с ними.

— Андрей Петрович, а вдруг я что-нибудь напутаю?..

— Не напутаете. Вместе разберемся, — сказал Караваев и по-отечески положил руку на ее плечо.

С того момента, как он к ней прикоснулся, как почувствовал под тканью кофточки тонкую, хрупкую кость ее ключицы, он понял, что обречен. Он пропал, обратного хода нет. С ним начало происходить что-то такое, над чем он был абсолютно не властен. Он словно в космос воспарил, в высокое безвоздушное пространство над землей, и висел там неподвижно в темноте, среди звезд, а в груди его был только расширяющийся шар восторга. И долго его не сдержать. «Пропал, пропал!.. Ну, вот и хорошо…»

Анна Брусникина оказалась очень толковым помощником. С ней работы по установке и наладке станка пошли быстро. Итальянцы, конечно, заигрывали, флиртовали с ней, особенно Паоло, тот, который моложе и кудрявее. Это было понятно всем вокруг даже и без перевода. Наши мужики посмеивались и подкалывали Анну, она смущалась. Итальянцы не понимали, но догадывались, над чем похохатывают слесаря. В общем, атмосфера вокруг установки нового станка сложилась добродушная, работалось легко, без напряга, а в таком случае всегда все получается, как надо.

Только Андрей Петрович неожиданно помрачнел. А ну как этот Паоло сманит, увезет Аннушку от него в Италию?! Что ему тогда делать?

А что тебе, собственно, делать, спрашивал внутри него кто-то отвратительно трезвый, еще не перевернутый безумной любовной волной. При чем тут ты? Она молодая девчонка, и пусть устраивает свою личную жизнь как угодно. В Италию, значит, в Италию. Может, оно и к лучшему, тебе же спокойнее будет — там все-таки цивилизация… Не на тебя ли, козла пожилого, должна она променять свое счастье? Нет, конечно, не должна…

Мрачное состояние Андрея Петровича не прошло мимо внимания коллектива. Давно уже не была секретом и влюбленность Караваева. Лишь он один не знал, что об этом знают все. Даже его жена знала. Но почему-то не спешила устроить Андрею Петровичу шикарный праздничный скандал — возможно, с истерикой и битьем посуды.

И как-то раз старый слесарь Панкратов сказал ему:

— Что грустишь, Петрович? Боишься, уведут девку итальянцы? Да, такого кадра заводу терять нельзя…

И подмигнул.

Андрей Петрович уставился на него остолопьим взглядом, вдруг страшно покраснел и убежал к себе в кабинет.

Следующим утром на доске приказов и распоряжений появился выговор со строгим предупреждением Брусникиной Анне за нарушение трудовой дисциплины. Пару раз она опаздывала на смену и раза три отпрашивалась пораньше, статистические данные с электронных пропусков были постоянно под рукой Караваева. Он мог наказать кого угодно и по любой причине. Вот и воспользовался. А что ему было делать? Он защищал ее как мог, как умел.

Брусникина стояла возле итальянцев некрасивая, прибитая. Спецовка сегодня выглядела на ней, словно застиранный больничный халат на пациентке, которая уже несколько месяцев лежит в больнице и редко выходит гулять. А ведь еще вчера казалось, что спецовка ей идет и даже выгодно подчеркивает фигуру.

— За что, Андрей Петрович? — спросила Анна, когда они остались вдвоем. — Ведь я тогда отпрашивалась… а опаздывала, так транспорт у нас ходит плохо. Мне далеко ездить. Вы же знаете…

— Транспорт — не оправдание, — по привычке отрубил Караваев и тут же спохватился: — Вы, Аня, не обращайте на все это внимания. Я на вас не сержусь. Даже наоборот…

Если раньше кто-то на заводе еще мог сомневаться, что Караваев влюблен в Аню Брусникину, то теперь все стало совершенно ясно. Андрей Петрович словно подписал публичное чистосердечное признание. Хотел одного — получилось другое. Ну да что уж, бывает. Простительно. Тем более, он даже и в мыслях не смел вступить с ней в настоящие, близкие отношения. Все это с его стороны было чисто платонически, эфемерно.

Любовь делает мужчину немного идиотом.

Караваев взял больничный. Он чувствовал, что впервые в жизни впадает в депрессию. Утром жена молча, не глядя на него, уходила на работу, а он слонялся по квартире, не зная, чем себя занять.

Доброхоты просветили Анну насчет этой нелепой ситуации. Она сначала не могла поверить, но ее живо убедили. Все доказательства были налицо. Так что, когда Андрей Петрович позвонил ей и предложил вечером встретиться в кафе, она согласилась быстро, с пониманием. Ей было любопытно, страшно и смешно. Ничего такого позволять она Андрею Петровичу не собиралась, но ей просто интересно было, как это все в жизни бывает по-настоящему.

Караваев протянул ей меню.

— Выбирайте, Аня. Я буду только кофе.

Брусникина заказала сладости. Они сидели друг напротив друга, Андрей Петрович несколько раз хотел сказать что-то значительное и грустное… но только отмалчивался. Ему и в самом деле было грустно, о чем тут говорить.

Ни к селу ни к городу вспомнилось, как его недавно почивший дядя за несколько месяцев до смерти слезливо просил завести на будущих похоронах песню Надежды Кадышевой «Течет ручей, бежит ручей». Не завели, забыли все об этом, да и похороны теперь тихие, без музыки, тем более такой. Жалко дядю. Что ему этот «Ручей»?.. Надо бы сходить на кладбище хоть с телефоном, включить песню, исполнить долг…

Анна с удовольствием лакомилась пирожными.

— Ешьте, ешьте, милая. И простите меня за эту глупость. Я не хотел…

— Андрей Петрович, но я в самом деле из-за транспорта опоздала…

— Да бог с ним, с этим транспортом. Ну, что вы намерены делать дальше? Этот Паоло — он кто, что? Серьезный человек, как вы думаете?

— Да он такой смешной, веселый, Андрей Петрович…

— Высококлассный наладчик, зарабатывает очень хорошо. Надо вам к нему присмотреться повнимательнее.

— Да ну его, он глупый, все шутки — ниже пояса…

— Итальянцы по-другому и не умеют. Зато религиозны, ценят семью.

— Да ну вас, Андрей Петрович!..

Дверь кафешки распахнулась, показалась спина Лидии Караваевой. Жена Андрея Петровича силой тащила за руку какого-то молодого человека. Караваев вскочил, чтобы помочь ей, защитить… но этого не требовалось.

— Что ты какой робкий, с женщинами надо быть смелее!.. — говорила Лидия Сергеевна в дверь.

Почувствовав что-то спиной, она повернулась и увидела Андрея Петровича. Мгновенно оценив ситуацию, отпустила руку паренька и обшарила взглядом зал. Опознала Анну Брусникину, и все ей стало ясно.

— Ах ты!.. — задохнулась она.

— Я, — сказал Караваев. — Я. Не шуми, дома поговорим.

— Поговорим!! — с предвкушением согласилась Лидия Сергеевна.

В тот вечер у их соседей случился настоящий праздник. Давненько они такого не видели и не слышали. Сначала десять минут женщина беспрерывно орала и била посуду. Потом упал шкаф. Тогда возвысил голос мужчина. По квартире несколько раз пробежали в разных направлениях. Женщина завизжала предсмертным визгом, мужчина что-то прорычал. Тут приехала милиция, их разняли.

Караваевы неделю не показывались на работе, а когда показались, то это были абсолютно те же самые Караваевы, что и прежде, без всяких изменений, разве только Лидия Сергеевна покрасила волосы в странный морковный цвет, какого на самом деле не бывает. Скоро корпоратив…

На сцене в Красном уголке стоял длинный стол, за которым уместилось руководство завода в полном составе, некоторые с жёнами, в том числе и Андрей Петрович. Отмечали завершение установки итальянского оборудования. Говорили положенные речи. Действительно важное для завода дело, успешное. Лишь бы заработало оно теперь…

Народ с удовольствием выискивал на лицах Андрея Петровича и Лидии Сергеевны следы недавнего скандала, но следов не было. И ладно. Всё равно все знают. Завод — большая семья, здесь ничего не утаишь. И никто не будет их осуждать, мало ли как в жизни бывает.

Тем более, Аня Брусникина уволилась по собственному желанию и, прошел слух, вместе с кучерявым Паоло уехала в Неаполь. Так что дело прошлое.

— А теперь слово имеет Андрей Петрович Караваев!

Караваев встал и огляделся. Зал был наполнен родными лицами, глядевшими на него с ожиданием. Ну, давай, Петрович, не робей!

— Друзья! — сказал он. И трудно сглотнул. — Друзья!..

Он посмотрел на сидевших рядом с ним, увидел победно горящий транспарант морковных волос жены. Внезапно ему стало дурно от этого вида.

— Товарищи! — сказал он.

В зале прошел тихий шелест.

— Простите меня, грешного, — сказал Караваев и опустился на колени. — Простите меня, люди добрые! — он поклонился, ударив лбом в пол. — Я виноват! Простите, если можете. Простите, люди добрые! Я виноват…

После того случая ему пришлось уволиться с завода. А Лидия Сергеевна осталась, с ней ничего не сделалось, тем более что она прекрасно знала: стыд глаза не выест, через полгода об этом нелепом случае забудут, а хорошие работники нужны во все времена. Так оно и вышло.

Теперь Лидия Сергеевна была кормильцем, приходила с работы слегка недовольная, и Андрей Петрович предпочитал проводить все больше времени на даче, вдали от нее. Но иногда им удавалось и поговорить.

— Что-то с нами не так, Лида.

— Что? По-моему, все прекрасно.

— Что-то не так. Одного не пойму, когда же все пошло под откос.

— Не выдумывай, дорогуша.

— Нет, Лидочка. Как-то мы странно и неправильно живем с тобой.

— Перестань, Андрей, у меня от твоих выкрутасов давление поднимается! Лучше бы работу себе нашел какую-нибудь! А то сидит на моей шее, ножки свесив!..

— Ладно, ладно… ничего…

Вскоре он окончательно сгинул в дачную жизнь.

На заводе действительно забылся этот нелепый случай. Все пошло по-прежнему. Назначили другого зама по кадрам, и он еще сильнее завернул гайки. Коллектив обновился. До Караваевых никому не было дела, и только удивительная прическа Лидии Сергеевны сохранилась на несколько предпенсионных лет, как знамя победы неизвестно над кем или чем…

В одних трусах будучи, семейных, в горошек, он легко поднял и вылил на себя ведро холодной воды. На улице было минус восемь — прелесть что за погода, скоро река схватится льдом, можно будет купаться нормально… Он бодро переступил несколько раз босыми ногами в образовавшейся на асфальте луже, звонко похлопал себя ладонями по твердому животу и рассмеялся от удовольствия.

Никто уж не глядел на него в окна как на придурка — привыкли, да и рано было, народ спал, пять утра. Он вошел с пустым ведром в подъезд, нарочито медленно поднялся по ледяным бетонным ступеням на свой шестой этаж. Дверь не заперта.

Он вытерся, вымыл ноги в ванной, пошел готовить завтрак. Скоро на работу.

Жена лежала в комнате на диване и тихо постанывала во сне. Болела уже давно. В шестьдесят лет, если собой не заниматься, какое у человека здоровье? Никакого. А она собой не занималась никогда, ну вот и пожалуйста. Сколько он ее пытался приохотить к этому делу — нет, только рукой махнет, не надо. Да и наследственность плохая, почки. Судя по всему, недолго ждать.

А он вот здоровее молодых, может фору дать любому. Недавно у них в отделе были полушуточные гиревые соревнования, его сначала и допускать не хотели, но потом все же, посмеиваясь, допустили, а когда он пудовой гирькой шутя поиграл да взялся за двухпудовую, улыбки стали кривыми. Короче, всех переплюнул, показал, кто чего стоит… Обзавидовались. Пошли сразу тихие разговоры, что пора бы человеку на пенсию, возраст-то подходящий, дорогу — молодым, да и что он за инженер, всю жизнь ни одного интересного проекта, сплошной штамп и повторение… В глупой стенгазете нарисовали совершенно лысого старика с преувеличенно богатырской грудью и лошадиной улыбкой. Не постеснялись. Что ж, он воспринял это как должное. Значит, сила на его стороне.

Позавтракал, собрался ехать. Кроссовки, спортивные трусы, легкая майка. За спиной школьный рюкзачок с книгами. Запер дверь, спустился вниз, побежал к трамвайной остановке.

Добежал. Транспорта пока не было. Можно, конечно, успеть и на своих двоих (он часто так и делал), но сегодня надо было ему еще прочитать то, что вчера не успел из-за жены.

Трамвая все не было. Он покружил вокруг остановки, дал длинный кросс вдоль линии. Дышал, как хороший насос, пар валил, даже очки слегка запотели. Протер их на ходу. Наконец дождался трамвая, влез в толпу одетых людей, смотревших на него с ужасом и почти отвращением. Очки снова запотели, он снял их и протер. Не теряя ни минуты, достал из рюкзака учебник. Какое-то время здесь можно продержаться без движения.

Десять минут на техническое чтение. Потом десять минут на свежую «Роман-газету». Ровно столько, чтобы доехать до работы. Краем глаза он подметил, с каким гадливым выражением стоящий рядом парень поглядывает на его седовласую грудь и морщинистую кожу. Не нравится — не смотри. И действительно, не выдержал парень, отвернулся. Да, так всегда и бывает.

А у нас свобода, каждый может ходить в чем угодно. Не голый же.

Добежал до проходной, измерил пульс. Отлично.

На работе все было как всегда, те же подначки дураков-коллег из мужской половины, фальшивые восторги женщин. Как же — не курит, не пьет, здоров как бык, и все такое. Он прикидывал, которую из них можно взять, когда жена освободит его наконец. Получалось — никого. Все глупы, неразвиты, грубы, жутко красятся. Почти у всех лишний вес… Нет, надо приискивать где-то еще. Здесь — только время терять.

Чертил что-то до конца дня, совсем не думая о работе. Прислушивался к своим внутренним ощущениям, все ли в порядке, нет ли где пробоин, незаделанных дыр. Зуб что-то стал побаливать, один из последних. Видимо, придется всерьез подумать о протезе. У него был такой принцип: ничего не запускать. Если выпал зуб, иди вставлять новый. Если заболел желудок — иди лечить, но лучше вообще не доводить до болезни, питаться правильно. Зубы-то у него почти все уж были вставные. Да так и легче, меньше проблем…

Остальное вроде все было в порядке. Организм работал как часы. Дефекация произошла в обычное время, легко и быстро.

Он успел просмотреть несколько рекламных газет с объявлениями похоронных контор, позвонил кое-куда, нашел самую дешевую, поторговался. Да, на все нужны деньги. Что ж, на работе помогут, потом положены какие-то гроши из собеса… в общем, хватит. Без особых проблем. Надо, чтобы тело сразу забрали.

Рабочий день закончился. Градусник за окном показывал минус три. Домой он побежит, это куда приятнее, чем толкаться среди усталых и нервных людей, почти каждый из которых готов по малейшему поводу в драку. Драк он боялся хуже всего на свете, драк и вообще нелепых случайностей, которые могут стоить здоровья и даже жизни. Это было, наверное, единственное, чего он не мог контролировать — и боялся постоянно. Вечером из дому не выходил, предпочитая для всех своих занятий раннее утро, когда хулиганы спят, ложился рано. Да так оно и лучше — здоровее, в полном соответствии с биоритмами…

Час легкого бега, и вот он уже в своем микрорайоне. Последнее усилие, финальный аккорд — без остановки взлетает по лестнице на шестой этаж и долго ходит по длинному коридору, успокаивая дыхание, восстанавливая нормальный сердечный ритм. Рука на запястье, подсчет ударов… Нет, еще немного подождать. Так, вот теперь все в порядке.

Дверь не заперта. Странно. Он ведь запирал, точно помнит.

Анна куда-то ходила? Неужели смогла встать? Вряд ли.

Но точно, вот она, лежит на пороге комнаты грузной тушей, вся отекшая, слоноподобная. Упала. Неужели — все?.. Нет, дышит. Дышит, хотя и еле-еле. Без сознания. Редкие волосы прилипли к щекам, нос торчит какой-то безобразной пористой блямбой, глаз почти не видно.

Перевернул, дотащил до кровати, кое-как поднял, перевалил через край. Тут она застонала, так громко и мучительно, что ему на мгновение стало остро жаль ее, хотя сама она была виновата: за здоровьем не следила. Да и наследственность — ничего не поделаешь…

Открыла глаза, долго не узнавала, потом заплакала.

— Вот… Юрик… ухожу… один остаешься… дурачок ты мой… как без меня будешь?..

— Зачем ты вставала? — сказал он терпеливо. — Лежать надо было. В твоем состоянии нельзя вставать. А ты встала.

— В окно… последний раз посмотреть…

— Ну и глупо. Сейчас я «Скорую» вызову.

— Не надо… Ухожу… Дай спокойно уйти…

— Как хочешь.

— Сядь…

И он послушно и терпеливо уселся на пол возле кровати прямо в своих пропотевших спортивных трусах и майке, с рюкзачком на спине, и его согнутые мускулистые ноги нелепым детским домиком торчали кверху. Он держал жену за руку, гладил, а она, нащупав его лысую голову, просто положила сверху ладонь и так держала. Он хотел было уклониться, но она не отпустила. Пришлось сидеть, терпеть.

— Я тебе много… хлопот…

— Да ничего-ничего, — быстро сказал он, ужаснувшись, что ей сейчас надо будет выговорить длинное и неудобное слово «доставила» или «причинила», а ему придется лишний раз слышать, как она тяжело, со свистом втягивает воздух.

— Ты уж прости меня…

— Да, да, конечно.

Наверное, с час он так сидел, гладил ее, и за все это время она пару раз говорила ему: «Дурачок ты мой», а потом замолчала надолго. Он думал о чем-то постороннем, о каких-то пустяках — и вспомнил вдруг момент, когда разлюбил ее. Много лет ей удавалось питать в нем иллюзию того, что она молода, свежа и подобна цветку. И однажды случайно услышал из кухни ее старушечий кашель. Не видел ее, а слышал только этот ужасный кхекающий кашель… Тут-то он и прозрел.

Вдруг почувствовал, что рука на его голове начинает холодеть. Кожа головы у него была очень чувствительна к перемене температуры. Он осторожно встал, нащупал ее пульс. Точнее, попытался. Пульса не было.

Да, действительно. Все. Ушла.

Свободен.

Он положил ее поудобнее, скрестил ей руки, как полагается. Хотя — все равно без толку, ведь повезут, будут вскрывать… Глаза у нее были закрыты, очень хорошо. Выпрямился над телом, не зная, что делать дальше. Зачем-то перекрестился, наверное, первый раз лет за десять. Так полагается.

Его поразила собственная реакция на смерть близкого человека. Почти полное отсутствие чувств, переживаний. Наверное, заранее уже привык, обдумал это все. Теперь осталось только действовать.

Надо идти, звонить куда-то. Или врачам, или сразу в эту фирму…

Когда выносили тело двое дюжих парней (оба почему-то с лагерными наколками), он испытал смутное сожаление. Она теперь покидает его, они становятся разделены. А ведь всю жизнь были вместе. Конечно, он ее давно не любил, просто она всегда была рядом. И теперь вот такая перемена. И ничего нельзя сделать.

Он вдруг немного испугался.

— Подождите…

— Что, отец? — спросил представитель фирмы, начальник тех двоих, с наколками.

— Минутку.

— Разумеется.

Носилки опустили на пол. Он стоял почти вплотную, громоздко возвышаясь над ее телом. Простыню убрали, чтобы он мог посмотреть, попрощаться. Но когда он снова увидел жену, то понял, что зря остановил людей. Все давно было ясно, все так и должно было быть. Чтобы его поведение не истолковали как странное, он вдруг наклонился над нею и нежно стащил с пальца обручальное кольцо. Оно сошло неожиданно легко, хотя пальцы сильно опухли.

— На всякий случай, — сказал он представителю фирмы, который невозмутимо смотрел куда-то в сторону. — Память.

— Разумеется.

Подняли и унесли. Он проводил до грузового лифта. Поехали. Все. Вот теперь уже действительно все.

Еще через час он уже очистил квартиру от ее вещей, ненужных тряпок, каких-то затянутых паутиной цветочных горшков, прогнивших полок с рассадой, любовных романов в мягкой обложке. Отдал соседям старый шкаф, который раздражал его уж лет двадцать. Подрядил за чекушку одного местного алкаша, и они вдвоем вытащили на помойку кровать. Он поспит и на полу, ничего. Так даже здоровее, на жестком-то… Тщательно вымыл пол.

В ближайшие выходные он сделает ремонт, побелит потолок и переклеит обои. И можно будет жить нормально, как давно уже хотелось. Спартанская обстановка, спортивный инвентарь, нужные книги… Пожалуй, бабу брать не стоит, она все опять испортит. Можно встречаться на ее территории, не связывать себя никакими обязательствами.

Свалил в углу несколько фуфаек, накрыл чистой простыней. Отличная получилась лежанка. Мягко, удобно, и места в комнате много. Почему нельзя было раньше так жить?

Открыл форточку настежь. Теперь она никогда не будет закрываться. Ему уже давно надоел царивший здесь кислый стариковский запах.

Перед сном, лежа на фуфайках, определил цели на будущее. Надо научиться готовить; впрочем, это нетрудно, есть масса книг. Средств на жизнь ему, при его-то минимальных потребностях, хватит с лихвой. Не нужно теперь тратиться на дорогие лекарства… Можно сделать еще что-нибудь полезное. Английский выучить, например. Времени полно.

Он сейчас совершенно не понимал, зачем столько лет потратил на эту женщину, которую любил только в молодости, которая постоянно болела и не оставила ему детей, за которой нужно было все время ухаживать… Непонятно! Сколько всего мог бы он сделать, не будь ее. А так, получается, жизнь прошла почти впустую; впрочем, он может, если постарается, активно прожить еще лет двадцать или даже тридцать, здоровье-то есть, так что не все потеряно.

Уснул поздно. Спал как обычно, без снов, словно внутри теплого шерстяного носка.

В три часа ночи подскочил вдруг, пошарил вокруг себя, ничего не понимая, спросил:

— Аня… ты как себя чувствуешь? Принести воды?.. Где ты, Аня?!

И тут вспомнил все, увидел себя в углу на подстилке в пустой холодной квартире (а ее-то нет!) — и взвыл, скорчился в судороге, что-то невнятно голося сквозь стучащие от внезапного холода зубы…

Долго лежал без движения и без мыслей, в полной пустоте.

— Аня! — позвал он снова.

Она пришла. Села рядышком, привычно положила ему руку на голову, а он лежал на своих фуфайках как больной и все спрашивал радостно:

— Ведь правда, смерти нет, Аня?

— Ну конечно, нет, — говорила она, мерно качая головой и гладя его.

— Значит, я никогда не умру?

— Да.

— Как хорошо! И ты будешь со мной?

— Всегда.

— Ты прости меня, Аня.

Проснулся оттого, что продрог насквозь. Форточку-то вчера не закрыл, и по полу здорово сквозило. Спина была вся холодная.

Хотел встать, но его вдруг пронзила такая боль, что от неожиданности и удивления вскрикнул. Протянуло, черт!.. Еле-еле, держась за поясницу и охая, поплелся на кухню, закрыл форточку, включил весь газ, чтобы согреться. Поставил чайник.

Но тут его бросило в жар, он напился холодной воды, погасил газ и вернулся на свою лежанку, там, на полу, было прохладно, хорошо…

Через две недели квартира была уже свободна от прежних хозяев, и туда заехали другие люди.

Хоронили старика рядом с его женой как раз на ее девятый день (сослуживцы подсуетились, видя его безнадежное состояние, заказали сразу двойную ограду — не ошиблись, деньги потратили не зря), и многие женщины плакали. Вот как, всю жизнь вместе, и ушли вместе. Не перенес горя, а ведь очень здоровый был мужчина. Теперь таких нет, другое поколение.

Гроб, установленный для прощания на земляном валу, был плохо сколочен, крышка прилегала неплотно, и даже когда забили гвозди (один из могильщиков животом навалился на крышку, чтобы вмять внутрь торчащие носы ботинок), низкое зимнее солнце ослепительной звездой сияло в щели.

А некоторые мужики с очень серьезными лицами тихо говорили, оглядываясь: кто не курит и не пьет… Впрочем, это были те, кого старик недавно переплюнул на гиревых соревнованиях, дело понятное.

Как ни старайся быть гуманным и цивилизованным, но достижение успеха в современном обществе невозможно без агрессии. Вперед, ура, напор — и вот ты победитель! За твоей спиной остались разлагаться трупы врагов и тех союзников, которым не повезло. Какую область ни возьми, всюду идет тихая, келейная борьба без правил. Таким образом, по Дарвину, побеждает самый зубастый, улучшается порода. Вся наша жизнь круто замешана на агрессивных инстинктах.

Один человек, самопальный философ и естествоиспытатель, по этому поводу рассказывал мне следующее. Он контактировал с представителями иных цивилизаций. Те ему сообщили под большим секретом, что двигателем прогресса является именно агрессивность, заложенная в человеке.

Инопланетяне, нация гуманных гуманоидов, настолько развились, что в их среде восторжествовали идеи ненасилия. При помощи науки и техники идеи эти были воплощены в жизнь. Но, уничтожив в себе агрессивность, гуманоиды очень быстро застряли на одном месте и топчутся уже добрую сотню лет, не зная, что делать со всем этим добром. Правда, в последнее время они зачастили к нам, похищают людей, чтобы там, у себя, научить их всему, что знают сами, и заставить их двинуть свой прогресс дальше.

Помнится, я не очень поверил естествоиспытателю. Мне показалось странным, как это пришельцы, с их-то комплексом ненасилия, воруют людей и заставляют делать что-то такое, чего те, может быть, совсем и не хотят. Вдобавок я усмотрел тут схожесть с ситуацией в Швеции, где так упала рождаемость, что тамошнее правительство импортирует из Африки негров и делает их полноправными гражданами все с той же целью улучшения породы. Смелый шаг, лет через пятьдесят он даст великолепные результаты, появится множество шведских Пушкиных, а уж о спортсменах и говорить нечего… Может быть, мой философ просто перевел земные реалии в межгалактические фантазии? Вслух своего сомнения я не высказал, чтобы не огорчать маэстро непроходимой тупостью.

Мы познакомились с ним в период моей коммерческой деятельности. Не знаю точно, в качестве кого он был приглашен на работу в тот кооператив — возможно, как зицпредседатель, только фамилия его была не Фунт.

Он выделялся среди остальных кооператоров менее алчным взглядом. Не было у него и безжалостной волчьей хватки. Но был зато нрав. И сразу по поступлении на работу он начал всем открывать глаза. Никто не хотел смотреть, а он упорно открывал и открывал глаза всем, до кого мог дотянуться. Даже мне, хотя тогда я ему не поверил. Мне до сих пор странно, как это прирожденного бунтаря взяли на такую должность.

Мы получали зарплату с радостью, а он с недоумением и отвращением. Он не вылезал из председательской конурки, роскошно называемой кабинетом (времена были не нонешние, слово «офис» еще не привилось), и безостановочно ругался. Он кричал, что руководство обманывает рабочих, недоплачивая им. Рабочие пытались его утихомирить, их зарплата была втрое выше, чем на заводе, и рисковать они не желали. Он не слушал. Вскоре его ненавидели все. Но почему-то он держался, его не выгоняли.

Однажды я случайно разговорился с ним. Он многое повидал в жизни, бывал бит и унижен, высоко парил, низко падал, вновь поднимался. Потом надоело. Захотел покоя для души. Увлекся экспериментами на себе. Читал и распространял подпольные рукописи. Шел, в общем, по светлому пути знания. И забрался, видимо, так безоглядно далеко, что к моменту нашего разговора он мог уже небрежно заметить: «Ну вот, я показал тебе путь, дальше иди сам». Я опять ничего не высказал вслух. «Я прочитал много книг, — с усталым вздохом сообщил он вдруг, — и все это неправда. Все не о том. Я знаю, о чем надо писать. Напишу когда-нибудь». Я спросил, о чем же это будет. «Потусторонние диалоги духов. Я сам их слышал и разговаривал с ними». Мне такая тема не показалась волнующей. Через пятнадцать минут он упомянул об этой книге как об уже готовой. «Лучше меня никто не написал. Еще никто». Искусством оратора он не владел совершенно, да мало ли, мало ли, я и сам косноязычен, так что? Но меня отвратило именно его легкое хвастовство, этого никому не прощаю. Да и опять я увидел в постороннем человеке конкурента, пробудился давний мой, еще подростковый ужас: «Все вокруг — писатели!»

Когда мы выходили из кабинета, имевшего слабую звукоизоляцию, наш «бух» как-то странно посмотрел на нас.

Вскоре грянули события. Как остался на свободе, не пойму. Столько всего оказалось повешено на меня. Слава богу, следователь довольно быстро разобрался в гениальной комбинации нашего руководства. Она, правда, и была шита белыми нитками, но председатель рассчитывал купить следователя. Тот неожиданно оказался неподкупен. Мне повезло.

Через полгода я случайно встретился с маэстро. На загородной автобусной остановке мы стояли и ждали неизвестно чего. Была уже глубокая осень, ледяной ветер и поднятые по этому случаю воротники. Мы прятали в них глаза. И все же я разглядел, что его глаза с тех пор переменились — стали круглыми, бешеными. В них искрилось страдание по поводу несправедливости жизни. Еще — злоба. А мысли как будто поубавилось. Мне стало жаль его и одновременно страшно быть рядом.

Одежда его состояла, хорошо помню, из старого, но не окончательного пиджака серо-зеленого цвета; брюк, когда-то бывших белыми, а теперь принявших оттенок пиджака; пары туфель, которые при внимательном рассмотрении оказались вовсе не парой. Одежда была рациональна — годилась для выступления на митинге и для ночлега под забором. Соответствовала историческому моменту.

Эти полгода он метался по городу с места на место, везде хотел честно работать изо всех своих огромных сил, но нигде долго не задерживался, начиная бороться за правду. Эти битвы прочертили на его щеках глубокие борозды (именно по таким морщинам должны скатываться скупые мужские слезы), что-то сотворили с его спиной, но не с характером. Энтузиазма у него по-прежнему было хоть отбавляй, даже несмотря на то, что он умудрился потерять жилье и ночевал теперь где придется, питаясь в заводских столовых и буфетах.

— Здесь, в одном месте, эти сволочи никак не могли меня взять. Что, ты думаешь, они сделали? Стали распускать слухи… я сам дико изумился, когда узнал, что обо мне такое говорят. Ведь и в баню ходил вместе со всеми, и баб у меня хватало. Но они специально — стоят у пивнухи и в спину пальцами тычут. Дальше — больше. Уже начали спрашивать, правда ли. Я заглушил нескольких, а что толку? Слух идет. Пришлось уволиться.

Я смотрел на него и думал: самое опасное, что можно поручить таким людям, как он, — это власть, которой они ждут, чтобы начать мстить. Не дай бог с их помощью делать революцию. Таким нравятся театральные жесты и большая массовка. Они любят судить наотмашь…

Теперь он работал в каком-то строительном кооперативе, там его, конечно, сразу стали обманывать, ущемлять, притеснять. Он в долгу не остался — раскопал опять махинации начальства, поставил ультиматум и теперь ждал, что получится.

— Ему теперь — знаешь что? — спрашивал он меня пристрастно и объяснял на пальцах, скрещивая их, — вот, тюрьма, закон не объедешь, если только не согласится. Я узнавал, это точно.

Он ронял пепел, ветер вырывал из его волосатых ноздрей дым, и казалось мне, что это какой-то неудачник-Вельзевул, за безнадежную глупость сосланный на землю в виде человека.

Времена были хоть и еще советские, но уже не те, и я мог предсказать заранее, чем кончится это сумасбродство: закон — что дышло, однако понимал тщетность любых объяснений. Мне мгновенно сделалось тоскливо, я попытался дать ему совет.

— Ехал бы ты, — сказал я с укором, — в простую русскую деревню. Профессий у тебя много, устроишься, жилье найдется — вон они, полупустые лежат. Женщину возьмешь. И живи себе спокойно. Веди натуральное хозяйство. А то будешь всю жизнь без своего угла. Грохнут где-нибудь — никто и не вспомнит, что был такой человек.

Он как-то сник и смущенно ответил:

— Да мне спину надо вылечить…

— Ну, вылечи. А потом езжай.

— Легко сказать — вылечи.

— А что? Медицина пока бесплатная.

— Бесплатно тебе знаешь чего там сделают? Справку выпишут: «Помирать можно». Вот и все. Мне же операция нужна.

— Да ладно, прямо так уж все плохо. Иди в больницу. Не скажут ведь тебе там — не возьмем! Помытарят, конечно, слегка, но потом потихоньку все сделают. Оклемаешься — и беги из города. Нечего тебе здесь делать.

Он молча курил. Потом сказал:

— Нет, не смогу я в деревне. Тихо там. Тесно…

Я шевельнул плечом. Что тут скажешь.

Так мы и стояли молча, пока не подошел автобус. Выяснилось вдруг, что это не его автобус… Я пожал ему на прощание руку и поехал. Он остался стоять, крепко упираясь ногами в заплеванный асфальт. Помахал мне. Я улыбнулся и стал смотреть в другую сторону.

Прошло несколько лет.

И вот как-то включаю я телевизор, а там показывают заседание Государственной думы. И вдруг вижу: одна морда странно знакомая…

Сначала его не звали никак. Их было шестеро, и никто не спешил придумывать имена этим слепым беспородным щенкам. Сердобольные женщины, которые приносили мамке каждый день немного еды, различали их только по масти. Говорили: ого, этот Рыжий злой какой. Или: эта дурочка, Пятнистая, ничего не понимает. Или: смотри, Серый, не бегай на дорогу, задавят.

А этот, хотя и самый большой, был какой-то тихий, спокойный. Он тоже, конечно, прорывался к мамкиным сосцам, но его легко отталкивали в сторону. Пока все ели, он терпеливо сидел рядом и чесал за ухом — был ленивый, вялый, не рычал и не скалился, и за это самый первый из своих братьев и сестер получил имя: Тишка.

Ну, получил и получил, не больно-то много изменилось от этого в его жизни. Хозяин для него вместе с именем не нашелся.

Постепенно щенков становилось меньше. Серого взял на воспитание охотник, и щенок часто проходил на поводке мимо своей бывшей берлоги между гаражами, злобно лая на оставшихся, как будто никогда их и не знал. Пятнистую забрали сторожить котельную; ей можно было позавидовать — кочегар человек добрый, и зимой теплый угол собаке всегда обеспечен. Рыжего задавило машиной. Остальные тоже куда-то постепенно исчезли. Остался только Тишка. Его, самого большого, наверное, боялись брать. Не прокормить, а если окажется еще и слишком злой… Так что он долго бродил по поселку за мамкой, и она кормила его, хотя от рождения прошло уже несколько месяцев.

Он действительно сильно вырос. Алкоголики у магазина только усмехались, глядя, как здоровенный Тишка выпрашивает у мамаши титьку, а мамка, огрызаясь, неохотно укладывается на бок, чтобы дать поесть своему последышу.

При помощи всего лишь нескольких кусочков колбасы один азартный местный мужик, Серега Захаров, выдрессировал Тишку становиться на задние лапы, выпрашивая подачку. На удивление всем, пес мог простоять так целую минуту, а то и больше, да еще вдобавок лягал в воздухе передними лапами и просительно повизгивал. Тут-то Серега и сказал:

— Ох, Тишка! Ну, Тишка! Не Тишка ты, ёптырь, а Етишка!

И с тех пор это новое клоунское имя приклеилось к нему. Тишка-Етишка. А он не обижался, ему какое дело. Тем более, и произносили-то его всегда без злобы.

Вскоре после начала этих выступлений мамка ему уже не требовалась, он и так всегда был сыт.

Тишка привыкал к людям долго. В конце концов он понял, что жизнь зависит только от них. Даже мамка не была настолько важна, как люди. Они владели едой, они были сильны и могли в любой момент убить даже самую большую и зубастую собаку. Машиной, палкой или из ружья. Как-то возле гаражей одного пса, не вовремя гавкнувшего на случайного прохожего, человек просто забил ногами. Могли сделать укол, останавливающий сердце и дыхание. Могли снять шкуру, а из собачьего мяса сделать пирожки. Они могли много чего. Их нужно было всегда опасаться и держать с ними ухо востро. Про уколы, шкуру и пирожки Тишка, правда, понятия не имел, но инстинктом чуял такую возможность. Люди могли всё.

Тишка целыми днями сидел возле поселкового магазина. Он почти никогда не голодал. Но ему было скучно, он не знал, чем заняться. Другие чем-то занимались, а у него не было никакого дела.

Возле поселка протекала небольшая река, и, пока стояло лето, Тишка часто уходил на берег, спать где-нибудь под кустами. Когда было жарко, он купался, но реку никогда не переплывал. Несколько месяцев назад пацаны бросили его в воду, собираясь научить плавать, и он камнем пошел ко дну. Успели, вытащили. Но к воде он с тех пор относился с подозрением и максимум, на что отваживался, — это намочить брюхо и шумно отряхнуться, так, чтоб брызги и слюни веером.

По другому берегу ежедневно проходило стадо коров из ближайшей деревни. Тишка слышал, как пастух щелкает кнутом. Коровы норовили разбрестись, по-бегемотьи влезть в камыши и остаться там, в воде, на весь жаркий день. Траву жевать им совсем не хотелось.

Лето тянулось длинное.

Пастух, между прочим, был неважный, пьяница, которого и взяли на эту должность только потому, что в деревне мужиков почти не осталось, как в войну. Звали его Саня-доходяга. Раз по осени он достукался, напился прямо в поле, уснул. Две коровы пропали. Пастуха уволили, наняли другого мужика, откуда-то из города. Наняли уже на следующий сезон, потому что этот почти закончился, коров переводили на зимние квартиры. Начальству было немного странно, что нашелся городской человек, который захотел стать пастухом, работать за совсем небольшие деньги, но почему бы и нет, пожалуйста, вроде бы не псих. Да и дело-то простое. Главное — чтобы не пил чрезмерно.

Тишка в это время оказался на цепи. Случилось так, что однажды он крутился возле поселковой базы пиломатериалов, где его все, разумеется, хорошо знали. Кто-то вынес ему ломоть заветрившейся колбасы, и Тишка жевал ее, ворча от удовольствия. Тут в ворота въехала машина. Из машины вышла женщина, которая сразу чем-то не понравилась Тишке. Пахло от нее странно-тревожно, одета была необычно. Тишка на всякий случай гавкнул и, облизываясь, прошел мимо. Он не хотел ее сильно пугать, так только, обозначить свое присутствие… Женщина ахнула, быстро забралась обратно в машину и принялась звонить куда-то по мобильному телефону.

Он с полчаса проспал возле забора, когда его разбудили.

— Ну все, Етишка, велено тебя привязать. Добегался ты на сегодняшний день, — сказал Серега Захаров, когда-то научивший его «служить». В это время он подрабатывал на базе сторожем и дворником. Под глазом его сиял огромный «фонарь». — Директору на тебя пожаловались, ёптырь. Так что давай, садись пока на цепь, а уж конуру мы тебе завтра смастрячим.

Тишке надели грубый брезентовый ошейник, защелкнули на нем стальной карабин, а другой конец цепи привязали к ржавому арматурному уху, которое вечно торчало из бетонного забора — наверное, в надежде услышать что-то новое. Да что нового может быть тут, на базе. Скукота одна.

Тишка догадался, что раньше у него была свобода, только когда его посадили на цепь. До этого он мог идти куда хотел, быть голодным, играть с другими собаками или подраться с ними. Мог выпрашивать подачки у магазина или просто умереть в кустах, и вороны склевали бы его дочиста. Теперь его свобода ограничивалась длиной цепи и миской похлебки, которую иногда приносили сторожа. Похлебка означала жизнь и смерть, потому что, сидя на цепи, он не мог найти себе другого пропитания. А похлебку ему делали чаще всего невкусную и жидкую. Мяса в ней почти никогда не бывало, хлеб пополам с водой, вот и все деликатесы. Да и то не каждый день. Люди знали, что пес ничейный, никто не считал его своим, даже сторожа. Зачем кому-то кормить его за свой счет? Скажи спасибо, что будка есть, укрытие от дождя и холода.

Етишкина жизнь!..

На такой диете он быстро похудел и сделался неопрятен. Шерсть его потускнела, свалялась, вылезала клочьями. Траву вокруг будки он вытоптал. Цепная собака — не самое приятное зрелище, особенно в плохую погоду.

Была уже поздняя осень, и ночами лужи замерзали. Тишка трясся от холода в сырой будке. Кроме голых досок, у него не было там ничего: ни подстилки, ни клочка сена. Об этом люди не позаботились, видно, просто мозгов не хватило. Каждый раз, проходя мимо пса, они приветливо свистели ему, иногда бросали кусочек чего-нибудь съедобного и устремлялись дальше по своим важным человеческим делам. А он оставался сидеть на цепи непонятно для чего. И это было самое плохое. Он хотел бы знать, каковы его нынешние обязанности. Кто он, охранник? Вроде бы нет. Или украшение двора? Тоже вряд ли. Если бы на его месте был человек, он, пожалуй, решил бы, что его посадили в тюрьму, исправляться. Припаяли срок за хулиганство. Дорого обошелся Тишке тот короткий эпизод, когда он облаял женщину с мобильником. Лучше бы и пасть не разевал.

Однажды случилось удивительное дело. Как-то утром Тишка проснулся и неохотно вылез из своей будки раньше обычного. Еще один бессмысленный, пустой день. Осмотреться, понюхать воздух, помочиться за углом — и скорее назад, пока не остыли нагретые за ночь доски пола… Было очень холодно, иней схватил траву своими белыми перчатками. Над базой и над полями вокруг нее стоял густой туман. Но поднимавшееся солнце светило очень ярко, и туман, казалось, начал излучать собственный свет, настолько сильное и мягкое переливающееся сияние, что оно завораживало. Тишка раньше такого не видел. Он пошел туда, откуда вставало солнце, откуда лучился свет и влажное тепло; он почему-то мгновенно уверился, что если идти в этом направлении, то обязательно попадешь в хорошее место, где живут добрые люди и никто никого не бьет… Натянувшаяся цепь остановила его. Сиди, где тебя посадили. Тишка подергал цепь, но она держалась крепко. В последний раз глянув на волшебное хрустальное сияние, Тишка ушел спать в будку. Ему надо было экономить силы и энергию. Может, еще пригодится когда-нибудь.

Говорят, что собачья жизнь идет в семь раз быстрее человеческой. Значит, срок его отсидки составил четыре с половиной года, потому что освобождение пришло только в апреле. А зима была тяжелая, очень холодная и голодная, и, хуже того, Тишка не знал, что она когда-нибудь закончится, потому что это была его первая зима, как до того была первая осень, лето и часть весны.

Праздношатающиеся по базе мужики все-таки бросили ему в будку охапку сена, а кто-то из них взял лопату и закидал конуру со всех сторон снегом, оставив только узкий лаз, да на крышу навалил огромную белую гору. Получилось что-то вроде эскимосского жилища-иглу. Если бы не это простое дело, Тишка обязательно околел бы в одну из лютых январских ночей, когда температура падала до минус тридцати семи. Иногда от тоски и холода ему хотелось выть, но что-то мешало. Наверное, не позволял инстинкт или врожденная деликатность. Тишка догадывался, что за вытье могут побить. Лапы были как деревянные, и он старался поплотнее свернуться в клубок и укрыться собственным хвостом. Хвост-спаситель не подвел, и однажды в феврале Тишка понял, что солнце начинает всерьез пригревать. Железный забор на базе в полдень дымился под его лучами. Каким-то глубинным чутьем Тишка догадался, что природа совершила круг, опять близится весна. По человеческим меркам ему было теперь около семи лет, совсем ребенок.

И вот в апреле, в аккурат на День космонавтики, мимо базы шел человек. Человек как человек, худощавый, повыше среднего роста, лет за пятьдесят. Черты лица у него были правильные и обыкновенные. Таких лиц много, посмотришь и забудешь. Это был новый пастух коровьего стада. Чтобы попасть в деревню, ему нужно было пройти через поселок, добраться до моста, перейти его и одолеть еще пару километров по проселочной дороге. А там и коровник. Пастух собирался осмотреть животных и обследовать места, в которых предстояло работать ему до октября, а может, и в следующем году, если все будет нормально. Надо было осмотреть также дом, который обещали предоставить в деревне. Каждый день ездить в город пастуху невозможно, слишком рано вставать.

Дмитрий Иванович Сухарев давно искал покоя. Всю жизнь он провел в разъездах, многое повидал, и чем больше видел, тем яснее понимал всю тщету ежедневной людской суеты. Люди бились в кровь непонятно за что. Для жизни каждому из них требовалось очень немного, а хотели они гораздо больше. Менять машину каждые три года, менять квартиру каждые пять лет… хотя и машина эта могла бы служить одному человеку всю жизнь, и тем более квартира. На земле было достаточно места и ресурсов, чтобы досыта накормить и безбедно устроить все человечество, если распорядиться хотя бы немного экономно. И даже не пришлось бы особо ущемлять себя. Но Сухарев понимал, что в ближайшем обозримом будущем никакого справедливого перераспределения не произойдет и думать об этом не стоило. А нужно было подумать о том, чтобы найти себе нормальное место для жизни и работы. Пенсия тревожным ночным фонарем светила в окно, да и бесконечно разъезжать по командировкам он уже устал. Он хотел приносить реальную пользу, не требовать от людей многого, но держаться от них подальше, а жить поближе к природе. Случайно подвернувшееся место деревенского пастуха устраивало его совершенно. По крайней мере, теоретически.

Дмитрий Иванович прочитал всю доступную литературу по данному вопросу и выяснил, что раньше эта профессия окружена была ореолом тайн, загадок и мистицизма. Серьезное дело, а не просто коровам хвосты крутить. Пастух — это колдун, это человек, который «знает слово». Стадо на выгоне слушается его, даже если сам он сидит дома. Есть специальные обряды, заговоры, древние методики… в общем, очень интересная картина вырисовывалась на перспективу. Дмитрию Ивановичу не терпелось все это попробовать в деле, и он ждал только, когда закончится зима, когда сойдет снег. Зима же была, как нарочно, снежная и долгая.

Но вот и март, первый весенний месяц, почти ничем не отличающийся от зимнего. А вот и апрель, и снегу конец. Пора ехать.

И когда уже Сухарев проходил мимо базы пиломатериалов, он увидел Тишку.

Большой лохматый пес буро-коричневой масти прикован цепью к забору. Лежит в тени, потому что уже и сейчас, в апреле, ему жарко на солнце. Из густых шерстяных зарослей морды заинтересованно просверкивают два влажных глаза. Уши полуопущены. Огромные неловкие щенячьи лапы: задние откинуты в сторону, морду он положил на вытянутые передние. Брюхо в пыли.

Дмитрий Иванович как-то сразу, неизвестно откуда, понял, что пес, собственно, ничейный, сидит тут совершенно без всякого смысла и цели. Он свистнул Тишке, тот поднял голову и навострил уши.

— Ай, какой хороший, — сказал Дмитрий Иванович, разглядывая пса. — Красавец. Годовалый, наверное. Кусаться не будешь?

Он уселся на корточки и осторожно потрепал Тишку по шее, почесал между ушей. Тишка от удовольствия вывалил язык и быстро задышал, потом прижал уши и потянулся. Давненько ему не доставалось такой ласки.

— Красавец, — повторил Сухарев. — Как же тебя зовут-то?

— Тишка его зовут, — сказал проходивший мимо Серега Захаров. — Тишка-Етишка.

— Тихон, значит, — кивнул Дмитрий Иванович. — Ну а лапу, Тихон, подавать умеешь?

Тишка незамедлительно протянул ему правую лапу, и так состоялось их знакомство.

— Чей это пес? — спросил Дмитрий Иванович мужика, для чего-то задержавшегося и наблюдавшего всю эту картину. — Хозяин у него есть?

— Ну, я хозяин, — сказал Серега, который почувствовал вдруг себя собственником. Все же пес сидел как бы на его территории и хлебал его баланду. — А что?

— Я хотел бы купить Тишку, — сказал Дмитрий Иванович напрямик.

— Ну, бери. Мне от него никакого толку.

— Сколько просишь за него?

— Давай пятихатку, и пес с тобой! — усмехнулся Захаров.

— Сейчас нет денег, но я через неделю здесь опять пойду в это же время, сразу расплачусь и заберу его. А то пока некуда девать.

— Ладно, — мужик, как ни старался, не смог удержать улыбки предвкушения, показав черную дыру на месте выбитого во вчерашней драке переднего зуба. — Значит, в пятницу жду тебя в это время. Как раз будет, чем выходные отметить. Сам понимаешь, надо. Уж не обмани.

Сухарев кивнул, напоследок еще раз потрепал Тишку за ухо и направился по своим делам.

В деревне его уже ждали, и все там устроилось как нельзя лучше. Сухареву отвели комнату в доме у какой-то глухой старой бабушки, целые дни проводившей в огороде среди своей рассады. То есть с праздными разговорами приставать никто не должен был. Дмитрий Иванович выслушал напутственный рассказ директора о некоторых особенностях предстоящей работы, бегло осмотрел коров, поговорил с доярками и ушел взглянуть на пастбище. Домой в город он добрался только к вечеру, довольно здорово устал с непривычки, но голова его была занята вовсе не мыслями о предстоящей работе. Главная мысль у него была одна: кажется, теперь у меня есть собака.

Раньше, когда он ездил по командировкам, собаки у него быть не могло, заниматься с ней было бы некому. Да и прежде тоже. В детстве родители, как он ни просил, не купили ему собаку. После армии он собирался завести себе овчарку, даже имя ей заранее подобрал: Альма. Но внезапно женился, и вместо овчарки у него появилась Ирина. Ей собака была без надобности, в умении лаять она сама неплохо преуспевала, к тому же пошли дети… нужно было зарабатывать деньги, Сухарев устроился экспедитором на завод, неделями не бывал дома, и семейная жизнь от этого довольно скоро дала трещину. Ирина была ревнива и ладно бы по делу, а то просто так. В общем, они расстались, Сухарев исправно платил алименты, гулял с детьми по воскресеньям в парке, но все равно они выросли чужими людьми и теперь почти не виделись.

Так и прошла жизнь без собаки. Кто мог знать, что именно об этом он будет сожалеть на склоне лет больше всего…

Когда странный человек ушел, Тишка улегся на прежнее место и в прежней позе. Он думал, что скоро уснет, но через полминуты зачем-то вскочил и уставился вдоль дороги, в ту сторону, куда ушел этот человек. Тишка постоял так немного, слегка помахивая хвостом, а потом тихонько заскулил. Этого никто не слышал, пес несколько раз принимался жалобно скулить и снова замолкал. Ему было сейчас очень плохо. Человек разбудил в нем непонятную надежду, и Тишке было страшно и тоскливо оттого, что эта надежда, скорее всего, не сбудется. Лучше бы он не проходил здесь, не трепал его за ухо и не говорил никаких ласковых, ободряющих слов.

— Ну вот, Тишка-Етишка, скоро новая жизнь у тебя начнется, — Серега Захаров стоял на крыльце и, прищурившись, разглядывал его сквозь сигаретный дым. — Надо бы тебя подкормить, а то еще раздумает этот малахольный…

Он налил Тишке усиленную порцию баланды, в которой даже оказалось несколько кусочков говяжьих жил и большая сахарная кость. Пес, разумеется, все это охотно съел. А потом что-то опять загрустил, плоско улегся на бок в тени забора, вытянув лапы, и, если смотреть на него сверху, был очень похож на небольшого игрушечного коня, на котором в детстве качался беззубый Серега, стремительно подвигаясь в лихую кавалерийскую атаку. На голове его, помнится, был тогда красноармейский шлем-буденовка, а в руке пластмассовая сабля.

— Смело́ мы в бой пойдем!.. — гундосо пропел мужик. — А может, не отдавать тебя, Тихоня? Кто его знает, что за человек-то. Может, он туберкулезник, я слышал, они собачье мясо специально едят…

Но тут же, вспомнив о деньгах, он мотнул головой:

— Не, не похож. Просто понравился ты ему, вот и все. Вон ты какой хороший-то у нас: здоровый, лохматый, — мужик погладил собачий бок, и Тишка удивленно глянул на него, приподняв голову. — Да и нечего тебе здесь делать, ёптырь…

Мужик встал, отряхнул руки и быстро ушел, насвистывая себе под нос нечто кавалерийское.

Это странное поведение тюремщика еще больше укрепило Тишку в мысли, что не за горами какие-то существенные перемены в его жизни. Но все равно ему было до того плохо, что даже нос сделался сухим, и Тишка почти беспрерывно чесался. Совсем зажрали эти проклятые блохи!..

Прошло несколько долгих дней. Солнышко прибывало и грело все жарче. Высунулась из земли трава. Тишка щипал ее свежие побеги, набирая потерянные за зиму витамины. Полетели мухи, бабочки, комары. Природа оживала на глазах. Все вокруг было свободным, наглым и жадным, все вокруг плодилось, размножалось и весело пожирало друг друга. И только Тишка уныло сидел на короткой железной цепи. У него была лишь его будка, его миска и очень маленькая надежда на освобождение. И надежда эта все уменьшалась.

Но пришел великий день. Тишка понятия не имел о том, что его тюремщик сегодня уже с утра ждет обещанных денег. Шепелявый Серега раздобыл кусок узкой брезентовой вожжи, сделал новый чистый ошейник, и осталось еще метра два на поводок. Он вылил на Тишку несколько ведер теплой воды, чтобы слегка отмыть его и привести в нормальный собачий вид. После бани новый ошейник был торжественно натянут на шею пса. Он оказался туговат и еле налез, Тишка едва не остался без ушей. Поводок был пристегнут к ошейнику стальным карабином, и после этого тюремщик, сделав два шага назад, полюбовался на дело рук своих.

— Вот, теперь не отвертится! Да за такого пса надо было сразу штуку просить… Эй, Тишка-Етишка, ты, случаем, не породистый у нас?

Сухарев пришел вовремя, как и обещал. Пожал руку мужику, спросил:

— Ну, как там поживает наш Тихон?

— А что с ним будет, жив-здоров и весел! Только тебя и ждет.

— Ждет? Ну-ну…

Сухарев прошел к будке, а Тишка и правда уже сидел там на стреме, радостно помахивая хвостом.

— Здравствуй, Тиша, — сказал Дмитрий Иванович.

И тут Тишка проделал свой фирменный полузабытый трюк — встал на задние лапы, а сложенными передними несколько раз просительно лягнул в воздухе в сторону Сухарева.

— Ай ты, собака такая! — обрадовался Сухарев и принялся всячески трепать и гладить Тишку.

Серега Захаров, глядя на это, пришел к выводу, что отдает пса в надежные, добрые руки, да и сам пес, как видно, очень даже не против.

— Вот и хорошо, — кашлянул он за спиной Сухарева. — Однако, пора мне… задержался я тут с вами.

Сухарев отдал ему обещанные деньги. Потом вытащил из кармана чекушку водки:

— Вот, и это тоже возьми. Премия.

— Ну, спасибо, — сказал Захаров. Он был доволен. — Давай, Тихон, кончилась твоя отсидка. На свободу — с чистой совестью! Счастливо!

Он пересадил Тишку с цепи на заранее приготовленный поводок и передал его в руки Сухарева.

— Держи, хозяин.

Дмитрий Иванович взял поводок, и вдвоем с Тишкой они пошли по дороге.

Тишка впервые за очень долгое время покинул пределы своего заточения, он смотрел вокруг дикими глазами. Однако у него и мысли не было, что его отпустят на свободу совсем.

— Гулять, Тиша! — сказал Сухарев, отцепляя карабин. Тишка визгнул и пошел гулять.

Конечно, Сухарев здорово рисковал, отпуская пса. Но ему хотелось, чтобы все было определено с самого начала: если пес не захочет идти с ним, то и не надо, насильно мил не будешь. А уж если вернется, то полный порядок.

Тишка носился по полю как оглашенный. Сейчас было особенно хорошо заметно, что это, в сущности, всего лишь маленький ребенок, которого отпустили из угла после долгого наказания. Пес размахивал хвостом, прыгал, едва через голову не кувыркался. Собрал на свою длинную шерсть все прошлогодние репьи вдоль канавы. Пасть его была широко разинута, язык вывален. Он задыхался с непривычки, солнце грело очень сильно, да и ошейник не давал дышать свободно, так что очень скоро он устал. Напился из лужи.

Сухарев наблюдал за ним, медленно двигаясь по дороге. Тишка тоже не выпускал его из виду и держался поблизости. Вроде все шло хорошо. У Дмитрия Ивановича была с собой приманка, но он пока не хотел использовать этот запрещенный прием, надеялся, что Тишка придет к нему сам. Так и случилось.

— Тиша, Тиша, иди сюда, — позвал Сухарев и похлопал себя по бедру.

Разумеется, Тишка знал про колбасу, нос-то у него был. Но про это свое знание он ничего не сказал, просто подбежал и ткнулся носом в руку Дмитрия Ивановича.

— Хороший, хороший, умница, — сказал Сухарев. — Я тебе потом дам колбаски, когда отойдем подальше. Нам еще далековато идти.

А псу было все равно, куда идти. Лишь бы подальше отсюда, и в компании с тобой — так перевел Дмитрий Иванович выражение собачьих глаз.

Сухарев достал нож и, разрезав слишком тугой ошейник, бросил его в канаву за ненадобностью.

— Иди, иди, погуляй еще. Насиделся в конуре-то своей.

Тишка снова умчался в поле, собирать еще оставшиеся репьи.

Так у человека появилась собака, а у собаки — хозяин.

Началась для Тишки настоящая, трудовая, осмысленная жизнь. Теперь он был помощником пастуха со своими определенными обязанностями. Обязанности эти он понял очень скоро, вернее, инстинктивно почуял, что от него требуется.

Коров в стаде было около двух сотен, в основном крупные, спокойные животные костромской молочной породы. Они предпочитали неспешно ходить каждый день по своим излюбленным местам, трудолюбиво пережевывая жвачку. Но попадались среди них и блудливые, хитрые твари, которых хлебом не корми, а дай только устроить какую-нибудь пакость. Самое малое, что они могли сделать, это отбиться от стада, уйти в речные тростники или вообще спрятаться в овраге, а некоторые особо нахальные норовили повалить изгородь и вломиться в чей-нибудь огород. Когда же Сухарев гонял их, ругаясь и громко щелкая кнутом, они недовольно мычали и угрожающе поводили рогами.

Вот Тишкина задача и состояла в том, чтобы пастух за ними не бегал. Стадо должно было держаться плотно, не разбредаться слишком сильно, каждая корова на виду. И если какая-нибудь Зорька собиралась уйти на сторону или просто отстать, Тишка должен был призвать ее к порядку.

Хотя он был мирный пес, ему в самом начале все-таки пришлось несильно хватануть зубами за ноги двух-трех особо озорных коров, и вскоре те поняли, что лучше не баловать. Тишка успевал везде, он был одновременно и внутри стада, и со всех его сторон. По первому сигналу хозяина он научился поворачивать движение тяжкой, рогатой коровьей массы. Достаточно было псу несколько раз лязгнуть зубами и рыкнуть, как эти огромные в сравнении с ним животные, словно корабли, уже послушно разворачивали свои крутые бока. Тишка прямо родился для этой работы, она ему нравилась, и еще больше нравилось, что он был не один, а со своим хозяином.

Дмитрий Иванович тоже был, в общем, доволен. Все вышло так, как он хотел. Если сначала он сомневался, получится ли у него работать здесь, то очень скоро убедился, что ничего особо сложного в пастьбе нет. Правда, все-таки следуя рекомендациям, полученным из тех заранее прочитанных мистических книжек, он совершил важный обряд. Пока никто не видел, он трижды обошел стадо, шепча заклинанья-обереги. При этом тащил по земле длинный кнут, доставшийся ему в наследство от прежнего пастуха; кнут висел через плечо, на другом плече была сумка, в правой руке Сухарев держал самодельную дудку, а в левой — вареное яйцо. Только после того, как все это было проделано, Дмитрий Иванович по-настоящему успокоился и почувствовал уверенность. Странное дело, но и скотина после этого стала слушаться его куда больше.

Ежедневно пастух со своим стадом двигался сначала мимо реки, а потом ходил возле леса. Иногда он разрешал коровам пройти по веселой, светлой опушке, не углубляясь далеко в чащу. Он знал, что эта живописная, праздничная окраина — лишь начало большого старого бора, который тянется тут на пару десятков километров, и в нем полно всякого зверья. Так что в этих местах надо было держать ухо востро. Но по вечерам, когда его работа заканчивалась, он любил приходить сюда с Тишкой. Сидел на поваленном дереве, смотрел на звезды, жег небольшой костерчик и пек себе на ужин картошку. Погода стояла теплая, и он обычно не хотел идти в деревню на ночевку — сделал небольшой шалаш, да там, случалось, и спал до утра, когда пес поднимал его на работу лучше всякого будильника. Сухарев перестал стричься и бриться, как положено настоящему пастуху. По утрам, вылезая из шалаша с непродранными ото сна глазами, он был очень похож на лешего. Даже комары его перестали кусать. Между прочим, с настоящим лесовиком он тоже постарался завести дружбу, чему следовали свои обряды и заклинанья…

Тишка совсем забыл свою прежнюю жизнь, лишь иногда в его памяти мелькало что-то темное и угрюмое, словно придорожный весенний сугроб, но он очень быстро избавлялся от этих воспоминаний, отряхиваясь всем телом и нещадно лупя себя ушами по щекам. Днем он приспособился купаться в речке, да так хорошо приспособился, что начал переплывать на тот берег и обратно без остановки. Вода его больше не пугала. Он потерял страх перед ней, гоняя коров по тростникам. Это была часть его работы.

Другой берег речки был низкий и болотистый, но он плавно поднимался на протяжении километров полутора, потом, видимо, обрывался к старому руслу реки, а за тем руслом, на плоскогорье, примостилась очень приятная на вид деревенька дворов в тридцать-сорок. Крыши ее аккуратно лепились одна возле другой, сбоку стояла высокая темная ель, похожая на церковную колокольню. При взгляде на нее каждый раз хотелось перекреститься. Вид отсюда был прекрасный, и Сухарев часто поглядывал в ту сторону и раздумывал, какие там люди живут, чем промышляют. Но иногда его посещали сомнения, уж не мираж ли он видит, до того было ему весело и хорошо при взгляде на эту далекую красивую деревню.

Оглядываясь на свои прошедшие годы, Дмитрий Иванович ясно понимал, что до сих пор ему не приходилось жить такой настоящей, естественной жизнью. Мечтать об этом он мог сколько угодно и мог даже строить конкретные планы. Но чтобы мечты сбылись, а планы исполнились — невероятно! Видно, за какое-то долгое хорошее поведение было дано ему это чудесное лето, эта работа и вот такой лохматый приятель.

Это было самое лучшее время и за всю недолгую Тишкину жизнь. Он делал, что хотел, хозяин относился к нему очень хорошо, а кормил сытно. Да Тишка и сам частенько ловил мышей и лягушек и спокойно поедал их, памятуя о прошлой голодной зиме. Так что, можно сказать, жировал. Целый день он бегал на свободе, не сидел ни на цепи, ни на поводке, ходил даже вовсе без ошейника. По вечерам около костра он вытягивался у ног Сухарева, и тот гладил его и почесывал ему пузо, а Тишка блаженно воркотал что-то свое, песье. На ночь он вместе с Сухаревым забирался в шалаш и спал, прижавшись к боку хозяина.

И все бы хорошо, но хозяин что-то начал беспокоить его. Та далекая деревенька с огромной елью вместо колокольни не давала ему покоя. Каждый раз, проходя со стадом по берегу реки, он вел себя до странности одинаково.

— Здесь, конечно, хорошо, — негромко говорил он и смотрел в сторону дальнего плоскогорья, — но мне интересно, что там дальше.

Хозяин беспокоился. Беспокоился, не понимая отчего, и пес.

Сухарев узнал у местных, как называется деревня — Пресветлое. А можно ли туда дойти? Можно, почему ж нет, только дорога здесь больно петляет, семь загибов на версту. Надо бы туда как-нибудь наведаться, Тихон Иваныч, как ты думаешь? Да легко, отвечал пес, ты только выбери время… Выберем, обязательно выберем…

Как-то в августе они ночевали на своем излюбленном месте. Тишка, набегавшись за день, виновато помахал хвостом и, ткнув носом в хозяйское колено, забрался спать в шалаш. Отрубился моментально и довольно долго лежал там без движения, как мертвый. Но вдруг посреди сна в его ноздри вилкой ударил чужой острый запах. Тишка очнулся и подполз к выходу из шалаша.

Хозяин, опершись локтями на колени и слегка склонившись вперед, сидел на своем обычном месте, на поваленной березе. Костер уже догорал, пламя растеклось по его краям, оставив темную остывшую середину. Хозяин смотрел куда-то сквозь жидкий дым, плывущий над углями. На том берегу костра сидел здоровенный волк. Хозяин и волк очень внимательно смотрели в глаза друг другу.

Тишка раньше никогда не видел волков, лишь пару раз издалека доносился до него этот страшный запах, от которого спазмом перехватывало глотку. Волк был больше Тишки раза в полтора. Тихону сделалось страшно, он заворчал, вылезая из шалаша и медленно приближаясь к хозяину. Тот, не глядя, положил руку на его вздыбленную холку и нетерпеливо похлопал по ней.

— Сидеть, сидеть… тихо, тихо…

Тишка не сел, он принял самую угрожающую позу из своего скудного арсенала и продолжал глухо ворчать. Волк пару раз мельком глянул на него, и это было как удар кнутом, от которого Тишка пригибал голову к земле. Но ничего, голову он снова поднимал. Волчьи глаза горели зеленым, он улыбался своей длинной пастью. Наверное, Тишкины потуги казаться грозным веселили его. Он побыл еще несколько минут, закончил с хозяином игру в «гляделки» и отступил на два шага от костра. И вдруг волка не стало. Ни шума, ни движения. Мгновенно растворился в лесу, как снежинка, упавшая в воду. Но это не значит, что его нет совсем. Наоборот, он стал водой, он стал всем вокруг. Он стал лесом.

— Ушел, — сказал хозяин. — Какой матерый-то был, а, Тиша?

И даже не думай, что мы сегодня будем здесь ночевать, сказал Тишка хозяину. Лично я иду в деревню, а ты как хочешь. Но лучше пойдем вместе, мне тут страшно совсем…

— Ладно, Тиша, пойдем, — сказал Сухарев. Он аккуратно загасил костер, взял длинную суковатую палку и зашагал в деревню. Тишка путался у него под ногами, боясь отступить хоть чуть в сторону. — Ну, ты давай уже не трясись, стыдно должно быть тебе, такому большому!..

Тишка жалобно повизгивал, виновато оглядываясь на хозяина.

Что поделать, это ведь волк, а страшнее волка никого для собаки нет…

Около дома стояла хорошо знакомая Сухареву «четверка». Это была машина его старшего сына Петра. Дмитрий Иванович остановился возле нее, зачем-то попинал колесо. Н-да… Понятно было, что сын приехал с каким-то срочным делом. Не стал бы он просто так отыскивать среди ночи сельского пастуха в доме полуглухой бабульки. Но вот приехал, разыскал и сидит там уже, и стол разобран и готов к употреблению…

Сухарев вошел с улицы, кивнул старушке, обнял сына. Давно не виделись, лет пять. Из легкого на подъем молодого парня сын превратился в плотного, почти толстого мужика с первой сединой.

— Здравствуй, сын.

— Здравствуй, батя.

Прошли к столу, сели.

— Загулял ты чего-то, по молодухам бегаешь, видно, — сказал Петр. — Полночи тебя жду.

— Какие там гуляния. Вон с собакой в лесу сидел, картошку пек. Если б знал, что ты приедешь…

— Да ладно, шучу я, — сказал Петр.

— Ладно. Как мать-то?

— Ничего, как всегда. Болеет. Ругается.

— Понятно.

— Дело есть, батя. Давай выпьем.

— Ну, давай.

Выпили.

— Говори, не стесняйся. Чем смогу, помогу, — сказал Дмитрий Иванович.

— Да, помощь твоя потребуется. Деньги мне нужны, батя. Много денег. И срочно.

— Дело свое открывать хочешь, что ли?

— Нет, батя, нет. Все гораздо хуже. На счетчик меня поставили.

— Это как — на счетчик?..

— Ну, так… тебе лучше и не знать, раз не знаешь. В общем, накрутка идет за каждый просроченный день. Денег я много должен, и негде взять.

— А кому должен-то?

— А вот это тебе совсем лучше не знать. Очень серьезные люди, с ними шутить нельзя. Если не отдам деньги с процентами, меня просто убьют. Вот такое дело.

Дмитрий Иванович задумался.

— Денег-то у меня на книжке не очень много. Слушай, а если твою машину продать?..

— Она копейки стоит. Да не волнуйся, ее я тоже, конечно, продам. Все уже продал. Последняя надежда осталась — на тебя, на твою квартиру. Нашу…

Петр был прописан в квартире Сухарева. Юридически имел право на половину жилплощади. Но теперь претендовал на всё…

— Так много денег? — удивился Дмитрий Иванович. — Что ж ты сделал-то?..

— Батя, не рви сердце. Сам знаю, что дурак. Но вот такая ситуация сложилась. Или-или.

— Ладно, — сказал Сухарев. — Если тебе это действительно поможет, забирай квартиру, продавай. А то, знаешь, у меня один майор знакомый есть в «сером» доме — он не поможет ли?..

— Батя! — воскликнул Петр с болью в голосе. — Ну что ты такое говоришь? Ты хоть представляешь, в какой стране ты живешь?..

— Ладно, ладно, — послушно кивнул Сухарев, — понятно. Забирай. А я проживу, ничего. У меня здесь вон работа, жилье вполне нормальное. Не пропаду. Забирай, сын, ничего страшного.

— Давай еще выпьем.

— Ну, давай.

Выпили.

— Что же ты не ешь? — спросил Петр. — Ты бы хоть поел. Смотри, сколько я тебе всего привез.

— Да не хочу я, наелся уже. Тяжело будет. Ты давай сам закусывай, ты ведь за рулем.

— Ладно, ладно, знаю. Батя, надо документы подписать.

— Давай подпишу.

Сын достал толстую пачку документов, и Дмитрий Иванович расписался там, где нужно было.

— Ну вот, — сказал он, отдавая сыну ручку, — теперь все твое. Лишь бы это тебе помогло. А так, не знаю, если что — зови, с ружьем приеду, будем отстреливаться. Ничего, прорвемся, сын.

— Теперь это не понадобится. Урегулирую быстро. Спасибо тебе, батя.

— Матери-то привет передавай.

— Передам. Надо ехать мне, батя.

— Езжай, только аккуратнее, ты все-таки выпивши слегка.

— Ночью нет никого…

Они вышли на крыльцо. Там сидел Тишка и дружелюбно помахивал хвостом.

— Это, что ли, собака-то твоя, батя?

— Да, вот, Тихон Иваныч, собственной персоной.

Петр погладил Тишку между ушей.

— Красивый.

— Красивый…

Полная самодовольная луна белым камнем нависла в прозрачном воздухе над их головами.

— Вот как это так, — сказал Петр, разглядывая ее, — вот висит она там, висит — и не падает. Странно.

— Так ведь дура она, вот и все, — сказал Дмитрий Иванович. В голове у него довольно сильно шумело от выпитого и от переживаний, да давление разгулялось некстати.

Петр повернул к отцу мокрое от слез лицо.

— Прости меня, папа.

— Это ты меня прости. И не думай, Петя, — сказал старший Сухарев. — Со мной ничего не случится. Все будет нормально. Главное, чтобы ты там урегулировал все.

— Урегулирую, папа.

— Ну, поезжай.

Они обнялись, Петр сел в машину и уехал.

— Вот, Тишка, — сказал Дмитрий Иванович. — Первый раз за тридцать лет меня папой назвал.

Он тоже заплакал, с непривычки кривя губы.

— Тридцать лет.

Тишка встал на задние лапы, а передние положил хозяину на грудь и принялся слизывать ему слезы со щек.

— Да. А понимаешь ли ты, дурачок, что нам теперь некуда возвращаться? Некуда отступать нам, у тебя нет будки, у меня квартиры. Ничего-то у нас вообще нет. Мы с тобой вот здесь, и больше нигде. Некуда нам отступать… Ничего ты, дурень, не понимаешь. Пойдем-ка погуляем, надо проветриться, а то скоро на работу, а я тут пьяный…

Они пошли гулять в поле, к реке. Сухареву было одновременно и плохо, и очень хорошо.

— Папой назвал…

Он бродил вдоль реки и грозил кулаком полной луне:

— Дура!..

Его мотало, как на палубе в шторм, и вполне естественно, что он свалился в небольшой овражек. Да очень неудачно — ударился головой о корягу, потерял сознание и сунулся лицом прямо в воду неглубокого ручейка, буквально через десять метров впадавшего в реку. Захлебнулся. А белая луна невозмутимо смотрела на эту картину сверху, с неба, и снизу, из реки.

Тишка был рядом. Когда лицо хозяина неожиданно скрылось под водой, он взвыл и схватил зубами каблук сухаревского ботинка. Он помнил тот свой щенячий день, когда пацаны бросили его в реку. Под водой было плохо, нельзя дышать. Упираясь всеми своими четырьмя мощными лапами и рыча от напряжения и злости, он принялся тянуть человека вверх по склону овражка. Но, хотя он и был очень сильный, его сил хватило только на то, чтобы вытащить голову Сухарева из воды, больше он, как ни старался, ничего не мог сделать, только ботинки хозяину зря изорвал. Тогда он начал изо всех сил лизать хозяину уши, шею и затылок, остервенело лаял, а в спину бил лапами. И то ли от этих бешеных усилий, то ли оттого, что Сухарев лежал головой вниз, а ногами вверх по склону — вода вытекла из его легких. Сухарев сильно вздрогнул и закашлялся. Тишка ополоумел от радости. Вскоре Сухарев начал отбиваться от него:

— Ну, все, хватит, хватит, фу… Хороший, хороший щенуля… Пошел к черту, целоваться мне с тобой!..

Тишка после этого случая резко повзрослел, если раньше при взгляде на него каждый понимал, что это очень большой щенок, то теперь все стало иначе: это был молодой, сильный, умный пес. Щенячий жирок окончательно сошел с него, заменившись мускулами житейского опыта.

Дмитрий Иванович Сухарев тоже успокоился, более не волновался ни о чем, словно важный вопрос, издавна донимавший его, был решен окончательно, оставалось только действовать. Но торопиться тут не следовало, и вообще торопиться не следует никогда, все придет вовремя… Дмитрий Иванович снова начал бриться, привел себя в человеческий вид. В лесу он больше не ночевал, да и холодно уже было, август подходил к концу. Работы ему оставалось меньше чем на два месяца. Он исполнял свою работу по-прежнему неукоснительно и аккуратно. Начальству не к чему было придраться.

Так что в конце октября, пригнав стадо на ферму в последний раз, он очень хорошо, почти дружески поговорил с директором, получил обещанную зарплату и премию, а также приглашение поработать в следующем сезоне. Обещал подумать. Накупил в магазине разных деликатесов, взял чекушку водки. Угостил бабушку, у которой квартировал, сам поел как следует и выпил да засветло лег спать.

— Завтра нам рано вставать, Тихон.

Утро было солнечное, но туманное. Они вышли в поле, и их глазам предстала чудесная картина, которую довелось однажды видеть Тишке в прошлом году, когда он еще сидел на цепи. Туман в той стороне, где поднималось солнышко, был словно из хрусталя. Траву покрывал серебристый иней. В двадцати шагах уже ничего нельзя было разглядеть, так ярко сияло солнце, расходясь по мельчайшим капиллярам влаги, пронизывающим воздух. Свет шел по этому оптоволокну и словно заряжал своей энергией все вокруг. Бесконечное сияние и блеск, какие-то многомерные нимбы стояли вокруг человека и собаки, когда они вышли в путь.

Сбылась мечта Тишки.

Он неторопливой побежкой двигался чуть впереди хозяина, разведывая дорогу. Дмитрий Иванович шел за ним с рюкзаком, наброшенным на плечо. Иногда он подносил правую ладонь козырьком к глазам, пытаясь разглядеть что-нибудь впереди. Но это было бесполезно. Их путь лежал прямо в сторону восходящего солнца.

Бабушка, у которой квартировал Сухарев, проследила, как он неторопливо исчез, рассеялся в этом солнечном океане. И больше никто не видел Дмитрия Ивановича Сухарева и его пса Тишку.

Летним утром проснулся, сижу на кухне. Когда же остынет чай…

Нет ничего лучше и вкуснее холодного сладкого чая в жаркий день. Пил бы его сейчас и пил. Чай. Бесконечно. Пил и потел. Как киргизы. Потеть иногда бывает приятно. Скажем, в сауне. Вот там, да… Но сейчас про чай. Тут потеешь волнами — сверху вниз, от загривка до пяток — разумеется, если чай горячий. Если пить горячий, будут приливы и отливы, волны. Как море. И соленый к тому же. Пот. Подует ветерок — хорошо, прохладно. Выпил стакана четыре — и ты на юге! Вот только для этой цели можно пить горячий чай. Весь же остальной чай должен быть холодным.

Великая это вещь — холодный чай в жару.

Сколько себя помнил, любил холодный чай. Даже зимой по утрам, хотя, казалось бы, это извращение. Но горячий чай почти теряет вкус. Обжигает язык, вот и все. Никогда не пробовали просто горячую воду? Отхлебните из чайника. А теперь можете поморщиться и выплюнуть. Вы удивлены? Правильно — гадость.

Только холодный чай имеет право на существование, да. И все знакомые к этому уже привыкли. Поил их только холодным. Многих перевоспитал, обратил в свою веру. Один, с которым давно не виделись, пришел и сразу с порога про чайник: «Ну что, до сих пор холодный?» Помнил.

Хотя многие ценят в чае сорт вместо сладости и температуры. Но если он холодный и сладкий — какая разница. Мог отличить наш от заграничного по виду. Однако пил то, что дома из экономии заваривали, пил без претензий. Как чукча. Правда, они любят горячий, как и киргизы. Забавно. Те на юге, эти на севере одинаково любят погорячее. В средних же широтах некоторые любят похолоднее и послаще. А отсюда — мораль: не бросайся в крайности. Будь проще, а то прослывешь эстетом, и друзья отвернутся от тебя. Специально пил наш чай, чтобы чего не подумали.

Хотя наш чай и давит на чувство прекрасного. Наш родной грузинский, краснодарский ли — всегда жидкий, сколько его ни вари. Желтушного цвета, пахнущий утюгом. Какой-то неопрятный мусор кружится около дна — чаинки размером с бревно, мутная пыль… В этом случае пил его с отстраненным выражением лица. Но только холодный и сладкий — тогда по вкусу не отличить. А глаза можно и закрыть, если что.

Так, что у нас еще хорошо?

Вот летом в общественном транспорте ездить. Обычно же битком все. Молодые красивые женщины в легких платьях зайдут и обступят плотно. Не шевельнуться. Малейшее движение — нарушение приличий. Могут и по морде хлестануть. И правильно. Потому что нечего тут… Удивительно, как это они размахиваются в такой давке.

Хорошо, когда песни поют. Возвращаются со свадьбы и обязательно зовут всех в свидетели: вот как мы гульнули! Смотрите, нам любую песню спеть — легко! И никого не боимся! Все можно… Затягивают «Виновата ли я» женщины. Мужики перебивают их, с помутившимися лицами орут «Степь да степь кругом!..» Хотя вокруг — люди, это же автобус, и все битком. И весь автобус улыбается.

А если вдруг поют молодые да трезвые — им почему-то бабульки говорят: постыдились бы. Конечно, в том случае, если молодых и трезвых не больше двух. Да и то с опаской. Но все же рискуют и говорят: постыдились бы. Странно. Ревность?

Раньше не обращал внимания, а теперь заметил. Сплошные глаза окружают нас в транспорте. Не люди, не одежды, не прически. Глаза. Движение глаз.

Взгляните поверх выражений лиц, бегло. Поверх ртов. Поверх улыбок и гримас. Вы заметите, что остались лишь глаза. И они движутся. Нервно. Рывками. Вперяются взглядом в потолок. В окно. На соседей. Устремляются еще куда-нибудь, только бы не смотреть на вас, если вы с ними встретитесь. Глазами с глазами.

А иногда и на вас. Откровенно.

Вот так две цветущих, ярых, обильных стояли возле и смотрели, что-то шепча друг дружке на ушко, прямо в упор. И так соблазнительно шептали-то, сверх меры… Хотел попросить: шепните мне что-нибудь. Не попросил. Взял, дурак, и вышел.

А они так понимающе смеялись в окно…

Проследите и за своим взглядом — это тоже любопытно.

Глаза вокруг. Все время нас видит кто-то, о ком мы и не подозреваем. Это не Большой Брат, не о нем сейчас… Да просто кто-то, с кем никогда не встретишься и ничего не узнаешь…

Стали одолевать мечты — вот бы такое место, где совершенно чужие люди могли без всяких предварительных ритуалов знакомства спокойно поговорить. Мечты, мечты… И вдруг — бац! — Интернет! Господи, вот же оно, то самое! Чудеса.

Вообще, в мечтах был необузданно смел. Чего только не хотелось иногда. Даже вслух нельзя произнести. Мало ли. Но лучше всего в жару, конечно, пляж.

Однажды видел там светящуюся женщину. Нельзя было точно определить ее возраст, хотя и ясно, что не меньше сорока. Она выглядела в купальнике лучше любой фотомодели. И главное — от нее исходил свет. Какого-то одного источника он не имел, просто он излучался этой женщиной — ее волосами, кожей, глазами, лицом. Все на нее таращились, и каждый видел свое. Одни тоже заметили сияние, а кто-то думал: «Ух ты, какая баба! Какие у нее!.. Как бы я ее и так и сяк!..»

Позже где-то вычитал термин «дисперсия реакций». Интересно, где ставится ударение в слове «дисперсия»? Лень идти в библиотеку…

Хорошо в жару перечитывать любимые книги. А лучше всего — добыть новую книгу любимого автора. Предвкушать, неся ее домой. Нетерпеливо заглядывать под обложку. Убеждаться по нескольким случайно выхваченным строчкам, что именно этого ты и ждал. Придя, отбросить всю ерунду, упасть на диван и жадно впиться в текст.

Хорошо и самому медленно, в час по чайной ложке, отстукивать на машинке. Чувствовать при этом, что родился на свет не зря.

Хорошо также ездить в деревню. К дальним полузнакомым родственникам. Встречаются такие фигуры! о! особенно старики. К старикам всегда относился с большим уважением. И на работе предпочитал трудиться вместе со стариками, а не с пацанами. Нравилась их неторопливая, уверенная манера заниматься своим делом. Они профессионалы. Любил и водку пить в их компании. Особенно в деревне. Тогда льется бесконечный и чистый поток воспоминаний о прежних временах. Вот раньше, бывало… Как много нового — то есть неизвестного старого — можно узнать там. И вот подходят соседи, в деревне новости разносятся мгновенно, племяш из города прикатил, да брось ты, Колька, свой трактор, иди к нам… Приходят, приносят свое. Трактор стоит, молотит движком уже вхолостую. Начинается огненный торнадо — костер, который сам себя поддерживает. В нем горит все, что только способно гореть, так высока его температура. А трактор стоит и молотит зря всю ночь…

Упоительно, набравшись храбрым, идти вечером в клуб на танцы или в кино. Не чувствовать себя пьяным, все соображать. Моментально угадывать, когда начнется драка. Приятно первому начать ее. Размахнуться и, возможно, попасть. А там против тебя машет кулаками твоя копия. Поэтому, подравшись слегка, хорошо унять кровь из носу и побрататься на вечные времена. Пойти еще дальше в гости. Заблудиться окончательно. Утром разыскивать, где оставил дом родственников. Найти и упасть. Отходить до вечера. Вот это уже плохо — единственный неприятный момент во всей программе. Но зато все будут о тебе заботиться, подносить холодной колодезной воды в ковшике, не шуметь, а когда уедешь — долго вспоминать. Снова будут звать тебя в гости. Подмигивать хитро. Напоминать, как было весело прошлый раз…

Хорошо съездить туда лет через пять, из любопытства. Предаться легкой ностальгии; впрочем, ненадолго. Увидеть располневшую матрону, бывшую стройную красавицу, которую когда-то случайно целовал — и поздравить себя с отсутствием. С тем, что был все эти годы далеко. И снова уехать, теперь уже навсегда.

Прекрасно слушать музыку.

Картину можно не понять. Книга может не понравиться, но доказать что-либо трудно, для этого надо много знать, быть критиком… А в музыке сразу чувствуется малейшая фальшь.

Хорошо жить хорошо. Почему бы и нет?

Плохо жить нехорошо.

Очень плохо делать то, чего не хочешь. И плохо, когда скучно. Это хуже всего. Некуда пойти и не с кем поговорить. Время тогда тянется, тянется… а на часы посмотришь — полжизни прошло зря.

Плохо, когда женщина, которая тебе абсолютно не нравится, вдруг пишет тебе смелое признание в любви. Что тут делать?.. И ей будет плохо, и тебе не по себе. Так она — что же, представляла себя рядом, возле?!. Причем, судя по тону письма, почти не сомневалась… Неужели настолько отвратителен? Где зеркало?!

Плохо, когда кто-то над душой стоит и смотрит. И смотрит. И не объяснишь ты ему ничего.

Иногда кажется, плохо все. Ведь все, что может быть сделано плохо, обязательно будет у нас сделано плохо. Так уж повелось. И даже то, что может быть хорошим… А наоборот бывает гораздо реже.

К примеру, горячий чай — отвратителен. Ведь мог быть холодным. И сколько раз просил об этом! Но тебе упорно всегда наливают горячий…

Впрочем, уже остыл. Можно пить.

Стояли, ждали Хайфмана. Он все не шел. Полчаса, час… Замерзли ноги в тонких ботинках, я прогулялся вдоль дороги, чтобы согреться. Километр туда, столько же обратно. Вернувшись, спросил остальных: ну как? Еще не появлялся.

Откуда-то возник слух, что Хайфмана сегодня может вообще не быть, что он вроде как болен. Но потом сказали, что он все равно придет, работы начинаются уже через десять дней, бригаду нужно комплектовать в любом случае. Произносили фамилию Хайфмана как заветное волшебное слово, означающее работу, деньги, уверенность…

Никто не расходился, все матерились от тягостного ожидания и неизвестности. Курили за вагончиком, щурясь от яркого весеннего солнца, кидали бычки на подтаивающий снег. На солнце плюс десять, в тени минус столько же. Стоять на месте невозможно, двигаться лень, да и незачем…

Где же этот гад?

Наконец к вагончику приблизились двое мужиков — один в потертом ватнике, другой в кожаном пальто. Они поднялись по ступеням, открыли дверь и скрылись за ней.

Вот тебе раз.

— Это Хайфман, что ли, был?

— Ну.

— А который?

— Который в пальто.

— Ясненько. Так чего, пошли?

Никто не решался входить первым. Я постучал и заглянул в вагончик:

— Можно?

— Подождите минуту на улице, — сказал тот, в кожаном пальто.

Он не понравился мне с первого взгляда. Брови срослись на переносице, веки тяжелые, глаза усталые и больные. Наверное, больше всего на свете он хотел сейчас лежать дома, в постели, и смотреть телевизор, а вместо этого его в очередной раз осадила толпа претендентов.

Плохо дело, решил я. Ничего здесь не выгорит. Жаль. Но все-таки решил подождать — чем черт не шутит…

Через минуту, действительно, нас пригласили заходить внутрь.

Вагончик внутри был разделен на две части: как бы прихожую и как бы собственно помещение. Мы столпились возле дверей и с надеждой смотрели на тех двоих, что сидели за столом. Они уже успели разложить перед собой какие-то важные бумаги.

— Кто писал заявления на прошлой неделе? — спросил один из них. — Проходите сюда.

Прошел я и еще один парень следом.

— Фамилия?

— Скворцов, — сказал парень.

— Есть такое заявление. Специальность?

— Экскаваторщик.

— Разряд?

— Пятый.

— Хорошо. Экскаваторщик требуется. Работа в две смены, двенадцать часов в день. Смену отработал — день гуляешь. Выходить двадцатого. Давай трудовую.

Парень вытащил из-за пазухи свою трудовую книжку. Ее долго и внимательно читали, в конце концов он написал еще одно заявление, ему дали накладную на получение спецодежды, и, счастливый, он поскорее убежал.

— Фамилия? — спросил Хайфман, подняв на меня воспаленные от недосыпания глаза.

— Николаев.

Он поискал в своих бумагах.

— Есть такое заявление. Специальность?

— Электрогазосварщик.

— Разряд?

— Пятый.

— Трудовую.

Я отдал ему свою книжку. Он мельком взглянул на последнюю запись…

— Не требуется. Следующий.

— Как не требуется? — спросил я. — Неделю назад требовался.

— Взяли уже, — объяснил он мне. — Приходи через месяц, может, потребуется.

Я не уходил, стоял перед ним и держал в руках хлипкую бумажонку — свое бесполезное заявление недельной давности, с которым уже было связывал какие-то надежды.

— Зачем тогда я вот это писал?

— Не требуется, — повторил он, опуская глаза в бумаги. — Следующий.

Кто-то подошел и встал у меня за спиной, легонько подтолкнул: иди, мол, не мешай, не один ты здесь… Я скомкал бумажку и направился к выходу. Сзади слышалось:

— Фамилия?.. Специальность?.. Разряд?..

Они работали, как хорошо отлаженные механизмы. Машины по найму на работу людей. Вербовали новых рекрутов в свое механическое войско. Не давали ни единого сбоя…

Я вышел на воздух.

— Ну, что там, как? — встревоженно спросил один из претендентов.

Махнув рукой, я спрыгнул на землю и пошел к воротам. Все и так было ясно.

Претендент остался переживать.

Ладно, схожу еще по одному адресу. Это займет часа полтора, потому что пешком. Денег на транспорт у меня нет.

Здесь монтировали павильоны для торговли разным барахлом на рынке. И вроде бы работа в этой конторе была налажена неплохо, отовсюду сверкали вспышки электросварки, ветром несло рыжеватый грязный дым, суетились слесаря… Я нашел человека, по виду похожего на начальника.

— Что надо? — спросил он неприветливо.

— Узнать насчет работы.

— Специальность есть?

— Электрогазосварщик, — в очередной раз терпеливо повторил я.

— Книжка?

Я протянул ему книжку. Он просмотрел ее бегло, вернул мне и долго раздумывал, прежде чем что-то сказать. Отвлекся отдать некие распоряжения подчиненным, сделал попытку уйти в сторону…

— Так как? — напомнил я о своем существовании, крепко взяв его за рукав.

— Работа есть, есть! — раздраженно сказал он. — Но я беру только по рекомендациям знакомых. А то принимаешь человека, и он с первого же дня начинает бухать по-черному. А дело делать надо. Так что…

— Да, — сказал я. — Действительно. Зачем мне устраиваться в незнакомое место? Вдруг начальник обыкновенная сволочь? Вдруг он кретин, каких на свете мало? Всего вам доброго.

Ну что ж, раз день с самого утра выдался такой гадостный, имело смысл испоганить его окончательно, не переносить неприятную встречу.

Я позвонил. Через двадцать секунд знакомый голос спросил:

— Кто?

— Это я.

Замок щелкнул, дверь открылась.

— Ты один?

— Один.

— Заходи.

Я зашел и вытер ноги о криво лежавший коврик. Счел необходимым поправить его. Глянул в зеркало, не понравился себе. Впрочем, я редко нравлюсь себе в этом доме.

Мы прошли в комнату.

— Ну, как ты живешь? — спросил он, усаживаясь на диван.

— Как обычно. Без перемен. А ты?

— И я. Кого-нибудь из наших видел?

— Никого.

— И я, — сказал он, усмехаясь. Я усмехнулся в ответ, так, чтобы он слышал. Надеюсь, мой голос был достаточно выразителен.

— Читал какие-нибудь новые книги? — продолжал спрашивать он.

— Да нет, — соврал я. — Перечитываю старые. Новые что-то не цепляют. Мы уж как-нибудь перебьемся классикой.

— И то верно, — согласился он. — А я тут, знаешь, новые кассеты купил. Посмотреть. Представь такое дело.

Да. Я представил себе выражение лица человека, продавшего ему кассеты.

— Надеюсь, ты получил от этого удовольствие.

— Не зря надеешься. У тебя время есть?

— Сколько угодно.

— Давай посмотрим.

— Давай. Что у тебя здесь? «Маска», «Терминатор». Старье. Ты их раньше не видел? «Маска» — хороший фильм, — сказал я.

— Ставь.

Магнитофон хищно заглотил кассету, по экрану телевизора побежали мутные полосы.

— Перво-наперво возникает город на берегу океана, — начал комментировать я. — Видимо, где-то недалеко в море идут монтажные работы под водой. Представь, показывают сварщика в акваланге, он держит в руках горящий резак…

— Да ну!

— Точно тебе говорю. Никуда без нас… И вот он случайно видит древний ржавый сундук, полузасыпанный кучей камней. Сундук обмотан цепью. Водолаз начинает эту цепь всячески развязывать, распутывать, и даже рвет ее монтажкой. Удивительно, однако ему это удается…

Фильм длился около полутора часов, потом мы смотрели приключения вдруг ставшего хорошим робота-убийцы. За это время я истратил весь свой запас красноречия, да и языком уже еле двигал. Теперь я начал понимать, как нелегок труд комментатора.

Мой друг часто обращал лицо свое ко мне, то есть к тому месту, где, как он полагал, я должен был находиться. И на лице его часто появлялась ироническая усмешка. Я гадал, что же он хочет мне сказать, но спросить первым почему-то не решался. Делал вид, что очень занят комментарием. Наконец он сам высказался.

— Наверное, ты рад, что это обычный фильм. А если бы я попросил тебя прокомментировать порнуху?

Я рассмеялся, а потом задумался.

— Пожалуй, там нечего было бы рассказывать. Он сверху, она снизу. Потом наоборот. Потом еще как-нибудь. И все.

— Вот чем отличается порнография от всего остального кино. Не о чем рассказывать, — и мой друг значительно поднял палец.

Я решил, что он прав.

— Который час?

— Семь.

— Как насчет шлюх?

— Сейчас позвоню. Только ты не обижайся, себе заказывать не стану. Просто посижу тут…

— Денег нет?

— И это тоже.

— А что еще? Жены боишься? Ты же вроде собирался разводиться, так чего ж теперь…

— Пока это туманно-неопределенно, — сказал я. — Может, еще помиримся. Все-таки ребенок.

— Оцени теперь прелесть холостяцкой жизни, — заметил мой друг. — Взять хоть меня. Никому и ничем я не обязан. И наоборот, многие обязаны мне. Я целый день свободен, делаю, что хочу. Правда, это уж не связано с отсутствием жены… но все равно. Гораздо хуже было бы, если б она постоянно сидела тут, жалела меня и ухаживала. Верно?

— Тебе лучше знать, — сказал я.

— Вот именно. Верь моим словам. Мне лучше знать. Она бы постоянно шарахалась у меня из-под ног, и в конце концов я ее прогнал бы. В результате она стала бы несчастной на некоторое время, а меня мучила бы совесть. Я не люблю, когда меня мучит совесть. Я ведь, в общем-то, ни в чем не виноват и никогда виноват не был. Ты же знаешь, это мое кредо.

Да, я знал его кредо. Он никогда ни в чем не был виноват. Виноваты были всегда другие. К примеру, я. Тяжело и страшно виноват перед ним. Он прав. Ему всегда везло в этом смысле. Не дай бог никому такого везения…

Проститутку привезли через полчаса. Это была довольно несимпатичная девка, и с первого взгляда вряд ли кто мог бы определить род ее занятий; впрочем, дело свое она знала туго, деньги потребовала вперед, передав их сразу же «быку». Тот, спросив разрешения, прошел на кухню и закурил, деликатно выдыхая дым в открытую форточку.

— А ты что, не будешь? — спросил он меня, кивнув в сторону комнаты, откуда доносились возня и притворные стоны.

Я покачал головой.

— Имей в виду, скидки за это мы не делаем, — предупредил охранник. — У нас почасовая оплата.

— Знаю.

— Что, должен ему? — охранник снова кивнул в том же направлении.

— Не расплатиться.

— Хреново, — посочувствовал он. На том разговор и кончился.

Вскоре путана вышла из комнаты, одергивая юбку. Мой друг появился следом за ней. На лице его было написано легкое разочарование.

— В следующий раз, — сказал он мне, — ты сразу заказывай женщину в теле. А то прислали какую-то швабру — подержаться не за что.

— Кончил — значит, кончил, — сосредоточенно копаясь в сумочке, заметила «швабра».

— Все нормально? — спросил ее охранник.

Она махнула рукой — поехали.

Когда дверь за ними закрылась, мой друг спросил:

— Она хоть не страшная была? В смысле, морда-то?

— На один-то раз — как раз.

— Я так и думал. На кого похожа?

Трудный вопрос. Физиономия девки была незамысловатой, что-то такое общее, подходящее под определение «третий сорт еще не брак». Трудно было подобрать кого-либо похожего на нее и в то же время легко. Но мой друг хотел от меня совсем иного.

— Помнишь, у нас в школе Будникова училась? Вот на нее чем-то. Но маленько пострашнее.

— А может, ты просто не узнал? Может, она и есть?

— Вряд ли. Я слышал, она сейчас где-то бухгалтером…

— Небольшой приработок, — усмехнулся мой друг. — А если это еще и приятно, какая женщина откажется?

Я через силу издал смешок.

Его приставили ко мне в ученики. Я удивился — рановато мне кого-то учить, да и не хочется совсем. Но никто не спросил моего согласия, и все равно мне нужен был подсобник. Сварщику работать с подсобником удобнее. И есть даже такое правило — одному не работать. Это чтобы было кому оттащить и откачать тебя в случае чего. Но у нас все плевали на это правило. А тут вдруг спохватились…

Стали мы работать вместе. Он смотрит, учится. Я снисходительно поясняю, что и как. Я учитель, он ученик. Но был и другой уровень отношений. Оба мы читали одни и те же книги, смотрели фильмы. То есть интересы совпадали. Я даже на работу стал ходить без отвращения — было теперь с кем поговорить. И эти восемь часов в день не пропадали зря.

Вообще-то мы учились в одной школе, но в разных классах, и тогда знакомства не свели. А теперь вот неожиданно приоткрылась завеса.

Мы даже начали ходить друг к другу в гости. Чаще он ко мне. Я только потом понял: жена моя ему нравилась. А так ходил и ходил, почему бы нет. Выпивали, естественно. Отмечали великое множество праздников. Как-то на Восьмое марта набрались хорошо, он пригласил танцевать мою жену, я — его подругу. И слишком уж тесно он к ней льнул, этого нельзя было оправдать даже выпитой бутылкой. Вот тут до меня и дошло, почему он ко мне зачастил. А я-то, дурак… Хотя этот инцидент сразу же свели к шутке, и мы посмеялись все вместе (он вообще любил шутить, разыгрывать, настроение человека чувствовал очень тонко, я всегда этим восхищался и был одно время даже очарован), но…

Нехорошее чувство осталось после этого праздника. Тут еще жена стала масла в огонь подливать: мол, Виктор то да Виктор се, и денег у него не в пример больше, и общительный он. Не как я…

Да, он был яркой личностью. Впрочем, почему был?.. Одевался всегда безупречно, в неглаженых брюках из дому ни разу в жизни не вышел, прикуривал только от золотой зажигалки, которой, кстати, весьма гордился, — выиграл ее у кого-то на спор, пройдя по самому краю крыши семнадцатиэтажного дома… Он никогда ничего не боялся, лез в драку первым, был уверен, что родился в рубашке или кто-то его заговорил от несчастий. Я долго не понимал, зачем он вдруг бросил свою благополучную фирму и устроился к нам. Он говорил: мечтаю научиться работать своими собственными руками, а не только головой. Потом до меня дошли слухи о какой-то нехорошей истории. Репутация была испорчена, и двери других фирм закрылись перед ним навсегда.

Подруг Виктор менял довольно часто, они все были от него без ума. Такой вот славный рубаха-парень, и на его фоне я, конечно, смотрелся бледно.

В общем, начались у меня в семье из-за него нелады. Я зубами скрипел от внезапно пробудившейся ненависти, но пока ничего не делал, надеясь, что неприятности как-нибудь сами собой пройдут — мало ли, бывает же черная полоса в жизни. В это время все и произошло.

Как-то послали нас резать старую вентиляцию в цеху, где шел капитальный ремонт. Там уже все станки были сняты и убраны, одни только голые стены да несколько железных бочек рядом с тем местом, где нам предстояло резать. Я обсмотрел там все и говорю Виктору, который в это время баловался своей зажигалкой: ладно, пойду за инструментом, а ты проверь, что в тех бочках, уж больно подозрительные. О’кей, сказал он, в очередной раз откинул крышку зажигалки и глянул на меня сквозь вспыхнувшее полупрозрачное пламя. Я молча развернулся и ушел. Минут через пять, сматывая шланги резака, услышал мощный глухой хлопок, бросил все и побежал, по пути крикнул людям, чтобы вызвали врачей.

Он лежал на полу лицом вниз, в луже собственной крови, возле тех самых бочек, одна из них была словно банка тушенки, взрезанная консервным ножом — днище отсутствовало, а стенки, подобно лепесткам цветов, разошлись по швам и раскрылись наружу. Виктор был без сознания, когда я перевернул его, он не издал ни звука. Зато я едва не орал от ужаса — его лицо превратилось в один огромный кровяной вулкан, там не разобрать было ничего — ни глаз, ни рта, ни носа…

Он довольно долго был в подвешенном состоянии между жизнью и смертью — черепно-мозговые травмы оставляли мало надежд. Но, к удивлению врачей, быстро пошел на поправку, и вроде бы даже никаких особых последствий в его психике не обнаружилось, по крайней мере, на первый взгляд.

Ему изваяли новый нос, вылепили губы, вставили фарфоровые зубы, но глаз вернуть не смогли.

Пока он лежал в больнице, парящий между небом и землей и подключенный к хладнокровным приборам, меня пытала строгая комиссия. Что произошло? Почему бочка взорвалась? Да если бы я сам это знал… Спасло лишь то, что люди видели меня во время взрыва совсем в другом месте. Значит, бочка взорвалась не по моей вине. А не доверил ли я свой инструмент неопытному ученику, что и могло стать причиной трагедии? Нет, моя телега с резаком и газовыми баллонами была на виду, на своем обычном месте, я ведь за ней и пошел…

А что было перед тем, как вы, товарищ Николаев, пошли за инструментом?

Я просил Виктора посмотреть, что в тех бочках.

Все ясно.

На всякий случай меня уволили с волчьим билетом. Виктора — тоже. На всякий случай.

В тех бочках когда-то был керосин, но его давно слили и бочки закрыли опять. Пары керосина остались. Виктор открыл одну из бочек и заглянул туда. Ничего не увидел. И затем то ли по недомыслию, то ли по наглой уверенности, что ничего с ним не случится, зажег огонь, поднес его к отверстию и опять заглянул внутрь.

Он сам потом рассказал об этом, когда смог говорить.

Я вовсе не хотел ничего подобного, но случилось именно так.

— А ты знаешь, — сказал Виктор, — мне Будникова нравилась.

Знаю, потому и сказал.

— Я уже лица ее почти не помню, давно не видел, но помню, что нравилась. Вот бы с ней…

— Ну, не все в моих силах, — сказал я.

— А что, — оживился он, — если долго бить на жалость, то в конце концов любая баба отдастся. Ей-богу.

— Давай не будем проверять, — предложил я. — Как-никак школьная знакомая. Стоит ли марать прошлое?

— Как ты не поймешь, — сказал мой друг со вздохом. — У меня сейчас индульгенция на любые грехи. Наказание я уже понес, а преступления совершить не успел. Все ходы теперь — мои!

Мне хотелось сказать ему, что наказания без преступления не бывает, наши органы не ошибаются, да и сам он во всем виноват — зачем играл с огнем, разве непонятно?.. Но я, конечно, промолчал. А он продолжал развивать тему.

— Я теперь не вижу. Но слышать-то могу хорошо! И я слышу, что мир ничуть не изменился после моих страданий. А если б ты знал, как мне было больно. Я думал тогда: кончится эта боль — и все, мир станет совершенным, большего мне не надо, только бы кончилась боль. Наверное, так думает каждый, кому больно. Но вот я немного опомнился, и что же? Оказалось, на мою боль всем было плевать. Врачам, жалевшим наркотиков, начальству, мгновенно уволившему меня без пособия по инвалидности, всем знакомым… Господи, Наташка даже в больницу ко мне не пришла, сука! Я бы сам ее не пустил, прогнал бы, но почему она даже не пришла, как будто между нами совсем ничего не было?! Только ты… ты хоть рядом был… Всем было наплевать на мою боль. И она не прошла. Она вот где-то здесь.

Мой друг постучал себя кулаком по груди.

— И если бы я только знал, кого мне за эту боль благодарить и какая сила сделала так, что я ослеп… я бы не просто уничтожил этого человека. Я бы не оставил о нем и воспоминания. А если это не человек, а бог или дьявол, то я убил бы и их, не сомневайся. Но пока я не знаю, я могу заняться более простыми проблемами. Могу выполнять все свои запретные желания, поскольку у меня есть теперь такое право. Могу сотрудничать с бандитами и брать у них деньги за хранение наркоты, не испытывая угрызений совести. Кто сможет мне сделать хоть что-то, если даже меня и поймают? Ничего даже близко к тому, что я уже испытал. Вот ты помогаешь мне — а почему? Потому что интуитивно признаешь это мое право. Человек, выкинутый из общества, не обязан жить его условностями. Я и не живу ими. Закон у меня теперь один — моя воля!

Я молчал. Хорошо, что он не видит моего лица.

Виктор достал из кармана платок и вытер потный лоб.

— Впрочем, что это я расшумелся. Давай чаю попьем.

— Давай.

И мы пошли на кухню.

За третьей чашкой я рассказал ему про недавно вычитанную в каком-то журнале статью о последних достижениях микроэлектроники. Там обещали скоро сделать миниатюрные видеокамеры, которые можно будет вживлять в нервную систему человека, чтобы они выполняли роль глаз. А он рассказал мне, что вроде бы уже сейчас в Японии делают пересадку глаз, только это, конечно, чертовски дорого, даже его бандитам не по карману, а вот если действительно разработают электронные глаза да поставят их производство на поток, то лет через пять-семь можно будет купить. Он в этом и не сомневался.

— Когда я снова буду видеть, — уверенно произносил он, совершая плавные широкие жесты руками, — я пересмотрю все фильмы за эти потерянные годы. Это вполне реально.

— И очень даже просто, — сказал я.

— Мне сказали, есть такой хороший фильм «Запах женщины»… Только б не было войны, — серьезно сказал он.

— Да, только б не было войны.

— Кстати, как у тебя с работой? Устроился?

— Нет пока.

— Вот что, иди ко мне поводырем. Буду хорошо платить. Больше, чем ты получал на старом месте.

— Подумаю, — обещал я сдержанно.

— Я серьезно. Обязанностей минимум. Это ж лафа. И никаких налогов!

— Подумаю.

Вскоре я попрощался, сказал, что зайду через неделю. Он проводил меня до дверей.

— Слушай, — сказал я, обернувшись на пороге, — а вот ты, когда в больнице лежал… без сознания… видел что-нибудь?

— В смысле? — удивился он. — А-а, понимаю. Успокойся. Нет там ничего. Ничего и никого. Никуда я не летал, не видел свет в конце тоннеля. Темно и холодно. Небеса пусты.

Я медленно повернулся и вышел. Он закрыл за мной дверь. В глазах у меня еще долго стояла его горделивая и жалкая фигура.

Дома меня ждала Юлька — поцеловала, внимательно обсмотрела… Я глубоко вздохнул, освобождаясь от груза сегодняшних неприятностей.

— Ты опять был у него?

— Да.

— Ну и как он?

— Хуже.

Она помогла мне снять пальто.

— Что с работой?

— Пока ничего.

Юлька вздохнула. Я смотрел в сторону. Это такой стыд, что не сказать словами. Как она терпит? Почему?..

— Ваньку в саду в угол поставили.

— За что?

— Влез на дерево.

— Молодец. Не упал?

— Что ты!

— Ну, дважды молодец.

— Давайте ужинать.

— Что там у нас сегодня? — преувеличенно небрежно спросил я.

— Кура.

— С гарниром из Арагвы?

— Для одного ужина многовато будет, — сказала жена.

— А откуда такая роскошь? Мы с тобой получили наследство из Америки?

— Нет, просто приходила мама…

— Ясно.

Еще одно маленькое унижение. Теща принесла курицу для внука. Ладно, переживем и это, съедим курицу все втроем. Пусть это будет нашей общей тайной.

Ночью я спал плохо, видимо, так на меня повлияли сегодняшние разговоры и фильмы. Мне приснилось, что атомная война все-таки произошла, мы остались с моим другом одни на белом свете и бродили по берегу горячего океана. Он смотрел на меня своими новыми блестящими глазами-камерами и говорил: «Мне нужны батарейки для моих глаз. Ищи батарейки, иначе я скоро снова ослепну. Не дай мне опять ослепнуть, ищи батарейки…» И протягивал руку, собираясь положить ее мне на плечо. Я знал, что нельзя дать ему сделать это, иначе я навсегда стану его поводырем…

Резко открыл глаза.

Слава богу, это мне только снилось!

«Господи, только б не было войны! Только б не было!!»

Валька Тимофеев по естественному прозвищу Тимоха к своим сорока годам достиг стабильного материального и общественного положения. У него имелись в наличии собственный домик в пригородном совхозе, жена Зина, державшая Тимоху в кулаке, сын Пашка, учащийся ПТУ, корова Дашка, рыжая с белыми пятнами, поросята, огород, энное количество кур, кошка с собакой, простая работа, не отнимавшая много времени, и крохотная зарплата. Средств на жизнь хватало еле-еле, но хватало, следовательно, все было в порядке, грех жаловаться.

По вечерам, после всех трудов праведных, если силы еще оставались, Тимоха любил мечтать о будущих двадцати или тридцати годах спокойной, размеренной жизни, о внуках, о новых телевизионных передачах, которые можно будет просматривать вместе с женой, удобно устроившись на диване, о праздниках, когда съезжается родня, пьется вино и льются песни…

В один из таких спокойных осенних вечеров (на улице уже задумчиво собирались сумерки, но было еще светло) Тимоха услышал рев автомобильного клаксона. Гудок несся над полями, длинный и требовательный, он прерывался ненадолго, чтобы тут же возобновиться, как будто усталый лось переводил дыхание и снова подавал голос.

— Это откуда? — спросил Тимоха жену, которая тоже внимательно прислушивалась к гудку.

— С дороги, что ли. И чего гудит? Нехорошо как-то. Будто зовет, в самом деле… Включи телевизор, сейчас начнутся «Семейные страсти».

Тимоха включил. Но даже необыкновенные перипетии жизни героев сериала не смогли отвлечь его от гудка, тем более что тот и не думал утихать, а все так же требовательно буравил холодеющий осенний воздух над голыми полями. Тимоха еще некоторое время пытался смотреть телевизор, но понял, что на месте ему не усидеть. Он сердито плюнул и стал собираться, всем своим видом показывая Зинухе, как ему не хочется идти, но вот надо, мало ли там что… Жена прекрасно знала: ее благоверный умирает от любопытства и готов бежать хоть босиком, чтоб не терять времени на возню с обувью. Ладно, пусть сходит, решила она. Надо ведь узнать, мало ли…

— Смотри, не влопайся там ни во что! — предупредила она его грозно.

— Во что влопываться-то, Зин? — удивился Тимоха. — Я туда и обратно, пять минут…

— Знаю я твои пять минут, — рыкнула Зина больше для порядку, потому что Тимоха ее действительно был мужик хоть и не образцовый, но спокойственный, голову на плечах имел. Она вновь уставилась в телевизор. Хлопнула входная дверь, потом калитка на улице. В окно Зина увидела, как ее муж покрутил головой с высоко задранным носом, пытаясь определить, откуда точно идет звук, а потом уверенно, словно собака, взявшая след, припустил в сторону зерносушилки.

Еще по пути туда Тимоха сообразил, где именно находится источник возмущения. Дорога к зерносушилке делилась, словно река, на два рукава, и один из них вел к ближайшему леску, но, не добежав до него, вилял в сторону и вскоре опять сливался с близнецом. Этот кусок дороги селянами почти не использовался, он медленно разрушался сам собой от весенних паводков и летних дождей, но пока еще по нему можно было проехать. Правда, в одном месте надо было быть начеку: сразу за крутым поворотом неожиданно под колеса машин словно бы подстилалась огромная глубокая лужа, почти болото, и если кто втюхивался в самую ее середину, без буксира выбраться уже не мог.

Лужа эта существовала здесь давно. Тимоха помнил ее лет пятнадцать, с тех пор как поселился здесь, переехав из города. За это время сменилось три председателя колхоза, и каждый, вступая в должность, обещал одним из первых дел засыпать проклятую болотину, но ни у кого из них так руки и не дошли, хотя делов-то было всего ничего: привезти пяток машин грунта и щебня, и проблема решалась навеки.

Наверное, решил Тимоха, какой-нибудь ротозей сидит там сейчас и проклинает все на свете. На ночь глядя застрять в безлюдном месте, где и не ездит никто, — не позавидуешь.

И точно. Длинная черная машина увязла брюхом в жидкой грязи. Сидела она хорошо, тут даже и нечего было надеяться выбраться самому. На багажнике машины Тимоха разглядел эмблему «Мерседеса». Немного посомневался, стоит ли вообще подходить. Вдруг это бандиты или еще кто, ну их к богу в рай, пусть сами пыхтят. Однако за рулем сидел мужик обыкновенного вида, чуть постарше Тимохи. Костюм, очки в тонкой оправе, бородка. На бандита он похож не был, но, по всей видимости, мог здесь бибикать хоть целую ночь и не дать спать всей округе. Решив, что опасности нет, Тимоха неторопливо зашагал к иномарке.

Мужик увидел его, приветливо помахал рукой из окошка.

— Здорово въехали, товарищ, по самые помидоры! — бодро сказал Тимоха вместо приветствия.

— Это вы очень точно подметили, молодой человек, — сказал мужик ласково. — Вот прямо не знаю, что и делать…

— Помощь требуется? — утвердительно спросил Тимоха, обходя машину кругом по берегу лужи.

— Ой как требуется. Вы не поможете ли? Я в долгу не останусь, заплачу моментально.

— Да ни к чему, — отмахнулся Тимоха. — А вот… скажите… это у вас какой «Мерседес»?

— Шестисотый, — ответил мужик терпеливо. — Но сейчас он, конечно, не производит должного впечатления. Думаю, уже начал потихоньку ржаветь.

— Шестисотый, — с уважением повторил Тимоха, и, не удержавшись, спросил: — И как это вы так на нем ездите?

— Как? — удивился мужик. — Да как все.

И он для наглядности покрутил в воздухе руками, изображая руль, хотя настоящий руль был прямо перед ним. Но насколько туп вопрос, настолько нелеп и ответ.

— Или, может быть, вас интересует, как часто в меня врезаются горбато-ушастые «Запорожцы»? Могу успокоить: до сих пор ни единого случая. Ни единого. Иногда даже хочется, чтобы… но они почему-то все проезжают мимо.

Тимоха засмеялся:

— Ну вот, считайте, сподобились… Да я просто никогда раньше «шестисотого» не видел. Только слышал, читал… Вот думал иногда, кто же на таких ездит — уж больно дорогая машина-то. Не дай бог разобьешь — всю жизнь не расплатиться.

Теперь засмеялся мужик.

— Понимаю, — сказал он все так же ласково и терпеливо, — понимаю. Я тоже никак не думал, что меня занесет сюда, в лужу, в самый неподходящий момент. Дай, думаю, сверну к лесу, шишек наберу, детство вспомню. Опять-таки поля, простор, осень в русской деревне… Романтики захотелось, тонкости чувств. Вот и попался. Заманила мать-Россия, да кинула. Здесь, представьте, даже мобильный телефон не работает, какая-то теневая зона, не могу вызвать помощь…

— Вот ведь как! — с восторгом сказал Тимоха. — Вам ведь теперь без трактора не выбраться! А поздно уже, где теперь трактор найдешь? Вы бы лучше переночевали в деревне, а завтра с утра мы вашу машинку враз вытащим.

Мужик подумал, подумал… Хотел было вылезать из салона, открыл дверцу, занес ногу в дорогом сверкающем ботинке над жидкой грязью, но быстро убрал ее назад.

— Спать я могу и здесь, оружие у меня имеется, — объяснил он. — А оставлять машину не хочется. Знаете что, молодой человек, а может, вы все-таки найдете мне трактор? Я заплачу моментально, сколько скажете.

Тимоха еще раз оглядел автомобиль, почесал в затылке.

— Ждите здесь, никуда не уезжайте. Я пойду, попробую что-нибудь найти. Если получится — ваша удача, а нет — значит, нет.

— Я никуда не уеду, — клятвенно пообещал мужик. — Но вы уж постарайтесь там, скажите, что все останутся довольны.

— Ладно, — сказал Тимоха. — Постараюсь.

— Вот спасибо.

Тимоха быстро пошел назад, к деревне. Пройдя двадцать шагов, обернулся. Мужик, лениво развалившись, сидел за рулем и прикуривал сигарету. Одна его рука рассеянно свешивалась за окно, пальцы ловко выстукивали по полированному металлу какой-то легкий мотивчик. Увидев, что Тимоха смотрит на него, мужик махнул ему рукой: давай действуй, чего встал? Время, время!

И Тимоха побежал.

Трактор он рассчитывал добыть у Сереги Захарова. Серега, чтобы зря не гонять в совхозный гараж, часто оставлял «Беларусь» на ночевку под своими окнами. Да и мало ли, трактор в хозяйстве всегда пригодится. За водкой съездить или там подшабашить… Если он и сегодня поленился отогнать своего железного коня в стойло, то все в ажуре.

На подходе к дому Захаровых Тимоха немного притормозил, отдышался. Все-таки пару километров отмахал без остановки. И, судя по всему, не зря. Звук работающего двигателя обрадовал его, как неожиданный подарок. Отлично, садись и поезжай, через десять минут они будут на месте. А было уже почти темно и почти холодно. Надо быстрее вытаскивать мужика да двигать по домам.

В кабине голенастого, надрывающегося движком «Беларуся» никого не было. В окнах Захаровых горел свет. Тимоха постучал ногтем в стекло, и почти тотчас же, откинув занавеску, появилась жена Сереги. Кивком головы спросила: чего тебе?

— Серегу позови! — крикнул Тимоха женщине.

Она отрицательно покачала головой и щелкнула себя по горлу. Так, ясно.

— Я возьму трактор на полчаса! — крикнул Тимоха, стараясь переорать двигатель. — Верну на место, в целости и сохранности!

Женщина махнула рукой: бери. Тимоху здесь знали не первый день. До сих пор он никого не подводил.

Тимоха влез в кабину и весело погнал по дороге трактор, который явно обрадовался подвернувшейся работенке. Ему давно уже надоело переводить топливо вхолостую. Хозяин не глушил двигатель, потому что аккумулятор был плохой, старый, и иногда «Беларусь» жег солярку целыми ночами, так и не перевезя ни килограмма груза и не вспахав борозды.

Тимоха гнал трактор и зачем-то вспоминал историю своего переселения из города в эти тихие места.

Все началось после армии. Он только-только женился, уже в планах был ребенок, и тут грянула перестройка. По телевизору стали беспрерывно показывать какие-то странные рожи, рожи вещали о будущих плохих временах, но это было понятно и так. Раз уж допустили таких на телевидение, пиши пропало. При взгляде на ораторов Тимоху мутило. Кого-то из них ему хотелось побить, кого-то отправить на лесоповал, а других — просто утопить в нужнике.

Тимоха быстро сообразил, что жизнь в городе в смутные времена опасна. Вырубят тебе электричество, газ, не подвезут продовольствие в магазины — и все. Хоть людоедством занимайся. А смуту впереди он чувствовал аж хребтом. Появились какие-то неформалы, молодежь сбивалась в банды. На южных окраинах вдруг ни с того ни с сего возникли националисты, о которых не слыхивали со времен Гражданской войны. В общем, кому как, а Тимохе было ясно, что страна носит в своем чреве споры какой-то опасной болезни, и неизвестно, сможет ли выздороветь. Поэтому Тимоха серьезно поговорил со своей молодой женой и обрисовал ей перспективы деревенской жизни. Молоко свое, мясо свое, сурово говорил он, загибая пальцы. На всякий случай выкопаем колодец. Если нет печи — сложим. Скоро будет ребенок, о нем надо думать. Хозяйство, огород нам поможет. Обнесем дом стеной, чтоб никто не лез, посадим на цепь собаку. Купим ружье. И так будем жить. А если кто сунется… Тут Валентин сжимал кулаки и тяжело вздыхал. Что там снаружи — наплевать, говорил он потом, успокоившись. Каждый сам пусть о себе думает.

Сначала Зина спорила. Она не понимала беспокойство мужа. Наступающие перемены в стране казались ей несомненным подарком судьбы. Можно слушать музыку, читать книги и смотреть фильмы, о которых раньше и не мечтали. Да и как это может быть, чтобы электричество отключили? Такого просто не бывает. Но всегда ласковый и покладистый Тимоха тут вдруг проявил упрямство, сумел переспорить жену. И они поменяли городскую квартиру на хороший частный дом с большой русской печью. Его бывший хозяин считал сделку для себя чрезвычайно удачной и думал, что Валентин просто дурак, если уезжает из удобного города в захолустье. Тимоха проводил его с улыбкой. Можно сказать, остались друг другом довольны.

Родившийся в городе с душой селянина, Тимоха устремился туда, где чувствовал себя лучше всего. Впрочем, он, видимо, так и не стал стопроцентно своим здесь и город забыть все же не мог. Перенял кое-какие местные манеры, словечки, ходил в телогрейке и кирзовых сапогах, а в голове у него зачастую было совсем другое…

Время показало, что Тимоха был полностью прав. Даже Зина в конце концов это признала. Она быстро привыкла к деревенской жизни, хотя иногда для порядку скучала о прошлых временах, когда можно было ничего не делать, а только лежать на диване и думать, на что убить свободный вечер. Сейчас забот у нее был полон рот, но она видела в этих заботах простой необходимый смысл и уже, пожалуй, ни за что бы не согласилась поменяться обратно.

Как и планировал, Тимоха был на месте через десять минут.

Стемнело, сквозь пустоту неба проклюнулись звезды. Иномарка, освещенная изнутри мягким желтоватым светом, была до странности уместна здесь, в болоте. Словно всплыла фантастическая подводная лодка, осмотрелась, прощупала чужое пространство радаром и приготовилась к обратному пути.

Мужик открыл дверь и наполовину высунулся, приветственно размахивая руками. Вот удача, вот повезло. И так быстро! Он готов был аплодировать.

Тимоха остановил трактор у лужи, легко выпрыгнул из кабины. Зачем-то отряхнул пыль со штанов. Улыбнулся. Чувствовал себя вроде как актером на театральной сцене.

— Вот, как обещал. Добыл. Сейчас зацепим — и всего делов!

— Спасибо, дорогой товарищ! Вот не знаю, как вас звать-величать…

— Тимо… феев, Валентин, — сказал Тимоха, слегка запнувшись.

— Просто выручили вы меня, Валентин! Сколько бы я тут без вас еще куковал…

— Да ничего страшного, все нормально, — улыбался Тимоха. Он был очень доволен и даже рад, что все так благополучно обернулось. — За что цеплять-то вашу игрушку?

— Там сзади, внизу должно быть…

Вероятно, мужик и не знал толком, что там должно быть сзади внизу, потому что впервые эту великолепную машину приходилось тащить из грязи. Он все порывался вылезти из салона, делал вид, что вот сейчас схватит трос голыми руками и это самое… но почему-то не вылезал. Не хотел. Тимоха это прекрасно видел, и мужик видел, что он видит, и оба беззлобно и как-то хорошо посмеивались, так что Тимоха даже с удовольствием полез в грязь — уж если что-то начал делать, доведи это сам до конца. Да и жалко ему было обуви мужика, ну а его-то убойным говнодавам сорок пятого калибра, знал он, ничего не сделается.

Конечно, можно стать в позу, подождать на бережку, пока заезжий богатей будет неумело возиться с ржавым тросом и колоть о него руки… но зачем? Ненависти к богатым вообще, а тем более именно к этому он не испытывал. Этот ему ничего плохого не сделал. А ненавидеть кого-то — значит медленно убивать себя. В конце концов, для всех лучше будет, если «мерс» как можно быстрее уедет отсюда.

Так что очень скоро иномарка задом выползла из болота и, жалкая, униженная, грязная, застыла на месте. Она готова была сорваться по первому слову хозяина и бежать прочь, туда, где никто не видел ее позора. Да и мойка ей была совершенно необходима. А приобретя прежний лоск, она будет рассказывать в гаражах и на подземных стоянках сверкающим надраенным соседям: «Да знаете ли вы, что такое настоящая-то Россия? Вот со мной однажды был случай…»

Мужик деловито выскочил, словно чертик из табакерки. Деньги у него уж были в руке, заготовлены. Быстрее, быстрее… прочь отсюда. Но еще нужно соблюсти хоть какую-то видимость приличия, благодарности.

— Э-э… вот, возьмите. Надеюсь, используете с умом. Спасибо, Валентин. Слава богу, еще попадаются такие люди, как вы. А то нам приходилось бы совсем трудно.

— Да чего там, — говорил Тимоха стеснительно. Он стоял как перед начальством, по стойке «смирно», и всем корпусом уклонялся от денег, которые мужик ему пытался всучить. После нескольких попыток мужику удалось запихать купюры в нагрудный карман Тимохи.

И сразу, видно было, почувствовал он себя лучше. Заплатил — значит, как бы купил чужое время и труд, стал их хозяином. Даже отчасти хозяином человека, потратившего время и сделавшего работу. В полутьме очки его бешено блеснули. И, наверное, неожиданно для самого себя стал очкастый чего-то заговаривать с Тимохой совсем другим тоном, другим языком, каким следовало, по его понятиям, говорить с простым человеком, много ниже.

— Один живешь-то, Валя? Хозяйка-то, баба есть?

Тимоха забеспокоился. Чего тебе надо? Ехал бы лучше…

— Есть хозяйка. Дома ждет.

— Как зовут? — подмигнул мужик, кривовато улыбаясь.

— Жену-то? А Ленка. Елена, стало быть, — бодро соврал Тимоха, подстраиваясь, и даже не покраснел. Соврать сейчас в очки прямо этому жуку было Тимохе не противно.

— Красивая?

— Ну!..

— Любишь?

— А то как же, — Тимоха едва удержался, чтобы не добавить язвительное «Ваше благородие», но нельзя было — пусть уж дурачок наиграется, скорее отстанет.

— И часто?

Тимоха усмехнулся, глядя себе под ноги.

В принципе, почти ночь, кругом никого… Он оглянулся по сторонам. Можно трактором затолкать машину обратно в болото. Никто ничего не узнает. Ну, пропал человек за городом. Случается.

Мужик вдруг что-то понял, прочитал в полутьме в глазах Тимохи, или в движениях его на секунду показалось нечто настоящее, грозное. Как-то сразу подобрал мужичок нависшее через брючный ремень пузцо, отшатнулся поближе к своей черной подводной лодке. Ему стало очевидно, что вот прямо здесь он может и остаться навеки, и никакие деньги не спасут, нет у них сейчас ни капли силы. Неловко переступил с ноги на ногу, промычал:

— Н-ну…

— До свидания, — смущенно приказал Тимоха.

Мужик все же быстро-быстро похлопал его по плечу (отважился), словно пыль сбивал, кинулся за руль и укатил, напоследок издав еще один долгий гудок. Тимоха поднял ему вслед руку, а другую упер в бок. Немного постоял, посмотрел, как огни машины исчезают за поворотом.

Ну что, пора домой. Отогнать трактор — и под бок к Зинаиде. Ждет давно, ей ведь тоже интересно. Рассказать — не поверит.

Деньги вот только были незаработанные, чужие — одно плохо. За помощь денег вообще не берут. С другой стороны, у этого гуся пшена не убавится. А Тимохе сейчас копейка ой как была нужна, позарез. Так что ладно, чего уж. Да ведь этот чуть не силой впихнул. Еще обиделся бы, пожалуй… Тимоха немного хитрил сам с собой. Ну да ладно. Сделано — сделано.

Через полчаса, грязный, усталый и страшно довольный, он был дома. Жена встретила его в сенях, кутаясь в платок.

— Ну что, что там было-то?.. О-о, да ты весь увозился, нехристь! Марш мыться, потом расскажешь.

И еще минут через двадцать Валентин, умытый, с расчесанными волосами, сидел на кухне, обжигаясь, прихлебывал из граненого стакана чай и торопливо повествовал супруге о недавних приключениях.

— Я ему говорю: пойдем в деревню, переночуешь по-людски. А он: нет, машину не брошу. Хотел я уж плюнуть, черт с ним, думаю, да пожалел.

— Ну и дурак, — сказала Зинаида. — Что он тебе — брат, сват? Вот такие-то всю жизнь на нас, глупых, и ездят, да знай себе погоняют. У них денежки в кармане, у нас суп со слезами.

— Да ладно, — сказал Тимоха. — Тоже ведь человек. Потом, он мне даже заплатил…

— Сколько? — оживилась супруга.

— Да не знаю. Я еще и не смотрел, вон там в кармане… Как украл я эти деньги, что ли.

— Не дури. Ты работал? Работал. Значит, деньги честные. А ну, посмотрим, сколько он тебе отвалил от своих-то щедрот.

Зинаида обшарила Тимохин пиджак, вытащила купюры и поднесла их поближе к свету. Надолго замолчала. Тимоха уж решил, что мужик ему дал совсем мало или бумаги простой подсунул. Но тут супруга произнесла чужим голосом:

— Валь…

— Ну?

— Смотри-ка, чем он с тобой расплатился.

И Зина положила на стол перед Тимохой четыре одинаковые зеленые бумажки. На каждой из них был портрет какого-то неизвестного деятеля, цифра «50» и надписи на иностранном языке.

— Это чего? — спросил Тимоха, подняв голову и близоруко щурясь на жену. — Доллары, что ли?

— Доллары, — эхом повторила Зинаида и быстро, со страхом глянула в окошко. — Валюта.

— Двести долларов? — не поверил Валентин. — За что?

— Надо спрятать. Если настоящие… это ж сколько же в рублях-то?.. С ума сойти. Валь, а он не это… не псих какой-нибудь? Еще вернется сейчас, скажет: украли. Чего делать-то будем?

— Да не похож он на психа. Деньги заранее отсчитал, еще в машине, а у него там светло, — оторопело припоминал Тимоха. — Используй, говорит, с умом. Он ведь не знает, где я живу, в каком доме!.. Ну, надо пока оставить, пусть лежат, если вернется — отдадим…

— Пусть лежат, — согласилась Зина. — Ну их к черту. Не было никогда — и не надо…

— Для него это, конечно, не сумма, — рассуждал Валентин уже ночью, в постели, обнимая круглые плечи Зинаиды. В комнате было тепло. Печка у Тимофеевых отменная, если хорошо ее протопить, греет до самого утра. — Его только машина стоит, может, полмиллиона. И все такое. По нему видно: состоятельный товарищ. Так что двести баксов для него ерунда.

— Может, удивить тебя хотел.

— Может, и хотел. Да мне-то что. Плевал я…

— Ну, так уж и плевал. Тебе столько в колхозе за год не заработать.

— Колхоз, — усмехнулся Тимоха. — Он бы в колхозе столько и за два не заработал. Вся-то разница между нами, что он сидит, бумажки подписывает, а я на земле работаю, своими руками.

— Вот-вот. Он умный, а ты…

— Еще умнее. Хватит, не заводи ты свою старую песню, я подпевать не стану.

— Ладно. Давай спать уже…

— Интересно, где их продать-то можно, доллары-то? — не утерпел Валентин чуть позже и толкнул храпящую жену в бок. — Говорю, где доллары-то можно продать?

Сам того не желая, играя какую-то игру, он делал ударение в слове «доллары» на «а», коверкал название, отсекал от себя эту чужую и опасную вещь.

— В банке, — сказала Зина. — Или в обменном пункте. А то — с рук. Так дороже. В прошлом году Ольга Курицева меняла…

— А у нее-то откуда? — удивился Тимоха.

— Комнату в городе продали, братнино наследство. Трактор купили.

— А-а…

— Спи, тебе вставать рано.

— Ладно. Сплю.

Чужие деньги пролежали у них всю зиму. Никто за ними не приехал. И постепенно Тимоха привык к мысли, что деньги эти уже не такие и чужие. Он завел привычку интересоваться у всех подряд, какой нынче курс доллара, и рассуждал на людях, выгодно или невыгодно продавать или покупать нынче валюту. «Прямо и не знаю, что делать-то, — говорил он, допустим, Сереге Захарову, когда они вместе пили пиво в забегаловке. Валентин счел себя обязанным проставиться, поскольку заработал деньги при помощи Серегиного трактора. Тимоха делал печальное лицо, обремененный тяжкими заботами о капитале: — Продавать уже или нет? А вдруг завтра, как в девяносто восьмом, р-раз — и все?

— Все может быть, — подтверждал Серега, оснащая край пивной кружки доброй щепотью соли. — Им там, — он тыкал пальцем вверх, — доверять нельзя, ептырь. Они себе на пятьдесят лет вперед нахапали, а мы им до лампочки. Есть у тебя деньги, нет ли, все равно. Вот возьмут и объявят завтра, что за валюту будут расстреливать, как раньше. И куда ж ты денешься с подводной-то лодки?

Тимоха бледнел: а что, с них станется! Черт, может, выбросить или закопать где-нибудь проклятые буржуйские дензнаки? Жалко. Пашка вот-вот заканчивает ПТУ, надо как-то отметить, что-то купить, и вообще… не быть лопухом. Реализовывать потенциал.

Наверное, тогда он и решил твердо: пора продавать. Курс не курс, растет там или падает, а поменять на рубли и тут же в магазин. Приобрести магнитофон для Пашки да пальто для Зинки. И нечего больше рассуждать. Ведь на всю жизнь этих несчастных долларов не хватит.

Да и заметил он, что люди стали как-то отдаляться от них с Зиной, когда узнали о привалившем счастье. Сначала Тимофеевы рассказывать никому не хотели, но как-то так само уж получилось, что через два дня после происшествия о нем знали все, а через неделю это была старая новость. Теперь Тимофеевых считали капиталистами, но это ладно, в конце концов, у каждого в жизни бывает момент, когда он вдруг становится обладателем хотя бы небольшой суммы, которой могут позавидовать окружающие. Деньги, как знали все, были не заработанные, а дурные, свалившиеся ниоткуда без видимых причин. Это несправедливо. Потому что вокруг много людей не менее достойных… И даже Серега Захаров, пивший пиво за Тимохин счет, потребовал себе дополнительно бутылку водки. Тимоха не спорил. Он уже устал говорить людям: чего же вы сидели по домам, шли бы, когда гудок гудел, или лень было мерзнуть да с трактором возиться? Конечно, никого такие объяснения не удовлетворяли, ибо не в пустых словах тут дело, а в зеленых долларах, а они были в кармане у Тимохи…

И вот он поехал в город. Давно там не был, почти десять лет. Волновался страшно, так что Зинка его даже успокаивала накануне, давала пить валерьянку. Хотя чего волноваться-то, место не чужое, родился, вырос там…

Ранним утром он дождался рейсового автобуса, влез в салон, пыхтя от страха, сжимая в кармане куртки четыре пропотевших насквозь купюры, и почти всю дорогу с подозрением поглядывал на случайных своих соседей — кто из них следит, умышляет недоброе? Ему казалось, что каждый встречный знает о деньгах, о той огромной сумме, что почти беззащитная лежит в его кармане. Ведь человеку много ли надо — два раза дай ему по голове, и он уже не встанет…

Город вроде бы остался прежним, перемен внешне было немного: настроили, правда, новых зданий, да стало почище, а в остальном все то же, узнать можно. Валентин прошелся по центру, как на экскурсии, приглядываясь к вывескам банков, густо усеявших лучшие улицы, к курсам валют, выбирая, где побольше, но решил не торопиться (время терпит), промерил сначала своими тяжелыми ботинками волжскую набережную насквозь. Здесь было, конечно, очень красиво, но люди жили совсем другие, равнодушные к его делам и заботам, занятые собой и чем-то таким, за что Валентин не дал бы и копейки.

По набережной стайками гуляли молодые беззаботные девчонки — одна мороженое ела, другая пила сок, а третья совершенно безбоязненно тянула пиво. Одеты все как с иголочки, сплошная красота. Валентин с тайной грустью посматривал на них исподлобья: да, жаль, не довелось в свое время попробовать студенческой жизни. А ведь многое, наверно, потерял…

Перед армией он хотел поступать, но его знания не вызвали энтузиазма у комиссии. И его забрили на два года, а потом все завертелось со страшной скоростью: Зинка, ее беременность, спешная свадьба, переезд, хозяйство, ребенок… Как будто вчера все было, вот вроде только рукой махнул, а ведь сколько лет прошло, с ума сойти. Старик уже, почти старик, и нечего на девок пялиться. «Женою юности твоей утешайся, ибо зачем тебе другие». Все, иди деньги менять, да в магазин, нечего зря душу травить. Домой приедешь — полегчает.

Он решил продать доллары в государственном Сбербанке. Там хоть и курс ниже был, но зато и гарантия, что не обманут, не обсчитают и вообще выдадут взамен чужих денег настоящие, свои.

У входа в банк его встретили двое улыбчивых юношей в приличных костюмах.

— Мужчина! Вы не валюту сдавать?..

— Нет, — хмуро буркнул Валентин, протискиваясь мимо них в дверь. — Я за квартиру платить.

— Здесь коммунальные платежи не принимают. А мы, если у вас доллары, купим дороже на двадцать копеек, в банке курс очень низкий, подумайте…

И откуда они узнали, черти, на лице у меня написано, что ли? Потея от волнения, постепенно успокаиваясь, Тимоха решал, что делать дальше. Курс действительно низкий, разница будет… сорок рублей. Ого! Совсем не лишние ему рублики! А тут еще очередь в обменник не движется, как специально, да паспорт спрашивают. Валентин, хоть и был с документами, как-то без особой радости выяснил для себя, что родное государство хочет знать о каждом своем гражданине, который меняет валюту.

Это не улучшило его настроение. Он постоял-постоял, не понимая ни слова, пробежал глазами развешанные по стенам банковские документы, подумал-подумал… Черт с ним, пойду к этим ребятам, с виду они вроде ничего, авось не обманут. Уж они-то паспорт предъявить не попросят. Только надо держать ухо востро. Деньги — из рук в руки, пересчитать сразу же и все такое. Знаем мы эти дела, нас не проведешь…

Он вышел на улицу, и один из юношей с дружеской улыбкой мгновенно прилип к нему.

— Ну как, надумали? У нас все по-честному, без обмана, деньги при себе, — юноша небрежно вытащил пачку пятисотрублевок и помахал ею, словно веером, перед лицом Тимохи.

— Надумал, — сказал Тимоха, красный от натуги и стыда. — Только слушай, парень, если у тебя в кармане такие деньжищи, зачем ты тут на улице мерзнешь? Купил бы какой-нибудь магазин, что ли, да и работал…

— Курочка по зернышку клюет, — усмехнулся тот. — Может, и куплю потом. Но для этого пока нужно вот здесь стоять, мерзнуть. Зарабатывать стартовый капитал… Кстати, как у вас с капиталом, сколько будем менять?

— Это… двести, — сказал через силу Тимоха. И сказав это, раскрывшись перед незнакомыми людьми, вдруг почувствовал облегчение. — Двести баксов, значит. Валюта. Такие вот дела.

— Какими купюрами?

— По пятьдесят, — лихо ответил Валентин — так, словно бывал здесь каждый день, дело привычное. — Четыре штуки всего.

— Понятно, что четыре, — успокоили его. — Можно взглянуть?

— Можно, только…

— Сразу же отдам назад, не волнуйтесь! Просто нужно же мне убедиться, что деньги у вас действительно есть и что они настоящие.

— Ну… смотри, — сказал Тимоха, протягивая одну купюру и не выпуская ее из рук.

Юноша попытался ощупать купюру, но это у него не получилось, он даже сконфузился от такой неудачи и еще от того, что человек ему, такому прямо насквозь честному, почему-то не доверяет.

— Да я не съем, — сказал он, — никуда ваш полтинничек не денется.

Тимоха задумался, отвлекся на секунду внутрь себя, а юноша в это время как-то очень ловко вынул деньги из ослабевших Тимохиных пальцев. Предъявил купюру хозяину: вот, ничего с ней не произошло — и стал ощупывать, сворачивать, мять и скрести на ней краску, да так рьяно, что Тимоха перепугался. Поцарапает еще, стервец, кто ее потом возьмет?

— Следующую, — потребовал вдруг юноша очень недовольным тоном, и брови его сурово сдвинулись.

«Чего это он? — испугался Тимоха. — Неужто фальшивая? Обманул банкир, всучил дрянь, а я сколько нервов-то потратил!» Без слов он протянул следующую купюру, и ее постигла та же участь — юноша начал сворачивать ее и скрести. И две другие, впрочем, тоже.

— Это что, у вас все такие? — презрительно спросил юноша, рассмотрев последнюю купюру.

— А какие такие? — спросил Тимоха с виду храбро, но дрожа всем ливером.

— Девяносто четвертого года. Вот, смотрите сами, — и сунул сложенные купюры под нос Тимохе.

Тимоха слепо склонился над зелеными бумажками и попытался рассмотреть дату их выпуска, но ничего не увидел, потому что не знал, где смотреть.

— А что тебе не нравится-то? Если даже и девяносто четвертого — что они, не ходячие? В Америке, говорят, деньги чуть не по сто лет действительны.

— Так то в Америке, а мы с тобой в России живем, — пренебрежительно заметил юноша, эмоционально махнув рукой с деньгами и неожиданно переходя с Тимохой на «ты». — Здесь ценятся новые, с иголочки, а не такие пиленые, как ты принес. Ну да ладно, возьму, на десять копеек дороже, чем в банке.

— Говорил же — двадцать!

— Говорил. Я думал — новые…

— Знаешь что, паренек, давай-ка сюда мои денежки, и я пошел. А ты жди другого дурака, — заявил Тимоха, выхватил свернутые в трубочку купюры из рук юноши и пихнул в карман. — Нашелся тут… стоит в костюме… рылом торгует…

В гневе он пошел со ступеней банка вниз широкими шагами — честный человек, которого пытались обмануть какие-то гады, но он отстоял свое достоинство. Юноши быстро спустились следом за ним, сели в поджидавшую их легковушку и резво отбыли в неизвестном направлении.

«Сволочи! — думал Тимоха, шагая вдоль по улице и сжимая в карманах кулаки. — Вам бы лопату в руки!.. Курочка по зернышку клюет… Небось и не видел никогда живой курицы-то… остолоп очкастый! Стартовый капитал, понимаешь… я бы тебе так стартанул!»

Внезапно какой-то человек с фотокамерой крикнул ему:

— Стоп-стоп! Замерли, замерли!.. вот так… так.

Тимоха послушно замер с приподнятой ногой, боясь поставить ее на землю, словно вокруг было минное поле.

— Какая экспрессия! — восхитился фотограф, сделал несколько снимков и побежал в сторону, крича на ходу: — Спасибо! Спасибо огромное!

Тимоха простоял так еще несколько секунд, а потом плюнул и чертыхнулся. Вот, не хватало еще в газеты попасть! Простота деревенская!

Вывески банков сменяли одна другую. Надо было что-то делать. Он зашел в «Сельскохозяйственный банк» — название показалось надежным, близким. Может, здесь возьмут доллары без паспорта. И у окошка обменного пункта, как хорошо, никого не было.

— Вы мне не поможете, я паспорт дома оставил, а вот нужно срочно валюту обменять, — обратился Валентин к даме, сидевшей за бронированным стеклом.

Дама слегка кивнула, полуприкрыв глаза. Вот удача-то! Тимоха обрадовался. И плевать на курс, тут уж не до курсов…

— Какую сумму хотите обменять?

— Двести долларов! — почти весело крикнул Тимоха в железный ящик, выдвинутый дамой. — И всего делов!

Он залихватски кинул в ящик скатанные доллары, дама потянула их к себе, вытащила и развернула.

— Сегодня небольшую сумму меняю, — деловито говорил Тимоха, стараясь как-то развлекать даму, чтобы она не передумала. — Обычно-то у меня больше…

Дама показала Тимохе жестом, что она все равно ничего не слышит, и внимательнейшим образом начала изучать деньги.

— Чего на них смотреть-то, или первый раз видите, — устало улыбался Тимоха, купец первой гильдии. — Бумажки — они бумажки и есть. Дрянь, в общем…

— Мужчина, вы сколько мне дали? Ничего не перепутали? — спросила дама через микрофон железным голосом. — Смотрите внимательно.

И она показала ему четыре развернутых бумажки, на каждой из которых стояла цифра «1».

— Ваши?

— Мои?.. — Тимоха ничего не понимал. — Это что же такое-то, а? А где деньги?

— Не знаю. Я вижу перед собой четыре доллара США, и только. Если желаете, могу обменять их на рубли.

Тимоха выслушал ее с по-детски приоткрытым ртом. В его памяти проплыло лицо вежливого юноши, взмах руки с зажатыми в ней купюрами и то, как быстро эти ребятки уехали на машине сразу после «неудавшейся» сделки с Тимохой. Для кого-то, конечно, неудавшейся… Осознав все это, Валентин как будто получил внезапный сильный удар в лоб.

Он сжал руками голову и даже чуть присел, покачиваясь из стороны в сторону. «У-у-у… м-м-м… у-у-у… м-м-м…» — неслось из него мучительное бессловесное ругательство и проклятье. Да, то, чего боялся, то и случилось. Нет больше денег. Прощайте, пальто и магнитофон! Да не столько жаль было ему потерянных денег и некупленных вещей, как стыдно перед собой и людьми, что оказался таким простаком, лохом, что его так элементарно обвели вокруг пальца, кинули деревенщину! О-о, сволочи! И еще тетка эта в бронированном окне, свидетельница позора — конечно, обо всем уже догадалась, у них такие дела, может, каждый день здесь творятся.

Надо было сдержаться, да уж больно неожиданно это все на него рухнуло — ведь есть же на земле такие сволочи, и как она их только носит, а?!

— Меняйте! — приказал Тимоха, играя желваками. Он более-менее взял себя в руки. Все, все. Было, да сплыло, теперь не вернешь. Чужие деньги к чужим людям и ушли. Еще заплачь перед этой бабой — стыд потом на всю жизнь. Надо хотя бы эти четыре бумажки превратить во что-то полезное, жене цветов купить или шампанского привезти да весело отметить такое безобразие. Шампанского сто лет не пил… Зинка ему, конечно, ничего не скажет (а может, и скажет, а может, и клок волос вырвет, если не в настроении — но потом все равно успокоится и простит). Забыть, забыть поскорее всю эту чушь и наваждение. Домой, домой, прочь отсюда!

Он сгреб из ящика небольшую стопку десяток вместе с мелочью и торопливо ушел, роняя монеты и не обращая на это внимания, и вслед ему подпрыгивало серебро и медь, словно хватая за брюки в безуспешной попытке удержать.

На улице Тимоха вдохнул всей грудью холодный прозрачный воздух. Немного полегчало. Слава богу, что все кончилось. Нет, но какие гады, а, какие гады… Он знал, что случившееся еще долго будет преследовать его, не давать спокойно жить. Может, месяц, а может, и больше он будет мучить себя, пока боль не притупится. В конце концов, через год он будет вспоминать об этом со смехом. Так что лучше уже сейчас представить себе, что прошел год, и не рвать понапрасну нервы.

И еще он знал точно, что этим вежливым юношам их дела с рук не сойдут, и в конце концов будет им в десять раз хуже, чем ему сейчас — уж Бог-то не фраер.

Так, куда же теперь? Что делать с оставшимися деньгами?

И тут он услышал знакомый голос:

— Тимофеев! Валентин! Какими судьбами? Что невесел, что головушку повесил?

Почему-то Тимоха даже не удивился очкастому банкиру за штурвалом все той же черной подводной лодки. Совпадения никогда не бывают случайными, и Тимоха понял, что все произошедшее было давно придумано и осуществлено мудрым распорядителем судеб. Странно, он даже обрадовался очкастому, словно это был его родной брат. Вот уж чего от себя не ожидал!

— О! Здравствуйте! — крикнул он весело, подходя к машине и ласково поглаживая ее по гладкому боку, как знакомую лошадь. — А я вот из банка…

— Вижу, вижу, — говорил очкастый, выбираясь из-за руля. Он ласково оглядел Тимоху (тоже почему-то был рад), и вдруг они оба непроизвольно шагнули навстречу и то ли в шутку, то ли всерьез обнялись и даже легонько охлопали спины друг друга. Тимоха мгновенно забыл про все свои беды.

— Ну что, — сказал он радостно, — хорошо бы по пивку… раз уж такое дело. Угощаю. Я сегодня богатый.

— По пивку — это славно, только угощать буду я, — решил банкир. — И даже не думай сопротивляться. А кстати, с чего это ты богатый-то, Валентин, сегодня?

— Доллары сдавал, — солидно похвастался Тимоха. — Ваши же, помните?

— Как не помнить, — кивнул очкастый, — помню очень хорошо. Вон в чем дело. Ясно. Ну и как, много сдал?

— Ага, — кивнул Тимоха, подмигивая. — Все четыре.

— Почему четыре? — удивился банкир. — Я же тебе…

— Да, двести. Все точно. Но я сегодня сдал четыре. Угадайте, почему?

Банкир думал недолго. Понимание ситуации отразилось на его лице буквально через секунду; потом он неуверенно рассмеялся, а Тимоха поддержал его веселым гоготом, и тут уж они на пару заржали, стоя напротив друг друга и уперев руки в боки.

— Ах ты, пенек лесной, возле банка валюту вздумал менять, — надрывался банкир, от смеха кашляя и утирая бегущие из-под очков слезы. — Да разве тебя мама в детстве не учила, что так нельзя… ой, ну уморил, ну насмешил!.. А я-то думал: помогу человеку, дам денег немного… а он их возле банка менять!..

— Дак вот оно как получается, — хохотал Валентин, — что вам нельзя в деревню ездить, а мне в городе делать нечего. Каждый сверчок знай свой шесток, вот ведь оно как!

— Но если ты думаешь, что я по своей доброте компенсирую тебе эту потерю, то ты плохо меня знаешь! — грозил пальцем банкир. — Пусть это послужит тебе хорошим уроком… опыт — великая вещь, дороже его только сама жизнь…

— Ой, спасибо, да я теперь и под пушкой не возьму!..

И они еще минуты две беззлобно смеялись друг над другом, а потом согласно пошли в кабак. И в тот вечер было выпито немало доброго баварского пива. Языки распускались, размачиваемые каждой новой кружкой. По ходу дела выяснилось, что очкастый — славный парень, и родители-то его приехали в город из деревни, в детстве ловил там в речке во-от таких щук, а какое там было душистое сено, какие стога, и как здорово было там валяться. Опять же, парное молоко, гладкие молодые девки вот с такими дойками — сказка… Да и не банкир никакой это был вовсе, а директор механического завода.

— Я на своем заводе вот с таких начинал, учеником электромонтера связи. Потом электромонтером, потом мастером работал, начальником цеха, потом вдруг раз — и директор. И теперь завод мой, Валя. Но у меня его хотят отнять…

— Кто?

— Да московские упыри. Им ведь все по хрену, на людей наплевать, главное — срубить бабло…

— Слушай, а зачем тебе завод? — спросил Тимоха.

— Ну как зачем? — удивился банкир. Тимоха так и звал его про себя банкиром. — Это ж мой завод. Я там вот с таких, и родители работали. Мое дело, бизнес, понимаешь? Я на своем заводе за все отвечаю.

— А как это вообще завод может быть твоим? — недоумевал Тимоха. — Ну — собственным? Он же ничей, не может никому принадлежать. Завод — это просто такое место, куда люди ходят на работу.

— Нет, Валентин, теперь такое время, что завод не может быть ничей. И должен он быть только мой, потому что он мой и есть…

Вскоре банкир уже сомневался, стоит ли ему самому садиться за руль, так много было выпито. Но потом выяснилось, что Тимохины автобусы давно ушли, домой ему придется добираться неизвестно как.

— Я тебя отвезу, — сказал банкир. — И даже не думай возражать. Я тебя в это дело втравил — значит, должен доставить. Только уж ты показывай мне дорогу, а то опять встрянем в какую-нибудь лужу…

— Так вытащить-то недолго, опыт у нас теперь имеется, — подмигнул Тимоха. И опять они посмеялись.

День, в общем, прошел удачно, думал Тимоха; его неудержимо тянуло в сон, но он героически встряхивал головой и смотрел на дорогу. На заднем сиденье лежал роскошный букет роз для Зинаиды — банкир купил, настоял: мол, прости меня за тот дурацкий разговор, сам не знаю, что накатило. В общем, оказалось, хороший человек, а это главное. Как зовут только, Тимоха не выяснил… Деньги пропали — наплевать. Деньгам у нас счету нет. Нечего считать. Бог с ним, все хорошо. Только бы душой не озлобиться, забыть все поскорей.

Он высадился возле дома, пожал руку банкиру, промычал что-то вроде: ну, заезжай там когда… Машина развернулась и поехала прочь. Валентин махнул ей вслед букетом и направился к крыльцу. Увидел, что в окно встревоженно смотрит Зинаида. Он широко улыбнулся ей, крикнул:

— Встречай гостя дорогого, красавица!

А затем, откашлявшись и выставив щитом вперед розы и шампанское, словно свататься пришел, открыл дверь своего дома.

Мама постоянно твердила ему, и он сызмальства накрепко запомнил:

— Довольствуйся малым. Не жди счастья, удачи. Гони прочь соблазны. Пользуйся тем, что есть. Рассчитывай на свои силы. Пусть малое, но свое. В этом ищи утешения…

Может, и не такими именно словами, но самую главную суть он ухватил крепко и потащил дальше по жизни.

Семья у них небогатая была. Отец работал на железной дороге путевым обходчиком, а мама шила на дому платья, продавала в ближайшем селе. Запомнилось особенно, когда зима: едва рассвело (это уже день), отец приходит в их домик рядом с железнодорожной веткой, садится есть. Мама первым делом наливает ему полный стакан водки. Отец тщательно, аккуратно выпивает, затем принимается хлебать горячие щи, закусывая их тонкими ломтиками черного хлеба. Потом откидывается на диванные подушки, отдыхает полчаса. Выпивает еще полстакана. И вновь на работу.

А когда он утром уходил и когда возвращался вечером, это было неизвестно: темно, холодно и метельно.

Отец говорил:

— Запомни, парень, в России без водки жить нельзя. Кто иное балаболит, тот враг. Зимой водка для тепла и выживания, а летом для красоты и радости. Начнешь пить, сам поймешь. А пить ее обязательно надо. Только аккуратно, в меру. Не стремись победить. Она все равно сильней. Думаешь, оседлал ее, а это она тебя под уздцы ведет. Еще не было того молодца, который победил винца…

В их семье постоянно кто-то что-то говорил, поучал, советовал. Приходилось слушать.

Так и осталось загадкой, куда же подевался отец. Что еще сохранила память о нем? Колючие черные усы, новогодний мандариново-елочный дух, несколько почетных грамот в шкатулке и диванное сиденье, надолго сохранившее продавленную форму и странный кисловатый запах.

— Мужичком-то пахнет еще, — говорила мать. — А ведь уж сколько лет…

В школу он ходил за три километра, в село. Один. Конечно, в любую погоду. Зимой — на лыжах, сквозь пургу. Пропускать-то уроки нельзя. Нахватаешь двоек, как потом догонять? Не пропускал, учился упорно. Получал хорошие оценки.

И вырос сильным, здоровым парнем. Высокий, плечи широкие, руки мощные. Всю работу по дому делал один. Мать уж не молодая, о ней заботиться надо. Воды натаскать, дров наколоть, огород обиходить, да и остальное все — немалая ежедневная порция физического труда, которая городскому жителю в страшном сне не приснится. Каторга.

Кому каторга, а кому — дело привычное.

Сильный был, здоровый. Но вялый. Все задумывался о чем-то постороннем, пустом. Так вот застынет с колуном в руке над березовым поленом, да и простоит полчаса, пока мать не окликнет. Вечно с ним это случалось. Какие-то запинки в голове.

Сильный был, здоровый. Но в армию не взяли, оказалось: плоскостопие. Вот уж ерунда так ерунда. Военкоматовский врач, мечтательно приподняв брови, сказал:

— Такого бы в десант хоть сейчас. В горячие точки. Один троих стоит. А нельзя. Жаль. Но нельзя…

И не пошел он в армию, поехал в город, поступил в железнодорожный техникум на помощника машиниста. Какой техникум первый попался, туда и поступил. В армию с плоскостопием не допустили, а на помощника — ничего, подошел.

Не прогадал, оказалось. Работа интересная и привычная, вырос-то у «железки». Деньги зарабатывал неплохие. Помощником был, половину зарплаты отправлял матери, на вторую половину жил безбедно. А потом сдал на машиниста и слегка испугался первой получки. Никогда таких денег в руках не держал, не видел даже. «Куда мне столько?» Стал откладывать на книжку и мать не забывал опять же.

Надо было как-то обустраиваться в городе, семью заводить, что ли. У всех вокруг семьи…

На танцах познакомился с девушкой. Красивенькая такая, невысокая, кудрявая, глаза серо-голубые, платье облегающее, туфли белые… Пошел провожать.

Она достала сигарету, вопросительно взглянула на него. Ни спичек, ни зажигалки.

— Я не курю, — сказал он сурово.

— А давайте тогда зайдем в ресторан, — предложила она.

В ресторане ему было неуютно, невместно. Сидят тут зачем-то, едят. Зачем это всё?.. Он просто спокойно держаться за вилку не мог: потел, кулаки до судорог сжимались. Глазел на людей за соседними столиками. Съел маленький безвкусный салат. Ничего себе, пообедал, называется. Зато девушка чувствовала себя как дома. Видела, что нравится ему, чувствовала свою власть, играла с ним.

— Ну оттайте немного, не будьте как египетская мумия.

Он только с трудом проглотил комок в горле. Оплатил счет.

Потом медленно шли по темной летней улице, девушка чуть впереди, сумочкой помахивала кокетливо.

— Ну вот, а завтра мы пойдем в одну хорошую кафешечку…

Он шагнул к ней.

— Ты что, дура совсем? Совсем дура, да?..

Толкнул ее в грудь, девушка воздушно улетела в клумбу и мягко уселась там ажурными трусиками на землю среди скромных цветочков.

Слов у нее не было. У него тоже. Слава богу, ушел поскорее. Больше не виделись никогда.

Работал. Время шло. Шли годы.

В стране происходили какие-то подпольные перемены. Оказалось: работать — глупо. Если хочешь жить, надо воровать. Можно убивать. Тот прав, у кого деньги.

Это было не для него. Как так — жить, не работая? Чем тогда жить, да и зачем, вообще?.. Человек должен работать. Всегда. Без работы он не человек, а самоистязатель.

Стал он чаще задумываться обо всем этом, как тогда, в юности, впадая в ступор, и пару раз посреди работы едва не произошла авария. На первый-то раз ему простили, думали, случайность, с кем не бывает. Да быстро поняли, что тут чего-то не то. Ну и помощник еще его заложил, рассказал, какими странными, нездешними иногда бывают глаза у машиниста. А составы водить — это тебе не шутки шутить. Попросили его по-хорошему.

Сначала предложили какое-то место в депо, но там он долго не продержался. Стыдно было. Ушел, долго искал другую работу, устраивался в первые попавшиеся конторы — подсобником, грузчиком, вахтером. Но не складывалось. «Железка» манила к себе, оказалось, что любит он ее, успел полюбить. Но туда сам себе дорогу заказал. Решил раз и навсегда: нет. Не должен он подвергать риску чужие жизни. Это было правильно.

Несколько раз его обманывали с деньгами, не платили заработанное или выдавали каким-то товаром, который еще самому нужно было продать. Такие настали времена. А как он мог продать, он и в магазине-то хлеб с трудом покупал… все ему казалось, что люди смотрят на него или слышат, о чем он думает.

Так еще с годик помучился в городе без дела, и захотелось ему съездить домой, к матери. Давненько не бывал, как там она, здорова ли… совсем одна ведь. Правда, в письмах-то писала, что все у нее хорошо, мол, не волнуйся. Ну, так и он ей то же самое писал, даже когда все плохо было.

Купил в кассе автобусного вокзала билет, поехал.

Народу в поселке и раньше было не очень много, а теперь он как будто вымер. Ну да, лето — родная школа закрыта, те, кто мог работать, были на работе, старики торчали у себя в огородах или смотрели телевизор. Многие разъехались кто куда, многие, наверно, поумирали… Ничего и никого не видать за новыми высокими заборами из зеленого профнастила. Раньше здесь таких не строили…

Родные места показались ему сначала незнакомыми. Ничего не мог вспомнить, отсутствовал всего лет пять, но те три километра лесной дороги, пройденные в детстве и юности тысячи и тысячи раз, стали словно чужими. Вокруг бурелом. Дорога зарастала, постепенно превращалась в какую-то оленью тропу. Правда, встречались кое-где беспорядочные вырубки — лес явно воровали, и некому было схватить вора за руку. Но вырубки уже покрывались новой молодой порослью, видно, даже ворам они пришлись не по вкусу — лес не тот. Совсем редко стали бывать здесь люди, а машины не ездили очень давно. Куда ездить? К одиноко стоящему домику у железной дороги? Там ничего интересного нет.

Пруд, в котором прежде ловились чудесные карасики на жареху, выродился в слепое торфяное болото. Вообще, земля в округе выглядела словно заболоченной, полузатопленной. Конечно, снег стаял не так давно, вода не успела уйти, и все же… не так здесь все было, совсем не так.

Мама сидела на печи, свесив ножки.

— Здравствуй, — сказал он ей с порога, подошел, осторожно обнял. Она положила голову ему на плечо и заплакала. Ничего не сказала, как будто все эти годы так и просидела тут на печке в ожидании. И когда он пришел, была готова к встрече.

— Ну ладно, ладно, все живы, свиделись. Чего теперь плакать, — сказал он. Солдат, вернувшийся с чужой войны.

Мать покорно кивнула и медленно, осторожно спустилась на пол. Ноги ее плохо слушались.

Пахло в доме нехорошо. Ладно старостью, это понятно. Но пахло еще и какой-то тяжелой давней болезнью. Он это сразу уловил, едва открыл дверь, и стало ему понятно, что приехал не зря, да раньше надо было, как только с «железки» уволился. Год потерял. И зачем только уезжал в этот город проклятый?..

Хозяйство было в запустении. Мама уже не могла справляться со всем огородом, оставила лишь несколько маленьких грядок возле дома под самое необходимое: лук, чеснок, морковь, капуста, немного картошки… остальное было в руках господних. Теперь вот сын домой приехал, слава богу. Надо сходить в поселок, в церковь, поставить свечку…

Он в первый же день обошел свою землю по периметру, осмотрел. Раньше это как-то не приходило в голову: земля и земля. Мы тут живем. Наша она. Ан нет. Спросил у матери документы на участок, точно определил и обозначил границы.

Последние годы он как в безвоздушном пространстве жил, где-то между землей и прочими планетами. Под ногами ничего нет, хотел образовать какую-то твердь, да не вышло. Ну, значит, вернулся туда, откуда произошел, здесь не обманут, не предадут. И тем более тут-то надо было укрепиться как следует, больше уж негде.

Прямо на следующий день стал натягивать высокий проволочный забор, используя для этого деревья, вкапывая в землю просмоленные шпалы, их в достатке валялось и на участке, и вокруг. Старую колючую проволоку знал где взять, ее было немерено на заборе давно заброшенной воинской части, переставшей существовать еще во времена его раннего детства. Так что забор получился отличный: такой никто не перелезет, а что прозрачный, так это не беда. Летом его в несколько слоев затянет паутина хмеля, будет красиво и надежно. За таким нечего бояться ни людей, ни зверей. Не чета тем скучным железным заборам, которые он видел в поселке.

Участок их имел уклон к небольшому ручью, что протекал по самой границе. Метров двадцать сплошных зарослей и маленькая тропиночка, где мать брала воду. Вода в ручье была чистая и в достатке, потому колодец они никогда не копали. С этой четвертой стороны он оставил в заборе калитку для выхода, для связи с природой. Вообще, чтоб был запасной путь.

С лицевой стороны калитка в заборе тоже, конечно, осталась. Правда, пользовались ею редко. Мать сидела дома, болела. Раз в месяц он стал ездить на велосипеде в поселок, снимал с книжки деньги, закупал продукты. Покупал что-то из инструментов, мелких стройматериалов. Дом требовал ухода, постоянного подновления. Не будешь следить — останешься на осень с дырявой крышей…

Нет, такого он себе не позволял. Каждый день у него был рабочий, и субботы и воскресенья тоже. Он никогда не чувствовал усталости, занимаясь своими делами на своей земле, в своем доме. Вскоре он взял на себя и все заботы по огороду, припомнив детские навыки. Мать уже больше не могла обихаживать землю, все время лежала на печи, отказываясь при этом вызывать врачей или ехать в больницу.

— Не дай бог, — говорила она ему. — Здесь помру. Не вздумай даже меня куда-то везти. Здесь мое место.

Ладно, он не настаивал. Много ли толку с тех врачей. Не врачи нынче пошли, а бестолочи. Деньги плати, время трать, а толку нет. Лечись сам, как можешь, а по больницам ходить — напрасный труд… Поэтому никогда он не настаивал, чтоб отвезти ее в поселок. Обходились как-то сами обезболивающими таблетками, травами-муравами, свежим воздухом. Да и не мог он представить, что мать куда-то уезжает от него. Она всегда была здесь, на месте, даже когда он был далеко. Здесь и вовеки пребудет…

— Живи, мама, сто лет.

У него-то силы будто прибавлялось еще. Или в возраст действительный вошел. Никогда хиляком не был, но теперь стал настоящий богатырь. Работы ему мало, со всем управлялся играючи, вот еще курей развел, кроликов… Закрома жирели, провианта у них с матерью стало полно, можно не экономить. Через два года такой жизни наступило изобилие. Мать всегда любила хорошо поесть, так вот на старости лет сын обеспечил, спасибо ему. Жаль, ничем помочь не могла. Но, глядя на него, только радовалась, знала: он сам теперь не пропадет. Взрослый стал, самостоятельный. Хозяин.

А ей-то недолго осталось, это она знала хорошо.

«Какая все же красота, какая бесконечная красота! И все это совершенно бесплатно, даром, умей только смотреть и видеть! Казалось бы, несколько берез. Что мне эти березы? Глупые твердые деревья, больше всего годящиеся на дрова. А вот сейчас стоят они тихонечко, на занимающемся утреннем солнышке, еле шевеля листочками, густые, смирные, как молодые лошадки в упряжке. Потихоньку бьют копытами. Так и хочется подойти и задать им овса. Кушайте, милые! Скоро поедем!.. Вот и сорока прилетела, уселась в крону, как в мягкое кресло. Стрекочет. Весть какую принесла? Какие тут у нас могут быть вести?..»

Так думал он, сидя в сортире и глядя на местные красоты сквозь пропиленное в двери окошко в виде сердечка. Ветер налетел, ударил по зеленым березовым гривам, сорока сорвалась и тяжело улетела прочь. Он открыл дверь, вышел, сполоснул руки, поплескал водой в лицо. С утра на него теперь довольно часто наваливалось какое-то чувство неизъяснимой тоски. Вроде бы и погода хорошая, и дел невпроворот, только занимайся. Некогда хандрить. А вот поди ж ты. Временами все казалось ему бессмысленным: дом, работа, мать, жизнь… природа эта замечательная… старайся или не старайся, а все прахом пойдет. Раскачивался он теперь не быстро, и такие березовые моменты, как сегодня утром, в его жизни стали случаться редко. Хотя сил-то было немерено-неменяно.

Нужно было хорошенько, поплотнее позавтракать, выпить кофе, чтобы войти в форму.

Новостей что-то не было, день как день, за ним следующий, потом неделя. Обманула сорока-воровка. Впрочем, он ничего и не ждал. Конец августа, столько забот по хозяйству. Вон крыша потекла в большой комнате, надо срочно латать, чтобы успеть к осенним дождям. Дровами запастись толком не успел, надо теперь пилить, таскать, колоть, укладывать. Картошку копать, а ее уродилось в этом году много. Ну и прочее. Зима впереди, она ждать не будет, не спросит, где ты был и чем занимался раньше.

Печка у них с матерью хорошая, не очень большая, но жар давала отменный и тепло держала долго. С такой не пропадешь. Сложил ее лет пятьдесят назад какой-то неизвестный мастер. Строили дом, выкладывали печку. А дом, хоть он возле железной дороги, но как бы и отдельно от всего мира, на краю леса, поэтому во внутреннем тепле нуждается особо. Это мастер понимал, постарался на славу. Теперь таких мастеров, наверное, нету, все вымерли, как бронтозавры. Да ничего теперь толкового нет, осталась одна скука и маета. Вон включи телевизор, и там одна скука и маета, о чем бы ни говорили…

Он вылез на крышу посмотреть, что там стряслось, откуда течь. Оказалось, треснули и развалились несколько листов шифера, от старости уже покрывшихся мхом, вода спокойно проходила в щели. Запасного шифера у него не было — или в поселок идти, там добывать, или чем-то замазывать придется. Смолой, что ли…

Присел у конька, засмотрелся. Хорошо на высоте. День солнечный, ясный, безветренный. Тепло. Как будто еще все лето впереди. Но таких погожих деньков немного осталось…

Воля. Какая воля вокруг. Сколько ее. Нет, это даже не свобода. Каждый человек свободен от рождения. Но единицы из миллионов могут вот так осознанно сказать себе: ты волен делать что хочешь. Ты можешь даже от свободы отказаться по своей воле. Даже от жизни. И этого никому не превзойти…

Невдалеке, за чередой берез, «железка». Вот, слышно, приближается поезд. Он здесь, конечно, не остановится, не притормозит. Машинист и помощник спокойны и уверены в себе. Прямой, благополучный участок…

Он мотнул головой, отгоняя эти мысли. Нечего, нечего. У каждого теперь свой путь. Поезд идет своим, а я своим. То есть остаюсь здесь, на месте. С мамой.

Да и не так уж интересно ему это было, на самом деле. «Железка», ну что… Было, прошло, быльем поросло. Он теперь чувствовал в себе какое-то странное угасание интереса ко всему на свете. Лето кончалось, природа исподволь готовилась впасть в зимнюю спячку. К чему-то подобному, видимо, начал готовиться и он.

В итоге с крышей решил так: в сарае обнаружилось довольно длинное полотнище пропитанного брезента, его-то он и подстелил под шифер. Прошедший ночью сильный дождь показал, что крыша больше не течет. Ну вот, на этот год одна проблема, кажется, решена. Пора браться за картошку.

Это дело он с детства любил. Пока был маленький, мама держала лопату в руках и поддевала плети, выворачивая их на сторону. А он собирал картохи. Клубней обычно бывало два-три крупных и пяток мелких. Их раскидывали в два разных ведра, потом вываливали на просушку и прятали в подполье. Десяток мешков картошки — и до следующего лета ты не будешь голодать. Пища хоть и однообразная, но сытная и вкусная. А если еще к этому добавить соленый огурец…

Когда он подрос, роли поменялись, и с лопатой был уже он, а мать собирала и разбрасывала картошку по ведрам.

Но теперь опять все переменилось. Мама хотела было помочь ему, вышла с ведрами и мешками на картофельные боровки — да так и села там, среди желтых усохших плетей.

— Нету больше моих сил, сынок.

— Ничего, мама, я и сам справлюсь.

— Тяжело одному-то…

Ну а у него детей нету, некому помочь, передать искусство. Иногда, конечно, он мечтал, чтоб был у него какой-нибудь маленький, рыженький такой ребятенок, которому можно рассказать обо всем на свете. И, может, зря он тогда оттолкнул ту дурочку, после ресторана-то. Глядишь, был бы не один сейчас. Кто его знает, может, лучше жена-дура, чем вовсе никакой жены…

Ну да ладно. Всего лишь картошку выкопать надо. Чего заныл?

Он копал, мама тихо бродила по огороду, охала, ахала. Наконец примостилась на лавочку возле крыльца, горестно сложила руки на коленях, стала смотреть, как он работает. Не утерпела, встала, пошла к нему… медленно-медленно… он и не заметил, как она за что-то там запнулась и упала в борозду. Минут через пять только оглянулся, бросил лопату, побежал, опрокидывая ведра…

— Что с тобой?! Как ты себя чувствуешь?! — выкрикнул глупые, бесполезные слова.

И первое, что она сказала ему:

— Не вздумай же никуда меня везти.

Мать отлежалась, но ходить после этого стала еще тише — не ходить, а уже ползать. Но не ползать не могла. Тянуло ее в огород, хоть травинку какую сорвать, хоть просто пройтись по дорожке между грядок. Падала еще несколько раз. Однажды, пока его долго не было (за грибами ходил, за грибами, сама же попросила: набери лисичек, хочу лисичек жареных, я никуда вылезать не буду, посижу у окна…), пролежала на земле часа два. Простудилась. Лечил ее отварами, прогревал малиновым чаем, заставлял потеть на печке под шубами.

Но на этот раз не повезло. После нескольких дней горячки и бреда, во время которого она все твердила, чтобы никуда он ее не возил, ненадолго пришедшая в сознание мама попросила вынести ее на улицу и посадить на табурет посреди огорода. Погрелась на последнем осеннем солнышке и отдала богу душу, перед этим наказав похоронить ее где-нибудь здесь же.

— Пообещай мне.

— Хорошо, мама.

— Хочу вон под той березкой, что слева, видишь? Красивое место, и сухое.

— Ладно, — сказал он навзрыд, — там и будешь лежать, упрямая старуха!

— Ну и все. Я довольна. Хорошую жизнь прожила…

Эти слова были ее последними. Через полчаса она уже остыла. Он взял лопату, пошел к березам, начал копать. Надо было, наверное, прочитать какую-то молитву, но никаких молитв он не знал, как не знала их и его мама. Что ж, разве не прожили они всю жизнь, и хорошую жизнь, без этого?..

Долго копал, глубоко, широко. Чтоб маме удобно лежалось. Земля хорошая, мягкая, своя. Никуда не надо ходить, возить. Всё здесь есть.

Лопата недовольно звякнула обо что-то твердое. Он выворотил кусок белого камня. Потом еще один. Потом вытащил из земли полуистлевшую железнодорожную тужурку. Как раз такая, он помнил, была у отца, когда он…

Застыл в яме. Неужели?..

Не веря себе, копнул еще несколько раз. На свет явились ребра и череп. Дальше можно было не копать. Он стоял, любовно держа в руках череп отца. Семья воссоединилась после стольких лет разлуки. Отец вернулся. Вернее… он никогда никуда и не уходил, он всегда был здесь, на месте. И мама знала об этом. А уж как отец оказался на этом своем месте — то была их тайна, в которую лучше не лезть. И теперь они будут лежать рядом, муж с женой, как положено по человеческим законам.

Он положил косточки отца обратно. Завернул тело мамы в несколько простыней, белых, как невестино платье. Постелил на дно могилы свежие еловые лапы. Опустил туда маму бережно, словно на мягкую перину…

Через полчаса все было закончено. Он не стал делать над могилой холмик. Набросал на это место сверху веток и травы. По весне затянет вьюном, зарастет травой. Пожалуй, теперь только он один знал тайну. Как и хотела мама. Он да сороки-воровки. Но эти все равно никому ничего не расскажут.

Думать теперь нужно было о заготовке дров на зиму.

И он начал пилить деревья на участке. У него росли осины да ольха, практически неотличимые друг от друга деревья. У ольхи место спила через некоторое время делалось темно-оранжевым, только так он и узнавал, какие дрова пойдут в печку в этот раз. А осина хороша для прочистки дымохода от сажи. Было еще несколько берез, но их он жалел, по весне они будут невероятно красивы с молодыми листочками. Мама это очень любила. Вот, теперь она будет лежать под одной из них, смотреть на него и радоваться.

Тонкие деревья он валил топором, толстые пилил ножовкой, насколько мог, пока лезвие не начинало заедать, и опять же дорубал топором. Упирался длинной палкой в ствол метрах в трех от земли, аккуратно раскачивал и с треском ронял. Справлялся с этим довольно легко. Потом отшибал ветки, перепиливал дерево пополам и тащил на козлы, где уже двуручной пилой делил на маленькие чурбачки. Тонкие оставлял так, толстые колол пополам. Печка с ними вполне справится. Лишь бы просохли хоть немного. Как раз начались дожди, и он укладывал готовые дрова в сарай, под крышу.

В первый день распилил три довольно толстые ольхи, усыпав землю вокруг козел красными жертвенными опилками и натерев с непривычки мозоли. Дровяник сразу поднаполнился, но это была, конечно, капля в море. На зиму сарай нужно забить под крышу. Так что пилить еще и пилить. Однако начало положено, уже хорошо.

Он все время ходил мимо того места, где были папа и мама, и постепенно начал с ней разговаривать. С отцом общаться он пока не мог, во-первых, отец был еще немного чужой, он к нему пока не привык. И, во-вторых, отец здесь давным-давно ничего не решал.

— Ну, как ты там сегодня поживаешь, старая? Все ли тихо, благополучно?.. А я вот, видишь, дрова пилю. Надо, надо. Зима придет, снегом заметет. Тебе-то все равно, под снегом тепло будет. А мне, может, неделю из дома не выйти… надо дров.

Поговорит так с мамой минутку, и будто легче ему. И вновь за топор да пилу.

Наступил октябрь, стало уже по-настоящему холодно, а он все возился с дровами. Оставалось повалить две самые высокие и толстые осины. Он еще сомневался: может, пощадить их для какой-никакой красоты? Но нет, для этого березы есть, а на участке должно быть чисто, свободно.

— Вот хочу сегодня осины-то повалить. Что скажешь, мам? Не против? И я тоже так думаю. Обойдемся без них.

День был холодный и студеный. Вся земля вокруг была устлана желтой листвой и красными опилками.

Он выбрал место, куда ронять дерево.

Стукнул топором по стволу. Сначала обухом. Потом рубанул без жалости!.. Сколько можно тянуть? Лезвие глубоко вошло в дерево, пришлось вытаскивать. И аккуратно подрубил сбоку этот первый надрез. Отлетела в сторону толстая, сочная щепка. Он еще несколько раз повторил операцию, сдвигаясь каждый раз на чуть-чуть. Так, дело пошло. Попробовал качнуть дерево рукой — прочно ли держится? Куда там, оно даже не шевельнулось. Руби смело.

Вот, он задал дереву направление, в котором оно должно повалиться. Теперь переходим на другую сторону и делаем все то же самое, только немного выше. Тут углубляться в древесную плоть можно подальше. А когда это будет готово, останется взять длинный шест и хорошенько качнуть осину. И она ляжет туда, куда надо, мягко и красиво, лишь для порядку немного пошумит остатками листьев в кроне…

Он вытер лоб. Упарился немного.

— Эй, дядя. Закурить найдется?

Сердце екнуло, он выронил топор из рук и резко обернулся, страшно щурясь и щерясь желтыми зубами. Откуда этот звук?..

На другом берегу ручья стояла какая-то бродяжка, вроде бы женского пола, в лохмотьях и огромных грязных ботинках. На голове у нее была перемазанная глиной заячья шапка. Из-под шапки внимательно следили за ним серо-голубые глаза, особенно льдисто отсвечивавшие в этот стылый осенний денек. Опущенные почти до колен, красные от холода руки бродяжки сжимали длинную палку, которая словно перечеркивала всю ее небольшую странную фигуру пополам.

Он нагнулся, схватил топор.

— Иди отсюда. И не возвращайся.

— Ладно, уйду, — ухмыльнулась она. — А закурить-то дай?

— Нету, — в какой-то бессильной злобе крикнул он через ручей. — Не курю я, понятно?!

— Понятно. Все еще не куришь. Ну, кто не курит и не пьет…

Она засмеялась, вновь сверкнула из-под грязной шапки своими серо-голубыми и отступила в кусты. И исчезла.

А ведь это беглая, догадался он. Недавно говорили по радио… точно. Из женской колонии сбежали три зэчки. Редкий случай. И срока-то у них были плевые. Вот поймают теперь, добавят. Дуры безмозглые.

Он прислушался к кустам, но там ничего уже не было слышно. Дура ушла.

Тьфу!.. От злости так толкнул подрубленное дерево плечом, что оно без всяких возражений бухнулось куда надо и только что прощения не попросило за беспокойство.

До вечера возился, испилил поваленную осину, убрал дрова в сарай. Взяться за последнюю оставшуюся, что ли?.. На улице как раз заморосил тонкий, мелкий дождик, ничего уже не хотелось. Поужинал. Назло себе, в начинающихся сумерках, вышел с топором на улицу, огляделся по сторонам.

Никого. И не надо…

Да, ему-то с печкой тепло, жарко даже, а где теперь эта дура? Чего бегает?..

— Нет, мама, ты можешь себе представить?!.

И зло замахнулся топором на дерево.

Потом, месяцы спустя, уже ближе к весне (а зима была долгой и страшной, они вдвоем ее едва вынесли, а один бы он вообще пропал) только вспоминалось ему, как рубит он эту окаянную осину, и уж дорубился почти до конца, вот толкнуть осталось — да чего-то задумался было о чем, мысли ушли в сторону, глаза собрались в кучу… а с того берега опять вдруг прозвучало: «Дядя, дай закурить-то, а то так есть хочется…» И он, еще совсем не очнувшись, от неожиданности впал в привычный свой ступор. Да налетел тут внезапный, сильный порыв ветра. Осина выстрелила, как ружье, начала падать. А куда падать, непонятно. В общем, оказалось — на него…

Недолгая темнота, потом просвет, капли дождя на лице. В небе ползут рваные облака. «Чего ж ты в сторону-то не отскочил, дурак?! Мумия египетская! Что мне теперь с тобой делать, а?! Как я тебя, такого кабана, домой дотащу? Вот же связалась… У тебя хоть веревки, мешки какие-нибудь имеются?..» А он лежит бревном, не может пошевелиться, только тихонько так покашливает, кхекает, и сквозь это кхеканье вылетают у него все те же изумленные слова:

— Нет… мама… ты можешь… себе… представить?..

Они влезли в автобус мокрые до нитки и почти веселые. А так и бывает на похоронах: закопали человека, и вроде стало легче.

По крыше автобуса грохотал сильный ливень, такой нечасто выпадает в жизни, тем более при смерти.

У всех ботинки еще были желтые. Не отмытые от кладбищенской глины и песка. Ливень смял прощание, все пришлось делать быстро… Спешно вытаскивали из автобуса гроб, тащили через узкие проходы среди могил к той, свежеоткопанной. С севера заходила тяжкая туча, страшно становилось, удастся ли все сделать по-человечески.

Но успели, сказали несколько прощальных слов, и тут на лицо лежащего упали первые крупные капли. Словно темная краска легла на розовое — вода начала смывать грим, сын лежащего почти закричал: «Закрывайте!»

Закрыли, аккуратно опустили на веревках… Ливень в это время разошелся во всю силу, люди бросили в могилу по горсти земли, помолчали минуту, ушли в автобус. Только могильщики стояли под дождем спокойно, как лошади, никуда не торопились, ждали конца прощания.

Тот, кто скомандовал закрывать, вошел в автобус последним. Пропустил вперед мать, оглянулся на то место, где навсегда был теперь его отец. Пересчитал могильные ограды, чтобы потом не путаться. И взошел в салон. Лицо у него было все мокрое, с волос текло, не поймешь, плакал или нет. Автобус тронулся, люди начали заговаривать громко и оживленно, как после второй стопки.

Потом была водка, много полагающихся слов. В самом деле, было уже как бы легче. Не то что в предыдущие три дня, когда все это внезапно обрушилось на них каменной глыбой, придавило, едва не расплющив абсолютно равнодушной несправедливостью.

Нет, на кладбище он не плакал.

В первый день, когда мать позвонила ему и безумно-обвиняюще крикнула в трубку: «Санька, отец-то умер!», он сначала не поверил этому, этого не должно было быть, чушь; потом сел на пол, каким-то неизвестным способом уяснив, что она говорит правду. Уяснив, но до конца не поняв, понять это было нельзя — если поймешь, окажется, что так оно и есть, а этого не должно было быть… Тогда он не мог выдавить ни слезинки.

Нужно было срочно ехать в деревню, туда, где все случилось; у него не было денег, он вышел на окружное шоссе, поднял руку, и первая же машина тормознула.

— Слушай, подбрось тут недалеко…

— Да садись, садись! — сказал водитель, веселый молодой парень.

— Только у меня денег нет совсем.

— Ну и что, садись.

Он сел, минуты три они ехали молча, а потом он сказал:

— Горе у меня, отец умер.

И как только он это сказал, слезы пошли сами собой, сильно, без рыданий, никак нельзя было их унять.

— Ох ты… — сказал водитель и прибавил газу.

Вот тогда он выплакался на несколько дней вперед, на кладбище это были не слезы, а дождь. Мать плакала, и все родственники, а он нет.

Было уже вроде легче, но все равно страшно. Только время могло тут чем-то помочь, но время еще не прошло. Тянулось, как в тюрьме.

Мать в эти дни боялась оставаться одна. Он спал в своей детской комнате, вернее, тяжело лежал без сна, все думал, вспоминал. Мысли и воспоминания причиняли боль, несли беспокойство. Ночью встал попить воды, вышел на кухню, там за столом сидела мать, подперев щеку рукой. Она почти спала, но зачем-то вскочила ему навстречу.

— Что? — спросила с мучительным затаенным страхом. Он налил воды из кувшина, неторопливо выпил, глядя в темное окно на собственное отражение.

— А помнишь, как ты мне, маленькому, ногти стригла с мясом?

Мать заплакала, покаянно опустив голову. Он погладил ее по затылку, ушел в комнату, лег, быстро заснул. Снилось, как тридцать лет назад отец сделал ему первый лук, выстругал стрелу.

— Не направляй в человека, бей лучше в небо. Туда и промахнуться не страшно.

Стрела уходила вверх с тугим гудением, быстро исчезала. Потом нужно было ждать, когда она снова появится, уже развернутая легким деревянным набалдашником вниз; под нее лучше было не попадать…

Он встретился со своим другом в один из этих тяжелых дней. Медленно шли по улице. Сане было плохо, он пил крепкое пиво прямо из бутылки. Друг посматривал на него неодобрительно.

— Ты бы лучше водки выпил.

— Есть разница? — спросил Саня, глотнув последний раз. Бутылка улетела в пустую урну и грохнулась о железное дно.

— Конечно, — серьезно сказал друг. — Вот выпил ты бутылку крепкого пива — и стал развязным дураком. Тебе хочется схватить за жопу каждую девку или заорать какую-нибудь глупость. И тому подобное. А вот выпил бы ты сто пятьдесят граммов чистой водки — и все острые углы сразу сгладились, ты весел, совершенно трезв и все соображаешь. Пей водку. Уважай себя.

— По-твоему, я себя что, не уважаю?

— Не уважаешь, — кивнул друг. — До сих пор не можешь поставить на своем. Со всеми соглашаешься, поддакиваешь. Не хочешь спорить. Лишь бы тихо… А у тебя должно быть собственное мнение. Право на конфликт. Уважай себя. Отругай кого-нибудь. Дай запросто в морду…

Саня развернулся, дал другу в морду. Обхватил кулак другой ладонью, зашипел от боли, затряс. Друг, неловко упавший в лужу, сказал, утирая кровавые сопли:

— Вот теперь молодец…

Все эти дни он не виделся со своей женщиной, было не до нее, она позвонила первая, сказала, что, может быть, больше им не надо встречаться… Он бросил трубку на середине ее фразы. Дура. Хватит с него ее тупых выходок. И к тому же он давно устал биться о ее костяной лобок. Синяки внизу живота, ей-богу. Ну вот и ладно. Очень хорошо. Давно пора было…

Утром его разбудили вороны. Они расселись на дереве возле окна, стали орать. Хотел прогнать их, открыл окно, махнул рукой, но твари не испугались, только посмотрели на него насмешливо.

Он позавтракал, пошел на работу.

Его отправили на другой конец города, нужно было долго ехать на автобусе. Прождал чуть не полчаса, едва не взбесился, но надо, надо… На ступеньках передней площадки автобуса сидел пьяненький мужичок слегка бомжеватого вида, он почти спал, в руках у него была полупустая бутылка водки. Иногда он открывал глаза, делал из бутылки глоток. Люди посматривали на него с неодобрением, подозрительно. К мужичку подошла строгая кондукторша, спросила:

— Мужчина, а вы, вообще-то, куда едете?

Он медленно взглянул на нее, негромко ответил:

— К брату.

— А где живет ваш брат?

Мужичок еще помедлил, хлебнул водки, сказал:

— Он не живет.

Кондукторша или не расслышала, или ничего не поняла, да стала ругать его, что он едет, сам не зная куда, пьяный.

Саня решил не ночевать больше у матери. Пусть как-то привыкает, приспосабливается. Не может же он переселиться к ней опять.

Мать позвонила поздно, спросила, будет ли он сегодня. Он спокойно сказал: нет. Дела. Спокойной ночи.

Ему нечего было делать в своей одинокой холостяцкой квартире. И не спалось. Возникла даже мысль позвонить своей женщине, поговорить, что-то исправить…

Курил на кухне, смотрел в темное окно. Достал из холодильника купленную сегодня бутылку водки, выпил стопку, потом другую. Стало смутно, успокоение не приходило. Время тянулось по-прежнему. Тогда он лег в постель, надел наушники, стал слушать длинный скучный рассказ. Не заметил, как заснул.

На следующий день мать позвонила ему, сказала, что не спала всю ночь, удалось задремать только под утро, и тут снова заорали вороны. А у нее голова болит уж неделю. Если так будет и завтра, она с ума сойдет.

А что делать, спросил он. Я не знаю, раздраженно сказала мать. Ты же мужчина, придумай что-нибудь.

Ладно, я приду сегодня вечером, сказал он.

Вечером пришел к ней со всеми необходимыми вещами. Что это такое, брюзгливо спросила мать, зачем это? Грязь тут разводить…

Он не обратил на ее слова никакого внимания.

До поздней ночи делал лук. Испытать его на улице не было возможности. Но вроде бы лук получился. Он взялся пальцами за тетиву, натянул. Лук пружинно согнулся. Отпущенная тетива зазвенела, метнув в пространство чистую, тонкую ноту. Ну, хорошо.

Стрел он сделал всего две штуки, больше не надо. Нужна вообще только одна, один выстрел. Попасть, и все…

Утром история повторилась. Вороны расселись напротив окна и начали свой концерт. Среди них был здоровенный, матерый ворон. Он в общем хоре участия не принимал, но явно руководил им. Клюв открывал изредка, что-то скрипуче, недовольно бормотал. Словно дирижер давал указания оркестрантам. Встряхивался, как собака, переступал с одной мохнатой ноги на другую, вытягивал шею. Оркестр продолжал наяривать.

Форточка была открыта настежь заранее, чтобы не спугнуть птиц.

Он стоял на кухне, в полутьме, и все делал очень медленно. Уложил стрелу на место, зажал ее между указательным и средним пальцами. Аккуратно поднял лук так, чтобы стрела приходилась на уровне глаз. Потянул стрелу на себя. Раздался легкий скрип.

Старый ворон вдруг склонил голову набок, к чему-то прислушиваясь, и остальные мгновенно замолчали. Саня видел, как глаз птицы несколько раз затянулся серой пленкой. Ворон неловко подпрыгнул на ветке и склонил голову в другую сторону.

Рука начала подрагивать. Он почему-то медлил, не стрелял. Может, хотел дать птице последний шанс? Промахнуться невозможно, расстояние всего метров пять. Длинный, остро заточенный гвоздь ждал своего часа уже слишком долго…

В последнее мгновение он отвел стрелу от старика, саданул в бок другой птице, что была неподалеку. Взлетело несколько перьев, птица рухнула вниз, в листву, затем послышался мягкий шлепок об асфальт.

За окном началось воронье светопреставление. Он закрыл форточку, птицы подлетали к окну, царапали стекло, орали, гадили. Саня задернул занавески.

Что ты делаешь, спросила мать, появившись в дверях кухни в одной ночной рубашке. Ничего. Сбил ворону? Сбил.

Стекло с той стороны продолжали царапать.

Ты сегодня на улицу не выходи, сказал он матери. Хотя бы полдня.

Она кивнула.

Окно потом надо будет отмыть. Или вообще новое поставить… это старье уже никуда не годится.

Она послушно кивнула снова, заплакала. Он заплакал вместе с ней.

Как будто вчера было…

Маленькая детская рука в моей ладони.

— Ну, как зовут-то тебя, гном?

— Коля, — робко произносит мальчик и тянет руку назад; я некоторое время с улыбкой крепко держу его, не отпускаю.

— Тезка, значит. Молодец. А лет сколько?

— Пять…

— Ну! Я думал, три. Ты чего такой маленький-то?

Он легко вздыхает и снова тянет руку к себе. Я отпускаю его и поворачиваюсь к тетке.

— Не кормят его тут, что ли…

— Болел, — недовольно роняет тетка Нюра, вешая пальто в сенях. — Три раза воспаление легких, еле выходили. Ну ладно, чего тут стоять, давай проходи.

Я раздеваюсь, снимаю сапоги, прохожу в дом. Здесь сухо, тепло, хотя и не очень чисто. Но после холодного осеннего дня, после долгого перехода под мелким упорным дождем…

Моя сколько-то-юродная сестра Тонька раскинулась в комнате на разложенном диване пьяная. С ней рядом в позе покойника лежит ее муж. Вытянулся прямо, руки на груди крестом. Нос его — острый, хищный — торчит кверху. Кажется, мужик даже и не дышит. Лежит себе совсем тихо, лишь бы никто его не трогал.

Рядом, на старой пыльной табуретке, баян с плотно, сурово сжатыми мехами.

Вчера тут, видимо, что-то праздновали до полусмерти, теперь вот отсыпаются все.

Мне особого дела нет. Я приехал посмотреть деревню, дом, где давно уже не был. В последний мой приезд здесь не было еще и этого хрупкого, полупрозрачного мальчика с тремя воспалениями легких… Много времени прошло.

А я вот только из армии вернулся — веселый, здоровый, мне все на свете хорошо.

Иду на кухню, к печке, прижимаюсь боком к давно знакомым изразцам с цветочками. По моей спине катится волна сладкой дрожи. Тепло. Наконец-то.

Тетка Нюра, приехавшая со мной из города, начинает хлопотать по хозяйству. Она часто бывает здесь, почти каждые выходные.

Коля заглядывает в кухню. Я подмигиваю ему:

— Чего прячешься, гном?

Он быстро исчезает. Я смеюсь.

В большой сумке, привезенной нами из города, лежат несколько бутылок водки, которую теперь, по гнусным карточным временам, достать почти невозможно. В деревнях все давно уже пьют только самогон. Бывает, что и травятся разной гадостью…

Когда-то я прожил здесь несколько счастливых детских лет.

— Мама, вставай, к нам гости приехали!

Из комнаты слышится хриплый со сна женский голос:

— Счас, счас, Коляныч…

— Тонька, да вставай ты, — кричит тетка Нюра, — я тебе такого гостя привезла!

— Кого там еще…

— Пастушонок-то наш!

— О-о-о…

Слышится визг диванных пружин, тяжелый топот. В дверях появляется крупная, высокая женщина в длинной ночной рубашке, нечесаная, неумытая, с прищуренными узкими глазами. Так бы, может, и не узнал ее. И все-таки это она, Тонька, с которой играли тут в наши детские игры. Она на три года старше. Теперь взрослая женщина, мать семейства.

— Колька!

Бросается ко мне, крепко обнимает, целует в губы. От нее несет перегаром, немытым телом, но почему-то сейчас все это мне приятно и радостно. Это ужас как волнует.

В дверях появляется мальчик и недоуменно смотрит на нас. Тонька не отпускает меня, тискает, прижимает к своей большой груди. Я смеюсь:

— Тонька! Сейчас муж-то встанет — чего скажет?

— Этот? Да ему-то что! Выпьет стопку — и опять на боковую! Хоть меня тут…

Она легко произносит грязное слово, смеется и опять целует меня в губы. Смотрит восторженно, как будто я прилетел с Марса.

— Пастушонок ты наш!

Да, бывало, пас я тут коров. Комбикорм из корыта вместе с телятами ел. А было мне… да примерно вот как сейчас этому новому Коле.

С трудом отрываюсь от Тоньки, сажусь к столу, закуриваю.

Женщины начинают хлопотать вдвоем. Выставляют на стол водку, продукты. Тонька бежит топить баню, усмехается мне деловито: ох, попаримся! Ты подожди немного…

Ладно, подожду.

…Проснулся в ужасе, было темно, ничего не разобрать. Во сне видел что-то невообразимо отвратительное, и оно гналось за ним. Еле убежал, спрятался, но не успел отдышаться, как оно опять вывернулось из-за угла…

Робко потянулся руками, нащупал что-то мягкое, но что?.. Готов был закричать уже, и тут в темноте зашипело, проскочила яркая вонючая искра и возникло пламя. Тогда в его приторном оранжевом свете появилось страшное морщинистое лицо. Женщина, жестко прищурившись, вглядывалась в темноту — и вдруг улыбнулась. Лицо ее мгновенно изменилось, просветлело. Он узнал бабушку.

— Ба-а!.. — протянул руки, обнял ее, склонившуюся над ним, заплакал, как трехлетний малыш.

— Ну что, что, маленький? Не бойся, все хорошо. Темно было? А я вот занавеску уберу.

Тогда, успокаиваясь, он вспомнил все: приехали вчера в деревню, родители решили оставить его тут на неделю. Взрослые до вечера гуляли, пировали. Отец и дядя напились, дедушка стал играть на гармошке, и все вместе они начали жутко кричать непонятные песни. Мама с тетей ходили по соседям, мама со всеми здоровалась и разговаривала — давно не была. А они с сестрой и бабушкой долго-долго читали сказки из большой темной книги, а потом его отправили спать на печку… Как уснул, он совсем не помнил.

— Родители-то уехали уж, на утреннем автобусе. Так что привыкай без них. Вытри слезы-то.

— А где Тоня?

— На улице, корову пошла выгнать. Ты вот что, вставай-ка. Время уж. Позавтракаем, поедем на ферму.

Он послушно стал слезать с печки (как высоко!). Пол был неожиданно холодный, почти ледяной. Огромные гладкие тесины впитали ночную свежесть и не спешили нагреться рано поутру. Несколько раз брезгливо переступив босыми ногами, он решился — и влез в большие валенки, стоявшие тут же, рядом. Валенки были ему чуть не по пояс. Он топнул и даже не услышал звука.

Деревянный стол с клеенчатой скатертью, прорезанной в одном месте ножом. Огромный сундук, накрытый холстиной. На стене — полки с не виданной им раньше посудой. Висели там и часы, они мерно отстукивали неторопливое время. К длинным цепочкам были привязаны две железные гири в виде еловых шишек. Бабушка, проследив за его взглядом, ухватилась за одну из шишек и резко потянула ее вниз. Раздалось громкое механическое лязганье.

— Сейчас молока принесу, — сказала бабушка и вышла в сени.

А он продолжал осматриваться. Он не знал, как называется большинство предметов, и все они были для него загадкой. Печь, с которой только что слез, выглядела необъятной. Она была выложена белой плиткой с цветными узорами по краям. От печи шло ровное, дружеское тепло. Тронув чугунную заслонку, он с шипением отдернул руку — горячо! На пальцах осталась сажа.

В доме пахло чем-то кисловатым, но запах этот не раздражал.

На улице сонный петух хрипло откашлялся, захлопал растрепанными крыльями. В потное окошко струился неяркий свет. Было еще прохладно.

Бабушки давно нет. Нет дедушки и дяди. Тонька вышла замуж, родила. Живет в этом же самом доме. Муж-пьяница сбивает ее с панталыку. Тетка Нюра, ближайшая родня, взяла над ней шефство, но это что мертвому припарки… Другая семья, другие люди. Все другое. И ничего как будто не было… есть только вот это странное «сейчас», похмельное и с нечистым запахом, на которое я даже и обижаться не могу.

Отгоняю печальные мысли. Не для того приехал.

Бабушка вошла, неся в руках подойник. Он заглянул туда. Молоко было желтовато-пенным, с кусочками какого-то мелкого мусора и травы.

— Сейчас процежу, и попьешь настоящего, деревенского. Ты его, поди, и не пробовал.

— Нет, я почти каждый день пью молоко, — гордо сказал он.

— Магазинное?

— А какое же?

— А такое, — сказала бабушка.

Она покрыла марлей другое ведро и стала переливать молоко. Густая жидкость пенилась и брызгалась, как живая. Раздавалось легкое шипение пузырьков и стон наполняемого ведра.

На марле, когда все молоко было перелито, осталось немного мусора. Бабушка отжала марлю и бросила ее в подойник.

Теперь она начала разливать молоко по крынкам (вот как называлась та посуда, что стояла на полках и которой он раньше не знал!). Наполнив три крынки доверху, остальное бабушка слила в бидон и добавила немного воды.

— А это в колхоз, — небрежно сказала она и махнула рукой, словно говорила о пропащем. — Ну иди, пробуй. Вот прямо из крынки. Только держи крепче, не урони.

Он подошел, с трудом взял обеими руками крынку со стола и поднес ко рту…

Да, это было очень вкусно. Но это было не молоко.

— Так это же не молоко, — сказал он.

Бабушка всполошилась от его неожиданных слов.

— Вот тебе и на. Не молоко! А что же? Это и есть настоящее молоко. А ваше-от магазинное — чистая вода. Пей.

Он еще раз отпил из крынки. Да, ничего вкуснее пробовать ему не приходилось. Это было даже лучше лимонада «Дюшес».

— Ну как?

— Вкусно.

— То-то же. Ишь, не молоко ему…

— А вы пили лимонад «Дюшес»? Я его пью почти каждые выходные. Папа мне покупает. Тоже вкусно.

Бабушка смущенно усмехнулась и велела поставить крынку на место.

— Еще хочу.

— Больше нельзя тебе, ты пока непривычный. Вечером попьешь, а сейчас давай цыплят кормить. Тонька, ты где?

Тонька прибегает с улицы:

— Ну что, махнем по стопочке для настроения.

— Ты бы хоть оделась, бесстыжая! — ворчит тетка Нюра.

— А кого мне стесняться? Кольку? Да ведь мы с ним в бане всегда вместе мылись, помнишь?

Тетка Нюра отказывается пить, уходит по делам. Мы быстро выпиваем с Тонькой, закусываем соленым огурцом. Чему-то смеемся, глядя друг на дружку.

Вроде бы все как тогда…

— Ну, ты и вымахала, мать.

— Дак ведь у нас тут воздуха не как у вас, в городе…

— Да, растет все, как на дрожжах! — я откровенно рассматриваю ее грудь. — Такие, говорят, кабачки!

Она довольно смеется и сжимает грудь руками. Ночная рубашка вот-вот лопнет под напором плоти.

— А хороша ль я?

— Хороша!

Мы опять смеемся.

— Ты-то как живешь? — спрашивает она, усевшись со мною рядом.

— Да ничего так. Работаю…

— Девушка есть?

— Не-а.

— И жениться, что ль, не думаешь?

— Вот еще чудеса.

— А я б хотела на твоей свадьбе погулять… Да ты, может, из этих… нетрадиционных оказался? — смеется Тонька.

— А вот я тебе сейчас покажу, какой я нетрадиционный!

— Покажи-ка!

Медленно придвигаюсь к ней поближе.

И тут в кухне появляется муж Тоньки. Он лет на пять старше ее, низкорослый, тощий, очень смуглый. Голый по пояс, в растянутом голубом трико с дырами на коленях. Весь обвит мускулами, словно веревками. Но веревки эти слишком уж тонки. Не говоря ни слова, ничему не удивляясь, он, увидев водку, идет к столу, наливает себе, без выражения пьет. Словно все так и должно быть, а по-другому быть просто не может. Вот принял манны небесной, вроде бы что-то сообразил, прозрел на минуту. Смотрит на меня, прищурившись.

— Городские, а-а… — произносит с подозрением.

Больной, которого разбудили, чтобы дать ему необходимое лекарство. Выпил снадобье, полегчало — теперь надо опять лечь и отвернуться к стене… не расплескать это блаженное состояние.

Муж Тоньки действительно уходит обратно в комнату и ложится на кровать.

— Как его зовут-то?

— Саня. Да ты не смотри, что он пьяный. Он хороший.

— Да и ладно.

— Только слабосильный, — продолжает Тонька, словно извиняясь. — В детстве еще надорвался… в армию даже его не взяли.

Сестра входила с улицы, в руках ее было большое решето. Там внутри что-то царапалось и тоненько попискивало.

Решето поставили на пол, сняли тряпку. Цыплята были такие маленькие, мягкие, пушистые… Они еще плохо держались на своих слабеньких ножках, пошатывались и непрерывно пищали, требуя еды. Тоня, востроглазая веселая девочка, смотрела то на брата, то на цыплят и чему-то подсмеивалась, прикрывая рот ладошкой.

Бабушка порубила ножом пару вареных яиц на мелкие кусочки и стала кормить цыплят.

— А откуда они берутся? — спросил мальчик. Ему стало интересно. А Тонька снова усмехнулась почти беззвучно. И тут он заметил, как здорово похожа Тонька на бабушку — одно лицо.

— Курицы несут яйца, — принялась объяснять бабушка. — Из яиц вылупляются цыплятки. И сами становятся курами. Понимаешь?

— Да, — кивнул он. — Значит, сейчас цыплята едят цыплят? Разве так бывает?

— В жизни еще и не такое бывает, — уверила его бабушка. — Бог чего только для нас не придумал.

Он пожал плечами и стал ждать, что будет дальше.

А дальше бабушка ненадолго ушла из дому. Они с Тонькой в это время позавтракали — выпили по большой кружке горячего несладкого чая с хлебом. Куски, отрезанные от глинообразной большущей буханки, тоже были огромными для него, даже держать неудобно, но зато как вкусно! Они с Тонькой солили помидоры и огурцы и смачно хрустели ими, обливаясь соком, потихоньку хулиганили и приглушенно смеялись, как будто в доме был еще кто-то взрослый, хотя все взрослые вроде ушли по делам.

У себя в городе он и не подумал бы, что завтрак может быть таким простым и быстрым.

Тетка Нюра говорит:

— Колька, вот тебе как раз и дело есть, солдат. Борова зарезать надо.

— Борова зарезать?!

— Да. Чего-то болеет он. Боимся, не сдох бы.

— Тетя Нюра, я даже не знаю… не резал никогда…

— Ты ж из армии только, как тебе не стыдно! А если война, а если б тебе на фронт, в немцев стрелять?! Кабана испугался!

— Чего я испугался? Стрелять — это одно…

— Дак у нас вон ружье есть, возьми застрели, если резать не хочешь, нам-то не все равно?

— Ружье… все еще есть?

— Вон у Сани в комнате висит.

— Что, и патроны?..

— И патроны найдем.

Я иду смотреть ружье.

Старая двустволка висит на гвозде. Согласно легендам, мой далекий прадед охотился с ней и, кстати, завалил не одного медведя… Потертый, но гладкий приклад, тяжелые даже на вид стволы, удобное цевье[1]. Слабый запах давно не чищенного оружия: кислый металл, тревожный старый привкус гари. Переламываю пополам. Вроде все нормально. Закрываю ружье, навскидку целюсь во что-то на противоположной стене, над спящим Саней…

Саня шевельнулся на кровати, выйдя на секунду из своего небытия и тут же впав в него снова. Только тут замечаю, что рядом с ним, где-то в его ногах, притулился мальчик — лежит, накрывшись одеялом, смотрит оттуда испуганными глазенками. Замерз, что ли?

— Эй, тезка, не бойся! Ты чего спрятался? Пошли чай пить. Там тепло, в кухне-то.

Но он только мотает головой и поглубже зарывается в одеяло.

Вешаю ружье обратно на стену.

С улицы послышался редкий тяжелый топот и какое-то странное деревянное грохотание.

— Бабушка приехала, — сказала Тонька.

— На машине? — спросил он недоуменно. Он не прочь был прокатиться на машине, но звук не походил на шум работающего двигателя. Так мог громыхать разве что очень старый маленький автомобиль, которому давно пора на свалку.

— На машине!.. — засмеялась Тонька, прижав ладошку ко рту. — На машине!..

Он слегка рассердился, со скучающим видом выглянул в окно.

Бабушка сидела на телеге, запряженной настоящей, живой сине-серой лошадью. Правая нога бабушки лежала на телеге прямо вперед, негнущаяся, словно деревянная, а левая свисала с краю и, покачиваясь, едва не доставала до земли. Черные резиновые сапоги, в которые была обута бабушка, покрылись разводами засохшей грязи. Бабушка решительно поглядывала по сторонам и время от времени встряхивала вожжами, и тогда вожжи звонко щелкали по гладкому конскому боку. Лошадь в ответ раздраженно дергала кожей в этом месте. Как потом заметил мальчик, лошади умели вздрагивать кожей в любой части своего тела. Так они отгоняли надоедливых слепней.

— Лошадь… — сказал мальчик.

— Его зовут Улан, — сказала Тонька. — Еще у нас есть Драгун. Он почти черный и ростом повыше. Я лучше люблю на Драгуне ездить.

— Почему?

— Он моложе, сильнее, да и… — Тонька замялась, а потом хихикнула, — от него меньше пахнет.

Впервые он видел лошадь не по телевизору — притом что успел насмотреться слонов, крокодилов и обезьян в зоопарке. Его давно не удивляли львы и тигры, прыгающие в цирке сквозь горящее кольцо. А вот живая лошадь…

Тонька побежала на улицу, а мальчик неожиданно остался один. Идти куда-то в валенках посреди лета казалось ему делом невозможным, да и не звал его никто, а навязываться не хотелось. Он сел на лавку, сложил руки на коленях и стал прислушиваться к тиканью часов.

Опять вбежала Тонька и изумленно уставилась на него.

— Чего сидишь? Второго пришествия ждешь, что ли? Иль болит чего?

— Нет, — он помотал головой, — валенки…

— Не подшиты, стареньки? Да сними ты их, нас бабушка ждет, а ты сидишь тут, как фон-барон…

— А в чем идти-то?

— Да босиком, господи!

И только тут мальчик понял, что Тонька все это время бегала без обуви и ноги ее были покрыты легким слоем пыли.

— Босиком, — повторил он неуверенно. — Я никогда еще не ходил босиком.

— Ну и что. Чего здесь особенного-то. Снял да пошел. Или так и будешь в этих валенках щеголять?

Сестрины насмешки сделали свое дело — он вновь рассердился и двумя резкими пинками избавился от своей громоздкой обуви. Валенки полетели, тупыми топорами вертясь в воздухе, мягко тукнулись в стену и свалились кучей в углу. Мальчик, не обращая больше внимания на холодный пол, смело двинулся к дверям.

Тут его ноги ощутили какой-то мельчайший мусор на полу. Словно принцесса на горошине, он чувствовал каждую сухую крошку хлеба, каждый случайный стебель сена, но решительно двигался вперед — дело чести. Так же смело он шагнул с крыльца на землю… и чуть не вскрикнул. В ступню врезались, кажется, сотни тупых иголок. Обычная земля, по которой всегда ходил, не обращая на нее внимания, вблизи оказалась неприветливой, колючей, злорадной. Поджимая пальцы ног, мальчик медленно переступил назад и выбрался на гладкие, отполированные доски крыльца. Потер ногу о ногу, избавляясь от мусора.

— Ну, чего ты? — крикнула бабушка с телеги. — Где Тонька? На ферму ехать давно пора.

И Тонька появилась из дверей, деловито взяла его за руку и потащила — прямо по ужасной утоптанной тропинке, где валялись мелкие камешки, по участку со скошенной травой, по деревянному трухлявому мостку через канаву, где можно было запросто посадить занозу. Мальчик шипел сквозь стиснутые зубы, но двигался вслед за сестрой. Он даже свою руку отобрал у девчонки, отстаивая полную независимость. Нельзя было ныть.

Как-то они здесь ходят без обуви — значит, и я смогу. Терпи…

Иду в сарайку, где болеет и ждет своей участи кабан.

Здоровенный хряк, килограммов в сто пятьдесят, гуляет по загону и иногда пробует поддеть рылом доски. Меня встречает грозным храпом и бешеным блеском глаза, в полутьме пылающего чудовищной адской розой. Стоит этак боком. Готов, чуть что, броситься и терзать. При малейшей моей неосторожности.

На больного что-то не очень похож. Скорее, бешеный.

— Боря, Боря… — говорю притворно-ласковым голосом.

Он не верит мне, он хорошо знает, зачем я пришел. Отходит в дальний угол, нервно потрясывая толстыми розовыми ушами. Внезапно всей своей тушей кидается на калитку загона. Доски трещат, прогибаясь. Я отскакиваю к стене. Совсем недалеко. Хряк, просунув морду между досок, визжит так страшно, что хочется бежать не только из сарайки, но и из этой деревни навсегда. Огромные оскаленные клыки светятся нежнейшим рафинадом.

Да, этого пора убивать.

Чуть не упал — под ногами что-то лежит, мешается. Небольшое, очень удобное полено. Ага. Поднимаю его и несильно бью кабана по морде.

— Брысь, гадина.

Теперь отскакивает в сторону он. Я еще разок замахиваюсь для острастки. Кабан забился в дальний угол. Не ожидал, что его так угостят. Привык, видно, всех подряд пугать. Привык с бабами воевать.

Возвращаюсь в дом. Там уже все готово: на столе огромная чугунная сковорода с жареной картошкой, соленые огурцы, капуста. Саня вышел из своей комнаты, сел на табуретку возле стола, сгорбился. Тонька в мягкой вязаной кофте чуть не по колено и в валенках сидит рядом с мужем. Маленький Коля крутится возле стола, ему интересно.

Тетка Нюра говорит:

— Ну, давайте, ребятки, пообедаем.

Мы все усаживаемся за стол, поднимаем стопки.

— За встречу!

Саня пьет, как и раньше, без выражения; два раза ковыряет вилкой в сковороде, закусывает огурцом. Наливает себе вторую стопку, отдельно от всех выпивает. На дне стопки остается несколько капель, и он отдает стопку маленькому Коле. Тот жадно вытрясает остатки водки себе в рот.

Я молчу. Я в гостях. Тетка Нюра тоже почему-то молчит. Наверное, это у них тут — дело обычное.

— Расскажи хоть, Коля, как в армии-то было? — просит Тонька, с радостной гордостью глядя на меня. — Не обижали тебя там, нет?

— Нет. Хорошие ребята попались.

— А ты сам?

— Я? Не, ты чего…

Не рассказывать же им, как там было на самом деле. Всяко бывало. И меня обижали, и я обижал. Все как везде. Нормально.

— Армия!.. — с недоверием произносит вдруг Саня, качает головой.

— А ты из автомата стре́лил, дядя Коля? — спрашивает маленький Коля.

— Какой я тебе дядя? — смеюсь я.

До сих пор никак не привыкну, что меня маленькие дети дядей называют. Двадцать один год, сам еще вроде пацан…

— Конечно, дядя, — строго говорит Тонька. — Дядя Коля. Так и называй его, сынок.

— Ну, дядя Коля!.. — начинает канючить мальчик, уже слегка пьяный от тех нескольких капель водки. — Ну, расскажи…

— Стрелял, стрелял. И гранаты кидал.

— А из пушки? — врастяжку спрашивает мальчик.

— Из пушки тоже.

— Коляныч, не приставай к гостю, — говорит Тонька сыну. — Дай поесть спокойно.

— Какой он тебе Коляныч?! — вдруг со злостью говорит Саня. — Его зовут Николай, понятно? Николай Александрович!

— Ладно, ладно, Саня, утихомирься, проехали давно, — Тонька ласково треплет Саню по руке, и тот действительно стихает. Непонятно даже, из-за чего вспыхнул-то.

Мы снова наливаем и выпиваем, и снова Саня отдает остатки водки ребенку.

Я иду курить на крыльцо. Саня увязывается за мной.

— Ты что куришь-то? «Приму»? Ну, угости.

— Слушай, а чего ты Кольке водку разрешаешь? — спрашиваю, поднеся ему огонь в комке переплетенных пальцев. — Вредно же. Вырастет — сопьется.

— А пусть, пусть сопьется, — неожиданно охотно кивает Саня. — Пусть. Это лучше, чем так жить…

— Как?

— Вот так, — он делает рукой широкий полукруг. — Пусть пьет — всем легче будет.

— Да ты что? Вырастет парень, после школы в город поедет, в техникум…

Саня глумливо смеется.

— Не, пусть пьет. Не надо ему техникума. И мы — пошли давай пить. Много водки привезли, хорошо.

За забором идут две девушки, с интересом смотрят на меня. Вдруг начинают чему-то смеяться. «Смотри, к Сане-доходяге из города приехали!» Потом слышится их задорное пение: «Америкэн бой, уеду с то-бой, уеду с то-бой!..» Щурясь, смотрю на них сквозь сигаретный дым. Они еще пару раз оглядываются, смеясь. У одной из них — рыжая толстая коса, которая гуляет и вьется вокруг плеч своей хозяйки. Крепкая, красивая девка, здоровая. Хороша.

Саня плюет им вслед. Докуриваем и идем обратно.

Саня очень скоро набирается до полного бесчувствия. Мы отводим его в комнату, на постоянное место. Он ложится, складывает руки на груди. Я собираюсь уже уходить, и вдруг он открывает глаза, пристально смотрит.

— Городские, а-а-а…

И после этого немедленно начинает храпеть.

Баян стоит рядом на табуретке, мехи его плотно сжаты.

Выпиваем втроем еще. Картошка в сковороде уже почти кончилась, тетка Нюра отскребает вилкой поджарку для меня.

— Ешь, ешь, здесь самое вкусное. В армии-то, поди, жареной и не ели, пюре одно…

— Да, пюре…

И капуста была совсем не такая. Эту вот капусту — твердую, прозрачную, словно хрустальную, сдобренную подсолнечным маслом и ложкой сахарного песку — можно есть сколько угодно. Водки с такой закуской можно выпить ведро.

Тетка Нюра уходит с кухни.

Тонька сидит, положив ногу на ногу. Локтем оперлась на край стола, смотрит на меня с какой-то странной улыбкой.

— Ну, чего ты, мать?..

— Да просто смешной ты. Молоденький совсем. Усы вон у тебя какие мягкие. Дай потрогаю…

Она прикасается к моему лицу кончиками пальцев, и от этого легкого движения меня бросает в жар. Дергаю головой.

— Сама-то, что ли, сильно взрослая…

— Да уж повзрослей тебя!

— Ну, давай тогда выпьем еще.

— Ты бы не пил больше. В бане развезет совсем. Полежи немного в комнате, отдохни.

— Засну я, если лягу.

— Тогда выйди на крыльцо, там прохладно…

Иду курить и снова вижу тех двух девушек, которые идут мимо дома — теперь уже в обратную сторону.

— Привет! — кричит мне та рыжая.

— Привет!

— Че делаешь?

— Да ниче. Курю вот.

— Угостил бы!

— Дак и ты б меня угостила чем!..

Они смеются и уходят дальше. На улице медленно темнеет. Я знаю, что этот короткий сумрачный час скоро закончится и на деревню ляжет долгий осенний вечер, ничем не отличимый от ночи.

Прохладный воздух делает свое дело, голова вроде бы немного проясняется.

В доме тетка Нюра брякает на стол пачку патронов. Нашла все-таки.

— Вот тебе и боеприпасы, солдат. Давай завтра с утра, чтобы разделать успеть…

А Тонька приносит из комнаты какие-то белые тряпки.

— Белье. Попаришься — наденешь.

— Да зачем, у меня и свое чистое…

— После бани положено свежее надевать.

— Ладно.

Раньше баня казалась мне огромным деревянным домом. Теперь это сморщенная старая избушка с крошечным предбанником и маленькой парилкой, где на полках едва может поместиться пара человек.

Раздеваюсь в предбаннике. Здесь горит маленькая тусклая лампочка, от которой в закопченном помещении словно еще темнее, и какое-то вязкое давление ощущается со всех сторон.

Завешиваю окошко, снимаю с себя все до нитки и лезу в парилку, плотно прикрыв за собой дверь. Пока еще здесь не очень горячо. Выплескиваю на камни немного квасу, заботливо приготовленного Тонькой. Вот, вот оно, блаженство-то…

Тесно и сумрачно, старые широкие доски, много раз набиравшие воду и много раз ее терявшие, слегка перекошены. Выливаю на каменку воды, жду, когда сверху спустится горячий клуб пара. Веники замочены давно. Беру их и слегка разгоняю влажный воздух внутри парилки.

Я пьян, но не так, чтобы упасть, — нет, наоборот, мне весело. И при этом как-то грустно. Наверное, малолетний тезка, подпивающий остатки водки, меня так смутил, да и его мрачный папаша тоже. Единственное светлое, радостное пятно в этой здешней жизни — Тонька, да и она вот тоже, смотри… ну ладно.

Слегка хлещу веником по ногам. Пар хорош. Сильно размахнуться тут невозможно, но и незачем. Пришлепываю мокрыми тяжелыми листьями горячий воздух к коже. Ох, славно. Научился париться в армии, где была своя вот такая банька…

Один раз у нас старослужащие зазвали париться молодого и ради смеха столкнули его с верхней полки прямо на раскаленные камни. После этого он заикаться стал. Вот, и такое тоже бывало…

Присаживаюсь немного отдохнуть. Пот уже пошел, все тело чешется. Сейчас, маленько посижу и разойдусь как следует…

Кто-то возится в предбаннке.

— Кто там?.. Саня, ты, что ли?

— Это я.

Тонька!

— Тонька, ты чего?

— А париться-то?

— Эй, я же голый тут сижу…

— Ясно, не в фуфайке!

Дверь распахивается, и появляется Тонька, тоже совершенно голая. Правда, слегка прикрывается веником.

— Закрывай скорее, — недовольно ворчу я. — Выстудишь.

Да, действительно, мы когда-то мылись тут вместе. Мне тогда было лет шесть, ей — побольше.

Она радостно плюхается на полку рядом со мной, ее глаза блестят.

— Тонька, муж-то твой нас убьет.

— Да он дрыхнет, теперь уж до завтра улегся… не в рубашке же мне с тобой париться! Взрослые люди…

Веник лежит у нее на коленях. Она упирается руками в полку, на которой сидит, слегка наклонившись вперед. Длинные волосы распущены. Из-за локтя мне видна ее грудь с огромным бледно-розовым пятном соска.

— А помнишь, ты к нам приезжал последний раз, и мы пластинки запускали? — спрашивает вдруг она.

Не о пластинках бы этих сейчас вспоминать, в такой-то момент. Но как только она это сказала…

Мне лет пятнадцать было, а она уж давно на танцах с парнями хороводилась, на дискотеках. Я для нее вроде малолетка. Как-то у нас в тот раз все не складывалось поговорить нормально. Если бы не эти пластинки. Нашли мы их тогда на чердаке дома целый ящик. Радиола давно была сломана, пластинки все старые, поцарапанные и потресканные — что с ними делать? А я придумал пойти в поле и кидать их по воздуху, они ж летают отлично, Тонька этого и не знала. Стояла, смотрела, открыв рот, как плоские ровные диски режут воздух, легко, с ускорением набирая высоту, и теряются в темнеющем небе — а потом вдруг валятся оттуда, набрав страшную тяжесть, и глубоко впиваются в перепаханное осеннее поле. Одни разбиваются вдрызг, другие до половины уходят в землю, ставят последнюю точку, дрожа от собственной силы. Я перед Тонькой слегка выступал, метал эти диски и вверх, и на дальность, и в дерево старое лупил, прямо дискобол какой-то древнегреческий. Они, пластинки, все не кончались, много их было очень. Целое поле мы тогда засеяли осколками этих дисков. Вот уж дискотека была наша личная, персональная…

А потом гуляли по полям часа два, болтали обо всем на свете, замерзли… Зарылись в копну рыжей соломы, и Тонька стала учить меня целоваться. Губы ее горячие и мягкие, волосы на моем лице и шее… беспрерывно… руки под рубашкой… И все говорила, придушенно смеясь мне в ухо: «Ну что, возьмешь меня к себе в город? Возьмешь в город?» А потом… помню только — горячо и влажно, и как уже в дом попал, не помню совсем. Как пьяный.

Весь тот день из памяти словно вылетел.

После этого я несколько лет не был в деревне. Не ближний свет: собирался, да никак не получалось, то одно, то другое… учеба, экзамены. Родители купили небольшой участок, начали строить там летнюю избушку, надо было помогать… ни одного свободного воскресенья. Потом мне вдруг стало известно, что Тонька давно вышла замуж, родила, ребенок подрастает. Ничего себе, новости. Родичи всё ругались: дура, молодая совсем… зачем… погуляла бы… да и за кого вышла-то!

Мне было плохо, но потом меня забрали в армию, и стало еще хуже. Я забыл даже, как меня зовут. Но время прошло, и я все вспомнил.

— Ну, чего, так и будем сидеть? — спрашивает Тонька, вдруг поворачиваясь ко мне. — Давай ложись, попарю.

Вытягиваюсь на животе. Лежать неудобно. Хорошо, полка еще не слишком горячая. Откровенно рассматриваю Тоньку. Такая минута настала, когда не нужно притворяться и что-то скрывать. Пора делать то, что давно хотел. Мне так хорошо, что внутри все сладко млеет.

Тонька стоит рядом, подбоченясь, в уверенной хозяйской позе. Густые черные волосы внизу ее живота — непробиваемый темный лес. Теперь у нее в руках два веника. Она начинает неспешно хлестать меня по спине и ногам. Вижу ее колышущийся живот, грудь. Так хочется протянуть руку и поймать в ладонь… Горячо.

— Теперь поворачивайся, — командует она.

Переворачиваюсь на спину.

— Смотри, какой большой вырос, злости-то сколько накопил! — смеется Тонька, откидывая волосы со лба и размазывая капли пота по своему лицу. — Что, давно с бабой не был?

— Только тебя хотел… а ты… — шепчу в забытьи.

— Что — я?

— Ничего…

— Ну вот и помолчи.

Я лежу на спине. Тонька снова плещет на раскаленные камни воду. Пот течет с меня градом. Голова кружится.

— Погоди, выйду на минутку. А то помру сейчас…

Вылезаю в предбанник. От меня валит пар. Несколько минут, приоткрыв дверь на улицу, дышу холодным осенним воздухом.

Тонька, наклонившись, выглядывает из парилки.

— Ну, долго?.. Давай теперь ты меня.

Ее грудь колышется в проеме двери.

Послушно возвращаюсь к ней.

— Ох, давно я с мужиком не хлесталась…

Сладко потянувшись, она ложится на мое место, и теперь я встаю над ней во весь рост. Веники — это пока все, что может мне пригодиться. Но… тут я бросаю их в тазик и начинаю гладить Тоньку по спине ладонями.

— Погладь, погладь, — шепчет она. — Люблю… так давно ждала…

Спина у нее мягкая, словно бархатная, влажная кожа в полутьме отсвечивает жемчугом.

Я готов ко всему. Сомнений у меня больше нет. Руки мои спускаются все ниже по спине Тоньки. Женщина слабо мычит, раздвигает ноги в стороны.

— Да…

И вдруг мы слышим, как в доме кто-то пробует растянуть мехи баяна. Сначала неуверенно — руки у Сани, наверное, соскальзывали. А потом он резко берет с места в карьер какую-то быструю, но невероятно печальную мелодию.

Мы с Тонькой смотрим друг на друга всего секунду — и бросаемся одеваться в предбанник. Потные, распаренные, беспорядочно натягиваем на себя одежду, которая никак не хочет налезать. Выбираемся в кромешную тьму деревенского осеннего вечера. Тонька бежит в одну сторону, я в другую.

Я подхожу к дверям комнаты. Баян неожиданно смолкает. Отдышавшись, осторожно заглядываю внутрь. На кровати сидит Саня, держится двумя руками за двустволку. Ружье лежит на его коленях очень удобно, слегка перевешиваясь тяжелыми стволами на одну сторону. Небритый Саня кажется сейчас старым, много повидавшим на своем веку воином. Вот он устал, присел отдохнуть… И руки его словно бы привычны к оружию. Хотя, конечно, это не так. Он даже в армии не служил, даже и на охоту-то не ходил никогда. Деревенский гармонист… прошлый век, пропащая душа. Никому не нужен теперь со своей гармонью, с баяном своим… Саня-доходяга.

Неожиданно он поднимает на меня взгляд, и я, не задумываясь, прямо от порога прыгаю вперед, вцепляюсь в ружье обеими руками.

— Отдай!

— А зачем тебе? — спрашивает он как-то неохотно.

— Кабана завалить.

— А, ну это… бери.

Он отдает ружье и снова ложится на постель, лицом кверху, и снова становится неподвижен, как статуя. По-прежнему наедине со своей тяжелой внутренней болью.

Выхожу в сени. Меня слегка трясет. Да что там слегка — начинает по-настоящему колотить крупной дрожью.

Почему я прыгнул и схватился за ружье? Кому мог угрожать этот слабый человек — мне? Тоньке с сыном? Тетке Нюре?

Вот так бы вернулся сейчас и влепил этому гаду заряд во впалую, тощую грудь! Сволочь! Зачем ты вообще на свет родился? Только мешать…

Неожиданно для себя бегу в сарайку, включаю там свет. Хряк не спит, он стоит в углу спокойно и отрешенно, не смотрит на меня. Мне в этот момент заметно только, как мелко подрагивают его розовые щетинистые уши.

Я молча вскидываю ружье и стреляю.

На улице тут же заливаются осатанелым лаем все деревенские собаки.

Несколько долгих секунд кабан стоит, пошатываясь, словно пьяный. Потом его передние ноги подламываются, и, коротко хрюкнув, он валится набок. Я вхожу в загон и заранее подготовленным острым ножом остервенело перехватываю ему горло. Под моими руками что-то сочно и влажно хрустит. Меня тошнит, я выпрямляюсь и вытираю лоб окровавленной рукой.

Через минуту в сарайке уже собираются все, кто был в доме, подходят и некоторые из соседей. Меня даже узнают, здороваются, улыбаются. А я смотрю на людей дикими, непонимающими глазами. Мне отчего-то невыносимо стыдно. Стою как водолаз на балу, не зная, что делать. Потом бросаю ружье на землю и выбегаю во двор. Со двора — на дорогу. И вдоль по ней, в темноте, едва не на ощупь, к железнодорожной станции.

Руки мои в крови, и не знаю, где омыть их…

Сюда я, конечно, не вернусь больше никогда, никогда.

Несколько лет из деревни доносились только плохие вести. Сначала помер Саня — пьяный замерз возле ворот собственного дома. Так и нашли его сидящим на корточках у забора. Еле разогнули потом, чтобы в гроб положить.

Через год повесилась Тонька. Так, вроде бы ни с чего. Однажды осенним вечером… записку оставила: «Простите меня, родные мои!» И все, и больше ничего…

На похороны я не ездил, был в командировке. Да если бы и знал — наверное, не поехал бы. Не захотел бы видеть ее такую.

Колька немного подрос и перебрался в пригород, к тетке Нюре. Она присматривала за ним какое-то время. Дом в деревне остался пустым.

Колька пару раз приходил ко мне. Он вообще любил ходить по родственникам, пить, есть, брать в долг немного денег без отдачи, говорить по душам. Это был маленький, тощий парнишка, постоянно пьяный и беспрерывно куривший. Больше всего он напоминал сорванца-беспризорника первых послереволюционных лет. Нигде не учился, не работал. Дурачок, и жалко его, конечно… строил всё из себя взрослого. Мы, родичи, даже любили его за это — вот он, наш юродивый, опять пришел, сейчас выпьет рюмочку, заплачет о чем-то далеком, скажет: мы же родные люди… что ж у нас так всё… И вроде есть в его словах какая-то скулящая правда, о которой мы уж давно подзабыли… о чем сами иногда ночью плачем в подушку… Его тут можно и ругнуть, и шугануть — он нисколько не обидится, совершенно безвредный ведь. Скажет только примирительно: ухожу, ухожу, не сердись… дай червончик, принесу потом как-нибудь.

— Дядя Коля, — в сердцах говорил он мне, щурясь от сигаретного дыма, — ведь у меня ближе тебя и родни-то нет, — и лез слюняво целоваться.

— Ну, прямо уж и нет. Родни полно! — говорил я, мягко отстраняя его назад на табуретку и вытирая щеки рукавами.

— Дак ты мне почти как папка… А помнишь, ты к нам в деревню тогда приезжал, кабана еще застре́лил?

— Помню.

— И я помню! Вот это вы с Саней, батькой-то моим, крепко выпили! Вся деревня со смеху усиралась. Хорошо — кабана застре́лили, а не бабку Нюру!

— Еще чего придумал…

Вот, значит, как объяснила деревенская молва это ужасно нелепое происшествие.

— А мне ведь скоро в армию, дядя Коля.

— Да где же скоро, еще пару лет ждать.

— Я очень в армию хочу. Прямо сейчас бы пошел. Там настоящим мужиком стану. У нас в деревне девки не любят, кто в армии не служил. За такого и замуж никто не пойдет, разве уж только с пузом. У нас девки, знаете, какие строгие! не то что городские шалавы. Я жениться на одной нашей девке хочу, ее Оля зовут. Хорошая.

— Молодец…

Его не взяли по состоянию здоровья. Суровые армейские врачи были на этот раз единодушны в своем мнении: если не хотим этого шибздика через месяц отправлять домой в цинке, то призывать его не надо. И не призвали.

Колька горевал недолго. Нашел какую-то бабу лет на двадцать старше себя, такую же пропитую и конченую, поселился у нее в доме. Собирался даже официально жениться, просил у родни денег на свадьбу. Никто ему, конечно, ничего не дал, и правильно.

Они собирали пивные бутылки, алюминиевые банки, цветной лом. Сколько-то лет так жили.

Потом однажды эта баба возникла на моем пороге.

— Дайте денег на похороны. Коляныч помер, дурачок…

Это была самая обычная история в те годы. Колька купил неизвестно что, налитое в водочную бутылку, и выпил это неизвестно что один. Бабы его два дня не было дома, а когда она пришла, то обнаружила Кольку холодным, скорчившимся возле дивана в луже кровавой блевотины.

Увезли Кольку в деревню и похоронили там, рядом с его батькой Саней. И с Тонькой.

И все родные успокоились и сказали: слава богу, отмучился. Теперь на своем месте.

Я иногда езжу к ним. Что-то тянет. Постою возле заросших травой могил, которые постепенно исчезают, сровниваются с землей, ничего там не трогаю, потом иду в дом. Посижу полчаса, подожду, не вспомнится ли чего хорошего. Но дом без людей, кажется, тоже давно умер. И воспоминания его покинули. Наверное, надо продавать.

Потом я иду к той рыжей, с косой. Ее, кстати, тоже зовут Тонька. Одинокая женщина. Муж утонул по пьянке в озере — купался, попал в холодный ключ, сердце сразу и свело. Помню, когда-то она задорно пела мне: «Америкэн бой, уеду с тобой!» Теперь я сам зову ее уехать в город. Но она уже не хочет.

И ничего ты тут не поделаешь.

— А какое это дерево? — спросила Ольга.

— Хурма.

— А это?

— Это мандарин.

— Точно?

— Да, — сказал Борис. — Точно мандарин.

— А вот это лавр, я знаю сама. Хочешь, сплету тебе роскошный лавровый венок?

— Нет, я пока не совершил ничего такого… Но надо предложить Пехтереву. Ему, кажется, этого очень не хватает.

Они приглушенно засмеялись.

— Квартирная хозяйка уже предлагала насушить мне мешок лаврушки, — сказала Ольга. — Хватит на пятилетку вперед.

— Просто она чувствует свою вину за плохую погоду. Третий день дождь, не искупаешься, не позагораешь. Вот тебе и Понт Эвксинский… А деньги-то за комнату мы платим исправно.

— И чем она может тут помочь? Позвать Мгангу? Разогнать тучи волшебной метлой?

— Все бабы ведьмы, давно известно…

Получив локтем в бок, Борис исправился:

— Имею в виду — старухи.

Дождь, словно подслушав разговор, еще сильнее стал бить в покатую железную крышу столовой. По бетонированной тропинке сада побежал извилистый ручей. Обедали уже больше часа, спешить совершенно некуда. В комнате сидеть надоело.

По крыше ударило что-то твердое, словно с небес прилетела одинокая здоровенная градина, шумно прокатилась и упала в сад.

— Хурма, — сказал Борис. — Незрелая хурма.

— А похоже на метеорит. И уже ведь не первый раз. Интересно, сколько же плодов этой самой хурмы доживает до января?

— Не бойся, в январе купим, сколько надо, — сказал Борис.

Ольга промолчала.

— Если захочешь, — добавил он.

В крышу снова что-то ударило и с громом прокатилось вниз.

— Хур-мо-пад, — пробормотала Ольга и устало затянулась дымом. — Господи, хоть бы на море сходить… может, дождь перестанет.

Борис встал, поднялся по лестнице в комнату на втором этаже и вскоре вернулся с большим пляжным зонтом.

— Пошли.

Еще издалека стало ясно, что на море волна. Ветра не было совсем, а вот волна откуда-то была — не то чтобы слишком сильная, вовсе не штормовая, но о купании на сегодня, да и завтра, пожалуй, можно забыть. Валы появлялись метрах в ста от берега, надвигались тяжело, вырастая из глубины, страшные в своем неуклонном стремлении разрушать, и на высшей точке, пенясь, падали в камни, словно сраженные пулей солдаты в атаке, которые еще не знают о том, что они убиты.

— Море бьет копытом, — сказал Борис.

Он воткнул зонтик в холодную гальку и присел под ним на корточки.

На пляже было пусто, только несколько мальчишек от нечего делать кидали камнями в лениво качающийся на волнах буек. Мелкий дождь им был не страшен. Камни ложились рядом с буйком, который продолжал неторопливо, словно посмеиваясь над мальчишками, вздыматься и нырять.

Ольга, закутанная в легкий плащ, встала на большой прибрежный валун, и к ее ногам тут же поползла соленая морская пена.

— Не двигайся, — сказал Борис.

Он сделал несколько черно-белых снимков и несколько цветных.

— Ну как? — крикнула Ольга, оборачиваясь к нему. Море за ее спиной, как и сто тысяч лет назад, катило валы.

— Отлично. Очень здорово получилось. Мне кажется, это лучшие из всех… здесь, конечно, нужен Пракситель… Хочешь посмотреть?

— Да ладно, потом. Пришлешь мне по Интернету.

Он стоял, сжимая в руках фотоаппарат, и смотрел на нее, щурясь от мелкого дождя.

— Как хочешь, — сказал он наконец.

Ольга влезла под зонт уже озябшая и раздраженная.

— Хочу домой. Что это за отдых? В комнате целый день сидеть? На что смотреть? Даже телевизора нет. Благодарю покорно. И на экскурсию не выберешься. Фу-ты, господи! Лучше бы я никуда не ездила совсем…

Борис поднял камень, прицелился в буек, но кидать не стал.

— Чего же поехала-то?

— А не знаю. Зря поехала. Я думала, мы с тобой встретимся, как тогда… и все будет так же.

— Ну и что тебе не так?

— Ты мне не так. Море это не так. Всё мне не так.

— Да, заметно, — сказал он и опять прицелился в буек.

— Ты в этот раз какой-то скучный. Погода плохая. Соседи — идиоты… Завтра уеду, если ничего не изменится.

— Что может измениться? Море? Оно всегда гостеприимное… Только погода, — сказал Борис. — Но погода для тебя — меньшее из зол. Я-то не изменюсь, да и соседи вряд ли.

— Ну и очень плохо.

Борис сделал плавное движение рукой, как бы собираясь бросить камень, но не бросил. И потом еще раз повторил это движение.

— Ну, кидай уже, что ли!

Он улыбнулся Ольге одним ртом.

— Ты стала ядовита, как медуза. И все время чего-то требуешь. Развлекайте ее, видите ли…

— Да, я — женщина, и меня нужно развлекать!

— Я ж тебя сколько раз вечером на дискотеку звал. Сама не хочешь.

— Смотреть на эти пьяные рожи?..

— Почему — пьяные рожи? Обычные отдыхающие люди…

— Благодарю покорно, — повторила Ольга.

— Можно поехать в аквапарк. А вообще, совсем не обязательно куда-то ездить. Комната в нашем распоряжении. Давай вернемся туда и займемся любимым делом, — сказал Борис, беря ее за руку. — Я помню тебя совсем другой…

Ольга вырвала руку и отвернулась:

— Спасибо, что-то сегодня не хочется.

Борис взглянул на нее неторопливо, спокойно. Он уже знал все, что будет дальше. Ничего не изменишь.

— Пойдем домой, — сказал он. — Пехтерев обещал сегодня прочитать новую главу.

— Опять слушать этот бред?

— Все развлечение, — сказал Борис, вытаскивая зонтик из гальки. Ольга осталась сидеть, обняв руками колени.

— Ты не идешь?

Она взглянула на него снизу вверх с какой-то жалобной веселостью.

— Знаешь, я, наверное, замуж выхожу.

Борис медленно сложил зонт, убрал в сумку покрывало.

— Ты решила это только сейчас?

— Да.

— Хорошо.

— Что хорошо-то?

— А дело в том, что я тоже, наверное, женюсь.

— Не ври. Ты это только сейчас придумал. Даже не знаю зачем: или чтобы отомстить, или чтобы мне не было больно с тобой расставаться.

— Да тебе уже и не больно.

— Так ты врешь насчет женитьбы?

— Женюсь, если она согласится.

— Что за женщина-то? — с ревнивым интересом спросила Ольга. — Красивая, молодая?

— Да просто женщина. Неважно. Я ведь у тебя не спрашиваю…

— А ты спроси, я отвечу.

— Зачем мне? Обойдусь.

Ольга резко встала и поморщилась от боли в отсиженных ногах.

— Ну вот и прекрасно. Все выяснилось. Вечером я уезжаю. А сейчас пойдем слушать Пехтерева.

— Пойдем.

Они неторопливо двинулись с пляжа. Отошли шагов двадцать, когда Борис, что-то вспомнив, повернулся и, почти не глядя, бросил камень. Со звонким щелчком он отскочил от твердой пластмассовой поверхности буйка, и мальчишки восторженно завопили.

— Ишь ты, снайпер, — проворчала Ольга.

Пехтерев приехал на пару дней раньше.

Борис с чемоданом стоял в тени дома и ждал хозяйку, и тут из ванной вышел какой-то человек в длинных и широких семейных трусах.

— Василий Иванович Пехтерев. Самобытный русский писатель, член творческого союза, автор восьми книг прозы и трех поэтических сборников! — представился он, пожимая руку Борису и испытующе глядя ему прямо в глаза своей полуседой бородкой. Он был невысок, толст, благостен на вид.

— Вот это да! — сказал Борис с неподдельным восхищением. Он даже забыл представиться в ответ. — Самобытный русский писатель… Где бы добыть ваши книжки?

— А я подарю, подарю! — радостно вскинулся Пехтерев и побежал к себе в комнату, подтягивая трусы.

Оказалось, он привез две пачки своих книг, чтобы раздаривать направо и налево. «Пусть народ знает Пехтерева! Его надо знать!»

Пока он бегал за книжками, Борис обнял Ольгу, возвращавшуюся с моря. День был солнечный, великолепный, морской. Ольга повязала на бедра легкое голубое парео и шла под широкополой соломенной шляпой, слегка усталая и разомлевшая от солнца. Ее хотелось немедленно взять на руки, отнести в комнату и любить. Она отдавалась бы безропотно и бессильно, и это только еще больше возбуждало бы его…

Он поцеловал Ольгу, взял ее руку в свою.

— Ну, как ты?..

— Хорошо.

— Я скучал.

— Я тоже.

Он отступил на шаг, но руку ее не выпустил.

— Ты еще лучше, чем тогда.

Она улыбнулась.

— Ну и где твоя… наша комната? — поправился он.

— Там же, где и раньше.

— Отлично. Отлично.

Он смотрел на нее и не мог насмотреться. Два года прошло… Снова обнял. В это время появился Пехтерев с книжкой в руках. Обомлел в отдалении. Несколько секунд смотрел на Ольгу и Бориса, потом резко развернулся и ушел.

Теперь он старался не здороваться с Борисом, прошмыгивал мимо него по утрам на пляж — грузный бородатый гном с полотенцем на плече, — а если уж не было никакой возможности избежать встречи, то бурчал себе под нос что-то невнятное.

— Он за мной ухаживал два дня, — тихо сказала Ольга.

— Ну, понятно, — усмехнулся Борис. — Ты, конечно, позволяла ему это.

— Я же женщина…

Так Борис и остался в неведении относительно произведений Пехтерева.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы совсем. Василий Иванович установил традицию читать по вечерам вслух на кухне, когда отдыхающие собирались ужинать. Так что волей-неволей, главу за главой, они должны были внимать исполнению его новоизданного романа, который назывался «Ширь родины моей». За две недели писатель рассчитывал управиться. Посидев так пару вечеров, Борис решился на крайний шаг: хотя квартирная хозяйка и была недовольна, но ужинать он стал у себя в комнате.

Ольге произведение Пехтерева поначалу нравилось, и она ссорилась с Борисом.

— Ну почему ты не хочешь его послушать? Это же так интересно, жизненно… быт провинциальных проституток… В конце концов, со многими ли писателями ты был знаком в своей жизни, чтоб вот так открыто пренебрегать им?

Борис валялся на кровати, скрестив обгорелые руки на груди и улыбаясь в потолок. Он намазался кремом от ожогов, но знал, что ночка будет беспокойная. Перележал сегодня на солнце.

— Вот я врач, но я же не заставляю его выслушивать все подробности своих операций. Не рассказываю о том, что находится в человеческих кишках или в желудке. А он рассказывает, да еще и с удовольствием. Патриот, прости господи. Поет вслух и ничего вокруг не слышит, кроме себя, как глухарь на току. Ширь моих просторов, понимаешь…

— Ширь родины моей.

— Ну да, именно… Хоть бы вслух-то, при людях, постеснялся… тоже мне, Гомер… Ты вот скажи, откуда он это знает? Все эти подробности? Не иначе, заказывает девочек постоянно. Борода седая, а все туда же…

Кстати, Ольга как-то на кухне обронила, что бороды ей не нравятся, в них есть что-то невыносимо мерзкое. Пехтерев это случайно услышал. На следующее утро писатель появился без бороды, странно изменившийся. Вместе с бородой куда-то исчезла и его русскость, самобытность… Стал довольно нестарым еще, гадким мужичонкой. Прежними остались только его длинные семейные трусы.

— Да он ради тебя готов на многое! — сказал изумленный Борис.

Ольга подмигнула: да, я такая.

Еще через пару вечеров и Ольге надоели литературные чтения. И хотя Пехтерев настойчиво просил ее остаться, она уходила, ссылаясь на головную боль. В комнате ждал Борис. Они ложились в постель и больше не теряли времени даром.

Поезд пришел по расписанию, ни минутой раньше, ни минутой позже. Борис подсадил Ольгу, подал ей вещи. Его лицо все это время — и пока они шли на станцию, и пока ждали поезда — оставалось почти бесстрастным.

— Ты как будто рад, что я уезжаю.

— Нет. Но у меня такое чувство, будто мы были женаты с тобой лет пять, и не очень-то счастливо. А теперь вот развелись и вздохнули с облегчением.

— Как хорошо, что этого не произошло в действительности!

— А мне жаль.

— Правда? Действительно жалеешь?

— Да. Но что это может изменить?..

Она замешкалась на ступеньке.

— На самом деле все еще можно изменить…

— Тогда не уезжай, — просто сказал он.

Она стояла наверху. Секунды шли. И вдруг поезд совершенно бесшумно тронулся с места.

— Нет. Уже поздно! — крикнула Ольга, махнула рукой и пошла в свое купе.

— Вот так, дорогая, — вздохнул Борис. Он видел в плывущие мимо окна, как Ольга идет по вагону, пронизывая его насквозь и оставаясь при этом на одном месте. Она искоса взглянула на него, снова махнула рукой: иди, иди, нечего стоять! Все уже кончилось…

Но он еще долго стоял и смотрел, пока поезд весь не протянулся мимо него и не скрылся за поворотом.

— Ширь родины моей, — пробормотал Борис.

— Эй, дорогой, купи пальму! — сказал ему в спину местный житель, сидящий под пальмой и обмахивающийся небольшим деревянным веером.

— Эту? — спросил Борис, кивнув на дерево.

— Нет, дорогой, чуть поменьше.

Пальмочки были рассажены у него по горшкам, как малые дети.

— Выбирай любую. Будет расти у тебя дома и напоминать о солнечном юге.

— А это мысль, — оживился Борис. — Только не сейчас. Буду уезжать — куплю обязательно.

— Договорились, приходи…

Они познакомились здесь два года назад. Борис приехал один и снял комнату на втором этаже, ту самую, из которой уехала сегодня Ольга.

Сначала ему было здесь все интересно, потому что он первый раз попал на солнечный юг.

Он бродил пешком по поселку, лежащему на горах, дивился местным растениям, долго сидел у дороги и смотрел с высоты на море. Близко к нему, впрочем, не особо стремился. Море было грязное. Несколько раз в день он ходил на маленький местный рынок пить пиво, вино или чачу. Он прекрасно знал, что и вино тут ненастоящее, и чача бог знает какая, но послушно пил все это, отвечая широкой улыбкой на фальшивые улыбки торговцев. А на пляже обязательно брал у разносчиков свежайшую чурчхелу, беляши или сахарные кольца. И несколько раз съездил на какие-то левые экскурсии.

Просто ему нравилось чувствовать себя колонизатором. Забытое чувство, не посещавшее его уже лет двадцать, с тех самых пор, как он отслужил в Венгрии.

Однажды он вернулся с моря и сразу направился в душ, чтобы смыть с себя песок. Кабинка была за кухней. Легкий ветер трепал пластиковую занавеску душевой и норовил откинуть ее в сторону. Впрочем, на это никто не обращал внимания — кабинка была развернута в сторону соседнего дома, и видеть ее могли лишь обитатели чердака, где пока никто не жил.

Борис снял плавки, намылил голову и с закрытыми глазами стал напевать-насвистывать развеселую местную песенку, намертво застрявшую в памяти: «Адлер-Сочи для меня — это райская земля, это небо, это море, это солнце для тебя…» Теплая вода бежала по его голове и спине. Когда он смыл пену и открыл глаза, обнаружилось вдруг, что занавеску ветром закинуло за косяк, а на балкончике того самого чердака стоит молодая женщина в оранжевом купальнике, курит сигарету и с интересом разглядывает Бориса. Женщина была с темными волосами, змеившимися по плечам и спине, довольно стройная, только бедра у нее были слегка тяжеловесные, и очень маленькая грудь. Псевдодревнегреческий типаж, который ему всегда так нравился.

— Что это за песня? — спросила она. — Я такой не слышала.

— Услышите еще, — сказал Борис, поправляя занавеску. — На всех дискотеках Черноморского побережья Кавказа. Успеет надоесть. Замучает. Я уже несколько дней не могу от нее избавиться. Сидит в голове, хоть ты что.

— Интересно, — сказала женщина. — Хотелось бы послушать. Составите мне компанию на дискотеке?

— Да я свое оттанцевал… К тому же мы пока незнакомы, и вряд ли я могу давать такие обещания. Здесь каждый сам за себя.

— Ну, — сказала женщина, — я о вас уже многое узнала. И зовут меня Ольга.

— Очень приятно, — сказал он, выбираясь из кабинки. — Борис.

— А в плавках вы тоже неплохо смотритесь.

— Они придали мне какое-то иное качество?

— Точно не знаю. Сейчас, по крайней мере, с вами можно разговаривать серьезно. А абсолютно голый человек смешон.

— Давайте вы снимете свой купальник, — сказал Борис, — и я подумаю над этим утверждением.

— Надо мной и так все смеются. Мы не будем никуда спешить, — сказала Ольга.

Еще в этот раз здесь жила Ксень Лексевна, старушка лет шестидесяти пяти, маленькая, смуглая, твердая, как лесной орешек, абсолютно здоровая и радостная. Кто она была в неморской жизни, чем занималась, откуда брала деньги — этого ничего не было известно. Сама о себе она говорила так: «Я всю жизнь работаю ангелом-хранителем!» Один глаз у нее был стеклянный, вставной, и чаще всего она ходила в темных очках, но иногда для разнообразия надевала черную пиратскую повязку. Это как-то было связано с перепадами ее настроения: хорошее настроение — очки, плохое — повязка. Она приехала на целое лето. Поднималась рано утром, делала зарядку в саду, среди зеленых лавров: махала руками, ногами, с хрустом вертела шеей. Совершала резкие, четкие движения каратиста, что совсем не вязалось с ее возрастом и полом. Потом шла в душ, чистила зубы и лишь после этого закуривала первую сигарету. И продолжала дымить весь день, без перерывов. Она вовсе не была поклонником здорового образа жизни. На кухне приставала ко всем с вечным предложением выпить. Большинство ее рассказов из жизни сводились к тому, как, с кем и сколько она пила и какие происходили при этом истории. «А какое тут вино прекрасное!» Квартирная хозяйка ругалась и убеждала Ксень Лексевну не покупать на рынке ничего, но бесполезно. Та уходила на море, прихватив с собой полуторалитровую пластиковую бутылку с разливным вином, преспокойно загорала на пляже топлес. Фигура у нее была точеная. Ближе к вечеру старушка обычно бывала уже здорово навеселе и немало крови портила Пехтереву своими комментариями, когда он читал очередную главу романа.

— Ну что ты мне рассказываешь такую чушь? Да разве в жизни бывает, как ты тут пишешь, Пехтерев? Ты жизни-то не видал, не знаешь совсем. Вот ты пишешь, что двое бандитов целых полдня копают могилу, а почва, сам же перед этим упомянул, песчаная. Ты хоть какое-нибудь представление имеешь об этом, писатель? Да они бы за полчаса управились.

— Ксения Алексеевна, вы у нас что, литературовед, критик? Фурия какая-то, гарпия, честное слово. Ну, помолчите же, ради бога, посидите спокойно. Иначе я больше не позволю вам присутствовать на чтениях…

— А кто спрашивает твоего позволения, Пехтерев? — грубо обрывала его фурия. — Кухня общая, я имею право здесь сидеть, не хочешь — не читай. И вообще, чем слушать такую ерунду, ребята, лучше бы взяли и выпили вина!

Иногда с ней соглашались и пили вино, испросив все-таки разрешения у Пехтерева. Тот, фыркая, удалялся в свою комнату. Было по его виду совершенно ясно, что больше никогда, никогда… но следующим вечером раньше всех он приходил на кухню с книжкой и нетерпеливо ждал слушателей.

К Борису и Ольге Ксень Лексевна сразу почувствовала какую-то трепетную нежность, разговаривала с ними ласково, будто с малыми детьми. «Какие же вы красивые, ребятки! Какие молодые! Как вы любите друг друга! Так и надо! Молодцы!» Ольга часто беседовала с ней о чем-то. При появлении Бориса женщины замолкали или просто меняли тему разговора. Из этого Борис сделал вывод, что говорили о нем.

— Забавная старушка, — сказала как-то Ольга, лежа в кровати после обеда, — милая… Она могла бы быть моей старшей сестрой. Лет так на тридцать помоложе…

— Не знаю, — сказал Борис. — По-моему, жизнь у нее была не сахар. Скорее всего, она служила следователем где-нибудь в военной прокуратуре. А может, и чего похуже. Легко могу представить ее в подвале с пистолетом, приставленным к чьему-то затылку… Сейчас замаливает грехи и наверстывает упущенное время. Страшусь я этой старушки, честное слово…

Ольга сначала онемела, а потом проорала Борису в лицо:

— Знаешь, милый, из-за таких мыслей однажды ты проснешься мертвым!

Борис даже опешил слегка и тут же выправился:

— Если честно, однажды каждый человек проснется мертвым. Поверь, я видел такое много раз…

— Но с тобой это случится значительно быстрее, чем с другими!

— Поживем — увидим.

— Вот что ты все время строишь из себя, скажи? Я понимаю, ты врач, профессия накладывает на тебя отпечаток. Ты стараешься быть циничным, критичным, хладнокровным. Стараешься ничему не удивляться, выглядеть этаким эстетствующим интеллигентом… а что ты вообще в жизни сделал, чтобы иметь право так себя вести? Совершил какие-то подвиги, получил ордена и медали?..

— Нет, я просто работал. Мало работал, надо гораздо больше. Сам постоянно думаю об этом. Надо работать больше… Я должен совершить какое-то деяние, понимаешь? Меня долго воспитывали, учили, я принял это как должное. Я полон сил. Мне нужно вложить свою силу в какое-то дело или же навек остаться бездеятельным… Впрочем, это лирика. А если я такой плохой, зачем ты хочешь быть со мной?..

— Уже не уверена, что хочу.

Борис лег, заложив руки за голову, уставился в потолок.

— И что я могу с этим поделать? Как врач, рекомендую тебе, пожалуй, проверить печень. Нет, серьезно. Ты в этот раз слишком рьяно воспитываешь меня. Конечно, учительская профессия накладывает на тебя определенный отпечаток… но все это ни к чему. Поздно уже. Поздно…

А однажды к ним залезли воры. Борис всегда запирал входную дверь на ночь и еще задвигал ее стулом — квартирная хозяйка говорила, что воровство и даже грабежи в поселке не редкость, особенно по ненастным ночам. В эту ночь как раз поливал дождь, на дворе стояла абсолютная тьма. Часа в два Борис вскочил с кровати, сам не зная отчего, и подошел к двери. Увидел, как ручка медленно опустилась, дверь тихо дрогнула пару раз.

— Стреляю без предупреждения! — рявкнул Борис и включил в комнате свет. Увидел, как мимо окна вниз метнулась гнутая тень, лестница загрохотала. Он открыл дверь и выглянул наружу. Человек с фонариком убегал по тропинке сада в сторону забора, запнулся, едва не упал. Через несколько секунд хлопнула дверца автомобиля, загорелись фары, и машина, резко вывернув и осветив несколько нижних крыш, начала спускаться под гору, а потом исчезла за соседним домом.

— Все, теперь не поймать, — сказал Борис проснувшейся Ольге.

— А что здесь было? — она щурилась и никак не могла прийти в себя. К ее щеке прилипла белая ниточка. Борис снял ее губами.

— Разбойнички пошаливают.

— Какие разбойнички?

— Да спи, спи, уже все хорошо…

Утром выяснилось: не так-то все и хорошо. У Пехтерева украли чемодан с его книгами. Вот досталась ворам добыча. Василий Иванович долго горевал и стонал на кухне, пока Борис не заметил ему, что, в конце концов, книги ведь пошли в народ, это для писателя главное. А Ксень Лексевна предложила Пехтереву выпить на брудершафт; они выпили, поцеловались, потом еще и еще; в конце концов Пехтерев утешился, повеселел. С тех пор писатель и его фурия ходили на пляж загорать и купаться вместе. Они отчаянно спорили и ругались вдрызг каждый день. И оба получали от этого массу удовольствия. Пехтерев даже вновь начал отращивать бороду. Единственное, от чего он не мог отказаться, — это от своих литературных чтений…

Впрочем, однажды в приступе откровенности (морская ли беспечная жизнь так подействовала на него) он стеснительно сказал:

— Если бы вы знали, Боря, какую бездарную ерундистику я пишу… Это просто ужас.

«Знаю», — почти ляпнул Борис, да вовремя остановился. Писателям такое говорить нельзя.

А на следующий день после обеда Пехтерев, аккуратно промокнув рот салфеткой, сообщил:

— Вот задумал новый роман. Остросюжетный. Представьте: курорт, лето. Происходит ограбление. Среди отдыхающих находится популярнейший писатель. Он берется за расследование, потому что милиция, разумеется, ничего не может раскрыть. Ну, тут будет игра интеллекта, погони, драки, любовь… может быть, даже секс. Как вам?

— Свежо, увлекательно, — сказал Борис. — Думаю, роман оторвут с руками.

— Мне уже не терпится начать. Соскучился по настоящей работе, если честно.

— Понимаю вас.

Борис вернулся к себе один. Делать ему было нечего. Но, в общем-то, было даже и неплохо, привычно. Посидел в комнате на кровати. В принципе, еще не так поздно, можно сходить посмотреть закат. Потом рвануть на дискотеку… или просто пойти и заплыть как можно дальше. Понт Эвксинский… Навсегда…

Не хотелось. Он взял телефон, набрал номер.

— Лена, здравствуй. Это я. Да, на море. Один, один. Нормально. Погода? Ничего. Загорел, да. Ну, в общем… да так, ничего интересного. Скукота. Пойти особо некуда, захолустье. Чувствую себя декабристом в ссылке. Как у тебя дела? Ага… ага… ага… понятно… понятно. Ну, ладно. Да нет, все нормально. Я просто хотел тебе сказать… Знаешь, у нас ничего не получится. Ты меня не жди. Нет… Да не в этом дело. Просто ничего не получится, и все. Да. Да, я так решил. Так будет лучше всем. Прости. Все, я не могу больше говорить. Давай, счастливо…

Борис положил трубку и судорожно зевнул. Начал собирать чемодан. Да особо и собирать-то было нечего… Потом присел на кровать, тупо уставясь в стену.

В шкафчике у него ждала своего часа бутылка чачи, настоящей, купленной в горах. Он достал бутылку, налил себе полстакана. Хорошо пошло. Теплая, а хорошо. Вовремя. Добавил. Еще добавил.

Минут пятнадцать послонялся по комнате и упал на кровать, даже не позаботившись запереть дверь. Хорошо, ночь была тихая.

Прекрасным солнечным утром в саду Ксень Лексевна, как всегда, делала свои упражнения. Борис, хмурый, заспанный, смотрел на нее из окна, сунув руки в карманы. Первый день хорошая погода… и один.

— Доброе утро. Что, Боренька, уехала ваша красавица? — с придыханием спросила Ксень Лексевна, широко размахивая руками.

— Уехала. А мне еще пять дней тут…

— Ничего, как уехала, так и вернется.

— Вот это уж вряд ли.

— Надо просто подождать. Поймет — и вернется.

— Что ей надо понять? — заинтересовался Борис.

Старушка начала делать приседания, и колени у нее каждый раз сухо, пистолетно щелкали.

— Хорошие люди не должны бросать друг друга. Она скоро поймет, что на самом деле ей нужны только вы.

— Ну, Ксень Лексевна, разве это причина… Люди обычно и так знают, что нужны друг другу. Но быть вместе их ничто в этом мире не заставит.

— Ерунда, заставить-то легко… Она умная девочка, вы очень похожи с ней, потому я и говорю… Кстати, Боря, какие планы у вас на сегодня?

— Да никаких. Все планы уже выполнил.

— Пойдемте с нами на пляж. Вам сейчас вредно оставаться одному и хандрить. А вот если вы будете веселы, она это почувствует — и скорее вернется.

— Интересная теория. Но что-то не очень хочется.

— Да не бойтесь вы, — сказала Ксень Лексевна. — Что вы какой пугливый. Не съем я вас.

— Я и не боюсь. Хорошо, пойдемте. Мне все равно.

— Вот и умничка. И Василий Иванович будет рад…

Втроем они шли по рынку — Ксень Лексевна хотела купить себе какие-то бусы — и вдруг увидели на ближайшем лотке книгу Пехтерева «Ширь родины моей». Томик уютно поместился среди чесалок, сувенирных кружек, тарелок, видеокассет, разнообразных детских игрушек (в основном почему-то устрашающего вида пластмассовых пистолетов) и остального никому не нужного южного барахла.

Пехтерев остолбенел. Борис осторожно взял его за локоть и сказал:

— Ничего, пусть продается.

Василий Иванович испуганно показал глазами на лотошницу:

— Воры…

— Ну что вы. Это просто продавец. Она ничего не знает.

— Вы думаете? Может, стоит позвать милицию?

— Глупости. Давайте лучше я куплю эту книгу, а вы подпишете — у меня ведь ее так и нет.

Пехтерев быстро обрадовался. Борис заплатил за книгу, открыл ее и протянул автору. Тот выхватил ручку и размашисто написал что-то внутри.

— Вот так. Пожалуйста, владейте, читайте…

— Спасибо, обязательно.

Ксень Лексевна, которая исчезла было в товарных развалах минут на десять, подошла к ним с новыми бусами на загорелой шее. Бусы были из морских раковин.

— Ну, как вам, мальчики?

— Красота! — сказал довольный Пехтерев.

— Правда, чудные? И совсем копеечные, надо же… — радовалась старушка. В руках у нее был еще целый пакет с покупками. И оттуда уже высовывалось горлышко пластиковой бутылки с вином.

— Великолепно, — сказал Борис.

Внезапно ему захотелось оказаться дома. Даже не дома, а у себя на работе. Но все равно они пошли на пляж, купались там, загорали, пили вино. Борис прокатился на параплане с инструктором. Крикнул: «Поехали!» — и… все эти взлеты и падения… сверкающая морская даль… горы, деревья, дома… Он расслабленно висел и смотрел, как под его босыми ногами медленно идут морские волны. Солнце слепило, он сощурил глаза. На некоторое время вообще выпал из реальности. Испытывал ощущение дежавю, как будто это уже происходило с ним, когда-то очень давно и не здесь…

— Всё! — сказал чернявый веселый инструктор. — Приехали. Или можно доплатить!

— Нет, хватит.

Он вернулся к тому месту, где загорали его старички. Василий Иванович мирно спал на правом боку, подтянув колени к животу. Надувной матрас под ним совсем расплющился. Ксень Лексевна помахала Борису рукой; она стояла возле самой воды, в соленой пене и говорила по мобильнику; он вроде бы расслышал: «Детка, ты вела себя как полная дура. Ты вела себя как просто баба. Я ненавижу баб, это величайшие предатели на свете, меня всегда изумляет та легкость, с которой они…» Борис улегся на полотенце животом и потерял сознание.

Втроем они вернулись домой, усталые, квелые, разошлись по своим комнатам. Никто даже обедать не собрался. Слишком жарко. Борис поднялся к себе, разделся догола и лег на кровать. Коротко простонал, закрыл глаза. Старость не радость…

Открылась дверь и вошла Ольга с чемоданами.

— А я тебя уже целый час дожидаюсь. Ключа нет. Вот, в магазин пока ходила. На ужин сварю хинкали… Где ты так долго был?

Он лежал молча и смотрел на нее, не веря себе. Она поставила чемоданы на их прежнее место, выпрямилась, подняла руки к затылку. Темные волосы обрушились, зазмеились по ее белым плечам.

— Смотри на меня.

Она расстегнула блузку и бросила ее на свою кровать.

— Смотри на меня, милый.

Она сняла юбку, не отрывая от него взгляда — виноватого и вместе с тем вызывающего.

— У нас все будет хорошо, милый. Мне никто не нужен, кроме тебя. Я без тебя умру. Это правда, я знаю. Смотри на меня.

Она сняла трусики, потом бюстгальтер, подошла к Борису, медленно склонилась над ним, так, что ее длинные темные волосы поползли по его лицу, и легла сверху всем телом.

Это смерть моя пришла, подумал Борис. Так душно… так тяжко… он повернул голову и увидел всю эту сцену в зеркале, висевшем на стене. Никогда не был ханжой, но почему-то сейчас у него возникло чувство, что происходит нечто непристойное.

— У нас все будет хорошо, правда ведь? — прошептала Ольга ему в ухо. — Скажи мне.

— Да, — сказал он в сторону, еле дыша, но привычно обнимая ее. — Конечно, будет…

Проснулся, наверное, часа в четыре утра. Было еще темно. Ольга спала рядом, с обиженно приоткрытым ртом, и тихо похрапывала.

Чемодан у него был уже давно собран. Он тихо оделся, осмотрелся, не забыл ли чего. Вроде ничего. Пальмочку вот купить не успел, жаль. В другой раз… Ах да. Книга Пехтерева. Открыл ее, в полутьме разобрал профессионально-неразборчивый почерк: «Хорошие люди должны быть вместе. На память от автора…» Затолкал томик в боковой карман чемодана. Будет что почитать в автобусе.

Бесшумно открыл дверь, спустился во двор.

Оставалось только присесть на дорожку, согласно старому обычаю. Он зашел на кухню и сел за их с Ольгой столик. По крыше снова что-то бабахнуло и прокатилось. Хурма.

— А вы куда это направляетесь, Боренька?

Он вздрогнул и оглянулся. Позади него, за столиком в углу, сидела мрачная и решительная Ксень Лексевна. В этот раз на ней не было ни очков, ни черной пиратской повязки. Голый стеклянный глаз тускло и мертво отблескивал в темноте.

— Беж-жать собрались, молодой человек, м-м?

На поверхности стола перед ней стоял высокий бокал с вином и лежал большой черный пистолет устрашающего вида. Ксень Лексевна даже рукой его не касалась, но Борис почему-то был уверен, что она в любую секунду может выстрелить, не задумываясь.

Ничего смешного не было в этой ситуации. У него противно задрожали руки.

— Я… нет…

— Нет? Вот и прекрасно. — Ксень Лексевна протянула руку вперед, словно раздумывая, что ей взять: бокал с вином или пистолет. Взяла бокал, отхлебнула. — Вот и идите обратно. Пока говорю по-хорошему. Ведь вы же не хотите, чтобы я с вами разговаривала по-плохому?

— Я… нет…

— Вот и прекрасно. Идите. Не бойтесь. В спину я не стреляю.

Борис с трудом встал и пошел обратно в свою — их с Ольгой — комнату. Тяжело, как старик, поднялся по ступеням. Чемодан весил словно вдвое больше, чем пять минут назад.

— Ишь ты, бегун. Иди и люби! — проворчала вслед ему Ксень Лексевна, когда он уже не мог этого слышать. Она допила вино и бесшумно покинула свой пост.

В комнате Борис автоматически разделся и лег рядом с Ольгой. Она вскинулась, сослепу пытаясь разглядеть его в темноте.

— Что такое? Что?

— Ничего. Спи. Уже все хорошо.

Она тотчас снова захрапела, а он еще долго лежал рядом, привычно закинув руки за голову. Не спалось. Было не плохо и не хорошо, а просто.

Теперь будем жить так, подумал он. Раньше жили по-другому, а теперь вот так. Судьба. В конце концов, у каждого свое деяние, свой подвиг. И — никаких сожалений. Никаких дурацких переживаний… начинается новая жизнь.

Он, наконец, с облегчением закрыл глаза.

Затянувшаяся осень медленно превращалась в зиму. По утрам у него даже в постели, под теплым ватным одеялом мерзли ноги. Кровь — медленная, стариковская — не грела ничуть. Странно, у молодого парня…

Поэтому он и не любил зиму. Вообще холод. А уже временами шел, валился с неба противный мокрый снег.

Прогноз на ближайшие дни передавали неутешительный. «Дальнейшее понижение температуры, осадки, порывистый северный ветер». Каждое утро, уходя на работу чуть свет, он слышал по радио одни и те же чеканные, убийственные формулировки. Становилось все темнее и холоднее. Становилось невыносимо.

Приближалась депрессия, и он не мог ничего поделать с этим.

В прошлом году, в предзимье, он едва не решился на радикальные меры против тоски. До сих пор в его мозгу с фотографической точностью мерцало увиденное тогда: тридцать таблеток снотворного на дне большой пивной кружки… В каком-то старом фильме о Гражданской войне люди вместо сахара клали в чай таблетки сахарина. То, что происходило с ним в прошлом году, было очень похоже на все это и внешне, и по настроению: та же безысходность, отчаяние, холод… Однако выпить адскую смесь тогда он не смог — таблетки не растворились, а глотать их с детства не научился, всегда разжевывал. Ладно еще одну-две, но не тридцать же!

И вот затменье надвигалось вновь.

Нет, не сейчас. Не сегодня. Позже. Пока еще терпение есть. Еще можно успеть прочитать хорошие книги, которых теперь так много.

Книги держали его. Они заменяли ему все — женщин, друзей… Он не умел писать книги, но очень хорошо умел их читать.

Впрочем, у него никогда и не было ни нормальных женщин, ни друзей. Почему? Он не знал. Может быть, именно поэтому с наступлением зимы чувство безысходности в нем усиливалось, подталкивая к необратимым действиям.

До сих пор он держался, но слишком многое зависело от погоды. А та портилась.

Лучше всего бывало, конечно, летом. Летом можно идти куда хочешь, не думая об одежде и еде. Можно плавать в реке, жечь костры по ночам, бесконечно смотреть на звезды. Сдувать с плеч легкий тополиный пух. Мечтать о том, что когда-нибудь шутливо сдуешь пушинку с чьего-то хрупкого плеча рядом…

Нет, о лете больно вспоминать. И не нужно. Сейчас глубочайшая осень.

События замкнулись в кольцо. Он чувствовал, как в мозгу воздвигаются мягкие, но упругие преграды для мыслей; не помнил даже, когда в последний раз делал запись в дневнике. Вокруг не происходило ничего достойного. Совсем ничего. Он ясно понимал безнадежность своего положения.

В один из совсем черных дней он поехал в центр города за книгами, надеясь на них, как на последнее средство спасения.

Погода была никудышная. Термометр показывал минус два, и хотя с утра еще светило солнце, но именно сейчас все небо обложило ватными облаками, вдоль улиц засвистел пронизывающий ветер, перемешанный с ледяной крупой… Что делать, он все равно поехал. Хуже не будет.

Его город имел древнюю историю. Пропитан был историей насквозь. На каждом квадратном метре городских площадей когда-то происходили события, определявшие судьбу всей страны. Новые кварталы, конечно, портили прежний облик города, но центр и крепость сохранили свое очарование. Он любил там иногда бродить. Летом. А сейчас была поздняя осень, и город стал почти неузнаваем. Словно хмурый, неприветливый чувак, который в ответ на «здравствуй» посылает подальше. Он готов был сказать своему городу «фэ». А может, город и сам не любил зиму, и у него тоже портилось от этого настроение? — хотя за тысячу лет своего существования он, скорее всего, привык к тому, что снег здесь лежит по полгода.

На трамвае доехал до кольца, прошел мимо почтамта, закрытого на обед, потом вдоль мрачноватых сталинско-ампирных банковских фасадов, потом мимо рынка, где возле холодильников героически замерзали продавцы мороженого, и наконец достиг магазина. Глаза слезились от встречного хлесткого ветра. Он чувствовал, как дубеет кожа на лице.

Взглянул на свое отражение в стеклянной двери. Ужас! Нос покраснел, как у старого алкаша, лицо приобрело серо-сизый оттенок. Вот что делает с ним холод. И это тоже было одной из причин, по которым…

Он вошел. Волна теплого воздуха ласково обняла его, согрела извлеченные из карманов руки. Здесь было хорошо: тепло и много книг, новых, еще не прочитанных им книг. Слава богу, что на свете есть еще много хороших непрочитанных книг! У полок он на время забыл, что творится там, снаружи.

Выбрал одну книгу, очень дорогую, про которую точно знал: хорошая. Поэтому о деньгах нечего было жалеть. Если бы он мог, то купил бы вообще все книги. Но в его маленькой квартирке и так не повернешься. Там хватало места только на самые необходимые вещи: диван, стол, стулья. А книги не могут сжиматься до микроскопических размеров. Он обвешал все стены бесконечными рядами самодельных полок. Ему уже было тесно у себя дома. Словно в плену у книг…

Страшно не хотелось уходить. Он задержался у окна.

На улице мело. Белые снеговые щупальца, подхваченные ветром, пересекали тротуар и стремились под колеса машин, откуда выныривали потом без всякого вреда и задерживались лишь у газонов на той стороне. Щупальца неслись бесконечным потоком, и кое-где уже появились небольшие сугробы.

Он стоял, глядя на это, и раздумывал, успеет ли прочитать купленную книгу до того, как… Одновременно рассматривал в стекле свое отражение.

Красивым его никто не рискнул бы назвать. Узкие, глубоко посаженные глаза. Мешки под ними, предмет ежедневной бессильной злобы. Плотно сжатый рот. Ни дать ни взять — крупный руководитель, без счета тратящий здоровье на производстве. Только вот молод еще. А впрочем, на макушке начала просвечивать будущая обширная плешь, и со стороны он таким уж молодым не казался.

И пузо, конечно, пузо… Старая рана на нем — свидетельство давней стычки с гопотой — ныла к непогоде. И как жив тогда остался? Доктору спасибо…

Быт заел его, жизнь доконала глупыми мелочами. Насколько легче было бы схватиться с противником в открытую, как тогда, поставить на кон все… но в том-то и дело, что никто ему сейчас не противостоял. Он подозревал, что сам мешает себе, но тут возникала даже и теоретически неразрешимая проблема: как бороться с собой? И нужно ли? А вдруг тот, кто ему мешает, гораздо лучше его — и более достоин жить с этим не шибко красивым лицом, в этом бесформенном теле?..

Время шло. А ведь ему нужно было еще зайти на почтамт. Несколько дней назад он случайно познакомился с молодой женщиной, они сходили в театр, потом погуляли по набережной. Ничего особенного. Она сказала, что оставит на почтамте сообщение до востребования — где и когда они увидятся в следующий раз. Это его несколько удивило: зачем так сложно? А вообще-то он сразу понял, что номер дохлый. Ведь она осталась явно не в восторге от него. Он некрасив и, хотя болтал без умолку, произвести на нее впечатление не смог. Наверное, таким способом она просто хотела избавиться от ненужного знакомства.

Могла бы сказать два слова. Не пришлось бы ему сейчас терять время…

Пятнадцать минут назад, когда он шел мимо почтамта, тот был еще закрыт, ну, а сейчас обед должен уже закончиться. Постояв еще минуту, он направился к выходу, поднимая воротник куртки. Ветер все равно сразу забрался под нее, будто обхватил ледяными ладонями. Он почти побежал, надеясь согреться в движении.

Решил немного срезать путь, пройти по переулку, который должен был вывести его к почтамту напрямик. Раньше он здесь почему-то никогда не ходил (сказывалась привычка к большим улицам и площадям), но, по всем признакам, переулок этот вел туда, куда нужно.

Переулок был очень уместен здесь. Все переулки пронизывают центры крупных городов, составляя их незыблемую основу. А этот был вдобавок и уютен, с его деревянными одноэтажными домиками и аккуратными маленькими палисадами. Наверняка летом домики эти утопали в зелени и цветах.

В одном из окон сидела и смотрела на него, обернув лапы пушистым хвостом, большая дымчатая кошка.

Он улыбнулся.

Мимо, кутая шею тонким голубым шарфом и тяжело кашляя в перчатку, шествовал полковник артиллерии. Густые брови его были заснежены, взгляд, устремленный в никуда, землист. Он шел на службу выполнять свой долг, защищать страну.

За ним неторопливо двигалась мамаша или бабка с сыном или внуком. Ребенок требовал мороженого. Женщина сердито прикрикивала на него. Ребенок противно верещал. Женщина еще больше сердилась и бесцеремонно тащила его за руку.

По другой стороне переулка шла девушка. Она тоже с любопытством осматривалась по сторонам; не слишком красива, однако он отметил изящество и безупречное сочетание цветов в ее одежде, и прическу, которая казалась совершенно естественной.

Они встретились глазами. Безмолвный контакт продолжался какое-то мгновение, а потом она отвела взгляд.

Он был ошеломлен.

Столько света, простора и свободы… Столько понимания в едва заметной улыбке… Столько дружелюбия… и столько внутренней силы. Такого он еще никогда не встречал.

На него словно затмение нашло. Десяток шагов он не видел вообще ничего и не помнил, как переставлял ноги. Был уверен уже, что девушка ему почудилась. Еле-еле сумел обернуться-то.

Она была там, она медленно удалялась. Он ощутил мгновенное страстное желание еще раз посмотреть ей в глаза, но разглядел лишь ее резкий профиль, когда девушка заметила ту же кошку в окне и улыбнулась.

Впрочем, хватит с него. И этого много.

Надо же, какая девушка…

Господи, подумал он, ну вот что мешало мне сразу подойти и заговорить? Почему она не рядом со мной? Моя вторая половина, я это знаю точно, я сразу понял это несколько секунд назад. И вон она уходит навсегда…

Размышляя так, он неудержимо увеличивал расстояние между ними. С каждым новым шагом яснее понимал, что теряет нечто бесценное — и сам виноват. Теперь уж точно сам виноват, больше некому. И нет ему за это прощения.

Вернуться и попробовать? Но это будет нелепо. Она подумает: заторможенный какой-то… Поздно, поздно. Возможность упущена.

Да ладно, не в первый же раз! Успокойся. Скорее всего, она стерва. Или просто замужем.

В глубине души он понимал: все это пустые отговорки, не поздно сейчас и не будет поздно никогда… нужно лишь иметь смелость… просто собраться с духом, решиться — и подойти. За дальнейшее он был спокоен, ему лишь бы подойти, хоть как-то закрепиться на том берегу, занять ее внимание… Но уверенности у него как раз и не было. Гораздо быстрее он мог бы найти массу причин и оправданий для того, чтобы ничего не делать.

Он даже забыл, куда направлялся, едва не прошел мимо почтамта. Странно: там все еще обедали. Большие часы над входом показывали без пятнадцати два, как и прежде.

Ясно. Часы сломались. Кончился завод, время решило слегка отдохнуть. Такое случается. Но неужели почтовики до сих пор не насытились? Не позавтракали, что ли? Почему закрыто?

Он решил подождать пару минут.

Оживленное место. Почтамт, телеграф, телефоны. Здесь, сколько он себя помнил, всегда толпился народ, желающий позвонить в другой город, получить долгожданное письмо или просто встретиться под часами. Очень удобно. Теперь у опоздавших будет хорошая отговорка.

Люди непрерывно хлопали дверьми, и он вдруг сообразил, у кого самая трудная в мире работа. У дверей. Целый день их кто-то грубо толкает, пинает, распахивает настежь, больно бьет о косяк. И после всех огромных усилий — нулевой результат. Тяжко сознавать, что ты стоишь на дороге у каждого и мешаешь всем. А ночью придет дядя с ломиком и изувечит. Обидно до ужаса.

Прошло пять минут. Ничего не изменилось.

Может, у них обед сегодня двухчасовой? С какой это радости?..

Он решил зайти в книжный еще раз. Может, что-то интересное случайно пропустил. Обычно всегда что-нибудь остается незамеченным. Да и мерзнуть он снова начал, сильнее, чем прежде…

В стеклянной двери магазина отразился все тот же отталкивающий портрет.

Внутри благословенная волна теплого воздуха обволокла его, согревая. Он пошел к полкам…

Скоро за окном началась метель.

Успею ли я прочитать эту книгу, подумал он. И вдруг испугался. Что-то было не так. Вернее, не то что «не так», а просто уже было. И совсем недавно.

Его мысли понеслись скачками, перегоняя одна другую.

Ну да. Это уже было. Только что, минут пятнадцать назад. Он был здесь и купил книгу…

И сейчас тоже купил книгу. Очень дорогую, зато уж действительно хорошую. И положил ее во внутренний карман куртки. Ту же самую книгу, что и в первый раз…

Ну все, приехали!

А где же первая?

Он обыскал себя и нашел лишь один экземпляр. Второй куда-то бесследно исчез.

Только спокойно!.. Он навел в голове некое подобие порядка и тщательно все обдумал. Получилось вот что.

Начиная с какого-то момента, он повторил все свои действия, совершенно неосознанно продублировал то, чем занимался последние пятнадцать-двадцать минут. То есть прошел мимо почтамта, посетил магазин, потом свернул в переулок и опять вышел к почтамту. Так? Так. И сейчас снова находится в магазине, с книгой в руках, готовый выйти в переулок, ведущий…

Постояв еще минуту, он поднял воротник куртки и пошел к дверям. За пазухой лежала книга. На улице мело.

Куда же девался тот, первый купленный экземпляр?

Он решил срезать угол, пройти короткой дорогой. Ведь обед на почте наверняка уже закончился. Надо было поскорее выяснить, оставила ли ему сообщение та знакомая, с которой он ходил в театр. Вряд ли, конечно…

Этим переулком он раньше не ходил.

Переулок был красив, под старину: одноэтажные деревянные домики, аккуратные и ухоженные. В одном из окон сидела кошка.

Простуженный полковник с пушками в петлицах быстро шагал мимо, торопясь, очевидно, на службу. Ребенок дергал женщину за рукав пальто и надрывался в истерике. Из его долгого вопля можно было разобрать одно лишь слово: «Мороженое!» По другой стороне улицы неторопливо шла девушка.

Их взгляды встретились, он все вспомнил. И все понял. Время окончательно замкнулось в кольцо.

Этого следовало ждать. И так уже события повторялись с фотографической точностью. Слишком часто. А он не замечал, не задумывался. Так ему и надо. В этом переулке он будет теперь ходить бесконечно, иногда вспоминая предыдущую жизнь, а чаще в полной уверенности, что попал сюда впервые.

Он обернулся. Нет, девушка ему не приснилась. Все то же сочетание цветов в одежде, прическа… А главное — глаза, тут не ошибешься.

С каждым шагом расстояние между ними увеличивалось.

Почему она не со мной?..

Шаги гулко звучали в стылом осеннем воздухе — тяжелые, как шаги Командора. Он шел, раздвигая само время. Хотел еще раз оглянуться, но не смог — стенка коридора не пускала. Этого не было в программе. Как робот, он шагал вперед, и мысли его принадлежали двум разным людям. Где-то на верхнем уровне сознания прокручивалась знакомая пластинка, успевшая порядком надоесть, а гораздо глубже, на самом дне мозга, он осмысливал происходящее с ним.

В следующий раз ты обязательно должен подойти и заговорить!

Что, неужели опять будет следующий раз?

Ну, а ты как думал? Куда ты теперь денешься отсюда?

Показался почтамт. На часах было без пятнадцати два. Ему предстояло померзнуть здесь несколько минут и пуститься по новому кругу.

В следующий раз я обязательно должен к ней подойти. Иначе просто не вырваться. Пусть она пошлет меня к черту. Лучше уж это, чем бесконечное блуждание по пропиленному сквозь монолит Времени коридору — ни шагу вправо или влево…

Но если бы я знал заранее, подумал он… В конце концов, больше половины народу знакомится на улицах, в транспорте, где угодно… Это не так страшно.

Так почему же ты не сделал этого сразу?

Не знаю… Вот так, без подготовки… Да и времени мало, я ведь должен идти на почту. И у меня уже вроде как есть одна девушка… хотя бы теоретически.

Но ведь той ты не нужен, верно? И она вряд ли зашла на почту, чтобы оставить тебе это мифическое сообщение, а если и оставила, то нетрудно догадаться, что в нем. Прости-прощай. И вот теперь ты этого даже не сможешь проверить: такой команды нет в программе.

Он стоял перед дверьми и сочувствовал им. Хорошо, что я не дверь, подумал он. Второй, внутренний голос сказал ему: ты именно дверь, ты дерево, ты сам виноват во всем. В своей пустой жизни, в своей несостоявшейся смерти, в своей несбывшейся любви… Ты просто дерево, дождавшееся топора, и когда тебя срубят, не сделают из тебя ничего лучшего, чем дверь, а то и просто пустят на дрова.

Холодно… А все ли я посмотрел в магазине? Надо вернуться, проверить.

Книги у него больше не было.

Он прошел полный цикл и опять вступил в проклятый переулок. Пропустил мимо себя полковника и мамашу с ребенком, увидел девушку, опамятовался и попробовал удержать ее взгляд как можно дольше. Ему показалось, что по ее губам скользнула улыбка, а в глазах появилось… нет, не может быть… ожидание?

Подойти он так и не смог. Ноги сами пронесли мимо. Хотел остановиться, но это было все равно что пробовать затормозить бульдозер, натянув поперек дороги детскую скакалку. Но даже и бульдозер как-то управляется, нужно лишь разобраться с рычагами… а где у него самого кнопка?

Где тот маленький отрезок времени, когда все это началось? Где исходная точка? Остальное не так важно. Надо поймать момент и сделать что-то такое, чего я не делаю сейчас, все равно что, хоть чихнуть лишний раз или купить бесполезный коробок спичек — только бы проломить, прорвать эту глухую стену закольцованного времени, пустить его по нормальному руслу… Иначе все зря.

Где же начало?

Почтамт. Я с самого начала прошел мимо него и после вернулся сюда же. На нем замкнулся круг. Не переулок, нет. Почтамт. Правильно революционеры рекомендовали первыми брать почту, телеграф, банки. Здесь все рядом! Место выхода силы! Древний город от нечего делать шутит со временем. И с ним — чтоб не зазнавался…

Те несколько минут тупых, бессвязных размышлений перед дверьми почтамта — они и могут спасти меня. Достаточно лишь думать о чем-то другом… или хотя бы не с такой безнадежностью. Попробовать вспомнить хорошее. Думать об этой удивительной девчонке в переулке, о ее затаившихся в ожидании глазах. Больше ничего и не требуется. А потом пойти купить книгу, свернуть в переулок… или подождать в его начале, пока она приблизится сама. Подойти к ней, заговорить. И все.

А что сказать для начала?

Что-нибудь смешное, пустяковину какую-нибудь. Пусть она улыбнется. Интересно, какая будет у нее улыбка? Холодно-презрительная типа «отвянь, мужик», равнодушно-рассеянная «да-да, я вас слышу… но и только» — или совсем другая?

Впрочем, самое главное: это будет уже не то, что раньше.

Он обнаружил себя стоящим перед почтамтом. Его неподвижный взгляд был устремлен на тяжелые деревянные двери. За пазухой было пусто.

Ну что ж, пойду куплю книгу в четвертый раз. Хорошо, что хоть деньги в кармане не убывают…

Итак, еще один успевший надоесть цикл. Магазин, отражение в стекле, начавшийся снегопад (на этот раз он не поднял воротник и чуть не расхохотался от радости). И вот уже опять готов войти в переулок.

Подождать ее здесь?

Нет, там народу меньше. А значит, шансов больше.

Полковник, мамаша с ребенком, кошечка в окошечке… взгляд на другую сторону… невероятное усилие, чтобы заставить себя двигаться к ней… она все ближе и ближе… вот ее ждущие глаза.

Губы смерзлись на ветру. Он услышал треск, когда разлеплял их. Она смотрела сочувственно. Он вдруг вспомнил, что еще в детстве обратил внимание: твой собеседник, если он слушает тебя внимательно, невольно стремится повторить, скопировать выражение твоего лица, иногда даже беззвучно шевелит губами следом… Что-то подобное он увидел и сейчас.

— А я вот книгу купил, — сказал он хрипло.

— Хорошую? — спросила девушка. Ее голос звучал нормально, она не испугалась замерзшего человека, подошедшего к ней на улице с докладом о своих покупках.

— Да, очень.

— Можно посмотреть?

«Молния» разошлась с визгом. Он выхватил из-за пазухи книгу, как свежий горячий батон хлеба. Протянул ей. Пусть погреет руки…

— Этого я еще не читала, но говорят, действительно интересно…

— Девушка, — выговорил он, — позвольте к вам бессовестно пристать.

— А разве в таких случаях просят разрешения?

— Отлично, — он мгновенно обрел уверенность, которая с каждой секундой крепла. — Тогда переходим непосредственно к гнусным предложениям. Давайте сходим в кино? А по дороге выясним, как кого зовут.

Она прошлась по нему оценивающим взглядом с ног до головы. Уже готовый весь распахнуться навстречу ей, за эти несколько секунд ожидания он чуть не рехнулся.

— Знаете, так получилось: у меня в кармане лежат два билета в театр. Там отличный спектакль. Подруга заболела, не пришла… Что скажете? Это предложение кажется мне еще более бессовестным…

— Театр? — он словно чего-то испугался, но тут же продолжил весело: — Мой смокинг сегодня в прачечной, но если вас не пугают недоуменные взгляды чужих людей, я готов.

Церемонно протянул ей локоть.

— Чужие люди и их взгляды волнуют меня меньше всего на свете, — сказала она.

— Я почему-то так и думал.

— Кстати, чтобы нам не быть совсем чужими людьми: меня зовут Ирина.

— Максим.

Она твердо взяла его под руку.

Кружился легкий снег.

Зима встала не сразу. Прежде чем окончательно взять поводья, она несколько раз напускалась на город заполошными метелями, заносила дома и улицы жестким сухим снегом, вымораживала лужи — и казалось: всё, наступила. Город стоял хмуро на своих холмах, готовясь к многомесячной осаде, истощающей силы и терпение его жителей. Биться с превосходящими силами зимы многим из них уже и сейчас, наверное, не хотелось: ведь она все равно возьмет свое, удержать город не удастся…

Но снег сходил бодро, ни о чем не жалея, — так же, как и налетал. Сегодня мороз, а завтра оттепель, слякоть и вечерняя тоскливая мгла, когда фонари горят тускло, а жиденькому небесному свету не от чего отражаться на земле. Голые деревья, холодные городские башни, догнивающий на улицах снег… В такие вечера люди подбрасывают в очаг пару лишних поленьев, жарят мясо, зевают, глядя за окно, и говорят: скорей бы уж настоящий мороз, надоела эта слякоть.

За бабу он вступился! Один против троих, глядите-ка на него!.. Ну, и сам дурак. Что они, парни эти, сделали той бабе? Ну, постращали немного, ну, кошелек отобрали, шапку там, сумку с телефоном… И всё! Заработала бы она денег, купила себе новую сумку… А ты лежи вот тут теперь, подыхай, как собака…

Пушков вспомнил, как однажды в детстве он увидел у них во дворе собачонку, напоровшуюся животом на старую арматурину. Железяка эта много лет торчала бесполезно и безвредно из земли возле фонарного столба, на ней качались дети — встав на нее ногами, пружинили и прыгали вперед. Никому и в голову не приходило, что штука-то — опасная. И вот, ни с того ни с сего, небольшая псинка… как уж она сумела найти эту железяку? Тоненько, бессильно скулила собака под окнами длинной, с китайскую стену, пятиэтажки, безнадежно взывала к людям о помощи. Но никто не вышел. Наверно, по крику этому ясно было всем, что не жилица больше псина на белом свете, боялись люди заглянуть хоть на миг ей в глаза. Ведь собачьи глаза так горько умеют глянуть, что любое сердце обварит кипятком.

Приберегали люди свои сердца. Экономили жалость для чего-то другого.

Толстый маленький Пушков, глотая слезы, сказал матери:

— Мам, давай заберем ее. Намажем зеленкой, забинтуем…

— Еще чего! — резко отбила мать. — Грязищу в доме разводить! А убирать кто будет? Я вам что — домработница?

И перекинула отцу:

— Вышел бы, пристукнул хоть. И правда, жалко.

— И так сдохнет, — сказал отец, не отрываясь от футбола.

— Ну, ма-ам…

— Замолкни, сказала! — Мать сжала свои и без того тонкие губы, а это значило: лучше и впрямь помолчать, пока ремня не схлопотал. — Ишь, страдалец народный. Знаешь, сколько от собаки микробов?

Псина мучилась еще часа два, потом взвыла последний раз… Утром, собираясь в школу, Пушков выглянул в окно и не увидел ее возле фонарного столба.

Немного подумав, он отыскал под кроватью свой старый железный совок, с помощью которого когда-то возводил в песочнице огромные замки с башнями и галереями. Пихнул его в карман.

Вышел из подъезда и, опасливо поглядывая вверх, на окна своей квартиры, подошел к мусорным бакам. В ближайшем из них, прямо сверху, на куче картофельных очистков, лежал большой рогожный куль, откуда торчали собачьи лапы, словно перемазанные застывшей черной краской. Пушков, кряхтя, вытащил куль и, сгибаясь набок от тяжести, побежал.

Собаку он закопал в ближних посадках. На первый урок опоздал, схлопотал замечание в дневник. Вечером мать отходила его ремнем. Била без всякой жалости, куда придется.

— Мне не нужен сын-прогульщик! Сын-хулиган! Сын-пьяница!

Отец сидел за кухонным столом и, пристроив маленькое зеркальце к заварному чайнику, аккуратными маникюрными ножничками подравнивал свои усы. Глаза его были напряженно вывернуты, верхняя губа чуть приподнята. Отвлекшись на секунду от своего занятия, он посмотрел на жену укоризненно — но не прямо, а через зеркальце. В ответ она метнула ему такую лютую шаровую молнию гнева, что если бы взгляд пришелся точно глаза в глаза, зрачки отца были бы неминуемо расплавлены. Но зеркало спасло, даже не треснуло. Отец отложил ножницы и стал тщательно причесываться.

Пушков молчал. С тех пор он всегда молчал, когда мать его била.

Через год отец ушел от них к другой женщине.

После окончания школы Пушков хотел поступать в институт, но мать вдруг заболела, слегла. Нужно было ухаживать за ней, и он пошел работать на завод. Потом матери не стало, но об институте он больше не задумывался. Все интересующие его книги можно было прочитать и без этого.

Сквозь съехавшие очки Пушков смотрел на заточку, торчащую в середине его живота. Обыкновенный железный ребристый прут. Кто бы мог подумать, что найдется идиот, который не пожалеет времени и сил подготовить его (наверно, долго обтачивал, от усердия высунув язык), а потом, не испытывая ни жалости, ни сомнений, возьмет да и сунет в живот человеку… Видно, давно уж он, отморозок безбашенный, хотел так сделать, да случая подходящего все не было, и тут вдруг опа — Пушков! За бабу вступился, жизнь свою на кон поставил. Ну — на тебе тогда, получай…

— Эй, тетка, стой!

Женщина, сгорбившись еще больше, ускорила шаг. Место темное, безлюдное… но нет, оказалось, люди тут есть. Сидели добрые люди и поджидали именно ее — одинокую, слабую, боящуюся даже голову поднять, им в глаза посмотреть…

— Стой, тетка!

Да не такая уж и тетка. Пушков ее еще в автобусе приметил: вполне молодая и очень даже симпатичная бабеночка, стройненькая такая… Очки ее совсем не портили. Может, чуточку худоватая даже, кто-то назвал бы ее и костлявой; зато вот коса из-под шапки — толстая, русая… Пушкову такие нравились. И она, между прочим, его тоже выцепила взглядом в толпе, отметила особым прищуром…

Пушков аж вспотел: неужели?..

Короткая юбка, темные чулки…

Вышли они вместе, и дальше им было в одну сторону. Сразу заговорить он не решился, потопал следом, держа в поле зрения ее красивую белую куртку и белые сапожки и надеясь только на счастливый случай. Например, она уронит сумочку, а он, мгновенно оказавшись рядом, подаст, предупредительно улыбнувшись. И тут она обратит внимание, какие умные у него глаза, какая приятная улыбка… «Как вас зовут?» «Максим. А вас?» Дальше фантазировать он слегка затруднялся — пока еще не знал, как ему хочется, чтоб ее звали. Ну вот Лена, к примеру. Это имя ему нравилось.

Или выйдут из темноты обкуренные отморозки, а он…

Так и шел за ней, воображая себя ее тайным провожатым, рыцарем в ночи.

И тут отморозки. Как по заказу.

«Из двух возможных путей выбирай тот, что ведет к смерти», — рекомендует кодекс самурая. Пушков эту рекомендацию помнил хорошо, японская книжка всегда лежала в его ранце.

Но теперь, умирая, он чувствовал, что выбирать ему совсем не надо — все и так происходит как бы само собой, без участия его воли. Железный прут, торчащий из середины живота, нарушил деятельность внутренних органов его тела. Каких именно органов, Пушков не знал — он раньше ими совсем не интересовался, только жил с их помощью. А вот теперь с их помощью умирал. Впрочем, что уж тут особо сложного, подумал он: один орган отказывается работать, это вызывает паралич другого… и дальше, по цепочке. Внутри его живота, вокруг торчащего железного прута, уже запустилась сложная реакция отключения тела от жизни. Пушков пытался объяснить себе, как же это так случилось, что вот он умирает, но понять из этих объяснений ничего было нельзя. Да и нужно ли что-то объяснять? Он свое дело сделал. Теперь — только ждать, когда все кончится, и знать, что все кончится очень скоро. Тело не спрашивало у него разрешения на смерть.

А Пушкову было как-то даже все равно…

Одно он твердо знал, твердо чувствовал: в этом умирании соблюдается некий незыблемый порядок, который не может быть нарушен и отменен просто так. Была во всем этом какая-то особая торжественная серьезность… и даже оправдание того, что случилось прежде и чему он сам был причиной.

Этим вполне можно гордиться. Раньше он был какой-то неполный, словно в нем не хватало одной очень важной детали… Теперь все детали на месте. Последний недостающий фрагмент головоломки пришел к нему в виде острого железного прута.

Пушков вдруг преисполнился умиротворения.

Теперь он настоящий!

Он лежал на первозданно-белом снегу, из раны в его животе текла спокойная кровь. Снег таял, смешиваясь с кровью. Кровь остывала на снегу. Тихо и сумрачно было вокруг, ни души.

Пушков смотрел в низкое, быстро темнеющее небо и руками сжимал свой омертвелый живот. Он почти не чувствовал боли. Словно кто-то отодвинул боль в сторону, сжалившись над ним…

Баба повыла возле него немного, а потом убежала звать на помощь.

— Я скоро! Вы потерпите?

— Конечно, — кивнул он, холодно блеснув на нее снизу очками и пытаясь мужественно улыбнуться.

Она убежала.

Нет, ничего у нее не выйдет, подумал он. Далеко, людей не дозовешься, телефоны-автоматы не действуют. На подъездах — замки, домофоны, попроси открыть дверь — пошлют к черту. Нет шансов.

Вот так. Соблюдал он кодекс самурая, и теперь лежит он, умирая.

«Воистину храбр тот, кто смерть встречает с улыбкой. Таких храбрецов мало, они редки».

Все-таки он чего-то ждал.

Ему вспомнилось, как в детстве он однажды играл с приятелем в посадках и случайно распорол себе ногу. Распорол глубоко, сразу весь залился, перепачкался кровью. Конец брюкам, подумал он растерянно. Мать убьет… Он тогда стоял, не соображая, что ему делать, а приятель тоже остолбенел, глядя на кровь, да вдруг, закатив глаза, хлопнулся в обморок… Тут сразу и стало ясно, как поступать: Максим взвалил приятеля на плечи и двинулся в сторону дома.

Во дворе он появился уже совсем обессиленный, и из разодранной ноги по-прежнему текло. Впереди него бежали и выли собаки, на этот шум выглянул из окон весь дом, а потом показалась и мать. «Еп-понский бог!» То-то досталось ему тогда — за все хорошее…

— Не трогайте ее! — крикнул Пушков парням. Крикнул, словно плюнул в них, еще и головой размахнувшись для дальности плевка. Его толстые губы были в этот момент обиженно выпячены вперед, а руки висели вдоль тела, как плети. Потешная вязаная шапочка налезала ему сверху на очки, на груди висел простой, грубо сшитый брезентовый ранец. Во защитничек, во спаситель…

Парни только-только отобрали у бабы сумочку и начали стаскивать шапку. Но, должно быть, уже примеривались, чем бы у нее и еще можно попользоваться. А у нее оставалось не так уж много. Самое последнее оставалось — то, чем делиться ей с ними хотелось меньше всего.

— Не трогайте ее! — повторил Пушков уже смелее, потому что отморозки на секунду молча застыли.

Но только на секунду. Глаз у них был наметанный: разглядев Пушкова в полутьме, они разом согласно усмехнулись и двинулись к нему. Про бабу мгновенно забыли, и она молча и как-то деловито побежала прочь. Словно предвидела все, что произойдет с ней сегодня, — и заранее позаботилась о защитнике: мигнула ему в автобусе, поманила…

Живот с детства доставлял Пушкову неприятности. Мешал всегда и везде: на физкультуре в школе, в армии, на работе… Про слабый пол и говорить нечего — не был Пушков популярен у женщин. И всё из-за живота.

Иногда он чувствовал себя туго надутым воздушным шариком, и даже мечтал, чтобы кто-нибудь однажды выпустил из него лишний воздух.

Вот и выпустили.

Парень, шедший впереди остальных, был высокий и совсем седой. Его губы кривились в странной усмешке: левый край оттягивался в сторону и книзу как-то по-волчьи. Он шел быстро и правую руку держал в кармане. Остановился в двух шагах. Пушков, глядя на хищный рот парня, мгновенно понял, что это пришла за ним его смерть, — но даже не шевельнулся, чтобы защититься или хотя бы принять угрожающую позу.

Парень чуть склонился перед ним:

— Т-так вот ты к-ка-акой! — и, засмеявшись, резко выбросил вперед руку.

Пушков дрогнул, ощутив, как чужое и острое вошло в его живот. Ему стало больно. Он посмотрел вниз, но там висел его ранец, в котором он носил на работу обед и японскую книжку. Тогда он пощупал руками в том месте, где было больно. Там торчал какой-то железный штырь.

Ноги Пушкова подломились, и он упал на бок.

Отморозки потоптались рядом. Возле лица Пушкова крепко встал забрызганный грязью ботинок с толстой ребристой подошвой. Постояв немного, ботинок выжидательно пристукнул носком раза три, потом резко отъехал куда-то в сторону и вверх…

— Н-не трожь его! Он свое уже п-получил…

Ботинок медленно вернулся на место. Рядом с лицом Пушкова на асфальт шлепнулся смачный плевок.

— В-валим по-б-быстрому отсюда!

— Седой, надо бы глянуть, вдруг у него чё есть?

— У этого х-хыренделя? П-пусто… П-пошли!

— Ну, как скажешь…

Ботинок исчез. Зато очень скоро появились белые женские сапожки.

— Эй… живой ты, мужчина?

Пушков медленно провез головой по грязному снегу.

Баба присела перед ним на корточки и начала тоненько скулить, прерываясь лишь для того, чтобы со свистом втянуть в себя воздух. Чтобы не сесть задницей в снег, она двигала своими длинными худыми коленями, словно рычагами, так ей удавалось удерживать равновесие. Руки держала в карманах. Глаз за очками не было видно. Вдруг, прервав скулеж, она жадно спросила:

— Больно?

Он только моргнул. Сама-то как думаешь?!

Лишь через минуту смог прошелестеть:

— Извините…

Ему снизу неловко было смотреть на нее. Короткая эта юбчонка…

— Как тебя зовут, мужчина?

— Максим…

— А меня Лена.

Хорошо, подумал он.

Вдруг стало будто бы светлее. Все вокруг он увидел до мельчайших деталей ярко, как в солнечный полдень. Голые деревья, силуэты высотных башен над ними, сломанная скамейка, на которой стояла полупустая пивная бутыль… И даже видел Пушков, что в ней не пиво, а просто глупый шутник прикола ради помочился туда и оставил так на радость бомжам: пейте, ребята!.. И штырь, торчащий в животе, он разглядел, наконец, как следует: толстый ржаво-коричневый прут, мелкие ребра елочкой…

«Скорая», мигнув фарами, остановилась возле, и сразу оттуда выпрыгнула Лена, а за ней — люди с раскладными носилками.

— Вот он!

— Ну что, мужик, как дела-то? — склонившись над Пушковым, спросил белокурый небритый ангел с печальными глазами. На плечи его была наброшена фуфайка защитного цвета.

Пушков не ответил, только руки на животе слегка развел, показал: вот…

— Ясненько… — сказал ангел. Он быстро поклонился и сделал Пушкову укол в ногу — будто оса укусила. — Давай, Коля!

Максима осторожно переложили на носилки и задвинули внутрь «Скорой». Лена вскочила следом и бережно подхватила его тяжелую руку, бессильно свесившуюся набок.

— Ты только живи, мужчина!

На поворотах мотало, ему становилось тошно, и она придерживала носилки, чтобы они не елозили. Когда он мычал от боли, она тоже что-то такое шипела, при этом сухая веснушчатая кожа на ее лице натягивалась так, что ему становилось страшно: а вдруг лопнет? Больная, что ли… Череп просвечивал сквозь кожу слишком явственно. Не так уж она красива, подумал Пушков… и не так уж молода.

Он ни о чем не жалел.

Ехали минут пять, потом встали, Пушкова вытащили наружу и понесли, Лена бежала рядом, держа его за руку, а потом ее оттеснили. Сквозь налетавшее забытье он услышал:

— Живи, мужчина!

Он задумался над этими словами и встрепенулся. Жить?..

«Тот, кто заранее не решился принять неизбежную смерть, всячески старается предотвратить ее. Но если он будет готов умереть, разве не станет он безупречным?»

Готов ли я умереть теперь?

На какое-то время его бросили в коридоре одного.

— Что со мной будет? — спросил он своего ангела, который, наконец-то, возник из полутьмы длинного коридора под слабой зарешеченной лампочкой; ангел проходил мимо Пушкова, разглядывая какие-то бумаги, и лицо у него при этом было словно вдавлено внутрь головы, и губы втянуты, а взгляд хмурый и рассеянный.

— А? Что? — вскинулся ангел. — А-а… Ну что, операция будет… потом следствие, показания… Ты их хоть запомнил?

— Запомнил… Так, значит, я буду жить?

— Жи-и-ить? — удивился ангел. На мгновение он поднял лицо кверху, словно о чем-то вопрошал отца своего небесного. И, получив ответ, подтвердил:

— Да, конечно. Но это еще не скоро…

Пушков почувствовал, как в его животе отменяется запущенная час тому назад реакция отключения от жизни. Он вдруг снова ощутил острое железо внутри себя. Стало нестерпимо больно, и он застонал.

— Блин, да где же эти черти? — ругнулся ангел.

— Борис Дмитриевич, Борис Дмитриевич, вас срочно к главврачу! — пропела откуда-то сбоку очень привлекательная сирена в халате цвета морской волны.

— Ты потерпи, мужик, немного осталось, — сказал ангел. — Меня вызывают.

— Она сказала мне жить! — прохрипел ему Пушков, улыбаясь.

— Повезло тебе, что она машину нашу поймала! Мы как раз собирались уезжать — сделали одной старушонке укол от давления… только из подъезда вышли, а тут эта бабенка налетает с глазами по девять копеек: там мужчина раненый! Повезло тебе…

Ангел бодро рассказывал ему еще что-то, уходя, но Пушков уже ничего не слышал. Он уходил тоже — съезжал по пологому склону в какую-то глубокую воронку, земля осыпалась под его ладонями, и край воронки сдвигался вверх, пропадая из виду…

В полном боевом облачении, сидя на коне и держа поводья, он смотрел вниз по склону холма — на огромное облако пыли, в котором еще нельзя было различить ни пеших, ни всадников. Там, вдалеке, двигалось вражеское войско, втрое превосходившее его собственные силы.

За спиной князя хмуро стоял город, который неминуемо будет сегодня разрушен. Удержать его не удастся — многомесячная осада истощила последние силы и терпение воинов. Все знали, что помощи ждать неоткуда. Раньше или позже, но неприятель возьмет город. И князь принял решение выйти из стен крепости, чтобы дать врагу последний бой.

На башни города садилось солнце, плавившееся в собственном соку. Вот-вот один из шпилей проколет этот гигантский желток, и нестерпимый оранжевый свет зальет все в округе… Удачная позиция, подумал князь. Они идут вверх и смотрят против солнца.

— Сегодня хороший день для смерти, — сказал он.

— Да, ваша светлость, — бодро откликнулся генерал.

Горы, дремлющие в ожидании близкой зимы, равнодушно взирали на людей, готовящихся к кровопролитию.

Молодой генерал поднял руку, и все звуки на поле стихли.

Любимый пес князя, сидевший рядом, склонил голову набок и навострил рваное ухо. С давних пор воины клана использовали в бою огромных собак, пуская их впереди себя, чтобы смешать чужие порядки. Этот прием действовал безотказно: почти все собаки гибли в первые же минуты боя, но дело свое сделать успевали. Вот кто поистине заслуживал бы звания самурая!.. Глухой от старости, когда-то в бою поддетый на копье, но выживший (князь сам лечил его целебными мазями и отварами), покрытый множеством шрамов боевой пес издалека почуял запах предстоящей битвы — запах обильной крови, конского пота, дыма…

Пес жадно зевнул и посмотрел на своего повелителя снизу вверх. Они оба знали, что это их последняя битва.

Издалека послышался тяжелый, словно в начале землетрясения, гул быстро приближавшегося войска. Вскоре в валившей навстречу пылевой туче стали различимы зубастые конские морды и торчащие кверху древки копий и чужих знамен. Лиц еще не было видно.

Князь посмотрел на генерала и медленно наклонил голову. Генерал с улыбкой уронил руку, и в тот же миг в воздух взвились тысячи стрел. Преодолев ничейное расстояние, они ушли в пылевую тучу. Оттуда послышался короткий рев, словно какое-то гигантское животное было потревожено роем ос. В ответ из тучи тоже полетели стрелы, но не достигли цели.

Еще один залп, и еще… Сменяя друг друга, княжеские вышколенные лучники били слаженно, но туча и не думала останавливаться — она поглощала стрелы, казалось, без всякого вреда для себя, лишь взревывала с каждым разом все яростнее. И вот расстояние между двумя войсками стало критическим… медлить больше было нельзя.

Князь кивнул псарям. Свора, давно уже рвавшаяся в бой и вот наконец-то отпущенная с поводков, с ожесточенным лаем кинулась вперед. Вскоре огромные собаки исчезли в пыли.

Князь выхватил катану, дал шпоры коню и на мгновение оглянулся. Вслед за ним неслась его армия.

Хороший день сегодня, подумал князь, врезаясь в людскую гущу и на выдохе срубая первую голову.

1. «На день рождения коллеги засыпали меня подарками. Мелкими, бессмысленными. Всего их многовеликолепия, пожалуй, и не упомнить мне. Но были, например, среди подношений пластмассовые настенные часы китайского происхождения, работающие от пальчиковой батарейки; неизменный презент для мужчин: теплые носки, особенно нелепо выглядевшие по июльской жаре; ручка-фонарик; собрание сочинений Агаты Кристи в потертой мягкой обложке (издание перестроечных времен); зажим для денег…

Перечислять всё долго, да и не нужно. Важно лишь, что среди прочих артефактов оказалась вот эта записная книжка — плоская, бездарная в своей убогой рациональности, но голодная до чернил. Однако, увидев книжку впервые, я сразу жестко решил, что страницы ее навсегда останутся нетронутыми, ненасытными. Существует такая категория подарков — они, по происхождению своему, изначально не годятся для серьезного дела.

Я стал носить ее в кармане случайно: сунул и забыл. Она настолько мала и скромна, что никак не напоминает о своем существовании. Но при моем-то мелком и аккуратном почерке, думаю, в этой книжке могла бы уместиться приличная повесть».

2. «В наших карманах, между прочим, постоянно живут вещи, которые там не должны находиться, — и живут, бывает, годами. В кармане моей старой джинсовой куртки долго квартировал один-единственный грецкий орех, устроившийся среди потрепанных троллейбусных талонов — до того иссохший, что напоминал уже какой-то каменный уголек. И еще рядом с ним лежал, бог знает для какой надобности, небольшой обрезок медной трубки. Каждый раз, залезая рукой в карман, я напоминал себе, что барахло нужно поскорее выкинуть, но не решался сделать это немедленно. Да и жалко было — привык; казалось мне, наверное, что если выкину эти безделицы вон, то лишусь чего-то важного в жизни.

Когда же и в самом деле пришлось вытащить их из кармана (старой куртке решительно потребовалась стирка), то, глядя на эти предметы, я чего-то — непонятно чего даже — испугался всерьез. Бросил их поскорее в мусорное ведро, а куртку раз и навсегда выстирал. Вот и с книжкой такая история… Не думал, что она пригодится когда-нибудь.

Однако недавно мне потребовалось записать адрес и телефон объявившегося через много лет старого знакомого; столкнулись на улице глаза в глаза, не уклониться… он, смотрю, седенький уже, хромой, с палочкой… а ведь ровесники! пришлось стоять на солнцепеке и произносить ненужные слова, совершать фальшивые бодрые движения, призванные убедить собеседника в твоем полном, всем на зависть, благополучии; потом выпить по кружке пива. За пивом выяснилось: мужик служил по горячим точкам, воевал, теперь на пенсии. Скучает. Не прочь бы заняться настоящим делом, но такого дела пока не видит. «Обращайся, — сказал он мне с улыбкой, — если надо кого-то взорвать». Конечно, именно такая надобность обязательно появится у меня в самое ближайшее время. Я кивнул и стал демонстративно охлопывать карманы в поисках какого-нибудь предмета, где можно было бы сохранить информацию, — хотелось поскорее отделаться от этой протухшей дружбы — и вдруг наткнулся на записную книжку. Не сразу и сообразил, что такое там лежит в заднем кармане брюк. Я извлек книжку, а Георгий (наконец-то вспомнил, как его зовут — Жора!) поделился авторучкой, и, значит, на очень короткое время у нас с ним опять возникло нечто общее. Адрес и телефоны были благополучно записаны (вот они здесь на самом верху первой страницы: домашний, рабочий, два мобильных — ряд бессмысленных знаков, за которыми просто ничего не стоит; и лицо-то друга уже снова начало стираться из памяти). Мы разошлись очень довольные, и у обоих, думаю, было только одно желание: никогда больше не встречаться».

3. «“Не следи за временем — следи за собой!”

Сегодня на улице придумал эту фразу, жаль было забывать ее. Себя я знаю хорошо: память у меня не железная, а, скорее, глиняная. Здесь и сейчас помню, а там и потом уже нет, развалилось яркое видение, рассыпалось, развеялось пылью по ветру. Поэтому все, что придумывается интересного, нужно обязательно сразу фиксировать. И я снова стал проделывать движения, хорошо известные в двадцатом писчебумажном веке, но уже отмененные в мобильном веке нынешнем — начал хлопать и гладить себя по карманам. Опять нашел эту потайную книжку, обрадовался ей.

Завелся в кармане и небольшой карандаш для полного удобства. Он женился на записной книжке — не исключаю, что ради ее жилплощади. Но осуждать его вряд ли стоит. Браки по расчету обычно крепки.

И теперь я оказался вроде бы во всеоружии перед миром, который ежедневно и ежесекундно водопадом льется на меня со всех сторон, так что и вздохнуть невозможно без того, чтобы не проглотить какое-то количество грязной воды. Маленькая записная книжка дает возможность противостоять миру… Нет, это неправильно — не противостоять, а осваивать его.

До сорока лет ничем таким я специально не занимался (вернее, баловался в далеком детстве, но бросил)… Словно пересек водораздел, за которым начинается иная жизнь, и эту книжку подарили мне не случайно… Кстати, так и не знаю, кого за это благодарить.

Что-то похожее было со мной несколько лет назад. Я увидел в магазине красивую дорожную сумку. Вряд ли смогу определить точно, чем она привлекла мое внимание. Хай-тек, минимализм, строгость… Я купил ее, почти не задумываясь. И вот удивительное дело: с тех пор стал часто разъезжать. Редко эта сумка пустовала. Можно подумать, я начал много путешествовать именно потому, что купил красивую дорожную сумку».

4. «Накануне дня рождения был в церкви — хотел точно выяснить, можно ли отмечать сорок лет, устраивать праздник. Многие считают, что нельзя. Плохая, дескать, примета.

Отстоял службу. Молодой попик крестился уверенно и даже щегольски, так, словно ордена себе на грудь привешивал. После я подошел к нему со своим вопросом, и он сразу начал наседать на меня, чуть ли не ругать, словно я в чем провинился. Учить стал, хотя самому-то, может, лет двадцать семь всего. В Библии, мол, ничего на сей счет не сказано, это просто суеверия, которым поддаются одни глупцы… В общем, я понял, что ограничений никаких нет. Я и сам так думал.

Вскоре попик немного остыл, мы поговорили с ним уже спокойно. Оказался нормальный мужик, зовут Глеб, бывший военно-морской офицер. Просто к службе своей нынешней он относился не менее ревностно, чем к той, прошлой.

Ценю таких людей.

Только бы не разочаровался он опять…

Я-то сам не то чтобы потерял веру в какие-то светлые идеалы или убедился, что нами руководят подлецы… Нет. Просто за годы своей работы я сумел почувствовать: все люди, независимо от пола или возраста, желают друг другу смерти. Это, конечно, происходит не напрямую, но подспудно чувствуется постоянно: в том, например, какими бывают лица наилучших подруг, сидящих за аперитивом, едва одна из них отвернется чуть в сторону; в том, с какой мягкой улыбкой товарищ выслушает твой рассказ о достигнутых успехах; в проклятьях, которые начальник шлет своему подчиненному, завалившему, казалось бы, верное дело… Взгляните на мать, тискающую своего ребенка в шутливых объятиях. Что-то слишком крепки эти объятья. Малютка уже посинел. Вот мать испуганно вскрикивает, если малыш удалится от нее на опасное расстояние — мне тут ясно слышен восторг человека, заглянувшего за край пропасти. Влюбленный юноша часто представляет себе свою девушку лежащей в гробу, и тогда сердце его сладко замирает: как я буду без нее?.. С кем?.. А она — мечтающая надеть красивое черное платье на его похороны, поставить на могиле любимого изящный памятник с ангелочками и долго предаваться медовой скорби?.. Потом уехать, безутешной, в дом отдыха и в первый же вечер познакомиться с кем-нибудь?..

Ну а сами-то вы, признайтесь, разве никогда не рисовали в своем воображении прочувствованную, взволнованную речь на похоронах друга? Не хотели спровадить его на тот свет раньше, чем сами туда попадете?..

Э, да что говорить…

Я, разумеется, привык к этому порядку вещей, не собираюсь ничего менять, но не собираюсь и делать вид, будто мне все нравится. Трудно жить среди лицемеров.

Я верю только в одно — в долг, который следует выполнять неукоснительно».

5. «…И ведь неплохой получился праздник! Коллеги поздравили меня, а начальство намекнуло: скоро предстоят большие перемены, повышение. Как же, ведь я ценный кадр. Понимаю, что незаменимых людей нет, но все-таки в нашей клинике я в какой-то степени незаменим. Иногда, конечно, за глаза и за углом слышится завистливое «жлоб» — но обращать внимание на такие глупости ниже моего достоинства.

Вначале, когда все уже расселись, главврач долго тискал мое плечо и шевелил растопыренными лепешками своих толстых губ, пытаясь высказать нечто значительное, — но, ужасно милый в этом речевом ступоре, он так ничего и не рожал, а лишь заглядывал мне в глаза и просительно улыбался. Ему, конечно, быстро помогли, подхватили, развили его несуществующую мысль, и в конце он добавил еще пару трогательных междометий, сразу почувствовав себя новым Цицероном. Он у нас настолько глуп, что считает себя умным человеком. Его нельзя не любить.

В общем, я остался доволен. Тем более что праздник этот не пришлось организовывать мне самому. Женщины слегка подсуетились: салаты там, колбасу порезать — да ведь ничего особенного, никакого Армагеддона я и не хотел. Скромное дружеское застолье.

У меня две макушки, я с детства удачлив.

Когда коллеги ушли, Мария все же затащила меня в кабинет, и пришлось уступить ее домогательствам. Объятия на кушетке, боже мой… Правда, она женщина привлекательная.

Только ее суета около меня не будет иметь последствий. Я никогда не женюсь, ни за что.

Хорошо — нету у меня мобильника.

Потом я ушел в отпуск и первую неделю просто лежал целыми днями в ванне, задавшись целью вытравить из себя въевшийся до печенок больничный запах. Отключил телефон, чтобы, не дай бог, начальству не взбрело в голову срочно вызвать меня на работу. На редкие и, видимо, случайные звонки дверь не открывал (а кто там мог быть? У меня нет друзей), пил минеральную воду, ничего не ел.

Потом решил, что, пожалуй, неплохо бы куда-нибудь съездить. Я включил телефон, и тут же раздался звонок — словно поджидал меня в засаде.

Звонил коллега. Он собирался с семьей на юг и предлагал мне в полное распоряжение свою дачу на три недели с тем, чтобы я там за всем присмотрел и не дал местным деревенским жителям порушить хозяйство, растащить накопленные материальные ценности.

Поначалу я отказал, но, хорошенько обдумав предложение, уже через пятнадцать минут перезвонил коллеге и согласился. Погода стояла волшебная, тропическая, было трудно понять, для чего он едет на юг, когда и здесь ничуть не хуже.

И вот бесплатно и бесхлопотно в мое распоряжение свалились несколько дней сельской тишины. Невинная пастораль. Только тут я понял, что давно уже мечтал именно об этом. Слиться с природой, раствориться в ней, отдать все лишнее и напитаться ее неисчерпаемыми силами, тыры-пыры — тра-ля-ля-ля… Это было очень кстати».

6. «Коллега подробно описал мне и дорогу, и само строение, и окружающий ландшафт. Хотя ключи и есть, сообщил мне коллега, но дверь дачи он обычно запирает на гвоздик, который легко откидывается в сторону и служит поэтому надежнейшей преградой для воров.

Я записал все приметы, которые могли понадобиться для ориентирования на местности, сказал: «Хорошо, можешь ни о чем не беспокоиться», и уже через день, набив сумку необходимыми вещами, отправился в путешествие.

Ехать нужно было на пригородном автобусе до конечной. Хотя я встал рано, чтобы не быть застигнутым жарой и не оказаться придавленным толпами пенсионеров, все же просчитался — и жарко было, и дачников море. Почти против воли меня внесло людской волной в нужный автобус и прижало к потной спине какой-то спортивного вида женщины с перехваченными резинкой пепельными волосами. Двери автобуса захлопнулись, и дальше он довольно долго шел без остановок. Форточки на окнах были заклинены раз и навсегда, люки в потолке тоже не открывались. Пошевелиться невозможно, сдвинуться в сторону некуда. Так я и стоял, почти неприлично колеблясь вместе с женщиной в такт автобусной качке.

Мне показалось, это не вызывало у женщины возражений. Пару раз она оборачивалась, чтобы искоса, словно бы невзначай взглянуть на мое лицо. И вскоре наши колебания вперед-назад и вправо-влево стали удивительно согласованными. Видимо, я прошел фейс-контроль…

Как всякий дачный роман, и этот очень быстро закончился — женщина через несколько остановок вышла, напоследок тягуче и страстно одарив меня всем, что имелось у нее сзади. Ехать стало неинтересно.

Потихоньку-полегоньку, с кочки на кочку, с горки на горку — добрались мы до места назначения. Автобус сделал тяжелый разворот и причалил возле заржавленной железной будки.

Я сошел последним.

Номинально это был все еще город, но уклад жизни здесь соблюдался почти уже деревенский. В две стороны тянулась улица одноэтажных деревянных домов, пыльная дорога была не асфальтирована, покосившиеся гнилые заборы наводили уныние — и, как ни странно, одновременно вызывали и какое-то очарование, доступное лишь сердцу человека, родившегося в России. Даже моему сердцу.

Я постоял некоторое время возле будки, давая возможность народу разбрестись, а пыли осесть, — и остался совсем один.

Коллега объяснил мне, что от остановки следует двигаться налево, в сторону высокого кирпичного дома с красной крышей (дальше следовал еще целый перечень примет). Довольно быстро я обнаружил похожий дом…

Навстречу мне по пыльной деревенской дороге ехала на небольшом велосипеде девочка лет четырнадцати-пятнадцати. На ней были линялые голубые шорты из грубо обрезанных широких джинсов, сандалии и легкая майка.

Девочка или девушка? По физическому развитию, хотя бы по той же самой пресловутой округлости форм, которую так любили упоминать великие писатели девятнадцатого века и плохие — двадцатого, это была молодая женщина. В то же время в лице ее было нечто такое наивное и простецкое, что становилось ясно: девочка еще не распрощалась со своими любимыми куклами. Мне было понятно, что этот велосипед — словно ненастоящий, эта поездка — всего лишь игра, и самое главное сейчас было: ее высоко и радостно взлетающие колени, которым очень мешал руль, так что ноги приходилось даже несколько разводить в стороны. Колени, трудолюбиво пахтающие воздух, словно тренируясь…

Девочка внимательно посмотрела на меня, проезжая мимо. Мой ответный оценивающий взгляд был короток и нейтрален. Рыжая, курносая, веснушчатая. В общем, довольно миленькая. Рот широкий… Миленькая, не более того. Мы разминулись.

Приметы вроде сходились, все было хорошо. Из пояснений коллеги я знал, что после того, как кончится этот поселок, нужно будет еще пробираться километра полтора через перелесок, через другие дачные кооперативы, а потом я непременно должен оказаться на месте, если только ничего не перепутаю.

Преодолев метров пятьсот, я вдруг понял, что не знаю, куда идти дальше. Верные приметы кончились. Меня окружала теперь сплошная «зеленка»; правда, сквозь листья проглядывали крыши дачных домиков, к которым ответвлялись дорожки. Но — слишком много дорожек.

Словно подавая мне тревожный сигнал, возле самой дороги в железной бочке горели старые доски. Огонь рвался из железного горла печи к небу нетерпеливо и даже с каким-то остервенением. Каждую секунду рвался. Словно там, наверху, он не рассеется бесполезным дымком, а вечно будет плясать и радостно хлопать в горячие ладоши…

Тут дорога пошла в гору. Это меня обрадовало, ибо соответствовало описанию. Правда, дорога теперь почему-то была покрыта растительностью. Сначала свежая зеленая травка, потом огромные зонтичные стрелы дуделя и, наконец, густые ивовые побеги. Видно, здесь давно не ездили на машинах. Странно. И вдруг я уперся в глухой деревянный забор, преодолеть который не было возможности.

Пришлось возвращаться. На спуске меня охватила усталость, навалилось чувство бессмысленности происходящего и вообще всего этого горячего летнего дня. Я успел уже пропотеть, натер в паху, мои ботинки и брюки снизу были густо покрыты дорожной пылью. Солнце поднималось все выше, и, казалось, конца этому не будет. А на даче у коллеги колодец с чистейшей ледяной водой…

Я ступил два шага в сторону, сразу надежно затерявшись в кустах, и тяжело осел на какое-то трухлявое бревно. Благословенна тень!..

Не думал, что так быстро устану.

Я снял ботинки, носки и так сидел некоторое время, пошевеливая спекшимися пальцами усталых ног.

Вот это и есть цель твоего сегодняшнего путешествия?..

Я выпил захваченную из дому бутылку пива, достал книжку и стал быстро писать. Занимался этим довольно долго. Фиксировать недавнее прошлое стало для меня теперь навязчивой потребностью. Хоть что-то не пропадет даром. Пятнадцать минут назад — это тоже история. Я сам ее автор и летописец.

А то и непонятно бывает иногда, жил вообще или нет. Ведь свидетельств не остается».

7. «“Одни мы правы — нет на нас управы!”

Я поднял голову и посмотрел в небо. Там не было ничего, кроме широко растянутого, выгоревшего до бесцветности ситца. Победитель бросил на нас сверху старый пыльный флаг, и мы тонем и задыхаемся в его тяжелых складках, без всякой надежды выпутаться.

У горизонта стоит маленькое легкое облачко, предвещающее на вечер перемену погоды. Да, так жарит — наверное, к грозе. Хорошо бы все-таки найти какой-нибудь дом, крышу над головой…

Я услышал с дороги приближающуюся хриплую музыку, а потом голоса — мужской и детский.

— Пап, а мы когда уже придем?

— Скоро, сын. Потерпи немного.

— Я пить хочу.

— Вот придем — и напьешься вволю. А сейчас воды у нас нет.

Родитель, видимо, крутил ручку настройки радио, скользя с одной частоты на другую.

Прием везде был неважный.

— Пап, смотри — забор.

— Вижу, сын. Куда же мы это с тобой зашли? Куда-то не туда.

— Пойдем назад?

— Сейчас. Надо подумать.

Скольжение по радиоволнам продолжалось. И тут на косогоре кнутом ударил Джеймс Ласт, его одинокий пастух погнал своих коров, а громкость приемника сразу увеличилась до предела.

И я подумал: да, пусть не удалось быстро дойти к цели, и неизвестно, удастся ли вообще дойти. Но я был, я был здесь. И значит, могу быть где угодно, присутствовать во всех мыслимых местах.

Торопиться смешно. Желать ускорения времени глупо. Время на самом деле есть один очень сильно растянутый момент существования. И нет ни прошлого, ни будущего, а ты существуешь всегда, пока существуешь.

Дело, пожалуй, в том, что мир довольно равнодушен ко мне, да и ко всем вообще людям, но он равнодушен не зло. И ждет от меня, да и ото всех вообще, только одного — действия! Это и есть наш долг.

Мне даже отчего-то хотелось заплакать, хоть я и понимал, что все это чрезвычайно глупо. Да… Так и в самом деле из врачей можно в пастухи уйти.

Наконец флейты и трубы отвыли, отстонали и принялись утирать свои слезы очередным клочком гигиенической рекламы.

— Ну как, сын, понравилась тебе эта музыка?

— Ага, красивая. Пап, теперь мы пойдем нашу дачу искать?

— Конечно. А смотри, как здесь, на горке, хорошо. И видно далеко…

В самом деле — далеко, красиво… Неожиданно я совсем успокоился и почувствовал себя гораздо лучше.

— Пап, ну я пить хочу!

— Ну идем, идем. Я, кажется, понял, где мы свернули не туда. Не бойся, через пятнадцать минут будем дома.

Я почти физически почувствовал руку, властно вмешавшуюся в события; рука эта нарушила мои планы, она повела меня к какой-то неведомой цели, и не подчиниться сейчас этому диктату было бы просто странно.

Мне показалось, что стоит только пойти за этими ребятами, и я тоже скоро отыщу «свою» дачу. Я выждал пару минут, натянул ботинки и осторожно вышел из кустов. Две небольшие фигурки были уже на порядочном расстоянии.

Возвращаться пришлось недолго, вскоре отец с сыном свернули направо возле малоприметной развилки. Когда я добрался туда, то опять увидел рыжую девочку на велосипеде. Она ехала мне навстречу. Снова она внимательно и как-то выжидающе осмотрела меня. И прямо передо мной повернула в ту же сторону, что и мои проводники.

Это меня немного озадачило. Идти вслед за ней? Но я собирался вовсе не за ней, а за теми двумя… Впрочем, какая разница. Дорога общая.

Я решительно свернул…

Ну, вроде бы нашел. Вот он, щитовой летний дом светло-зеленого цвета. Вот три его окна. Вот пристроенная терраса… Правда, мне показалось, что цвет дома скорее светло-синий, да ведь на вкус и цвет товарища нет.

Калитка была закрыта только на вертушку. Все верно. Я открыл калитку и вошел на участок.

Никаких насаждений, за исключением трех старых корявых яблонь, сильно запущенных и, видимо, бесплодных. Участок был давно не кошен, я едва смог пройти к крыльцу. К счастью, коллега не соврал, дверь действительно охранялась лишь откидным гвоздиком. Слава богу, есть крыша над головой. Теперь гроза не страшна».

8. «Я бросил сумку на пыльный красный диван и пошел искать колодец.

Колодец был, ворот на нем действовал, и была цепь, а ведра на цепи не оказалось. Не оказалось его и в доме. Там, в доме, вообще почти ничего не было, только голые стены, диван, стол и два рассохшихся деревянных стула при нем. На столе несколько запыленных стаканов. Было очень много свободного места в этом пыльном и светлом строении. Я побродил по комнате, посидел в кресле на веранде. Свет бил в голые окна. Хорошее место для человека, которому нечего скрывать.

Я вернулся к колодцу и опять бесцельно заглянул туда, словно это могло помочь.

Дрожащее, живое зеркало глубоко в земле. Черное, яркое, как нефть. И оттуда снизу я гляжу — маленький, смутный — безмятежно опершись локтями на подоконник. Капля со лба вниз сорвалась, тут же исказив всю картину мира. Лоб у меня, того, который внизу, стал вдруг вытягиваться вверх и в сторону, активно прибавляя в уме, а потом резко метнулся обратно, отбросив меня во времена неандертальцев.

Придется просить ведро у соседей, ввязываться в ненужный контакт.

Продравшись через траву, я подошел к низенькому заборчику, разделявшему участки, и моему взору предстала следующая картина.

На участке соседского дома было трое человек.

Мужик, наверняка порядочно пьяный, храпел под навесом в кресле-качалке, далеко откачнувшись назад и запрокинув голову. Его ноги в плетеных шлепанцах торчали выше носа. Правая рука с синей наколкой свешивалась до полу и упиралась в доски веранды костяшками пальцев. Рядом стояла пивная бутылка, почти пустая. Мне почему-то вспомнилось, что именно вот так, упираясь в землю пальцами передних конечностей, быстро и ловко передвигаются высшие приматы…

Его, очевидно, жена — кудрявая, лет тридцати пяти, в чрезвычайно открытом купальнике — неумело ковырялась лопатой в грядке.

Третьей была девочка-велосипедистка. Она сидела на своем железном жеребенке, одной ногой упираясь в крыльцо, другая ее нога покоилась на педали, готовая, в случае чего, резко надавить. Девочка первая заметила, что я подошел к забору.

— Ма-ам! — хмуро протянула она.

И кивнула распрямившейся женщине в мою сторону. Женщина обернулась и ойкнула, проведя ладонями по своим голым ягодицам.

— Здравствуйте, — сказал я, как мог приветливо. — У вас ведро можно попросить на десять минут?

— Ведерко? — переспросила женщина каким-то ласково-испуганным тоном и тут же метнулась к дому, но с полдороги вернулась и, просительно кивая в такт своим словам, предложила: — Вам водички достать, да? А может, вы пивка хотите? У нас есть пивко холодное!

— Не откажусь.

— Я сейчас!

Она снова метнулась к дому.

Вот это дрессировка! Ее муж был достоин восхищения и самых добрых слов.

— Васенька, вставай, к нам сосед приехал! — донеслось с веранды.

Но Васенька вставать и не подумал, даже глаз не открыл, он лишь поднял руку с пола и почесал нос, а потом опять вяло уронил конечность на прежнее место. Вожак стаи на отдыхе.

Я стоял возле забора и от нечего делать мял в руках бархатный смородиновый лист. Девочка по-прежнему сидела на велосипеде и все рассматривала меня в упор. Как расстреливала. Чем-то я ей, видно, не понравился, не по вкусу пришелся…»

9. «Женщина принесла мне почти до краев наполненный высокий бокал.

— Вот, пожалуйста!

— Спасибо.

Я стал медленно тянуть пиво, продолжая интеллигентно общаться с соседкой через забор. У женщины была привычка — видимо, от сильнейшей неуверенности в себе — после каждой произнесенной фразы она первая начинала смеяться: «хня-хня-хня!..» Как-то в нос. Отвратительно и в то же время возбуждающе.

— Давненько вас не было, — сказала мне женщина.

Что бы это ни значило, я кивнул головой и сделал хороший глоток.

— Будете сегодня ночевать?

— Скорее всего — да, — сказал я, отдышавшись. — Если, конечно, у вас найдется еще пиво…

— Ой! — она снова всплеснула руками. — У нас его столько!.. Васенька запасся!

— Отпуск? — спросил я понимающе.

— Да, маемся тут уже почти три недели. Скучно… никого рядом нет, одни старички… но Васенька говорит: погодка-то какая — грех в городе сидеть… по полдня на пляже валяемся… Вот вы приехали — может, повеселее будет. Оставайтесь, вечером костерок разведем, шашлычки жарить будем… как вас?..

— Борис.

— А я Валентина, очень приятно. Можно просто Валя. Мужа моего Вася зовут, а дочка — Илона, Илоночка… А ваша семья где?

— Я один, — сказал я. — И давно вы купили эту дачу?

— Дачку-то? А мы ее не покупали. Арендуем на время отпуска…

Все мне стало ясно. Ну что ж, сосед так сосед.

— Валя, спасибо вам огромное. Просто спасли меня, правда. Это я вам как врач говорю. Но только все равно хочу попросить ведро на пять минут. Вода ведь всегда может понадобиться — сами понимаете…

— Да, да…

Она забрала у меня пустой бокал и быстро пошла к дому.

Вскоре я прицепил ведро к цепи и раскрутил ворот. Вода оказалась действительно замечательной на вкус, как и расхваливал коллега. Я вымыл стаканы, наполнил две пластиковые бутылки.

Так, кое-какой запас есть. Можно жить дальше.

Отдохнул часок с дороги. На старом диване спалось отлично. Никто не мешал. Потом опять мучил записную книжку. Пристала она ко мне, словно зараза. Наверное, ничего нет смешнее и печальнее человека, к старости впадающего в графоманию… И тут в окно ко мне постучали. Валентина.

— Можно?

Признаюсь, в тот момент я был меньше всего расположен принимать гостей, но куда же денешься… Пиво пил, ведром пользовался.

Натянул простыню до пояса, поскольку спал голым.

— Да-да, войдите.

Она была все в том же купальнике и босиком. О, дача отменяет многие условности! Вот если бы она пришла ко мне в таком виде в городскую квартиру… Я удобно лежал на диване, пристроив сбоку записную книжку.

— А я вам еще пивка принесла.

— Вот спасибо! Очень кстати. Вы извините, разморило меня сегодня с дороги…

Чувствовал я себя пошлым деревенским барином. Говорил этак лениво, словно с прислугой… Халата с кистями только и не хватало.

— Да, конечно! Ведь сейчас самое жаркое время дня! Сиеста! Отдыхайте. Я тут просто посижу, ладно? Я совсем не буду мешать!

— Пожалуйста.

Валентина открыла пиво и подала мне бутылку, а потом опустила свои сочные ягодицы на пыльный стул, положила руки на колени. Я против воли почувствовал возбуждение.

Здорово все-таки отдрессировал ее муженек!

Я стал медленно тянуть пиво и перелистывать книжку, на страницах которой, кстати, шла речь об этой самой Валентине, сидевшей тут же рядом. Еще раз смог наглядно убедиться, что время не бывает прошедшим или будущим, а оно всегда едино и неделимо.

— Пустовато тут, — сказала Валентина. — Места много.

— Да, не люблю я комнаты загромождать. Красиво, когда свободно.

— Да! Я вот тоже у себя дома все хочу старую мебель выбросить, а жалко. Да и Васенька против…

После этого мы помолчали несколько минут. У меня было занятие, и я, спокойно перелистывая книжку, ждал, когда же Валентина откроет свои карты. Первым начинать не хотелось.

— Можно вас спросить?

— Да, Валя, спрашивайте.

— Борис, а где вы работаете?

— В поликлинике. Я врач.

— Значит, правда! Вот с соседом повезло. Вы говорили, что врач, но я думала: шутите просто… Знаете, у меня…

Ну, кажется нашли благодатную тему для беседы. Сейчас я узнаю о ее болячках. Начнется бесплатная женская консультация на дому.

— …дочка себя очень странно ведет. Не слушается. Слова говорит какие-то… ужасные.

— Вообще-то, знаете, я не психолог. Но… сколько ей лет? Пятнадцать? Шестнадцать?

— Семнадцатый уже.

Я понимающе кивнул.

— Семнадцатый годок. Ясно. Ничего удивительного. Возраст такой. Это пройдет. Надо только взять себя в руки, потерпеть… и не выпускать ее из виду. Вот это очень важно — не выпускать из виду, чтобы, не дай бог, чего-то не случилось, — скучным голосом усталого лектора я произносил принятые в таких случаях банальности.

— Ну а если… уже случилось? Что тогда делать?

— Что вы вообще имеете в виду?

— Вдруг она… беременна?

Я только руками развел.

— Тут уж я вам не советчик. Решайте сами. Да с ней не забудьте об этом поговорить.

— В том-то и дело: с нами она говорить не хочет. Вот, может быть, вы…

Я решительно поставил бутылку с пивом на пол и подтянул колени к груди.

— Валя, я ведь совершенно случайный человек. Сегодня здесь, а завтра… Почему вы думаете, что я смогу чем-то помочь? Почему вы думаете, что она станет говорить со мной? И вообще — мало ли что я врач. Может быть, я зубной врач?

Валентина вскочила и быстро прошлась по комнате, взволнованно потряхивая своими кудряшками.

— Ну, все равно ведь вы в этом деле понимаете больше! Я не хочу обращаться к психиатрам… мне бы вот такую бы предварительную консультацию получить… от умного человека. Поговорите с ней, я о большем и не прошу! Я должна знать, что мне делать. Или это действительно переходный возраст… или что-то другое… А уж я так отблагодарю!

Мое возбуждение при этих словах достигло высшей точки. Надо было срочно что-то делать. Рискнуть?..

Я сказал сквозь зубы:

— Валя… вы не могли бы мне помочь? Мне сейчас очень неловко…

Лишь секунду она смотрела на меня вопросительно, а потом подошла и опустилась на колени возле дивана, мазнув взглядом по окнам — нет ли там кого. Сунула руку под простыню. Так буднично, словно я попросил в долг сто рублей до получки, и она дала, не задумываясь. Правда, улыбалась слегка фальшиво, словно медсестра у койки больного старика. Но с какой стати ей было радоваться?

…Потом она тщательно вытерла пальцы о простыню над моим животом, легко поднялась с колен и деловито:

— Так я на вас рассчитываю?

— Да… конечно…

Теперь куда же денешься.

Здесь, разумеется, не было никакой измены Васеньке с ее стороны. Я до Валентины и пальцем не дотронулся, все произошло настолько быстро и естественно…

Но теперь получалось, что я взял на себя малоприятные обязательства, влез все-таки в ненужный контакт. Впрочем, ладно, что тут особенного: поговорить с подростком. Смогу чем-то помочь — прекрасно, а если нет… пусть обращаются к специалисту.

Я остался один. Отдохну еще немного и пойду ополоснусь. Видел тут неподалеку приличный ручей с запрудой».

10. «Около запруды купались дети, и в самом глубоком месте небольшого омута двенадцатилетний мальчик скрывался «с ручками». Я отошел от детей подальше, к самодельной плотине, через которую вода падала широким прозрачным полотном, и стал намыливаться. Потом лег под прозрачный душ и полностью скрылся. Вот где было привольно! Отсюда никуда не хотелось уходить.

Дети очень скоро выбрались из воды и убежали куда-то по своим важным делам: в футбол играть или из рогатки окна бить. Я повернулся на спину, лег на мелководье, так что над водой оставалось лишь лицо, и задремал. Как было не задремать, если в ушах ватой стоял легкий металлический звон воды, а солнце не позволяло открыть глаза.

И какое-то время, не знаю, я так лежал, ничего не делая, а лишь спокойно пребывая в этом месте. Снилась мне быстрая и нелепая чертовщина, которая обычно и видится усталому человеку, задремавшему посреди дня.

Проснулся оттого, что привычный звук окружающего пространства изменился. Я был уже не один, кто-то шлепал по мелководью рядом со мной.

Стряхнув оцепенение, я повернулся снова на живот.

Неподалеку по щиколотку в воде бродила рыжая Илона. На ней была все та же майка и шорты. Своими длинными кузнечиковыми ногами она чертила на поверхности воды быстро исчезавшие круги и овалы. А может, буквы. Водяные знаки. Она еще и стопу вытягивала, и пальцем большим доставала уж не знаю как далеко. Будто писала кому-то капризное, с закидонами, письмо. И буквы эти, письмена, подхватывало течение.

Я встал, плеснул в лицо несколько горстей воды, пошел на берег. Начал растирать полотенцем лицо, а потом и все тело, и вскоре немного очнулся, опамятовался. Полуденный сон был тяжек и долго не хотел ослаблять своей хватки.

Илона дописала письмо и тоже вышла на берег.

— Закурить не найдется?

Голос густой, не детский и не женский. Словно совсем другой человек сидел в ней — старик, много повидавший на своем веку, уже мало чего боящийся и бесстыдный.

Я покачал головой.

— Что, здоровье бережете?

Я не ответил, продолжая растирать ноги. Замерз порядочно. Вода в ручье была не такая уж теплая, да еще и течение…

Она бросила на траву возле моих вещей майку, потом шорты. Провела ладонями по длинным бокам, привстала на цыпочки, вытянулась вся вверх, вверх… Рыжие волосы упали на спину. Огненные кольца на подкопченных ребрышках… кожа тонкой выделки, испещрена пригоршнями ярких веснушек, словно стразами…

Дева и ящер.

Я начал собирать вещи в пакет. Илона стояла рядом. Она молчала, и лицо ее выражало только презрение, но тело словно кричало в открытую: «Куда же ты идешь? Зачем тебе идти куда-то туда, когда я — смотри, какая! — здесь?»

— Не знаешь, тут где-нибудь есть водоем поприличнее? — спросил я напоследок.

— Да есть озеро одно… — неохотно и хрипло, врастяжку.

— Далеко?

— Нет. Только там вода холодная. Озеро-то бездонное.

— Да ну! Покажешь?

— Ладно. Слушай, а ты правда доктор? — спросила она меня уже в спину.

— И что дальше? — я чуть задержался.

— Я тест на беременность делала — там палочка такая… там две полоски. Значит, я правда?..

— Да, значит, — хмуро сказал я через плечо. Почему-то мне было неприятно слышать об этом.

— Блин! Дак я же еще ни с кем… то есть я никому не…

Я быстро прервал, не желая слушать:

— Значит, одно из двух: ветром надуло или случилось непорочное зачатие.

— Непорочное? Это как?.. И чё мне делать-то теперь?

— Да чё хочешь. А после обеда давай-ка отведи меня на это озеро. Хочу посмотреть.

— Ладно, — сказала она.

На том мы и расстались.

Я вернулся в дом, пообедал и начал собираться на озеро. Провожатый мне не нужен, сам доберусь. Понял я, где это… за тем забором. А с девочкой поговорить еще успею, времени полно… да и о чем теперь говорить-то, когда точно известно, что дело сделано. Не углядели папа с мамой… теперь уже почти что дедуля и бабуля».

11. «Знаю: Он — там.

Миновало уже несколько дней с тех легендарных, трогательных, невинных времен, когда я делал последнюю запись в книжке…

А ведь ничто не предвещало…

Думал ли я когда-нибудь?..

Судьба, оказывается, сорок лет вела меня к бездонному озеру, водила-водила по пустыням людским и вывела в эту реликтовую болотистую местность. А тут я брошен был, словно щенок за борт лодки. Хочешь жить дальше — плыви. Хочешь жить вечно — плыви, зараза!.. Плыву, Господи, изо всех сил гребу, барахтаюсь.

Если рассказывать по порядку… озеро было небольшое, может, метров семьдесят в поперечнике, почти совсем круглое. Одна-единственная тропинка вела через болото к маленькому деревянному мосточку, который просто лежал на воде. Когда я встал на него, он наполовину утоп. Не мосток это был вовсе, а плот — понятно, сваи в болотину без толку втыкать, уйдут бесследно…

Чахлые тростники под ветром нагибаются чутко: все разом, все вдруг, как толпа людей, внимающих своему вождю, что неистовствует на трибуне. По другую сторону открытой воды — вновь болото. И дальше только кусты, кусты и над ними сразу небо, ветер и больше уж нет ничего.

А вода в озере как темна!.. мои босые ноги, на плоту по щиколотку ею скрытые, приобрели какой-то болезненно-желтоватый цвет. Я пошевелил пальцами. Мимо них, жадно загребая мохнатыми лапами, стремительно пролетел огромный жирный плавунец. Истребитель прямо! Нырь в глубину — и нет его! Через секунду, отсидевшись, пошел обратно вверх. Казалось, атакует меня, словно камикадзе, словно разлапистая крылатая ракета… но легко свернул в сторону и под плот. Вода хоть и темная была, а прозрачная.

Тут только я понял, что берегов у этого озера нет вообще, безбрежное оно, и глубина начиналась здесь прямо и отвесно. Я сел на плоту, чтобы привыкнуть к озеру и дать ему привыкнуть к себе, не прыгать сразу дуриком. И все смотрел в темную воду за краем доски.

Никакой живности, кроме того плавунца. Лягушек нет, водомеров даже нет. Утки сюда, наверное, не садятся, делать им тут нечего…

Поверхность воды рябится, хмурится под ветром. Да, место открытое, продуваемое. Холодно. И вода совсем не та, что в ручье. Я опустил ногу за край доски, болтанул ею там, в плотном теле озера — лед! Надо, надо осторожнее…

Ау!.. это что еще такое?!

Кто-то укусил меня за ляжку. Подскочив на плоту, я увидел, как от меня отваливается огромный жук-плавунец. Он тут, сволочь, в засаде сидел, охотился на меня! Хотел я затоптать его в мелкоте на досках, но он легко обрулил мои ступни и мигом ушел во тьму.

Не знал, что плавунцы кусаются. Теперь и не присядешь — хозяин объявился. А мне, впрочем, сидеть-то незачем, я сюда не для того пришел…

Быстро лег на живот, оттолкнулся от досок руками и, словно крейсер из дока, вышел на оперативный простор. Старался не взбалтывать воду, не перемешивать ее зря. Ведь мне тем же путем возвращаться.

Раздвигая шеей ветровую рябь, шел над дырой в земле. Какая тут, в самом деле, высота? Страшно…

Да нет. Просто удивительно — летать теперь умею.

Добрался до середины, легко перевернулся на спину. Небо, нависая, придвигаясь все ближе, смотрело на меня с каким-то ожиданием, хмурило перистые свои брови, в которых прятался единственный красный и пьяный глаз. Небо, старый слепой циклоп. Чего тебе надо от меня?..

Я отвернулся, задержав дыхание, опустил лицо в воду. Раскинул руки. Вода внизу прозрачная и темная. Надо мной солнечное сияние, подо мной тьма. Я на границе. Моя крестообразная тень, очень четко обрисованная, уходит вниз и быстро растворяется, сливаясь с одной общей темнотой. Лежу так, сколько хватает дыхания. Потом поднимаю лицо из воды, делаю несколько глубоких вдохов. Как хорошо тут, правда. Подо мной — ничего, надо мной — ничего. Опустишь вот так лицо в воду, висишь бесчувственно и не знаешь точно, сам-то ты есть ли, нет… вот опустил голову — и не знаю… лишь крестообразная тень вниз упорно стремится.

Мало ли, а вдруг там и правда дна нет, и эта древняя скважина ведет куда-то в иные миры?..

Провисел так, наверное, с полминуты.

И тут это произошло».

12. «Где-то там, в глубине, во тьме — зрак распахнулся! Зеленый, фосфорный, огромный, зрачок вертикальный змеиный задрожал! И ко мне — ко мне быстро стал приближаться… моментально увеличиваясь в размерах! И плотная темная вода от этого быстрого движения-приближения больно толкнула меня в живот!

Я закричал туда вниз, забыв обо всем, пузыри рванулись вдоль моего лица, ослепляя и оглушая. Руки окаменели. Но только я опять этот зрак увидел, перестав кричать, — а воздуха больше и не было совсем, — как в мое тело влилась могучая пружина, каждую мышцу сделав стальной. И я полетел над водой, словно полузабытый «Метеор» моего детства. На подводных крыльях шел уверенно, мощно. Плавучий мостик перелетел и не заметив. Только на берегу, в болоте, в какой-то травянистой теплой луже понял, что больше нет смысла плыть, а пора бежать ногами. Оглянулся, прежде чем покинуть это место навсегда, и еще увидеть успел, как там, на середине, вода вздыбилась темной сверкающей горой и опять улеглась. Только и осталось гладкое пятно посреди мертвой озерной ряби, а волны разбежались в стороны и умерли, да пузырь огромный лопнул напоследок.

Я побежал, не разбирая дороги.

Это у меня было солнечное затмение! У меня было солнечное затмение, вот что это было такое, не иначе!..

Какие-то ветки хлещут по лицу, хвойные и лиственные. Я двигаюсь быстро и уверенно. Думаю очень быстро. Столько сразу мыслей в голове!.. Дороги нет, но она мне ни к чему. Тело пробивает кустарник, ноги не замечают кочек и коряг, унося меня прочь от проклятого места. Я уже и далеко. Вот болотина кончилась, и я бегу по пыльной летней дороге, проселочной дороге. Миновал забор. Ноги мои грязны. Кто омоет мне их, Господи?.. Мимо едет автомобиль, оттуда люди смотрят — люди, которые ничего в своей жизни не знают… смотрят на меня немного удивленно… как медленно они двигаются и думают!

Поворачиваю к «своей» даче. Красный глаз в небе пропал. Да и вокруг все переменилось: тени бегут по земле, обгоняют меня, поднялся шум и треск, листья стонут, ветки ломаются, в грудь меня ударил сильный порыв ветра. А потом лицо начал сечь тугой, словно под огромным давлением, дождь. Прикрываю глаза веками, руками, бегу уже из последних сил. Вот и рядом. Вот… последний поворот.

На размокшей земле меня заносит, продолжаю скользить уже по траве, спиной вперед. Ослепительная молния совсем рядом! Ноги на что-то натыкаются, отрываюсь, лечу, словно прыгун, преодолевающий планку немыслимой высоты. Плыву долго. Потом падаю, затылком найдя в траве твердую, неподатливую вещь. Самое простое полено оказывается мгновенным выключателем моего сознания и всего, что вокруг. Так, словно ставится наконец уверенная точка в долгом сложносочиненном предложении. Но еще успеваю услышать первый страшный раскат грома».

13. «Гроза тогда налетела жуткая. Валентина, углядевшая меня возле домика, рассказывала, что в первую минуту ей показалось, будто в меня попала молния. Но этого, конечно, быть никак не могло. Молния бьет в тех, кого Бог любит, а меня Ему не за что…

Вместе с Василием они затащили меня к себе, нахлопали по щекам, сунули мне в нос нашатырь из автомобильной аптечки, кое-как привели в чувство. Я долго не понимал, где нахожусь, что вообще происходит. Наконец вспомнил и затрясся.

— Вася, налей ему водки, — приказала Валентина.

Я проглотил стакан жидкости, почти и не заметив, но это простейшее средство очень скоро начало действовать. И дрожь унялась, и мышцы перенапряженные стали понемногу расслабляться, так что я почувствовал во всем деле адскую боль — впрочем, ненадолго, второй стакан снял и эту проблему. Потянуло в сон, и мои добрые соседи, спасители мои, оставили меня, заботливо прикрыв простынкой. А я опять полетел. И где уж там летал пару-тройку часов, не ведаю.

Только вдруг подскочил на кровати, весь в поту, со встрепанными волосами, колотящимся сердцем — и один только вопрос первым делом выкрикнул в пространство:

— А где она? Девчонка где?!

Почему, зачем? и что привиделось мне там, в иных пересечениях? Слава богу, соседи не слышали. Валя и Вася прибежали с грядок, захлопотали… вот удивительно, чего я им так сдался?.. За окном уже снова было солнце, но уже закатное, с улицы тянуло дымом костра и жареным мясом.

— Где Илона? — спросил я нетерпеливо.

— Куда-то уехала. Любит на велике гонять, — сказал Василий. — Хорошее дело — польза организму. Растет девка-то.

— Потом, потом, — Валя мотнула кудряшками. — Сегодня вам с ней уже не надо разговаривать. Сегодня мы все отдыхать будем.

— Ладно, — прохрипел я. Откашлялся. — Ладно.

— А что с тобой вообще случилось-то? — спросил некстати Василий, но был уязвлен жениным локтем в бок и больше уж не делал таких попыток. Видно, к вечеру, к ночи роли супругов начинали меняться, Лилит брала верх над Адамом.

Я с трудом вылез из дома, кутаясь в какую-то старую тряпку, уселся возле костра.

К вечеру посвежело. Отгремевшая гроза и дождь унесли нас своими обильными водами из середины лета обратно в конец весны. Но мне сейчас того и надо было — это ведь лучше, чем июльская духота и пыль. Я чувствовал себя неважно: старым, больным, беспомощным. Отвратительно. Или дальше водку пить, или прекращать все это как можно быстрее.

Ни в чем, ни в чем на свете нету смысла!..

Мне показалось, я забыл что-то очень важное — то, что понял, вися над кромешной бездной, когда в глубине ее распахнулся зеленый змеиный зрак. Тогда знал это что-то, а сейчас, после полена и водки, напрочь забыл. Память глиняная».

14. «Соседи готовили шашлык так целеустремленно и трепетно, словно то же самое не случалось у них каждый вечер, а происходило впервые. Но к тому времени, когда мясо поспело, Васенька уже был бесчувствен и возлежал на кресле-качалке в любимой своей позе: ноги выше головы, руки разбросаны в стороны по всей веранде. Мы с Валентиной остались вдвоем. Девочка по-прежнему каталась неизвестно где.

И меня немного удивляло спокойствие Валентины. То она переживает за моральный облик дочери, привлекает к этому делу в качестве эксперта случайного заезжего доктора — то почему-то не стремится загнать девочку в постель в положенное время.

— Илоны долго нет, — сказал я, сидя на чурбачке возле костра: свергнутый император, по-прежнему кутался в какую-то драную тогу и следил за пляской огня на углях.

— Вы ешьте, ешьте, — сказала Валентина, подкладывая мясо мне на тарелку. — Пока горячее. Илона тут на танцы ездит в местную школу. Дискотека до одиннадцати. Да потом провожаются.

— Вы не боитесь? Все-таки скоро ночь…

— Нет, здесь хорошие мальчики, спокойные. Мы их видели, знаем.

Против воли я представил себе, что происходит после дискотеки в ближайших к деревенскому клубу кустах. Мальчики хорошие, спокойные. Их сразу несколько…

Мотнул головой и стал сосредоточенно пережевывать кусок мяса с кетчупом. Мое-то какое дело. О другом думать надо: завтра пораньше убраться бы отсюда, пока все спят — чтоб никто не заметил. Это соседство затягивало меня. К тому же…

Я снова вспомнил о звере, живущем в бездонном озере. Да, ведь теперь я должен довести этот факт до сведения общественности… позвать сюда ученых: уфологов, парапсихологов… телевидение. Никто, конечно, не поверит, станут смотреть на меня как на еще одного идиота, гоняющегося за зелеными человечками… Радужная перспектива, всю жизнь о том только и мечтал. Виденное мною собственными глазами — никого не убедит. Нужны факты, доказательства: фотографии, а лучше образцы чешуи, или чем там Он может быть покрыт…

Ну что, остается только сгонять на озеро. На вечернюю рыбалку. Пинцетик взять, пробирочку… фонарь у меня имеется, не зря же запасался. Авось удастся наскрести по берегам да на плоту какой-нибудь вонючей слизи. И быстренько ее в лабораторию…

— Давайте, Боря, выпьем на брудершафт!

Тут только я заметил, что уже стемнело, а Валентина все еще не одета — как была днем в этом своем почти отсутствующем купальнике, так и сейчас. Наклонилась плеснуть водки мне в стакан: груди качнулись заманчиво, выпукло в мерцающем свете костра; каждая — словно язык приличного колокола, в который звонить и звонить. Интересно, Васенька что же, каждый вечер?.. Экое тело пропадает зазря! Соскучилось по ласке, наверное.

Мы переплелись локтями, выпили, поцеловались влажно. Мне виден был только ее правый глаз, блестевший жарко и пьяновато. Поцелуй перешел стадию дружеской невинности, начался откровенный засос. И зрачок Валентины подернулся легкой сизой дымкой: катаракта страсти в начальной стадии.

— Ты, — сказал я ей.

— Ты, — сказала мне она. Оглянулась на веранду, откуда доносился мощный Васин храп. — Хочешь еще?

Не составило абсолютно никакого труда догадаться, о чем она говорит. Я по-хозяйски запустил руку ей в лифчик».

15. «Опустошенный, но в то же время полный сил и планов, я двигался к озеру, небрежно посвечивая на дорогу фонарем. Впрочем, лунища в небе круглая скалилась еще ярче, ухмылялась злорадно. Иди, мол, иди, дружок…

Да плевал я на эти бледные ухмылки!

Я чувствовал себя прекрасно: только что женщина доставила мне удовольствие, и теперь вот, как положено настоящему мужику, я шел на охоту… нет, на рыбалку… в общем, приключений искать. А может, мне суждено вступить в смертельную схватку с мировым злом — и выйти из нее, конечно же, победителем?

Водка гнала меня, бесстрашного, вперед.

Ну вот и захлюпало под ногами! Размытый круг света прыгал впереди с кочки на кочку, словно ловкая обезьяна. Тьма по сторонам сгущалась. Кусты, зелень… темень… но тропа знакомая. Вон тот прогал, где я сегодня днем осторожно лез к плавучему мостку. Тут не больше метров тридцати осталось.

Луна светила все ярче.

Наконец нога ощутила зыбкий деревянный настил. Я утвердился на нем, как мог — в стороны по мертвой глади озера разбежалась мелкая волна. Камыш закланялся обрадованно, словно хитрый китаец, умышляющий недоброе.

Луч фонаря облапал тьму. Пусто.

Я подошел к краю плота и посмотрел вниз, направил туда луч фонаря. Тоже, конечно, не видать ни хрена. Зверь был? Был. Нет его? Нет.

Но он явится?

И как только я об этом подумал…

Справа от меня, там, где только что ничего не было… словно не на берегу маленького озерца я находился, а плыл, как жалкая щепка, в открытом бурном море… открылась кулиса, и Он появился вдруг во всей своей красе. Бесшумно и в полный рост.

Лунища засияла безумно, прямо прожектор какой-то ударил оттуда, сверху, словно чтоб я всё лучше видел, а фонарик у меня в руке на время сделался ненужным.

Ждал Он меня, ждал.

Вот багряная башка Его нависает надо мною этакой бородатой кувалдой… нет, огромным сапожным молотком с двумя загнутыми рогами… ужасающе острые костяные выросты по бокам мощных челюстей — дерни Он слегка шеей, и мог бы располовинить меня, даже не заметив… Глаза Его сияют зеленым неоном — если бы не их величина, не вертикальный щелеобразный зрачок — совершенно человечьи глаза, осмысленные. Под белыми шелковыми бровками глаза древнего старика. Мудрые, холодные, безжалостные…

Раздвоенный ядовитый язык, время от времени выстреливающий меж клыков. В нескольких сантиметрах от моего лица… словно ощупывает так, не прикасаясь… обнюхивает, пробует… Я тоже принюхался. От Него исходил тонкий аромат ландыша, мой любимый запах…

А сами клыки! Сталактиты и сталагмиты в пещере, подсвеченной откуда-то изнутри, из зева, темным вулканическим пламенем.

Его верблюжий островерхий горб, на котором — с закрытыми глазами, в экстазе — восседает нагая Дева… Шкура Его покрыта мелкой багряной чешуей, а раскраска — непонятные рисунки, иероглифы ли… И из-под каждой чешуйки сочится даже на вид клейкая жидкость, так что Дева перемазана вся с головы до ног…

Тело у Него змеиное, а по бокам мощные, словно у кузнечика, лапы. Э, да он, пожалуй, и по земле бегать умеет лучше страуса…

Нет, от Него спасения не будет!

В ответ Он медленно кивнул. Прочитать мои жалкие мыслишки — разве это для Него сложно… И, ставя тут точку, завершая объяснения, Он расчленил озеро, разрезал пополам, ударив по нему хвостом, так что в воде образовалась дыра, длинная траншея, смачно затем схлопнувшаяся. Яростные волны ринулись от этого места в стороны, и мой хлипкий плотик отбросило на берег.

Он посунулся башкой ко мне ближе… я думал — хочет сожрать! А что же ему еще и надо было? Но по Его могучей шее, как по эскалатору, в мои испуганные объятия осторожно соскользнула Дева. Вся еще безмозглая и словно стеклянная, от наркоза не отошла, хрупкая, пальцем ткни — упадет, разобьется.

Доверил… доверил.

Он подал голос: рокотнул нежно за ее спиной, потом чуть громче и басовитей. Мягко толкнул Деву в упругую попу.

Ясно. Время нам уходить. Он какое-то свое дело сделал. Теперь… что? Теперь я должен что-то?..

Он напоследок глянул мне в глаза — и одним мгновенным неуловимым движением развернулся и ушел в воду. На сей раз ни волн, ни плеска самомалейшего не было, громадина исчезла в бездне беззвучно, только слегка шлепнула в сторону стрела на конце длинного хвоста. Но это было еще одно, последнее напоминание: тебе ничего не приснилось!

Иди и действуй! Иначе…

По темной воде прошла мощная дрожь, придушенный утробный рев раздался, и два неоновых фонаря возникли на середине озера, вспыхнули фосфорно еще раз — и устремились вглубь, медленно там угасая.

Доверил мне, почти не сомневаясь.

За что же так?..

Но ведь и я уверен был: не сожрет. Вот там, внутри себя, подспудно — ни капельки сейчас этого не боялся. Словно бы пришел в гости к доброму старому знакомцу…

Взял Илону за плечи, слегка потряс:

— Ну, ну, девочка моя, очнись… — сам-то еще толком не очнувшись.

Она медленно разлепила глаза. Лицо, рыжие волосы вымазаны слизью зверя, из носу течет… Хотела упасть, я удержал.

Где ее одежда? Не пришла ведь она сюда совсем без ничего?

— Слышишь, Илона?

Тут только вспомнил про фонарь — уже несколько минут, позабытый и бесполезный, он лежал у меня в кармане. Щелкнул кнопкой, пошарил лучом по кустам. А, вот аккуратненький целлофановый пакетик на ветке — штаны, майка, полотенце… Умница, молодец.

Только знает ли она, умница, что случается здесь, на озере каждый раз, как она приходит купаться ночью? Вряд ли, судя по ее теперешнему состоянию…

Вот, значит, от кого она беременна.

Хорошо — не от этих сопливых дискотечных!..

Обтер ее полотенцем с головы до ног, отчистил, сколько можно было. Она не помогала, но, спасибо, и не сопротивлялась. Кое-как на ногах держалась уже. Надел на нее длинную, чуть не по колено, майку.

Если бы эту картину видел ее папаша…

Надо было уходить. Я взял Илону за руку, повлек через хляби к твердой земле».

16. «Остается рассказать лишь самую малость.

Илона вернулась в дом к своим родителям — уже в здравом уме, но при несколько замутненной памяти — а я в свой.

Кажется, она так и не поняла, что же мы делали вдвоем там, посреди реликтовых болот. Видимо, о существовании зверя она и не подозревала. А может, истолковала всю эту историю превратно; во всяком случае, она снова начала одаривать меня вздорными, высокомерными, глупейшими взглядами… Спасибо — молчала.

Проще всего в такой ситуации: прямо сейчас, хоть пешком, уходить. Как можно дальше. И пускай сами тут разбираются.

Но дело-то в чем… ее ведь мне Он доверил… Он сам. И я теперь понимаю, точно знаю, чего Он хотел.

Нужно Ему было, чтоб я за ней приглядел, не давал в обиду, стал старшим другом, наставником. Кем-то вроде телохранителя… да, вот именно телохранителя. Потому что в теле-то этом пребывал сейчас Его отпрыск.

Может, жениться на ней для полноты картины? Буду прямо как старый Иосиф… всё навыворот.

А подойдет ей время рожать — кто появится на свет в результате этого чудовищного брака?

К такому исходу я был подготовлен всей предыдущей жизнью. Допрыгался, козлик, доигрался, жлоб законченный…

Я должен стать лжепророком, предтечей этого зверя из бездны. Не того зверя, который в бездне, а того, кто должен явиться в результате полупорочного… нет! сверхпорочного зачатия на озере. Тот ящер сожрать только тело может — этот же, я чувствую, будет души пожирать без остатка. Но папа его уже твердо знал, к кому обратиться и кого выбрать на роль помощника, друга сердешного.

Я сам поражен был, до чего просто и естественно согласился принять предложенное. Я — как сбившийся компас, уверенно показывающий не то направление. Попадаешь в место, где под ногами много железа, — например, когда-то здесь упал древний метеорит — и без зазрения совести начинаешь действовать вкривь и вкось, а уверен при этом, что так и надо, так хорошо.

Наверное, внешне человек более всего открыт для соглашения со злом, а не с добром. Примером здесь послужит тот момент, когда Гламисский тан Кавдорским таном стал. И вот нам кажется, будто оно, зло, все время побеждает. Но это лишь первое инстинктивное движение человека. Ему полностью нельзя верить. Ибо человек слаб, и в том-то и его спасение.

Поищи себе кого другого!

Меня очень привлекает явившаяся возможность… не то чтобы бросить открытый вызов многократно превосходящей силе… но встать перед ней открыто и честно, и посмотреть этой силе в древние ее глаза под белыми шелковыми бровками — без страха, даже весело. Даже посмотреть на нее, эту превосходящую силу, как на свою законную добычу. И чтобы она, тварь, это ясно ощутила!

Далее все шло так.

Дачные дела были позабыты. Я мгновенно стал близким другом семьи, помог Валентине пережить тот ответственный момент, когда Васенька узнал о беременности своей дочери. Что там было, рассказывать не стану, да это и понятно. Вопли: «Убью! Убью!!» Ругань, беготня по участку с топором — сначала за Валентиной, потом за Илоной. Зачем-то Васенька и на меня накинулся, вырвал записную книжку и пытался затолкать ее мне в рот. Пришлось дать ему легонечко под дых.

Потом начались слезы, длинные пьяные сопли повисли на щетинистом подбородке Василия. Горестно размахивая ими, он сидел на крыльце и клялся, что никогда, никогда… что теперь у него нет дочери… что пусть убирается туда, где… Я топтался сбоку, чувствуя себя детсадовским воспитателем, у которого группа малышей на прогулке передралась и ноет.

Но в конце концов примирение состоялось.

Я уговорил родителей Илоны как можно быстрее отвезти ее на обследование. Валентина возражала: мол, срок совсем небольшой, что там может показать УЗИ? Непонятно будет даже — мальчик, девочка?.. Васенька тоже возражал. Милые, наивные, трогательные люди. Боже, как я их люблю.

Было трудно, но я справился.

Мария не удержалась от приглушенного возгласа:

— Господи, что это за урод? А сердце у него где?! Как он вообще дышит… и почему живет?

В этот момент, глядя на Машу, я понял, что она близка к обмороку.

На экране ритмично сокращалась зубастая амеба с прищуренными злыми глазками.

Плод был уже очень большой, несмотря на крошечный срок пребывания во чреве. Если бы дело шло так и дальше, Илона ни за что не смогла бы родить — наливающийся темной силой бессердечный младенец разорвал бы ее изнутри. Консилиум твердо решил, что срочного аборта не избежать.

Валентина с Васей в коридоре упали друг другу в объятия. Они рыдали — кажется, оба уже всерьез настроились на скорых внуков…

Проводивший операцию коллега почувствовал, как кто-то укусил его оттуда за руку. Потом место укуса воспалилось и долго болело.

Кстати, дача-то оказалась вовсе не его. Я так и знал. Слава Тебе, Господи!»

17. «Прошло полгода, на дворе январь, стоят крещенские морозы.

Мы с Марией поженились, она ждет ребенка.

Я по-прежнему знаю: Он — там. И страшно представить, что, когда я начну шуметь своим буром, пробивая лунку, эта тварь может взметнуться из-подо льда, каким бы крепким он ни был.

Отец Глеб — бывший военно-морской офицер. Единственный человек, которому я смог все рассказать. Единственный, поверивший мне — и без колебаний предложивший свою помощь в этом страшном деле.

Он знал, где взять взрывчатку (сохранились старые связи), и знал технологию изготовления глубинных бомб.

Мы сделали несколько штук — чрезвычайно примитивных и мощных — а завтра едем на озеро.

Сейчас позвоню Жоре, вот его телефоны в самом начале книжки. Вряд ли он откажется поехать с нами. Третий, думаю, не будет здесь лишним.

Славная у нас команда: поп, врач да отставной военный инвалид. То-то дадим мы прикурить окаянному вселенскому злу!

А что делать? Есть только этот путь, все другие пути уже рассыпались и слились пылью по ветру. Прошу не считать мои записи бредом сумасшедшего, это строгий документ. Кладу книжку тут, на краю стола, на самом видном месте. Если что…

Помолитесь за нас, поставьте в храме свечки в память рабов Божьих Бориса, Глеба и Георгия. Слава Тебе, Господи, за все! Аминь».

18. «Думал, больше ничего не смогу здесь написать. Перечитал предыдущее… ну что… не стесняться ж мне теперь себя, не предавать же. Ведь был уверен — не вернусь.

…Шли на лыжах. Тащили на себе тяжелые рюкзаки с боеприпасами и бур. Умаялись страшно. И потом еще часа полтора отыскивали, где точно находится озеро. Не такое уж оно большое, а там ведь сейчас все под снегом. Поди догадайся. Промахнуться нам было никак нельзя.

Наконец нашли вмерзший плот.

Лунок нужно было просверлить две штуки, одна возле другой. Пробили их довольно быстро. Хотелось тут же присесть и отдохнуть перед главным делом — но, понятно, нельзя. Все делали молча, старались не шуметь, не стукнуть, не брякнуть лишний раз.

Теперь представьте такую картину… то, чего мы еще не знали, суетясь возле лунок. Как в кино. Гигантская тварь бесшумно движется подо льдом, тянется мордой к двум только что появившимся отверстиям… Мы спокойно ходим наверху, понятия не имея… что зверь засек нас уже давно по одному только скрипу снега. И теперь ему надо увидеть, кто это там шумит.

Вдруг мы все трое одновременно замечаем в каждой лунке по огромному желтому глазу со змеиным зрачком.

Я окаменел. Да и отец Глеб тоже стоял, не шевелясь. Лишь упоенно смотрел в этот живой трепещущий зрачок. И что-то тихо шептал ему.

Не растерялся только Жора. Как будто всю жизнь ждал этого момента. У него не было никакого оружия, кроме лыжной палки. Вот именно ее-то он и всадил в змеиный глаз по самую рукоять. На колени упал, воздел две руки к небу, а после, искривив рот, охнул и ударил. Словно кол вонзил в грудь вампира. Да после еще додавливал и проворачивал палку там, под водой. В податливой мякоти глаза. Внутри-то он, зверь, был, оказывается, мягкий, нежный…

Из проруби вверх выхлестнулся тугой фонтан черной крови. Окатило нас с головы до ног. Мы стояли обалдевшие, перепачканные. Прямо буровики, добывшие первую нефть. Лед завибрировал от звериного рева, и тогда мы отскочили в сторону. Палка медленно скрылась подо льдом.

Не знаю, как ребята, а я перепугался до ужаса, до икоты. Они-то хоть не представляли, с кем имеют дело. А у меня сомнений насчет нашей дальнейшей судьбы не было. Я ждал, что сейчас зверь явится во всей красе. Мощный, словно атомный ледокол, злой, как голодная гиена. И теперь навсегда одноглазый. Если только у него нет способности к регенерации органов.

Но Георгий точно знал, что крупного подраненного зверя надо быстро добивать. Пока тот в шоке и не опомнился, иначе будет плохо. Жора кинулся обратно к проруби и заорал мне через плечо:

— Хлопушки давай, хлопушки!

Я схватил рюкзак, метнулся следом. Второй рюкзак подхватил отец Глеб. И мы стали быстро вытаскивать заранее подготовленные бомбы, взводить их и швырять в обе лунки. Старались туда, вниз, не заглядывать. Этакий бильярд, в котором нельзя дать ни одного промаха. Не дай Бог…

И вот последний шар лег в лузу. Бросив вещи, мы со всей скоростью понеслись обратно к берегу. Глеб первый, я посередине, а Жора хромал сзади, но как-то так очень бодренько. Не отставал. В нашем распоряжении было полминуты.

Озеро мгновенно взлетело на воздух. Как будто в него снова, через миллион лет, врезался еще один метеорит. Мы попадали на землю. Вокруг с неба начали валиться глыбы толстого льда. В который уже раз за этот день мы оказались насквозь мокрыми: сверху вода, снизу вода, да плюс змеиная кровь…

Наплевать. Только бы все получилось…

— Вот такое крещение, — задумчиво сказал Глеб, когда мы отошли от озера уже достаточно далеко.

— Боевое! — поднял палец Георгий.

— Пора причащаться, — сказал я. И достал из кармана запасенную бутылочку коньяку.

Мы шли по широкому чистому полю, пили коньяк, и я вдруг подумал: какой простор! Как много места для деятельности! Могу теперь творить, что хочу! С чего бы только мне начать?

Не навестить ли Илону? Как она там себя чувствует, бедняжка…

Да и Валентина мне наверняка обрадуется.

— Ты что? — спросил вдруг Глеб.

— А?

— Что у тебя с лицом-то?

— Не знаю. Кровь?

— Грех у тебя на лице. Думай о чем-нибудь другом.

Мне стало стыдно до красноты.

— Прости.

— Ты большое дело сделал — значит, тебя нынче вдвое больше искушать будут. Терпи.

— …Понял.

Стрелка компаса снова твердо указывала на север.

А другого пути у меня нет, остался только этот. Другие пути были, да все рассохлись — и желтой пылью по ветру…»

«Многие читатели полагают — в чем я убедился на собственном опыте, — что «я» — это всегда автор. Так, в свое время меня считали убийцей друга, ревнивым любовником жены одного государственного служащего и игроком, которого затянула рулетка. Мне бы не хотелось добавлять к своей натуре черты, присущие человеку, который наставил рога южноамериканскому дипломату, был, по всей видимости, незаконнорожденным и воспитывался в иезуитском коллеже».

Грэм Грин

Смена закончилась. Я вышел из ворот завода, предъявив вахтеру пропуск. Было не холодно. С неба, как из прохудившегося мешка, сыпалась редкая снежная крупка. Она все густела, становилась уже хлопьями, а те пытались залепить мне лицо. Зачем-то поднялся ветер.

Идти мне было мимо складов, мимо свалок и штабелей чего-то железного, тяжелого — не угадать под снежным покровом. Наверняка чугунные болванки, но может быть, и не болванки — не угадать.

Я искал дорогу покороче. Всегда мне казалось, что она есть, должна быть. Нужно лишь пробраться между штабелями, одолеть пару бетонных заборов, и ты на остановке. Иначе обходить два километра. Все троллейбусы уедут.

Нырнул между заснеженных гор, богатых выступающими ребристыми краями. Смотрел внимательно под ноги — не дай бог. Убиться можно. Измазал перчатку, неловко ухватившись за торчащий ржавый прут.

За штабелями проходила железнодорожная ветка, полностью забитая брошенными старыми вагонами. От вагонов были отодраны доски, их двери были распахнуты настежь, всем ветрам. От этого зрелища в душе поднималась смутная тревога — запер ли утром квартиру.

Шел вдоль ветки, заглядывая по очереди в каждый вагон. Ничего особенного там не обнаружил. Пара стреляных гильз да лежанка из размокших армейских бушлатов. Наверное, здесь когда-то размещался караул. Или, скорее, пост. Часовой на нем спал, закрыв двери и насторожив уши. Нарушал устав по всем пунктам. Если не поймали его за этим занятием, то он дома уже, спит сколько хочет безнаказанно.

Дальше ветка круто забирала влево, и путь мне перекрыл первый забор из двух. Над ним мрачно вздымалась вышка, окутанная ржавой паутиной колючей проволоки. Вышка была уже много лет необитаема, а возле нее располагался пропускной пункт. Измельчали времена, измельчали… Никто не появился в окошке, чтобы потребовать у меня пропуск. Никто не засвистел и не схватил телефонную трубку, вызывая подкрепление. Я свободно прошел, толкнув турникет, и он сипло свистнул. Последний из могикан.

А вот раньше — да кто б мне это все позволил?! Я бы и сам себе никогда не разрешил…

После забора начиналась свалка. Она тянулась, на сколько доставал взгляд. Это меня озадачило. Я-то думал, что уже почти добрался до места. Так, пожалуй, я выйду к дороге не скоро. Пришлось подняться на ближайший холм.

Оказалось, я недалеко ушел от торных троп. Они были метрах в ста, параллельно моему курсу. Значит, следует брать больше влево, туда, куда загнулась недавно железная дорога. Я вспомнил: она же выныривает из-под забора и пересекает путь троллейбуса совсем рядом с остановкой! Мне в ту сторону.

И я пошел, переваливая с одного холма на другой, как смелый полярник, чей самолет упал в тундре. Жаль, что все было занесено снегом. Как много, должно быть, я пропустил, не увидел и потерял навсегда. Любой индустриальный пейзаж для меня исполнен высокой романтики.

Второй забор был ниже первого, без проволоки и вышек. Непонятно тогда, зачем он был здесь нужен — перелезть его мог и ребенок. На той стороне оказался глубокий котлован, до половины заполненный водою. Вчера был сильный ветер, он очистил лед от снега, и лед оказался неожиданно гладким, прозрачным и скользким. Пересекая котлован, я увидел в одном месте на дне какой-то круглый предмет с (как мне показалось) лениво шевелившимися вокруг него волосами. Голова? Я встал на четвереньки и приблизил лицо ко льду, закрывшись ладонями, чтобы не отсвечивало.

Нет, это была не голова. Я даже испытал легкое разочарование. Ну а если бы и голова — что тогда? Да ничего. Совсем.

Лед кончился, я едва вылез на берег — круто. Теперь идти оставалось недолго, уже можно было различить на границе снегопадной видимости проносящиеся серые тени машин. Дорога.

Воздух медленно приобретал легкий сиреневый оттенок. Повеяло выхлопными газами. Я брезгливо задержал дыхание, пропуская эту воздушную волну.

Ну вот и все. Вышел. Теперь на другую сторону дороги — остановка там.

Поток машин был бесконечен. Я рискнул было перебежать между двумя грузовиками, но откуда-то из-за их горбатых спин вывернулась легковушка и чуть не сбила меня. Водитель успел только обернуться и метнуть бешеный взгляд, больше ничего, но и тем убил.

Пока я трусливо бегал взад-вперед, ушел мой троллейбус. А они ходят редко. Или мне так кажется, потому что надо ждать. Водителям, наверное, так не кажется. В обе стороны на дороге я не увидел ни одного троллейбуса.

Долго ли, коротко ли — перешел я дорогу.

А за дорогой начиналась Волга. Там, далеко внизу. Я посмотрел туда без всякого интереса, через плечо. И словно с небес оркестр грянул.

Над великой белой рекой шел чистый снег. Он падал на неровный, изъеденный ветрами речной лед и скрывал его шрамы. Противоположного берега не существовало в природе. Потому что шел снег. Это было настоящее белое безмолвие. Оно было бесконечным. Ветер гнал по льду струи поземки. Они уходили в белую мглу, туда, где уже ничего не было видно, и не возвращались.

Воздух стал ощутимо сиренев. Я все хотел разглядеть тот берег и не мог. Иногда казалось — вижу что-то, огни или заводские трубы, но это только казалось.

Если бы сейчас на несколько мгновений появилось низкое багровое солнце! Будь я художником — написал бы тогда последний день мира. Закат и снегопад.

В этот момент ко мне пришло спокойное осознание собственной незначительности. Я чувствовал себя маленьким и слабым перед этим величием простых, давно известных вещей — снег, река, ветер, невидимое заходящее солнце — и мне хотелось сделать что-то, что могло бы так же остаться в мире навсегда.

От всего этого стало немного грустно. Лучшее из состояний души. Оно означает, что ты еще не умер…

Сзади вдруг что-то знакомо лязгнуло металлом, я обернулся и еле успел вскочить в закрывающиеся двери троллейбуса.

В подъезде было темно, почему-то жильцы не очень любят включать свет, пока окончательно не установится тьма. А может, просто не умеют. Тут теперь много новых, я их даже не знаю в лицо… Мы-то живем здесь с тех пор, как построен дом. Завод его построил, дал квартиру отцу. У нас вроде как трудовая династия…

Открыл щит, включил свет.

На втором этаже кто-то шевельнулся и тяжко вздохнул.

Это оказался отец — сидел там пьяный, уронив шапку на ступени. Согнулся чуть не вдвое, на плече висела сумка, в которой он носит обед. Сидел и то бессмысленно кивал, то, наоборот, механически мотал головой из стороны в сторону. Видимо, общался с каким-то лишь ему известным собеседником.

Увидев меня, он сардонически улыбнулся и сказал:

— Еще один.

Я поднялся на одну ступеньку выше его и подхватил его под мышки. Он не желал вставать, упирался. Исходившая от него перегарная вонь была невыносима.

— Пойдем домой, — сказал я. — Вверх, вверх. Держись, не падай. Ну, держись, кому говорю!

Подниматься нам было до четвертого этажа. Я уже слышал, как дома надрывается пес. Но отец совершенно ничего не соображал. Он не помнил, что это я. Наверное, думал: кто-то напал на него сзади — и начал размахивать руками, мешая мне. Я разжал руки и врезал ему по уху.

— Ах, вот как! — воскликнул он, изумленный. — Ну подожди, я тебе сделаю сейчас.

Цепляясь из последних сил за перила, он двинулся за мной вверх по лестнице. Я подождал его на площадке. Тут силы и память его вновь оставили.

Я попытался опять тащить отца, но он просто повис у меня в руках, расслабился, и ничего не получилось.

Левой ногой я уперся в ступеньку, на которой он сидел, и облокотился на колено, так что лица наши оказались совсем близко… Впрочем, я тут же отпрянул — его дыханием можно было убить лошадь.

— Ну послушай человеческий язык. Нам надо идти домой, понимаешь? Наверх. Туда, туда. Вставай, пойдем, я тебе помогу.

Он усмехался мне в лицо. Даже не представляю, кого он видел во мне в тот момент.

Я вскочил и с размаху опустил ладонь ему на спину. Эхо удара гулко прокатилось по лестнице.

— А ну вставай! Ну!! Вставай!!

Он едва не повалился вниз, я успел его подхватить.

— Ах вот ты как, да? — спросил он с тем же выражением искреннего изумления. — На отца?

Все-таки он знал, что это я. Знал и специально выводил меня из терпения. Ну что ж… так мы постепенно и поднялись до четвертого этажа.

Я открыл квартиру. Пес бросился навстречу. Я выпустил его, и он понесся вниз, от нетерпения оглашая подъезд звонким лаем.

Отец вошел в прихожую и тяжело осел на подставку для обуви.

— Не сиди здесь, — сказал я. — Раздевайся и ложись, сейчас мать придет, а ты тут, чучело, сидишь.

Он вряд ли слышал, а тем более не собирался раздеваться.

Я снял ботинки, куртку и начал раздевать отца. Он был в новом пуховике. Уже успел изваляться. Он не давал расстегивать пуговицы, отбивался от моих попыток снять пуховик ему через голову, и молнию заклинило.

— Что ты за сволочь! — заорал я. — Я ж тебя щас изувечу! Раздевайся!

— А кровь из ушей не пойдет? — спросил он и тут же повалился от моего удара. Я пнул его, лежащего, под зад.

— Вставай, раздевайся. Я не шучу. Пять минут тебе даю, потом просто буду бить. Раздевайся и ложись спать. Я уже ничего от тебя не хочу, только ложись, чтобы тебя не было слышно. Ну! Время пошло.

Я сел рядом на подставку для обуви и стал ждать, глядя, как он ползает по полу. Время шло. Терпения у меня больше не было. Он исчерпал все мои запасы.

— Два года — это очень много. Хватит любому. Я терпел, но мне это надоело. Я тебе говорю серьезно, я буду тебя сейчас бить. Лучше делай, что тебе говорят.

Конечно, он и пальцем не шевельнул.

Но в глубине души мне этого даже хотелось.

— Ты не понимаешь, когда с тобой говорят по-человечески. Ты любишь, когда на тебя орут. Любишь мучить мать. Тебе это очень нравится, я знаю. Ты думаешь, что ты тут хозяин и можешь делать что угодно и вести себя как угодно? Ошибаешься. Осталась одна минута.

Ноль внимания.

Очень хорошо.

Я дождался времени. Поднял его, посадил на полу лицом к себе.

— Последний раз говорю: раздевайся и иди спать.

Он ткнул мне в лицо кукиш и мерзко ухмыльнулся.

Я примерился и изо всей силы ударил его в глаз. Отца отбросило на подставку, ботинки повалились лавиной. Он согнулся и закрыл лицо руками, как боксер, ушедший в глухую защиту.

Я отодрал от лица его руки и дал ему во второй глаз.

— Будешь ходить с фонарями. Пусть над тобой люди смеются.

Сбросил его на пол. Отбил ему ногами всю задницу. Несколько раз пнул по ребрам. Нахлопал по щекам, по лысине. Для меня всегда было невозможно бить человека в лицо. Теперь я нарушил табу. Смущало только, что объектом приложения оказался родной отец. Это уже какое-то двойное табу. Тем лучше, давно пора снять все запреты, я и так слишком многого себе не позволял.

В этом был какой-то дикий азарт.

Отец давно уже пытался найти угол, где я не мог бы его достать, он кричал мне: «Садист!» — и глухо кашлял.

— Садист? — переспросил я. — А ты не садист? Ты нас мучил два года. Сам виноват. Теперь получай. Я из-за тебя становлюсь зверем. Зверь кусается, когда его загоняют в угол. Ты меня загнал. Ну и не обессудь.

И продолжал бить его.

Я даже не слышал звонка. Мать открыла дверь своим ключом и бросилась к нам.

— Что ты делаешь? — кричала она. — Он ведь отец тебе!

— Уйди. Он должен получить свое.

— Я тебя убью, — прохрипел отец с пола.

— Отойди от него! — плакала мать. — Дайте ж вы мне отдохнуть, дайте пожить спокойно! Мало мне родителей, беспомощных стариков, так еще вы здесь будете!.. Ненавижу! Ненавижу всех!

Лицо ее в эту минуту стало почти отвратительным. А ведь когда-то она была настоящей красавицей. Она стояла, крепко сжав кулаки и потрясая ими, и действительно ненавидела нас обоих — меня не меньше, чем отца. Маленькая несчастная женщина.

— Я-то чем виноват?! — взбеленился я. — Он лопает, а ненавидишь ты, значит, и меня тоже?! Ты же сама себя убиваешь, терпя его!

Я кричал. Мутное безумие подступало все ближе. Я чувствовал, что надо остановиться, иначе будет плохо всем.

Я пнул отца напоследок, что было сил. Не знаю, куда попал. Ушел и заперся в своей комнате. Слышал, как мать долго плакала, а отец тяжело ворочался на полу и что-то хрипло обещал, грозил пойти в прокуратуру, засадить меня, а не то зарезать ночью…

Долго не мог уснуть.

Постепенно в доме установилась странная, непривычная тишина. Стоял сумрак. Не включали телевизор, не зажигали свет. Мать с компрессом на голове лежала на своем диване и стонала. Отец лежал на другом диване и тоже стонал. Я у себя в комнате мучился совестью и одновременно злился из-за этого. Прошло не более часа, и вот я уже его жалею, уже говорю себе, что не надо было так, что можно было помягче… А если он умрет? Я представил себе, как он лежит в гробу… Нет, не мог представить. Воображение словно заклинивало. Зато представил, как экспертиза находит синяки и ушибы, констатирует причину — удар по голове… Я надолго покидаю родные места. У нас климат холодный, там еще холоднее. Бррр… И самое главное, что я в этом вовсе не виноват. Меня вынудили нарушить этот запрет, вынудили долгой изнурительной пыткой. Мне обоих жалко, и мать, и отца. Так самому, что ли, повеситься? Для них это еще хуже.

Я смотрел в потолок и страстно размышлял, как бы это мне сделать всех людей счастливыми. Много ли надо для счастья? Кому как. Мне хватило бы и того, чтобы отец не пил. У него три года назад был инфаркт, как раз когда я был в армии, он еле ходил тогда, но как только оправился, началось… Бросил курить, зато пить начал, как сумасшедший. И я даже, кажется, понимаю почему. Вроде бы перестал он быть главой семьи, ослабел, разжирел, сидя на пенсии… Потом вернулся на завод, стал зарабатывать, но от водки это не спасло. Как только я ни пытался его переубедить, я же себя считал большим интеллектуалом… Пробовал говорить с ним, когда он бывал трезв. Но трезвый-то он вполне нормальный, веселый и добрый, мой отец, который раньше был самым большим и сильным человеком на свете. Он не верил, когда я рассказывал ему про его пьяные выходки, да и кто же, в самом деле, мог поверить такому? Что он, алкоголик?

Тогда я принялся стыдить его каждый раз, как он тянулся к бутылке. Он не мог выпить ни глотка без моей проповеди. Но, кажется, эти проповеди были ему вместо закуски, потому что он слушал и пил с еще большим удовольствием.

Тогда я стал отнимать и прятать водку. Тащил его деньги из карманов, понимая, что проигрываю по всем статьям. Обидно было знать такое, а еще то, что мы могли бы заново обставить квартиру на деньги, которые он пропил.

Но поскольку ничего не помогало, я потерял сегодня всякое терпение. Мать с каждым днем выглядела хуже и хуже. Я сходил с ума от жалости и ненависти.

Утром была суббота. Я еще в полусне услышал, как мать плачет на кухне. Пошел туда посмотреть.

Он сидел на табуретке возле плиты, в одних трусах, весь в синяках и ссадинах. Дрожал коленями, кашлял и сплевывал мокроту в газетный кулек. Оба глаза его заплыли огромными черными фонарями. Точно как я и рассчитывал. Посмотрим теперь, что ты скажешь на заводе своим друзьям. Сын избил! Небось придумает выгодную для себя историю, как возвращался домой с бутылкой и подошли трое — закурить. А он ведь не курит теперь. Ну и вот результат. Правда, он одному тоже врезал, да ведь против троих не попрешь…

А я потом пущу слух, как было дело. Шепну уборщице, тете Гале, или Кольке Мологину — и завтра весь завод будет над ним потешаться. Проходу не дадут. Может, хоть это проймет его… Да вряд ли.

Он поднял на меня взгляд. Я думал, испепелит.

— Ну что, изуродовал отца? Доволен?

Фигу.

Мне показалось даже, что он именно этого и хотел.

Ему нравилась роль страдальца. Всегда нравилась. Он обожал делать все наперекор, чтобы в воздухе висела ругань. Казалось, он ею питается. Питается чужим раздражением. Невосстанавливающимися нервными клетками.

Я подошел, взял его за подбородок, повернул влево-вправо.

— Чистая работа.

— А ты еще вот тут посмотри, — глумливо протянул он, поворачиваясь на табуретке. Весь бок его был синий. Я внутренне содрогнулся. Переборщил. Но он сам виноват, оправдываться не собираюсь.

— Мать, ну налей, — канючил он прерванную моим появлением арию. — Ведь помру.

— Помирай, — устало сказала мать. — Нам лучше.

— А на что жить-то будешь, дура? Сдохнете ведь без меня с голоду.

Это, я знал, он опять хочет вывести меня из равновесия. Как будто вчерашнего ему показалось мало. К счастью, я уже эту тактику изучил. Если начну объяснять, что я зарабатываю не меньше, он будет только смеяться и говорить «Нет!» со своей излюбленной мерзкой усмешкой. И доказать ему ничего нельзя, потому что он и так все знает, но не это ему нужно.

А нужен ему мой скальп.

Я попил воды из кувшина и пошел досыпать. Наверное, теперь он забуянит не скоро.

Встал я уже около одиннадцати. Мать уехала к бабушке. Отец лежал на диване, стараясь как можно меньше шевелиться, и не разговаривал. Ребра — не шутка. Уж не сломал ли?

Я позвонил по телефону. Долго не отвечали, потом трубку кто-то снял, и хриплый, неузнаваемый со сна голос сказал:

— Да?

— Все спишь? — спросил я в ответ. — Ну здравствуй.

— Привет, — откашлявшись, сказала мне моя девушка. Вот теперь голос ее стал нежен и приобрел глубокие грудные интонации. — Все сплю. Суббота ведь.

— Я знаю, потому и звоню. Какие у нас планы на сегодня?

— Можно пойти погулять, — задумчиво сказала она.

— Снова шататься по улицам? Холодно же.

— А что ты предлагаешь?

— Предаться страсти у кого-нибудь из нас дома. Сразу говорю — у меня все занято. А у тебя как?

— Сейчас узнаю… Нету никого. Записка вот только и осталась. Читать?

— Читай.

— «Мы уехали в деревню. Вернемся в воскресенье вечером. Суп в холодильнике. Деньги в серванте. Не скучай. Мама, папа». Брошенная я осталась, одинокая… И уже скучаю.

— До чего ж заботливые у тебя родители. Денег оставили, суп сварили… Гуляй — не хочу.

— Ну а у тебя как?

— Мать уехала, отец лежит болеет. Так что я иду к тебе.

— Ладно, только я еще сплю…

— Ну, поспим вместе.

— У тебя все мысли только об одном…

На мой звонок долго никто не отвечал, потом в глубине квартиры послышалось смутное шевеление, какое-то движение, протопали босые пятки, и вот ее голос с любопытством:

— Кто?

— Я.

Коротко звякнула цепочка, щелкнула пружина замка. Ручка опускается, и дверь наконец открыта. Я вытягиваю жадные руки, готовясь облапить, заключить, поглотить собой эту кажущуюся такой эфемерной женщину в прозрачной ночной рубашке. Мою-то длинноволосую бабочку. Радость мою несказанную… Она ускользает из рук — я с холода, я весь пропитан морозным воздухом, в моих глазах — снежный блеск, и так же ярко блестят зубы в почти уже хищной улыбке. Я срываю куртку, шапку, ботинки. Я бегу в ванную и отогреваю руки под горячей водой, плещу в лицо, пусть и лицо будет теплым… затем осторожно, неслышно прохожу к дверям ее спальни… она лежит под одеялом на правом боку, поджав ноги, озябшие на голом полу. Мгновение помедлив на пороге, я переступаю черту. Сажусь на край кровати, подтыкаю сбившееся одеяло. Один ее глаз тонет в подушке, другой странно и таинственно светится. Я снимаю свитер. Потом рубашку… Она затаилась. Я снимаю носки, и она шумно вздыхает под одеялом, как будто носки — кульминация действа. Медленно расстегиваю ремень. А дальше терять мне почти нечего, и я иду ва-банк: резко поднимаю одеяло и закатываюсь туда, в уютное, родное тепло… Визг, гогот и борьба, в которой оба мы окажемся победителями, — но это чуть позже, а пока я ее еще не нацеловал, не надышался ею, не огладил каждый миллиметр тела губами… Совлекая с нее рубашку, мимолетно думаю, что надо подарить ей такую же комбинацию, только посмелее, я от красивого белого белья просто…

— Ты сегодня какой-то взвинченный, — говорила она мне потом. — Успокойся. Я здесь. Вот, дотронься. Здесь. А теперь вот здесь. А теперь тут…

И еще потом, через какое-то время, она всерьез спрашивала, уж не случилось ли у меня чего дома. А что я ей мог сказать? В общем, ничего не случилось, все по-прежнему… По-прежнему хоть в петлю лезь. И вместо ответа я изощрялся в таких нежностях, каких сам от себя не ожидал. Хотелось навсегда присвоить ее, украсть, похитить у всех возможных конкурентов, хотелось сделать ее маленькой, такой, чтобы можно было носить в кармане, и всегда брать с собой… Я знал: она — мое спасение. Предложил с тайным страхом:

— Выходи за меня.

Почувствовал вдруг некоторую ее отчужденность, словно бы занял в этой постели место другого человека. Ну конечно, разве так делается… Ни тебе цветов, ни на колено встать. Она раздумывала, отвернувшись к стене. Или не раздумывала, а просто заснула, пока я собирался с духом сделать предложение. Молчала долго. Спросила наконец:

— А где мы будем жить?

Я этого еще не знал, это был вопрос для меня третьестепенный, ну какая разница где — лишь бы вместе… Однако она была права. И теперь настала моя очередь подумать, помолчать.

К себе домой звать я ее не хотел, там отец, и едва лишь я представил, как маслено и плотоядно зажгутся его глазки, мне вновь захотелось его уничтожить. Нет, пока он там… нам там делать нечего.

Еще можно снять квартиру. Вернее, комнату, квартиру я не потяну, а она студентка, откуда деньги…

— Снимем комнату, — сказал я решительно. — Все снимают, и ничего, живут…

— Не хочу, — сказала она. — Соседи, грязь, пьянь… Не хочу. И это же во сколько обойдется. Ты мне потом и шоколадку купить не сможешь. Давай что-нибудь другое.

Другое… Есть еще вариант. Я прописан в квартире моего деда и бабки. Хорошая однокомнатная квартира. Идеальное гнездышко для молодой пары. К сожалению, занято стариками, в которых едва теплится жизнь. Вариант простой — переселить их к нам домой, к отцу и матери. Маме не нужно будет далеко ездить, чтобы стирать дедовы пеленки. Она согласится. Зато отец, который ненавидит бабку… да и нет ему резона помогать мне после вчерашней истории. Впрочем, с бабкой он бы еще как-то примирился, но дед…

Господи, я всегда был равнодушен к шахматам, почему же теперь мне приходится решать эти головоломные этюды? Я не гроссмейстер, вести тонкую игру не умею. Чует мое сердце — не обойдется тут без жертв.

— Есть кое-какие мысли, — сказал я небрежно и легко поцеловал ее. — Но ты согласна?

— Да.

Я сразу же решил проехать к бабке, посмотреть, как они там. Да и матери нужно было помочь вымыть деда. Ехал в трамвае, трясясь, и вспоминал, подробно восстанавливал в памяти события последних двух часов. Наверное, я улыбался, наверное, в лице моем было что-то такое откровенно-счастливое, что даже хмурый мужик, всю дорогу бормотавший в пространство неразборчивые бессмысленные слова, увидел мое счастье и завистливо умолк.

Кто-то уселся рядом, просто тяжко плюхнулся. Сиденье дрогнуло и прогнулось. Я скосил глаза и увидел, что это Заварзин, слесарь из соседнего цеха. Малоприятная личность. Он меня пока не узнал, не удосужился посмотреть в мою сторону. Однако это должно было вот-вот произойти. Жаль. Лучше бы я пешком пошел…

— О, старик!

Ну все. Заметил.

— Ты чего такой небритый? — строго спросил я, пытаясь сразу перейти в наступление.

— Я свободен, словно птица. Так что можно и не бриться! — сказал он, потом понял, что именно сказал, и рассмеялся.

— Понял, стихами говорю! — веселился он. — Ай да Заварзин, леший сын!..

— Сукин сын, — поправил я.

— Чего? — удивился он. Оскорблений явно не ждал.

— Это Пушкин так говорил. Пушкин, знаешь? Тоже был поэт.

Он погрозил мне коротким указательным пальцем, ноготь которого был заключен в толстую траурную рамку. Я никогда не подаю Заварзину руки при встрече — он мне кажется грязноватым.

— Все шутки шутишь, а я вчера бабу твою кое с кем видал.

Ох, лучше бы я пошел пешком. Это хуже, чем без билета попасться контролеру.

— Так ты когда побреешься? — упорно спрашивал я. Игнорировал, как мог.

Не получалось.

— Да-да, — лукаво усмехаясь, говорил он. — Видел кое с кем. Не будем говорить, с кем, хотя это был… Борька Лазарев. Ты знаешь, мне плевать, кто с кем трахается, но это же твоя баба, и я должен был тебе рассказать. Как друг. Ты на нее дохнуть боишься, а она за твоей спиной…

Он что-то продолжал в том же духе. Я старался не слушать, но как можно было не слушать. Его голос пробивался в мою голову настырно и бесцеремонно. Как взломщик, уверенный в своей безопасности.

Люди в трамвае начали уже с любопытством оглядываться — где это там сидит настоящий живой рогоносец? Не обращая на них внимания, Заварзин длил свой бесконечный монолог.

— Старик, все они такие, и твоя тоже. Лицом — ангелы, а внутри, блин!.. И сами не знают, чего хотят. Ты к ней, допустим, со всей душой, подарки, то-сё, кино, блин, театр… а она строит из себя не пойми что! Целку какую-то! Хотя ты точно знаешь, что она…

— Ну ладно, хватит. Замолкни.

— А чего? Я ж тебе правду говорю! Кто тебе еще правду скажет?

— Нахер мне твоя правда?

— Как нахер? — удивился он. — Ты к ней… а она там…

— Я знаю.

— Знаешь?

Это короткое заявление буквально поразило его.

— Знаешь — и ничего не делаешь?!

— А что тут делать. Я ее люблю.

Сам не знаю, зачем я ему сказал об этом. Мне, наверное, казалось, что это будет круто — рассказать хаму о своей любви. Я никогда не сказал бы этого лучшему другу. Я даже ей еще, кажется, не говорил. А вот хаму сказал. Хотел проверить, как сработает это оружие. К тому же я точно знал, что он специально брешет, — не терпит, сволочь, когда кто-то рядом счастлив. Да и кто это — Борька Лазарев? Впервые слышу. Брешет, сволочь, лепит первое, что в голову пришло.

Он задумался на минуту, а потом скорбно сообщил:

— Ну тогда просто не знаю, что и делать.

«Куда катится этот мир?» — прочитал я в его глазах. А может, мне просто показалось, что там была надпись.

Впервые я сумел поставить его в тупик, пусть даже таким странным способом. Бить его мне не хотелось. Я уже вчера досыта этим нахлебался. Ну, не битьем, так катаньем.

— Пока, — сказал я ему. — Моя остановка.

— Пока, — вздохнул он. — Рассказать кому — не поверят…

— А ты не рассказывай.

Уже на площадке я почувствовал знакомый до тошноты запах. Даже здесь… Значит, в квартире сейчас просто невыносимая вонь. Господи, за что нам все это?

Однако делать нечего. Я позвонил. Затявкала где-то в глубине квартиры собака.

Дверь открыла бабка. Прищурилась сослепу, разглядывая меня через мощные линзы. Радостно вскрикнула и сделала знак рукой: заходи, мол.

Внутри воняло. Не перестаю удивляться, как здесь выживают тараканы.

Мать выглянула на секунду из ванной, держа мокрые руки перед собой, как двух уснувших красных рыбин, вытерла потное лицо сгибом локтя и снова ушла стирать дедовы пеленки. Пробор в ее волосах светился чистым серебром.

Очень странное выражение «дедовы пеленки». А как еще скажешь?

Бабка легла на заправленную постель и уставилась в телевизор. Шел какой-то американский фильм. Я включил звук и некоторое время тоже смотрел, пытаясь понять, в чем там дело. Когда понял, то снова убрал звук и ушел на кухню.

Здесь воняло меньше, но все равно было ужасно. Я открыл форточку, зажег газ и поставил чайник. Попью чайку, пока суд да дело.

В комнате зашевелилась, залопотала бабка. Холодно ей стало, закрой, мол, форточку, дует. Вот черт. А все жалуется, что голова болит. Сидит в такой вонище круглые сутки, никуда не выходя, даже форточку не открывает, простыть боится. И при этом регулярно простужается. Я попробовал объяснить ей, как мог, знаками, что нужно проветривать, пахнет очень, да и газ все время горит, оттого и голова у нее болит, и таблетки она поэтому ест килограммами… Бабка злобно скривилась и так на меня рукой махнула, словно хотела, чтоб я исчез навсегда. Ну уж хрен.

Мама закончила стирать и вышла на кухню, утирая руки полотенцем. Присела на краешек табурета.

— Ну, как там отец? — спросила.

— Как всегда.

— Ты что вчера, с цепи сорвался? Ведь чуть не убил его.

— Не убил же.

— Господи, что ж ты такой глупый. Пойми, это ведь не шутки. Чуть посильнее ударил — и все, тюрьма!

— Да ладно, мам… Как тут дед?

— Как всегда. Утром обделался, и по-большому, и по-маленькому, и все по стене размазал, я прихожу, он весь мокрый, в луже лежит, а эта даже и не смотрит. Вот выстирала все, надо теперь его самого мыть, а то опять пролежни появятся.

— Здесь передник клеенчатый где-то был. Дай мне, а то вымажусь.

Я нацепил передник и прошел в комнату.

Дед лежал на своем проеденном мочой диване. Пошел уже третий год, как ему ампутировали ногу. А началось-то все с маленькой, незаметной мозоли, как рассказывала мать, потом вдруг раз — и гангрена. Вот как в жизни бывает. Наверняка неспроста.

Раньше я любил деда. Теперь даже и не знаю. Слишком он измучил мать и бабку, чтобы я продолжал его любить. В последнее время он почти полностью ослеп, катаракта на обоих глазах, да плюс еще диабет, поэтому он не чувствовал, когда мочился. Никакими, даже самыми героическими усилиями, невозможно было сохранить его постель сухой. Он уже почти ничего не понимал и не помнил из того, что происходило вокруг.

Я склонился к деду и помахал ладонью перед его лицом — он не спал, глаза были открыты, я хотел проверить, видит ли он еще хоть что-то. Дед моргнул, слегка повернулся в мою сторону и выкрикнул что-то вроде «Тафай!» Это означало или принести воды, или чего-нибудь пожрать. Дед кричал это слово каждые пять минут, от нечего делать. Хорошо бабке — она не слышит, а мать обязательно начинает суетиться, выяснять, чего ему надо.

Потрепав деда за плечо, я взял его руку и слегка встряхнул, поздоровался. На лице деда возникло независимое и даже отчасти воинственное выражение. Инстинкт в нем засел прочно. Кто-то пришел в гости. А он не видит кто. И не слышит. И сказать ничего не может. Только и остается, что руку пожать. И даже неизвестно, стоит ли вообще брать эту руку.

Мать от него многое унаследовала — цыганскую внешность, характер и, видимо, судьбу.

Не дай бог дожить до такой вот старости.

Дед познакомился с бабкой, когда они были еще совсем молодыми. На базаре она торговала огурцами. Дед подошел, знаками поинтересовался о цене. Тут выяснилось, что женщина тоже глухонемая. Довольно скоро они поженились. На стене висит старая цветная фотография: дед гордо смотрит в объектив, будущая бабка слегка опустила глаза. Мать говорит, что хорошо они никогда не жили — бабка постоянно ревновала деда, они чуть не каждый день дрались. И причины на то были. А теперь она его просто живым готова в землю закопать… Мать рассказывала, с какой радостью ухватилась за предложение отца, хотя у меня сложилось впечатление, что она не очень-то любила его. Хотела уйти из родного дома навсегда. Но им некоторое время еще пришлось пожить там. Во-первых, появился я… Во-вторых, довольно и «во-первых».

— Ну что, поехали? — спросила мама.

— Поехали.

Минут через пять нам удалось заставить деда сесть на стул, к ножкам которого были привинчены колесики. Дед отбрыкивался, как мог. Наверное, ему каждый раз казалось, что его увозят куда-то навсегда, к чужим незнакомым людям, и он боялся. А мы везли его в ванную.

Запах, который я перестал было замечать, опять ударил в нос.

Дед перекинул ногу через край ванны и после некоторого раздумья начал заправлять туда же и вторую, несуществующую ногу. Теперь это зрелище вызывает у меня улыбку, а раньше, только-только придя из армии, я чуть в обморок не падал, когда видел его ужасный обрубок, хотя уж вроде всякого насмотрелся. Ко всему привыкаешь.

Я взял деда под микитки и пересадил со стула в ванну, в теплую воду. Он от удовольствия загудел, заворкотал и даже прихлопнул ладонями по воде.

— Ну вот, а то идти не хотел.

Чайник на кухне как раз закипел. Сняв фартук и вымыв два раза руки с мылом, я пошел заваривать чай, предоставив деда заботам матери.

…надо будет выбросить всю нынешнюю мебель, содрать обои и залить квартиру дихлофосом на несколько дней, а то здесь по ночам свет зажечь страшно — на полу просто шевелящийся какой-то ковер из рыжих тварей. Заодно и нынешняя вонь в дихлофосе растворится, а потом, конечно, недельки две отведем для проветривания. Дальше замажем трещины в штукатурке, побелим потолок как следует, наклеим новые светлые обои, чтобы просторнее казалось… мебелишку какую-никакую привезем… и можно будет жить очень даже неплохо.

Я выглянул в окно. Внизу гуляла юная мамаша с ребенком. Она держала его за шарф, а он учился ходить, смешно растопырив ручонки и пошатываясь из стороны в сторону, неловкий в своем толстом теплом комбинезоне. И, глядя на них, я вдруг всерьез понял, что хочу иметь свою семью. Настоящую. Не такую, как сейчас. Не развалины.

— Повезли деда, — сказала мама.

Вытащить деда из ванны под силу только мне, он очень грузен и всего боится. Чем скорее это сделаешь, тем легче. И я без рассуждений ухватил его под мышки, рывком поднял и усадил снова на стул. Дед заорал было, но тут же утих, поняв, что ничего особенного не происходит. Мы перевезли его в комнату. Мама заменила белье на кровати, постелила чистые пеленки, надела на деда свежую майку, и после этого я переместил его со стула на кровать.

Бабка все это время равнодушно смотрела в телевизор.

— Чай, наверное, уже заварился, — сказал я. — Выпьем по кружечке?

— Только руки вымою, — сказала мама.

Она у меня героиня, честное слово. На ней из последних сил держится наша распадающаяся семья. Я не знаю, смог ли бы вот так же работать с утра до ночи…

Тут дед громко испустил газы и навалил в чистую постель.

Мы ехали домой. Глаза у мамы были красные от слез.

— Не плачь! — просил я. — Ну что ж поделать…

— Господи, прости меня, грешную, — говорила мама. — Ну как вот тут не просить, чтобы поскорее…

— Может, перевезти их к нам? — предложил я. — Тебе не нужно будет мотаться после работы на другой конец города. И бабке все, глядишь, веселее.

— А отец? — возразила она. — Он ни в жизнь не согласится.

— Уговорим.

— Ты переедешь — одна я совсем останусь. Отец будет пить, бабка на нервы мне действовать — она вон и так говорит, что я деньги у нее ворую. Совсем чокнулась. Господи, неужто и мы стариками будем такими же дурными? Не дай бог! — и мать мелко, стыдливо перекрестилась.

— А я тут девушку себе присмотрел, — сказал я после короткой паузы.

— Да ну! — обрадовалась мать.

— Хотим вместе жить.

— Ну наконец-то! — она явно повеселела. Даже морщины вдоль щек разгладились. — Я думала, ты никогда не женишься.

— Насчет женитьбы пока рано говорить, но в общем… В общем, квартира-то нужна.

— А у нее?..

— Двухкомнатная, с родителями. Она так не хочет.

Мать задумалась.

Тут я увидел в окно знакомую оранжевую куртку моей девушки.

Далеко было, не разобрать, она или нет. Ну, да во всем городе такая куртка одна, я еще других не видел, сам ей подарил, привез из столицы… Хотел уж бежать к выходу, но только оторвал зад от сиденья, как заметил, что она идет под руку с каким-то парнем, и парень смеется, что-то рассказывает, а она улыбается в ответ.

— Вот видишь, все одно к одному, — сказала мать. — Надо с отцом договариваться. Ты что вскочил?

— Ничего.

Да, все одно к одному, подумал я.

На звонок дверь нам никто не открыл. Я надавил кнопку еще раз и держал ее секунд десять. То же самое. Полез в карман за ключом.

Замок не открывался — дверь была заперта изнутри на «собачку». Мать положила на ступени свою авоську и терпеливо уселась ждать.

Я звонил, стучал, снова звонил…

— Уж не случилось ли с ним чего? — тревожно спросила мать.

Я пнул дверь ногой, словно она была во всем виновата.

Минут через двадцать непрерывного грохота отец открыл дверь. Он был, разумеется, снова пьян в доску и просто ничего не слышал, спал… Не в первый раз.

Но сегодня трогать его было нельзя. Надо ждать, когда он протрезвеет.

Вечером смотрел по телевизору какой-то японский фильм без начала и конца. Терпеть не могу японские фильмы. В этом сын сбрасывал в пропасть старого, обессилевшего отца — что-то у них там было, или еды на всех в деревне не хватало, или уж такой местный японский обычай вроде харакири. В общем, отец в свое время скинул деда, тот прадеда, и так далее. И сын прекрасно понимал, что однажды точно так же полетит вниз, отскакивая от склонов горы, будто тряпичная кукла. Но это было непременным условием выживания рода. Жесткая схема.

Не люблю японские фильмы.

Это случилось лишь утром в воскресенье. Он еле поднялся с дивана к полудню и потащился на кухню. А я уже ждал его там.

— Праздник какой, что ли? — спросил он, оглядывая богатый стол, заметил непочатую бутылку «Столичной» и нервно сглотнул. Попросил тихо:

— Налей, плохо мне…

— Садись.

Он выпил сто пятьдесят и заметно приободрился. Поклевал вилкой в сковороде с мясом, сжевал порядочный кусок.

— Вот бы так всегда! А то начинают орать… Налей еще.

— Поговорим, — предложил я, — а потом налью.

— Ты сначала налей, а потом поговорим.

— Ладно.

Наверное, водка хорошо смочила старые дрожжи, потому что он быстро захмелел.

— Вот так надо отца уважать! Отец проснулся — ты его опохмели, выпей с ним. Разве ж я не человек? Я ведь русский язык понимаю, отношение чувствую! А то сразу — орать…

Я согласно кивнул и поднял стопку. Он налил себе еще полстакана.

— За что пьем-то? — спросил он.

— За мою невесту.

— Чего-о?! Жениться собрался? Х-хэ-х!! И скоро?

— Скоро.

— Да-а… удивил. И где жить будете, у нее, что ли? С тещей жить хреново.

— Нет, у меня.

— Где это — у тебя? У бабки? А они куда денутся?

— Сюда.

— Нет, — спокойно сказал отец. И радостно улыбнулся. Не так уж он был пьян. И это его спокойствие стояло каменной стеной.

Впрочем, я еще надеялся, что позже он согласится. Поставил на стол вторую бутылку. Теперь он не мог уйти от разговора.

Часа через полтора мы уже говорили громко, не думая о том, слышат ли нас соседи.

— Ишь, простой, бабу завел, а старичье на меня свалить хочет! На кой они мне? Да я их всю жизнь терпеть не могу! Сколько мне твоя бабка крови попортила, зараза! Всегда она против меня была, что бы я ни делал! Глухонемая, тупая, не понимает ничего, а все ей не так и не этак, учит, как надо, сука! Не зря дед-то от нее гулял, я бы тоже не вытерпел. Этот тоже хорош — шляется где-то вечерами, потом приходит, и вот начинают лаяться по полночи. А тут ты просыпаешься, плачешь. А что я сделать мог — он тогда знаешь какой бугай был? Лошадь на плечах подымал!

— Ты бы пил поменьше, тоже лошадь бы подымал, — сказал я.

— Дурак ты, Эдька! Думаешь, почему я пью? Не знаешь ведь ни хрена, а тоже учить начинаешь. Я бы и рад не пить, но тогда совесть загрызет…

— Чего это она тебя загрызет?

— Не знаешь ты ничего! Мать твоя… жена моя… я ее люблю ведь… а она… Ох, что тут было, пока ты в армии служил! Ох, зачем только ты то письмо прислал! Не надо было этого ничего…

— Что тут еще было?

Он махнул рукой и налил себе еще.

— Сам у нее спроси. Про хахаля еенного. Может, и расскажет что…

— Чего ты хоть выдумал-то, пень старый?!

Но он одним махом влил в себя оставшуюся водку, ушел и лег на свой диван. Притворялся пьяным или нет, не знаю, только больше ни слова не сказал.

Какое письмо? Я их за два-то года вон сколько написал. Какое из них? Что он вообще имеет в виду?

Правда, было одно письмо, за которое себя до сих пор корю, — взял и сообщил родителям, да еще с дурацкой гордостью, что меня в Чечню отправляют, духов бить. Ну да я был молод, глуп тогда… и к тому же в Чечню так и не попал, заболел, вместо меня поехал другой, а меня перебросили из учебки на Дальний Восток, и отношения с ребятами поначалу складывались ох как скверно, поэтому оттуда первую весточку домой я отправил лишь месяца через два. К тому времени Грозный уже взяли, народ привык к ежедневному показу искореженной техники и обгорелых трупов по всем программам телевидения… но мама ни разу не упрекнула меня за долгое молчание. Она все поняла. Я запомнил фразу из одного ее письма. «Для меня теперь началась совсем другая жизнь. Мы так рады, что у тебя все в порядке. Я каждый день просыпаюсь счастливая». Отцовскую болезнь она, конечно, скрывала, и зря, меня могли бы отпустить домой…

Разве что это письмо. Но при чем здесь оно? Какой еще хахаль?..

И что мне теперь делать со всем этим?

— Что делать? — спросил я у мамы. Она слышала все, что кричал в кухне отец.

Сидела молча, уставясь в телевизор. Лишь на секунду оторвалась от экрана, чтобы мимолетно взглянуть на меня. И в ее глазах я успел увидеть так много… что испугался. Какая-то неземная, вселенская глубина и чернота была в них, и я отражался там маленькой букашкой.

Ушел, от греха подальше.

Оказалось, однако, что делать мне ничего не надо, все решилось само собой. В одну из ночей, когда мама была у родителей, дед тихонько отошел во сне. Мать проснулась, а он уже и остыл.

Так она нам сказала.

Деда хоронили в оттепель, природа оттаяла и потекла, как будто шла уже середина марта, а не февраль. Сначала копаля не соглашались вырыть могилу там, где мы присмотрели удобное место — рядом с дорогой, недалеко от автобусной остановки. Они говорили, что земля там сильно утоптана и выморожена на полтора метра. Они вообще не собирались туда идти. Я спросил: за сколько пойдете? Не пойдем ни за сколько. Я сказал: так не бывает. Найду других, а вы только деньги потеряете. Так за сколько? Начальник долго думал и наконец сказал: сто баксов. Я сказал «о’кей».

На поминках, как это и всегда бывает, сначала сидели угрюмо, а потом не в меру развеселились. Многочисленные родственники, давно не видевшие друг друга, имели много тем для разговоров. Все сходились в том, что, слава богу, дед отмучился. Под конец уже чуть не песни пели.

Вечером мы убрали посуду со столов, мать легла отдохнуть, а отец уже давно спал. Я позвонил своей девушке.

— Привет, ну как дела?

— Неплохо, — сказала она, — ты-то как? Как все прошло?

— Все кончилось, и это главное, — ответил я. — Чем ты сегодня занималась?

— Ой, ужасный день. Пришла из института, голова разламывается, легла поспать часок, потом мыла посуду, готовить ничего не стала, разогрела банку каши, вкусная, потом пила кофе, что ты в прошлый раз принес. Сегодня надо еще прочитать одну толстенную книжку, так что увидеться не сможем, ты уж прости…

— Ладно, мне тут тоже кое-что нужно закончить. Значит, до завтра?

— До завтра.

— Целую тебя.

— И я тебя, крепко-крепко.

Я сдвинул столы на их законные места, попил чайку и ушел в свою комнату. Включил телевизор. Он что-то плохо показывал.

Штекер антенны сидел в гнезде плотно, но помехи на экране были явно связаны с плохим приемом сигнала. Я отодвинул занавеску с окна и увидел, что на антенне за день наморозилась гигантская сосулька, не меньше метра длиной. Оттепель. Еще немного, и подпорки не выдержат. Они не рассчитаны на такую тяжесть. Надо было немедленно сбить лед.

Открыв форточку, я попробовал отломить сосульку рукой. Но она и не думала поддаваться. Антенна гнулась, готовая рухнуть. Здесь нужен был короткий резкий удар. Я посмотрел вниз — никого. Под окном пешеходная дорожка, не дай бог кого-то задеть.

Пошел в кладовку за шваброй.

Отец, как на грех, сполз с дивана и не мог на него влезть опять. С трудом я затолкал его на место, взял швабру и вернулся в комнату. Высунул рукоятку в форточку, прицелился и ударил, словно бильярдным кием. Сосулька, отколовшись почти у самого корня, тяжелой торпедой ушла вниз.

— Чистая работа, — сказал я.

Странно, звук падения был вовсе не таким раскатистым, как я ожидал.

Вспрыгивая на табуретку, я уже знал, в чем дело, но боялся разрешить себе даже подумать об этом. Раскрыл форточку полностью и высунулся в нее по плечи…

Ух, от сердца отлегло. Просто дворники сгребли здесь снег в кучу, и моя торпеда взорвалась в нем, никого не задев.

Наверное, целую минуту я смотрел вниз, чувствуя мелкую дрожь в кистях рук. Потом втянулся обратно в комнату. Сердце колотилось, как у борзой, догнавшей зайца.

Следующим вечером я пошел к моей девушке, как и договаривались. Дверь открыла ее мать, Анна Федоровна. Мы встретились впервые. И ее лицо было каким-то темным, заплаканным. Я не успел ничего сказать.

— Вы, наверное, Борис, — произнесла она с уверенностью.

— Я… — начал было возражать, но она продолжала:

— Произошло ужасное несчастье, Леночка в больнице.

— Что с ней?

— Вчера вечером пошла к вам, видимо, у вас была назначена встреча? И вот по дороге… не знаю, как это случилось, наверное, мальчишки какие-нибудь хулиганили… сшибли с крыши сосульку… или просто оттепель… попало прямо на Леночку, понимаете?! Простите, я плачу… простите…

— Да не может этого быть, — сказал я в отчаянии.

— Я сама до сих пор не могу поверить! За что, ну за что ей это, такая хорошая девочка, господи, а если она умрет, что мне делать тогда?!

— Не может быть…

— Говорю вам, она в больнице, без сознания!

Тут раздался звонок в дверь.

На пороге стоял… юноша — другого слова не подберу, хоть оно мне и претит. Нежный пушок на округлом слабом подбородке, в глазах лукавое любопытство ребенка, совершившего мелкий проступок, за который не выпорют, мягкие руки с длинными пальцами, никогда не поднимавшие ничего тяжелее… н-да. Боря. Поросенок. И вот из-за него?.. Я смотрел с холодным любопытством. Пауза тянулась. Мать моей девушки (или уже не моей?) не понимала, кто этот еще один молодой человек на пороге ее дома. Потом, видимо, она начала догадываться. Чтобы не усугублять всего этого хаоса, я сказал:

— Мы выйдем поговорить с моим товарищем на одну минуту.

Взял Борю за руку и вывел его на площадку. Закрыл дверь.

Поздним вечером я возвращался из больницы. Было темно, все небо было усеяно крупными звездами. Я ехал по берегу Волги. Фонари вдоль дороги светили слабо. За краем обрыва тьма была непроницаема.

Зачем-то я вышел из троллейбуса на пустынной остановке. Даже водитель, наверное, удивился — зачем? Никаких жилых домов рядом, а время позднее. Однажды я вот так же удивился человеку, сошедшему ночью, в тридцатиградусный мороз, на остановке близ кладбища. Зачем? А кто его знает. Никто никогда ничего не знает.

Подождал, пока уедет троллейбус. Свидетели здесь не нужны. Подошел к обрыву.

За спиной промчалась «Волга» с включенной на полную мощь музыкой. Нездешний, летний мальчик-итальянец старательно выводил своим медовым голосом «Аве Мария». Через секунду музыка уехала дальше, умолкла, исчезла, растворилась в ночи. И стало совсем ничего не слышно.

Вздохнув, я начал спускаться вниз по склону. Каждый новый шаг делал в неизвестность. Лишь на том берегу горел какой-то огонек, слабо мерцая.

И конечно, я упал и покатился, сосчитал все кочки. Казалось, падал в пропасть. Внизу влетел головой в сугроб. Еле выбрался из глубокого снега, отплевываясь и отряхиваясь. Холод проник под куртку, ознобом пробежал по спине…

Господи, что это я здесь делаю? Надо выбираться. Попробовал лезть вверх по склону, но снег обрушивался, набиваясь мне под одежду. Через пять минут стало ясно, что здесь мне не подняться.

Коротко всхохотнув, я начал движение к тому берегу. Путеводный огонек все мерцал впереди, не гас, подавая мне надежду на спасение, надежду, которую в последнее время я начал уже терять.

В больнице врач сказал, что Лена пришла в себя. Меня не пустили, но Анна Федоровна была у нее и вроде бы немного успокоилась — ее дочь выглядела не так уж плохо. Даже спрашивала про меня. О визите Бори мать ей ничего не сказала, да и сам Боря будет молчать — я очень хорошо его об этом попросил. Он вообще теперь будет держаться от Лены подальше. А там уж ей самой решать… Ревность? Конечно, я ревновал. Но сейчас я все забыл и все простил. А что поделать — ведь я ее люблю. И к тому же эта сосулька — мистика какая-то, честное слово, так в жизни не бывает…

Вот и середина реки. Так скоро! Даже обидно, ей-богу. Летом пытался переплыть, но понял, что не хватит сил, вернулся. А сейчас пешком по глубокому снегу — пять минут!

Огонек сделался ярче, яснее. А вокруг него сгущалась темнота. Что-то огромное и темное было на берегу, там, где горел огонь. Какое-то строение. Я приближался не торопясь. Здесь скрывался некий тайный смысл. Не просто так я сюда пришел, но ради этого… Ну, вот он и ответ.

Здание упиралось в небо островерхим куполом, и такие же купола, поменьше и пониже, располагались вокруг главного. А на нем, прочно укорененный, затмевая собою звезды, рассекал ночное небо огромный тяжелый крест. Он плыл через облака, суровый и непоколебимый на холодном ветру.

Огонь горел, и дверь была открыта.

Верхняя часть ружейной ложи, на которой укрепляется ствол с механизмом.