Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Книга выходит в рамках совместной серии издательства «Альпина нон-фикшн» и проекта «Страдающее Средневековье»

Переводчик: Евгений Поникаров

Научный редактор: Николай Сайнаков, канд. ист. наук

Редактор: Наталья Нарциссова

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Арт-директор: Юрий Буга

Адаптация оригинальной обложки: Денис Изотов

Корректоры: Ольга Бубликова, Елена Воеводина

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Levi Roach, 2022

This edition is published by arrangement with The Peters Fraser and Dunlop Group Ltd and The Van Lear Agency LLC

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Когда в начале декабря 1212 года семнадцатилетний Фридрих II прибыл в Майнц, его встречала ликующая толпа. Многие годы за германский трон боролись соперничающие группировки. Переход власти к юному Фридриху – «мальчику из Апулии», как его ласково называли, – похоже, решил проблему. Фридрих был одет в меха и тяжелый плащ, защищавшие его от непривычного зимнего холода. Принца сопровождал местный архидиакон, и толпа расступалась перед ними. Они двигались к главному городскому собору. Два епископа с реликвариями на шее встретили Фридриха у высоких медных врат. Затем к ним присоединился архиепископ Зигфрид, который ввел императора и его свиту в храм.

После того как все вошли, Фридрих сложил перед алтарем оружие и снял плащ. Затем демонстративно простерся ниц в форме креста, взывая к Божественной милости. То же сделали все епископы и другие клирики. Священники пели литании, призывая на помощь святых. Когда Фридрих поднялся, архиепископ Зигфрид спросил его, будет ли он выполнять обязанности, возлагаемые на него как на короля, – защищать церковь и свой народ. Фридрих охотно ответил согласием, и все присутствующие одобрительно закричали: «Аминь! Аминь! Да будет так! Да будет так!» Последовали новые молитвы, и церемония достигла апогея – миропомазания, после которого Фридрих официально стал королем. Затем епископ вручил юноше регалии, символы его власти: меч, чтобы Фридрих мог защищать церковь и карать несправедливость; кольцо – как знак христианской веры; скипетр и посох, чтобы вершить справедливый суд; корону – как символ славы и святости его положения. Еще несколько молитв, и Зигфрид повел нового короля от алтаря по хорам к установленному трону. Здесь Фридрих произнес свою коронационную клятву – торжественное обещание обеспечивать мир и справедливость и проявлять надлежащее милосердие. Затем последовало святое целование от архиепископа, и наконец король воссел на трон. С величественным видом Фридрих удовлетворенно наблюдал за последовавшей мессой. Он вошел в Майнц принцем, а покинул его помазанным монархом. Теперь он был королем милостью Божией, правителем германцев, а в будущем – и императором Священной Римской империи.

Фридрих – последний монарх выдающейся династии, восходящей к его деду, легендарному германскому императору Фридриху Барбароссе. Однако впечатление преемственности обманчиво, ибо на деле молодой король не был немцем. Фактически он почти не знал эту страну. Он был итальянским нормандцем, нога которого прежде не ступала севернее Альп. Как показало его правление, Фридрих гораздо большим был обязан нормандскому югу, нежели своим немецким корням, и в отношениях с сыном и соправителем Генрихом (VII)[1] неоднократно настаивал на применении более строгих сицилийских обычаев на территории к северу от Альп.

Фридрих был далеко не единственным нормандским монархом. Англия, бо́льшая часть Уэльса и значительная часть Ирландии (не говоря уже о нескольких важнейших территориях во Франции) находились под властью печально известного «плохого короля Иоанна», прямого потомка (по женской линии) великого нормандского завоевателя Вильгельма I. Севернее, в Шотландии, много лет правил король Вильгельм I Лев – на три четверти нормандец, поддерживаемый в основном нормандской аристократией. Да и в Средиземноморье Фридрих управлял Сицилией и Южной Италией, а почти половина Святой земли находилась в руках Боэмунда IV, князя Антиохии, праправнука небезызвестного итало-нормандского наемника Боэмунда Тарентского.

С коронацией Фридриха могущество и влияние нормандцев достигли апогея. В той или иной форме они стали доминировать в Западной Европе и Средиземноморье. Их влияние едва ли можно преувеличить. Норманны принесли в Нормандию новую аристократию и правящую династию; позже нормандцы[2] принесли в Британию и Ирландию замки, рыцарскую культуру, романскую архитектуру и французский язык (на котором все еще говорили аристократы во времена Фридриха); в Южную Италию – связи с Римом и католической церковью; в Германию – новое отношение к закону и порядку. Но достижения нормандцев оказались удивительно хрупкими, ибо во всех этих регионах пришельцы приспособились к местному обществу. В результате мир стал узнаваемо нормандским, однако сами нормандцы слились с другими народами. В Средиземноморье они давно стали считать себя сицилийцами, апулийцами и калабрийцами; на Британских островах – англичанами и шотландцами (хотя и франкоязычной аристократической прослойкой). Они были одновременно везде и нигде – народ с великим прошлым, но скромным будущим.

В годы нормандского доминирования зародилась общеевропейская культура, и нормандцы оказались важной частью этого процесса{1}. Именно благодаря им Британские острова и юг Италии стали частью Западной (католической) Европы. Их влияние не ограничивалось территориями, где они правили непосредственно. Нормандцы участвовали в ключевых событиях христианского завоевания исламской Иберии. Они основали королевство в Северной Африке, просуществовавшее недолго, но угрожавшее египетским правителям из династии Фатимидов и марокканскому халифату Альмохадов. Они также сыграли существенную роль в падении власти Византии в Малой Азии, что подготовило почву для Первого крестового похода.

Потомки викингов с нескольких кораблей, около 911 года бросивших якорь в устье Сены, проделали большой путь. На страницах книги мы проследим, как – благодаря удаче, отваге и вере – им это удалось. Перед вами рассказ о дерзких авантюрах и яростных разбойниках, о нажитых состояниях и утраченных королевствах. Мы начнем с легендарного Роллона, чьи пиратские рейды на берега Сены заложили основы будущего герцогства Нормандия. Затем увидим, как его потомки добивались господства на севере Франции, отражая угрозы со стороны соседей из Фландрии и Анжу. Как в последующие годы они отваживались на все более смелые предприятия: сначала в Англии, где Вильгельм Завоеватель завладел одной из самых ценных корон Европы; затем в Южной Италии, где сыновья в остальном малоизвестного Танкреда де Готвиля создали собственное, столь же величественное королевство. С помощью этих новых плацдармов нормандцы расширили свое влияние, обосновавшись в Шотландии и завоевав большую часть Уэльса и Ирландии. Еще более впечатляющим, хотя и непродолжительным было их воздействие на Восточное Средиземноморье, где они едва не уничтожили Византийскую империю. Коронация Фридриха в декабре 1212 года означала, что даже Германия оказалась под властью нормандца. В эпоху людей, которые не останавливались на достигнутом, нормандцы постоянно выделялись: их церкви были величественнее, предводители – отважнее, а воины – яростнее. Это повествование о них.

На реке Эпт в Северной Франции друг против друга стояли два войска. Атмосфера была накаленной. С одной стороны располагалась армия французского короля (правителя Западно-Франкского королевства) Карла Простоватого, в рядах которой был и его главный вельможа – Роберт, маркграф Нейстрии. С другой выстроились воины Роллона, викинга-пирата, который в последние годы сильно досаждал поселениям вдоль Сены. Однако почва для мира была готова. Незадолго до того Роберт разбил Роллона, когда викинги пытались захватить Шартр, стратегически важный город примерно в 90 километрах к юго-западу от Парижа. После этого Карл начал действовать дипломатией. Он предложил Роллону руку своей дочери Гизелы и прибрежные территории на севере, если предводитель викингов и его люди примут христианскую веру и пойдут к нему на службу. Такая возможность выпадала нечасто, и скандинавский военачальник с готовностью согласился. Оставалось лишь скрепить печатью договор – по крайней мере, так казалось.

Сообщают, что, когда в Сен-Клер-сюр-Эпт сошлись силы обеих сторон, Роллон отправил архиепископа Руана к французскому королю с посланием. Архиепископ сообщил Карлу, что норманн и его люди уже не согласны на изначально выделенные им земли между рекой Андель и морем; теперь они требовали всю территорию между рекой Эпт и побережьем – полосу примерно на 50 километров шире. Подобные претензии со стороны кого угодно другого показались бы чистой наглостью, но, когда они исходили от могущественного Роллона, их приходилось пусть с неохотой, но принимать. Роберт, готовый стать крестным отцом вождя викингов, сказал Карлу, что без уступок такой великий воин на службу к нему не пойдет. В результате король был вынужден смягчить свою позицию. Правда, сначала он попытался предложить Роллону вместо этих территорий Фландрию и Бретань, однако норманн твердо стоял на своем. В итоге Карл сдался – Роллон действительно получил все земли между рекой Эпт и морем.

Наконец Роллон был готов подчиниться. Он публично вложил ладони в руки короля в ритуальной церемонии принесения клятвы верности (позднее эта процедура получит название «оммаж»). Никто из предков Роллона не пожелал бы поступить таким образом, но ведь никому из них не предлагали такого вознаграждения. Тем не менее Роллон не поступился гордостью: он отказался встать на колени и поцеловать ногу короля Карла, как это было принято. Он приказал сделать это одному из своих людей. Но и тот не стал преклонять колени: смелый викинг бесцеремонно подтянул ногу Карла к себе, отчего король плюхнулся на землю. Невозможно было лучше показать превосходство Роллона и его людей над их французскими соперниками.

Во всяком случае, Дудо Сен-Кантенский, хронист, описавший появление норманнов во Франции, желает, чтобы мы поверили в эту историю{2}. Проблема в том, что Дудо писал через 90 лет после описываемых событий (он закончил свою «Историю норманнов» в середине 1010-х годов) и часто невозможно определить, где кончается реальность и начинается богатое воображение автора. Вот всего два примера: Дудо называет архиепископа Руана именем Франко, хотя во времена Роллона архиепископа звали не Франко, а Ги; Гизели же – если она вообще существовала – на тот момент должно было быть не больше трех или четырех лет. Нет даже уверенности в том, что соглашение заключили в Сен-Клер-сюр-Эпт. Эпт стала границей между Нормандией и Францией позже, а нормандские герцоги подчинили себе эти территории, вероятно, в 930-х годах. Кроме того, Сен-Клер был свидетелем важной встречи между внуком Роллона и французским королем в 942 году, и, возможно, Дудо просто по тому же образцу описал и более раннее событие{3}.

К сожалению, труд Дудо – это почти все, чем мы располагаем. Ясно, что примерно в это время какая-то сделка с викингами состоялась. Но сказать что-то сверх того сложно. Отсутствие у современников интереса к первому заселению викингов понятно. Несмотря на утверждения Дудо, в Сен-Клер-сюр-Эптском договоре не было ничего особенного. Викинги (норманны, или люди Севера) появились на сцене в конце VIII века, когда начали совершать стремительные набеги на незащищенные побережья Западной Европы. Историки продолжают спорить, что побудило их искать счастья за морем, но ясно, что стимулов было несколько. В Скандинавии создавались новые королевства и при этом появлялись недовольные проигравшие – мелкие вожди и их люди. Развитие судоходства способствовало дальним плаваниям. Вдобавок ко всему во многих частях Европы, особенно на Британских островах, царила политическая нестабильность. Набеги, начавшиеся во второй половине VIII века (возможно, уже в 760-х или 770-х годах), происходили все чаще и в конечном итоге завершились завоеванием значительных территорий континентальной Европы и Британских островов{4}.

Неудивительно, что в таких обстоятельствах западноевропейские правители стали вербовать викингов в свои армии. Это одновременно устраняло потенциальную угрозу и служило хорошим способом защиты – одни разбойники должны были ловить других. Однако норманнов интересовали не только быстрые деньги, и вскоре им начали предлагать за продолжительную службу земли. Особенно популярна была тактика размещения групп викингов в прибрежных районах, где им приходилось защищать полученные владения от собственных соотечественников{5}. Таким образом не раз передавались из рук в руки различные части Фландрии, и эта традиция вполне могла повлиять на попытку Карла подсунуть Роллону другой регион.

Сам Роллон, возможно, был родом из Норвегии и поначалу состоял в Великой языческой армии, которая завоевала большую часть Англии в 860-х и 870-х годах[3]. В первых из этих набегов он, скорее всего, не участвовал, однако явно входил в состав войска викингов, когда в начале 880-х годов норманны перебрались из Англии в Северную Францию, и присутствовал при осаде Парижа викингами в 885 и 886 годах. Тогда будущая французская столица устояла, но отряды норманнов продолжили захватывать части Бретани и земли в низовьях Сены. Роллон был одним из тех вождей, что поселились на этой реке.

Без более подробных источников трудно установить, чем занимался Роллон в эти годы. У археологов иногда возникает соблазн связать свидетельства о первых скандинавских поселениях на территории, которой предстояло стать Нормандией, с байками Дудо о подвигах Роллона в 890-х годах и нарисовать подробную картину того, как укреплялась новая власть викингов. Но к красочному (и явно фантастическому) повествованию Дудо надо относиться с осторожностью{6}. Вполне вероятно, что Роллон и его войска действовали – и, возможно, даже поселились – в низовьях Сены до их соглашения с Карлом, заключенного около 911 года. Затем в какой-то момент эти вторжения были оформлены договором с королем (возможно, в Сен-Клере). Источник самых ранних достоверных свидетельств – не Дудо, а хартии (то есть юридические документы, предоставляющие землю или права), изданные от имени короля Карла{7}. Первая из них, датированная 905 годом, указывает, что основные области территории, которой предстояло стать Нормандией, все еще находились во владении короля, поскольку Карл тогда отдал 11 сервов[4] в Питре (к югу от Руана) своему канцлеру, человеку по имени Эрнуст. Однако есть признаки того, что весь регион уже находился под натиском викингов. В другой хартии, датированной следующим годом, записано, что монахи Сен-Маркуфа на западе будущей Нормандии перенесли мощи своего святого покровителя Маркульфа в Корбени (к северу от Реймса) из-за нападений язычников (то есть викингов). Очевидно, норманны давали о себе знать, и вполне вероятно, что среди них находились Роллон и его соратники. Однако ситуация была далека от катастрофической, поскольку в этой хартии упоминается также возможность возвращения мощей Маркульфа.

Наиболее важным документом можно считать хартию от марта 918 года в пользу парижского монастыря Сен-Жермен-де-Пре, в которой упоминается договор Роллона с королем Карлом. Грамота предоставляет монастырю земли меньшей религиозной общины Лакруа-Сент-Уан, располагавшейся на реке Эр всего в 43 километрах к югу от Руана. Причина заключалась в том, что аббатство Лакруа, как и Сен-Маркуф, серьезно пострадало от соседей-викингов (хартия драматически повествует о «жестокости язычников»). Поэтому его земли теперь передавались аббатству Сен-Жермен, которое находилось в Париже, вдали от опасности. Однако имеется важная оговорка. Король Карл передал парижскому монастырю не все земли Лакруа, а только те, что не входили в часть владений аббатства, которую передали северянам Сены, а именно Роллону и его сторонникам, для защиты королевства. Видимо, викинги уже прочно обосновались в низовьях Сены и королевский указ не действовал в пределах их владений.

Таким образом, к началу 918 года значительную часть той территории, что в будущем станет Нормандией, передали Роллону и его людям. Хотя Дудо изображает полную гармонию между королем и его главным вельможей Робертом, реальность почти наверняка была более сложной. Дудо писал в то время, когда потомки Роберта достигли королевского статуса при поддержке наследников Роллона, на которых они неоднократно опирались в прошедшие годы. Хронисту было удобно делать вид, будто эти семейства с самого начала выступали союзниками. В реальности же появление Роллона в то время нанесло ущерб герцогу Роберту. Более полувека Роберт и его семья правили в Нейстрийской марке – крупном регионе на северо-западе Франции. Земли для викингов были отрезаны как раз от нее, и трудно поверить, что герцог был этому рад – не говоря уже о том, что именно он убедил короля предоставить пришельцам владения (как хотел заставить нас поверить Дудо). Это подтверждает и хартия о Лакруа. Аббатства Лакруа и Сен-Жермен находились под управлением Роберта, и вся эта сделка имела целью снизить ущерб для герцога: в ней владения незащищенного аббатства передавались другому, более надежному.

В политическом плане договор Карла с Роллоном оказался успешным. Норманны не только эффективно сдерживали других викингов, но и стали верными союзниками короля в междоусобной политике Франции X века. Самая большая угроза для Карла исходила от герцога Роберта, старший брат которого в 890-х годах недолгое время был королем. Вот почему Карл поселил Роллона и его людей на землях Роберта, а викинги поддерживали монарха в последующие годы. Решающий момент наступил в 922 году, когда Роберт поднял восстание, требуя корону для себя. Хотя сам герцог погиб в битве при Суассоне в 923 году, его сторона одержала победу, и в конце концов Карл попал в плен. В результате французский престол унаследовал зять Роберта, герцог Рауль Бургундский. Именно в этот момент Карл призвал своих союзников-викингов. Роллон с радостью взялся за оружие во имя свергнутого монарха. Однако действия Карла обернулись против него. Роллон не сумел освободить пленника, а его вмешательство еще больше испортило отношения короля с французскими подданными. Договоры с викингами-язычниками не пользовались популярностью даже в лучшие времена: еще свежи были воспоминания об уроне, нанесенном Роллоном и его людьми.

Тем не менее, хотя сам Карл получил мало непосредственной выгоды, Роллон смог извлечь пользу из происходящего. Нашим основным источником здесь являются «Анналы» Флодоарда – свидетеля тех событий, жившего в соседнем Реймсе. Этот труд называет Роллона «предводителем норманнов» (princeps Nordmannorum), отсылая к более раннему договору, который тот заключил с Карлом. Как довольно необъективно утверждали противники короля, этот ранний договор Роллон нарушил, придя на помощь Карлу: ведь он поступил так вопреки желанию нового короля Рауля. Это явная отсылка к первоначальному поселению Роллона около 911 года, упомянутому как в хартии 918 года, так и в труде Дудо. Однако Роллона и его людей волновала не только верность. Ведь Флодоард также утверждает, что Карл пообещал Роллону «глоток земли», и этот оборот речи, вероятно, подразумевает расширение первоначального поселения. В любом случае, когда позже, в 924 году, Рауль заключил с Роллоном мир, ему пришлось отдать северянам расположенные западнее Мэн и Бессен{8}.

В последующие годы новое государство викингов на Сене расширялось. В 925 году Роллон потерпел поражение от сторонников Рауля, однако в 933 году его сын Вильгельм Длинный Меч смог добиться дальнейших уступок. В обмен на службу Рауль передал норманнскому герцогу Восточную Бретань (очевидно, Котантен и Авраншен). Медленно, но верно территория, удерживаемая северянами в низовьях Сены, обретала размеры будущего герцогства Нормандия. Язычники-северяне постепенно становились нормандцами-христианами. Однако для завершения процесса потребовалось еще полвека тяжких трудов.

«Анналы» Флодоарда и хартии Карла, с одной стороны, подтверждают слова Дудо, а с другой – высвечивают недостатки его труда. Если верить Дудо, герцогство Нормандия возникло в полностью готовом виде, буквально из голов Роллона и Карла, – подобно Афине, возникшей из головы Зевса. Однако первоначальное поселение было намного меньше, чем сообщает Дудо, и своего полного размера герцогство достигло не ранее 930-х годов. В «Истории Реймской Церкви» Флодоард (наблюдатель-современник, у которого нет особых причин вводить читателя в заблуждение) сообщает, что первоначальная уступка касалась только Руана и пагов (паг – местный административный округ) на северном побережье и вокруг города (Талу, Ко, Румуа и части Вексена и Эвренсена). Это хорошо согласуется с другими свидетельствами того, что расширение герцогства за пределы Руана и его окрестностей шло медленно{9}.

Такие источники могут пролить свет на вопросы, которыми Дудо пренебрегал, однако они мало что дают для понимания того, как именно происходило заселение этой территории. И здесь на помощь приходит топонимика – изучение географических названий. Люди склонны называть новые поселения и детали ландшафта на родном языке, и поэтому исследование скандинавских топонимов на карте – полезный инструмент оценки масштабов первоначального скандинавского присутствия. На территории, впоследствии ставшей Нормандией, можно обнаружить значительное количество топонимов скандинавского происхождения, что резко контрастирует с другими регионами Северной Франции. Эти топонимы сосредоточены вдоль побережья – как раз в тех районах между реками Сена и Брель, которые, по словам Флодоарда, составляли первоначальные земли Роллона. Большинство этих названий включают либо какое-то норманнское личное имя и французское окончание (например, Токвиль (Toqueville) означает «город Токи»), либо к французскому или скандинавскому имени добавляется скандинавское окончание (например, слово -tot («собственность») дает названия мест Роберто (Robertot) или Хаттейнто (Hatteintot). Такие смешанные формы подразумевают активное общение между говорящими на французском и норманнском языках. Названия, оканчивающиеся на -tuit или -thuit – от древнескандинавского слова þveit («поляна, расчищенное место») – указывают на то, что по крайней мере некоторые из поселенцев были (или стали) земледельцами и осваивали новые угодья. Некоторые топонимы могли быть даже англо-скандинавскими, то есть придуманными викингами, которые ранее жили в Англии. Кроме того, наличие кельтских личных имен может свидетельствовать о заимствованиях из других частей Британии (возможно, с острова Мэн или островов Шотландии). Это лингвистическое влияние распространяется на нормандский диалект французского языка, в котором сохранилось множество древнескандинавских заимствований, особенно в морском деле.

Все это свидетельствует о значительном скандинавском языковом присутствии и двуязычии, причем французский вскоре стал доминирующим (при сохранении нескольких укоренившихся форм скандинавских названий и технических терминов){10}. Ясно, что между говорившими на французском и древнескандинавском языках происходили тесные контакты. Однако, несмотря на относительно большое количество скандинавских топонимов (сравнимое с тем, что мы видим в некоторых частях Северной и Восточной Англии), заимствования в местном нормандском диалекте французского языка встречаются гораздо реже, чем в английском. Здесь следует иметь в виду, что древнеанглийский гораздо ближе к древнескандинавскому языку поселенцев, и это обстоятельство должно было способствовать языковому взаимодействию{11}. Старофранцузский и древнескандинавский языки, напротив, слишком сильно различались, и поэтому имевшийся контакт, скорее всего, ограничивался заимствованием технических терминов и названиями поселений.

Даже если не считать топонимы надежным показателем количества поселенцев, они опровергают представление, будто скандинавское влияние было поверхностным или мимолетным. Новые названия поселений редко появляются без значительного числа носителей языка. А характер и распространение этих названий указывают на то, что среди поселенцев были не только воины и аристократы, но и земледельцы и ремесленники. Тем не менее маловероятно, чтобы носители древнескандинавского языка составляли большинство – разве что в некрупных анклавах. И наряду с признаками перемен обращает на себя внимание очевидная административная преемственность. Франкская система управления сохранилась в Нормандии в почти неизменном виде, а Роллон и его наследники играли во многом ту же роль, что графы и герцоги в соседних регионах. Есть признаки того, что несколько более заметным изменениям подверглись церковные структуры – чего и следовало ожидать при появлении пиратов-язычников. Однако и здесь присутствовали преемственность и стабильность. Особенно важную роль сыграл архиепископ Руана. Дудо отводит Франко центральную роль в первоначальном расселении. И хотя он явно перепутал имя священника, знаменательно, что территория, которая стала Нормандией, почти точно совпадает с церковной провинцией Руана. Современники прекрасно осознавали этот факт, и в середине 990-х годов хронист Рихер Реймсский писал об архиепархии Руана как о районе расселения викингов{12}.

К сожалению, о механизме этого расселения и культурной ассимиляции известно немного. Безусловно, важной частью процесса было обращение в христианскую веру. Дудо утверждает, что Роллон крестился в Сен-Клер-сюр-Эпте, а его крестным отцом стал сам Роберт, маркграф Нейстрийской марки. Текст этого повествования явно напоминает о более раннем крещении римского императора Константина Великого (умершего в 337 году). Тем не менее, хотя мы можем сомневаться в деталях рассказа Дудо, есть все основания полагать, что переход в христианскую веру был частью сделки. Крещение долгое время оставалось обязательным для поступления на службу к французскому королю, и Флодоард также сообщает, что Роллону и его людям даровали земли, «чтобы они взращивали [христианскую] веру и поддерживали мир»{13}.

Однако само по себе крещение не гарантирует христианского поведения. Мы должны понимать, что полное принятие христианских норм произошло по крайней мере через одно или два поколения. Там, где местные епископы остались на своих местах, они сыграли важную роль в укреплении новой веры. Двумя ключевыми фигурами здесь были Ги Руанский (архиепископ Руана во времена расселения Роллона) и Херивей (или Херви) Реймсский. Флодоард сообщает, что последний «усердно работал над смягчением и обращением норманнов, пока наконец те не начали принимать веру после сражения с графом Робертом [Нейстрийским] в Шартре»{14}. Это явная отсылка к обстоятельствам первоначального соглашения. Такие подробности Флодоард знал благодаря собранию из 23 авторитетных заявлений (лат. capitula) на тему обращения и веры, отобранных из писаний Отцов Церкви. Их подготовил Херивей в ответ на просьбу архиепископа Ги, который, очевидно, находился в авангарде этой деятельности. В совокупности они составляют своего рода миссионерский справочник. Одной из главных забот для Херивея были люди, которые крестились, но вернулись к языческим обычаям. Вероотступничество (отход от веры) было распространенной проблемой на миссионерском поприще{15}.

Тем не менее все указывает на то, что большинство из осевших на этих землях с Роллоном довольно быстро приняли христианскую веру. В Нормандии нет признаков явно языческих скандинавских захоронений того времени, хотя они были найдены в других частях Европы. Нет также каменных или металлических изделий, изображающих скандинавских божеств, которые обнаруживаются на значительных территориях Северной и Восточной Англии. Однако, когда дело касается завоевания сердец и умов, важную роль играет не только официальная церковь, но и социальное взаимодействие между пришлыми и местными франками/французами, исповедовавшими христианство. И здесь может помочь художественное повествование Дудо. Он утверждает, что в ходе одного из первых нападений Роллон похитил местную девушку по имени Поппа, которую затем взял в жены. Позже она родила Вильгельма, потенциального наследника правителя. Этот рассказ больше похож на легенду: есть все основания сомневаться в его исторической достоверности, как и в более позднем браке Роллона с Гизелой. Тем не менее вполне можно допустить, что первая супруга норманна была француженкой, поскольку Вильгельм – вполне французское имя. И конечно, Роллон оказался не единственным, кто взял в жены местную. Возможно, какие-то норманны привезли с собой женщин и детей, однако из-за преобладания мужчин смешанные браки были неизбежны. Поскольку именно матери играют важную роль в овладении языком, это должно было послужить мощным двигателем интеграции: второе поколение норманнов в долине Сены оказалось в основном франкоязычным{16}. Возможно, сам Роллон был всего лишь морским разбойником-язычником, но его сын Вильгельм обладал всеми качествами французского аристократа: он был благочестивым христианином и, самое главное, говорил по-французски.

О степени интеграции детей Роллона во французское общество свидетельствуют их браки. Сын Вильгельм женился на Лиутгарде (или Лейарде), дочери Герберта II Вермандуа, самого могущественного вельможи Северной Франции в 920-х годах (и восточного соседа Вильгельма), а дочь Герлок (крещенная под французским именем Адела) вышла замуж за Гильома Патлатого, графа Пуату и будущего герцога Аквитании, который был ведущей фигурой на юго-западе королевства франков. Их чисто французское религиозное и культурное мировоззрение подтверждается поэтическим плачем (Planctus), сочиненным на смерть Вильгельма – очевидно, по распоряжению Аделы. Это произведение написано латинскими стихами, и к нормандскому герцогу в нем обращаются в тех же выражениях, что и к прочим представителям местной франкской аристократии{17}.

Это не означает, что люди Роллона полностью забыли о своем происхождении. Как показывает хроника Дудо и ее продолжения, написанные Гийомом Жюмьежским и другими авторами в конце XI и XII веков, те, кто стал нормандцами, еще столетия гордились своим языческим происхождением, даже если о нем рассказывалось французскими либо латинскими стихами и прозой. Не прервались и связи со Скандинавией, что показывают последующие волны заселения. Их подстегнул первый крупный кризис герцогской власти, вызванный смертью Вильгельма в 942 году. Лиутгарда не родила ему сыновей, а Ричарду, сыну от более раннего союза с бретонской дворянкой, было в то время не больше 10 лет.

В последующие годы появились признаки распада герцогства. Прибывали новые отряды викингов, привлекаемые возможностью грабить и заселять местные земли. На территории Вильгельма утвердились новые люди – и прежде всего военачальник Харальд (Хагрольд), занявший Байё и его окрестности. Возникшие разногласия носили отчасти религиозный характер. Одни норманны отказались от христианской веры (как и опасался Херивей) и призвали союзников из-за границы, в то время как другие оставались сторонниками герцогского двора и интеграции во франкское общество.

Первые поселения викингов в Бретани и на Луаре исчезли через поколение или два; казалось, что и на Сене произойдет то же самое. Такая политическая нестабильность привлекла внимание соседних французских правителей. И король Людовик IV, сын Карла Простоватого, и герцог Гуго Великий, сын Роберта Нейстрийского, стремились воспользоваться слабостью Ричарда. Роберт захватил значительную часть западной территории, полученной Роллоном и Вильгельмом, и прервал вполне успешную осаду Байё только по приказу короля. Людовик, со своей стороны, сумел подчинить себе земли на востоке вплоть до Руана – главного средоточия сил и власти Ричарда.

Ричарду подчинялась лишь небольшая часть местных норманнов, а сам он был слишком молод, чтобы принимать активное участие в событиях. Но когда казалось, что все уже потеряно, Ричарда и его людей спасло типично норманнское сочетание удачи и храбрости. Отношения между Людовиком и Гуго уже давно были натянутыми, а после того как король настоял на том, чтобы Гуго снял осаду с Байё, они испортились окончательно, и это позволило Ричарду и его советникам заключить союз с обиженным герцогом. Они также установили дружеские отношения с Харальдом из Байё. Последний шаг оказался решающим, поскольку в 945 году люди Харальда захватили в плен самого Людовика, что фактически положило конец планам короля по продвижению на север. Людовика передали в руки герцога Гуго, который теперь стал силой, стоящей за французским престолом. Когда непосредственная угроза миновала, Ричард и его советники смогли сосредоточиться на восстановлении герцогской власти{18}. Это было непростым делом, но потомки Роллона сумели преуспеть там, где другие викинги потерпели неудачу. Как же они предполагали распорядиться вновь обретенными властью и влиянием?

Когда в декабре 942 года герцог Вильгельм отправился в Пикиньи, что на реке Сомме, на встречу с Арнульфом, графом Фландрии, оснований подозревать того в коварстве у него не было. Вильгельм и Арнульф уже давно были не в ладах. Закрепившись во Франции, норманны стали проблемой для графов Фландрии, которые традиционно контролировали прибыльную торговлю вдоль северного французского побережья. Пока Роллон и Вильгельм приумножали свои владения, граф Фландрии Арнульф распространял влияние на юг и запад. Вскоре между Вильгельмом и Арнульфом вспыхнул конфликт. Однако оба они принадлежали к верхушке северной французской аристократии и потому, несмотря на соперничество, должны были вести себя соответственно – относиться друг к другу с уважением и соблюдать условия переговоров.

Вильгельм и Арнульф стремились к миру, договорились о встрече и не жалели усилий, чтобы она увенчалась успехом. Обе стороны прибыли в Пикиньи в Пикардии, что было примерно посередине между их владениями. Местом переговоров выбрали островок на Сомме. Подобные встречи часто проходили на островах: с такой нейтральной территории любая из сторон могла отступить при первых же признаках нечестной игры. Однако Вильгельму суждено было узнать, что даже самые продуманные планы могут с треском провалиться. Они с Арнульфом действительно сумели договориться об условиях мира (или, по крайней мере, так считал Вильгельм), однако, стоило герцогу покинуть остров, один из людей Арнульфа позвал его обратно на берег. Вильгельм вернулся, люди Арнульфа достали припрятанное оружие и убили нормандца. Двенадцать человек, сопровождавших Вильгельма, могли лишь беспомощно наблюдать за происходящим со своих кораблей{19}.

В следующем десятилетии норманнское поселение едва не исчезло, поскольку в регионе обосновались соперничающие скандинавские группы и власть была раздроблена. Но этот период имел решающее значение для развития Нормандии (именно так вскоре стало называться герцогство), ибо именно в горниле бедствий и поражений было выковано единое государство – более масштабное и централизованное, чем при Роллоне и Вильгельме. Одной из главных проблем, стоявших перед Ричардом, сыном и наследником Вильгельма, стала интеграция новых групп викингов, которые стекались в герцогство в первые годы его правления. В отличие от армий Гуго или Людовика, этих людей нельзя было изгнать – Ричард должен был добиться от них лояльности. Его подход, который стал проявляться все более явно с 960-х годов, заключался в том, чтобы подчеркивать собственное скандинавское происхождение и гордиться общим норманнским наследием{20}. Похоже, это принесло успех. Положительную роль сыграло и долголетие Ричарда: после потрясений 940-х годов его полувековое пребывание на герцогском престоле дало возможность людям ощутить себя единой общностью – нормандцами. К последним десятилетиям правления Ричарда Нормандия стала прочно утвердившимся территориальным образованием наравне с Фландрией или Аквитанией. И если Роллон и Вильгельм завоевали Нормандию, то именно Ричард I обеспечил ей будущее.

Конечно, многое еще предстояло сделать. Герцогская власть была сосредоточена в Руане и на территориях, расположенных в низовьях Сены. После 940-х годов перед Ричардом встала незавидная задача восстановить – а на практике часто установить впервые – свою власть и влияние в других местах. Важным первым шагом стало соглашение с Харальдом из Байё. Это означало отказ от прямого контроля над западными частями герцогства в обмен на признание верховной власти Ричарда. Затем начался медленный, но неуклонный процесс интеграции, результаты которого отчетливо проявились в последние годы жизни Ричарда – о чем мы знаем, в частности, из знаменитой «Истории» Дудо{21}. Способствовал этому процессу и ряд династических браков. Первый из них – с Эммой, дочерью герцога Гуго Великого. После смерти Герберта Вермандуа Гуго стал самым влиятельным человеком в Северной Франции, а его владения непосредственно граничили с землями Ричарда на юге и западе. У Гуго также имелись старые интересы в Бессене, где его предки долгое время находились у власти и помогали Ричарду противостоять Людовику после осады Байё в середине 940-х годов. Теперь брак с Эммой скрепил это союзничество. Вероятно, он был организован вскоре после победы Ричарда над Людовиком, но заключен только в 960 году. К этому моменту Гуго уже умер, однако сила и влияние его семьи были таковы, что брак по-прежнему оставался весьма желанным. Когда в 968 году Эмма умерла бездетной, Ричард женился на Гунноре, дочери местного владетеля из Котантена. Этот шаг помог ему укрепить свое положение в западных областях герцогства, где власть Ричарда была слабее всего.

Об уровне развития, которого достигла Нормандия, свидетельствует внезапный расцвет литературы и исторических трудов при герцогском дворе и вне его. Естественно, почетное место здесь принадлежит Дудо Сен-Кантенскому. Дудо происходил из соседнего графства Вермандуа (впоследствии – территория Пикардии) и впервые появился при нормандском дворе, когда его отправил в Руан с поручением граф Альберт I, сын и преемник Герберта II. В силу графского положения Альберт – как и его отец – контролировал религиозные общины в своих владениях, в том числе общину Дудо в Сен-Кантене. Сам Дудо, похоже, в основном получал образование именно здесь – возможно, с небольшими перерывами на обучение в Льеже, Лане или Реймсе. Каким бы ни было его прошлое, к 987 году Дудо был каноником Сен-Кантена – фигурой, подходящей для деликатной дипломатической миссии{22}.

Это было неспокойное время для Франции. В 987 году династию Каролингов сменила династия Гуго Капета, сына и преемника Гуго Великого (и, соответственно, внука Роберта Нейстрийского). Семья Гуго давно соперничала с Каролингами, и не все приветствовали его вступление на престол. Среди несогласных были графы Вермандуа. Именно поэтому Дудо отправили к Ричарду. Герцог был близким соратником Гуго Великого, а теперь поддерживал его сына, и Альберт надеялся, что Ричард выступит посредником в установлении отношений с новым монархом. Миссия Дудо, похоже, увенчалась успехом; вскоре он стал верным другом Ричарда и в последующие годы регулярно бывал при нормандском герцогском дворе. За два года до смерти Ричарда Дудо получил от него заказ – написать историю герцогства. В последующие годы каноник большую часть времени проводил в Руане. Он стал герцогским капелланом при сыне Ричарда, герцоге Ричарде II Добром, от имени которого выпускал указы. Два из них дошли до нас в первоначальном виде, написанные Дудо собственноручно{23}. Он также занимался сбором информации для своего главного труда, над которым работал урывками, – «Истории (или деяний) норманнов», который он обещал Ричарду I. Эта работа была завершена около 1015 года, хотя крупные фрагменты появились раньше.

Мы уже отмечали, что Дудо – заведомо ненадежный источник, когда дело касается первых лет существования Нормандии. Однако как раз то, что делает его плохим информатором в отношении событий начала X века, становится плюсом при рассмотрении конца X – начала XI века. Дело в том, что Дудо проецирует в прошлое ситуацию своего времени, описывая происхождение герцогства с точки зрения его более позднего устройства{24}. Это видно уже по выбору названия. Он пишет историю нормандцев (лат. Historia Normannorum)[5], но в 911 году нормандцев не существовало. Были викинги, поселившиеся в низовьях Сены, которые ничем не отличались от многих других групп скандинавских грабителей, оказавшихся на территории Франции (не в последнюю очередь в долине Луары), которых все современники называли Nor(d)manni, то есть «людьми Севера». Однако ко времени Дудо это латинское слово (и его французский эквивалент) стало означать совсем другое. В Нормандии так начали называть жителей герцогства; норманны-язычники превратились в нормандцев-христиан. Эта связь сохраняется в современных французском и немецком языках, в которых «норманны» и «нормандцы» – одно и то же слово (французский: Normands; немецкий: Normannen).

Сам факт, что Дудо воспринимал историю таким образом, показывает, насколько далеко ушли потомки Роллона. Из разрозненных групп викингов, впервые поселившихся в регионе, образовался единый христианский франкоязычный народ – нормандцы. Это не единственный случай, когда Дудо ставит телегу впереди лошади. Точно так же, как в его истории существуют нормандцы, которых в реальности еще не было, у него существует и их государство. Согласно тексту хрониста, Нормандия не собиралась медленно в течение 80 лет, а появилась разом благодаря Роллону. То же самое можно сказать и о титулах, которые Дудо присваивает Роллону и Вильгельму. Для удобства я до сих пор говорил о первых нормандских правителях как о герцогах. Однако первые правители-норманны обычно называли себя князьями или чаще графами. Насколько мы можем судить, впервые герцогом себя назвал Ричард I, а постоянно носить этот титул стал Ричард II – такие подробности Дудо, составлявший указы, должен был знать из первых рук{25}. И тем не менее, согласно Дудо, герцогами были все нормандские правители, начиная с Роллона.

Таким образом, «История» Дудо отражает развитие нормандской идентичности, что говорит об обретении уверенности в коридорах власти в Руане, и вполне вероятно, предназначался этот труд для публичного чтения при дворе герцога{26}. Однако он не единственное подтверждение произошедших перемен. Герцогские указы также свидетельствуют об укреплении коллективной нормандской идентичности: в них Ричард I и Ричард II постоянно именовались «герцог/граф нормандцев» (dux/comes Normannorum). Еще более поразительны свидетельства того, что герцогство начали признавать территориальной единицей. Латинское название Нормандии Normanni(c)a впервые встречается в герцогских указах 1014 и 1015 годов – как раз тогда, когда Дудо заканчивал свою «Историю». Один из этих документов сохранился в первоначальном виде: он написан (возможно, не случайно) самим Дудо{27}!

Эти перемены проявились также в отношениях между Нормандией и ее соседями. Во время правления Вильгельма герцогская семья вошла в верхушку аристократического общества Северной Франции, а его сын и внуки стали игроками на европейской сцене. Если бы Эмма, первая жена Ричарда I, прожила дольше, она увидела бы, как ее брат становится французским королем. Позже дочь герцога Матильду обручили с графом Эдом II де Блуа – еще одной важной фигурой во французской политике. Однако самым крупным успехом стала женитьба английского короля Этельреда на другой дочери Ричарда, Эмме, в 1002 году. Этому предшествовала напряженность в отношениях между двумя государствами – сначала из-за обращения с политическими изгнанниками, а затем из-за того, что Ричард II укрывал викингов-грабителей{28}. В 1000 году прибежище в «королевстве Ричарда» (то есть в Нормандии) нашла одна особенно большая группа викингов, и хронист Гийом Жюмьежский сообщает о нападении англичан на Котантен, что, возможно, явилось ответным ударом{29}. Вскоре, однако, конфликт завершился примирением. Этельреду нужны были все возможные друзья, особенно такие, как Ричард II, – располагавшие портами и кораблями. В результате стороны пришли к брачному союзу. Мы не знаем точно, кто предложил брак, но есть основания считать, что это был английский король. Какое-то время семья Ричарда была на короткой ноге с королями, теперь же нормандцы вступали в их ряды.

До какой степени нормандское герцогство оставалось в этот период скандинавским, не вполне ясно. Масштабное заселение викингов произошло в первые десятилетия X века, а 940-е годы ознаменовались прибытием новых волн пришельцев. Однако теперь носители норманнского языка, должно быть, почти везде составляли меньшинство. Дудо сообщает, что Ричарда I в юности отправили в Байё, чтобы он мог овладеть датским языком. Это не означает, что в других местах этот язык исчез, но заставляет предположить, что при герцогском дворе говорили на французском{30}. Вероятно, западные части герцогства оставались более норманнскими, на что указывает женитьба Ричарда на Гунноре, дочери местного аристократа, – этот брак должен был обеспечить лояльность региона. Как следует из имени, Гуннора имела скандинавское происхождение, и ее родным языком, по всей вероятности, был древнескандинавский. О том, что этот язык использовался и в XI веке, свидетельствуют многочисленные топонимы на полуострове Котантен.

О том, что нормандцы не утратили связей со скандинавской прародиной, говорит то, что в 960-х годах Ричард I использовал скандинавских наемников при восстановлении своего государства, а в 1013–1014 годах Ричард II призвал союзников-викингов во время конфликтов с соседями (впрочем, это был последний раз, когда нормандский герцог прибегнул к такой помощи). Таким образом, хотя во многих отношениях нормандцы ассимилировались, они все равно отличались от французов. Об этом свидетельствует и труд Дудо. Он писал на латыни, характерной для французской культуры, но подчеркивал скандинавское происхождение своих героев. Возможно, нормандцы стали французами в культурном отношении, но продолжали прославлять свои скандинавские корни. Это чувство исключительности не ограничивалось придворными кругами. Французский историк Рихер Реймсский, работавший в середине 990-х годов, называет Ричарда I «герцогом пиратов» (dux piratae), искусно обыгрывая его настоящий титул «герцог нормандцев (то есть норманнов)» (dux Normannorum). В глазах Рихера – и, возможно, многих других при герцогском дворе – нормандцы и норманны по-прежнему были одним и тем же{31}. Таким образом, нормандцы стали австралийцами средневекового мира, гордившимися своим разбойничьим происхождением.

Дудо был важной составляющей этого переходного процесса. Его история дала нормандцам возможность прославлять свое прошлое язычество, но при этом декларировать христианские убеждения. В повествовании хрониста расселение и обращение норманнов представлено как часть божественного плана. Настоящим героем истории оказывается не Роллон, а Ричард I, покровитель Дудо, и все указывает на то, что Ричард II и его двор продолжили развивать христианскую нормандскую идентичность{32}. Таким образом, нормандское герцогство XI века производит двойственное впечатление. Своим существованием оно было обязано расселению скандинавов и очень этим гордилось. Однако его развитие и жизнь можно понять только в контексте политической культуры Северной Франции того времени. Чем больше Дудо настаивает на самобытности нормандцев, тем больше это кажется односторонним взглядом. Нормандцы отличались от своих соседей, но незначительно, не по сути.

Когда в начале 1002 года Эмма ступила на землю Англии, будущее, должно быть, страшило ее. Ей предстояло выйти замуж за Этельреда, могущественного, но непредсказуемого короля Англии – человека, которого она никогда не видела, говорившего на языке, который она не понимала. Да, Эмму растили для династического брака, однако к такому подготовиться было невозможно. Как дочь герцога Ричарда I она могла ожидать, что ее выдадут замуж за какого-нибудь аристократа из Северной Франции – возможно, за графа Фландрии или Анжу. Союз с Этельредом был куда более престижным, но и куда более рискованным. В Англии у Эммы имелось мало сторонников и еще меньше друзей.

Причины этого брака следует искать в политических трудностях правления Этельреда, когда берега Англии вновь начали осаждать викинги. Цель союза состояла в том, чтобы закрыть нормандские порты для грабителей-северян, которые нашли там убежище в 1000 году. Кроме того, союз стал новой линией в политике западносаксонской королевской семьи, правившей Англией. Здесь давно выдавали дочерей и сестер за континентальных правителей, однако редко брали иностранных невест. Единственным давно забытым прецедентом была женитьба Этельвульфа, прапрапрадеда Этельреда[6].

Титул королевы сам по себе был новшеством. По неизвестной причине в западносаксонской королевской семье супругу монарха традиционно называли «жена короля» или «мать короля», что подчеркивало ее зависимость от мужчин (и подчинение им). Ситуация стала меняться только в 960-х годах при матери Этельреда – Эльфрите. Это первая супруга короля, получившая титул «королева». Эльфрита также стала первой официально коронованной королевой-консортом в династии, и она постоянно фигурирует в документах с обращениями к королю и поддержкой тяжб{33}.

Ко времени союза с Эммой Этельреду было около 35 лет, и у него имелось как минимум шесть сыновей и три дочери от предыдущего брака. Но даже если Эмма не была первой женой Этельреда, она, похоже, была его первой королевой. Дело в том, что прежняя супруга Этельреда почти не упоминается в источниках: ее никогда не называют по имени, и только благодаря гораздо более поздним описаниям мы знаем, что, вероятно, ее звали Эльфгифу. Отчасти такое умолчание можно отнести на счет традиционного женоненавистничества средневековых хронистов, но для исчерпывающего объяснения этого недостаточно – ведь и Эльфрита, и Эмма упоминались в различных источниках 960-х и 970-х годов{34}. Возможно, отчасти проблема заключалась в Эльфрите. В Средневековье при дворе могла быть только одна настоящая королева, и пока Эльфрита, которая умерла только в конце 1001 года, оставалась королевой-матерью, для второй женщины места не было.

Поэтому, когда в 1002 году, вскоре после смерти Эльфриты, в Англию прибыла Эмма, почва для появления новой королевы была подготовлена. Как и многие средневековые невесты, Эмма была юна – едва ли старше 20 лет, а возможно, еще и не вышла из подросткового возраста{35}. Как и ее отец и брат, в культурном (и лингвистическом) смысле она была француженкой. Возможно, Эмма знала древнескандинавский язык, который, вероятно, был родным языком ее матери Гунноры, однако почти или совсем не знала древнеанглийский, на котором говорили в ее новой стране. Столкнувшись с такими культурными и языковыми препятствиями, Эмма решила приспособиться к новым обстоятельствам. Она взяла (или получила) надлежащее английское имя Эльфгифу и начала заключать союзы с местной знатью. Вас может поразить тот факт, что новое имя, означающее «дар эльфов», совпало с именем первой жены Этельреда. Но там, где современный психолог отвел бы душу, историк вынужден довольствоваться замечанием, что это было самое популярное аристократическое женское имя той эпохи.

Уже в первый год пребывания Эммы на троне она стала заверительницей в указах Этельреда (под новым именем) – честь, в которой было отказано ее предшественнице. В следующем году мы видим новые признаки ее политической активности. «Англосаксонская хроника» – самое подробное повествование того периода – сообщает, что в 1003 году викинги разграбили Эксетер после того, как Эмма назначила туда нормандца (или «француза»). Это завуалированная критика новой королевы и ее окружения, а человека, о котором идет речь, называют словом churl (то есть «крестьянин, простолюдин») – уничижительный термин в аристократических кругах{36}. Тем не менее критика подразумевает наличие власти, и эта власть в последующие годы будет только расти.

Тот факт, что не все приветствовали Эмму, едва ли должен вызывать удивление. Средневековые дворы были космополитическими и многоязычными, но в то же время их раздирали на части интриги и соперничество. Это определенно относилось и ко двору Этельреда. С 991 года викинги не раз нападали на английское королевство, и их набеги становились все более масштабными и жестокими. Напряжение росло, и первым признаком того, что Этельред близок к отчаянию, стала печально известная резня в День святого Брайса в 1002 году – одно из первых крупных политических событий, свидетельницей которого оказалась Эмма. Согласно «Хронике», король приказал «предать смерти всех данов, находившихся в Англии» в день французского святого Брайса (13 ноября). Приказ появился в ответ на слухи о заговоре, и это был не столько акт этнической чистки в современном понимании, сколько удар по королевским викингам-наемникам, которые в последние годы показали себя особенно ненадежными. Однако это был не самый удачный поступок монарха с точки зрения его собственного будущего{37}.

Впрочем, викинги были лишь половиной проблемы. Обстановка накалялась, и власть Этельреда начала подтачиваться изнутри. Отчасти проблему создавала сама Эмма. Когда взошла ее звезда, закатилась звезда старших сыновей Этельреда от прошлого брака. А после того как около 1003 года у Эммы родился первенец Эдуард, началось соперничество за трон. Двор разделился: разные фракции поддерживали разных кандидатов. Если Эмма хотела выжить, ей требовалось быть начеку.

Но Эмма не просто выжила – она преуспела. Несмотря на все трудности, а может быть, благодаря им, она вскоре прочно утвердилась рядом с Этельредом. Возможно, Эмма принадлежала к тем, кто рассматривал резню в День святого Брайса не как агрессию против своих бывших соотечественников, а как необходимую (хотя и крайнюю) меру, чтобы справиться с угрозой со стороны викингов. И почти наверняка она была среди тех, кто несколько лет спустя рекомендовал Этельреду расстаться со своими постоянными советниками: современные историки окрестили эти события «дворцовой революцией» 1005 и 1006 годов. Позиции Эммы укрепились еще больше после рождения около 1008 года второго сына Альфреда. Третьим ребенком в королевской семье стала дочь Годгифу (что означает «дар Божий»). Решающий момент настал зимой 1013/14 года. Перед этим, сознавая, что английский трон созрел для захвата, датский король Свен Вилобородый возглавил массовое вторжение на остров летом 1013 года. К декабрю положение Этельреда стало катастрофическим, и он с Эммой и детьми бежал в Нормандию ко двору шурина{38}. Пусть союз с нормандцами и не смог предотвратить вторжение Свена, он, по крайней мере, обеспечил безопасную гавань, где Этельред мог планировать возвращение в Англию.

Счастливый случай для этого представился довольно скоро: в праздник Сретения, 2 февраля 1014 года, Свен внезапно скончался от болезни (или же, если верить более поздней английской легенде, его поразил святой Эдмунд). Этельред сумел воспользоваться возникшей неразберихой, чтобы вернуть себе престол. Он возвратился в Англию и изгнал Кнуда – сына Свена, которого датская армия намеревалась избрать королем вместо отца. Однако передышка оказалась недолгой. Уже в следующем году Кнуд прибыл в Англию во главе большого войска. Этельред умер после болезни 23 апреля 1016 года, когда армия Кнуда еще шла по стране.

Эмма оказалась в сложной ситуации. После смерти Этельреда ее позиции в Англии были под угрозой. Основной интерес Эммы заключался в возможном наследовании власти для ее сыновей Эдуарда и Альфреда. С этой точки зрения опасность представлял не только потенциальный завоеватель Кнуд, но и дети Этельреда от прошлого брака. Поначалу старший из них, Эдмунд Железнобокий, возглавил энергичное сопротивление данам. Должно быть, Эмма испытывала тогда сложные чувства, но, так или иначе, 30 ноября 1016 года Эдмунд умер – вероятно, от ран, полученных в сражениях с Кнудом. Так был проложен путь к восшествию на престол датского завоевателя – первого из длинной череды иностранных монархов на английском троне.

Учитывая шаткость положения, для детей Эммы разумным было найти убежище при дворе своего дяди Ричарда II Нормандского. Сама королева, похоже, оставалась в Лондоне – возможно, вопреки собственному желанию. У Эдмунда были все основания внимательно следить за мачехой, которая принадлежала к соперничающей фракции при дворе и желала, чтобы трон перешел от Этельреда к ее собственным сыновьям. Еще меньше причин отпускать ее было у Кнуда. Ведь, если бы Эмма снова вышла замуж, ее супруг мог бы претендовать на трон – как муж законной королевы. И что еще хуже, она могла попытаться поддержать своих изгнанных сыновей, главных соперников Кнуда. По этой причине скандинав решил сам заключить брак с Эммой. Источники расходятся в деталях: одни говорят, что Кнуд добился расположения Эммы, другие – что ее вынудили к этому союзу, однако все сходятся в том, что в итоге она согласилась{39}. Для Кнуда это стало важной победой: он мог силой завоевать Англию, но не смог бы одной только силой править. Женитьба на супруге предыдущего короля позволяла Кнуду изобразить себя своего рода наследником Этельреда. Таким образом, этот союз сглаживал острые углы. Кроме того, заручившись поддержкой Эммы, Кнуд нейтрализовал угрозу, исходившую от ее сыновей, старший из которых, Эдуард, уже приближался к совершеннолетию и не имел особых причин быть благодарным новому отчиму.

Если Кнуд многое выигрывал от этого союза, то Эмма ровно столько же могла потерять. Ее будущее в Англии теперь зависело от хороших отношений с новой властью. Однако брак с Кнудом, особенно если бы в нем родились наследники, лишал ее собственных сыновей права на трон – а как раз этого и добивался Кнуд. Столкнувшись с таким невероятно сложным выбором – и, вероятно, с определенным принуждением, – Эмма предпочла Кнуда и собственное успешное будущее сыновьям и изгнанию. Такое решение не могло быть легким, и Эдуард с Альфредом так никогда и не простили ее. Возникшая в результате этого напряженность будет определять английскую политику следующие полвека.

Эмма не гордилась своими действиями, что видно из заказанного ею позже сочинения об этом периоде. Пропагандистский труд с соответствующим названием «Похвала королеве Эмме» (Encomium Emmae reginae) написал в начале 1040-х годов один фламандский священнослужитель. Примечательно, что автор избегает любого упоминания о браке Эммы с Этельредом, несмотря на неизбежные искажения в повествовании. Игнорировать существование Эдуарда и Альфреда было невозможно, однако обстоятельства их рождения и родословная благоразумно обойдены молчанием. Очевидно, о некоторых вещах лучше было не упоминать.

Если в последние годы жизни Этельреда Эмма являла собой определенную силу, то при Кнуде она вышла на передний план. Как раз потому, что этот союз был столь важен для узаконивания власти нового короля, Эмма обрела полномочия и могущество. Она стала заверять королевские указы чаще, чем при Этельреде (хотя и тогда Эмма не очень стеснялась). Есть также свидетельства того, что на нее возложили важные политические обязанности. Многие документы адресовались одновременно Кнуду и Эмме; кроме того, они совместно оказывали покровительство культурным начинаниям и церкви{40}. Бессмертным памятником их равноправному союзу стало изображение в начале Liber Vitae («Книги жизни»), созданной в Нью-Минстере (Новом соборе) Уинчестера. Этот документ – перечисление тех, за кого молились монахи собора. Он появился в монастыре во времена правления Кнуда, и первая иллюстрация изображает Эмму (под ее английским именем Эльфгифу) и Кнуда, совместно преподносящих крест аббатству. Эти две фигуры имеют одинаковый размер; более того, Эмма расположена в правой части композиции (то есть слева, если смотреть на иллюстрацию). По устоявшемуся соглашению самого важного человека помещали справа или в центре рисунка – таким образом, Эмме отводится более почетное место, нежели Кнуду{41}. Здесь она более чем оправдывает свое более позднее прозвание «сокровище нормандцев»{42}.

Вхождение Эммы в новую англо-датскую власть, вероятно, облегчалось ее собственным скандинавским происхождением и возможным знанием древнескандинавского языка. Этому же определенно способствовало рождение двоих детей в браке с Кнудом – Хардекнуда и Гунхильды. В то же время Кнуду приходилось тщательно соблюдать баланс, вознаграждая своих скандинавских подданных и задабривая местную английскую аристократию (по крайней мере, ее часть){43}. С одной стороны, он раздавал верным сторонникам ценные земельные владения в Англии, с другой – стремился заручиться поддержкой представителей местной элиты. И в этом отношении Эмма оказалась бесценна. Брак с нею обеспечил некую преемственность королевской власти.

Это была лишь одна из многих оливковых ветвей, протянутых Кнудом англичанам. Другой стало основание церковной обители в Эшингтоне (Ассандуне) – месте окончательной победы Кнуда над Эдмундом Железнобоким. Не менее важной оказалась встреча в Оксфорде в 1018 году, на которой Кнуд пообещал соблюдать «законы Эдгара». Отец Этельреда Эдгар Миролюбивый был символом закона и справедливости в Англии. Готовность Кнуда добиваться лояльности местной знати доказывает также тот факт, что указы, выпущенные в Оксфорде, составлял архиепископ Йоркский Вульфстан (умер около 1023 года). В последние годы жизни Этельреда Вульфстан был его главным советником, которому доверялись все основные акты законотворчества; теперь он делал то же самое для Кнуда{44}. Примечательно и само решение принять «законы Эдгара». Оно не только создавало для Кнуда преемственность с более ранними английскими законами и системой правления, но также в определенной степени отождествляло его с отцом правителя, которого он сменил. Смысл понятен: источником легитимности был Эдгар, а не его сын – а значит, не наследники последнего.

Вульфстан и Эмма также вносили свой вклад в укрепление новой власти. У Кнуда по-прежнему имелись интересы на берегах Северного моря, и он нуждался в доверенных лицах, которые могли бы править Англией во время его отлучек. Зимой 1019/20 года он отбыл в Данию, чтобы обеспечить там престолонаследие своему брату. В военных походах 1023, 1025–1026, 1027 и 1028–1029 годов он захватил Норвегию и некоторые части Швеции. Сын Кнуда и Эммы Хардекнуд должен был сыграть здесь свою роль, и его отправили регентом в Данию – возможно, вскоре после его первого появления на публике в Англии в 1023 году. Там Хардекнуд должен был представлять своего отца и учиться искусству управления государством.

Хотя при Кнуде Эмма была заметнее, чем при Этельреде, вскоре она столкнулась с теми же проблемами, что и в прошлом браке. Как и Этельред, Кнуд пришел к их союзу с багажом. У него было два старших сына – Свен и Гарольд (названные в честь деда и прадеда); оба родились от Эльфгифу Нортгемптонской. Источники, близкие к Эмме, изображают Эльфгифу наложницей, а Свена и Гарольда – бастардами; более того, «Похвала» утверждает, что во втором случае имел место обман и Гарольд не был отпрыском Кнуда. Однако здесь Эмма явно переигрывала. Эльфгифу происходила из знатной семьи из Мидлендса, а ее отец и братья были не в ладах с Этельредом. Есть все основания полагать, что союз Эльфгифу и Кнуда был реальным браком, заключенным в 1013 или 1014 году с целью заручиться поддержкой могущественного региона. (Хотя церковь осуждала разводы и повторные браки, пройдет еще два столетия, прежде чем она сможет диктовать свои условия монархам и аристократам.){45}

Эмма была права, чувствуя угрозу со стороны Свена и Гарольда, и Энкомиаст (под этим условным именем известен историк, составивший «Похвалу») утверждает, что она поставила следующее условие брака с Кнудом: их общие сыновья будут иметь приоритет в наследовании. Такая договоренность, безусловно, не исключена. Но поскольку Энкомиаст – это рупор Эммы, мы должны относиться к его заявлениям с осторожностью. Он писал свою хронику после того, как Хардекнуд наконец унаследовал английский престол в 1040 году, и в его интересах было изобразить нового правителя истинным наследником Кнуда, а Свена и Гарольда – выскочками-узурпаторами.

Несомненно, Эмма неустанно трудилась над тем, чтобы защитить интересы Хардекнуда – при необходимости за счет его единокровных братьев. Вполне возможно, именно она настояла на том, чтобы в начале 1030-х годов Свену отдали власть над Норвегией (под опекой Эльфгифу Нортгемптонской), что отдалило от двора сразу двух соперников. И когда в 1035 году Кнуд по неизвестной причине умер в Шефтебери, Эмма поспешила высказаться за передачу престола Хардекнуду, выступив против притязаний его старшего единокровного брата Гарольда. В этом Эмму поддержал могущественный эрл[7] Уэссекса Годвин, обязанный своим стремительным взлетом покровительству Кнуда. Однако главный соперник Годвина за власть и влияние эрл Леофрик Мерсийский поддержал Гарольда{46}. Вошедший в историю как Гарольд Заячья Лапа, средний сын Кнуда имел два основных преимущества: он был старше Хардекнуда и, что важнее всего, находился в Англии, когда их отец неожиданно скончался.

Ситуация осложнилась медленной реакцией Хардекнуда. К тому времени он уже больше 10 лет от имени отца правил Данией, где, как и в Англии, смерть Кнуда поставила вопрос о престолонаследии. В частности, Магнус Олафссон, недавно занявший норвежский трон, стремился перестроить империю Кнуда в Северном море (что ему ненадолго удалось в 1040-х годах){47}. При таких обстоятельствах Хардекнуд не мог позволить себе рискованную поездку в Англию – страну, о которой он мало что знал. Однако, несмотря на его отсутствие, притязания Хардекнуда на английский престол воспринимались серьезно. Первоначально было решено разделить королевство между Гарольдом, которому доставалась территория севернее Темзы (сфера влияния Леофрика), и Хардекнудом, которому предстояло править на юге (земли Годвина). Но когда стало ясно, что Хардекнуд не может вырваться из Дании, его сторонники забеспокоились. Эмма обратилась к своим сыновьям от Этельреда Эдуарду и Альфреду, которые жили в изгнании в Нормандии. Отношения между ними наверняка были ледяными, но перспектива обрести корону способна согреть даже самое холодное сердце, и вскоре и Эдуард, и Альфред отправились в Англию: первый поплыл в Саутгемптон, а второй двинулся через Фландрию в Кент.

Однако у Годвина были другие планы. Он мало что выигрывал от возвращения западносаксонской династии: если уж он не мог увидеть на троне Хардекнуда, то согласен был на любого другого сына Кнуда, но не на детей Этельреда. Будучи эрлом Уэссекса – региона, который охватывал всю Южную Англию, – Годвин имел возможность дать отпор английским принцам. Эдуард сразу же после высадки столкнулся с вооруженным отпором и был вынужден вернуться в Нормандию, а Альфреда люди Годвина захватили. Его спутников убили, а самого Альфреда, очевидно по указанию Гарольда, отправили в монастырь Или. Там принца ослепили, и вскоре он умер от ран.

Эрл идеально рассчитал время перехода на сторону противника. Возможно, до этого момента он был врагом Гарольда, однако услуга за услугу – а ведь мало какие услуги ценятся больше, чем устранение потенциального соперника. Энкомиаст стремился показать, что Эмма была непричастна к этим событиям. Он доказывал (впрочем, не слишком убедительно), что все было ловушкой, расставленной Гарольдом. Именно Гарольд отправил письмо от имени Эммы Эдуарду и Альфреду, чтобы заманить их в Англию, и именно по его приказу Годвин выступил против них. Эта история правдоподобна примерно настолько же, насколько статья в «Правде» времен холодной войны. Однако она многое говорит о том, как воспринимались эти события. Эмме отчаянно хотелось откреститься от любых подозрений в причастности к произошедшему{48}. Источники, близкие к Годвину, в частности более поздняя «Жизнь Эдуарда» и одна из версий «Англосаксонской хроники», стремились также преуменьшить роль эрла и максимально возложить вину на Гарольда. Кто бы ни был прав и виноват в этих событиях, ситуация с престолонаследием определилась. Гарольд стал королем. Годвин за свои услуги остался правящим эрлом. Проиграла только Эмма. Мало того что Хардекнуда отстранили от наследования, она потеряла одного из сыновей – Альфреда – и непоправимо испортила отношения с другим – Эдуардом. Не в силах больше отстаивать свои позиции, она бежала во Фландрию.

Фландрия, расположенная по ту сторону Ла-Манша напротив Кента, давно имела тесные социальные, политические и экономические связи с Англией{49}. Тем не менее для Эммы такое место изгнания выглядело очень странным. Очевидным вариантом было бы вернуться, как и в 1013 году, в родную Нормандию, где герцогский престол продолжали занимать ее родственники. Причина, видимо, заключалась в сыне Эдуарде. К нему доброжелательно относились при герцогском дворе, где считали королем в изгнании – альтернативой для той англо-датской линии наследования, которую предпочла Эмма. После бурных событий предыдущего года Эдуард вернулся и рассказал о вероломстве матери, так что теперь ей не стоило ждать помощи в Нормандии. Во Фландрии же Эмму встретили, напротив, тепло. Этот регион располагался как раз на морском пути между Англией Гарольда и Данией Хардекнуда. Здесь Эмма могла планировать свое возвращение.

Долго ждать ей не пришлось. В конце 1039 года Хардекнуд наконец решил сделать свой ход. Он прибыл во фламандский порт Брюгге, где присоединился к Эмме. Они надеялись отвоевать Англию у Гарольда{50}. Однако применять силу не пришлось: в середине марта 1040 года Гарольд умер. Английская знать обратилась к Хардекнуду, предложив ему корону, и он с готовностью согласился. Вместе с Хардекнудом появилась и его мать, в очередной раз став силой, стоящей за английским троном. Однако момент величайшего триумфа Эммы вскоре сменился нарастающим кризисом. Хардекнуд вошел в конфронтацию с местной англо-датской элитой, введя непомерные налоги и публично осквернив тело своего предшественника Гарольда. К тому же у него, возможно, уже проявлялись признаки неизвестной болезни, которая заберет Хардекнуда два года спустя.

В этой щекотливой ситуации Эмма вновь обратилась к Эдуарду. Он приезжал к матери в Брюгге во время изгнания, но их отношения оставались натянутыми. Тогда он мало что мог (или хотел) сделать для нее, но теперь, когда власть Хардекнуда шаталась, Эмма надеялась, что Эдуард прислушается к ее словам и вернется на родину. Идея заключалась в том, чтобы сделать Эдуарда соправителем и, когда придет срок, он мог бы сменить Хардекнуда на троне. Таким образом, один сын Эммы наследовал бы другому, а она продолжила бы дергать за ниточки за сценой. План был смел, но хорош! Вероятно, именно ради него Эмма заказала «Похвалу» – произведение, призванное сгладить острые углы. Символом желаемого согласия является поразительная начальная иллюстрация этого труда, на которой Эмма величественно восседает на троне со своими сыновьями Хардекнудом и Эдуардом, которые ждут своего часа, – естественный триумвират, если бы он когда-либо существовал! – в то время как Энкомиаст представляет ей свою работу{51}.

Однако Эмма уже не раз отказывалась от Эдуарда. Зависть, гнев и обида, порожденные годами ожесточенной борьбы за власть, прятались неглубоко. Придет ли он сейчас ей на помощь?

Прохладным весенним утром 1041 года Эдуард оглядывал гавань Фекана, когда его внезапно охватили сомнения. Сын Этельреда имел все основания для беспокойства. Пять лет назад его с младшим братом Альфредом заманили в Англию обещаниями трона, но вместо них монархом стал другой. Возвращаясь, Эдуард явно подвергал себя риску. Однако ставки были высоки, а терять ему было нечего. Его хорошо принимали при нормандском дворе во время долгого изгнания, но без земель и короны Эдуард был призрачным королем. В Нормандии он вызывал сочувствие, но не уважение.

Кроме того, нынешняя ситуация выглядела более оптимистичной. Альфреда ослепили ради выгоды – и, вероятно, по приказу – Гарольда Заячьей Лапы. После этого на трон взошел младший единокровный брат Гарольда Хардекнуд. Хотя последний и происходил из той же датской семьи, он не был в ладах с Гарольдом и выдерживал более примирительный тон по отношению к местной английской династии. Более того, Хардекнуд сам нуждался в поддержке. По прибытии в Англию очень скоро он нажил себе врагов. Возврат к наследованию его старшего единоутробного английского брата – единственного другого серьезного претендента на трон – обещал разрядить обстановку.

Ла-Манш пересекли без происшествий. Моряки увидели землю недалеко от острова Уайт – старого пристанища викингов, хорошо известного нормандским мореплавателям. Далее корабль прошел вдоль по побережью и встал на якорь у Херст-Хеда (современный Херст-Пойнт) на южном побережье Гэмпшира. Место было тщательно подобрано. Херст-Хед находится на оконечности мыса и смотрит на природную гавань Кейхейвен. Любая из сторон может быстро отступить из этого места при первых признаках вероломства{52}.

В итоге меры предосторожности оказались излишними: предложение вернуться Хардекнуд сделал искренне. Будучи чужаком на политической арене Англии, молодой датчанин столкнулся с противодействием местной знати с момента своего прибытия прошлой весной. Проблема Хардекнуда заключалась в том, что он был вдвойне иностранцем. Сын датского завоевателя (Кнуда) и нормандской королевы (Эммы), он плохо знал англичан. Мало помогала и его собственная опрометчивость. Он пришел с войском и, став королем, первым делом потребовал огромный налог, чтобы заплатить своим людям. Затем он распорядился выкопать тело своего единокровного брата и бесцеремонно бросить его в болото (или, возможно, в Темзу – источники расходятся в деталях), что было сознательным надругательством. Люди, стремящиеся завести друзей или привлечь сторонников, так себя не ведут. В мае 1041 года в Уэст-Мидлендсе начался серьезный бунт против высоких налогов. По некоторым данным, у Хардекнуда имелись также проблемы со здоровьем, что только усугубляло ситуацию{53}.

Поэтому Эдуарда встретили радушно, и вскоре обещание разделить власть было выполнено. Эдуард поклялся соблюдать законы Кнуда и его сыновей, а взамен его признали королем. Хардекнуд продолжил править, а Эдуард стал номинальным соправителем. Полностью власть должна была перейти к нему после смерти Хардекнуда. Всю жизнь Эдуард шел к этому моменту. Окупились годы изгнания – надежд, боли, страданий. Он сядет на трон своего отца.

Эдуарда Исповедника (под этим именем он вошел в историю) обычно помнят как последнего представителя почтенной английской династии, восходящей к правителю Уэссекса Эгберту, деду Альфреда Великого. Однако Эдуард был больше чем закатным «звездным часом» англосаксонской Англии – он также стал первым нормандским монархом королевства. Будучи наполовину нормандцем (по матери Эмме), Эдуард провел в Нормандии большую часть юности и всю взрослую жизнь до вступления на престол. И как показывает его правление, во многих отношениях он был больше нормандцем, чем англичанином.

Значение изгнания Эдуарда невозможно переоценить. Первые его годы прошли под защитой дяди герцога Ричарда II. Ричард тепло встретил Эмму и ее детей, когда они бежали из Англии в 1013/14 году. Когда через несколько лет Англию завоевал Кнуд, герцог принял у себя одних только детей – Эдуарда, Альфреда и их сестру Годгифу. Ричард не питал теплых чувств к Кнуду, и хорошее отношение к племянникам было не просто проявлением любезности (хотя и им, несомненно, тоже): оно помогало держать в напряжении северных соседей герцога. Пока Эдуард и Альфред были живы и здоровы, они представляли угрозу для Кнуда и его потенциальных наследников. Кроме того, если бы английские принцы когда-нибудь сумели вернуть себе трон, они оказались бы в долгу перед Ричардом и его сыновьями. Поддержка братьев со стороны герцогства отчетливо видна в указах, издававшихся сыновьями Ричарда. В них Эдуард и Альфред периодически выступали заверителями, и в этих случаях Эдуарда иногда называли «королем», а однажды даже «королем Англии». Таким образом, Эдуард считался королем в изгнании, ожидающим законного возвращения{54}.

Когда оно наконец состоялось, Эдуарду было почти 40, и он пережил трех нормандских герцогов и двух датских королей Англии. Годы ожидания стали тяжелым бременем. Эдуард считал, что его постоянно предавали. Собственный народ, который вместо него принял Кнуда и его сыновей. Правая рука Кнуда, эрл Годвин, преградивший Эдуарду путь к трону и обрекший на смерть его брата. И прежде всего мать, которая бросила своих детей от первого брака ради собственного благополучия. Справедливо по отношению к Эдуарду поступали только его дядя и двоюродные братья, нормандские герцоги. Нормандский двор был домом, нормандцы были друзьями. Поэтому, когда в конце весны 1042 года Хардекнуд умер и Эдуард стал единоличным правителем, поддержку он начал искать по ту сторону Ла-Манша.

Еще до того, как тело Хардекнуда было предано земле, Эдуарда провозгласили королем в Лондоне. На следующую Пасху Эадсиге, архиепископ Кентерберийский, официально короновал его в Олд-Минстере – англосаксонском соборе в Уинчестере. Символичны места, выбранные для этих актов. Лондон, где находилась могила Этельреда, отца Эдуарда, был центром противостояния Кнуду и его сыновьям; Уинчестер, напротив, являлся их опорой. Таким образом, Эдуард сперва с позиции силы заручился поддержкой на Темзе, а затем продемонстрировал ее потенциальным противникам в главном городе Гэмпшира. О том, что старые обиды не забылись, свидетельствуют события последовавшей осени. 16 ноября Эдуард поспешно вернулся в Уинчестер с вооруженными сторонниками. Он застал свою мать врасплох и в отместку за предательство лишил ее земель и богатства.

Став королем, Эдуард столкнулся во многом с теми же проблемами, что и Хардекнуд. Он тоже был новичком на политической сцене Англии. И хотя обширные территории, которые достались ему вместе с короной, сделали Эдуарда крупным землевладельцем, он так же должен был налаживать отношения с местной знатью – по крайней мере, на начальном этапе. Это означало, что придется иметь дело с теми же двуличными людьми, которые посадили на трон Кнуда и его наследников, и в первую очередь – с влиятельным эрлом Уэссекса Годвином{55}. С начала 1030-х годов Годвин был той силой, что стояла за английским престолом. Он дважды выступал в роли «делателя королей»: сначала отступился от Хардекнуда ради Гарольда Заячьей Лапы в 1036 году, когда стало ясно, что последний победит; затем с распростертыми объятиями встретил Хардекнуда после смерти Гарольда в 1040 году. Но без матери Эдуард обойтись мог, а без Годвина – нет. Требовалась сделка. У обоих владетелей имелись причины держаться настороже. Эдуард винил Годвина в смерти Альфреда; ему также не нравились связи эрла с Эммой, чье пренебрежение все еще причиняло ему боль. В свою очередь, Годвин большую часть последнего десятилетия пытался предотвратить восшествие Эдуарда на престол. Однако теперь новый король и эрл нуждались друг в друге. Поддержка Годвина была необходима Эдуарду для успешного начала правления, в то время как дальнейшее влияние Годвина зависело от благосклонности короля.

Как часто случалось в Средние века, соглашение было достигнуто с помощью брака: король взял в жены дочь Годвина Эдиту. Этот союз, вероятно, планировали с самого начала правления Эдуарда, но брак заключили только в начале 1045 года – возможно, для того, чтобы Эдита подросла. Это был брак по расчету, и расчету, безусловно, хорошему. Если бы Эдита родила сына, это объединило бы враждующие семьи: Годвин и Эдуард были заинтересованы в передаче трона их общему потомку. Соответственно, груз ожиданий оказался велик. Ситуация осложнялась тем, что на момент коронации (Пасха 1043 года) Эдуард был по средневековым меркам довольно стар – 38 или даже 40 лет. На памяти современников только один король прожил дольше – отец Эдуарда Этельред; но даже он не дотянул до 50. К тому же у Эдуарда не было ни предыдущей жены, ни детей. Ожидалось, что его правление окажется коротким. Вопрос был только в том, что произойдет дальше. Таким образом, с самого первого дня правления Эдуарда проблема престолонаследия вышла на первый план. Все взгляды были прикованы к нему и Эдите – супругам требовался наследник, и как можно скорее. В случае промедления рисковали оба: от Эдиты можно было отказаться в пользу более пригодной к деторождению невесты, а положение Эдуарда оставалось шатким, пока он не имел преемника.

Пока надежда на рождение наследника сохранялась, отношения между Эдуардом и Годвином были теплыми и сердечными. Эрл поддержал нового короля и был вознагражден за это. В 1043 году старшему сыну Годвина Свену, названному в честь отца Кнуда, дали титул эрла и земли вокруг Херефорда в Уэст-Мидлендсе. Вскоре после этого второй сын Годвина, Гарольд (еще одно датское имя), стал эрлом в Восточной Англии. В 1045 году Беорна, их датского двоюродного брата, сделали эрлом в Ист-Мидлендсе. Если не считать владений Леофрика на северо-западе Мидлендса, клан Годвинов теперь владел всей Южной и Средней Англией – беспрецедентная концентрация власти и влияния в руках одной семьи. Однако ее судьба была тесно связана с судьбой Эдиты, а та все еще висела на волоске. К концу 1040-х годов стало ясно, что у пары явные проблемы с зачатием ребенка. О причинах говорили разное, но важен результат. В отношениях Эдуарда и Годвина начали возникать трещины. Король никогда не любил своего тестя, и если Эдита не могла родить ему наследника, то не было особых причин поддерживать фарс и изображать приязнь.

В 1049 году проблема в отношениях стала очевидна. Это был год, когда Эдуард во второй раз изгнал Свена, старшего сына Годвина. Свен был паршивой овцой в семействе: едва став эрлом Херефордшира в 1043 году, он начал нарушать баланс сил на валлийской границе. В 1046 году он усугубил положение, похитив Эадгифу, аббатису близлежащего Леоминстерского монастыря, – очевидно, в попытке захватить земли аббатства[8]. За это Свена изгнали. В 1049 году он вернулся, чтобы загладить вину, но все испортил, убив по дороге в суд своего кузена Беорна (предположительно в ссоре). Теперь Свена повторно выгнали из страны, а земли Беорна перешли к Ральфу Мантскому (Робкому). Последний не принадлежал к клану Годвинов и даже не был англичанином. Он был племянником короля – сыном его сестры Годгифу. Последняя сопровождала Эдуарда и Альфреда в изгнании, а затем вышла замуж за французского графа Дрого из Вексена, стратегически важной области на нормандской границе. Вероятно, Ральф появился в Англии вместе с Эдуардом в 1041 году, и его продвижение стало наградой за верную службу. Тем не менее такое событие было весьма значимым, поскольку в руки франко-нормандцев впервые попали владения уровня эрла. Это была попытка спустить Годвинов с небес, и у западносаксонского эрла хватало ума, чтобы это понять. Ральф принадлежал к небольшой, но значимой группе французских и нормандских аристократов, которые начали проявлять свое влияние{56}.

Апогей настал, когда возник вопрос преемства для архиепископства в Кентербери. В конце октября 1050 года умер предыдущий священнослужитель Эадсиге. Он принадлежал к сложившейся англо-датской элите, ведущим представителем которой был Годвин. Однако Эадсиге не пользовался популярностью среди местных монахов, которые возмущались его попытками продавать церковные земли – не в последнюю очередь его покровителям Годвинам. Таким образом, Годвины были заинтересованы в том, кто станет новым архиепископом, и поспешили агитировать за Этельрика, местного монаха, который (так уж случилось) оказался их родственником. Но Эдуард не собирался упускать возможность еще более явно посягнуть на власть Годвинов, тем более что пост архиепископа Кентерберийского был высшей церковной должностью в Англии. Поэтому король настоял на назначении Роберта Жюмьежского, еще одного нормандца, который сопровождал его в плавании в 1041 году. С 1044 года Роберт был епископом Лондона, главой бедной, но стратегически важной епархии, где похоронили Этельреда, отца Эдуарда{57}. Развязка близилась.

Каким бы могущественным эрлом ни был Годвин, он не мог состязаться с законным монархом – по крайней мере в делах, касающихся церкви. В марте 1051 года многолюдный церковный собор должным образом утвердил кандидатуру Роберта. Затем священник отправился в Рим, где получил от стремившегося к реформам папы Льва IX паллий – белую ленту с вышитыми крестами, символизирующую архиепископский сан. К июню Роберт вернулся в Англию, поддержанный папой в отношении оспариваемой преемственности. Теперь Эдуарду предстояло вырваться из-под влияния Годвинов. Тут-то и пригодилась бездетность короля – графу нечем было привязать его к себе. Более поздние нормандские источники утверждают, что Эдуард пообещал передать английский престол молодому нормандскому герцогу Вильгельму (будущему Вильгельму Завоевателю).

Вильгельм был внуком Ричарда II и, соответственно, двоюродным племянником Эдуарда, так что легко понять, почему английский король мог так поступить. Теперь уже было ясно, что детей у Эдуарда не появится (по крайней мере, от Эдиты), а Вильгельм оставался одним из его ближайших живых родственников. При этом у Эдуарда имелось не только желание, но и возможность. Во время поездки Роберта в Рим новый архиепископ проезжал через Северную Францию, что дало возможность установить связи с нормандским правителем. Большинство источников, упоминающих подобные обещания Эдуарда, – нормандские, причем появились они после 1066 года, когда возникла острая необходимость «узаконить» завоевание Вильгельмом Англии. Поэтому относиться к ним нужно с большой осторожностью. Тем не менее это обещание зафиксировано не только льстивым Гийомом из Пуатье, но и более сдержанным Гийомом Жюмьежским, а также упоминается позднее у англичанина Эдмера Кентерберийского{58}.

Каким бы ни был характер контактов между Эдуардом и Вильгельмом, они не отвечали интересам Годвина. Когда архиепископ Роберт вернулся в Англию, он тоже выступил против эрла. Роберт потребовал вернуть Кентерберийскому аббатству те земли, которые, как он утверждал (возможно, небезосновательно), Годвины незаконно присвоили в предыдущие годы. Напряжение достигло пика в конце лета, когда к королю приехал граф Евстахий II Булонский – зять Эдуарда, за которого сестра короля Годгифу вышла после смерти Дрого в 1035 году. Точная цель этой поездки неясна, но предположительно она заключалась в укреплении нормандского влияния в стране. Разумеется, приезд Евстахия встревожил Годвинов. Когда тот высадился в Дувре (во владениях Годвина), между людьми графа и жителями города произошла стычка. Эдуард приказал Годвину наказать буйных горожан, но эрл отказался, и вооруженный конфликт стал неизбежен.

Король поднял войско против мятежного эрла. Его племянник Ральф к нему присоединился. То же сделали Леофрик Мерсийский и Сивард Йоркский – единственные эрлы, не принадлежавшие к Годвинам. Их силы соединились в Глостере в Уэст-Мидлендсе. Годвин и его сыновья собрали войско у Беверстона, расположенного примерно в 29 километрах (то есть в одном дневном переходе) южнее, после чего началась «странная война». Ни одна из сторон не была достаточно уверена в своих силах, чтобы сражаться, однако и отступать никто не хотел. В конце концов было решено переместиться в Лондон и рассмотреть претензии Годвина в суде. Однако по мере продвижения войск на восток поддержка Годвина потихоньку испарялась. К тому времени, когда он добрался до своих владений в Саутуарке, его силы уже не могли сравниться с силами Эдуарда{59}. Король победил – по крайней мере, на данный момент.

Идти на компромисс Эдуард не желал. Годвин попытался наладить отношения, но король ответил, что эрл сможет получить мир и прощение, когда вернет живым и здоровым Альфреда{60}. Раны 1036 года еще не затянулись. Эдуард не хотел примирения, он хотел уничтожить Годвинов. Поняв, что игра окончена, эрл бежал во Фландрию с тремя сыновьями (Гиртом, Свеном и Тостигом), в то время как двое других (Гарольд и Леофвин) направились на запад, в Ирландию. Такое разделение сил говорит о намерении вернуться. Выбор направлений имеет здесь большое значение. В Ирландии Гарольд и Леофвин обратились к Диармайту мак Маэлу-на-м-Бо из Лейнстера, самому могущественному правителю на острове, который недавно захватил стратегически важный порт Дублин. Сам Годвин заручился поддержкой одной из великих морских держав Северной Франции – Фландрии. Во время пребывания там (если не раньше) сын эрла Тостиг женился на Юдифи[9], сводной сестре фландрского графа Бодуэна V.

Эдуард воспользовался отсутствием Годвина: объявив эрла и его сыновей вне закона, он занялся раздачей их земель и титулов. Среди тех, кто оказался в выигрыше, были Одда из Дирхерста, который стал эрлом в Уэст-Кантри – регионе, ранее находившемся под властью Годвина; Ральф Мантский, получивший земли Свена в Уэст-Мидлендсе; и Эльфгар, сын эрла Леофрика, которому отдали владения Гарольда в Восточной Англии. Эдиту король отправил в женский монастырь – Уилтонский или (что более вероятно) Уэруэллский (оба этих аббатства имели тесные связи с королевской семьей){61}. Вероятно, Эдуард обдумывал расторжение брака – за это выступал архиепископ Роберт, его новая правая рука. Развод с женами, которые не смогли родить сыновей, – обычное дело для средневековых монархов (Генрих VIII не был здесь новатором). Действия Эдуарда мало чем отличались от действий его старшего французского «коллеги» Роберта Благочестивого, который в попытках заполучить наследника сменил трех жен (и в конечном итоге достиг цели). Надежды на рождение наследника явно еще не умерли, так что все обещания герцогу Вильгельму нужно было считать предварительными.

Однако жизнь перечеркнула планы короля. Весной 1052 года мятежный эрл и его сыновья вернулись. Гарольд и Леофвин напали на юго-западе, а Годвин с основными силами высадился на юго-востоке. Местные жители, которые годом ранее оказали сопротивление Евстахию, снова поднялись, чтобы поддержать своего бывшего эрла. К сентябрю Годвины были готовы двинуться на Лондон. На этот раз Леофрик и Сивард не присоединились к королю. Они мало что выигрывали от возвращения Годвина, но опасались растущего влияния нормандской партии. Теперь, в отличие от прошлого года, смириться пришлось Эдуарду. Было решено, что Годвин и его люди получат полное прощение – при условии, что эрл публично повинится и присягнет королю на верность. Всем было ясно, что таким образом Эдуард просто сохранял лицо, а реальную победу одержал Годвин. Нескольких нормандцев удалили от двора, Роберт бежал, спасая свою жизнь: в Кентербери его заменил Стиганд, епископ Уинчестера, – сторонник Годвина. Назначение Стиганда противоречило каноническому (то есть церковному) праву[10], но Годвина это мало заботило. Перед Эдуардом теперь стоял вопрос: как выйти из ситуации с наименьшими потерями? Он проиграл, и ему лишь оставалось надеяться, что удастся сохранить лицо.

Это соперничество приобрело ярко выраженную этническую окраску. Источники, близкие к Годвину, играя на враждебном отношении к переселенцам, подчеркивали «инородность» нормандцев Эдуарда, которых в народе называли «французами». Во всем этом явно присутствовала софистика. Сам Годвин принадлежал к хорошей английской семье (он происходил из Суссекса), но его жена была датчанкой, а сыновья – наполовину датчанами, да и многие из его ближайших соратников тоже были скандинавами. Однако реакция на возвращение Годвина показывает, что ксенофобская риторика не стала от этого менее эффективной. Англо-датская элита, возможно, возникла недавно, но закрепилась она надежнее, чем нормандские пришельцы. Здесь действия Эдуарда расходятся с методами Кнуда. Датчанин пришел в Англию с армией, способной навязывать его волю; он без особых проблем мог передавать власть и полномочия датским владетелям. Исповедник появился без армии и прилагал немалые усилия, чтобы продвинуть своих нормандских соратников. Местные аристократы с опаской наблюдали, как нормандцев при дворе становится все больше. Леофрик и Сивард не относились к поклонникам Годвинов, но они также мало что выигрывали от выдвижения таких людей, как Роберт и Ральф.

Легко изображать последние годы жизни Эдуарда как застой, а затем и упадок. В каком-то смысле это справедливо. После поражения в 1052 году король не особо раскачивал лодку. Он снова сделал Эдиту своей женой (и королевой), возвратил владения Годвину и его сыновьям, оставил Стиганда на архиепископском месте в Кентербери. Однако было бы неверно списывать стареющего Эдуарда со счетов. Он продолжал сохранять при дворе баланс сил, используя при необходимости мерсийских и нортумбрийских эрлов в качестве противовеса Годвинам{62}. И пусть он перестал проявлять показную благосклонность к своим соратникам-нормандцам, Ральф и другие оставались на своих местах, продолжая добавлять континентальный колорит в жизнь английских аристократов. Возможно, именно в эти годы в Оксфорде, во владениях Ральфа, появилась характерная каменная башня – своего рода протозамок{63}. Также франкоязычное влияние усиливалось внутри церкви. Нормандские назначенцы стали теперь редкостью, зато наблюдался приток епископов из франкоязычных областей, расположенных между Маасом и Рейном, – из Лотарингии{64}. Более мелкие французские и нормандские магнаты также продолжали играть определенную роль на местном уровне – как в пределах сферы влияния Ральфа, так и вне ее{65}. Но главное – Эдуард продолжал искать решение проблемы престолонаследия. О повторном браке теперь не могло быть и речи; неактуальным стало и приглашение Вильгельма. Годвин и его сыновья явно стремились к трону, но Эдуард делал все возможное, чтобы помешать им. Пусть Годвины оставались «делателями королей», но они не должны были стать королями – по крайней мере, пока Эдуард мог воспрепятствовать этому.

В этой ситуации он решил вспомнить о последней оставшейся ветви своей семьи – о племяннике Эдуарде Изгнаннике, который был сыном Эдмунда Железнобокого – умершего в 1016 году старшего единокровного брата Исповедника. Не имея нормандских связей своего дяди, младший Эдуард после вторжения Кнуда отправился в изгнание – ему тогда не было и года. В конце концов он добрался до недавно христианизированного венгерского королевства. По дороге побывал в Киевской Руси и либо там, либо при венгерском дворе женился на женщине по имени Агата. Ее происхождение до сих пор остается загадкой, однако она, очевидно, обладала высоким статусом и была связана с немецким или венгерским королевским домом (возможно, с обоими, а также, может быть, с великим князем Киевским). Эдуард Изгнанник выглядел удачной кандидатурой для решения проблем английского короля. Он был как минимум на 10 лет моложе Исповедника, так что у него имелись все шансы заполучить наследника естественным путем. Более того, у Эдуарда была знатная жена, которая родила ему сына – Эдгара Этелинга (слово «этелинг» на древнеанглийском означало потомка короля, имеющего право на трон).

Чтобы вернуть изгнанного Эдуарда, потребовалось немало времени. В 1054 году король отправил на его поиски епископа Элдреда, но только в 1057 году Изгнанник с сыном прибыли в Англию. Однако если Исповедник думал, что наконец решил проблему престолонаследия, то он глубоко ошибался. Едва ступив на английскую землю, Эдуард скончался – еще до встречи с королем[11]. Традиционно считается, что именно в тот момент Исповедник смирился с неизбежным: его наследником станет Гарольд, сын и преемник Годвина как эрла Уэссекса и главы династии. Но главным подтверждением этому служит появившийся позднее труд «Жизнь Эдуарда», созданный по заказу Эдиты, сестры Гарольда. Его автор оценивает ситуацию задним числом, уже располагая знаниями о более позднем правлении Гарольда. Кроме того, на самом деле там не говорится, что Эдуард назначил Гарольда своим наследником; там написано лишь, что он доверил ему свое королевство на смертном одре (а это может подразумевать регентство){66}.

Более показательно другое свидетельство. Это запись об Эдуарде, Эдите и Эдгаре Этелинге в Liber Vitae в Нью-Минстере (Новом соборе) в Уинчестере. Текст должен относиться ко времени между прибытием Эдгара в Англию (1057 год) и смертью самого короля (5 января 1066 года), поскольку все записи относятся к живым людям; вероятно, его следует датировать последними тремя годами пребывания Исповедника на престоле. Важно, что имя Эдгара стоит здесь рядом с именами короля и королевы – именно там, где в ином случае мы могли бы ожидать упоминания их сына. Более того, в тексте указан латинский титул Эдгара clito, или «принц», который давался королевским потомкам, достойным трона. В глазах некоторых людей Эдгар явно унаследовал роль своего отца как вероятного преемника на престоле{67}.

Смерть Изгнанника помешала планам Эдуарда, но он по-прежнему был полон решимости преградить Годвинам путь к трону. Именно эти устремления, а вовсе не обещания, данные герцогу Вильгельму, предопределили трагические события 1066 года. Когда в начале января Эдуард умер, Гарольд воспользовался молодостью Эдгара. Убедив крупнейших феодалов королевства (многие из которых были его братьями), что стране нужна твердая рука зрелого человека, Гарольд захватил власть. Ему помогло то, что в момент смерти Эдуарда он оказался в Лондоне. Вопреки всем традициям, его избрали и короновали уже на следующий день (тогда как Исповедник после смерти Хардекнуда ждал коронации больше девяти месяцев). Все было сделано так быстро в расчете подавить инакомыслие.

Попытка сделать преемником Эдуарда Изгнанника или его сына Эдгара призвана была сохранить материальное наследие короля, но в последние годы жизни он позаботился и о том, чтобы обеспечить свое духовное благополучие. Бездетные монархи часто брались за крупные религиозные проекты. Не имея кровных наследников, они обращали свой взор в мир иной, стремясь сделать то, что послужит Церкви здесь и сейчас, а их душе – после смерти. В первые годы столетия бездетный германский император Генрих II основал новое епископство в Бамберге; теперь Эдуард делал нечто подобное в Вестминстере{68}. Монастырь к западу от Лондона (отсюда и его название, буквально означающее «западная церковь») уже существовал, но Эдуард с размахом его перестроил. Неизвестно, когда началось строительство, однако к 1050-м годам оно было в самом разгаре.

Церковь создавалась в новом стиле – романском. Для него характерны мощные стены и большие округлые арки. Он демонстрирует элегантную простоту по сравнению с более поздним готическим стилем, который мы часто ассоциируем со Средневековьем. Романская архитектура уже набирала популярность на континенте, но на Британских островах такая церковь стала первой. Ее новизна не осталась незамеченной современниками, и хронист Уильям Мальмсберийский с одобрением отметил, что она создана «в новой манере строительства»{69}. Эдуарда явно вдохновляла архитектура Нормандии, и возведенное здание обнаруживало сильное сходство с монастырем в Жюмьеже, также построенным в эти годы. Неслучайно, что на момент планирования строительства церкви епископом в Лондоне был Роберт – некогда монах из Жюмьежа{70}.

Вестминстер стал главным достижением Эдуарда. Собор, освященный 28 декабря 1065 года, незадолго до кончины короля, был самым грандиозным на Британских островах и одним из грандиознейших в западном христианском мире. Однако Эдуард уже стоял на пороге смерти. Он заболел перед Рождеством 1065 года и не смог даже присутствовать на освящении. Тем не менее его наследие теперь было увековечено – по крайней мере, так должно было казаться, – и король мог умереть спокойно. 6 января 1066 года, на следующий день после кончины, Эдуарда с должной пышностью похоронили в новой церкви.

Вестминстерская церковь – последнее пристанище Эдуарда – символизирует его правление. Пусть ее строили из английских материалов и руками англичан, по духу и стилю она напоминала Нормандию. На самом деле поразительно, насколько нормандской стала Англия. Почти все признаки, которые мы традиционно связываем с более поздним завоеванием 1066 года, – франкоязычные аристократы, церковные реформаторы, каменные крепости, романский стиль в архитектуре – можно было заметить еще при Исповеднике. Это не должно вызывать удивления: в конце концов, он был нормандцем и по рождению, и по выбору. Ни одна стрела еще не была пущена, но «нормандизация» Англии уже началась.

Когда тело Вильгельма Завоевателя перевозили в Кан, вокруг теснились толпы людей. Последним пристанищем короля должна была стать церковь аббатства Святого Стефана, основанного Вильгельмом в 1059 году. Но когда процессия прибыла в город, вспыхнул пожар, вызвавший панику среди зрителей и сорвавший шествие. Это оказалось не единственной проблемой, сопутствовавшей похоронам. Месса в аббатстве прошла без происшествий, затем епископ Гилберт из Эврё произнес блестящую проповедь. Но когда настало время погребения, явился какой-то местный житель и заявил, что земля, на которой стоит церковь, принадлежит его семье и четверть века назад при основании аббатства эту землю незаконно отняли. В результате скорого разбирательства претензии были признаны справедливыми, и священнослужители расплатились с претендентом. Однако проблемы продолжались. Останки Вильгельма стали опускать наконец в каменный саркофаг, когда обнаружилось, что тот слишком мал. Распухшее тело нормандского герцога лопнуло, и все вокруг наполнилось ужасным смрадом{71}.

Таков был бесславный – и заслуженный, по крайней мере по мнению некоторых, – конец Вильгельма Завоевателя, короля, внушавшего окружающим ужас. Он выделялся своей кровожадностью даже в тот жестокий век. И даже сочувствующие ему авторы были обеспокоены дурными знаками, сопровождавшими его похороны. Богобоязненным людям полагалось мирно умереть и торжественно лечь в могилу. Смерть Вильгельма оказалась мучительной и затяжной, а похороны превратились в комедию ошибок. Говорят, что земля раскрывается, чтобы принять останки святых. Неприятие ею Вильгельма не оставляло сомнений в том, что он был грешником. Даже в смерти этот правитель оказался фигурой противоречивой. Чувства, которые он вызывал, отражают масштаб как его достижений, так и жертв, которых они потребовали.

Суровый нрав Вильгельма объясняется трудным детством. В 1035 году, после 90 лет мира и процветания, Нормандия погрузилась в хаос, когда во время паломничества внезапно умер отец Вильгельма, герцог Роберт I, второй сын Ричарда II. Результатом стал кризис, напоминающий ситуацию 940-х годов. Местные лорды стали стремиться к независимости, завистливые соседи также воспользовались неопределенностью, отхватив часть нормандских земель.

Ситуация осложнялась тем, что Вильгельм родился в неофициальном союзе. Уже при жизни его называли «бастардом», а возникшие легенды представляли Вильгельма плодом любви герцога Роберта к дочери простого кожевника. Но мы не будем верить легендам. Старофранцузское слово bâtard означало не ребенка, рожденного вне брака (бастарда в современном смысле), а ребенка от мезальянса – неравного союза, обычно между дворянином и женщиной более низкого происхождения. В случае Вильгельма это значило, что его мать Герлева была дочерью торговца или мелкого аристократа (есть также основания полагать, что ее отец был бальзамировщиком){72}. При обычных обстоятельствах бастард оказывался не первым в очереди на наследство, однако такие дети могли стать наследниками – и становились{73}. Так произошло с Ричардом I в 942 году, и Вильгельм был настроен повторить этот путь. Более серьезную проблему, как и в случае Ричарда, представлял возраст мальчика: на момент смерти Роберта Вильгельму было не больше восьми лет, а возможно, всего шесть. В последние годы в государстве уже наблюдались признаки нестабильности, и восхождение на трон ребенка усугубило ситуацию.

Мы не должны недооценивать последствия того, что он стал правителем в столь нежном возрасте. Вильгельм рос в мире, где жестокость и предательство были обычным делом. Друзья оказывались временными, и даже на членов семьи рассчитывать не приходилось. В первые годы от имени герцога правили другие. Около 1040 года двое из его опекунов были убиты во время первой вспышки борьбы за власть. Следующие два года жизни герцогства были очень беспокойными, и только в 1042 году появились признаки того, что Вильгельм все тверже держит в руках бразды правления. При поддержке герцога в Нормандии появился «Мир Божий» – движение, призванное ограничить насилие аристократов: люди клялись воздерживаться от насильственных действий в определенные дни, установленные церковью. «Мир Божий» был популярен в Северной Франции и Нижних землях, и его введение явно стало ответом на недавние потрясения в стране. Первый военный успех Вильгельма, о котором нам известно, датируется 1043 годом, когда он отвоевал Фалез у Турстана Гоза, виконта Авранша. Фалез был значимой герцогской резиденцией (именно здесь родился сам Вильгельм), и его возвращение стало символом вновь обретенной власти и авторитета{74}.

Однако передышка оказалась недолгой. Всего через несколько лет взбунтовался двоюродный брат Вильгельма Ги де Брионн. У Ги имелись свои планы на герцогский трон, и мятеж стал ответом на растущее влияние Вильгельма. Несмотря на некоторые первоначальные успехи, Ги и его соратники в 1047 году потерпели сокрушительное поражение в битве при Валь-эс-Дюне близ Кана. Более поздние нормандские источники много говорят о доблести Вильгельма при подавлении мятежа, однако самые ранние документы сообщают, что основная заслуга принадлежала французскому королю Генриху I. Нормандский герцог, будучи вассалом Генриха, официально попросил у него помощи. Поскольку Генрих мало что выигрывал от беспорядков у своих северных границ, он с радостью помог Вильгельму. В последующие годы союз между герцогом и королем только окреп.

Именно в этот момент в источниках начинают появляться многие из ближайших друзей и соратников Вильгельма. Например, с середины 1040-х годов герцогские хартии стали заверять Вильгельм Фиц-Осберн, Роджер де Монтгомери и Рожер де Бомон. Это дает представление о политических союзах, которые Вильгельм начнет заключать в зрелые годы. А в 1049 году он назначил своего единоутробного брата Одо епископом Байё. Одо был сыном матери Вильгельма Герлевы от ее второго супруга, Эрлуэна де Контевиля (еще один признак того, что Герлева вряд ли была дочерью скромного кожевника из более поздней легенды). Возраст Одо в лучшем случае подходил к 20 годам, так что едва ли он был готов к духовным и пастырским обязанностям на этом посту. Однако такой шаг укрепил позиции Вильгельма во втором городе герцогства, в регионе, где герцогская власть часто бывала слабой, – и значение имело только это.

Вильгельм – отнюдь не первый нормандский герцог, использовавший церковь таким образом. В 989 году Ричард I сделал своего младшего сына Роберта архиепископом Руана, а когда в 1037 году Роберт умер, регенты Вильгельма назначили на этот пост его дядю Можера (сына Ричарда II). Теперь Вильгельм распространил свое влияние на Байё в западной половине герцогства. Это было политически мотивированным назначением, и позже реформаторы его порицали. Однако в то время никто против не выступил, а если и были недовольные, их проигнорировали. Сам Одо продолжал играть в нормандском епископате явно светскую роль. Он по-прежнему вел аристократический образ жизни и участвовал в завоевании Англии, в том числе в битве при Гастингсе.

Когда внутренние дела на время уладились, у Вильгельма появилась возможность обратить внимание на отношения с соседями. В 1049 году он принял участие в кампании Генриха I против графа Жоффруа Анжуйского. Два года спустя Жоффруа ответил, захватив замки Донфрон и Алансон, которые находились на границе герцогства и принадлежали Дому Беллем (решившему связать свою судьбу с Жоффруа). Вильгельм ответил на эту угрозу, осадив оба замка. Ходили слухи, что защитники второго замка издевались над герцогом, хлопая шкурами животных по крепостной стене и крича: «Шкурник» – намек на его скромное происхождение. Так зарождалась легенда, будто Герлева родилась от кожевника. Однако смысл шутки был иным: как бальзамировщик, отец Герлевы имел дело с человеческой кожей{75}. Вильгельм не пропустил это мимо ушей и после взятия крепости жестоко отомстил: 32 защитникам замка публично отрубили руки и ноги. Узнав об этом, защитники Донфрона поспешили сдаться. Примерно в это время (около 1050 года) Вильгельм женился на Матильде, дочери графа Фландрии Бодуэна V. Это означало, что теперь герцог был связан с графами Фландрии – главными сторонниками Годвинов, врагов английского короля.

Отношения с Англией имели особое значение. К началу 1050-х годов стало ясно, что Эдита не родит Эдуарду Исповеднику наследника, и король начал отдалять от себя семью Эдиты при поддержке ряда нормандцев и французов, которые, вероятно, появились в его окружении в 1041 году, – в первую очередь Роберта Жюмьежского и Ральфа Мантского. Герцог Вильгельм должен был знать о таком развитии событий. Роберт почти наверняка проезжал через герцогство по пути к папскому двору и обратно в 1051 году и, возможно, воспользовался случаем, чтобы обсудить вопрос о наследовании Вильгельмом английской короны. Именно с этим мы должны связывать визит Вильгельма в Англию в 1051 году, о котором сообщается в рукописи D «Англосаксонской хроники». Некоторые подозревают, что это путешествие измыслили позднее, однако текст D был написан в те годы, и, вероятно, отрывок являлся частью утраченной, более масштабной хроники Уэст-Мидлендса{76}.

Какие бы возможности ни открывались в начале 1050-х годов по ту сторону Ла-Манша, вскоре внимание Вильгельма привлекли более насущные дела. К августу 1052 года король Франции Генрих заключил союз с тем самым Жоффруа Анжуйским, против которого сражался вместе с Вильгельмом тремя годами ранее. Это тревожило, поскольку нормандский герцог и анжуйский граф были давними врагами. Воспользовавшись ситуацией, восстал нормандский виконт Вильгельм Аркский – дядя герцога, брат архиепископа Можера Руанского. Прежде он был верным союзником Завоевателя, и его мятеж, вероятно, вызвало продвижение новых фаворитов при дворе (например, Роджера де Монтгомери). В чем бы ни была причина недовольства виконта, Жоффруа немедленно встал на его сторону. Мотивы короля Генриха угадать сложнее, но, вероятно, они были связаны с растущим могуществом и амбициями Вильгельма по отношению к Англии. Как покажут события, король Франции мало что выигрывает, если один из его герцогов закрепляет за собой английский трон.

В ответ герцог Вильгельм начал осаду недавно построенного замка своего дяди в Арке. Там он успешно отбил наступление войск, пришедших виконту на помощь. В следующем году Генрих и Жоффруа вернулись, напав на Нормандию с двух сторон. Однако нормандские аристократы вновь заставили захватчиков отступить, обратив их армию в бегство в битве при Мортемере{77}.

Это был важный успех герцога Вильгельма. В сражении при Валь-эс-Дюне он победил нормандских бунтовщиков только при поддержке короля Генриха. Теперь, семь лет спустя, ему удалось отразить нападение объединенных сил короля Франции и графа Анжуйского. Вильгельм укрепил свое положение и получил возможность подчинить себе соседей. Одной из первых целей стал Ги де Понтье, владения которого лежали к востоку от земель Вильгельма. Ги попал в руки герцога во время сражения при Мортемере, и теперь нормандское влияние в графстве Понтье было гарантировано. Герцог также перераспределил земли Вильгельма Аркского среди своих сторонников и снял с поста архиепископа Можера, сослав его на Гернси.

Спустя три года, в 1057-м, Жоффруа и Генрих возродили свой союз. Объединив силы, они двинулись через Иемуа в Бессен в Западной Нормандии. Возможно, им помогал Ив, епископ города Се. Пройдя вдоль реки Див к побережью, они повернули на восток в сторону Лизьё и Пэй-д'Оже. Это вторжение выглядело попыткой сохранить лицо: в 1054 году Генриха и Жоффруа унизили, и теперь они хотели отомстить. Однако герцог Вильгельм проявил хитрость и не клюнул на приманку. Он внимательно следил за противником, ожидая момента для нападения. Подходящая возможность представилась, когда Генрих и Жоффруа пересекали Див у Варавиля. Подъем воды на болотистых землях Варавиля застал короля и графа врасплох и отвлек их во время переправы. Воспользовавшись этим, Вильгельм атаковал застрявший арьергард. Находившиеся на другой стороне реки Жоффруа и Генрих могли только беспомощно наблюдать, как уничтожают значительную часть их войска{78}.

Победа при Варавиле оказалась решающей. Пусть силы вторжения были меньше, чем в 1054 году, что признавали нормандские источники, герцог во второй раз подряд разбил объединенное войско своих самых могущественных соседей. Смысл произошедшего был ясен: Нормандию нельзя трогать, на Вильгельма нельзя нападать. Это вторжение в герцогство оказалось последним в жизни Вильгельма. В ближайшие годы ему оставалось просто охранять свою юго-западную границу, почти не сталкиваясь с попытками захвата его земель. Он устроил брак Мабель де Беллем (наследницы Дома Беллемов, земли которого располагались на границе Нормандии и Мэна) со своим близким союзником Роджером де Монтгомери и заручился поддержкой Ива из Се, дяди Мабель. С 1053 года Вильгельм занимался внутренними делами. Но теперь он мог отправиться за мечтой.

В ретроспективе годы между 1057-м и 1066-м кажутся затишьем перед бурей. Однако это впечатление обманчиво. Возможно, мы плохо осведомлены о действиях герцога, но все признаки лихорадочной подготовки были налицо. Главной задачей Вильгельма стало закрепить свои позиции на юге и западе. В 1063 году он обеспечил своему сыну наследование в Мэне, а в следующем (или, возможно, в 1065-м) году возглавил поход на Бретань. Трудно не считать все это прелюдией к драматическим событиям 1066 года. Эдуард Исповедник был уже стар – старше любого правившего английского короля со времен Эгберта, жившего в начале IX века. Освобождение трона оставалось лишь вопросом времени.

Вильгельму было под сорок, он только что одержал победу над королем Франции и графом Анжу и находился на пике могущества. Завоевав Мэн и запугав Бретань, он подготовил почву для своего длительного отсутствия в герцогстве. Показательно, что в это время он решил назначить наследником старшего сына Роберта. Нормандские герцоги обычно назначали преемников еще при жизни. Как правило, это происходило в поздние годы, зачастую во время болезни, и исключением было лишь планирование какого-то особенно рискованного предприятия. Отец самого Вильгельма – как выяснилось, к счастью, – назначил его своим наследником перед тем, как отправиться в паломничество в Святую землю в 1035 году, откуда он так и не вернулся. То же самое Вильгельм сделал для Роберта в 1062 или 1063 году – хотя надо отметить, что герцог поступил так в момент тяжелой болезни, – и это важно{79}. Впереди ожидали риски, и Вильгельм подстраховывался.

Возможно, заинтересованность Вильгельма в английской короне объяснялась еще одним событием: появлением при его дворе Гарольда Годвинсона (вероятно, в 1064 году). Точные причины этого визита остаются загадкой. Более поздние нормандские источники утверждают (весьма неправдоподобно), что Эдуард отправил Гарольда, чтобы подтвердить свое предыдущее обещание отдать престол герцогу. Более вероятное объяснение этих событий дает Эдмер Кентерберийский. Согласно ему, английский эрл хотел добиться освобождения младшего брата и племянника, отправленных ко двору герцога в качестве заложников в начале 1050-х годов{80}.

Возможно, Гарольд также надеялся заключить собственный договор с Вильгельмом. В 1064 году было еще далеко не очевидно, что вопрос престолонаследия сведется к соперничеству между Гарольдом и Вильгельмом{81}. Конечно, английский эрл знал об устремлениях нормандского герцога. Однако более ощутимую угрозу для него представлял брат – Тостиг, эрл Нортумбрии. Хотя Тостиг был моложе (и беднее) Гарольда, он пользовался благосклонностью королевы и был женат на Юдифи Фландрской, единокровный брат которой Бодуэн был регентом при малолетнем короле Франции Филиппе I. Английский претендент на трон вполне мог предположить, что Вильгельм предпочтет поддержать Тостига, а не претендовать на трон самому: надо думать, что такой ход с радостью поддержала бы и Матильда – жена Вильгельма и дочь Бодуэна.

Впрочем, какими бы ни были планы Гарольда, они пошли прахом. Его корабль сбился с курса, а после высадки на сушу эрл попал в плен к Ги де Понтье, который освободил его только по приказу Вильгельма. Это изменило баланс сил между Гарольдом и герцогом. Вместо того чтобы появиться как равный, английский эрл с самого начала оказался в долгу перед нормандцем. Гарольда тут же взяли в поход в Бретань (вероятно, для демонстрации силы), а затем герцог наконец потребовал от него знаменитую клятву. Более поздние нормандские источники утверждают, что Гарольд пообещал поддержать притязания Вильгельма на английский престол, как того всегда хотел Эдуард. Вероятно, они перебирают в формулировках. Однако ясно, что какое-то обязательство существовало, поскольку оно упоминается в более позднем тексте Эдмера, который в остальном весьма сочувствует бедственному положению англичан. То же самое относится и к гобелену из Байё (сделанному английскими мастерами, хотя и для нормандского владетеля), который изображает принесение клятвы (лат. sacramentum) Гарольдом. Вполне возможно, это была клятва верности в связи с церемонией оммажа, и такое предположение подтверждается тем, что в предыдущей сцене гобелена (как и в рассказе хрониста Гийома из Пуатье) Гарольд получает от Вильгельма оружие – как вассал после присяги. Если это так, то описанный акт был достаточно двусмысленным и оставлял обеим сторонам место для интерпретации – несомненно, намеренно. С точки зрения Вильгельма, Гарольд стал его человеком: он должен был проявлять абсолютную преданность и поддерживать его притязания на английский престол. С точки зрения Гарольда, он признал доминирующее положение Вильгельма, не дав при этом никаких конкретных обещаний на будущее{82}.

1065 год сложился для Гарольда лучше. После многих лет брожений знать Йоркшира в октябре подняла восстание против его брата Тостига, объявив того низложенным. Вероятно, Гарольд испытывал при этом смешанные чувства, но сумел воспользоваться событиями, создав союз с Эдвином и Моркаром, сыновьями эрла Мерсии Эльфгара. Более того, Эдуард Исповедник был болен, и Гарольд явно стоял за троном, замещая короля в вопросах, связанных с этим восстанием на севере. Медленно, но верно с пути Гарольда исчезали все препятствия. Освящение Вестминстерской церкви – детища Эдуарда – перенесли на 28 декабря, но состояние здоровья короля все равно не позволило ему присутствовать на церемонии. Он скончался 5 января.

Шансы Гарольда были очень высоки. Главного потенциального внутреннего соперника изгнали из королевства, а сам он только что успешно замещал человека, которого надеялся сменить на троне. Гарольд был королем во всем, кроме имени. И самое главное, он был в Лондоне, когда умер Эдуард. Этим преимуществом Гарольд и воспользовался, обеспечив смену власти на своих условиях и организовав избрание и коронацию уже на следующий день – возможно, во время той же службы, что была посвящена похоронам Эдуарда{83}.

Неподобающая спешка объяснялась проблемами, которые стояли перед Гарольдом. Пусть Тостиг и был изгнан во Фландрию, но он стремился вернуть власть (как и его отец в 1052 году). Кроме того, на корону притязали герцог Вильгельм и норвежский король Харальд Суровый. Существовала и опасность поближе – Эдгар Этелинг. Возможно, Эдгару и не хватало богатства и связей Гарольда, зато он обладал наиболее вескими династическими основаниями для восшествия на престол.

Гарольд явно торопился в расчете на то, что его воцарение будет восприниматься как свершившийся факт, который уже нельзя изменить. Он не мог позволить себе провести следующие полгода в раздорах, поэтому ковал железо, пока горячо. А будучи главным государственным деятелем королевства, Гарольд имел для этого все возможности. После падения Тостига он поддержал притязания Моркара на Нортумбрию. Моркар был младшим сыном Эльфгара, который долгое время возглавлял антигодвиновскую партию при дворе. Таким образом, Гарольд использовал изгнание собственного брата, чтобы заручиться поддержкой своих традиционных соперников. Возможно, ради этого же Гарольд женился на Эдите Мерсийской, дочери Эльфгара, которая ранее была замужем за валлийским королем Гриффидом ап Лливелином. Когда в начале 1066 года Гарольд заявил о своих притязаниях на престол, не осталось никого, кто мог бы ему противостоять.

На пороге смерти Эдуард Исповедник, возможно, смирился с неизбежным. Большинство английских источников сходятся во мнении, что король назначил Гарольда своим наследником (или по крайней мере возложил на него управление государством). Если бы Эдуард протянул еще несколько лет, он вполне смог бы сделать наследником Эдгара. Однако из-за угрозы иностранного вторжения и из-за юного возраста Эдгара король предпочел передать власть в более опытные руки.

Пусть переход короны к Гарольду не стал неожиданностью, но это был захват власти – и притом наглый, – что поднимало вопрос о его легитимности. Для Вильгельма эти события послужили необходимым оправданием. Какими бы ни были прежние обещания Эдуарда, теперь Вильгельм мог изображать из себя законного наследника покойного короля, которого отодвинул от трона честолюбивый эрл Уэссекса. Однако вести военные действия зимой было нельзя, так что герцог запустил дипломатические механизмы. Возможно, первым шагом стало обращение к римскому папе. Вильгельм прекрасно понимал, что вторжение будет воспринято неоднозначно, поэтому стремился везде, где возможно, посеять сомнения в законности правления Гарольда и подчеркнуть свои права на наследование престола. Заручившись папской поддержкой – которую, согласно более поздним источникам, символизировало знамя{84}, – Вильгельм мог придать планируемому вторжению вид священной войны. Оно превращалось в войну с узурпатором и клятвопреступником, врагом Бога и людей.

В помощь Вильгельму было и то, что в последние годы он поддерживал папские инициативы в Нормандии. С начала 1050-х годов папы все более резко призывали к реформированию церкви, и теперь герцог позиционировал себя как потенциальный союзник папы в Англии. Воду на мельницу Вильгельма лило и незаконное положение Стиганда на вершине английской церковной иерархии. Это назначение резко осудили несколько сменивших друг друга пап, и теперь Вильгельм выставлял себя христианским Гераклом, готовым очистить авгиевы конюшни Англии.

С наступлением весны в герцогстве начались активные приготовления к походу. 18 июня Вильгельм освятил новую церковь монастыря Святой Троицы в Кане, заложенную его женой Матильдой («сестринскую» для церкви Святого Стефана). Герцог и герцогиня осознавали опасности предстоящей экспедиции и лишний раз пытались заслужить благосклонность Господа. Божественная помощь для победы Вильгельма была важна не меньше (а то и больше) военной силы. По сути, для этого Матильда и Вильгельм посвятили Богу свою дочь Сесилию. Будучи старшей из дочерей[12], Сесилия годилась для выгодного династического брака, но Вильгельм и Матильда решились отказаться от этого ради монастыря Святой Троицы{85}. Для благочестивой пары этот вопрос был не пустяковым.

Весной и летом Вильгельм занимался передачей управления Нормандией в руки Матильды, заручившись поддержкой своих друзей и союзников Рожера де Бомона и Роджера де Монтгомери. Он также совершил поездку по герцогству и по соседям, организуя защиту границ. Особенно важно было добиться поддержки Ги де Понтье и Евстахия Булонского. Ни один из них не имел привычки помогать герцогу. Ги подчинился Вильгельму совсем недавно, в 1052 году, а Евстахий был давним врагом графов Фландрии (которые теперь стали родственниками Вильгельма через жену Матильду) и недавно поддержал притязания своего пасынка Готье на графство Мэн – против старшего сына Завоевателя. Однако противостояние с герцогом не принесло пользы ни Ги, ни Евстахию, а ожидавшие в Англии перспективы были слишком хороши, чтобы пренебречь ими. Поддержка Вильгельма оказывалась беспроигрышным делом: если предприятие потерпит неудачу, это ослабит могущественного соседа; если удастся, Ги и Евстахий получат долю добычи.

Поездка Вильгельма по Нормандии и соседним владениям преследовала и еще одну цель – вербовку. Герцогу требовалась куда большая армия, нежели обычно, и многих его баронов приходилось уговаривать. Значительная часть войска прибыла из-за границы: людей соблазнили деньгами и обещаниями щедрой награды. К лету Вильгельм заручился поддержкой знати от Фландрии до Бретани. Однако герцогу требовались не только люди – нужно было переправиться через Ла-Манш. Важным свидетельством здесь выступает загадочный текст, известный как «Список кораблей». Он заставляет предположить, что в распоряжении нормандца имелось свыше 700 кораблей (разного размера и качества) – могучий флот по меркам того времени{86}. Есть все основания полагать, что этот список, добавленный в одну рукопись XII века, – точная копия более раннего документа, составленного при формировании войска.

Первоначально силы герцога собрались в конце весны в Диве, к северу от Кана. Оценивать численность средневековых войск было рискованным делом даже в лучшие времена, и здесь мы в значительной степени полагаемся на нормандских хронистов более поздних лет. Историки называют разные цифры – от 7000 до 14 000 человек, но чаще склоняются к нижней границе этого диапазона{87}. Не вызывает сомнений, что эти силы были необычно велики – и вполне достойны короля. Что привлекло столько людей под знамена Вильгельма? Отчасти его послужной список. За последние годы герцог дважды разбил короля Франции и графа Анжуйского, захватил Мэн и разорил Бретань. Этот человек мог добиться чего угодно – по крайней мере так казалось. На руку Вильгельму играли и нормандские завоевания в других местах. В 1030-х и 1040-х годах его соотечественники захватили обширные территории в Южной Италии. Вильгельм хорошо знал об этом: Уильям Мальмсберийский сообщает, что герцога подстегивало желание повторить подвиги Роберта Гвискара{88}. Эти завоевания показывали потенциальным желающим присоединиться к армии, что предприятие Вильгельма, может быть, и рискованно, но далеко не безрассудно. А если ставки высоки, то и риск оправдан. Англия была одним из самых богатых королевств Западной Европы: благодаря все более централизованному управлению, оно могло собирать огромные объемы налогов.

Одно дело – снарядить армию, и совсем другое – благополучно переправиться через Ла-Манш. Летняя погода обычно этому благоприятствует, но Вильгельму не повезло. Похоже, сначала он попытался пересечь пролив, выйдя из Дива (вероятно, сразу после освящения монастыря Святой Троицы). Однако неблагоприятные ветры погнали флот на восток, вынудив герцога сделать остановку в Сен-Валери-сюр-Соме в графстве Ги де Понтье{89}. Это было удачно, поскольку Сен-Валери обладал рядом преимуществ по сравнению с Дивом. Он имел большую природную гавань и располагался гораздо ближе к английским берегам. Предварительное создание Вильгельмом альянса уже окупалось.

Попутного ветра не было весь июль, август и значительную часть сентября. Однако, возможно, попытки пересечь пролив все же предпринимались. В тексте Е «Англосаксонской хроники» сообщается о какой-то морской стычке, и ссылка на то же событие попала в «Малую книгу»[13]{90}. Однако большая часть войска находилась в Понтье. Должно быть, поддержание дисциплины в течение этих месяцев бездействия представляло огромную проблему; то же касается и снабжения такого количества людей{91}. Удивительно, что Вильгельм с этим справился – вероятно, это было главным его достижением в том году.

Гарольд знал о планах Вильгельма и тщательно следил за своим южным побережьем. Надолго сохранить в тайне сбор такого флота просто невозможно, и новости вскоре достигли английских берегов. Однако у Гарольда и без того хватало хлопот. В конце апреля его брат Тостиг появился у острова Уайт и начал разорять южное и восточное побережья, а затем отправился искать убежище при дворе короля Шотландии. Когда первое вторжение Тостига завершилось, Гарольд собрал армию и флот – «больше, чем любой король собирал прежде в этой стране» – и приготовился встретить Вильгельма. Король разместил свои силы на острове Уайт и вдоль южного побережья, где ранее на берег высадился Тостиг (и прямо напротив того места, где в 1041 году появился Эдуард). Однако Гарольд, как и Вильгельм, не взял в расчет погоду. Месяц шел за месяцем, и провизии стало не хватать. В конце концов 8 сентября Гарольд был вынужден распустить войско и отправить флот в Лондон.

Но едва король вернулся в столицу, как пришли тревожные вести с севера. Тостиг объединился с норвежским королем Харальдом Суровым, который имел некоторые права на Англию как предполагаемый наследник Хардекнуда. Они встретились у Тайна, а затем обратили в бегство старых врагов Тостига, Эдвина и Моркара, и заняли столицу Нортумбрии Йорк. В ответ Гарольд совершил один из величайших в истории Средневековья маршей. Он собрал армию и двинулся на север со скоростью 40 километров в день и добрался до вражеских сил у переправы Стамфорд-Бридж менее чем за две недели – к 25 сентября. Гарольд застал Харальда и Тостига врасплох – их воины, по-видимому, даже не успели надеть доспехи – и вскоре обратил противника в бегство. В сражении пали и Харальд, и Тостиг.

Но отдыхать Гарольду и англичанам было некогда. Всего через два дня после этой громкой победы ветер на Ла-Манше переменился, и уже 28 сентября Вильгельм и его люди высадились в Англии. По иронии судьбы длительная задержка из-за погодных условий сыграла на руку герцогу. Теперь он не встретил сопротивления. Он высадился в Певенси, затем направился на восток, к Гастингсу, который защищали земляные укрепления железного века. Здесь Вильгельм разбил лагерь, приказав построить для дополнительной защиты мотт – земляную насыпь, увенчанную деревянными укреплениями. После этого герцог начал разорять окрестности. Отчасти это было необходимо: его войска не могли взять с собой припасов больше чем на несколько дней, поэтому приходилось искать пропитание. Но одновременно это стало хитрым тактическим приемом: вытащить армию английского короля. Отец Гарольда происходил из Суссекса, и герцог поднес факел к старым землям Годвинов. Время, пригодное для военной кампании, уже подходило к концу, и Вильгельму нужно было сражение. Наступление зимы пошло бы на пользу Гарольду и англичанам, поскольку герцог вряд ли сумел бы обеспечить свою армию провизией на вражеской территории в холодные месяцы.

К счастью для Вильгельма, Гарольд проглотил наживку. Вернувшись в Лондон, он собрал еще одну армию. Возможно, кто-то из его воинов сражался у Стамфорд-Бриджа, но основную часть должны были составлять свежие силы, вероятно взятые из армии, распущенной месяцем ранее. Затем это войско направилось на юг и разбило лагерь недалеко от современного города Баттла – примерно в 12 километрах к северу от армии Вильгельма в Гастингсе. Всё было готово к развязке. Остается загадкой, почему Гарольд решил дать бой. Сражения оставались рискованным делом и в лучшие времена, а Гарольд не мог позволить себе потерпеть поражение. Возможно, обычно уравновешенного короля разозлил удар по родине предков. Более вероятно, что Гарольд надеялся повторить свой успех у переправы Стамфорд-Бридж, застигнув Вильгельма врасплох. Так или иначе, эта ошибка оказалась роковой.

Сражение началось утром 14 октября. Как и в предыдущие месяцы, Вильгельм стремился заручиться божественной помощью – и к тому же, чтобы все это увидели. Поэтому он начал день со слушания мессы, а затем взял с собой в битву священные реликвии – как утверждают, те самые, на которых Гарольд клялся двумя годами ранее. Какими бы ни были клятвы Гарольда, это должно было напомнить людям герцога, что Бог на их стороне.

Несмотря на множество рассказов об этом сражении, наши знания о нем отрывочны. Авторы всех сохранившихся текстов не участвовали в битве, а два наиболее подробных изложения – поэтическая «Песнь о битве при Гастингсе» (Carmen de Hastingae Proelio) епископа Ги Амьенского и хвалебный прозаический труд «Деяния Вильгельма» хрониста Гийома из Пуатье – были созданы некоторое время спустя и предназначались для герцогского двора в Нормандии. Однако ясно, что силы были примерно равны. Войско Гарольда расположилось на холме – вероятно, на возвышенности, находящейся в центре современного города Баттла. Это дало ему стратегическое преимущество перед конницей Вильгельма, которая в противном случае оказалась бы полезнее. Однако в тактическом или технологическом отношении армии мало чем отличались друг от друга{92}. Вильгельм мог иметь небольшое преимущество в лучниках. На гобелене из Байё у нормандцев их значительно больше, чем у англичан, в то время как более поздние источники утверждают, что англичане ничего не понимали в стрельбе из лука (хотя это звучит довольно сомнительно). Возможно, когда армии вступили в бой, лучники Гарольда все еще двигались на юг от Лондона или он спешно пытался набрать достаточное их количество. Стрелки из лука особенно эффективны против скоплений пеших воинов, и поскольку стратегия Гарольда заключалась в обороне возвышенности, это делало английское войско уязвимым. И все же едва ли стрельба из лука стала решающим фактором в битве. Благодаря расположению англичане были защищены от нормандских лучников – по крайней мере, поначалу.

Вильгельм попытался проредить войско англичан с помощью обстрела. Затем двинул в атаку пехотинцев, но они не пробились сквозь плотную стену английских щитов. Тогда в бой вступила кавалерия Вильгельма, но вскоре была вынуждена в беспорядке отступить. Гийом из Пуатье предполагает, что бегство возглавляли бретонцы, но «Песнь о битве при Гастингсе» возлагает вину на нормандцев (что более правдоподобно). Вильгельму грозил разгром. Поползли слухи, что герцог погиб, и это внесло смятение в его войско. Как известно, тогда Вильгельм снял свой шлем и обратился к воинам, сплотив их и обратив против преследователей-англичан, которые теперь уже и сами несли значительные потери. Позиции на вершине холма были почти неприступны, но на равнине войска Гарольда становились легкой добычей для нормандских рыцарей. По словам Гийома, этим и воспользовался герцог Вильгельм: он и его кавалерия еще дважды атаковали англичан на холме, а затем притворно отступали и уничтожали тех, кто их преследовал.

Было уже далеко за полдень, и люди Гарольда устали. Их становилось все меньше, они рассредоточились и потому стали более уязвимы. Именно теперь нормандские лучники смогли показать себя. И тем не менее, пока был жив Гарольд, перспективы англичан оставались хорошими. Поэтому нормандцы продолжали атаковать. Решающий момент наступил где-то во второй половине дня, когда погиб Гарольд. Обстоятельства смерти короля до сих пор окутаны тайной. Наш самый ранний источник – Carmen – говорит, что Гарольда убил нормандский «эскадрон смерти», состоявший из герцога Вильгельма, Евстахия Булонского, Гуго де Понтье и Роберта Гилфара. Возможно, одна из двух сцен смерти на гобелене из Байё изображает именно этот момент. Однако подозрительно, что непосредственно причастными к кончине Гарольда оказались такие высокопоставленные фигуры, и эти подозрения только усиливаются, если учесть, что Ги Амьенский (автор поэмы) включил в эту группу своего брата Гуго{93}. К началу 1080-х годов появилась альтернативная версия событий – возможно, более точная. Знаменитую историю о том, как Гарольд встретил свою смерть со стрелой в глазу, до сих пор рассказывают в большинстве британских школ. Первым эту версию зафиксировал Амат из Монте-Кассино – хронист, писавший на территории нормандских владений на юге Италии около 1080 года. Текст Амата сохранился только во французском переводе начала XIV века (а следовательно, находится на расстоянии шага от латинского оригинала), и на этом основании его часто ставят под сомнение. Но перевод достаточно точен – вмешательства переводчика имеют вид отдельных пояснений и пропусков, и в целом текст заслуживает уважительного отношения. Эта сцена смерти, по-видимому, тоже изображена на гобелене, хотя фрагмент подвергался реставрации{94}.

В конце концов, важнее сам факт гибели Гарольда, чем ее обстоятельства. После смерти короля поражение превратилось в бегство – и тут, преследуя англичан, нормандские рыцари оказались в своей стихии. Вместе с Гарольдом пали двое его братьев, а также значительная часть английской аристократии. Не осталось никого, кто мог бы вновь собрать армию англичан. Победа была настолько полной, насколько это могло быть в Средние века. Теперь почти ничто не отделяло Вильгельма от короны, которой он жаждал.

В декабре 1066 года Вильгельм отправился в Лондон: он был готов к восшествию на престол. После катастрофы при Гастингсе английская армия фактически перестала существовать, а вместе с ней исчезло и сопротивление со стороны англичан. И все же дорога в Лондон оказалась не совсем гладкой. После победы Вильгельм сначала ждал в Гастингсе, ожидая, что англичане принесут ему присягу. Когда этого не произошло, он занялся дальнейшим разорением графств, окружавших Лондон, и планированием похода на столицу.

В Лондоне строили другие планы. Пусть Гарольд и его братья пали, но эрлы Эдвин и Моркар, которые зачищали север во время гастингской кампании, были живы и здоровы. Вместе с архиепископами Стигандом и Элдредом они выдвинули в короли Эдгара Этелинга. Юный возраст Эдгара с лихвой компенсировался легитимностью. Ожидания многих, что Эдгар будет долго и плодотворно править, подтверждаются действиями монахов Питерборо, которые недавно потеряли аббата. Новым аббатом они избрали одного из своих, некоего Бранда, и стали добиваться согласия Этелинга на это назначение, которое новоизбранный король с готовностью дал (поступок, который Вильгельм не забудет).

Но даже если на тот момент перспективы Эдгара выглядели не такими уж плохими, было ясно, что ему предстоит тяжелая борьба. Англичане только что потерпели крупное поражение и оказались в невыгодном положении. Требовались быстрые и решительные действия. Чем активнее был Вильгельм, тем тщательнее местные английские аристократы взвешивали варианты. Большинство предпочло бы Эдгара, но ставить не на ту лошадь было рискованно, и прагматизм брал верх над идеализмом. К тому же Эдгар был молод и неопытен. Возможно, существовали разногласия и внутри английского лагеря; во всяком случае, Уильям Мальмсберийский сообщает, что у Эдвина и Моркара имелись собственные планы на трон{95}.

Завоеватель приближался, и эти разногласия решили судьбу Англии. Только Вильгельм мог гарантировать стабильность, а к ней стремились многие. Стоило герцогу пересечь Темзу у Уоллингфорда и окружить Лондон, большинство английских аристократов согласились принести ему клятву верности в Беркхэмстеде в Хартфордшире{96}. Это не означало, что перед герцогом склонилась вся нация, поскольку у англичан не было четкого управления. Однако притязания Вильгельма признали почти все, кто поддерживал в прошедшие недели Эдгара: Эдвин и Моркар, архиепископ Элдред Йоркский, епископы Вульфстан Вустерский и Уолтер Херефордский, население Лондона и, наконец, сам Эдгар. В некоторых районах страны еще продолжалось сопротивление, однако сердце королевства теперь принадлежало Вильгельму.

Стоит отметить отсутствие одного человека: архиепископа Стиганда. Он занял этот пост после бегства Роберта Жюмьежского в 1052 году. В тот момент это назначение стало крупной победой клана Годвинов, однако оно вызвало возмущение в Риме. Смещение епископа с должности без одобрения папы и надлежащей процедуры шло вразрез с церковными правилами. Король Эдуард не собирался прилагать усилия к тому, чтобы помочь человеку, сменившему его близкого друга. Таким образом, на момент смерти Эдуарда в 1066 году, когда Стиганд де-факто стал архиепископом (по-прежнему не признанным папой), ситуация оставалась сомнительной, и англичане прекрасно это понимали. Скорее всего, именно поэтому Гарольд предпочел, чтобы его помазал на царство Элдред Йоркский{97}. Как правило, этот обряд проводил архиепископ Кентерберийский, однако Гарольд, чьи права на трон были спорными, не мог позволить себе рисковать.

Памятуя об этих проблемах, Стиганд несколькими неделями ранее признал Вильгельма в Уоллингфорде. Однако одурачить герцога было не так просто. Он прекрасно знал, как назначили архиепископа, и знал, что Стиганд был ставленником Гарольда. Сторонники Вильгельма, вероятно, уже распространяли слухи о том, что Гарольда короновал Стиганд, а не безупречный Элдред. Получалось, что один узурпатор незаконно помазал на царство другого. Такая версия событий была описана около 1070 года капелланом Завоевателя Гийомом из Пуатье, и за ней почти наверняка стоят попытки герцога заручиться поддержкой папы в начале 1066 года. Связав воцарение Гарольда с предыдущим актом узурпации, Вильгельм и его сторонники обеспечили себе поддержку в Риме. Они представили папе Александру II простое решение неприятной проблемы: герцог Вильгельм должен заменить Гарольда и навести порядок в английской церкви{98}.

Эти упражнения в риторике показывают, что основной задачей Вильгельма после Гастингса стало изобразить корыстный захват территории актом законного правопреемства. Отчасти она решалась за счет Стиганда, но, кроме этого, можно было ссылаться на прежние обещания Эдуарда Исповедника. Тот же Гийом из Пуатье излагает точку зрения герцогского двора. Он сообщает, что в 1051–1052 годах Эдуард собрал английских аристократов и заочно пообещал трон Вильгельму, а затем заставил присутствующих поклясться, что они будут отстаивать права герцога. У нас нет никаких свидетельств, что предыдущие английские короли назначали наследников таким образом, зато эти детали подозрительно согласуются с обычаем передачи власти у нормандских герцогов, зафиксированным Дудо Сен-Кантенским и Гийомом Жюмьежским. Но важен не столько обман, сколько тот факт, что такой обман считался необходимым. И до, и после Гастингса Вильгельм и его советники усердно работали над тем, чтобы оправдать завоевание{99}.

Дабы ничего не упустить, Гийом из Пуатье – сознательно не отличавшийся тонкостью – возвращается к теме обещания Эдуарда в контексте приезда Гарольда к Вильгельму около 1064 года. Согласно его версии событий, английский король хотел подтвердить свои прежние обязательства и связать соответствующими обязательствами Гарольда. Поэтому он отправил эрла Уэссекса в Нормандию, чтобы тот принес торжественную клятву отстаивать права Вильгельма на королевство{100}. Опять же, здесь важна не столько неправдивость повествования (Эдуард в 1060-х годах был не в том положении, чтобы приказывать Гарольду), сколько то, что эту версию вообще озвучили. Для герцога, стремившегося собрать армию, подобные рассказы были мощным инструментом привлечения сторонников. Гарольд становился антикоролем, поправшим все, что было хорошего и правильного. Таким образом, те, кто помогал сменить его на престоле, могли рассчитывать на награду не только здесь и сейчас, но и в будущей жизни. Для всех сомневающихся внутри нормандского лагеря победа при Гастингсе раз и навсегда доказала, что Бог был на стороне Вильгельма.

Понять, на чем основывал свои притязания Вильгельм, можно и из так называемого Ордонанса о покаянии, появившегося после его возвращения в Нормандию в 1067 году. В тексте, составленном местными нормандскими епископами с одобрения папского легата Эрменфрида Сьонского, подробно описывается епитимья, полагавшаяся всем, кто служил Вильгельму в Англии. Вина не снималась с них полностью – убийство даже во имя правого дела считалось грехом, – но мы останавливаемся в нескольких шагах от того образа мышления, который несколько десятилетий спустя вдохновил Первый крестовый поход. Никаких сомнений в принципиальной справедливости дела Вильгельма быть не могло. Всем, кто добросовестно служил герцогу, предлагалась смягченная епитимья за убийство, и только те, кто действовал из алчности или совершил насилие после коронации Вильгельма в Рождество 1066 года, должны были считаться обычными убийцами. Это подтверждает, что завоевание было одобрено папой. Также важно, что периодом справедливой войны считалось время от узурпации власти Гарольдом в январе 1066 года до коронации Вильгельма. Между этими датами англичане фактически бунтовали против своего законного правителя, то есть против справедливости{101}.

Ордонанс о покаянии показывает, что необходимость оправдать притязания Вильгельма не исчезла после завоевания. Скорее наоборот, вопрос стал даже более насущным. Как обнаружил еще Кнуд, одно дело – завоевать королевство, а другое – удержать его. Первым шагом стала расстановка верных людей на ключевые посты. Однако прочное правление основывается на легитимности, и здесь предстояло много работы. Неслучайно Гийом из Пуатье писал в эти годы свою историю, излагая нечто близкое к «официальной» версии событий. Примерно в это же время Гийом Жюмьежский обновил свой внушительный труд «Деяния герцогов Нормандии», осветив ошеломительный успех, достигнутый Вильгельмом Завоевателем. Однако самые важные и надежные свидетельства попыток Вильгельма узаконить свое правление исходят из Англии. Первое из них – указ для жителей Лондона, появившийся вскоре после коронации Вильгельма. Он гарантирует гражданам их права и обязывает соблюдать законы королевства, какими они были «во времена короля Эдуарда». Это может показаться не особо примечательным: в самом деле, в 1018 году Кнуд обязался соблюдать законы Эдгара, а сам Исповедник, прибыв в страну в 1041 году, обещал соблюдать законы Кнуда. Теперь же Вильгельм делал то же самое. Но самое важное здесь – неупоминание Гарольда. Подразумевается (и вскоре это будет сформулировано более полно), что Гарольд никогда не был истинным королем, а Вильгельм унаследовал престол непосредственно от Эдуарда{102}.

Однако, как ни старался Вильгельм, Гарольд Годвинсон оставался слоном в комнате[14]. Все знали, что он был королем, причем в глазах большинства – абсолютно законным, а если кто тут и был узурпатором, так это Вильгельм. Именно несоответствие между теоретическими законными обоснованиями и политической реальностью заставляло Вильгельма и его сторонников столь твердо отстаивать свои позиции. Пусть Годвинсон правил большую часть года, сейчас предпринимались все усилия, чтобы игнорировать это. Гарольда почти никогда не упоминали в официальных документах Вильгельма, и только в исключительных обстоятельствах его указы подтверждались. Из многих сотен документов, которые должен был выпустить Гарольд, сохранился только один: королевский приказ, адресованный франкоязычному (лотарингскому) епископу Гизо Уэлскому, который впоследствии пользовался благосклонностью Завоевателя{103}. Для церквей, стремившихся защитить свои права после 1066 года, указы от имени Гарольда оказывались не просто бесполезны, а приносили вред.

Однако величайшим памятником притязаниям Вильгельма является «Книга Страшного суда» – огромный свод материалов о владениях нового короля, быстро созданный между Рождеством 1085 и Рождеством 1086 года. Те, кто заглядывал на ее страницы, знают: это что угодно, но только не захватывающее чтение. Она состоит из двух томов: «Малая книга» охватывает Норфолк, Саффолк и Эссекс, а «Большая книга» – остальные части Англии к югу от реки Тис. Это две составляющие единого целого, и один переписчик отвечал за весь текст, насчитывающий более 2 млн слов на 832 листах большого формата, каждый из которых исписан с обеих сторон мелким, но разборчивым почерком. После обращения англичан в христианство в конце VI века такой размер имела только Библия, да и то редко. Отчасти объемность сборника объясняется необходимостью включить большой массив информации; однако также ясно, что «Книга Страшного суда» предназначалась для того, чтобы производить впечатление{104}. И она этой цели достигала. В последующие годы ее начали называть «великой книгой», а в конце концов – «Книгой Судного дня», или «Книгой Страшного суда».

В типичной записи в «Книге Страшного суда» перечисляются территории, принадлежавшие определенному владельцу в данной области «во времена короля Вильгельма» (то есть в 1086 году; tempore regis Willhelmi, что для краткости записывалось как TRW) и, как правило, сгруппированные по областям, которые принадлежали людям, владевшим ими на момент смерти Эдуарда (то есть на 5 января 1066 года, или TRE – tempore regis Edwardi). Вот один пример: королевские владения в Тивертоне в Девоне (где король был главным землевладельцем) перечислены в списке земель, когда-то принадлежавших Гите, матери Гарольда Годвинсона: «ТИВЕРТОН. TRE платил налог за 3,5 гайды[15]. Земля для 36 плугов. 35 вилланов, 24 бордария[16] и 19 рабов с 30 плугами. Три свинопаса платят за 10 свиней. Две мельницы платят 66 пенсов»{105}. Если читать дальше, документ очень скоро становится отличным средством от бессонницы. Однако за сухими цифрами скрывается увлекательное знание о местной жизни и обществе. В случае Тивертона оказывается, что это был бурлящий городок местного значения с двумя мельницами и несколькими сотнями жителей. Такие записи могут многое рассказать об Англии до ее завоевания нормандцами, о характере правления Вильгельма и о переменах, произошедших между 1066 и 1086 годами. Мотивы, по которым Вильгельм заказал эту перепись, остаются предметом споров, однако очевидно серьезное беспокойство о землевладении, власти и налогах, причитающихся королю{106}. Вместе «Малая книга» и «Большая книга» представляют собой наиболее полную из сохранившихся переписей любого доиндустриального общества, это настоящая сокровищница для современного историка.

Для нас книга представляет интерес с точки зрения изображения Завоевания. Хотя сам процесс нигде не описывается, он стоит за текстом. В большинстве случаев владелец TRW не совпадает с владельцем TRE – отсюда и необходимость в переписи. И даже там, где совпадение было (как в случае со многими королевскими и церковными владениями), четко видна линия раздела, проходящая по завоеванию. Тем не менее, как и другие официальные документы Вильгельма, «Книга Страшного суда» тщательно избегает признания реальности правления Гарольда или событий завоевания, как будто Вильгельм был прямым преемником Эдуарда. Например, говоря о двух поместьях Регенбальда, который последовательно служил Эдуарду, Гарольду и Вильгельму (возможно, в качестве канцлера), «Книга Страшного суда» сжато комментирует, что «двое людей владели [ими] как двумя поместьями во времена короля Эдуарда; эрл Гарольд объединил их в одно». Очевидно, именно Гарольд, будучи королем, объединил поместья и передал их Регенбальду. Но ничего не подозревающему читателю будет простительно думать, что Гарольд действовал просто как эрл Уэссекса{107}. Лишь изредка на солнце появляются пятна: на более чем 1600 страницах текста наш книжник дважды признает реальность правления Гарольда (впрочем, даже в этих случаях Гарольд именуется узурпатором).

Однако ярче всего о попытке вычеркнуть Гарольда свидетельствует структура переписи: опорными точками повсюду являются смерть Эдуарда и настоящий момент (TRE и TRW), создавая впечатление, что правление Вильгельма началось, когда закончилось правление Эдуарда. На кону стояли не просто притязания Вильгельма на трон. Основой для конфискации земель англичан стало как раз то, что они нарушили клятву – предательски признали Гарольда королем вместо Вильгельма. Вот почему Гийом из Пуатье так настаивает на том, что англичане согласились с предложением Эдуарда о будущем наследовании Вильгельма в 1051–1052 годах, и по той же причине Ордонанс о покаянии считал их мятежниками вплоть до коронации Вильгельма.

Если тенденциозность притязаний Вильгельма ясна даже спустя почти тысячелетие, то в то время она была тем более очевидна. Однако дело было не в том, чтобы убедить, а в том, чтобы провозгласить. Утверждаясь, политическая ложь постепенно становилась юридическим фактом. Задолго до появления современной пропаганды Вильгельм понял, что если уж лгать, то по-крупному. Проблема в том, что, начав приукрашивать историю, вы уже вряд ли сможете остановиться.

Посетите Байё в разгар лета, и вы столкнетесь с толпами народа. В самом городке проживает всего 14 000 человек, но каждое лето сюда приезжает в несколько раз больше гостей. Одних привлекает хорошо сохранившийся готический собор, других – Мемориальный музей битвы за Нормандию. Однако главная достопримечательность находится в тускло освещенном зале Музея гобелена в самом центре города. Людей очень много, и рекомендуется приходить пораньше. Оплачивайте вход, присоединяйтесь к растущей очереди, и вскоре вы встретитесь с сокровищем более ценным, чем любая рукопись, военный мемориал или собор.

Это, конечно же, гобелен из Байё. Несмотря на название[17], он представляет собой вышивку, созданную в последней трети XI века в память о драматических событиях 1066 года. Безусловно, это самый знаковый памятник завоевания Англии, и его изображение можно найти на самых разных предметах – от галстуков до поздравительных открыток. С его помощью каждый год тысячи школьников в Британии и за ее пределами узнают о Вильгельме и нормандском завоевании. Сознаем мы это или нет, но гобелен формирует наше представление об этих событиях. Поэтому он привлекает интерес сотен ученых, от серьезных историков до литературных критиков и искусствоведов. Не проходит и года, чтобы не появилась очередная его интерпретация.

Но, несмотря на всю его славу, мы на удивление мало знаем о ранней истории гобелена. Первое упоминание о его существовании содержится в описи 1476 года из Байё. Тогда гобелен ежегодно выставляли в соборе в течение восьми дней перед Праздником мощей (5 ноября) – такая традиция сохранялась до 1728 года. Затем жизнь гобелена складывалась по-разному. Он чудом избежал уничтожения во время Французской революции; во время Второй мировой войны нацисты едва не увезли его в Берлин. К счастью, он вышел из этих передряг большей частью невредимым и в 1983 году обрел свой нынешний дом в Музее гобелена, где его уже увидели более 14 млн человек{108}.

Гобелены и вышивки были чрезвычайно популярны в средневековой Европе. Они украшали стены замков и дворянских жилищ, увековечивая прошлые деяния и вдохновляя на будущие. Однако по своим масштабам и амбициям гобелен из Байё превосходит все другие сохранившиеся изделия той эпохи. В своем нынешнем виде он простирается на внушительные 68 метров. Несколько сцен в конце гобелена утеряно, а значит, когда-то он был еще длиннее. Если учесть такие масштабы, неудивительно, что его решили выполнить в технике вышивки, а не тканья[18]. Вышивку производят по готовому фону, что значительно ускоряет работу, но в умелых руках результат получается ничуть не хуже.

Наши знания о гобелене фрагментарны. Мы мало знаем о его ранней истории. Почти наверняка его изготовили в Англии, однако с 1476 года он более или менее постоянно находился в Байё. Предполагается, что он появился там в начале правления Вильгельма Завоевателя (и, конечно же, до потери Нормандии королем Иоанном в 1204 году). Есть много возможных путей, которыми гобелен мог попасть в собор, но наиболее вероятным посредником представляется епископ Одо, единоутробный брат и соратник Завоевателя.

Ключевым доказательством вовлеченности Одо служит сам гобелен. Изображения на нем обнаруживают тесную связь с иллюстрациями в рукописях из Кентербери, и наиболее вероятным местом создания (или, по крайней мере, художественного вдохновения) является Кентерберийское аббатство Святого Августина{109}. Таким образом, мы имеем дело с произведением искусства, посвященным завоеванию Англии, созданным в кентских владениях Одо и хранящимся в его соборе. Недавние исследования показали, что первоначальные размеры гобелена идеально соответствовали нефу нового кафедрального собора, построенного в Байё в XI веке, – непосредственно за алтарной перегородкой{110}. Вероятно, гобелен был задуман, чтобы разместить его именно там, и принадлежала задумка человеку, знавшему размеры собора. Нам известно, что у Одо были хорошие отношения с монахами собора Святого Августина – в отличие от каноников соседней церкви Иисуса Христа в Кентербери, с которыми он неоднократно конфликтовал, и значит, он почти наверняка покровительствовал собору.

Не менее важное подтверждение – повествование, изображенное на гобелене. Одо здесь гораздо заметнее, чем в любом другом документе, рассказывающем о Завоевании. Только на этом гобелене Одо играет ведущую роль в подготовке к вторжению, и только здесь указывается, что Гарольд принес клятву герцогу Вильгельму в Байё (другие источники помещают это событие в Бонвиль-сюр-Тук или Руан). Также гобелен – единственный источник, сообщающий об участии Одо в битве при Гастингсе, где он помогал укрепить дух воинов в решающий момент, когда первая атака нормандской кавалерии была отбита. И если этого недостаточно, то в тексте называются имена трех людей Одо: Турольда, Вадарда и Виталиса. Если не считать загадочной Эльфгивы (латинизированная форма имени Эльфгифу), это единственные второстепенные фигуры, которые названы на гобелене по именам{111}.

Очевидно, гобелен был создан позже битвы при Гастингсе и ранее 1082 года, когда Вильгельм отправил Одо в тюрьму. Если предположить, что он предназначался для демонстрации в Байё, то, вероятно, его изготовили незадолго до или вскоре после освящения нового собора, которое произошло в 1077 году. Это совпадает с периодом, когда аббатство Святого Августина в Кентербери возглавлял Скотланд – первый нормандский аббат (1072–1087). Ранее он был монахом в Мон-Сен-Мишель, монастыре с собственными традициями художественных работ и иллюстрирования рукописей, и давно предполагалось, что за композицией гобелена стоит его художественное видение{112}.

Во многих отношениях гобелен представляет собой хвалебный рассказ о Завоевании, пропагандистский материал, вполне соотносящийся с текстами Ги Амьенского и особенно Гийома из Пуатье. Он явно предназначен для воспевания событий, которые изображает, – начиная с поездки Гарольда в Нормандию около 1064 года и заканчивая (вероятно) коронацией Вильгельма на Рождество 1066 года. Некоторые его фрагменты демонстрируют «нормандское» изложение событий: Гарольд приносит торжественную клятву Вильгельму (в Байё!), а более поздней коронацией Гарольда занимается сомнительный Стиганд. О нормандских симпатиях говорят и другие детали. Вильгельм повсюду описан в возвышенных выражениях, а изображение, на котором он снимает шлем и обращается к своим людям, чтобы остановить бегство кавалерии, очень напоминает рассказы нормандских панегиристов герцога.

Однако в других местах гобелен демонстрирует больше «английских» симпатий. Пусть звездой шоу является Вильгельм, но основное внимание уделяется Гарольду (по крайней мере, в сохранившихся частях): гобелен начинается с путешествия эрла в Нормандию, затем следует за Гарольдом обратно к Эдуарду и возвращается в Нормандию только после вступления Гарольда на престол. Сам Гарольд изображен с сочувствием, что совершенно не совпадает с другими имеющимися нормандскими текстами. Во время бретонской кампании он героически спасает одного из людей Вильгельма и получает рыцарское звание из рук герцога – подробности, не сообщаемые ни Гийомом из Пуатье, ни Гийомом Жюмьежским. Что еще важнее, создатели изображений не оставляют сомнений в том, что Гарольд был настоящим королем. В свои последние часы Эдуард беседует с женой и главными соратниками, а затем протягивает руку и касается руки Гарольда, что, по-видимому, является актом передачи власти. Это очень напоминает изложение событий в «Жизни Эдуарда Исповедника», написанной по заказу королевы Эдиты (сестры Гарольда) и завершенной в годы после Завоевания (фактически почти сразу, так что на нее можно полагаться). И хотя присутствие Стиганда на последующей коронации Гарольда может слегка дискредитировать происходящее, Гарольд именуется полным королевским титулом (лат. rex).

На самом деле что больше всего впечатляет в гобелене, так это именно его нарочитая двусмысленность. Отчасти она продиктована формой. Поскольку это визуальное изображение, снабженное минимумом текста, оно открыто для интерпретаций. Взять хотя бы знаменитую клятву Гарольда. Зрители, знакомые с рассказами, ходившими при герцогском дворе, быстро увидят здесь подтверждение нормандской версии событий: Гарольд обещает Вильгельму английский трон. Но ведь на самом деле гобелен этого не утверждает, а подпись просто сообщает, что «Гарольд дал клятву» (какую же. Таким образом, гобелен позволяет трактовать события двояко. То же самое можно заметить в сцене смерти Эдуарда. Нормандская аудитория могла воспринять ее как захват власти Гарольдом, ужасные последствия которого предвещает появление кометы Галлея{113}. Однако английская аудитория, вполне вероятно, видела в ней передачу власти Гарольду и его злополучное (но вполне законное) воцарение.

Из всех рассказов о событиях 1066 года гобелен, вероятно, самый важный и, безусловно, самый убедительный. В силу визуальной формы он снабжает нас подробностями, которых не может дать письменное повествование. Благодаря ему мы знаем об английском обычае носить длинные усы и о том, что нормандцы предпочитали сбривать нижнюю часть волос непосредственно над шеей. Гобелен также много сообщает нам о романском аббатстве в Вестминстере. Самая известная (и противоречивая) сцена – это смерть Гарольда. Проблема здесь в том, что в решающий момент изображены две фигуры: во-первых, стоящий человек, сжимающий нечто похожее на стрелу в глазу; во-вторых, человек, которого сбивает всадник. Над первым написано имя Гарольд, а над вторым – слова «был убит» (лат. interfectus est). Обычно в таких случаях на помощь приходят другие источники. Но они тоже расходятся во мнениях относительно того, какой была смерть Гарольда. В самом раннем повествовании («Песня о битве при Гастингсе» Ги Амьенского) его убила группа соратников Вильгельма во главе с самим герцогом. Следующим, кто сообщил подробности, был Амат из Монте-Кассино: около 1080 года он изложил знаменитую историю со стрелой в глазу. Что еще хуже, эта часть гобелена была в значительной степени реставрирована. Можно предположить, что у первой фигуры в глазу изначально было копье (а не стрела), но если так, то трудно объяснить, почему столь много ранних письменных источников сообщает о стреле.

Популярное решение – согласиться с обеими версиями и объединить их. Сначала Гарольду попали стрелой в глаз, а затем он погиб от рук конных воинов, которых возглавлял герцог. Однако ни один письменный источник не сообщает о смерти по двум причинам, и есть основания сомневаться, что создатели гобелена имели в виду именно это. Начнем с очевидного: две умирающие фигуры изображены совершенно по-разному. Они отличаются цветом чулок, и у фигуры со стрелой в глазу есть щит и меч, а падающий человек держит топор. Если не вообразить картину смены гардероба и оружия посреди битвы, трудно поверить, что это один и тот же человек. Но кто из них двоих Гарольд – большой вопрос. И хоть определенности тут быть не может, есть один серьезный довод в пользу человека со стрелой в глазу. Именно его голова прерывает имя Гарольд в тексте; и именно его участь отражает то, что сообщает большинство ранних источников, в том числе Бальдерик Бургулийский, который писал для Аделы – дочери Вильгельма{114}.

Поиск однозначного ответа в любом случае может быть ошибочен сам по себе. При том, как проходили средневековые битвы, мало кто из сражавшихся при Гастингсе мог видеть что-либо находившееся не в непосредственной близости к нему. Вполне возможно, никто и не знал, как и кем была нанесена смертельная рана Гарольду{115}. Но, поскольку именно этот момент битвы стал решающим, вскоре появились противоречащие друг другу рассказы, заполняющие этот пробел.

Гобелен может многое рассказать о событиях 1066 года, но еще больше – о жизненном пути и амбициях Одо, его заказчика. Как уже говорилось, Одо был единоутробным братом Вильгельма – вероятно, первым ребенком, рожденным от брака Герлевы и Эрлуэна, виконта Контвиля. Ясно, что Эрлуэн и Герлева располагали собственными средствами и на протяжении всего своего правления Вильгельм охотно пользовался поддержкой, которую предлагали они и их дети (единоутробные братья и сестры Вильгельма). Первым признаком доверия стало назначение Одо на стратегически важный пост в Байё в 1049 году, и в последующие три десятилетия он оставался одним из самых доверенных сторонников Вильгельма.

Как показали уже первые его годы в сане епископа, Одо не чуждался мирского. Он был придворным прелатом, человеком, одинаково комфортно чувствовавшим себя как в светских, так и в церковных кругах. Это не означает, что он не проявлял набожности: Одо щедро жертвовал церкви и начал большое строительство в Байё. Однако совмещение религиозных и светских обязанностей более поздние реформаторы сочли бы поводом для беспокойства. Для Вильгельма же это было настоящим благом: он назначил Одо, чтобы обеспечить поддержку герцогской власти в Бессене, и с самого начала задача епископа заключалась в том, чтобы активно действовать еще и вне рамок церкви.

О ранней деятельности Одо мы знаем мало, но все указывает на то, что она была весьма активной. Хронист Ордерик Виталий сообщает, что Одо и Ги де Понтье возглавляли войско при захвате Ле-Талу, Бре и Пэй-де-Ко в 1054 году{116}. Еще более видную роль Одо начал играть в ходе нормандского завоевания. Возможно, гобелен преувеличивает значимость участия в нем епископа, но другие источники подтверждают его активность. Согласно герцогским документам, Одо регулярно посещал Вильгельма весной и летом 1066 года, зачастую вместе со своим младшим братом Робертом де Мортеном{117}. В списке кораблей Вильгельма указано, что Роберт и Одо предоставили 120 и 100 судов соответственно – больше, чем любой другой нормандский владетель. (Для сравнения: Роджер де Монтгомери и Рожер де Бомон – два самых давних союзника Вильгельма – выставили только по 60 кораблей.){118}

Кроме Одо, с войском отправился еще один нормандский прелат – Жоффруа де Монбрей, епископ Кутанса. На время кампании они стали духовными наставниками Вильгельма. Гобелен изображает Одо, благословляющего первую трапезу армии по прибытии в Англию, а Гийом из Пуатье сообщает, что Одо и Жоффруа совместно отслужили мессу утром в день судьбоносной битвы. Однако не совсем ясно, выходило ли участие Одо за пределы духовной сферы. Гобелен изображает его рядом с Вильгельмом, удерживающим ряды нормандцев, когда была отбита первая кавалерийская атака. Многие предполагали, что в руках у него булава и, значит, он не стал соблюдать церковный запрет на участие священников в битвах и на кровопролитие. Однако Одо не изображен непосредственным участником схватки, а сопроводительный текст сообщает, что он «утешал воинов» – ободрял и поддерживал, но не сражался. Более того, предмет, которым размахивает Одо, – не булава, а посох (по крайней мере, так утверждает текст), то есть традиционный символ епископской власти. Но даже если Одо не участвовал в сече, он определенно носил доспехи и шлем – и действительно, на гобелене пришлось подписать его имя, потому что не видно отличавшей его от остальных тонзуры. Вполне возможно, в этом также есть элемент продуманной двусмысленности, поскольку похожий посох (или, может, все же булаву?) мы видим в руках герцога Вильгельма в некоторые моменты битвы. В любом случае для епископа это была не первая битва и не последняя{119}.

После победы Одо щедро вознаградили за службу. В «Книге Страшного суда» он назван самым богатым магнатом Англии после Вильгельма. Став графом Кентским[19], епископ владел стратегически важным Дуврским замком, возвышающимся над морским путем в Булонь, которая была владением неугомонного графа Евстахия{120}. Рукопись D «Англосаксонской хроники» изображает Одо одним из фактических регентов Вильгельма в 1067 году, когда герцог вернулся в Нормандию.

Как и его старший единоутробный брат, большую часть богатства, приобретенного в Англии, Одо отправил на родину, в Нормандию. Вероятно, к амбициозному строительству в Байё он приступил еще перед отплытием, но только после 1066 года новый собор начал обретать форму. Отношения с Вильгельмом оставались прочными, и летом 1080 года Одо возглавлял отряд, который от имени короля опустошил регион между реками Тис и Тайн.

Все эти факты, свидетельствующие о лояльности, делают еще более удивительным внезапное падение Одо в 1082 году. Сообщается, что тогда у епископа отобрали графство Кент, лишили его других английских владений и заключили в тюрьму в герцогской столице Руане. По-видимому, предательством сочли то, что Одо стал переманивать людей, служивших Вильгельму, чтобы добиться папского престола. Этим сообщениям трудно поверить, но все источники, близкие к событиям, тут единогласны. Единственное альтернативное объяснение, изложенное хронистом Гвибертом Ножанским, еще менее правдоподобно: Вильгельм низложил Одо за попытку захвата короны{121}. Объединяет эти версии лишь одно: очевидно, Одо погубила гордыня.

Как и Вильгельм, Одо был необычайно амбициозен и готов рискнуть всем ради славы и богатства. Он прекрасно знал, что его соотечественники в последние годы вторгались в Южную Италию, и, возможно, надеялся заручиться их поддержкой, чтобы стать папой. Кроме того, тревожные для него сигналы поступали из Англии. К 1082 году Вильгельм был уже стар, и вокруг его сыновей начали формироваться фракции. Одо был сторонником старшего сына, Роберта Куртгёза. Однако Роберт должен был стать преемником Вильгельма исключительно в Нормандии, что грозило Одо потерей титулов и богатых земель в Англии. Всего лишь годом ранее (в 1081-м) Матильда заменила Вильгельма в Англии, взяв на себя те обязанности, которые ранее лежали на Одо. Добавьте к этому его натянутые отношения с Ланфранком – нацеленным на реформы архиепископом Кентерберийским, и вы поймете, что поводов для беспокойства было достаточно.

Следующие пять лет Одо провел в тюрьме. Только на смертном одре Вильгельм освободил брата, вернув ему прежнее достойное положение. Однако теперь у Одо осталось мало друзей. В следующем году он присоединился к восстанию против Вильгельма II Руфуса (Вильгельма Рыжего), унаследовавшего от отца английские владения. План состоял в том, чтобы заменить Руфуса его старшим братом Робертом Куртгёзом. Однако восстание потерпело неудачу, Одо лишили всех титулов и земель, и вскоре он вернулся в Байё. И все же у него еще оставались силы. Когда несколько лет спустя (в 1096-м) появились призывы к Первому крестовому походу, Одо принял крест вместе с герцогом Робертом, соблазненный перспективами новых грабежей и завоеваний. К этому моменту, однако, Одо было уже за шестьдесят, и дальний путь оказался ему не по силам. Зимуя со своими нормандскими родственниками на Сицилии, он умер в начале 1097 года, так и не добравшись до Святой земли. Искатель приключений обрел последний покой в соборе Палермо.

Современники оценивали Одо по-разному. До 1082 года его преданность королю не подвергалась сомнению, а проницательность и щедрость вошли в легенды. Но он забыл старую пословицу: гордыня предшествует падению. Однако Одо был не единственным, кто восстал против Вильгельма. После 1066 года англичане неоднократно бунтовали против нового монарха.

Весной 1068 года Вильгельм получил тревожное известие: Эдвин и Моркар, единственные английские эрлы, пережившие нормандское завоевание, подняли флаг восстания в Уэст-Мидлендсе и на севере. К ним стекалось местное население, а вскоре присоединились правители Гвинеда (в Северном Уэльсе) и Шотландии. Появились также слухи о вторжении датчан. Объединились все враги Вильгельма, и в их ряды ненадолго вошел даже Эдгар Этелинг.

Вильгельм ответил со свойственной ему решительностью: он двинулся прямо на Уорик и застал повстанцев врасплох, не дав им соединиться с валлийскими союзниками. Одержав первую победу, Вильгельм приступил к строительству замка – жест столь же символический, сколь и стратегический. Ситуация начала меняться. К этому моменту (если не раньше) Эдгар Этелинг отправился в изгнание ко двору Малькольма III в Шотландии. Графы Эдвин и Моркар теперь уже искали мира. Как и в 1066 году, они присягнули королю в обмен на помилование. Сам Вильгельм направился на север, закрепляя за собой земли восставших, и начал строительство замков в Ноттингеме и Йорке. На обратном пути на юг он сделал то же самое в Линкольне, Кембридже и Хантингдоне. Медленно, но верно замки становились символом власти нормандцев и ключом к управлению новой колонией. Ведь замок могла защищать всего лишь горстка обученных людей, что позволяло немногочисленной нормандской элите с относительной легкостью удерживать под своей властью население Англии.

Завоеватель устранил угрозу, но и только. Если бы он промедлил, если бы Эдвин и Моркар встретились со своими валлийскими союзниками, если бы датский флот прибыл раньше, результат мог оказаться совершенно другим. Завоевание Вильгельма все еще висело на волоске. Он обнаружил, что землю, добытую мечом, столь же легко можно и потерять.

О том, что власть Вильгельма в первые годы находилась в опасности, свидетельствует его обращение с Эдгаром и другими английскими феодалами. Эти люди принесли ему клятву верности в Беркхэмстеде в декабре 1066 года, а следующей весной, возвращаясь в Нормандию, Вильгельм забрал многих из них с собой. Он опасался, что англичане не станут поддерживать его, если останется достойный трона кандидат, – и эти опасения вскоре подтвердились. На самом деле по-настоящему удивительно не то, что Вильгельм удерживал Эдгара, Эдвина и Моркара, а то, что он вообще оставил их в живых. Когда Кнуд завоевал Англию, он быстро разделался с оставшимся сыном Этельреда (Эдвигом Этелингом) и то же самое сделал с несколькими крупными английскими владетелями. Нормандский герцог занял иную позицию.

Действия Вильгельма отражают развитие представлений о рыцарстве в континентальной Европе. В донормандской Англии, как и в большей части раннесредневековой Европы, убийство или порабощение восставших и противников, захваченных в бою, было нормой. Однако к середине XI века ситуация на континенте стала меняться. Знать теперь предпочитала щадить противника в бою и брать за него выкуп (хотя такая любезность не распространялись на воинов, не принадлежавших к аристократии){122}. С этой точки зрения хладнокровное убийство Эдгара было для Вильгельма глубоко бесчестным деянием. Оно также не сильно помогло бы ему: Вильгельм, возможно, и обещал своим людям богатства Англии, но новому королю приходилось иметь дело с местными аристократами – по крайней мере, поначалу. Мешала казнить Эдгара и природа притязаний Вильгельма. В отличие от Кнуда, он считал себя законным преемником Эдуарда Исповедника и, убив Эдгара, рисковал признать, что король-то голый. Современники хорошо понимали, что Вильгельм идет вразрез с традицией, и его панегирист Гийом из Пуатье подчеркивал разницу между милосердием Вильгельма и жестокостью Кнуда{123}.

Если угрозу со стороны Эдгара Вильгельму поначалу удалось нейтрализовать, то подавить противников поближе к родине он не смог. Вскоре после его отплытия Евстахий Булонский воспользовался возможностью нанести удар по Дувру на побережье Кента. Евстахий не был нормандцем, и его отношения с Вильгельмом не раз менялись. Он сыграл важную роль в завоевании Англии, заслужив восхваления от Ги Амьенского, но, возможно, потом его разочаровало предложенное вознаграждение. Можно также предположить, что Евстахий взвешивал свои собственные перспективы занять трон: будучи вторым мужем Годгифу, сестры Эдуарда Исповедника, он имел как минимум не менее серьезные генеалогические основания, чем Вильгельм. Но каковы бы ни были причины, предприятие Евстахия провалилось из-за жесткого противодействия со стороны Одо, епископа Байё (нового графа Кентского), и он был лишен владений в Англии. Однако к 1071 году Евстахий снова сражался на стороне Вильгельма и, согласно «Книге Страшного суда», был одним из самых богатых магнатов Англии{124}.

Другая угроза, возникшая в Англии, была серьезнее. В конце 1067 года началось восстание в Уэст-Кантри. Матери Гарольда Гите принадлежали богатые земли в Эксетере – самом важном городе к югу и западу от Уинчестера. В отсутствие Вильгельма она и ее соратники начали отстаивать права на престол сыновей Гарольда, которые отправились в изгнание в Ирландию – совсем недалеко от северного побережья Девона. Такую угрозу король не мог проигнорировать. Узнав о восстании, он рискнул пересечь Ла-Манш и начать военную кампанию посреди зимы.

Уже в начале декабря Вильгельм прибыл в Англию и вскоре выступил на Эксетер. Однако, когда началась осада, Гита сумела бежать. Теперь Вильгельм пытался заставить город сдаться, опустошая окружающую сельскую местность и ослепив английского заложника на виду у защитников на стенах. Но Эксетер оказался крепким орешком, и осада затянулась еще на три недели. Когда город наконец сдался, он сделал это на определенных условиях{125}. Жители Эксетера согласились принести Вильгельму клятву верности при условии, что налоги и сборы останутся на том же уровне, что и до нормандского завоевания. Тот факт, что горожане могли диктовать условия, показывает, насколько непрочным было положение Вильгельма. В тот момент, когда Гита оставалась на свободе, а сыновья Гарольда вернулись на политическую сцену, король не мог позволить себе обидеть главный город (и ключевую крепость) юго-запада. Это сближение между правителем и городом нашло выражение в указе для епископства Эксетера, изданном в следующем году. На первый взгляд он очень похож на одну из грамот Исповедника. Так и было задумано, ведь благодаря этому Вильгельм представал истинным наследником Эдуарда. Однако кроме явной преемственности были и важные различия: окружение короля теперь состояло в основном из нормандцев, причем в списке свидетелей, заверивших документ, имя Одо оказалось выше имен всех местных английских епископов, а Роберт де Мортен свидетельствовал первым среди графов. Как и в «Книге Страшного суда», это были перемены, замаскированные под их отсутствие{126}.

Пусть Вильгельм и пошел на уступки, он одержал важную стратегическую победу. Король заручился поддержкой Эксетера, а отсюда можно было распространять свою власть на остальную часть юго-запада страны. Чтобы ускорить этот процесс, он начал строительство крепости в стенах старого города. После этого Вильгельм вошел в Корнуолл – показательная демонстрация силы в регионе, не привыкшем к королевским визитам, – а затем вернулся в Уинчестер, где отпраздновал Пасху. И на Пятидесятницу (Троицу) король отправился в Лондон, где официально короновали его жену Матильду.

Однако угроза его власти не миновала. Летом сыновья Гарольда попытались высадиться на берег, поднявшись вверх по эстуарию реки Северн к Бристолю. Получив отпор от горожан, они продолжили совершать нападения на северное побережье Сомерсета, пока не потерпели сокрушительное поражение от Эднота, одного из немногочисленных английских феодалов, связавших свою судьбу с новой властью{127}.

Тем не менее новые нормандские повелители не могли скрыть реальность завоевания. Проблемы назревали также в центральной части и на севере страны, где, как мы видели, теплый прием вскоре нашли Эдвин и Моркар. Проблема Вильгельма заключалась в том, что он не мог вечно держать в заключении Эдгара Этелинга и главных английских магнатов. Но как только им предоставили свободу, они начали сеять раздоры. Заводилами были братья Эдвин и Моркар. Обоим не понравились навязанные им в прошлом году «каникулы» в Нормандии. Но более серьезным поводом для недовольства стало появление множества новых нормандских графов и шерифов в их прежних владениях. Эдвин и Моркар номинально оставались графами, однако крылья им подрезали{128}.

Как только Эдвин и Моркар решили сопротивляться новой власти, мятеж быстро распространился. Они сумели воспользоваться уже накопившимися обидами, поскольку землевладелец из Уэст-Мидлендса Эдрик Дикий поднимал бунт еще в 1067 году. Теперь к мятежникам присоединились и Эдрик, и валлийский правитель Гвинеда Белетэн ап Кинвин (давний союзник Эдрика), а вскоре за оружие взялся весь Уэст-Мидлендс и север. Это выступление оказалось намного масштабнее, чем мятеж Эдрика или Годвинов, и оно представляло прямую угрозу власти Вильгельма – не в последнюю очередь потому, что бунтовщиков поддержал шотландский король Малькольм III, при дворе которого Эдгар в какой-то момент искал убежища (к сожалению, мы не знаем, было ли это до или после восстания){129}. Осознавая опасность, Вильгельм сумел подавить мятеж в зародыше, отправив войска к Уорику.

Решительные действия в очередной раз помогли кораблю выровняться. Но если ситуация и казалась стабильной (а Вильгельм и Матильда чувствовали себя в достаточной безопасности, чтобы осенью 1068 года вернуться в Нормандию), эти иллюзии вскоре рассеялись. В конце года Вильгельм отправил на север фламандца Роберта де Комина, чтобы он заменил Госпатрика в качестве графа Нортумбрии. Госпатрик участвовал в прошлогоднем восстании, а теперь вместе с Эдгаром находился в изгнании при шотландском дворе. Однако то, что должно было ознаменовать конец восстания, вызвало его возобновление. Вскоре после прибытия, 31 января, Роберта убили в Дареме. За этим фактически последовало повторение прошлогоднего мятежа. Ситуацию усугубляли волнения в Мэне. Вильгельм благоразумно решил сосредоточить усилия на подавлении более серьезной угрозы. Он снова действовал быстро и в феврале появился в Йорке, где местный нормандский военачальник укрылся в замке, построенном прошлым летом. Застигнув осаждающих врасплох, Вильгельм нанес поражение мятежникам, а затем приступил к разграблению города, осквернив (как рассказывают) при этом собор. Поражает контраст с милосердным обращением с Эксетером годом ранее. Вильгельм, имея дело с англичанами, начал терять терпение.

Завоеватель подавил северное восстание, однако ситуация продолжала быть нестабильной. Это, вероятно, объясняет возвращение Матильды в относительно спокойную Нормандию на Пасху, в то время как Вильгельм остался в Англии, где ему пришлось разбираться уже с летним мятежом. Сыновья Гарольда снова вернулись, прошли по Бристольскому заливу и на этот раз высадились в Северном Девоне, однако потерпели поражение от войск Вильгельма, вероятно, недалеко от Нортэма. Волнения происходили и близ Уэльса: английские повстанцы в Уэст-Мидлендсе снова обратились за поддержкой из-за границы{130}. Власть Вильгельма явно выглядела шаткой, и многие стремились воспользоваться плодами ее свержения.

Летом ситуация осложнилась еще больше, поскольку у берегов Англии появился большой датский флот. Повстанцы обратились за поддержкой к датскому королю Свену, который, будучи потомком Кнуда, также имел притязания на английский престол. И вот угроза со стороны Дании наконец материализовалась. Командовали датчанами Осбьорн (брат Свена) и два (или, возможно, три) его сына. Сначала они нанесли удар по Дувру, Сэндвичу, Ипсвичу и Норвичу, а затем отправились на север. Здесь они соединились с повстанцами прошлых лет, и объединенные силы двинулись на Йорк, где гарнизон принял бой, но потерпел сокрушительное поражение.

Как и прежде, Вильгельм отреагировал решительно, отправившись на север. Столкнувшись с силами Завоевателя, захватчики решили, что без осторожности нет доблести, и отступили из Йорка. Это было уже третье восстание на севере за короткое время, и теперь Вильгельм занялся утверждением своей власти в регионе. Он снова позволил своим войскам разорить Йорк, нанеся еще больший ущерб, чем в начале года («Книга Страшного суда» сообщает, что на момент ее составления две трети домов там все еще пустовали). На Рождество – в третью годовщину своего помазания в Вестминстере – Вильгельм затребовал себе корону, и можно представить, каким триумфатором он выглядел в ней посреди разрушенного города. Это была демонстрация силы.

Именно в те зимние месяцы Вильгельм совершил наиболее печально известное свое деяние – «Опустошение Севера». Его целью было затравить врагов после восстания, но также и показать свою мощь. Воины Вильгельма систематически разоряли местность, стремясь нанести максимальный ущерб. Разрушения потрясали даже сторонников короля. Уильям Мальмсберийский, писавший полвека спустя, сообщает, что во многих регионах почва остается бесплодной{131}. Это замечание заставляет предположить, что, помимо гибели людей и скота (весьма масштабных), огромный ущерб был нанесен и экологии региона. От голода умерло еще больше людей, чем от мечей нормандских рыцарей. Это была политика террора, скоординированная попытка подавить волю к сопротивлению{132}. Кроме того, это был стратегический ход: средневековые армии зависели от возможности запасаться провизией на месте, и Вильгельм позаботился о том, чтобы повстанцы не могли найти себе на севере пропитания. В политическом плане «Опустошение» возымело желаемый эффект: большинство восставших сдалось в начале нового года, и больше уже север не брался за оружие. По человеческим меркам это была катастрофа, от которой регион оправлялся еще десятилетия.

Несмотря на подавление англичан, датский флот остался цел и невредим. Поначалу, в декабре, Вильгельм откупился от датчан, сосредоточив усилия на английских повстанцах. Однако это обеспечило ему лишь временную передышку: вскоре сам Свен покинул Данию, чтобы присоединиться к своему флоту. Впрочем, без местной поддержки позиции датского короля пошатнулись. Он хотел связаться с оставшимися повстанцами, которые начали объединяться в районе Фенских болот. Именно здесь Херевард Уэйк, вдохновитель многих более поздних легенд, выступил против аббатства Питерборо. В прошлом году Вильгельм снял с поста аббата Бранда – ведь тот был назначен Эдгаром Этелингом. Теперь Бранда должен был заменить нормандец Турольд де Фекан. Однако не все приветствовали такой шаг, и Херевард и его люди начали грабить аббатство до прибытия нового прелата.

Именно для того, чтобы присоединиться к этим повстанцам, Свен отправил Осбьорна на юг, в Или, ставший вскоре главной базой восстания. Однако Херевард и его небольшая вольница едва ли способны были обеспечить подходящий лагерь, из которого могли бы действовать датчане. Когда позже Вильгельм предложил Свену договориться (что вполне могло предполагать денежный откуп), тот с радостью согласился. Вильгельм был настолько уверен в ситуации, что даже отправился на Рождество в Нормандию. После почти двухлетнего пребывания в своих британских владениях – оказавшегося самым продолжительным – король готов был вернуться домой.

Однако восстание в Или продолжалось. Благодаря хорошо защищенному расположению – в то время это был остров посреди болот – селение оставалось угрозой для нормандцев. А вскоре оно стало громоотводом для дальнейшего сопротивления. Зимой 1070/71 года Эдвин и Моркар подняли последнее восстание. Когда оно не увенчалось успехом, Эдвин бежал на север, в Шотландию, а Моркар – на восток, чтобы присоединиться к Хереварду в Или. По пути трое людей Эдвина предали и убили своего господина, а вот Моркар успешно добрался до повстанцев с Фенских болот. И он был не единственным, кто сделал такой выбор. На юг из шотландского изгнания двинулся и Этельвин, епископ Дарема, участвовавший в предыдущих северных восстаниях. То, что началось как региональный мятеж, грозило перерасти в нечто большее. Поэтому в 1071 году Вильгельм вернулся в Англию и лично возглавил нападение на остров Или. Этельвин и Моркар сдались и доживали остаток своих дней в плену. Однако не всем так повезло. Некоторым – надо думать, простолюдинам – отрубали руки и выкалывали глаза. Как и в Йорке, Вильгельм утверждал свою власть.

После всех этих конфликтов положение Вильгельма значительно укрепилось. Никто не мог утверждать, что восстание в Фенских болотах окажется последним, однако направление движения теперь было ясно. Случавшимся позже беспорядком не удалось сравниться по масштабу с восстанием 1068 года, и, поскольку Свен сошел со сцены, непосредственной угрозы для Вильгельма больше не было. Да, какие-то проблемы возникали и в более поздние годы правления Завоевателя – например, один из немногих оставшихся английских графов Вальтеоф участвовал в так называемом мятеже трех графов в 1075 году, а Одо, по-видимому, что-то замышлял против Вильгельма в 1082 году; однако больше уже никто реально не оспаривал его власть над Англией. Корона, которую нормандский герцог вопреки всему заполучил в 1066 году, осталась за ним. Но если власть Вильгельма устояла, это не означает, что произошедшее не повлияло на него самого. В действиях Вильгельма в 1069 и 1070 годах заметны гнев и разочарование, в отличие от хладнокровия прежних лет, – и это объясняет ряд других событий того времени.

Именно в эти годы мы начинаем замечать постоянные попытки сменить английскую правящую элиту. В какой-то степени это отражает естественный ход завоевания. Вильгельм не мог надеяться перераспределить все земли мятежных англичан за три месяца между его помазанием на Рождество 1066-го и возвращением в Нормандию в марте следующего года. Было понятно, что грядут дальнейшие конфискации. И тем не менее всеобъемлющий характер нормандского заселения во многом объясняется событиями 1067–1070 годов. К 1070 году все английские графы переметнулись на другую сторону; так же поступили и многие менее заметные фигуры. Нетрудно понять, почему Вильгельм теперь стремился заменить таких людей нормандцами и фламандцами. При этом он убивал одним выстрелом двух зайцев: вознаграждал верных и наказывал тех, кто продолжал угрожать его правлению. Уже после первого возвращения Вильгельма в конце 1067 года мы видим, как нормандцы сменяют англичан на средних и мелких должностях, а в последующие годы этот процесс только усиливался{133}. Одним из главных оправданий Завоевания была безнравственность англичан; теперь имелись удобные обоснования для того, чтобы начать все с чистого листа.

Таким образом, английское сопротивление и нормандское заселение шли рука об руку. Чем больше бунтовала местная аристократия, тем решительнее Вильгельм ее искоренял. Результатом стала наиболее массовая смена правящей элиты в британской истории. Результаты можно увидеть в «Книге Страшного суда»: к 1086 году в руках местных уроженцев находилось в лучшем случае 8 % земли – грандиозная перемена. Однако дело было не просто в замене одних другими: в ходе этого процесса изменился сам характер землевладения{134}. Родилось представление, будто вся земля принадлежит королю. Именно победивший Вильгельм теперь раздавал владения и должности своим людям (или – реже – закреплял их за англичанами). Отныне он был властелином всего. Точно так же появились новые востребованные формы военной службы. Хотя обязанность состоять в королевском войске существовала в Англии издавна, теперь она изменилась, поскольку нормандцам требовалась тяжелая кавалерия (для рыцарской службы). Значительно расширились владения короля. Щедро вознаграждая своих людей, Вильгельм также позаботился о том, чтобы никто не мог соперничать с ним самим. Действительно, теперь в руках правящей элиты сосредоточилось больше богатств, но ее численность выросла, так что в среднем собственность нормандских графов оказывалась меньше, чем у их английских предшественников. Больше не было супермагнатов вроде Годвина и Гарольда. В целом богатые стали еще богаче, а бедные и умеренно состоятельные – беднее. Для англичан, которые теперь относились только к двум последним группам, это были действительно очень плохие новости.

Если структура «Книги Страшного суда» утверждает преемственность, то ее содержание раскрывает суровую реальность завоевания и колонизации. На практике все обеспечивалось грубой силой, и подтверждения этому видны по всей стране. На каждого нормандского аристократа или прелата, утверждавшего, что истинным наследником Исповедника является Вильгельм (а Гарольд – мятежник, нарушивший присягу), приходилось множество тех, кто просто считал, что получил свои земли по праву завоевания. Это определенно относилось к роду Вареннов – одному из многих нормандских семейств, которые теперь ворвались в круги правящей элиты Европы. Когда в конце XIII века Джона де Варенна спросили, на чем основаны его притязания на землю, он, как известно, достал старый ржавый меч и воскликнул: «Смотрите, милорды, вот мое право! Ибо мои предки пришли с Вильгельмом Бастардом и добыли себе земли мечом; и я буду защищать их мечом от всякого, кто захочет их захватить!»{135} Смысл слов Джона был прост: победитель получает всё. Так в итоге вышло и с Вильгельмом: если в Вестминстере в Рождество 1066 года он изображал наследника Эдуарда, выглядя больше англичанином, нежели сами англичане, то три года спустя в Йорке можно было увидеть совсем другую картину. Он потребовал свою корону, чтобы с вызовом носить ее среди руин англосаксонского города. Мало какие сцены лучше отражают суть завоевания Англии. Йоркский собор превратился в тлеющие развалины, а остальная часть английской церкви, затаив дыхание, ожидала своей участи.

Мало что лучше раскрывает историю страны, чем ее постройки. И мало какие здания так красноречивы в этом смысле, как религиозные сооружения. Северная Франция выделяется своей орнаментальной готической архитектурой, воплощенной в громадном парижском соборе Нотр-Дам, в сияющем блеске возведенной неподалеку капеллы Сент-Шапель и впечатляющем величии Шартрского собора. Италия, Австрия и Южная Германия поражают своим пристрастием к стилю барокко, примерами которого являются базилика Святого Петра в Риме, кафедральный собор Святого Стефана в Пассау и Зальцбургский собор. В них мы видим оплот против растущего влияния протестантизма. Англии же свойственна элегантная простота романского стиля, разработанного в континентальной Европе в IX и X веках, для которого характерны мощные, толстые стены и большие округлые арки. Если не считать собора Святого Павла, перестроенного после Великого пожара 1666 года, почти все крупные соборы Англии имеют романские черты, а многие являются полностью романскими. Все они были построены в годы после Завоевания и стали частью более широких перемен в Церкви. В 1066 году только четверо из четырнадцати английских епископов происходили с континента; к моменту смерти Завоевателя таких было четырнадцать из пятнадцати.

В наше время завоевание и колонизация могут казаться актами военной мощи и политической сообразительности. Однако в эпоху, предшествовавшую отделению церкви от государства, завоевания неизбежно были моральным вопросом, деянием не только политическим, но и – в не меньшей степени – религиозным. Для Англии после 1066 года это справедливо вдвойне. С самого начала Вильгельм стремился заручиться поддержкой папы, и одним из первых его действий как короля стало основание аббатства Баттл (на месте сражения, состоявшегося в октябре 1066 года)[20]. Это был не только жест благодарности и примирения, но и попытка искупить грехи, совершенные в ходе завоевания.

Такие действия составляли часть более широкой программы религиозных преобразований. Вильгельм и его люди совершили революционные изменения в вопросе землевладения, и точно так же они стали проводниками перемен внутри Церкви. Отчасти это отражает логику доводов Вильгельма при вторжении: в значительной степени он ссылался на коррумпированность, незаконность и ересь в английской церкви. Хотя такие заявления, возможно, и несправедливы, они основывались на реально существовавших различиях между церковными структурами в Англии и у ее соседей на континенте. Английские епископы легко могли иметь сразу несколько епархий (как Стиганд), хотя в других странах эта практика была давно забыта – как противоречащая каноническому праву; необычным с европейской точки зрения было также малое количество и неравномерное распределение английских епархий{136}. В то время в Западной Европе распространялись более строгие представления о церковной жизни, и такие расхождения в какой-то момент должны были стать проблемой. Вильгельм был только рад ускорить этот процесс: он полагал себя метлой, необходимой, чтобы очистить английскую церковь.

Доводы Вильгельма подкреплялись связями, которые сложились у него с папским престолом до 1066 года. Хотя брак герцога с Матильдой из-за не очень далекого родства супругов на короткое время вызвал возмущение в Риме, Вильгельм всегда твердо поддерживал церковь и ее понтифика{137}. Мощная итальянская составляющая в нормандской церкви также помогала герцогу, открывая каналы в Рим. Другой важной точкой соприкосновения стали соборы, проведенные папой Львом IX во Франции и Германии в 1049 и 1050 годах. Они сыграли ключевую роль в распространении новых реформистских идей. Наиболее заметным последствием для Нормандии стал ряд аналогичных соборов (меньшего масштаба), состоявшихся после начала 1050-х годов. Они касались брака священников и продажи церковных должностей (симонии) – тех ошибок, которые папа теперь желал искоренить. Нормандский епископат разделил это устремление с папой.

Как только Вильгельм закрепился в Англии, внедрение этих нововведений стало лишь вопросом времени. Должно быть, замена Стиганда планировалась всегда, конечной же целью была более основательная реформа церкви. Первоначальную осторожность Вильгельма иллюстрирует его коронация. Хотя, как и у Гарольда, ею руководил Элдред, архиепископ Йоркский, Стиганд также присутствовал на ней и, возможно, играл более активную роль, чем сообщают поздние источники. Однако ясно, что Вильгельм не доверял архиепископу – и не без оснований. Стиганд был человеком Гарольда (и Годвина), и вряд ли можно было ожидать, что он искренне поддержит нового короля. После поражения при Гастингсе Стиганд поначалу склонился на сторону Эдгара и принес клятву Вильгельму только тогда, когда победа нормандца стала очевидна. Завоеватель терпел присутствие Стиганда ради преемственности. Но c распространением восстаний в Англии положение архиепископа стало катастрофическим. Под влиянием пропаганды Вильгельма папа Александр II призвал сместить Стиганда с его поста, а король был только рад подчиниться этому требованию{138}.

Возможность представилась при визите папских легатов в 1070 году. Они намеревались изучить ситуацию в новых владениях Завоевателя и приступить к реформированию английской церкви. Стиганд, оказавшийся самым ярким символом всех ее «недугов», должен был уйти. На соборе, состоявшемся на Пасху в Уинчестере, легаты и другие присутствовавшие епископы официально низложили архиепископа. За этим последовал второй собор в Виндзоре в Пятидесятницу{139}. По итогам соборов пострадал не только Стиганд. При поддержке папы – в действительности по его требованию – Вильгельм провел чистку рядов в английском епископате, не менее безжалостную, чем в светской аристократии королевства. Вместе со Стигандом на первом из этих соборов низложили брата архиепископа, епископа Этельмера из Элмхема (в Восточной Англии) и трех неназванных аббатов (одним из них, вероятно, был Бранд). Также для ответа на обвинение в браке вызвали Леофвина из Личфилда, а когда он отказался явиться, его осудили заочно – так освободилось еще одно епископское место. Примерно в то же время был заточен в тюрьму бывший епископ Дарема Этельрик, а брата Этельрика (и его преемника) Этельвина объявили вне закона. К тому времени, когда второй собор низлагал Этельрика из Селси по обвинению в незаконном назначении, принудительно сместили со своих постов уже более трети епископов. Если же добавить к этому двух английских прелатов, умерших после 1066 года естественной смертью (Элдреда Йоркского и Вульфвига Дорчестерского), то окажется, что всего лишь за четыре года в новые руки перешла половина епархий королевства. Во всех случаях английских епископов сменяли континентальные (как правило, нормандские). Этот шаг был столь же политическим, сколь и религиозным.

Вильгельм явно решил начать все заново, взяв за основу лучшие образцы континентальной Европы. Неслучайно из семи оставшихся на своем посту епископов один (Вильгельм Лондонский) был нормандцем, а четверо (Леофрик Эксетерский, Герман Шерборнский, Уолтер Херефордский и Гизо Уэльский) либо происходили родом из франкоязычной Лотарингии, расположенной на западных границах Германской империи, либо учились там. Еще двое – это Вульфстан Вустерский и Сивард Рочестерский. Сивард был стариком, руководившим малозначительной епархией, в то время как Вульфстан, похоже, остался на посту благодаря своей праведной репутации.

Однако нашего внимания требуют не только смещения с постов. Соборы 1070 года инициировали несколько более принципиальных изменений. Вероятно, именно тогда впервые возник вопрос о перемещении многих английских епархий. Первые два установления Уинчестерского собора запрещают владеть несколькими епископствами (то есть совмещение), а также и симоническое рукоположение – нарушения, в которых обвинялись только что смещенные епископы. Остальные установления затрагивали другие реформистские темы, включая рукоположение священников, уплату десятины и регулярное проведение епархиальных синодов (небольших соборов на уровне отдельного епископства). Хотя соборы и синоды существовали на протяжении всего англосаксонского периода (и, вероятно, были более распространены, чем свидетельствуют имеющиеся у нас источники), регулярные местные и общенациональные собрания не были обычным явлением – по крайней мере, с начала IX века{140}.

С начала 1070-х годов было проведено несколько соборов и синодов, пытавшихся разобраться с тем же кругом вопросов, что и нормандские соборы. Планы легатов вскоре были воплощены в жизнь. Возглавил этот процесс Ланфранк, новый архиепископ Кентерберийский. В прежнее время он был одним из светил нормандской церкви. Итальянец по происхождению, но нормандец по выбору, Ланфранк сделал себе имя в недавно основанном монастыре Бек на юго-западе Румуа. Он поселился там в 1042 году и быстро завоевал репутацию одного из ведущих просветителей и интеллектуалов Северной Франции. Ланфранк сыграл важную роль в первых попытках реформ в герцогстве. О нем вскоре стало известно при герцогском дворе. Когда Вильгельм решил найти аббата для своего монастыря Святого Стефана в Кане (основанного вместе с парным женским аббатством Святой Троицы), выбор, что неудивительно, пал на Ланфранка{141}.

Вследствие хороших отношений Ланфранка как с герцогом, так и с папой он – или какой-то его соратник – вероятно, отвечал за то, чтобы обеспечить поддержку со стороны Александра II во время вторжения Вильгельма в Англию в 1066 году{142}. Таким образом, именно ему предстояло взять на себя инициативу по проведению реформ в английской церкви: если Ланфранк убедил папу в грехах англичан, то ему же следовало и наводить порядок. Вероятно, назначение Ланфранка намечалось на Уинчестерском и Виндзорском соборах 1070 года. Смещение Стиганда освободило место на вершине английской церковной иерархии, Вильгельму и Александру требовалось его заполнить. Ланфранк был для этого идеальной фигурой.

Единственная проблема заключалась в том, чтобы убедить Ланфранка согласиться на этот пост. В 1067 году Вильгельм уже предлагал ему самый высокий церковный пост в Нормандии – архиепископа Руана, однако не преуспел. И сейчас ученый-настоятель снова пытался избежать такой ответственности, выражая желание оставаться в уединении в монастыре. Однако на этот раз на стороне Вильгельма оказался папа. Согласно письмам Ланфранка, легат Александра Эрменфрид Сьонский и римский клирик по имени Губерт в конце концов убедили его – от лица понтифика – принять пост архиепископа{143}.

Появление Ланфранка в Англии летом 1070 года было обставлено пышно и торжественно. Официальное назначение состоялось в день Успения Пресвятой Богородицы (15 августа), а посвящение в сан – две недели спустя, в день Усекновения главы Иоанна Предтечи (29 августа). Свидетелями второго события стала вся элита английского епископата: Вильгельм, давно занимавший пост епископа Лондона; Уолкелин, нормандский преемник Стиганда в Уинчестере; Ремигий, монах из Фекана, назначенный епископом Дорчестерским после смерти английского епископа Вульфвига в 1067 году; Сивард, престарелый английский прелат Рочестера; Херфаст, нормандский преемник Этельмера в Элмхеме; Стиганд, нормандский капеллан герцога, назначенный епископом Селси (тезка опального английского архиепископа); Герман из Лотарингии, давно занимавший пост епископа Шерборнского; земляк Германа Гизо из Уэльса{144}.

Ланфранк был полностью готов к новому поприщу. Он состоял в прекрасных отношениях с королем и папой и участвовал в проведении реформ в Нормандии. Он также был опытным церковным администратором, поскольку больше пяти лет настоятельствовал в богатом монастыре Святого Стефана. Там Ланфранк начал строительство новой церкви, за освящением которой ему еще предстояло наблюдать в ходе одного из посещений Нормандии в 1077 году. И тем не менее в Кентербери Ланфранк столкнулся с несколькими проблемами. На момент своего назначения он был по средневековым меркам стариком (вероятно, за 60) и не имел опыта общения с английской церковью и местным обществом. Он также почти наверняка не знал ни слова по-английски.

На посту архиепископа Ланфранк преследовал три основные цели: утвердить положение епископа Кентерберийского во главе церковной иерархии, защитить земельные владения архиепископства и действовать против симонии, браков священников и прочих изъянов английской церкви, как было в общих чертах обрисовано на Уинчестерском и Виндзорском соборах. Все три цели можно считать реформаторскими. То, что Ланфранк воспринимал как исправление, на практике было попыткой привести местные традиции в соответствие с традициями континентальной Европы, в частности Нормандии.

Однако преобразования в английской церкви касались не только персоналий. Новый нормандский епископат Завоевателя был заинтересован не только в реформах, но и в восстановлении национальных религиозных сооружений. В результате первые 75 лет после завоевания стали свидетелями беспрецедентного бума в строительстве соборов. Это был расцвет романского стиля, получившего развитие в континентальной Европе в IX и X веках. Предыдущая церковная архитектура поменялась почти полностью: к 1130 году перестроили или переместили все соборы (иногда и то и другое, а иногда и не раз). Получившиеся конструкции сохранили от своих англосаксонских предшественников в лучшем случае местоположение и ориентацию, а зачастую и вовсе ничего. Многие нормандские церкви стоят до сих пор, и среди них немало тех, что были возведены именно в те годы. Таким образом, смена английской церковной и светской элиты сопровождалась столь же полным уничтожением местной архитектуры. Современным туристам приходится из кожи вон лезть, чтобы найти англосаксонскую церковь, зато они едва ли сумеют избежать встречи с одним (или несколькими) из великих романских шедевров Англии.

Конечно, возведение церкви – гораздо более долгий процесс, нежели замена аббата или епископа. И тем не менее скорость этой перестройки церковного ландшафта поражает. К моменту смерти Завоевателя было начато (а в некоторых случаях завершено) строительство церквей Иисуса Христа и Святого Августина в Кентербери, Йоркского собора, Старого собора в Уинчестере, церквей в Рочестере, Солсбери (в Старом Саруме), Вустере, Линкольне, Сент-Олбансе, Гластонбери, Абингдоне, Или, Бери-Сент-Эдмундсе, Ившеме и Баттле. Ко времени смерти Вильгельма II Руфуса в 1100 году к ним добавились собор Святого Павла в Лондоне и соборы в Чичестере, Дареме, Норвиче, Глостере, Бате, Першоре, Кроуленде и Тьюксбери, не говоря уже о втором, более крупном соборе Иисуса Христа в Кентербери{145}. Этот строительный бум контрастировал с предыдущими годами: если не брать собор Эдуарда Исповедника в Вестминстере, вдохновленный нормандскими образцами, за полвека до 1066 года в Англии построили на удивление мало церквей. Даже если мы перейдем к деятельности монастырских реформаторов конца X века, которые основывали религиозные сооружения в Южной и Восточной Англии, мы не увидим ничего подобного по масштабу и амбициям. В 1066 году почти всем английским соборам и главным церквям в аббатствах было уже несколько столетий; 50 лет спустя все они были новыми.

Отчасти этот процесс стал продолжением нормандского. До 1066 года герцогство вело строительство в Жюмьеже, Руане и Кане. Парные аббатства Святого Стефана и Святой Троицы, основанные Вильгельмом и Матильдой в Кане, представляют собой особенно красивые (но резко контрастирующие друг с другом) образцы раннего нормандского романского стиля{146}. Возведение религиозных сооружений также было частью более широкой европейской тенденции, которую бургундский хронист Рауль Глабер в 1040-х годах выразительно описал как новую «белую мантию церквей», покрывающую ландшафт{147}. Тем не менее масштабы и скорость строительства церквей в Англии после нормандского завоевания были куда более впечатляющими и неистовыми, чем на большей части Франции и Германии. Церковь Иисуса Христа в Кентербери превзошла размерами церковь в Баттле (обе появились около 1070 года), однако тут же уступила первенство церкви Святого Августина (также около 1070 года), с которой сравнялась постройка в Линкольне (примерно 1072–1075 годы). Очень скоро их превзошел Сент-Олбанский собор (около 1077 года), и, наконец, всех опередил собор в Уинчестере (примерно 1079 год){148}. Если не считать Рочестерского собора (около 1077 года), построенного в маленькой и бедной епархии, традиционно зависимой от соседнего Кентербери, то каждое новое сооружение было не меньше, а то и больше предыдущего, и возведенные соборы намного превосходили те, что остались в Нормандии Вильгельма. Фактически они попали в число крупнейших в западном христианском мире.

Однако больше не всегда лучше. По многим из первых англо-нормандских церквей видно, что строители и архитекторы работали на пределе своих возможностей. Возможно, новый собор епископа Уолкелина в Уинчестере и впечатляет размерами (на момент завершения он был самым длинным в Западной Европе), однако это не может скрыть дрянное качество большей части каменной кладки. Точно так же можно заметить явное улучшение качества исполнения в случае двух этапов строительства собора в Или. Для первого (до 1093 года, когда умер аббат) характерна массивность, однако постройка совершенно не впечатляет, на ней отсутствуют декоративные лепные украшения, популярные в то время в Нормандии; зато второй этап после 1100 года демонстрирует такое качество, которого не было нигде в Европе. Однако проблемы заключались не только в эстетике. Всего лишь через пять дней после освящения в 1092 году буря уронила колокольню в Старом Саруме. Еще драматичнее оказалась ситуация в Уинчестере: напоминающий пещеру новый собор рухнул в 1107 году, всего через несколько десятилетий после завершения строительства. Аналогичные события происходили в Абингдоне, Глостере, Или, Ившеме и Линкольне: везде в этих местах рухнули башни{149}.

И все же не вся архитектура и каменная кладка были настолько плохи, да и считать эту архитектуру только лишь продолжением нормандского романского стиля было бы неправильно. Английские архитекторы заимствовали идеи и приемы из Рейнской области и Северной Франции, сочетая их с местными традициями. И если в худших своих проявлениях англо-нормандская церковная архитектура была неказиста и недолговечна, то лучшие ее образчики устанавливали стандарты для всей остальной Европы. Среди самых красивых сооружений – инновационные постройки в Сент-Олбансе и Бери-Сент-Эдмундсе. Однако жемчужиной английского романского стиля по праву считается Даремский собор. Его строительство началось в 1093 году и продолжилось в следующем столетии. Из-за расположения на полуострове, образованном петлей реки Уир, собор не мог соперничать размерами с крупнейшими английскими, французскими или немецкими аналогами, но это с лихвой компенсируется искусностью исполнения.

Новый собор максимально использовал свое уникальное положение. Его длина определяется природной возвышенностью, на которой он построен. Планировка точно соответствует установленным стандартам: сооружение имеет форму креста, обращенного с запада на восток. Трансепт (поперечный неф), идущий с севера на юг, отделяет западный длинный неф от алтаря и апсиды. Моделью здесь послужил собор Святого Стефана, хотя, вероятно, опосредованно – через постройки в Сент-Олбансе и Бери-Сент-Эдмундсе. Неф и апсиду обрамляют арки, определяющие основное внутреннее пространство. Они украшены сложной лепниной – первый пример такого рода в Англии. Столь же новым было использование нервюрных сводов над восточным крылом (а также, возможно, над трансептом и нефом) – это также один из первых случаев на Британских островах (и один из самых ранних в Европе в целом). Новаторскими являются и сложные украшения на арках, колоннах и прямоугольных опорах; их можно отнести к первым (и лучшим) в своем роде{150}. Прежде всего, впечатляет гармония исполнения, и Даремский собор совершенно справедливо называют «высшим достижением нормандской романской школы в Англии»{151}.

Наряду с романским собором ярчайшим и самым долговечным вкладом нормандцев в английскую архитектуру стал замок. Будь то простой деревянный мотт и бейли[21] или реже встречающаяся (но более прочная) каменная башня, эти укрепления становились важной частью нормандизации ландшафта. В значительной степени это были функциональные сооружения: только что навязанная стране новая аристократия нуждалась в надежных убежищах. Но также они имели символическое значение: как правило, замки возводили после подчинения региона (насильственного или иного), и они par excellence[22] воплощали в себе власть короля или аристократа{152}. Когда составитель «Хроники Питерборо» (рукописи E «Англосаксонской хроники») – один из немногочисленных английских авторов, рассказывающих о правлении Вильгельма, – решил написать поэтическую эпитафию королю, он начал с тем фортификации и господства: «Он [Вильгельм] замки создавал / и несчастных сильно угнетал»{153}. О том, что это строительство было нововведением, говорит выбранное поэтом-летописцем слово – франко-нормандское заимствование castelas («замки») вместо английского burig («укрепления»). Появилось не только новое сооружение, но и новое понятие.

Хотя поздние башни англосаксонских феодалов во многом предвосхитили англо-нормандский замок, он стал принципиально новым явлением{154}. Самое известное из этих сооружений – лондонский Тауэр, где по сей день хранятся сокровища короны. Однако гораздо важнее были прозаические деревянные замки – от Эксетера до Дарема и от Кембриджа до валлийских границ. Мало кто жил дальше чем в полудне ходьбы от ближайшего из них, и, по оценкам историков, на рубеже XI–XII веков в Англии и Уэльсе насчитывалось невероятно много замков – 600{155}. Это ярко демонстрирует влияние нормандской аристократии на захваченную территорию. Но неужели, пробудив в себе такой аппетит к завоеваниям, нормандцы остановятся на границах Англии?

В середине XI века земляк Завоевателя Роберт Гвискар громко заявил о себе в Италии. В результате нескольких смелых военных кампаний он сумел захватить большую часть юга полуострова, став олицетворением достижений нормандцев. Если верить Уильяму Мальмсберийскому, герцог Вильгельм завидовал успехам Гвискара и говорил, что было бы постыдно, если бы его превзошел в силе и мужестве человек более низкого происхождения{156}. Ревность Завоевателя была небеспочвенна. Роберт и его братья были родом из Котантена и происхождение имели довольно скромное, что не помешало им прийти к обладанию обширными владениями в Италии. Их свершения начались в конце 1030-х годов, и, возможно, они и подтолкнули Вильгельма к принятию судьбоносного решения в 1066 году, на что намекает Уильям Мальмсберийский. Основанное братьями независимое сицилийское королевство просуществовало до объединения Италии в 1860-х годах.

В начале пути Роберт играл скорее второстепенную роль в сравнении со старшими братьями, главным из которых был граф Вильгельм Железная Рука, старший из 12 сыновей Танкреда де Готвиля от двух жен. В Нормандии Танкред был аристократом местного значения, который не мог содержать многочисленных сыновей так, как те привыкли. Будучи старшим, Вильгельм прекрасно понимал, что перспективы его очень ограниченны. В Нормандском герцогстве принято было делить наследство, так что Вильгельм столкнулся с суровым выбором: жить в бедности дома или поискать счастье в далеких краях. Неудивительно, что он выбрал второе.

Опыт Вильгельма де Готвиля показывает, что одним из факторов, двигавших нормандскую экспансию тех лет, была демографическая ситуация в герцогстве. Не столь плотно заселенные области Южной Италии (на которых сказались недавние конфликты) открывали перед молодыми аристократами, подобными Гвискару, богатые перспективы. Документы, которыми мы располагаем, уделяют этому фактору много внимания, однако едва ли он был основным. Средневековые хронисты часто ссылаются на перенаселенность, чтобы объяснить миграцию и расселение. Да, население герцогства росло, но то же самое происходило почти повсюду во Франции и в Западной Европе в целом, однако такой исход наблюдался только в Нормандии. Еще одним важным фактором стало набирающее популярность паломничество. Многие источники сообщают, что первые нормандцы отправились на юг в качестве пилигримов. Особый интерес они питали к культу Михаила Архангела, главное святилище которого находилось на горе Гаргано в области Монте-Сант-Анджело в Северной Апулии. Однако все это отнюдь не уникально для Нормандии – например, Фульк III Черный, граф Анжуйский, четыре раза совершал паломничество в Святую землю, а культ архангела Михаила был популярен и в других местах. Соответственно, нам надо поискать объяснение нормандского расселения.

Почти наверняка решающим фактором оказалась политическая ситуация в Нормандии{157}. Активность нормандцев на юге стала набирать обороты в 1030-х и 1040-х годах, в неспокойные времена правления герцога Роберта и (особенно) несовершеннолетнего Вильгельма Завоевателя. Некоторые документы указывают на то, что среди первых поселенцев были политические изгнанники, причем немало. Также, вероятно, некоторые – например, братья Готвиль – решили, что дома счастья не сыскать и надо глядеть дальше. Южная Италия открывала в этом смысле прекрасные перспективы. В этом богатом, но политически раздробленном регионе небольшие группы наемников-нормандцев уже несколько десятилетий занимались своим привычным делом.

В точности неизвестно, когда Вильгельм появился в Южной Италии. Самый осведомленный наш источник – Гоффредо (или Готфрид) Малатерра, нормандский монах, писавший свою хронику на Сицилии в конце 1090-х годов{158}. Гоффредо сообщает, что старшие братья Готвиль решили попытать счастья в качестве наемников, и Бог направил их в Италию. Здесь они поступили на службу к капуанскому князю, а затем переметнулись к салернскому, правившему южнее Капуи{159}. Гоффредо ничего не говорит о том, что повлекло братьев на юг (если не считать руководящей руки Всемогущего), и это умалчивание многозначительно. Ведь труд Гоффредо – это панегирик клану Готвилей, и кульминацией его является завоевание Апулии, Калабрии и Сицилии Робертом и его младшим братом Рожером (настоящим героем рассказа Гоффредо). Как мы знаем из других источников, Готвили не первые нормандцы, прибывшие в Южную Италию. Однако, умолчав о прецедентах, Гоффредо сумел изобразить Вильгельма и его братьев отцами-основателями нормандской колонии.

Другие источники помогают дополнить эту картину, хотя в наших знаниях есть большие пробелы. Проблема в том, что, как и в Нормандии времен Роллона, полное значение появления северян стало понятно много лет спустя. Не было никаких оснований полагать, что первые пришельцы останутся, не говоря уже о том, чтобы преуспеть. Только тогда, когда это уже произошло, понадобилось объяснение. Основная проблема современных историков заключается в том, что все имеющиеся у нас ранние источники не согласуются между собой, а во многом и резко противоречат друг другу. Почетное место традиционно отводится Амату из Монте-Кассино, повествование которого создано раньше всего – около 1080 года. Согласно Амату, нормандцы пришли в этот регион незадолго до 1000 года. Сначала появилась группа паломников, возвращавшихся домой из Святой земли. Неясно, путешествовали ли они по суше или по морю, но так или иначе пилигримы оказались в Салерно, как раз когда город осадили сарацины. Осознав серьезность положения, прибывшие попросили у местного князя Гвемара III оружие и лошадей (будучи паломниками, они путешествовали невооруженными) и обратили мусульман в бегство. Впечатленный князь и его люди предложили нормандцам остаться. Когда пилигримы вежливо отказались, салернцы отправили их в путь с богатыми дарами, попросив прислать на юг других соотечественников. Это их желание вскоре исполнилось, когда нормандский герцог Ричард II изгнал человека по имени Гилберт Буатер и тот вместе со своими четырьмя братьями отправился на юг. Они обозначили первое постоянное нормандское присутствие в регионе, сразу же присоединившись к восстанию Мелуса в Апулии в 1017 году, поднятому местным лангобардским населением, чтобы обрести независимость от Византии{160}.

Дальнейшие сведения исходят от хрониста Вильгельма из Апулии, писавшего латинскими стихами в 1090-х годах. Появление нормандцев он помещает исключительно в контекст восстания Мелуса. Тут они тоже оказываются паломниками, только на этот раз направляются к святилищу Михаила Архангела в Монте-Гаргано. По прибытии паломники сталкиваются с мятежником Мелусом (довольно неправдоподобно), и тот убеждает их присоединиться к нему{161}. Несмотря на расхождения в деталях, Амат и Вильгельм едины в том, что нормандцы появились в Италии не позднее 1017 года – первоначально как паломники. Ситуация, однако, осложняется тем, что в двух других ранних текстах, принадлежащих Адемару Шабанскому и Раулю Глаберу и созданных к северу от Альп, нормандцы приходят на юг по указанию папы, с которым встретились в Риме. Только потом они присоединяются к восстанию Мелуса{162}.

Эти свидетельства содержат достаточно повторяющихся деталей, чтобы можно было высказывать какие-то разумные предположения. В конце X и начале XI века паломничество становилось все более популярным, в том числе среди нормандцев, чему есть многочисленные подтверждения. Вполне вероятно, нормандцы впервые познакомились с Южной Италией именно в качестве пилигримов, а святилище Михаила Архангела было почитаемым местом посещения на пути в Святую землю. Точно так же ясно, что эти пришельцы вскоре оказались замешаны в восстании Мелуса – возможно, с папского благословения (или даже по папскому указанию). Трудно понять, что делать с замечаниями Амата о более ранней деятельности нормандцев в Салерно. С одной стороны, больше никто об этом не упоминает, но с другой – Амат говорит как салернец, а в последующие годы город действительно мог похвастаться большим количеством нормандских наемников. На самом деле существует несколько других итальянских источников – одни более искаженные, чем другие, – которые сообщают о прибытии нормандцев незадолго до (или после) 1000 года, так что это вряд ли можно считать чистой выдумкой{163}.

В конце концов, было бы неправильно искать тот единственный момент, когда нормандцы осели в Италии. В отличие от Англии, завоевание и колонизация Апеннинского полуострова происходили постепенно. Первые нормандцы были наемниками и пускали корни медленно, при этом почти всегда одновременно действовало несколько их групп. К 1030–1040-м годам, когда на процесс заселения стали обращать внимание внешние наблюдатели, такие как Адемар и Глабер, он уже шел полным ходом. Похоже, примерно в то время в Италии и появились Готвили. В этом смысле Гоффредо Малатерра прав, поместив братьев в начало своего повествования. Пусть Готвили не были первыми нормандцами, прибывшими в этот регион, но их появление знаменует качественное изменение в характере деятельности нормандцев. Именно в этот момент пришлые чужеземцы превратились из случайных наемников в полноправных владетелей и поселенцев.

Социальный и политический порядок, с которым столкнулись нормандцы, отличался от принятого на севере Франции. Политические игроки Южной Италии представляли собой сложное хитросплетение – от византийских правителей на юго-востоке и юго-западе (Апулия и Калабрия) до ломбардских князей севера и запада (Кампания) и мусульманских эмиров Сицилии. Успеху нормандцев способствовали местные социальные и политические события. Власть лангобардских княжеств Капуя и Салерно ослабевала, уступая земельной аристократии{164}. Византийская империя вступала в фазу упадка, поскольку крупные территории Малой Азии, составлявшие когда-то сердце империи, захватили турки-сельджуки{165}. Как следствие, византийские наместники (катепаны) в Италии часто оставались в изоляции, и им не хватало денег. То же самое происходило на Сицилии. Эта разделенность играла на руку нормандцам: она не только обеспечивала им спрос на наемников (которыми нормандцы по-прежнему оставались, причем в первую очередь), но и затрудняла скоординированный отпор.

Тем не менее не надо преувеличивать значение первых появлений нормандцев в Италии. Нормандские наемники составляли лишь небольшую часть сил Мелуса в 1017–1118 годах, и даже после того, как они поступили на службу в лангобардские княжества, их роль была вспомогательной. Только в 1030 году некий Райнульф создал в Аверсе первое постоянное поселение под крылом местного лангобардского князя Гвемара IV. Дальнейшее продвижение нормандцев стало возможно благодаря новой волне мятежей против власти Византии в начале 1040-х годов. Один из предводителей восставших – лангобардский военачальник Ардуин, ранее командовавший нормандскими наемниками в византийской армии, – нанес войскам империи несколько крупных поражений. Нормандцы составляли лишь часть его армии, хотя и более значительную, нежели при восстании Мелуса. После первых побед под командованием Ардуина они перешли на службу к лангобардскому правителю Атенульфу, а затем к Аргиру, сыну Мелуса. Вскоре сам Аргир переметнулся на сторону Византии – возможно, поняв, что нормандцы представляют более серьезную угрозу, чем его прежние повелители. В ответ нормандцы решили действовать самостоятельно, избрав своим лидером Вильгельма де Готвиля, позже получившего прозвище Железная Рука. Отныне нормандцы не станут служить ломбардским правителям и бунтовщикам против Византии, а будут сами себе хозяевами.

Мы мало знаем о Вильгельме и его братьях до этого момента. Малатерра сообщает, что в 1030-х годах они служили лангобардским князьям Капуи и Салерно. Почти наверняка братья обосновались в поселении Райнульфа в Аверсе и были среди тех нормандцев из Аверсы, которые вместе с византийцами пытались отвоевать Сицилию у сарацин в 1038 году{166}. (Здесь Готвили повстречались с Ардуином, который несколько лет спустя вовлек их в мятеж против византийцев.) Таким образом, Вильгельм де Готвиль проявил себя и, судя по тексту Малатерры (как принято считать, панегирическому), завоевал репутацию в результате военных действий на Сицилии. Когда в 1042 году пришло время избрать лидера, выбор вполне естественно пал на Вильгельма.

Понятно, что многие из нормандцев Аверсы рвались в бой, чтобы заполучить собственные земли, и Райнульф был более чем счастлив увидеть уход Готвилей и их людей в 1038 году, а затем в начале 1041 года. Это показывает, что итальянские нормандцы были еще далеки от единства. В отличие от Англии, где завоевание планировала и направляла единая воля, в Италии оно происходило постепенно и состояло из отдельных, слабо связанных инициатив. Одни люди поначалу пришли как паломники, другие – как наемники; одни хотели получить во владение территории, другие пока рады были довольствоваться денежным вознаграждением. Никто не собирался захватывать весь юг, и только непредвиденное стечение обстоятельств привело к такому результату.

Важной вехой на этом пути стало избрание Вильгельма в 1042 году. Оно знаменовало первый осторожный шаг к независимости для нормандцев, участвовавших в восстаниях против византийской власти в Апулии. В некоторых вопросах они по-прежнему подчинялись Райнульфу из Аверсы, но теперь стало ясно, что при необходимости их выбором будет преследование собственных интересов – даже если для этого придется пойти против Райнульфа и бывших союзников из Салерно. Притязания нормандцев росли, а Готвили были самыми честолюбивыми из них.

Однако граф оставался не более чем первым среди равных, что показывает характер избрания. Как отмечает Амат, этот процесс оказался частью гораздо более широкого распределения территорий. Он упоминает 12 других нормандских баронов, каждому из которых отвели какой-нибудь город или регион, – от Дрого, младшего брата Вильгельма, которому отдали Венозу (где впоследствии упокоится Вильгельм), до будущего соперника их рода Петра, сына Амика, который получил Трани. Такое деление было не столько вознаграждением за верную службу, сколько программой будущих захватов, поскольку многие из территорий на тот момент нормандцам еще не принадлежали.

Таким образом, эти события положили начало собственно нормандскому завоеванию. Поначалу продвижение было медленным. Нормандцы удерживали свой плацдарм в Мельфи наряду с другими городами, захваченными в начале 1040-х годов, но почти ничего не смогли к этому добавить. В 1044 году Вильгельм решил сменить тактику и возглавил поход в Калабрию, где основал новый аванпост в Скрибле. Как сообщается, в следующем году Дрого захватил Бовино, открыв путь в Капитанату в Центральной и Восточной Апулии. Начались также вторжения в лангобардское княжество Беневенто на западе.

Однако в конце 1045 года Вильгельм заболел и зимой умер. Его смерть стала серьезным ударом для клана Готвилей, но не оказала заметного влияния на ход нормандского завоевания и расселения. Властвование Вильгельма в последние четыре года было в основном номинальным, поэтому смена лидера не вызвала особых затруднений. Более того, у Вильгельма имелся хороший преемник – Дрого. Он появился в Италии вместе с Вильгельмом в 1030-х годах и во время расселения в 1042 году уже был одним из лидеров нормандцев. Теперь он мог унаследовать мантию брата. Однако ситуация оставалась нестабильной. Нормандцы владели лишь частью Апулии и имели небольшой плацдарм в Калабрии; весьма вероятным оставалось возвращение византийцев. Нельзя было игнорировать и угрозу, исходившую от лангобардских князей. Номинально апулийские нормандцы оставались под властью Гвемара IV Салернского, который тоже мог продемонстрировать силу. Тем не менее Вильгельм добился многого. Он объединил нормандцев и дал им цель. Единственный вопрос заключался в том, окажутся ли младшие братья достойны его наследия.

Фамильная гробница Готвилей находится в аббатстве Сантиссима-Тринита (Пресвятая Троица) в Венозе – скромном апулийском городке примерно в 20 километрах к юго-востоку от Мельфи. Это внушительный памятник XVI века в стиле барокко, в котором покоятся останки Вильгельма Железной Руки, его братьев Дрого (умер в 1051 году) и Онфруа (умер около 1057 года), а также их младших единокровных братьев Роберта Гвискара (умер в 1085-м) и еще одного Вильгельма (умер в 1080-м). Построивший гробницу скульптор Агостино Барба хотел подчеркнуть, что нормандское расселение на юге Италии было в значительной степени семейным делом, которым руководили Готвили. Он также хотел подчеркнуть роль Венозы (любимого монастыря рода) в этом процессе. Однако при этом Барба скрыл не меньше, чем показал. Ведь в XI веке Готвили бывали не только союзниками, но и конкурентами, и именно соперничество братьев во многом двигало нормандскую экспансию на юге.

К разочарованию современных историков, после вмешательство Барбы мы уже не узнаем, как изначально выглядели захоронения Готвилей. Нам известно, что аббатство Пресвятой Троицы в Средние века действительно было родовым склепом этого семейства. Однако каждого брата хоронили отдельно, что вполне соответствовало разнице их интересов и жизненного пути. «Улучшения» Барбы не коснулись только усыпальницы Альберады, первой жены Роберта Гвискара (находится в левом проходе напротив новой гробницы). К счастью, благодаря ревнивому интересу Вильгельма Завоевателя к подвигам его южных соотечественников мы знаем кое-какие детали о самой важной из этих утраченных гробниц – той, где был погребен Гвискар. Уильям Мальмсберийский, рассказывая о соперничестве Завоевателя с Гвискаром, сообщает, что на гробнице последнего была начертана надпись:

Это надгробные славословия, и в них, естественно, допустима некоторая поэтическая вольность. Тем не менее такой тон вполне уместен. Из всего клана Готвилей именно Роберт больше всего сделал для установления нормандской власти на юге, и враги действительно не раз трепетали перед ним.

В 1040-х годах Готвили обрели известность в Италии. Мельфи стал важным плацдармом нормандцев на юге, и к середине десятилетия семейство и его соратники подчинили себе значительные территории в Апулии. Здесь Дрого, второй из братьев (которому в 1042 году дали в качестве феода Венозу), продолжил то, на чем остановился Железная Рука. Да, в 1042 году Вильгельм получил полномочия от апулийских нормандцев, однако было совершенно неясно, согласятся ли они на переход власти к его младшему брату. Безусловно, в его пользу говорил тот факт, что Дрого участвовал в недавних походах. Однако имелось много других, не менее заслуженных людей. Прежде всего Петр, сын Амика, один из самых могущественных владетелей, появившихся в 1042 году. Петр все чаще считал Готвилей угрозой своим интересам, и хронист Вильгельм из Апулии сообщает, что вскоре после смерти Железной Руки между Петром и Дрого вспыхнул конфликт. И хотя Дрого одержал в нем верх, центробежные тенденции в новом нормандском политическом образовании не ослабевали.

За те пять лет, что Дрого стоял во главе нормандцев, они добились стабильного, но не впечатляющего продвижения в Апулии. Важнее были события в Калабрии. Именно в этот период на сцене появился младший единокровный брат Дрого – Роберт. Малатерра сообщает, что Роберта заставили отправиться на юг рассказы о подвигах его братьев, и это вполне могло быть так. Роберт был старшим из сыновей Танкреда от второй жены, и, имея шесть младших братьев, в плане наследства он мог ожидать немногим больше, чем Вильгельм или Дрого. Неудивительно, что он поехал в Италию.

Однако если Роберт надеялся на теплый прием, то быстро разочаровался. Отчасти это было вопросом семейных отношений. Вильгельм, Дрого и Онфруа (младший брат Вильгельма и Дрого) вместе выросли и прибыли в Италию уже сплоченной командой. Роберт, примерно на 10 лет младше, не имел общего детства с единокровными братьями и к тому же был сыном второй жены Танкреда, а потому не только союзником, но и потенциальным соперником.

Неудачным оказался и момент, выбранный Робертом. Он появился в Апулии вскоре после смерти Вильгельма (вероятно, около 1046–1047 годов), когда положение Дрого оказалось не особо надежным. Даже если бы тот пожелал предоставить младшему брату земли и титулы – а он, вероятно, не пожелал, – сделать это он не мог. Так что поначалу просьбы Роберта были отвергнуты. Вскоре после этого его отправили в Калабрию, куда Вильгельм и Дрого начали заходить в последние годы. Проблема Роберта заключалась в том, что без земельных владений он не мог привлечь достаточно сторонников, а без людей у него было мало шансов получить землю. Рассчитывать на помощь Дрого, у которого хватало забот в Апулии (и который в любом случае настороженно относился к мотивам брата), он не мог. Понятно, что эта парадоксальная ситуация привела Роберта к разочарованию. По свидетельству Амата, вскоре он вернулся к Дрого и рассказал ему о своей бедности, попросив помощи. Однако Дрого и его люди демонстративно отвернулись от Роберта{168}.

В последующие годы подвиги Роберта в Калабрии обросли легендами. Амат сообщает, что поворотным стал момент, когда Роберт устроил встречу с Петром, одним из знатных жителей города Бизиньяно. В то время нормандец обосновался в местечке Сан-Марко-Арджентано западнее долины реки Крати в Северной Калабрии. Бизиньяно находился юго-восточнее – примерно на том же расстоянии от Крати. Роберт и Петр встретились на восточном берегу реки, ближе к поселению. Однако, выманив Петра за городские стены, Роберт стащил его с коня и увез в Сан-Марко, чтобы получить выкуп. Такой неожиданный куш позволил нуждавшемуся в деньгах молодому Готвилю почувствовать себя значительно свободнее{169}.

Важны были не только деньги, но и репутация, которую Роберт начал зарабатывать. Когда он в следующий раз обратился за помощью к Дрого, тот не больше, чем раньше, был склонен поддержать брата, однако теперь под знамена Роберта начали стекаться другие люди. Прежде всего нужно назвать Жирара Буональберго, предводителя нормандцев, обосновавшихся в Телезе (Телезе-Терме), примерно в 30 километрах к северо-западу от Беневенто. Жирар привел с собой около 200 рыцарей, что, вероятно, в два с лишним раза превышало силы Роберта. Буональберго должен был оказаться верным союзником, и альянс с ним был официально скреплен, когда Роберт взял в жены его тетю Альбераду (младшую сестру отца Жирара)[23]. Дрого согласился на этот союз с большой неохотой. Согласно Амату, именно Жирар, узнав о подвигах Роберта в Бизиньяно, дал ему прозвище Гвискар, что означает «хитрец» или «хитроумный»{170}.

С таким подкреплением Роберт начал добиваться успехов. Но как только дела пошли на лад, сгустились тучи. Многие местные жители начали возмущаться новыми нормандскими хозяевами, и за всем этим с растущей тревогой наблюдали в Риме. Папство давно питало интерес к южным лангобардским княжествам, граничившим с его землями. К 1040-м годам нормандцы стали представлять опасность. Не довольствуясь уже отторжением земель от византийской Апулии, они начали угрожать своим бывшим лангобардским работодателям в Кампании. Решающий момент наступил весной 1051 года, когда жители Беневенто изгнали своего князя и подчинились папе Льву IX в надежде, что тот сможет лучше защитить их от северян.

Лев прибыл в Беневенто в июле и встретился с Дрого и Гвемаром IV Салернским. Оба согласились с тем, что нападения на территорию Беневенто должны прекратиться. Однако на деле выполнить это обещание им было не по силам, особенно Дрого, правление которого оспаривалось с самого начала. Поэтому набеги баронов из Апулии продолжились. Но грабежи, совершаемые нормандцами, беспокоили не только Льва и жителей Беневенто. Местное население Апулии, которое когда-то приветствовало северян как освободителей, теперь считало их такой же негодной властью, как и бывших византийских правителей. Сам Дрого ощутил на себе всю тяжесть этого возмущения, когда летом 1051 года приехал в Монте-Иларо (недалеко от Бовино). Утром 10 августа он, как обычно, отправился молиться в церковь, а там ничего не подозревающего графа поджидал в засаде один из якобы верных его соратников – Рисо. Когда Дрого вошел в церковь, Рисо убил графа. В ходе этого нападения погибли и многие другие люди Дрого{171}. Это убийство стало одним из целой серии покушений на нормандских аристократов.

Формировался масштабный антинормандский альянс. Византийские императоры давно искали подходящих союзников для борьбы с северными захватчиками. Теперь, когда папа Лев находился на стороне лангобардских князей и стремился наладить отношения с Византийской церковью на Востоке, появился шанс на более широкую коалицию. Этот процесс потребовал некоторого времени – отчасти потому, что к нему не решался подключиться Гвемар IV, который все еще поддерживал тесные связи с апулийскими нормандцами. Однако в 1052 году убили и Гвемара, и его брата, и путь для великого союза был открыт. К началу 1053 года к нему присоединились германский император Генрих III, папа Лев, лангобардские князья Капуи и Беневенто и византийский император. Перспективы нормандцев стали выглядеть мрачно.

Оказавшись припертыми к стенке, те решили сражаться. Теперь их силы объединялись под знаменем Онфруа, самого молодого из старшей ветви Готвилей, ставшего в 1051 году графом Апулии после Дрого. Стратегия нормандцев была ясна: не дать папской армии встретиться с войсками византийцев на юго-востоке. Вильгельм из Апулии сообщает, что нормандская армия Онфруа включала 3000 рыцарей, а также полутысячный отряд пехоты. Эти цифры – а они вполне правдоподобны – выглядят впечатляюще. Однако войско Льва было гораздо больше: хотя поддержка со стороны немцев оказалась минимальной (Генрих III смог выделить всего лишь несколько сотен пехотинцев из Швабии), папа набрал внушительную армию в лангобардских княжествах, которые в последние годы сильно пострадали от нормандцев. Командовал войском сам Лев.

Папская и нормандская армии встретились возле Чивитате, небольшого городка у реки Форторе. В силу меньшей численности нормандцы сначала прибегли к переговорам. Они предложили признать зависимость от папы, как сделали жители Беневенто. Но попытки умиротворить Льва не увенчались успехом, и нормандцы, у которых осталось мало пространства для маневра, предпочли вступить в бой. Это было рискованно, но разумно. У нормандцев не хватало припасов, и время играло на стороне Льва. Чем дольше нормандцы ждали бы, тем вероятнее на помощь папе могли прийти византийцы. Сражение же – дело непредсказуемое, где решительностью можно одолеть количество.

Это и доказала битва при Чивитате. Онфруа и апулийские нормандцы стояли на левом фланге армии[24], Ричард (двоюродный брат Райнульфа из Аверсы) и его рыцари – на правом. Первые встретили ожесточенное сопротивление швабской пехоты, зато Ричард сумел обратить в бегство лангобардов, затем развернулся и атаковал немцев с тыла{172}. В результате нормандцы одержали победу – столь же полную, как при Гастингсе. Не менее значимыми были и ее последствия. Папа Лев попал в плен к нормандцам. И хотя они не сразу воспользовались своим выигрышным положением, разногласия внутри византийского лагеря и последующая смерть Льва помешали возрождению антинормандского союза.

После этой победы продвижение нормандцев значительно ускорилось, и быстрее всего оно происходило в Калабрии{173}. Власть Византии на территории Италии была сильнее на противоположном побережье – в Апулии, то есть в регионах, находившихся ближе к центру империи. Там продолжалось ожесточенное сопротивление нормандцам. Калабрия же – ворота на Сицилию – оказалась уязвимее. К 1056 году Роберт подчинил себе всю провинцию к северу от Крати; он также получал дань от территорий, расположенных южнее, включая Бизиньяно, Мартирано и Козенцу. В следующем году Онфруа умер, и Роберт сумел занять его место, став графом Апулии.

Имея в своем распоряжении новые ресурсы, он быстро разобрался с оставшейся частью Калабрии. К началу лета 1057 года Роберт уже успел совершить дерзкий рейд в Скуиллаче, а потом проследовал вдоль восточного побережья до Реджо, византийской столицы региона. Из-за мятежа Петра, сына Амика, Роберту пришлось вернуться в Апулию и оставаться там до конца лета, однако к осени 1057 года он уже снова был в Калабрии, где совершил не увенчавшееся успехом нападение на Реджо.

В этот момент нормандцам снова начали мешать разногласия. Недавно к Роберту присоединился его младший брат Рожер, который стал его наместником в Калабрии. Однако Рожеру, как когда-то самому Роберту, не хватало предложенного вознаграждения. Наш единственный источник, описывающий его обиды на брата, – Малатерра, а он излагает более позднюю точку зрения сицилийского двора Рожера. Неудивительно, что он обвиняет Гвискара в ревности и скупости. Но, как и Дрого ранее, Роберт мало что мог дать брату. Успехи в Калабрии были значительны, однако ситуация оставалась крайне нестабильной. Роберту также приходилось разбираться с Апулией, где византийцы продолжали держаться, а его власть совсем недавно попытался оспорить Петр, сын Амика.

Эти разногласия в сочетании с голодом, поразившим Калабрию, остановили наступление нормандцев. Решение пришло в конце 1058 года: Роберт пообещал Рожеру половину Калабрии – но ту, которая все еще находилась под властью Византии. Это не сокращало собственных владений графа, зато Рожер мог полагаться на будущие завоевания. Кроме того, Роберт женился на Сишельгаите – дочери лангобардского князя Гвемара IV, благодаря которому появилось первое нормандское поселение в Аверсе. Само княжество Салерно пережило бури начала XI века успешнее, чем большинство его соседей, – отчасти благодаря твердой руке князя. Однако после смерти Гвемара и битвы при Чивитате оно вступило в стадию упадка. Как и в Капуе и Беневенто, основные причины были внутренними, но господство нормандцев также не помогало исправить ситуацию.

Брачный союз мог многое дать обеим сторонам. Салернцы получали поддержку новых владетелей юга, обеспечивая себе безопасность; Роберт же узаконивал недавние приобретения и встраивался в местную аристократию (во многом так же сработал брак Кнуда и Эммы в Англии). Важность этого союза подтверждается готовностью Роберта оставить ради него свою первую жену Альбераду. Та была еще жива и здорова и родила Роберту наследника Боэмунда Тарентского. Она также являлась теткой Жирара – одного из ближайших союзников Роберта. Но, очевидно, рука Сишельгаиты стоила того, чтобы отказаться от первой жены[25]{174}.

Уладив внутренние проблемы, Роберт и Рожер сумели быстро добиться успехов в Калабрии{175}. В начале 1059 года Рожер отразил нападение византийцев, а в начале 1060-го в результате совместного удара братьев пал город Реджо. Сопротивление было сломлено, и последний византийский гарнизон в Скуиллаче бежал при приближении Рожера. Победы были одержаны и в других местах. В частности, Ричард, граф Аверсы, захватил Капую и стал князем в этом лангобардском княжестве.

Эти успехи объясняют еще один важный процесс тех лет – сближение с папой{176}. Лев IX и его преемники пытались возродить антинормандский союз, но потерпели неудачу из-за слабости Византии и отсутствия интереса у Германии. В 1058 году папский престол раскололся: в апреле городская аристократия посадила на трон Бенедикта X, а реформаторская партия в Риме поддерживала избранного в декабре Николая II{177}. Если Николай II хотел сохранить влияние на юге, ему требовалось сотрудничать с новыми хозяевами региона. Более того, если он желал обрести союзников – а Николай II, безусловно, желал, – у него было не так много других кандидатов.

Решающий момент настал в 1059 году. Весной архидиакон Хильдебранд в качестве легата папы отправился в только что завоеванную Капую, где заручился поддержкой Ричарда, который послал на север 300 рыцарей, чтобы помочь Николаю II утвердиться в Риме. Взамен Хильдебранд признал Ричарда законным князем Капуи и принял у него присягу на верность от имени папы. Этот новый союз принес значительные выгоды обеим сторонам{178}. Николай обрел военную поддержку, в которой отчаянно нуждался, а Ричард получил официальное папское признание своего статуса. Окрыленный успехом, Николай вскоре обратился к Роберту. В августе 1059 года папа лично отправился на юг и провел собор в Мельфи. На нем Роберт поклялся в верности Николаю, а затем был официально провозглашен «милостью Божией и святого Петра герцогом Апулии и Калабрии, а в будущем, с помощью обоих, Сицилии»{179}.

Как показывает этот величественный титул, заключенное соглашение не просто признавало достижения Роберта, но Николай также дал папское одобрение будущих завоеваний. Сицилия оставалась под властью мусульман, и Николай, очевидно, надеялся, что Роберт и Рожер помогут вернуть ее в западный христианский мир. Едва лишь Роберт захватил Калабрию, как уже появились планы на Сицилию. Но она была не единственным гипотетическим элементом титула: хотя Николай буднично назвал Роберта «герцогом Апулии и Калабрии», значительная часть первой по-прежнему оставалась в руках Византии, да и во второй ситуация еще не стабилизировалась. Как и в случае с первоначальным распределением земель в 1042 году, клятвы в Мельфи давали Роберту права, которые теперь предстояло отстаивать – зачастую силой оружия.

И все же это соглашение было важной вехой в нормандском завоевании Италии. Оно служило официальным признанием того, что Роберт и его люди остаются в этом регионе, и предоставляло им полную власть к югу от Капуи и Аверсы. Это также многое говорит об амбициях Роберта. Мысленно он был уже далеко за пределами Калабрии, где последние оплоты византийцев в Реджо и Скуиллаче падут только в следующем году. Несомненно, существовали прагматические причины для расширения его владений на юг, в Сицилию, – ему нужны были земли, чтобы вознаградить младшего брата Рожера. Однако можно подозревать, что у этой заинтересованности имелась и более глубокая причина. Апулия, Калабрия и Сицилия прежде традиционно принадлежали византийцам, и Роберт, похоже, все больше стремился воссоздать Восточную Римскую империю.

После крупных успехов конца 1050-х годов в следующем десятилетии продвижение нормандцев вновь замедлилось. Размах их деятельности во многом определялся клятвами, данными в Мельфи. Когда в начале 1060 года Реджо пал, Роберт и Рожер, как и следовало ожидать, начали строить планы относительно Сицилии. Кальбитская династия островного эмирата, появившаяся более века назад, уже несколько лет как исчезла. В возникшем хаосе образовались две фракции: Ибн аль-Хаваса и Ибн ат-Тимнаха[26]. Недавно первый начал брать верх, и в начале 1061 года Ибн ат-Тимнах (чьи владения находились на востоке острова, ближе к материку) обратился за помощью к Роберту и Рожеру. Братья Готвиль были только рады такой просьбе. Вторжение началось в мае того же года, и вскоре нормандцы захватили Мессину – самый важный город на северо-востоке острова. Однако после этого дело застопорилось.

Как и в предыдущие годы, проблем у Роберта хватало. Воевать ему нужно было на два фронта – на Сицилии и в Апулии, а ресурсов хватало только на один. Кроме того, в лагере нормандцев возник раскол. Проблема заключалась не столько в отношениях между Робертом и Рожером (хотя временами они бывали напряженными), сколько в отношениях между Готвилями и другими апулийскими нормандцами. Пусть Роберт и был уже четвертым из братьев, последовательно становившихся графами Апулии, но возвышение Готвилей произошло не так давно и по-прежнему вызывало у других возмущение. Готвили встали перед лицом обеих проблем сразу, когда в 1067 году в Апулии вспыхнул мятеж, финансировавшийся византийцами, которые стремились посеять семена раздора между своими врагами. В мятеже участвовали даже племянники Роберта, и угроза была столь велика, что на подавление бунта ушло немало времени – значительная часть конца 1067 и начала 1068 года. В 1072 году мятеж повторится, что еще больше осложнит для Роберта контроль над материковой частью его владений и одновременное завоевание Сицилии.

Однако между восстаниями действовать было можно. Захват юга Италии занял больше времени, чем можно было спрогнозировать в 1059 году, однако мятежи и сопротивление всего лишь отсрочили неизбежное. Важным событием стала длительная и упорная осада Бари, начавшаяся осенью 1068 года. Бари – многолюдный и сильно укрепленный город на восточном побережье Апулии – был главным оплотом византийцев в регионе. В прошлом нормандцы не раз сталкивались с трудностями, осаждая хорошо защищенные города, и Бари стал для них настоящим испытанием. Проблема заключалась еще и в том, что снабжался он по морю. Когда стало ясно, что силой город не взять, Роберт задумался о морской блокаде. В морском деле нормандцы были еще менее опытны, чем в осадном искусстве, однако Гвискар набрал в Калабрии флот и блокировал порт Бари.

Византийцы оказались в отчаянном положении. На восточной границе империи на них давили турки, все дальше проникавшие в Малую Азию. Обороняться от них мешало крупное восстание, поднятое нормандским наемником Робертом Криспином и его сторонниками. Благодаря нормандским связям (прежде чем поступить на службу в Византию, Криспин воевал на Сицилии под началом Рожера), Гвискар почти наверняка знал об этих проблемах. В результате для Апулии византийцы могли выделять мало ресурсов и еще меньше людей. Жителям Бари приходилось обходиться своими силами.

И они обходились. Несмотря на трудности, город продержался больше двух с половиной лет. Из него сумели выбраться посланники, отправившиеся в Византию просить помощи, и в 1069 году произошел частичный прорыв блокады: греческие корабли доставили в город столь необходимые защитникам припасы. Вторая попытка была предпринята в начале 1071 года, когда Бари уже почти стоял на коленях. Ее возглавил Жоселин из Мольфетты, один из нормандских бунтовщиков 1067 года, изгнанный и бежавший на Восток, в Константинополь. Однако удача оказалась на стороне хитрого графа. Жоселин попытался прорвать блокаду под покровом ночи, но корабли византийцев перехватил Рожер, недавно пришедший с флотилией из Сицилии. Он разгромил противника, а Жоселин попал в плен. Надежды на припасы и помощь растаяли, и вскоре город сдался. Значение этой победы выходило за рамки судьбы самого Бари. Одолеть признанную морскую державу на ее же территории – большое достижение, которое вселило в нормандцев уверенность в их мореходных способностях. Как отмечал Вильгельм из Апулии, «нормандцы до этого ничего не знали о морской войне»{180}.

Как и в случае с падением Реджо в Калабрии, взятие столицы Апулии заставило византийцев отказаться от дальнейшего сопротивления в регионе. Незадолго до того пал еще один византийский город – Бриндизи. Теперь Роберту принадлежал весь юг, за исключением лангобардских княжеств Капуя и Салерно (причем первое теперь находилось под властью Ричарда I) и небольшого города-государства Амальфи.

Правитель нормандцев быстро воспользовался ситуацией, перебросив свой флот на Сицилию. В отсутствие Роберта Рожер медленно, но неуклонно продвигался там вперед. Он выиграл сражения при Черами (1063 год) и при Мизильмери (1068 год). Теперь в руках нормандцев были весь северо-восток и северное побережье вплоть до Палермо. Однако сам Палермо оказался, как и Бари, крепким орешком. Первая попытка взять город в 1064 году провалилась. После этого Рожер стал готовиться к захвату более основательно. Новые победы и появление флота означали, что пришло время для второй осады.

Бари сдался в апреле, и к концу лета Роберт и Рожер взяли в кольцо Палермо. Осада тоже оказалась затяжной, хотя и завершилась гораздо быстрее, чем в Бари. Объединенные морские и сухопутные силы Роберта и Рожера смогли установить эффективную блокаду, отразив как минимум одну попытку прорыва кораблей из Сицилии и Северной Африки. Блокада возымела эффект, и в январе 1072 года Роберт и Рожер решили пойти на приступ. Рожер возглавлял основные силы, пытавшиеся штурмовать городские стены с суши. Однако эта атака предназначалась лишь для того, чтобы отвлечь защитников от меньшего отряда, с которым Роберт подступил к стенам города со стороны моря. Уловка сработала: нападение Рожера отбили, но тем временем воинам Роберта удалось взобраться на стены и открыть ворота. Защитники отступили к внутренним стенам, окружавшим Старый город (аль-Казар), однако они понимали, что игра проиграна, и на следующий день сдались Роберту – с условием, что им сохранят жизнь и позволят и дальше исповедовать мусульманство.

Вскоре после этого Роберт торжественно вошел в Старый город. Его люди убрали все напоминания об исламе из главной мечети, и она снова стала христианским собором – символический акт смены власти. Правящая элита отныне должна была быть христианской, и, соответственно, главное место отправления культа тоже. Впрочем, население по большей части оставалось мусульманским и могло свободно исповедовать свою веру. Ничто так не подчеркивает прагматизм Роберта и Рожера: при удобном случае они с радостью выставляли напоказ свои христианские намерения (и приближенные папы, безусловно, приветствовали их успехи), но это не была священная война. Подобно завоеванию Англии герцогом Вильгельмом, это был корыстный захват земель с разрешения понтифика. И если Вильгельм из Апулии и особенно Гоффредо Малатерра позже подчеркивали религиозную сторону этих конфликтов, то лишь потому, что свои хроники они составляли уже после начала Первого крестового похода{181}. Священная война стала модной, и вполне естественно было описывать завоевания Роберта и Рожера в соответствующем ключе.

После взятия Палермо захват остального острова был лишь вопросом времени. Однако, как и в Апулии, процесс затянулся{182}. Проблемы были сходными. Численное превосходство нормандцев оставалось незначительным, и теперь внимание Роберта вновь переключилось на материк, где располагались его собственные владения. Сицилия всегда считалась наградой для Рожера. Теперь было ясно, что остров рано или поздно падет и Роберт ничего не выигрывал от дальнейшего участия в его завоевании. А для Рожера дело осложнялось продолжавшимися потрясениями на материке. В 1075 году его позвали помочь подавить восстание двоюродного брата Абеляра: этот сын Онфруа был разочарован тем, что его отстранили от власти и исключили из линии наследования в зарождающемся герцогстве.

Вернувшись на Сицилию в 1076 году, Рожер продолжил добиваться успехов. В 1077 году он закрепился в Трапани, откуда мог управлять западной частью острова; в 1078 году взял крепость Кастроново в центре Сицилии, которая в последние годы сильно досаждала нормандцам. В следующем году после шестимесячной осады Рожеру сдалась Таормина, расположенная на восточном побережье, примерно в 50 километрах к югу от Мессины. С нею завершилось завоевание территорий острова к северу от Этны. Важную роль в осаде Трапани и Таормины сыграл нормандский флот, что говорит о растущем доверии Рожера к морским операциям. Казалось, все шло так, как надо Рожеру, однако его продвижение замедлилось из-за событий в других местах. В 1079 году произошло крупное мусульманское восстание на западе острова, которое отвлекло Рожера после успеха в Таормине. В 1080 году его отозвали на материк, чтобы он оставался наместником, пока Гвискар воевал на Балканах. В 1084 году Рожеру снова пришлось подменять брата. Кроме того, он столкнулся с проблемами, уже известными Роберту: во время его отсутствия на острове в 1084 и 1085 годах бунтовал его собственный сын – по-видимому, недовольный размерами вознаграждения{183}.

Смерть Роберта в 1085 году потребовала от Рожера новых отлучек: теперь он помогал укреплять герцогскую власть на материке сыну Роберта, Рожеру I Борсе. Только в 1086 году Рожер смог полностью сосредоточить свое внимание на Сицилии, возобновив завоевания конца 1070-х годов. Прежде всего он решил нанести удар по Сиракузам на юго-восточном побережье – одному из крупнейших городов, остававшихся в руках мусульман. Как и ранее, важную роль здесь сыграл флот нормандцев, оттеснивший корабли эмира. Через четыре месяца город сдался. Следующей весной пал Агридженто, еще один важный центр на южном побережье. Это открыло дорогу для захвата Кастроджиованни (современная Энна) – хорошо укрепленного города в центре острова.

Сопротивление мусульман начало таять. В их руках фактически оставалась только юго-восточная оконечность острова, да и над ней нависала угроза. 1088 год Рожер провел в основном на материке, помогая Борсе подавить восстание Боэмунда – сына Гвискара от Альберады. Однако в следующем году ему удалось захватить Бутеру на крайнем юго-западе острова. Оставшиеся мусульманские анклавы держались с трудом. Наконец в начале 1091 года Рожеру сдался расположенный примерно в 30 километрах к югу от Сиракуз Ното – последний оплот ислама на восточном побережье. Теперь Готвили обезопасили юг.

Пока Рожер воевал на Сицилии, Роберт занимался последней целью на материке – независимым княжеством Салерно. Какое-то время Гвискар уже пытался присоединить его, и брак с Сишельгаитой был заключен в 1058 году с прицелом на получение княжества. После победы при Бари в 1068 году Роберт сначала был занят подавлением бунтов, однако, как только в 1076 году он смог вернуться к военной кампании, сразу отправился в Салерно.

Более поздние хронисты прилагают значительные усилия, чтобы оправдать вторжение Роберта в княжество, утверждая, что это было ответом на предшествующие нападения местного князя Гизульфа II (зятя Гвискара). На самом деле это был акт неприкрытой агрессии. Еще в 1072 году Роберту подчинился город-государство Амальфи, так что теперь Салерно оказался в полной изоляции. Он стойко выдерживал осаду, но в ночь с 12 на 13 декабря 1076 года перебежчик открыл ворота. Когда проснувшиеся горожане обнаружили, что часть городских стен уже в руках Гвискара, они сдались. Так сыновья Танкреда де Готвиля совместными усилиями завоевали юг Италии.

Это был медленный, поэтапный процесс, но мы не должны недооценивать достижение Готвилей. Впервые почти за полтысячелетия вся Южная Италия оказалась под одним знаменем. При этом успехи рода не были единственными в своем роде, ибо влияние нормандцев ощущалось и в других частях Средиземноморья.

Из всех империй Средневековья самой великой, без сомнения, была Византия. Прямой потомок Римской, самая древняя среди всех своих соперниц, это была поистине вечная империя – по крайней мере, так нравилось думать ее жителям. Они по-прежнему именовали свое государство Римской империей, а правители называли себя императорами римлян. Кроме того, восточные императоры продолжали жить в Константинополе (современный Стамбул) – величайшем из городов поздней римской эпохи, который Константин Великий основал в начале IV века. Благодаря этому притязания на древность были неотъемлемой частью материальной и духовной жизни византийцев{184}.

О пышности византийского двора ходили легенды. Он отличался изощренным этикетом и демонстративной роскошью. Прежде всего, на соседей производили впечатление огромные богатства византийских правителей. Государство все еще функционировало по римскому образцу, собирая большие налоги и перераспределяя их между верными слугами и союзниками. С учетом сказанного Византия была весьма желанной добычей. Сам Константинополь пережил последовательные осады войск Сасанидов (626 год), Омейядов (654, 674–678, 717–718 годы), болгар (813 год) и Киевской Руси (860, 907, 941 годы) – при этом порой ему удавалось выстоять с огромным трудом.

Столетие перед появлением Гвискара в Южной Италии стало одним из самых успешных в византийской истории. Империя расширялась, завладев Малой Азией и продвигаясь по территории Ближнего Востока{185}. Это вдохновило ее на попытку вернуть себе Сицилию в 1038 году, когда Железная Рука и его братья впервые заработали себе имя, сражаясь в качестве наемников на стороне византийского полководца Георгия Маниака. Однако ближе к середине столетия в здании имперской власти начали возникать трещины. Отчасти это было результатом противоречий внутри византийского государства, которое отличалось острой внутренней борьбой за власть и влияние. Однако главные проблемы грозили из-за рубежей империи. Появление турок-сельджуков нарушало стабильность на Ближнем Востоке начиная с конца 1030-х годов. К 1060-м годам они уже вторгались в Анатолию, а в 1071 году сам император Роман IV Диоген был разбит и попал в плен в битве при Манцикерте{186}. Империя стояла на пороге стремительного упадка, и единственный вопрос заключался в том, окажется ли он окончательным.

Именно такова была ситуация, когда нормандцы едва не поставили Византию на колени. Хотя впервые они пришли в Южную Италию как враги византийцев, почти с самого начала северяне сражались как за империю, так и против нее. Впечатленные их воинскими умениями, местные византийские военачальники вербовали нормандцев в свои армии. Первый известный пример относится к попытке отвоевать Сицилию в 1038 году. В это время эмират Кальбитов начал распадаться. Опытный военачальник Георгий Маниак располагал значительными силами, в том числе большой группой наемников. В нее входили от 300 до 500 нормандцев под командованием лангобардского военачальника Ардуина, варяги (викинги-наемники) под предводительством Харальда Сурового (будущего короля Норвегии Харальда III) и лангобарды с севера.

В рядах нормандцев находились Вильгельм Железная Рука и Дрого (а, возможно, также и Онфруа) – амбициозные молодые воины с блестящим будущим. Амат из Монте-Кассино и Гоффредо Малатерра, несомненно, преувеличивают их подвиги, стремясь уже здесь узреть признаки будущего величия. Однако из византийских источников мы знаем, что это вторжение, безусловно, прошло успешно, и мы можем быть уверены, что нормандцы со своей задачей справились{187}. Маниак одержал решающие победы при Рометте (1038 год) и Тройне (1040 год). Его армии удалось захватить стратегически важный город Сиракузы, и уже казалось, что он готов завладеть всем островом. Однако кампания Маниака – урок того, как опасно зависеть от наемников. После второго из этих сражений нормандцы выразили недовольство своей долей добычи. Когда Ардуин поднял этот вопрос перед Маниаком, военачальник приказал избить его, унизив публично. (Это не единственное известное проявление мстительного садизма Маниака.) Оскорбленные нормандцы взбунтовались и вернулись на Апеннинский полуостров.

Вряд ли кто-то мог предвидеть, что это станет началом конца византийской Италии. Нормандских наемников Маниака насчитывалось не более 500 человек, и есть основания подозревать, что дезертировали не все. Хотя хронист Иоанн Скилица (наш главный византийский источник информации об этих событиях) говорит об уходе всей группы, позже он сообщает о продолжающейся службе по крайней мере одного из нормандских военачальников – Эрве. Более того, зафиксировано, что отряд нормандских наемников Маниакатаи, названный в честь Маниака, служил империи вплоть до 1070-х годов{188}. Это свидетельствует о том, что некоторые (а возможно, и большинство) нормандцев сохранили верность византийцам. Самого Маниака это дезертирство не особо обеспокоило: его кампанию остановил не уход северян, а столичные интриги. Из-за слухов о нелояльности Маниака пришел приказ вернуть его в цепях в Константинополь. В отсутствие Маниака наступление империи захлебнулось.

Хотя сицилийский поход не увенчался полным успехом, нормандцы доказали свою состоятельность. Маниакатаи, по-видимому, были передислоцированы в Константинополь – возможно, в связи с назначением в 1046 году лангобардского полководца Аргира на более высокую должность. Несомненно, нормандские наемники участвовали в подавлении восстания византийского военачальника Льва Торника в следующем году{189}. После этого они регулярно служили в византийских войсках.

Нормандцы (которых в византийских источниках неизменно называют франками) быстро завоевали репутацию бесстрашных и свирепых воинов. Придворный историк Михаил Пселл сообщает, что их натиск был сокрушителен. Это мнение разделяет Анна Комнина, византийская принцесса, чей рассказ о жизни и временах ее отца – самый подробный (хотя и тенденциозный) наш источник знаний о конце XI века{190}. Такие свидетельства заставляют предположить, что северяне ценились в качестве тяжелой кавалерии, и больше всего наблюдателей впечатляла мощь их атак. Анна со сдержанным восхищением отмечает, что, атакуя, они были непобедимы, хотя в пешем строю оказывались более легкой добычей. Пселл также сообщает, что их натиск был исключительно свиреп, но если его удавалось выдержать, то их стойкость вскоре иссякала. Очевидно, что подобные представления могли сформироваться только в том случае, если к концу XI века нормандцы составляли достаточно значимую часть византийской армии.

Эти свидетельства помогают также объяснить, где размещались отряды нормандцев. Большинство из них базировалось в Центральной и Восточной Анатолии – регионах, регулярно подвергавшихся нападениям со стороны турок. Последние также сражались верхом, хотя и в составе более легких и быстрых войск, и именно им противостояли нормандцы. Самый явный признак растущей репутации северян – попытки византийцев вербовать больше наемников из их числа. Вильгельм из Апулии сообщает, что в 1051 году лангобардский полководец Аргир, четыре года назад командовавший нормандцами в Константинополе, отправился в Италию для вербовки. Здесь он предлагал большие богатства в обмен на службу «против персов» (то есть турок). Вильгельм считал эту поездку уловкой, направленной на то, чтобы подорвать силы нормандцев в Апулии. Но если учесть ситуацию в Анатолии и угрозу печенегов с севера, Византия действительно нуждалась в воинах. Гийом из Пуатье утверждает, что византийцы в те годы пытались даже заручиться поддержкой Вильгельма Завоевателя{191}.

Несмотря на востребованность, в Малой Азии нормандские наемники демонстрировали не большую надежность, чем на Сицилии. Наемник верен в первую очередь казначею. И хотя нормандцы являли собой полезный противовес регулярным имперским войскам, они вносили в армию нестабильность. Мы можем видеть это на примере Эрве, одного из первых нормандских военачальников. Он входил в состав отряда, набранного в 1038 году для нападения на Сицилию. Однако Эрве не последовал за Готвилями, поднявшими целый ряд восстаний в 1040-х годах, а остался в византийском войске и впоследствии занимал ответственные посты в империи, служа сменявшим друг друга правителям. В 1049–1050 годах он командовал левым флангом «римской фаланги» (очевидно, состоявшим из нормандской кавалерии) в битве против печенегов – степного народа, населявшего северные и западные берега Черного моря. Это сражение закончилось для византийцев катастрофой, и Скилица – наш главный источник информации о жизни Эрве – обвинил нормандца в подстрекательстве к бегству (возможно, это обвинение было вызвано более поздним предательством последнего). Какое-то время Эрве определенно еще оставался на императорской службе, так что, по-видимому, это поражение не имело для него серьезных последствий{192}.

Однако в 1057 году Эрве обошли вниманием на пасхальной церемонии награждения. Он пожелал получить титул магистра – звание высокое, но мало что дававшее, кроме почета. Получив отказ, Эрве обратил оружие против императора. Одновременно с этим взбунтовались два других византийских полководца: Исаак Комнин и Катакалон Кекавмен (у них были такие же основания для недовольства). Однако Эрве не стал объединяться с ними, а выбрал в качестве союзника турецкого военачальника Самуха, чтобы совершать набеги на византийскую территорию из Восточной Анатолии. Но вскоре между Эрве и Самухом возникли разногласия, и, несмотря на то что Эрве победил Самуха в сражении, сам он оказался в заключении у турецкого эмира города Хлата (современный Ахлат).

Хотя Скилица на этом останавливается, деятельность нормандского наемника имела продолжение. Об этом свидетельствуют две печати с именем Эрве, которые проливают свет на его дальнейшую судьбу. На более известной из них имя Эрве написано по-гречески Ἑρβέβιος Φραγγόπουλος – Эрвевиос Франгопулос (то есть «Эрве, сын Франка»); она также наделяет его титулами магистр, вест и стратилат (последние два – почетные звания, подобные магистерскому). Поскольку Эрве здесь именуется магистром, вряд ли эта печать могла появиться ранее 1057 года, когда в этом звании ему было отказано. Можно сделать вывод, что в какой-то момент он вернулся на службу к византийскому императору и заслужил те почести, которых не удостоился прежде. Подтверждением этому служит другая печать с именем Эрве. На ней обозначен еще более высокий титул проэдр и сообщается, что ему было поручено (по всей видимости, временно) командование всеми византийскими войсками на Востоке. Это действительно невероятное возвышение, и правдоподобное объяснение может быть связано с катастрофической битвой при Манцикерте в 1071 году. После поражения император Роман IV Диоген попал в плен, а восточная армия в беспорядке отступила. Вероятно, Эрве должен был урегулировать ситуацию{193}.

Видное место в византийской политике 1060-х и 1070-х годов занимали еще два нормандских полководца – Роберт Криспин и наемник Руссель де Байоль. Обоих, в отличие от Эрве, упоминает Амат, но не в связи с действиями нормандцев на Востоке{194}. Историк Михаил Атталиат, составлявший хронику в конце 1070-х годов, сообщает, что «некий латинянин из Италии» по имени Криспин поступил на имперскую службу незадолго до восточного похода Романа 1069 года. Как и большинство нанятых нормандцев, Роберта отправили на Восток, где была наибольшая угроза со стороны турок. Но, едва прибыв на место, он начал создавать проблемы. Решив, что император недостаточно вознаградил его, Криспин стал притеснять местных сборщиков налогов. Узнав об этом, Роман приказал разбить самонадеянного наемника. Первый удар местных сил Криспин отразил, поэтому Роман отправил в подкрепление пять тагм с запада (тагма – это подразделение императорской армии, примерно соответствующее полку). Войска Романа атаковали Роберта в воскресенье, зная, что богобоязненный нормандец и его люди будут отдыхать. Но внезапного нападения не получилось – по словам Аттелиата, атаковавшим помешали нормандские шатры, – и вскоре византийцы были отброшены. Оседлав лошадей и перегруппировав силы, нормандцы разбили имперские тагмы. Налоговый бунт местного значения превратился в прямую угрозу императорской власти. В ответ Роман двинулся на Дорилей (современный Шархойюк), где начала собираться основная византийская армия. Почувствовав опасность, Роберт решил сдаться в обмен на прощение. Однако вскоре после этого ему предъявили новые обвинения в заговоре. Узнав об этом, большая часть оставшегося войска Роберта пришла в ярость{195}.

Мятеж Роберта во многом был похож на восстание Эрве. Основными его причинами также стали вопросы почета и вознаграждения. Роберт явно надеялся заключить точно такое же соглашение с императором, как и Эрве. Действительно, хотя при Романе добиться примирения ему не удалось, позже он вернул себе положение. В 1071 году Роберт возвратился из изгнания и присоединился к другому восстанию под предводительством византийских полководцев, после чего заслужил почетное место при дворе узурпатора Михаила VII Дуки{196}. И все же первоначальный бунт Роберта против Романа показывает, что проблем с нормандцами становилось все больше. Силы Эрве насчитывали всего несколько сотен людей, и его мятеж захлебнулся даже без прямого вмешательства императора. Роберт же сумел вывести из-под контроля Романа значительную территорию, подорвав налоговую систему. Он также разгромил посланные против него карательные войска, вероятно насчитывавшие тысячи солдат{197}. В итоге для усмирения потребовалось личное участие императора.

Восстание Криспина показало, какие перспективы могут ожидать достаточно дерзкого нормандского военачальника, и Руссель де Байоль несколькими годами позже решил пойти по тому же пути. Амат упоминает Русселя в одном ряду с Робертом, и понятно, что современники видели в нем преемника Криспина. Очевидно, действия нормандцев в Малой Азии теперь начали привлекать внимание в Италии. Если верить Амату, Руссель поначалу служил императору в «Славонии». Вероятно, это означает, что он участвовал в подавлении болгарского восстания 1071 года; также возможно, что ему поручили охранять эту территорию от печенегов{198}. После смерти Роберта (около 1073 года) Руссель, по-видимому, унаследовал командование его людьми (несомненно, усиленными собственным отрядом Русселя) на северо-востоке Малой Азии.

Это время было очень сложным для империи. Поражение при Манцикерте не только открыло туркам путь в Анатолию, но также стало тяжелым идеологическим ударом. Почти столетие империя доминировала, укрепляя и расширяя свои границы, на Балканах и Ближнем Востоке. Теперь же поражение породило кризис доверия к власти, а когда султан Алп-Арслан взял Романа в плен, императорский трон опустел. С проблемами такого рода справляться сложнее всего, и последующие годы ознаменовались волной внутренних беспорядков и восстаний. Первое (и самое успешное) привело на трон Михаила VII Дуку (при участии Криспина). Однако Михаил VII сразу же столкнулся с очередными потрясениями на Балканах, где предпринимались попытки возродить старое Болгарское государство.

Только в 1073 году у Михаила появилась возможность заняться восточными границами. Цель заключалась в возвращении недавно утраченных земель. Во главе большого экспедиционного корпуса стояли Исаак Комнин и его младший брат Алексей. В состав войска входил нормандский отряд под командованием Русселя, насчитывавший около 400 рыцарей в тяжелых доспехах{199}. Как и четырьмя годами ранее, между наемниками и основными имперскими силами вскоре возникла напряженность. На этот раз причиной стало обращение с одним из людей Русселя, которого Исаак обвинил в плохом обхождении с местными. Согласно Никифору Вриеннию – нашему основному источнику, который, вероятно, опирается на утраченный документ, рассказывающий о брате Михаила VII (или им написанный){200}, – Руссель уже некоторое время собирался устроить мятеж, так что этот случай мог быть всего лишь предлогом. Как бы то ни было, нормандцы решили действовать самостоятельно и разгромили небольшой турецкий отряд в Мелитене (современная Малатья) или, возможно, в Себастии (нынешний Сивас). Тем временем Исаак и ослабленная основная армия потерпели поражение от турок при Кесарии (сейчас Кайсери) в центре Анатолийского плато.

Поражение Исаака открывало перед Русселем отличные перспективы. При беспорядках в империи центральные области Малой Азии легко могли перейти в другие руки. Подобно братьям Готвиль, Руссель быстро ухватился за этот шанс. Он немедленно начал позиционировать себя как альтернативу имперскому правлению, предлагая многострадальному народу Анатолии защиту в обмен на плату. Возможно, это немногим отличалось от рэкета, но особой разницы между такой системой и имперским правлением не было: просто налоги шли не в Константинополь, а Русселю. С точки зрения местных жителей, преимущество такой договоренности заключалось в том, что Руссель был рядом; возможно, он также требовал меньше налогов. Разумеется, на такое предложение откликнулись многие желающие, и на востоке империи начало формироваться нормандское государство.

Мы мало что знаем о характере правления Русселя, однако в Константинополе угрозу восприняли серьезно. В начале 1074 года на подавление мятежа отправились последние имперские силы, оставшиеся в Малой Азии. К ним присоединились варяжские и «франкские» (то есть нормандские) наемники под общим командованием Иоанна Дуки, брата императора (и источника Вриенния). Армия, вероятно, насчитывала всего лишь несколько тысяч человек, что свидетельствовало о трудностях, которые в этот момент испытывала империя. Войско проследовало через город Дорилей, расположенный к юго-востоку от Константинополя, к мосту, пересекавшему реку Сангарий (нынешняя Сакарья), которая отделяет Северо-Западную Анатолию от остальной части полуострова. Предупрежденные о подходе Иоанна, солдаты Русселя быстро заняли противоположный берег, стремясь предотвратить переход противника на свои только что захваченные территории. Стороны начали выстраиваться в боевой порядок. В этот момент нормандцы, составлявшие левый фланг армии Иоанна, решили, что им выгоднее присоединиться к соотечественникам. Как это часто бывало, одно действие повлекло за собой другое. Никифор Вотаниат, командовавший резервом Иоанна, решил отступить, как только началось сражение. Результатом стало полное и унизительное поражение. Иоанн и его тяжело раненный сын Андроник попали в плен.

Поражение Иоанна ознаменовало фактический конец византийской власти к востоку от Сангария. Империя начала терять Малую Азию еще тремя годами ранее в Манцикерте, а теперь утратила ее почти полностью. Руссель, напротив, находился на пике могущества. Поскольку остановить его было некому, он двинулся на Константинополь. Отряды Русселя встали лагерем в Хрисополе (Ускюдаре) на анатолийской стороне Босфора – прямо напротив метрополии – и демонстративно разграбили город на виду у столицы. В рядах армии Русселя оказались почти все нормандские наемники – общие силы насчитывали, возможно, от 2000 до 3000 хорошо вооруженных людей. Эти войска превосходили численностью те, что имелись у империи, и их вполне хватало, чтобы как следует пошуметь, однако не хватало, чтобы взять столицу штурмом. Руссель понимал это и, похоже, надеялся, что Михаила VII свергнут в результате внутренних разногласий. Однако он просчитался.

Не в силах взять город, Руссель был вынужден импровизировать. Он провозгласил императором своего пленника Иоанна Дуку, намереваясь создать марионеточное правительство. О том, что Руссель хотел сменить Михаила, свидетельствует его грубый ответ на предложенные императором щедрые подарки и титул куропалата (буквально «смотритель дворца»), если нормандец и его люди замирятся с властью. Но все же Руссель переоценил свои возможности. Государственное образование, управляемое нормандцами, в сердце Малой Азии могло оказаться жизнеспособным. Но, открыто противопоставив себя византийскому государству, де Байоль не сумел найти золотую середину. Чувствуя, что наибольшую угрозу для империи теперь представляют нормандцы, Михаил обратился к своим бывшим противникам – туркам. Турецкий полководец смог быстро расправиться с нормандским войском. Турки захватили и Русселя, и Иоанна, но за выкуп вернули первого его жене и людям. Вразумленный и теперь явно ослабленный Руссель все равно оставался серьезной силой.

Тогда Михаил обратился за помощью к своему шурину, грузинскому царю Георгию II. Тот предоставил 6000 солдат под начало императорского полководца Никифора Палеолога. С ними Никифор двинулся из Грузии на запад, в Понт, что на северном побережье Анатолийского полуострова. Однако вскоре у Никифора закончились деньги, и его войска начали дезертировать. С остатками разобрался Руссель. Отчаявшись и страдая от нехватки людей, император в конце концов поручил уничтожить Русселя молодому многообещающему Алексею Комнину – тому самому, который возглавлял поход 1073 года вместе со своим братом Исааком. Учитывая его блестящее будущее – Алексей станет преемником Михаила на троне, – неудивительно, что более поздние авторы восхваляли захват Русселя Алексеем. В их изображении он небольшими силами вел доблестную партизанскую войну.

Реальность была прозаичнее. Алексей предпочел, чтобы вместо стали потрудилось золото, и предложил туркам награду за голову Русселя. Вскоре Тутак, который до сих пор был союзником молодого нормандского государства, предательски захватил Русселя на пиру. Затем он передал нормандца Алексею в Амасии (современная Амасья), расположенной в Северной Анатолии. Интересно сообщение Вриенния, будто местное население было расстроено перспективой возвращения под власть византийцев, и Алексею пришлось схитрить: он изобразил, что ослепил Русселя, то есть сделал его негодным правителем. В этом рассказе ощущается привкус легенды (в конце концов, Вриенний был женат на дочери Алексея, Анне Комнине), однако зерно правды в нем есть: Руссель оказался надежным защитником, и многие люди были недовольны очередной сменой власти.

Хотя попытка создания нормандского государства в Анатолии провалилась, оно оставило свой след. Потеря региона для Византии началась с Манцикерта, а закрепило ее поражение у Сангария. В течение двух лет после этого значительные территории Малой Азии находились под властью нормандцев. И хотя будущие поколения нормандских наемников оказались более податливыми – напоминая по характеру скорее Эрве, чем Русселя, – эти выходцы с Запада продолжали оставаться подрывным элементом в императорском войске. И действительно, тот же самый Алексей, который заслужил признание тем, что усмирил Русселя, позже попытается использовать силу западных «франков» в собственных целях.

Анна Комнина, византийская принцесса и историк, писала о старшем сыне Гвискара Боэмунде с трепетом, страхом и неохотным уважением. Он был «настоящим чудом» – человеком, внешность которого внушала восхищение, а имя вселяло ужас в противников. Боэмунд возвышался над своими соратниками, выделяясь шириной плеч и груди, большими руками, массивной спиной и шеей. Вместе с грубым обаянием в его поведении проскальзывала дикость. Даже смех его скорее угрожал, чем приглашал повеселиться. Боэмунд отличался высокомерием и хитростью и тщательно подбирал двусмысленные слова. Ровней Боэмунду был только сам император{201}.

Во многих отношениях Боэмунд в повествовании Анны выступает антигероем, который противопоставляется ее великому отцу, императору Алексею Комнину. То, что Боэмунд приобрел такое значение, неслучайно – ведь за 37 лет царствования Алексея никто другой не доставлял ему столько неприятностей. Поражение Русселя де Байоля, возможно, означало конец построения нормандского государства в Малой Азии, но эта попытка оказалась лишь прелюдией к более серьезным угрозам со стороны Готвилей. После падения Бари в 1071 году Рожер стал наместником на Сицилии, а Гвискар почти 10 лет потратил на подавление восстаний и борьбу за власть и влияние с папой, чье стремление к примирению укрепилось после падения Апулии. Но довольно скоро Роберт начал задумываться о более смелых предприятиях.

Очевидной целью была Византийская империя, которая долгое время оставалась главным соперником Роберта. Провинции империи в Греции и Иллирии лежали недалеко – на другом берегу Адриатического моря. Внимание императора все больше и больше занимала угроза со стороны турок на восточной границе, и эти регионы казались легкой добычей. Более того, Роберт мог надеяться не просто отобрать еще одну или две византийские провинции. Правильно разыграв карты, он получал шанс сместить императора. После битвы при Манцикерте и восстания Русселя империя балансировала на грани краха. Все, что требовалось, – чуть-чуть подтолкнуть ее (по крайней мере, так казалось).

У Роберта была и другая, не такая возвышенная причина завладеть новыми землями в Греции и на Балканах. Гвискар был женат дважды: сначала на нормандке Альбераде, а затем на Сишельгаите, дочери князя Салерно. Второй брак был выше уровнем, и вероятно, всегда предполагалось, что главными наследниками Роберта станут сыновья от Сишельгаиты. Однако оставался вопрос: что делать с его сыном от Альберады – Боэмундом? При трех младших детях от второго брака Роберт ничего не мог предложить ему в Италии, и существовал риск, что неудовлетворенный Боэмунд возьмет дело в свои руки. Сишельгаита прекрасно осознавала эту угрозу. Когда в начале 1073 года Роберт тяжело заболел, она поспешила созвать совет, на котором добилась назначения преемником своего старшего сына Рожера Борсы{202}. Решить эту запутанную проблему обещали новые завоевания в Греции и на Адриатике: добытые земли можно было отдать Боэмунду, не трогая итальянских владений Роберта, которые оставались в руках его младших сыновей.

На протяжении большей части 1070-х годов Роберт избегал вражды со своими византийскими соседями. После падения Бари Роман IV установил контакты с Гвискаром, надеясь обезопасить свои западные границы, пока новые угрозы возникали на востоке империи (некоторые из которых исходили от нормандцев). Поначалу его усилия не увенчались успехом, но в августе 1074 года преемник Романа Михаил VII Дука заключил с Робертом официальный договор. Его требовалось скрепить династическим союзом, и одну из дочерей Роберта пообещали молодому сыну Михаила VII. Этот брак так и не состоялся, но даже помолвка принесла немало почета молодой династии Готвилей. Договор имел и другую сторону. Роберту пожаловали самый высокий придворный чин, который можно было дать лицам, не принадлежавшим к византийской императорской семье, – нобилиссим (буквально «благороднейший»). Высокие звания предложили также одному из сыновей Роберта и многим из его соратников. Помимо престижа к этим должностям прилагались большие ежегодные выплаты. По сути, это была дань, только под другим названием, и нормандский правитель и его люди получали более 200 фунтов золота в год{203}. Можно понять, почему им не хотелось отказываться от таких денег.

Однако к началу 1080-х годов ситуация начала меняться. В 1078 году Михаила VII сверг Никифор III Вотаниат, которого в свою очередь три года спустя сменил Алексей I Комнин. По сути, это означало конец союза. Кроме того, Роберт вполне мог воспользоваться политической нестабильностью на Босфоре, и долго думать он не стал. Как только внутренние мятежи были подавлены, Гвискар начал строить новые планы. Его интересы совпали с интересами папы, стремившегося восстановить контакты с Восточной церковью, и теперь они начали вынашивать совместный план похода на Восток.

Однако ключевой фигурой в предстоящих кампаниях оказался Боэмунд. Он стал легендой еще при жизни. При рождении его нарекли Марком, возможно, потому, что он родился в Сан-Марко-Арджентано в Калабрии, где некогда жил Роберт. Имя Марк – греко-итальянское, а не нормандское, и родители мальчика, очевидно, представляли себе его будущее на юге. Однако столь же значимым, как и настоящее имя, является прозвище, под которым прославился сын Роберта: Боэмунд. Так звали великана, о котором Гвискар услышал во время одного пира. Пораженный сходством между этой легендарной фигурой и своим крупным сыном, Роберт стал называть юного принца Боэмундом.

Прозвище прижилось – и оказалось весьма метким. Боэмунд превосходил своих современников почти во всех отношениях. Анна Комнина отмечает, что он на локоть (около 0,44 метра) возвышался над самым высоким из остальных людей. Он также был идеально сложен (продолжает Анна) и выделялся бледным лицом и светлыми волосами (возможно, следствие его скандинавского происхождения){204}. Мы не знаем точной даты рождения Боэмунда. Роберт женился на Альбераде в 1050 году и расстался с ней в 1058-м, так что, вероятно, ребенок появился на свет в начале или середине 1050-х. Следовательно, он достиг совершеннолетия в начале 1070-х годов – примерно в то время, когда болезнь Роберта угрожала разрушить планы Сишельгаиты относительно престолонаследия. Именно в эти годы Боэмунд получил свой первый военный опыт – возможно, в связи с восстанием 1079 года{205}. К тому времени, когда Роберт начал обращать внимание на византийскую Иллирию, он определенно был уверен в способностях своего первенца.

В начале 1080 года в Южной Италии появился греческий монах, представившийся свергнутым Михаилом VII, с которым Роберт находился в хороших отношениях. В античные и средневековые времена самозванцы были обычным явлением: когда нет средств массовой информации и быстрых путешествий, претендовать на высокое происхождение несложно{206}. На самом деле Михаил VII после низложения отправился в монастырь. Он не стремился вернуть себе престол, а с энтузиазмом воспринял религиозное служение и в конце концов стал митрополитом Эфесским – а это был один из самых высоких санов в Византийской церкви. Роберт наверняка это знал, однако ему было выгодно не проявлять недоверия, и тут можно подозревать определенную степень расчетливого цинизма с его стороны. В самом деле, более поздние источники предполагают, что герцог сговорился с лже-Михаилом, и в этом может быть доля правды. В любом случае в связке с ним Роберт и Боэмунд могли заявлять, что просто восстанавливают на престоле законного императора, своего старого друга и союзника.

В марте 1081 года Роберт передал под командование Боэмунда флот, приказав нанести удар по Корфу и, если возможно, захватить крепости на материке. В течение следующих двух месяцев Роберт собирал дополнительные силы. К этому времени у папы появились опасения по поводу всей затеи, однако Роберт настаивал на своих планах. Он назначил наследником Рожера Борсу, а потом отправился на Корфу. Там он появился в мае и вскоре вместе с Боэмундом захватил главный город острова. Затем перебрался на материк, обеспечив себе базу в Бутротуме (нынешний Бутринти) на юге современной Албании. Отсюда они отправились на север, в Валону (сейчас Влёра). Их целью был Диррахий (современный Дуррес) – самый важный административный центр в регионе (и по сей день второй город Албании). Однако прежде чем захватить город, Роберт и Боэмунд короновали «Михаила», заявив о своих притязаниях на империю в надлежащей церемониальной форме. Сама осада продолжалась до 17 июня{207}.

Наш главный византийский источник этих событий – «Алексиада», панегирик Анны Комнины своему отцу, – утверждает, что Роберт намеревался захватить всю Восточную империю. К ее свидетельствам следует относиться с осторожностью. Анна писала спустя много десятилетий после этих событий и излагала откровенно провизантийскую (и прокомнинскую) точку зрения. Алексей только что захватил трон, и в ее интересах было преувеличить угрозу со стороны нормандцев, чтобы успехи ее отца выглядели еще ярче{208}. Однако Анна не одинока в своем заявлении. Амат тоже сообщает, что Роберт мечтал завоевать Константинополь. Шаг смелый, но в обстановке, сложившейся в начале 1080-х годов, он не казался невозможным. Из-за военных неудач последнего десятилетия в государстве был раскол, и всех императоров после Константина X Дуки (правил в 1059–1067 годах) насильственно свергали с престола. Роберт, только что вопреки всему захвативший Южную Италию, должно быть, высоко оценивал свои шансы. Даже если ему не удалось бы подчинить себе всю империю, он вполне мог надеяться отвоевать богатые территории в Северной Греции и на Адриатике.

Осада Диррахия затягивалась. Город был хорошо защищен, к тому же нормандцам мешали постоянные попытки прорвать осаду. Алексей связался со своими венецианскими союзниками, у которых были основания беспокоиться из-за возникновения новой морской державы к югу от них. Противники планировали окружить нормандцев: венецианцы с моря, а Алексей – на суше. Однако координирование сил было непростым делом даже в лучшие времена. Да, венецианский флот добился определенных успехов, но к тому времени, когда в середине октября прибыл император, все признаки этих успехов уже исчезли. 18 октября в битве при Диррахии Алексей потерпел сокрушительное поражение. Несмотря на это, осада затянулась до конца зимы. В конце концов Диррахий взяли не силой, а предательством: был подкуплен венецианский дворянин по имени Доминик, командовавший обороной одной из башен{209}.

Но Роберт и Боэмунд не смогли воспользоваться плодами этой победы. Диррахий пал в феврале, и зима затрудняла кампанию на Балканах. Весной они двинулись вглубь страны, сначала долиной реки Диаболис (сейчас Деволи), и взяли Касторию на севере Греции. Нормандцы не пошли Эгнатиевой дорогой (Виа Эгнация) – главным путем из Диррахия в Константинополь: возможно, они намеревались застать Алексея врасплох. Успехи Роберта и Боэмунда были уже велики (учитывая все обстоятельства), и Гоффредо Малатерра сообщает, что жители столицы задрожали. Тут мы можем подозревать некоторое преувеличение, однако византийские источники также говорят о растущем беспокойстве. К ногам завоевателей были готовы пасть значительные территории Греции. Однако по ходу кампании до Роберта дошли тревожные вести: германский император Генрих IV собрался пойти на Рим. Этот шаг угрожал не только папским союзникам Роберта, но и его собственным владениям в Южной Италии. Еще более неприятными оказались сообщения о новом восстании в Апулии – возможно, подстрекаемом людьми Алексея{210}.

Перед лицом двойной угрозы Роберт был вынужден вернуться в Италию. Однако он не отказался от Балкан: Боэмунд остался здесь с основными силами и получил указание двигаться на Константинополь. Вскоре после отбытия Роберта Боэмунд отразил контрнаступление Алексея под Яниной. После этой победы он нанес византийцам удар, продолжая двигаться Эгнатиевой дорогой, и одержал верх над Алексеем во второй раз. Но хотя нормандцы могли побеждать византийцев в бою, у них были трудности с пробиванием брешей в хорошо смазанной машине, которую представляло собой византийское государство. Боэмунд сумел захватить стратегически важный город Лихнид (сейчас Охрид), но цитадель устояла и препятствовала дальнейшему продвижению по Виа Эгнация. В ответ Боэмунд снова повернул на юг и ударил по Фессалии. Вероятно, он намеревался проложить альтернативный путь на Константинополь, хотя заманчиво выглядели и перспективы дальнейших завоеваний в Беотии, на Эвбее и Пелопоннесе.

Спустившись по долине реки Сальвариас, Боэмунд взял Триккалу, а затем направился в Ларису, что недалеко от Эгейского моря. Однако византийцы сумели избежать сражения, и перед Боэмундом замаячила перспектива новой длительной осады. У нормандцев начали заканчиваться припасы, и тут со свежим войском подошел Алексей. Он опять предложил сражение, но теперь это оказалось уловкой. Алексей выманил людей Боэмунда, а небольшой отряд подкрался с тыла и разграбил их лагерь. На следующий день нормандцы потерпели полное, хотя и не окончательное поражение. Застряв глубоко на вражеской территории, когда моральный дух войска упал, а припасы оказались на исходе, Боэмунд был вынужден отступить. В его отсутствие венецианцы захватили Диррахий, лишив нормандцев основной базы на Адриатике. Поэтому нормандцы вернулись в Валону. Однако вскоре была потеряна Кастория, что сделало положение Боэмунда совсем уязвимым. Поэтому он снова отступил – на этот раз в Апулию{211}.

Восстание в Апулии занимало Роберта на протяжении большей части 1082 и 1083 годов. Возможно, он и хотел вернуться к Боэмунду, но внимания требовали неотложные дела на севере – ведь в начале 1084 года Генрих IV наконец захватил Рим. До сих пор Гвискар не имел возможности прислушаться к просьбам папы римского о помощи, но теперь пришло время действовать. Роберт двинулся на север и в конце мая прибыл в оставленный Рим. Здесь он сумел освободить папу, который укрылся в замке Святого Ангела рядом со средневековым городом. Но цена победы оказалась высока. Войска Гвискара сожгли большую часть города, а отношения папы с городской аристократией, уже давно натянутые, так и не восстановились.

Только в октябре Роберт смог снова обратить свой взор на Адриатику: вместе с Боэмундом они начали новое вторжение. Но если первый поход Роберта представлял реальную угрозу для империи, то второй – нет. Алексей уже прочно обосновался в Константинополе и научился управляться с нормандскими нарушителями спокойствия. Роберт явился с большим отрядом, в который на этот раз входили и его младшие сыновья. Первоначально Рожер Борса и его брат Ги отправились с разведывательным отрядом для обеспечения безопасности Валоны, как Боэмунд в 1081 году. Затем с основной армией последовал Роберт, присоединившись к сыновьям между Валоной и Бутротумом. Присутствие Рожера говорит о многом. Это означает, что Гвискар теперь чувствовал: его владения в Южной Италии находятся в большей безопасности и нет необходимости оставлять там сына. Оно было также символом того, что все земли, добытые для Боэмунда, должны оказаться под покровительством Рожера.

Осенние военные кампании всегда были рискованным делом, и в данном случае риск не оправдался. Нормандцы предполагали прорваться к остаткам первого экспедиционного корпуса, который держался в цитадели Корфу с мая 1081 года. Однако первые два месяца после высадки военным действиям мешали штормы. Когда же погода наконец наладилась, Роберт почти сразу же столкнулся с противодействием венецианского и византийского флотов. Как и прежде, Роберту удалось взять верх над врагами, но победа далась дорого: сообщается, что Рожер был ранен. Разобравшись с осаждающими, Роберт снова занял Корфу. Однако на горизонте маячили новые ненастья, и поэтому воспользоваться плодами победы толком не получилось. Таким образом, Роберт оставил флот на зиму на Ахероне, а сам расположился с главными силами в Вонице южнее. Это движение на юг напоминает тактику Боэмунда в 1083 году. Оно говорит о намерении Роберта покинуть на следующий год хорошо защищенную Эгнатиеву дорогу и ударить в наиболее уязвимое место греческой империи{212}.

Каким бы ни был план, обстоятельства оказались сильнее. Содержать большую армию на враждебной территории всегда непросто, а тут еще войско поразила чума. Она унесла многие жизни, а уцелевшие пали духом. Мощь врагов нормандцев неуклонно прибывала, а их собственная армия слабела. Особенно серьезной потерей стал Боэмунд, который заболел так сильно, что ему пришлось вернуться на лечение в Салерно.

Тем не менее летом неустрашимый Роберт двинулся на юг. Первой наградой должна была стать Кефалония, которая открывала путь в Коринфский залив. Передовые силы под командованием Рожера и Сишельгаиты уже захватили столицу острова. Но к тому времени, когда Роберт их встретил, он сам тяжело заболел – возможно, той же чумой, что поразила его армию в зимние месяцы, а может быть, малярией (традиционная летняя болезнь Средиземноморья). Какой бы ни была причина, 17 июля, вскоре после прибытия на остров, Гвискар умер.

Смерть Роберта более чем на поколение положила конец итало-нормандским завоеваниям в Греции и Иллирии. В Апулии и Калабрии возник вакуум власти, который поспешили заполнить Рожер и Сишельгаита. Однако мечта Роберта о Восточной империи продолжила жить в его старшем сыне. Пусть Алексей выиграл первые сражения, но Боэмунд не собирался останавливаться на достигнутом.

Немногие события Средневековья известны лучше, чем штурм Иерусалима 15 июля 1099 года. За три года до этого, вдохновившись проповедями папы римского Урбана II, разношерстная группа искателей приключений приняла обет освободить священный для христианства город от мусульман. Теперь они достигли немыслимого – после тяжких испытаний, в результате которых их численность уменьшилась вчетверо. Успех крестоносцев потряс всю Европу, Северную Африку и Ближний Восток и оставил наследие, которое ощущается по сей день. Современные ученые регулярно пересказывают эту историю либо в триумфальном, либо в сверхкритичном тоне{213}. Однако при этом часто упускается из виду специфический нормандский подтекст Первого крестового похода. Дело не только в том, что большая часть крестоносцев была родом из Нормандии и Южной Италии, но и в том, что само предприятие вдохновлялось предыдущей деятельностью нормандцев. Именно успехи Вильгельма Завоевателя и Роберта Гвискара впервые продемонстрировали западноевропейской аристократии, чего можно достичь, пустившись в рискованные авантюры в чужих землях. Между ранними нормандскими завоеваниями и Первым крестовым походом можно провести прямую связь{214}. Одним из наиболее выдающихся крестоносцев был Боэмунд Тарентский, чьи подвиги оказываются здесь в центре внимания. Будучи лишен богатого наследства в Италии и на Адриатике, он в поисках славы и богатства с энтузиазмом отправился на Восток.

Однако вклад нормандцев не ограничился Боэмундом и его людьми. Другой видной фигурой стал французский граф Раймунд Сен-Жильский (или Раймунд Тулузский), женатый на тот момент на Матильде Сицилийской, двоюродной сестре Боэмунда. Раймунд с завистью следил за успехами Готвилей, а крестовый поход предоставил ему возможность сравняться с ними. Не менее заметны участники похода, связанные с герцогством Нормандия. В первую очередь это Роберт Куртгёз, старший сын Вильгельма Завоевателя, и Одо из Байё. Еще одним заметным участником похода стал двоюродный брат Роберта Куртгёза – Роберт II Фландрский. Этот последний Роберт имел собственные связи с Готвилями, поскольку его сестра вышла замуж за Рожера Борсу. Наконец, два видных крестоносца, братья Готфрид и Балдуин, были младшими сыновьями Евстахия Булонского. А Этьен де Блуа (Стефан Блуаский) – возможно, самый знатный из всех аристократов, присоединившихся к походу, – был женат на дочери Вильгельма Завоевателя Аделе.

Таким образом, примером для рыцарей Первого крестового похода послужили более ранние подвиги нормандцев. Это не означает, что крестоносцев волновали только материальные вопросы. Для большинства участников религиозное рвение и материальная выгода (не говоря уже о славе и почете) представляли две стороны одной медали{215}. Именно это делало предприятие столь заманчивым – оно позволяло рыцарям и прочей знати отправиться на поиски счастья во имя Бога. Вильгельм Завоеватель когда-то добивался от папы одобрения вторжения в Англию; Гвискар и Рожер аналогичным образом позиционировали свои сицилийские кампании – как защиту веры и расширение влияния христианства. Крестовые походы стали продолжением этой практики, и одобрение папы теперь играло решающую роль.

Но хотя идеи священной войны уже некоторое время ходили по Европе, непосредственный импульс для крестового похода пришел с Востока – точнее, из Византии, где правил Алексей. В 1070-х годах Григорий VII уже собирался послать войско для облегчения положения византийского императора. Ситуация стала еще более критической в начале 1090-х годов. В этот момент волна нападений кочевников-печенегов отвлекла внимание Алексея на западные провинции{216}. В ответ Абу-л-Касим и турки-сельджуки ударили по богатым имперским землям к северу и западу от Никеи (сейчас Изник). Почувствовав слабость государства, различные группы турок начали совершать набеги на другие области Анатолии. Ситуация ухудшилась в конце 1092 года, когда умер багдадский султан Малик-Шах. У Алексея с Малик-шахом были хорошие отношения, однако последовавший спор о престолонаследии привел к серьезной нестабильности, которой с радостью пользовались все более самостоятельные турецкие правители Малой Азии.

Неудача следовала за неудачей, и настроения в столице были соответствующими. Неспокойствие ощущалось уже в начале 1090-х годов и достигло апогея в 1094 году, когда возник заговор с целью свергнуть Алексея и возвести на престол его племянника Иоанна Комнина. Все сильнее казалось, что Алексея ждет участь его предшественников. В такой обстановке император принял судьбоносное решение обратиться за помощью к папе Урбану II{217}. В каком-то смысле это стало продолжением тактики стравливания нормандских рыцарей и англо-скандинавских варягов с турками на Востоке, к которой многие годы успешно прибегали византийские императоры. Однако на этот раз результаты оказались совершенно иными. Ни Алексей, ни Урбан не могли ни представить, с каким энтузиазмом будет воспринят их призыв, ни вообразить долгосрочные последствия своих действий.

Просьбу Алексея озвучили на большом церковном соборе в Пьяченце в начале марта 1095 года. Урбан отреагировал на нее благосклонно и к лету начал созывать людей в своей родной Франции. В ноябре состоялся Клермонский собор, на котором Урбан произнес страстную проповедь, призвав присутствующих отправиться на Восток и освободить Святую землю{218}. У понтифика имелись веские причины поддержать поход: он обещал отвлечь внимание от нескончаемых конфликтов между Урбаном и германским императором (так называемая борьба за инвеституру), а также открывал перспективу сближения Восточной и Западной церквей, к чему папский престол уже давно стремился. Ситуация на Востоке волновала европейцев и в связи с растущей популярностью паломничества: нестабильность в Малой Азии угрожала сделать священный город христиан недоступным для самых истовых верующих.

На сбор войска крестоносцев потребовалось время – как раз потому, что призыв Урбана оказался популярен. Однако ждать были готовы не все. Простолюдины и бедная знать, вдохновленные апокалиптической проповедью человека по имени Петр Пустынник, в 1096 году отправились впереди основных армий в так называемый Крестьянский крестовый поход. Перед уходом из Европы эти люди устроили несколько ужасных еврейских погромов – напоминание о том, что грань между религиозным пылом и фанатичной ненавистью очень тонка{219}. Несмотря на столкновения с собратьями-христианами в Венгрии, в начале августа они прибыли в Константинополь, и их переправили через Босфор. Вскоре турки разбили это разношерстное воинство недалеко от Никеи. Многие погибли или попали в рабство. Некоторые из выживших теперь собирались дожидаться появления основных сил.

Из четырех аристократических армий три пришли из Франции и с побережья Северного моря. Одна из них – армия Роберта Куртгёза – была полностью нормандской, да и многие крестоносцы в составе других войск имели связи с Нормандией. Но, возможно, самый крупный нормандский вклад дала Южная Италия – в лице неугомонного Боэмунда. Как и Куртгёзу, Боэмунду досталась короткая соломинка в вопросе династического наследования, поэтому от похода он должен был выиграть многое. Хроника «Деяния франков» (Gesta Francorum), написанная неизвестным соратником Боэмунда по крестовому походу, сообщает, что нормандский принц впервые узнал о предполагаемой кампании в начале лета 1096 года, когда вместе со своим лордом (и единокровным братом) Рожером Борсой осаждал Амальфи. Вдохновившись новостью, Боэмунд немедленно заявил о своем участии и разрезал собственный плащ, чтобы сделать из него кресты для людей, которые стали к нему стекаться. Современные историки давно подозревают, что такой впечатляющий coup de théâtre[27] был спланирован заранее. Однако нам не стоит быть слишком циничными. Это сообщение подтверждает Гоффредо Малатерра, который говорит, что Рожер был вынужден отказаться от осады, потому что Боэмунд отвлек значительную часть его армии. Гоффредо был хорошо информированным свидетелем (и не относился к поклонникам Боэмунда). Более того, мы видим, что только в августе того года Боэмунд избавился от своих земельных владений, чтобы финансировать поход{220}. Проповедь Урбана в поддержку крестового похода сосредоточивалась на Франции, так что вполне могло быть, что до Италии вести дошли лишь весной или в начале лета 1096 года.

Хотя Рожер Борса наверняка был счастлив оттого, что старший брат покинул Италию, сама ситуация не могла его радовать. Анонимный хронист утверждает, что они расстались в хороших отношениях, но Гоффредо отмечает разочарование герцога, а также его дяди Рожера I. Тот факт, что Боэмунд сумел собрать большое войско, не должен вызывать удивление. Итало-нормандские аристократы прекрасно знали, какое богатство и престиж могут ждать их в чужих землях. Теперь, когда завоевание Сицилии завершилось, в Италии осталось мало возможностей для дальнейших приобретений. Славу и богатство теперь надо было добывать на Востоке.

Боэмунд, вероятно, всегда имел в виду нечто большее, нежели спасение Святой земли. После провала балканских кампаний 1080-х годов у него остались незаконченные дела с Алексеем. Гоффредо сообщает, что Боэмунд отправился в поход именно потому, что давно зарился на Восточную империю (Гоффредо в соответствии с византийской традицией называет ее Римской империей). Возможно, поступление на службу Византии может показаться необычным способом поменять в ней власть. Но Боэмунд знал, как легко егеря становятся браконьерами, особенно в переменчивом мире Византии XI столетия.

Если решение Боэмунда присоединиться к крестовому походу было спонтанным, то подготовка благоразумно заняла несколько месяцев. Он не торопился: ведь ему предстоял более короткий путь, чем войскам северян, и к тому же знакомый. Боэмунд отправился из Бриндизи в октябре 1096 года и, удивительным образом повторяя кампании 1080-х годов, высадился недалеко от Валоны на иллирийском побережье. При этом он расстался с другими группами крестоносцев, которые двигались из Италии, – все они направились прямо в Диррахий, где встретились с имперскими войсками и воспользовались Эгнатиевой дорогой. Такое отклонение от общего маршрута важно, особенно в свете свидетельств Гоффредо. Возможно, Боэмунд обдумывал, как нанести удар по императору. Один документ утверждает, что он просил Готфрида Бульонского (сына Евстахия) не завязывать дружбу с Алексеем, а присоединиться к нему в походе на столицу. Аналогичным образом и Анна Комнина упоминает о том, что Алексей подозревал Боэмунда и Готфрида в тайных планах{221}. Если Боэмунд еще только собирался объявить о своих мирных намерениях (или хотя бы принять такое решение), это также объяснило бы, почему его люди столкнулись с печенежскими вспомогательными войсками императора, когда впервые отправились по Виа Эгнация.

Но если не удавалось привлечь Готфрида, надежд на устранение Алексея было мало. В итоге Боэмунд предпочел придерживаться плана Урбана. Однако император был прав, с подозрением относясь к мотивам Боэмунда. Чтобы рассеять его опасения, Боэмунд оставил своих людей под началом племянника Танкреда и направился в столицу. И у Боэмунда, и у Алексея имелись причины держаться друг с другом настороже, однако сейчас они также нуждались друг в друге. Будучи искусным дипломатом, император убедил Боэмунда, что в их интересах действовать вместе, а Боэмунд, со своей стороны, присягнул на верность Византии. По имеющимся сведениям, эта клятва включала положение, что все исторические византийские территории перейдут к Алексею, но нормандец может рассчитывать на собственные земли за Антиохией.

Без таких обещаний Алексей обойтись не мог. С его точки зрения, крестовый поход был прежде всего миссией по спасению империи. Да, возможно, в нем решило принять участие больше людей, чем он ожидал, и в качестве конечного пункта назначения их привлек Иерусалим, однако западные военачальники по-прежнему оставались наследниками Эрве, Роберта Криспина и Русселя де Байоля. Поэтому он настаивал на том, чтобы они принесли клятвы верности и взяли на себя обязательство отдать государству все бывшие византийские территории, которые завоюют. Пришельцев-идеалистов такие ожидания Алексея неприятно удивляли, и они часто противились этому. Готфрид согласился дать клятву верности только под давлением[28], в то время как Раймунд Сен-Жильский наотрез отказался присягнуть Алексею. Однако Боэмунд рассуждал иначе. Он не боялся подчиниться византийскому императору. Точно такую же присягу давали и предыдущие нормандские военачальники, и даже Гвискар номинально поступил на византийскую службу, когда стал нобилиссимом в 1074 году. Поэтому, вместо того чтобы избегать присяги, Боэмунд решил извлечь из нее максимум пользы. Возможно, первоначально он рассматривал перспективу стать главнокомандующим императорской армией на Востоке. В итоге он, похоже, добился обещания, что получит значительные территории за Антиохией. В этом проявились истинные стремления Боэмунда: для него крестовый поход был надежным средством достижения его целей{222}.

Принеся клятву (или не принеся, как в случае Раймунда), огромная армия крестоносцев была готова ринуться в бой. Их первой целью стала Никея. Турки взяли этот город в начале 1080-х годов. В последующие годы он превратился в головную боль для Алексея: отсюда совершались набеги на оставшиеся византийские земли на западном побережье Анатолии. Однако этот шаг диктовался не только интересами византийского императора. Если крестоносцы хотели в ближайшие месяцы получать припасы из Константинополя, им требовалось завладеть этим городом. Никея открывала ворота в Малую Азию.

В то время город был столицей Румского султаната, одного из множества осколков огромной империи Малик-Шаха. Правил государством султан Кылыч-Арслан I. Его войска уже разгромили участников прошлогоднего Крестьянского крестового похода, однако подошедшая основная армия европейцев представляли собой гораздо более серьезную проблему. На момент появления крестоносцев султана в городе не было: он отправился в поход против государства Данышмендидов на Востоке. Но вскоре он вернулся и 16 мая попытался прорвать осаду Никеи. Армию Кылыч-Арслана отбросили, однако Никея капитулировала только через месяц. Этой проработанной операцией командовал Алексей. О сдаче города договорились заранее, однако имперским войскам разрешили подняться на стены, создавая впечатление, что победу одержали византийцы. Дело в том, что в противном случае войска крестоносцев возмутились бы мягкими условиями, предложенными жителям города, большинство из которых когда-то были византийскими подданными, – тем более после такой тяжелой осады.

Победа при Никее оказалась решающей. Она привела к первому за поколение значительному расширению византийской территории, а также открыла перед крестоносцами Анатолийское плато. У Алексея появилась возможность укрепить свое влияние на крестоносцев. Будучи мастером политики кнута и пряника, он теперь щедро вознаграждал военачальников, добившись присяги от многих из тех, кто ранее ее избегал. Среди них был племянник Боэмунда Танкред, который остался с основными итало-нормандскими силами, когда его брат поспешил в столицу{223}.

По мере продвижения вглубь страны армия разделилась на две части. Силы крестоносцев намного превосходили большинство западных и византийских армий той эпохи, и такое разделение упрощало снабжение. Однако оно влекло за собой и риски: с меньшими силами было проще справиться. Разумеется, вскоре Кылыч-Арслан попытался воспользоваться ситуацией, атаковав меньший по размеру авангард во главе с Боэмундом близ Дорилея. Турки обстреливали нормандцев издалека, не давая приближаться, и крестоносцы отступили к своему лагерю. Боэмунд отправил гонцов ко второй армии, о которой сельджуки не знали, и сумел продержаться до подхода подкрепления. Внезапное появление христианских воинов в тылу турок переломило ход сражения. Победа дала крестоносцам возможность беспрепятственно пройти через Центральную Анатолию.

Игра Алексея окупалась – по крайней мере, так казалось. Главный враг Византии Кылыч-Арслан потерпел сокрушительное поражение, Никея была отвоевана у мусульман, и вскоре должна была быть захвачена и остальная часть Анатолийского плато. Однако с территориальными приобретениями возникли проблемы. Согласно данным клятвам и договоренностям, захваченные города возвращались под власть Византии, и многие крестоносцы начали разочаровываться отсутствием трофеев. Первым от основной армии отделился Балдуин Булонский, младший сын Евстахия. Он помог сохранить для Алексея Тарс – вопреки желанию Танкреда, захватившего город первым. Вскоре после этого Балдуин получил компенсацию, взяв Эдессу. И хотя, возможно, поначалу он признавал номинальную власть Алексея, но явно нацеливался на большее, и довольно быстро Эдесса стала самостоятельной – первым государством крестоносцев на Востоке{224}. Может показаться странным, что Балдуин отделился от остальных крестоносцев так рано. Однако здесь следует помнить, что освобождение Иерусалима было лишь одной из целей похода и только после 1099 года стало основной задачей. Папа Урбан начал действовать по просьбе Алексея, а Балдуин сыграл ключевую роль в освобождении христиан Малой Азии. Возможно, он считал, что здесь лучше всего можно послужить христианскому делу.

Понятно, что Алексей оставался активным участником кампании. Пока крестоносцы прокладывали себе путь через Анатолийское плато, его собственные силы охраняли западное и южное побережье полуострова. Такая тщательно скоординированная операция вернула под имперские знамена почти всю Малую Азию. Тем не менее крестоносцы не соглашались стать простыми прислужниками империи (за исключением Боэмунда, да и то лишь отчасти), а успехи Балдуина служили образцом для любого, кто хотел действовать самостоятельно.

Напряженность достигла апогея в ходе длительной осады Антиохии. Этот древний город находился примерно на полпути между Константинополем и Иерусалимом, чуть южнее той точки между Малой Азией и Ближним Востоком, где армия крестоносцев повернула на юг после долгого движения на восток. К октябрю 1097 года крестоносцы подошли к его стенам. Антиохия была одним из крупнейших и лучше всего укрепленных городов Средневековья, и даже громадная армия крестового похода не могла охватить весь периметр сразу. Поэтому припасы к защитникам продолжали поступать, и осаждающие могли рассчитывать только на рискованный штурм, предательство или на сдачу.

Результатом стала война на истощение – долгий и самый мучительный эпизод Первого крестового похода. Алексей уже не мог обеспечивать снабжение христианской армии, и защитники города продолжали регулярно получать припасы, а осаждающие – нет. Они отбили пришедшее на помощь осажденным войско эмира Дамаска, но голод продолжался. В пищу пошли лошади, и есть сообщения, что дальше дело доходило до каннибализма, когда ели убитых товарищей. Многие умерли. Многие дезертировали, включая Этьена де Блуа, зятя Вильгельма Завоевателя.

В связи с этим отношения с Алексеем испортились окончательно. Попытки византийцев наладить снабжение союзников неоднократно терпели неудачу – то ли не старались, то ли из-за реальных трудностей. В январе 1098 года представитель Алексея Татикий покинул армию и не вернулся. Боэмунд быстро воспользовался ситуацией{225}. В отсутствие Татикия он изобразил Алексея предателем, обвинив его (не совсем безосновательно) в нынешнем затруднительном положении армии, и заявил, что крестоносцы больше не связаны клятвами, поскольку император не выполнил свою часть сделки. Боэмунду это требовалось, поскольку он хотел оставить Антиохию себе, хотя ранее обязался вернуть ее Алексею[29].

Подорвав авторитет императора, Боэмунд вступил в сговор с охранником нескольких башен, армянином по имени Фируз, который согласился впустить крестоносцев[30]. Затем Боэмунд предложил другим военачальникам, чтобы город принадлежал тому, кто первым в него войдет. Некоторые отнеслись к предложению настороженно – и правильно: Боэмунд не относился к тем, кому стоило доверять. Но отчаянно пытаясь найти выход из тупика, они в конце концов уступили.

Приготовившись таким образом, Боэмунд претворил свой план в жизнь. Он и его люди вошли в город через участок стены Фируза в ночь со 2 на 3 июня, а затем распахнули ворота перед соратниками-крестоносцами. Результатом стала кровавая бойня, уступающая только той, что произойдет в Иерусалиме следующим летом. Но едва крестоносцы вошли в город, как сами столкнулись с перспективой оказаться в осаде: к Антиохии быстро приближалось войско под командованием Кербоги – атабека Мосула, города, расположенного восточнее. Эта армия изначально предназначалась для прорыва осады и была куда многочисленнее истощенных сил крестоносцев; кроме того, она была свежее и хорошо снабжалась. Сначала крестоносцы пытались защищаться на стенах, однако им отчаянно не хватало провизии, а Кербога был совершенно не против взять врага измором.

Исчерпав все возможности, солдаты крестового похода решили рискнуть и дать сражение. Их дух подняло обнаружение Святого Копья, или Копья Судьбы, – того самого, что вонзилось в подреберье Христа на кресте. Не все были убеждены в подлинности реликвии (в конце концов, об обладании этим копьем заявляли и немецкий, и византийский императоры), однако воинам, нуждавшимся в чуде, это дало столь необходимое воодушевление. В течение трех дней крестоносцы ходили босыми от церкви к церкви в городе, прося божественной милости. Духовно подготовленные, 28 июня они выступили на врага, взяв с собой Святое Копье[31]. Застигнутый врасплох, Кербога собрал силы и нанес удар. Но крестоносцы устояли. Столкнувшись с более ожесточенным сопротивлением, нежели ожидалось, турки запаниковали; довольно скоро они разбежались, оставив поле боя решительным христианам. Последних было значительно меньше – возможно, вдвое. Тем не менее благодаря божественному вмешательству (по крайней мере, так казалось) они одержали победу наперекор всем обстоятельствам{226}.

Если в невзгодах крестоносцы были едины, то в победе они разделились. Боэмунд настаивал на том, чтобы Антиохию отдали ему – в соответствии с обещаниями, полученными им перед решающим штурмом. Но другие военачальники, и в первую очередь Раймунд Сен-Жильский (который, возможно, не участвовал в этом соглашении), утверждали, что клятва, данная Алексею, важнее. Ситуация зашла в тупик. Однако Боэмунд проявил упорство, и Раймунд в конце концов смирился с неизбежным и ушел вместе с другими князьями.

Как и в случае с Балдуином, оставшимся в Эдессе, мы должны быть осторожны в оценках действий Боэмунда как предательства крестового похода. С самого начала этот поход был средством приобретения земель и влияния. Возможно, свежеиспеченный князь Антиохии, как и Балдуин, чувствовал, что уже внес свой вклад в дело собратьев-христиан. Малая Азия благополучно вернулась в руки Византии, а Антиохия, принадлежащая Боэмунду, означала, что в случае взятия Иерусалима он не будет отрезан от христианских союзников на севере и западе. Значительная часть сил Боэмунда осталась с ним, получив земли во владение. Образовавшееся Антиохийское княжество было самым «нормандским» из государств крестоносцев, а потомки Боэмунда оставались его правителями вплоть до завоевания мамлюками в 1268 году{227}.

Однако преувеличивать нормандскую природу государства Боэмунда нам не следует, равно как и недооценивать «нормандскость» других государств крестоносцев. Армия крестового похода не была стабильным формированием: на разных этапах кампании люди переходили от одного военачальника к другому. К 1098 году многие люди Боэмунда были уже не из Южной Италии, а значительное число тех, кто отправился на Восток с ним, возможно, присоединились к другим князьям. Серьезное нормандское влияние можно обнаружить в более позднем Иерусалимском королевстве, которое было расположено южнее княжества Боэмунда. Во многом это объясняется ролью, которую в завоевании и колонизации этого региона сыграли Куртгёз и его люди. Но то же можно сказать и о Танкреде, Боэмунде и их последователях, а в еще большей степени – о тех, кто прибывал потом{228}. Если не считать названия (Антиохия называлась княжеством – так же, как лангобардские государства, известные Боэмунду по Южной Италии), итало-нормандский вклад в государства крестоносцев выглядит довольно противоречивым. Он был значителен в течение одного или двух первых поколений. Однако затем связь разорвалась, и в последующих крестовых походах сицилийское государство было представлено ощутимо недостаточно. Такая двойственность оказалась результатом как случайности, так и замысла{229}. По мере развития крестоносного движения походы становились семейным делом: часто в них поколение за поколением отправлялись представители одного рода{230}. В большей части Франции и в Нижних землях на побережье Северного моря это способствовало участию в походах, однако на юге Италии эффект был обратным. Боэмунд считался паршивой овцой в роду Готвилей, так что ни Рожер Борса, ни его преемник Рожер II не имели причин превозносить его наследие. Более того, большинство людей Боэмунда расселилось вместе с ним на Востоке, и в Италии осталось мало наследников, которые могли бы пойти по их стопам. Кроме того, на Сицилии по-прежнему проживало значительное по численности мусульманское меньшинство. В отношениях с ним Рожер II и его преемники проявляли гибкий и прагматичный подход, и это, возможно, ослабляло фанатичное устремление на Восток.

Не менее важны были и политические события. В 1113 году Балдуин Иерусалимский – тот самый Балдуин, который начинал как граф Эдессы, – женится на Аделаиде Савонской (Аделазии дель Васто), вдовствующей графине Сицилии (бывшей жене Рожера I Сицилийского и матери Рожера II). Балдуин долгое время поддерживал хорошие отношения с нормандцами. Он был сыном Евстахия Булонского, а его первая жена была нормандкой Годеверой (в других источниках – Годегильдой) де Тосни. Союз с Аделаидой обещал распространить эти контакты на нормандцев Италии. По условиям этого брака дети Балдуина от Аделаиды становились его преемниками в Иерусалимском королевстве, в противном же случае трон переходил к взрослому сыну Аделаиды Рожеру II Сицилийскому. Последнее было крайне важно. В то время Аделаида была уже не молода (минимум под 40 лет), а у Балдуина вообще не имелось собственных детей, так что иерусалимский трон с большой вероятностью вскоре освобождался.

И все же итальянское влияние на Святой земле оказалось мимолетным. Зимой 1116/17 года Балдуин тяжело заболел. Перед лицом возможной скорой кончины монарха местная знать объединилась, чтобы не отдавать престол Рожеру II, предпочтя старшего брата Балдуина – Евстахия III Булонского (который тоже некогда был крестоносцем). Сам Балдуин, похоже, был согласен с таким планом – из-за натянутых отношений с Аделаидой, а вскоре после выздоровления попросту выгнал ее, не вернув богатое приданое[32]. Историк Гийом Тирский сообщает, что тогда Рожер II «воспылал неугасимой ненавистью к королевству и его жителям», которая продолжилась в его наследниках{231}. Если в некоторых частях Европы семейной чертой стало стремление участвовать в крестовых походах, то на Сицилии таким же наследственным оказалось недоверие к ним.

Не менее значимую роль сыграло развитие событий в самой Антиохии. Когда в 1130 году умер сын и наследник Боэмунда Боэмунд II, там возникло состояние неопределенности[33]. Молодому принцу было чуть больше 20, и после него осталась только двухлетняя дочь Констанция. Чтобы стабилизировать ситуацию, через несколько лет ее выдали замуж за Раймунда де Пуатье – внучатого племянника Раймунда Сен-Жильского, что существенно изменило политическую ориентацию княжества. Показателен тот факт, что Констанция и Раймунд отказались от притязаний на Таранто, изначальное апулийское владение Боэмунда, которое он и его сын так старательно оберегали. Однако точно так же, как не стоит преувеличивать раннее нормандское влияние, не следует недооценивать его долговечность. Большинство первых пришельцев остались на Востоке – как в Антиохии, так и в Иерусалиме, и нет каких-то свидетельств того, что туда хлынули волной люди из Пуату, связанные с Раймундом. Действительно, этот брак скорее сделал Раймунда Готвилем, нежели Констанцию – пуатевенкой, и их старший сын носил явно итало-нормандское имя Боэмунд{232}.

Точный вклад нормандцев в завоевание Святой земли трудно оценить. Как минимум с конца X века нормандская и французская национальная принадлежность не имели четкого разграничения. Как современный житель Лидса может быть одновременно гордым йоркширцем и англичанином, так и в те времена можно было считаться и нормандцем, и французом (или франком). Византийские источники всегда называли нормандцев франками (так же как английские документы именовали их французами), и то же самое делали и арабские источники. Сами крестоносцы называли себя как раз франками. Многие из них родились во Франции, а остальные говорили в основном на романских языках и претендовали на франкское происхождение. В этом смысле мало что отличало Роберта Куртгёза от Балдуина Булонского, а нормандское влияние – от французского (или даже итальянского).

Как и следовало ожидать, на завоевании Антиохии Боэмунд не остановился. В результате интриг он не только получил главный приз в виде княжества, но и нажил себе заклятого врага. Еще совсем недавно, в 1078 году, Антиохия находилась в руках Византии, и Алексей не собирался мириться с изменой нормандцев. Со своей стороны, Боэмунд продолжал строить планы в отношении Восточной империи. Первые годы после 1098-го ушли на закрепление на территории, а в августе 1100 года Боэмунд неожиданно потерпел поражение от Данышменда Гази и попал к нему в плен. Пока шли долгие переговоры об освобождении, Антиохией умело правил его племянник Танкред. Когда в 1103 году Боэмунд вернулся, продолжить расширение своих владений у него не получилось. После еще одного поражения от турок летом 1104 года князь решил сменить тактику.

Боэмунд отправился во Францию, где начал собирать войско для «крестового похода» против Алексея – отчасти в ответ на вызов, брошенный империей его новому государству. Алексей был непосредственным соседом Боэмунда на западе и добивался возвращения Антиохии, которую считал (не без оснований) принадлежащей ему по праву. Такой шаг Боэмунда также отражает его давние устремления: еще в начале 1080-х годов они с отцом пытались захватить Константинополь, а в 1096–1097 годах он еще раз нападал на Алексея. Теперь Боэмунд предпринял последнюю попытку свергнуть византийского императора. К успешным крестоносцам, вернувшимся в Европу, относились с трепетом и почтением, и Боэмунд не был исключением. Крестовый поход значительно укрепил его и без того солидную репутацию, так что вербовка новых крестоносцев шла успешно. Ему также удалось получить руку Констанции, дочери французского короля Филиппа I{233}.

К 1107 году Боэмунд был готов сделать свой ход. У него остались незаконченные дела с Алексеем. Вместо того чтобы вернуться в Антиохию и ударить по соседним византийским территориям к северу и западу от его княжества, он напал на империю со стороны Адриатики, как и четверть века назад. Боэмунд снова заявлял, что действует от имени истинного византийского императора, на этот раз – мнимого сына Романа IV Диогена. По-видимому, на этот раз армия Боэмунда была больше, но удача от этого не повернулась к нему лицом{234}. В отличие от 1082 года, теперь Алексей действовал с позиции силы. Боэмунд отправился из Бриндизи и в начале октября высадился в Олоне. Разорив местность, он приготовился осадить Диррахий. Однако год шел к концу, а потому всерьез начать осаду можно было только следующей весной. К тому моменту Алексей уже подготовился к защите. Император с большим войском двинулся на запад из Салоник, но не стал устраивать сражение, а окружил нормандцев, стоявших под городскими стенами. Так охотник стал добычей.

Алексей, очевидно, усвоил уроки предыдущих столкновений. Нормандцев было трудно победить в бою, но достаточно легко перехитрить. Вскоре ситуация для Боэмунда и его людей стала отчаянной. К концу лета он был вынужден просить мира. В результате Девольского договора (по названию крепости Девол, где он был заключен) Боэмунд удовлетворил почти все требования Алексея, признав византийский вассалитет и отдав спорные территории в Киликии. Для гордого Готвиля это было унизительно. Он не стал возвращаться в Антиохию и смотреть, как город переходит в руки Византии, а направился в Южную Италию, где и умер через три года. Таким образом он напоследок подпортил жизнь Алексею: это означало, что условия договора не были выполнены. В Антиохии продолжал править племянник Боэмунда Танкред, а позже власть забрал его собственный сын Боэмунд II. И пусть Боэмунд умер проигравшим, его наследие продолжало жить. Антиохийское княжество оказалось одним из наиболее долговечных государств крестоносцев и влияло на политику и общество Ближнего Востока до конца XIII века. В то же время соратники Боэмунда Готвили оставались мощной силой в Центральном Средиземноморье. Вопрос был только в том, где они нанесут следующий удар.

Когда Рожер де Готвиль завершал завоевание Сицилии, к нему прибыли посланники из приморских городов-государств Генуи и Пизы с предложением присоединиться к ним и напасть на Махдию – многолюдный город на побережье современного Туниса в Северной Африке, столицу правителей из династии Зиридов. Нападение рядилось в религиозные одежды и трактовалось как удар по силам ислама – своего рода «протокрестовый» поход. Однако дело было не только в религиозном пыле. Пиза и Генуя стремились нажиться на прибыльной торговле между Западным и Восточным Средиземноморьем. Рожер с его растущей известностью и опытом морских сражений хорошо подходил в качестве союзника.

Советники Рожера были совсем не прочь воспользоваться такой возможностью. По крайней мере, так уверяет арабский историк и летописец Ибн аль-Асир. Но, по его словам, осмотрительного Готвиля предложение не впечатлило. Он приподнял ногу и громко испустил ветры, а затем заявил, что этот звук лучше, чем речи мудрых голов при дворе. Ведь, как заметил Рожер, если нормандцы присоединятся к этому предприятию, они вскоре окажутся в худшем из возможных миров. В случае успеха выгода достанется их северным союзникам, а в случае неудачи они понесут основную тяжесть последствий. Более того, на них лягут основные расходы по снабжению похода. Недавно Рожер заключил мир с зиридским правителем Тамимом ибн аль-Муиззом и не собирался рисковать этим союзом ради сомнительной авантюры.

Рассказ Ибн аль-Асира появился почти через полтора столетия после описанных в нем событий, и хронист путает некоторые детали. В качестве движущей силы плана у него выступают не Пиза с Генуей, а второй правитель Иерусалима – Балдуин, граф Эдессы; кроме того, историк, похоже, считал, что Рожер был независимым правителем, а не вассалом (пусть и номинальным) своего старшего брата Гвискара. Описывая поведение Рожера, он явно желал подчеркнуть варварство новых нормандских правителей Сицилии. Тем не менее аль-Асир не сочинил эту историю на пустом месте. Он опирался на более ранние источники, зачастую весьма достоверные. Нападение на Махдию реально произошло и предшествовало Первому крестовому походу. Из других источников мы знаем, что Рожер отклонил приглашение участвовать в этом походе. Таким образом, есть все основания верить существу рассказа хрониста{235}.

Грубоватый портрет, созданный аль-Асиром, показывает, до какой степени Рожер и Роберт были вовлечены в сложный политический мир Средиземноморья, в котором видными игроками являлись и правители Северной Африки. Ибн аль-Асир стремился написать всеобъемлющую историю, что – с его точки зрения – означало включение всего, что касается исламского мира{236}. К 1080-м годам это, очевидно, относилось и к Рожеру, а в последующие годы сицилийский правитель и его сын и преемник Рожер II станут играть еще более заметную роль в политике Северной Африки.

Сицилия и Северная Африка обладали большим стратегическим и торговым значением. Несмотря на перемены, вызванные падением Западной Римской империи в V и VI веках, Средиземное море продолжало оставаться важным каналом торговли (и передачи информации) между Европой, Северной Африкой и Ближним Востоком. К XI веку объемы и ценность этой торговли стремительно росли. Итальянские города-государства, в частности Пиза и Генуя, стремились держать в своих руках торговлю на северо-западе Средиземного моря, в чем они вполне преуспели, в то время как византийцы, венецианцы и Фатимидский халифат захватили восточные рынки{237}. Значение Сицилии и исламской провинции Ифрикия (включавшей современный Тунис, а также части Алжира и Ливии) было в том, что они находились на границе этих двух сфер влияния. Тот, кто владел ими, мог рассчитывать на приличную прибыль.

Отчасти благодаря многолетнему исламскому правлению Сицилия и Северная Африка были тесно связаны. Палермо, столица острова, располагался ближе к Махдии, чем к Риму. К тому же Сицилия в это время снабжала зерном Северную Африку, которая все чаще страдала от засух. Когда Рожер начал усиливать свое влияние на Сицилии, естественным образом возник вопрос, как это скажется на торговле{238}. Как и в случае с предложением генуэзцев и пизанцев, Рожер подошел к этому вопросу с присущим ему прагматизмом. Если можно получать прибыль, то он не собирается раскачивать лодку. Действительно, и он, и его сын стремились прийти к соглашению с мусульманскими и греческими общинами в своих владениях и за их пределами. Они отдавали предпочтение христианам перед мусульманами (и латинскому обряду перед греческим), однако приветствовали и поддерживали контакты с людьми любого происхождения. Одним из главных советников Рожера II был сириец-христианин Георгий Антиохийский, ранее служивший зиридским правителям Ифрикии; другим был Филипп Махдийский, сменивший Георгия на должности эмира (лат. amiratus)[34]{239}. Таких людей именовали «дворцовыми сарацинами» Рожера. Формально для службы требовался переход в христианскую веру, однако это обращение зачастую могло быть поверхностным. При дворе Рожера верность имела приоритет перед верой, а прибыль – перед национальной спесью.

По мере упрочения нормандской власти правители Сицилии начали заявлять о себе в Средиземноморье. В 1091 году Рожер I уже захватывал Мальту. Вскоре нормандцев оттуда изгнали, но в 1127 году Рожер II сумел вернуть ее{240}. Расположение Мальты между Сицилией и Ифрикией делало ее естественным перевалочным пунктом на пути в Северную Африку. Однако прежде чем Рожер смог закрепить свой успех, ему пришлось переключить внимание на ситуацию в материковой части Италии.

Тот факт, что у нормандцев появилась сама возможность думать о самостоятельном ударе по Северной Африке, показывает, как много изменилось за последние полвека. В 1080-х годах Рожер I все еще был занят защитой Сицилии. Все дальнейшие нормандские завоевания нацеливались на Адриатику, куда были вложены значительные средства Гвискара и Боэмунда. Рожер рассматривал нападение на Махдию только в составе мощной морской коалиции – и вскоре отверг эту идею. С тех пор баланс сил в нормандских владениях на юге Италии решительным образом изменился. После смерти Гвискара в 1085 году Рожер поддержал своего племянника Рожера Борсу, назначенного наследником Роберта. Но тот никогда не пользовался таким уважением, как его отец. Гвискар уже сталкивался с серией мятежей в Апулии; переход власти к молодому и относительно неопытному Борсе только раздул это пламя.

В конце концов Рожер Борса закрепился на престоле, но по-прежнему сильно зависел от своего дяди. Смерть Рожера I и приход к власти его детей – Симона, а затем Рожера II – мало что изменили в этих отношениях. Их мать Аделаида Савонская (в будущем королева Иерусалима) успешно исполняла роль регентши, гарантируя целостность владений Симона и Рожера. В 1111 году Борса умер, оставив на герцогском престоле молодого сына Вильгельма II. Рожер II и Вильгельм II были примерно ровесниками, однако первый вскоре стал более могущественной политической силой. Формально Вильгельм был выше, но такое положение становилось все более номинальным, и когда в 1127 году он скончался, не оставив законных наследников, Рожер быстро взял под свою власть Калабрию и Апулию, заблаговременно объявив себя наследником Вильгельма{241}.

В результате такого развития событий власть в пределах итало-нормандского государства сместилась на юг и запад – из Бари, Бриндизи и Венозы в Салерно и Палермо. Если Гвискар смотрел через Адриатику на Балканы, то его племянник предпочитал глядеть через Средиземное море в Северную Африку. Однако расширение владений Рожера принесло также и значительные проблемы. Его правопреемство в материковом герцогстве вызвало ожесточенные споры и недовольство, в частности со стороны понтифика, который после соглашений в Мельфи требовал права утверждать герцога. Ситуацию усугубило решение Рожера в 1130 году претендовать на королевский титул. Если захват герцогской власти был дерзостью, то притязания на королевский престол воспринимались как оскорбление.

Эти события беспокоили многих и за пределами Италии. Все основания опасаться растущей мощи Рожера (не в последнюю очередь на море) имелись у византийских императоров, все еще обладавших некоторыми правами на Южную Италию. Их опасения разделяли и германские императоры, у которых также были интересы на юге. Вскоре между папой и двумя императорами началось сближение – попытка возродить старый альянс Льва IX 1050-х годов. Это помогло усилить недовольство в Апулии, где не всем нравилось управление из Палермо.

В результате Рожер II провел большую часть 1130-х годов, пресекая угрозы – как внутренние, так и внешние{242}. Тем не менее он никогда не упускал из виду другие интересы. Так, он поссорился с зиридскими правителями Ифрикии из-за торговых прав и приказал в 1123 году напасть на Махдию. Впрочем, победы это ему тогда не принесло. В 1135 году внутренние раздоры в регионе дали ему предлог для дальнейшего вмешательства. Зиридский эмир аль-Хассан обратился к Рожеру за помощью в противостоянии хаммадидскому правителю соседнего города Бужи (современная Беджая). Флот Рожера обеспечил необходимое прикрытие, однако не упустил возможность захватить остров Джерба, расположенный недалеко от побережья Северной Африки. Столь явная демонстрация намерений не ускользнула от внимания северных соседей Рожера. На соборе в Мерзебурге византийские и венецианские эмиссары сообщили – с некоторым преувеличением, – что сицилийский выскочка захватил всю Африку, «третью часть мира»{243}.

Неотложные дела в материковой части Италии поначалу мешали Рожеру развить успех. Но к началу 1140-х годов время пришло. Ифрикию продолжали раздирать конфликты между традиционными эмирами династии Зиридов и отделившимися от них Хаммадидами – берберской династией, основавшей государство западнее. Из-за засух аль-Хассан становился все более зависим от поставок сицилийского зерна. Рожер сумел воспользоваться этим и добился того, что в 1141–1142 годах эмир признал его власть. В следующем году он начал нападать с моря на прибрежные города Западной и Восточной Ифрикии. Это преподносилось как попытки укрепить власть аль-Хасана. Но достаточно скоро Рожер отказался поддерживать своих союзников Зиридов. В июне 1143 года сицилийские войска нанесли удар по городу Триполи, который сам стремился избавиться от власти Зиридов. Нападение не увенчалось успехом, зато был успешно разграблен Джиджель (в современном Алжире). В следующем году успехи продолжились: на западе пал Барашт (нынешний Бреск), а на востоке – остров Керкенна.

Со взятием Триполи в 1146 году был заложен фундамент для создания Североафриканского королевства под властью Рожера. До сих пор все его походы были пиратскими рейдами. Теперь он начал переходить к долгосрочным завоеваниям{244}. Этому способствовал непрекращающийся голод, ослабивший его противников. Как и его отец на Сицилии, Рожер старался снискать расположение местных мусульман. От них требовалось платить дополнительный налог, но исповедовать ислам не воспрещалось. Такое обращение сглаживало острые углы, связанные с христианским правлением. И достаточно быстро к Рожеру начали обращаться недовольные из других регионов, где правили Зириды.

Последний удар по династии пришелся на 1148 год, когда мощный сицилийский флот подошел к Махдии. Осознав, что сопротивление бесполезно, аль-Хасан бежал вглубь страны. Опасаясь христиан, его примеру последовали многие жители. Но как только они услышали о справедливом отношении Рожера к мусульманам, большинство из них вернулись. Инициатива теперь полностью принадлежала Рожеру, и его войска захватили Сус и Сфакс – стратегически важные портовые города к югу от Махдии. Статус Туниса понизили до данника, а Габес признал сюзеренитет Рожера. Впечатленный таким продвижением, папа Евгений III рукоположил нового «архиепископа Африки» (то есть Ифрикии). В последнее время в Северо-Западной Африке расширялись владения Альмохадов, которые, в отличие от других исламских держав, не терпели христианских меньшинств. Государство Рожера теперь обещало защиту от них.

Казалось, что сицилийские нормандцы неудержимы, и Ибн аль-Асир утверждает, что Рожер завоевал бы всю Африку, если бы его не отвлекали конфликты с Византией{245}. Это преувеличение. В лучшем случае Рожер добавил бы к своим владениям еще несколько прибрежных городов. Тем не менее сообщение аль-Асира дает представление о настроениях в кругах Зиридов. Армия Рожера стремительно продвигалась по региону, и только Второй крестовый поход, во время которого Рожер нанес удары по Византии в 1147 и 1148 годах, отвлек на себя его внимание.

Понятно, что Рожер гордился такими достижениями. Он чеканил монеты в Северной Африке и, похоже, экспериментировал с титулом «король Африки/Ифрикии», особенно в арабских документах, написанных от его имени{246}. (В трехъязычном государстве Рожера документы составлялись на латыни, греческом и арабском языках.) Но, как и в случае завоеваний Гвискара на Адриатике, над территориями Рожера в Африке постоянно нависала угроза. Непосредственно к западу правили Альмохады, которые вряд ли намеревались долго терпеть соседа-христианина. На востоке лежали владения Фатимидов, номинальных повелителей Зиридов. Фатимиды находились в хороших отношениях с Рожером, и именно с их молчаливого одобрения он создал свой анклав в Северной Африке. Но по мере того как Рожер обретал уверенность, в их отношениях начали появляться трещины. Слабые Зириды Фатимидов не беспокоили, а вот быстрая экспансия нормандцев представляла куда более серьезную проблему.

Весной 1153 года большая арабская коалиция, которую поддерживал Рожер, потерпела разгромное поражение от Альмохадов при Сетифе (в современном Алжире). В ответ Рожер послал флот под командованием Филиппа Махдийского, чтобы захватить порт Бон (современная Аннаба) – в надежде создать буферную зону. Долгосрочные перспективы нового африканского государства теперь выглядели мрачно. Его судьба решилась в начале 1154 года со смертью Рожера. Последующие годы, пока наследник Рожера Вильгельм I Злой, пытался утвердиться, были весьма нестабильными. В первую очередь Вильгельм стремился обезопасить свои основные сицилийские и итальянские владения и, только добившись этого, позволил себе обратить внимание на ситуацию в Северной Африке.

Но к тому времени было уже слишком поздно. Местные правители стремились восстановить свою независимость, и во второй половине 1150-х годов произошло несколько крупных мятежей против сицилийско-нормандской власти. К тому же угроза со стороны Альмохадов не ослабевала. В конце концов именно это и стало решающим фактором. В 1159 году крупная армия Альмохадов выступила против прибрежных городов, на которых держалась нормандская власть в регионе. Первым сдался Тунис, за ним последовали Триполи, Сфакс и Гафса. Более упорное сопротивление оказала Махдия, где нормандцы укрылись за крепостными стенами. Узнав о ситуации, Вильгельм отправил на прорыв осады флот, только что вернувшийся из рейда на Ибицу, которая находилась под властью Альморавидов. И хотя прорыва не получилось, город продержался еще шесть месяцев{247}.

Некоторые люди при сицилийском дворе считали, что Вильгельм недостаточно постарался, чтобы удержать североафриканские владения, и доля правды в этом, возможно, есть{248}. Однако при постоянном давлении со стороны Альмохадов тратить время, деньги и силы на сохранение такого ненадежного плацдарма на Африканском континенте просто не имело смысла. Завоевания Рожера были делом случая, им способствовали слабость Зиридов и молчаливое согласие Фатимидов. Удерживать эти территории в противостоянии с грозным противником не стоило.

В этом отношении завоевание Рожера мало чем отличалось от многочисленных смен власти, которые происходили в Северной Африке после того, как в начале V века она впервые попала в руки вандалов. Правители могли быть разными, но структура правления – унаследованная от Римской и Византийской империй – оставалась прежней. Когда регионом завладели Альмохады, они смогли править им так же, как это происходило до них почти тысячелетие. Следовательно, можно спорить, насколько африканские владения Рожера были по своей сути нормандскими (или даже сицилийскими). Однако с самого начала ключевой чертой нормандского правления – будь то в Северной Африке или на севере Франции – была приспособляемость. Нормандцы сформировались в результате расселения и культурной ассимиляции – процессов, которые продолжали воздействовать на их широко рассеянную диаспору. После смерти Рожера II его владения в Италии были настолько же нормандскими, насколько и сицилийскими, калабрийскими и апулийскими. И все же связь с культурой родины сохранялась. Сообщается, что Рожер предпочитал французских и англо-нормандских придворных из-за их происхождения{249}. Сами за себя говорят и имена, отнюдь не итальянские, выбираемые Готвилями для своих сыновей: Роберт, Рожер и Вильгельм. Даже переняв местные обычаи, нормандцы не забывали свои корни.

Закат нормандского королевства в Африке не был неизбежен. Да, препятствия для его устойчивого существования были, однако непреодолимым оказалось сочетание сразу трех факторов: натиска со стороны Альмохадов, сопротивления Фатимидов и внутренних проблем на Сицилии и в Италии, вызванных смертью Рожера. Если бы Рожер прожил дольше или Фатимиды продолжили быть более сговорчивыми, еще неизвестно, сколько бы продержалось нормандское правление. В этом случае влияние нормандцев в этом регионе, несомненно, оказалось бы куда заметнее. Взять хотя бы судьбу исламской Сицилии. Готвили брали здесь на службу мусульман, и это было проявлением прагматизма, а не осознанного мультикультурализма. Высокие должности предпочитали отдавать христианам, по возможности представителям латинской церкви. Результатом стал медленный, но неуклонный (и в совокупности значительный) отход населения от ислама (а также в какой-то степени от греческого православного обряда). Власть поощряла приезд лангобардских поселенцев с материка и обращение в христианство. В 1160-х годах религиозная толерантность уже начала уступать место принуждению, а в следующем столетии эти тенденции усилились. По мере того как христиане латинского толка укреплялись, они начинали проявлять нетерпимость, столь характерную для той эпохи. Давление на оставшиеся мусульманские анклавы усилилось, обычным явлением стали массовые убийства и изгнания{250}.

Возможно, в 1148 году все это ожидало и жителей Ифрикии. К счастью для них, сицилийско-нормандское правление оказалось мимолетным, оставшись всего лишь незначительным эпизодом в долгой истории нормандских завоеваний и колонизации. Однако фальстарты ничуть не менее интересны, чем успехи. И недолговечное африканское королевство Рожера напоминает нам о том, что влияние нормандцев на Европу, Африку и Азию могло быть еще весомее.

Отплывая в 1075 году из Дублина в Северный Уэльс, Гриффид ап Кинан сознательно шел на риск. Его сопровождала лишь горстка людей, выделенных родственниками его матери – могущественными викингами, правившими Дублином. При их поддержке он надеялся стать правителем Гвинеда. Надежда была не совсем уж тщетной – ведь отец Гриффида был принцем из королевского рода, вынужденно бежавшим в Ирландию в 1039 году, когда на трон взошел Гриффид ап Лливелин из соперничавшей династии. Теперь молодой Гриффид ап Кинан собирался отомстить за изгнание отца.

Ему благоприятствовала политическая ситуация в Северном Уэльсе. Он начал приготовления, узнав о смерти Белетэна ап Кэнвэна, единоутробного брата и преемника ап Лливелина. Однако время и расстояние были не на стороне молодого претендента на престол. Он спешил, но, прибыв через несколько месяцев на Англси, узнал, что на троне уже сидит двоюродный брат Белетэна – Трахайрн ап Карадог. Тогда Гриффид ап Кинан заручился поддержкой нескольких местных союзников, а затем отплыл на восток, в замок Рудлан в Северном Уэльсе, где обратился к властителю тех мест Роберту. Роберт Рудланский был двоюродным братом Гуго д'Авранша, нормандского графа Честера, и уже некоторое время занимался тем, что расширял свое влияние в Северном Уэльсе. Они с Гуго с радостью поддержали Гриффида ап Кинана, и с их помощью он сумел быстро расправиться с противниками. Так в конце концов Гриффид ап Кинан вернул себе трон предков{251}.

На первый взгляд эти события могут показаться не слишком примечательными. Один провинциальный валлийский правитель сменил другого в ходе очередного династического конфликта, которые в этом регионе происходили регулярно. Но если посмотреть повнимательнее, обнаруживаются некоторые особенности. Гриффид ап Кинан смог получить престол только при поддержке Роберта, но, едва утвердившись на троне, он немедленно выступил против своих нормандских покровителей. Нормандцы стали важной новой силой в валлийской политике.

К этому времени они уже несколько лет вторгались на территорию Гвинеда и его южных соседей. Разница между этими походами и событиями 1066 года состоит в том, что то были частные инициативы, предпринимавшиеся новыми лордами Валлийской марки (так назывались территории вдоль границы Англии и Уэльса). Вильгельм Завоеватель уже владел королевством и герцогством и не был особо заинтересован в том, чтобы подчинить себе более бедные регионы запада и севера Англии. Но для его баронов ситуация была иной: завоевание Англии разожгло их аппетиты, и останавливаться на границе они не собирались. Вильгельм, со своей стороны, был только рад поощрять их. Если влияние нормандцев можно было расширить без каких-либо затрат для короны, то выигрывали не только его приближенные, но и он сам.

Именно в результате этих процессов постепенно возникла Валлийская марка – владения на границе с Уэльсом{252}. Словом «марка» (от лат. margo – «край») называли пограничные территории государств (с этим связано и немецкое Mark). В своей древнеанглийской форме оно дало название области Мерсия в Уэст-Мидлендсе (мерсийцы – буквально «люди границы»). Таким образом, эти территории долгое время были приграничными, и выдающийся мерсийский король VIII века Оффа построил знаменитый вал вдоль валлийско-английской границы, проходивший с севера на юг. Мелкие стычки между разными группами были обычным явлением, и возможно, этот вал поначалу предназначался для предотвращения угона скота. Однако на политическом уровне в целом здесь царила стабильность. Часто английские короли в какой-то степени доминировали над валлийскими соседями, однако не прилагали особых усилий, чтобы завоевать их или править напрямую.

Перемены начались в годы перед высадкой в Англии Вильгельма. В X и XI веках Уэльс обычно делился на два королевства: Гвинед на севере (включая также Поуис в Центральном Уэльсе) и Дехейбарт (что буквально означает «правая часть», то есть юг) на юго-западе, хотя иногда у них бывал общий правитель. Морганнуг (Гламорган) на юго-востоке имел более тесные связи с соседями-англичанами{253}. В 1055 году северный правитель Гриффид ап Лливелин подчинил себе Дехейбарт, а также юго-восточные территории. Теперь он стал представлять куда более серьезную угрозу, чем прежде, которая к тому же усугублялась непрекращающимися конфликтами при английском дворе. В эти годы к власти пришли Годвины, что вызвало резкое недовольство эрлов Мерсии в лице Эльфгара. Вскоре Эльфгар стал верным другом и союзником Гриффида ап Лливелина, своего западного соседа. Именно валлийский король предложил Эльфгару безопасное убежище, когда в 1055 году того изгнали. В последующие годы они часто действовали сообща. Гриффид ап Лливелин женился на дочери Эльфгара Эдите Мерсийской, а когда в 1058 году эрла изгнали повторно, он восстановил свое положение с помощью Гриффида{254}.

Однако смерть Эльфгара в 1062 году оставила Гриффида без помощи, и Годвины быстро воспользовались ситуацией. Получив разрешение короля, Гарольд в конце декабря 1062 года прошел вдоль северного побережья Уэльса, разоряя его. Предполагалось застать Гриффида врасплох, но это не удалось, хотя Гарольд не упустил возможности сжечь замок Гриффида в Рудлане. Следующей весной он собрал силы в Бристоле и вместе со своим младшим братом Тостигом начал совместное нападение на море и на суше. Гриффида загнали в Сноудонию, где его убили собственные люди. Отрубленную голову валлийского короля отправили Гарольду в качестве мрачной искупительной жертвы.

Гарольд с радостью воспользовался возникшими после падения Гриффида беспорядками. Области между реками Ди и Клуид теперь перешли к Англии, войдя в состав расширенного Чешира. Однако главные успехи были достигнуты на юге, где власть Гриффида была слабее всего. В начале и середине 1050-х годов графство Уэссекс расширили за счет включения Юго-Западного Мидлендса, который граничил со старым королевством Гвент в восточной части Морганнуга. Падение Гриффида позволило Гарольду закрепиться и здесь – построить охотничий замок в Портсгиведе. Он также женился на вдове Гриффида – дочери Эльфгара Эдите. Отчасти этот брак был попыткой заключить союз с графами Мерсии. Однако такой поступок нашел отклик и в Уэльсе: как и в других частях Европы, здесь было принято брать в жены вдову поверженного врага; таким образом Гарольд символически закреплял свою победу{255}. Однако союз между родами Гриффида и Эльфгара продолжал существовать. Когда сыновья Эльфгара Эдвин и Моркар в 1068 году восстали против Завоевателя, их поддержали преемники Гриффида ап Лливелина – его единоутробные братья Белетэн и Риваллон.

Уэст-Мидлендс находился под заметным нормандским влиянием еще до завоевания Англии. Именно здесь располагались скромные владения эрла Ральфа Мантского, и именно здесь в 1050-х годах появились первые нормандские замки. После 1066 года их количество стало стремительно расти, поскольку сюда приезжало все больше нормандских аристократов, и вскоре Валлийская марка могла похвастаться самой высокой плотностью укреплений на Британских островах{256}. Англосаксонские валы уступили место нормандской конструкции мотт и бейли. При этом новые лорды марки не просто модернизировали оборону: замок был в первую очередь инструментом власти над людьми и землей.

Возникающая марка привлекала (и воспитывала) владетелей агрессивного типа – людей, привыкших к высокому риску и большой выгоде. Мало кто так олицетворял этот дух, как Гуго д'Авранш, первый граф Честер{257}. Отец Гуго в 1066 году предоставил 60 кораблей для флота Вильгельма. Хотя сам Гуго был слишком молод, чтобы участвовать во вторжении, вскоре после этого он пересек Ла-Манш и помогал крепить нормандскую власть. Первоначально за верность своего отца Гуго получил замок Татбери в Стаффордшире. Однако он был способен на большее, и вскоре ему доверили стратегически важный город Честер и недавно созданное графство с тем же названием{258}. Честер был одним из главных английских портов на Ирландском море и обеспечивал торговлю между Мидлендсом, Уэльсом, Ирландией и Шотландией. А благодаря его расположению непосредственно на английской стороне границы с Уэльсом отсюда можно было контролировать движение вверх по реке Ди. Отсюда Гуго мог следить за королями Северного Уэльса, которые долгое время были самой могущественной и опасной из местных династий. Недавно Эдвин и Моркар обращались к Уэльсу за поддержкой их восстания 1068 года; теперь Завоеватель поставил на границе своего доверенного человека.

Гуго и других мыслящих так же владетелей привлекали возможности, которые предоставлялись на приграничных территориях. Нормандское завоевание Англии оказалось стремительным: большинство новых хозяев заняли свои места в течение 10 лет после 1066 года, и к тому времени, когда в 1086 году появилась «Книга Страшного суда», процесс почти завершился. Это означало, что теперь приходилось направлять свои устремления вовне – в сторону независимых территорий на западе и севере Англии. Только тут можно было приобрести новые земли.

Гуго быстро занялся претворением этих возможностей в жизнь. Вскоре после его назначения люди графа завладели низменными землями к западу и югу от Честера, которые Гарольд захватил в 1064 году. Некоторые из них достались новым нормандским лордам, однако большая часть предназначалась двоюродному брату Гуго и его правой руке – Роберту. Именно Роберт под покровительством Гуго возглавлял продвижение нормандцев в регионе. Он последовал по стопам Гарольда и в 1073 году обосновался в старом замке Гриффида ап Лливелина в Рудлане. Теперь по королевскому приказу здесь возвели мощную крепость.

Гуго и Роберт участвовали в набеге на полуостров Ллин (вероятно, в середине 1070-х годов), а к 1078 году подчинили себе Деганнуи с дальнейшими видами на Конуи. Большая часть этих успехов пришлась на долю Роберта, однако Гуго появлялся в ключевые моменты, взяв на себя руководство рейдом 1081 года и вернувшись в середине 1090-х годов после смерти Роберта. Когда собиратели сведений для «Книги Страшного суда» прибыли в Чешир, они включили в опись весь регион вплоть до Клуида: это значит, что они считали его фактически Англией. Кроме того, они не проигнорировали владения, завоеванные Робертом и за ее пределами. Возможно, Северный Уэльс – так они именовали Гвинед – и не был собственно Англией, однако он явно находился в сфере английского влияния. Они указали, что с этих территорий Роберт платил ежегодную подать в размере 40 фунтов – ту же сумму, что и валлийский правитель Дехейбарта на юго-западе{259}.

К началу 1090-х годов Гуго и Роберт возвели замки Аберллейниог (на острове Англси), Карнарвон и Бангор. Также подобные постройки могли существовать в Томен-и-Муре и Томен-и-Бала в Мейрионите. К 1092 году их власть позволила назначить нормандского епископа в Бангоре, расположенном в самом сердце старого королевства Гвинед. Как и в Англии, притязания на религиозное, политическое и культурное господство шли рука об руку{260}. Когда в 1093 году погиб правитель юга Рис ап Теудур, местные хронисты отметили, что с ним пал весь Уэльс. Легко понять, почему они так считали. Север уже какое-то время находился в руках Гуго и Роберта; теперь к нему присоединился Дехейбарт на юге. Такое мнение разделяли и по другую сторону границы. Иоанн Вустерский, находясь в Уэст-Мидлендсе, также сообщал, что в этот момент «короли перестали править в Уэльсе»{261}. Нормандское влияние было повсюду, и его официальное оформление казалось лишь вопросом времени.

Это вовсе не означает, что вторжения нормандцев не встречали сопротивления. Одним из главных противников Гуго и Роберта Рудланского был Гриффид ап Кинан, с которого мы начали этот рассказ. Гриффид – единственный валлийский правитель Средневековья, биография которого была написана его современником, так что мы можем проследить за его жизнью со всеми подробностями{262}. Сначала Гуго и Роберт с радостью поддержали его – несомненно, в надежде посадить на трон послушного правителя. Но затем Гриффид обратился против своих союзников-нормандцев. Впрочем, удача не благоволила новому королю. В том же 1075 году он потерпел поражение от Трахайрна ап Карадога, которого пытался сместить, и был изгнан из страны. Однако Гриффид ап Кинан не терял надежды. В 1081 году он вернулся с новым войском, и его поддержал правитель Южного Уэльса Рис ап Теудур. В битве при Мэнэд-Карне (несколько севернее Сент-Дейвидса) они одержали победу, а Трахайрн погиб в сражении.

Теперь Гриффид снова двинулся в Гвинед, разбираясь по пути со своими противниками. Он захватил престол, однако второе его правление оказалось ненамного длиннее первого. На этот раз Гриффида свалили нормандцы. Граф Гуго с радостью использовал Гриффида против других северных валлийских правителей в середине 1070-х годов, однако не имел особого желания позволить ему установить собственную независимую власть. Гуго пригласил Гриффида на встречу в Раге в Эдейрнионе, к западу от современного Корвена. Здесь ничего не подозревающего ап Кинана схватили люди бывшего союзника – Роберта Рудланского. Больше 10 лет Гриффид провел в заточении. В эти годы Гуго больше занимался другими проблемами, поскольку раздел огромных владений Вильгельма Завоевателя по обе стороны Ла-Манша между Робертом Куртгёзом и Вильгельмом II Руфусом угрожал его нормандским родовым землям.

Однако вскоре граф был вынужден вернуться в Честер. В 1093 году в ходе валлийского набега Роберта убили, и земли Гуго оказались под угрозой. В следующем году началось крупное восстание. После двух десятилетий успешной экспансии нормандцы начали осознавать, насколько непросто иметь дело с валлийцами. Как и Южная Италия, Уэльс представлял собой гористый ландшафт, и быстрые завоевания и централизованные государства были здесь скорее исключением, чем правилом. Примерно в это же время из плена бежал Гриффид – возможно, он действительно несет ответственность за смерть Роберта (более поздний хронист Ордерик Виталий упоминает в связи с этим «короля Уэльса Гриффида»). Во всяком случае, в 1097 году Гриффид точно был на свободе и пытался вернуть себе трон Северного Уэльса.

1090-е стали десятилетием борьбы. Поначалу инициатива была за валлийцами. Бунт против нормандцев начался на севере, где его возглавил Кадоган ап Белетэн, сын Белетэна – единоутробного брата и преемника Гриффида ап Лливелина. Восстание ширилось, и в 1094 году пали замки Гвинеда, Кередигиона и Диведа. Власть Гуго отодвинули за пределы Конуи, и полностью она уже не восстановилась. Ситуация была настолько серьезной, что дважды – в 1095 и 1097 годах – здесь появлялся сам король Вильгельм Руфус. Однако валлийцев не удавалось втянуть в сражение, и значительных успехов он не добился.

В конце концов нормандцы восторжествовали. Победу обеспечили лорды марки. В 1098 году Гуго объединился с Гуго де Монтгомери, графом Шрусбери. Вместе они двинулись вдоль северного побережья Уэльса, оттесняя людей Гвинеда и Поуиса во главе с Кадоганом ап Белетэном и Гриффидом ап Кинаном. Оба валлийца вовсе не были естественными союзниками, однако объединились, поскольку нормандцы находились всего лишь за проливом Менай, отделяющим остров Англси от Уэльса. Тем не менее наступление остановить не удалось, и Кадоган с Гриффидом были вынуждены бежать на другой берег Ирландского моря.

И все же успех нормандцев был частичным и недолгим, поскольку именно в этот момент в 1098 году у берегов Англси появился неугомонный король Норвегии Магнус III Голоногий. Магнус пошел по стопам своих предков-викингов, которые долгое время господствовали в Ирландском море, захватив Дублин, Мэн и другие острова. Приплыв из Норвегии, король сначала завоевал Мэн. После этого естественной целью оказался Северный Уэльс – особенно в свете недавней нестабильной политической ситуации в регионе. Но как только корабли Магнуса подошли к берегу, начался бой с нормандцами, охранявшими побережье. Наши источники дают противоречивые сведения об этом сражении, однако большинство согласно с тем, что Магнус сразил Гуго де Монтгомери копьем, которое метнул с палубы своего корабля. Нормандцы пришли в замешательство, но норвежцы не сумели воспользоваться преимуществом. В распоряжении Магнуса было всего шесть кораблей, и он, возможно, был уже измотан. Поэтому норвежский король вернулся на Мэн, а люди Гуго де Монтгомери – в Шрусбери, где 17 дней спустя похоронили графа.

Гуго д'Авранш также возвратился к себе в Честер. Остров Англси располагался слишком далеко от Честера и Рудлана, чтобы его можно было надежно подчинить. Местное население оставалось верным своим правителям, и так продолжалось до XIII века. Поэтому Гуго связался с Гриффидом и предложил восстановить его на троне в обмен на подчиненное положение. Аналогичные соглашения заключили и в других местах: Кадоган получил земли в Поуисе и Кередигионе, став вассалом нового графа Шрусбери – Роберта де Беллема.

Такие договоренности стали значительным шагом назад по сравнению с теми амбициями, что были у нормандцев в прежние годы. Однако не стоит ставить на них клеймо неудачников. Такие люди, как Гуго и Роберт, стремились к славе и богатству и были готовы использовать все средства для их получения. Восстания 1093 года продемонстрировали пределы власти нормандцев. Гуго был рад не нести больше потерь и остановиться на достигнутом, сохранив за собой определенное влияние.

В любом случае Гуго недолго оставалось жить в этом мире. В конце 1100 или начале 1101 года он заболел и, чувствуя близость конца, принял монашеский обет. Графа ярко описывает Ордерик Виталий, составлявший хронику в монастыре Святого Эвруля в Нормандии в 1130-х и 1140-х годах. Ордерик вырос в марке, поэтому хорошо знал владения Гуго. У него также имелся прямой источник информации в лице брата Роберта Рудланского, который был монахом в монастыре Святого Эвруля. Согласно Ордерику, Гуго был выдающимся владетелем в державе Завоевателя (небольшое преувеличение) и «любителем бренного мира и мирского великолепия» (без преувеличения). Также граф был великим воином, который всегда смотрел опасности в лицо, человеком необычайной щедрости и ценителем роскоши. Здесь мы видим идеальные черты нормандской аристократии пограничной марки – храбрость, щедрость и joie de vivre[35]{263}. Эти качества отражены в прозвищах, которые заработал Гуго: для одних он был Гуго Толстым, для других – Гуго Волком. Как показывает его поведение на смертном одре, граф также был одержим благочестием. Но амбиции графа могли соперничать только с амбициями его двоюродного брата Роберта Рудланского, «гордость и жадность» которого вели к «безудержному грабежу и резне» (по крайней мере, так выразился Ордерик){264}.

Особенность достижений Гуго и Роберта в том, что именно они, а не Вильгельм Завоеватель и Вильгельм Руфус подчиняли нормандцам Северный Уэльс. Вильгельм I появился в Уэльсе только один раз, в 1081 году, чтобы получить формальное подтверждение своей власти. Вильгельм II бывал там чаще, но только в кризисные моменты конца 1090-х годов. Таким образом, завоевания нормандцев в Уэльсе отличались по своему характеру от английских. Король был здесь в лучшем случае далеким сюзереном. Это, естественно, добавляло привлекательности для местных владетелей: лорды Валлийской марки обладали собственными средствами, а не числились простыми представителями короны. Как гласила более поздняя поговорка, королевский приказ – марке не указ. Иногда лорды марки воспринимали ее буквально. Когда в XIII веке Уолтер де Клиффорд получил королевское послание, которое ему не понравилось, он заставил посланника съесть его – буквально с чернилами, пергаментом и восковой печатью!{265}

Со временем эту независимость закрепили документально: в Высоком Средневековье появились владения пограничных лордов – или собственно Марка (с прописной буквы «М»){266}. Их отличала независимость от короны. Как заметил один современник, здесь каждый лорд был в пределах своих владений «словно король» (quasi rex){267}. В его руках было не только правосудие, но и управление тем, что сейчас мы могли бы назвать «иностранными делами». Правители Марки могли свободно заключать мир и вести войны друг с другом и со своими соседями. Это был «Дикий Запад» средневековой Британии, где господство утверждалось острием копья. Неслучайно Джон де Варенн, который в конце XIII века предъявил ржавый меч в качестве подтверждения своих прав на землю, был выходцем из Марки.

Эти земли имели также смешанный характер: англо-нормандские владения, возведенные на валлийском фундаменте. Там принимали элементы местных обычаев и структур власти, и обычным явлением были браки и союзы с валлийцами – особенно в ранние годы. Таким образом, Валлийская марка стала местом соприкосновения Англии, Нормандии и Уэльса, регионом, динамично развивавшимся в культурном и политическом отношении, с распространенным дву– и даже трехъязычием{268}. Это не означает, что Марка представляла собой своего рода мультикультурный рай – как раз напротив. Оборотной стороной соприкосновения культур был культурный шовинизм, о чем свидетельствует пренебрежительное отношение англо-нормандских хронистов к валлийцам. Марка была местом, где национальная идентичность размывалась и утверждалась заново.

Летом 1081 года Вильгельм Завоеватель прошел вдоль южного побережья Уэльса. Это был первый (и единственный) визит короля в регион. Поводом послужила смерть Карадога ап Гриффида, правителя Гламоргана. Карадог пал в сражении с Рисом ап Теудуром, могущественным правителем соседнего Дехейбарта[36]. Возник вакуум власти, что и привлекло внимание Вильгельма и его нормандцев. Король направился в Уэльс почти сразу после того, как узнал о гибели Карадога, и проследовал через Морганнуг к Сент-Дейвидсу в самом сердце Дехейбарта. Валлийские источники оптимистично называют это «паломничеством», но на деле нет никаких сомнений: Вильгельм пришел, чтобы утвердить свою власть, а не просто помолиться местному святому. Чтобы подчинить себе регион, он предпринял важные шаги, в частности возвел в Кардиффе замок, расположенный чуть ниже по течению реки, чем крупное Лландафское епископство. В последующие годы распространение нормандской власти в Южном Уэльсе значительно ускорилось. Достойного преемника Карадогу не нашлось. И хотя местные структуры власти сохранялись в горных районах еще 80 лет, валлийский Морганнуг медленно, но верно превращался в англо-нормандский Гламорган{269}.

В то же время Бернард де Нёфмарш совершал аналогичные набеги на Брэхейнног – маленькое королевство к северу от Морганнуга, управляемого Карадогом. Оно находилось под номинальным владычеством Риса. Сам Бернард – дальний родственник Вильгельма Завоевателя – пересек Ла-Манш либо в конце его правления, либо в начале правления Вильгельма Руфуса. Вскоре он осел в Марке, женившись на местной дворянке Несте. Как следует из ее имени, Неста имела смешанное происхождение. Ее отец Осберн Фиц-Ричард был нормандцем, сыном одного из тех, кто поселился в Уэст-Мидлендсе еще при Эдуарде Исповеднике. Ее мать, также носившая имя Неста, была валлийкой – дочерью Гриффида ап Лливелина. Состоятельная наследница, способная жить как в нормандском, так и в валлийском аристократическом мире, Неста (иногда ее называли на нормандский манер Агнес) была идеальной невестой для такого амбициозного молодого барона, как Бернард.

Благодаря ее связям Бернард быстро заработал себе положение. К 1093 году он и его люди заняли Талгарт, древнюю столицу Брихейниога (сегодня это небольшой торговый городок на полпути между Хей-он-Уай и Бреконом). Попытавшись изгнать Бернарда, Рис ап Теудур потерпел в апреле 1093 года сокрушительное поражение. Сам он пал в битве, оставив Брихейниог в руках нормандцев, а весь Дехейбарт – без защиты. Именно это побудило современников заявлять, что пал весь Уэльс. Брихейниог стал нормандским пограничным владением Брекона{270}.

Однако наиболее значительных успехов в Среднем и Южном Уэльсе добились графы Шрусбери. Первый из них, Роджер де Монтгомери, происходил из Верхней Нормандии и с юных лет был одним из товарищей Завоевателя. Во время гастингской кампании король поручил Роджеру (вместе с Рожером де Бомоном) поддерживать Матильду, пока она заменяла Вильгельма. В награду за свои труды де Монтгомери получил земли в Арунделе и Чичестере, а также новое графство Шропшир вокруг Шрусбери. Последнее, вероятно, произошло (как и передача Честера в руки Гуго) в ответ на восстание Эдвина и Моркара в 1068 году. Теперь для центральной марки требовалась надежная рука, и очевидным кандидатом был старый друг Вильгельма Роджер.

При нем нормандское влияние распространилось на соседний Поуис, который долгое время находился под властью Гвинеда, расположенного севернее. В 1072 году сын и будущий наследник Роджера Гуго возглавил поход вверх по долине Северна. В следующем году нормандцы напали на Кередигион и Дивед на юго-западе. Вскоре Роджер и его люди начали более очевидно подчинять себе соседей. Символом желания графа навязать свою волю Уэльсу стал новый замок, возведенный в Хен-Домене, в старом королевстве Поуис. Позднее, в начале XIII века, вместо разрушенного замка построили новый, но в трех километрах южнее, и он положил начало городку Монтгомери, названному в честь графов.

О том, что Роджер стремился расширить, а не просто защитить свою территорию, свидетельствуют замки, которые он возводил выше по реке Северн{271}. Люди Роджера, похоже, собирались выйти за пределы Поуиса в Южный Кередигион (где он воздвиг замок в современном Кардигане) и даже в королевство Дехейбарт, где правил Рис. Как и на севере, такой замах оказался чересчур велик. Во время восстаний 1094–1098 годов и Кардиган, и другие территории в Кередигионе и Диведе были утрачены. Валлийская власть вернулась и в долину Северна: в 1095 году пал даже замок Монтгомери. Основой для образовавшейся позже марки стали только те регионы, которые в 1093 году находились под надежным контролем нормандцев. Напротив, те области, которые оставались в целом свободными, – Кередигион, большая часть Гвинеда и части Поуиса – составили впоследствии княжество Уэльс – «собственно Уэльс» (pura Wallia), как его называли{272}.

Роджер скончался как раз в начале этих восстаний, так что справляться с ними пришлось его наследнику Гуго де Монтгомери. Тот не был старшим сыном Роджера. Как и Вильгельм Завоеватель, Роджер оставил свои нормандские владения первенцу Роберту де Беллему, а Гуго получил значительно более богатые (но и гораздо менее надежные) земли, добытые в Англии и Уэльсе. Чтобы удержаться здесь, требовалось приложить немало усилий. Когда Гуго стал графом, нормандцы находились в невыгодном положении; ситуация усугублялась участием Гуго в восстании против короля. В следующий раз мы видим его в 1098 году, когда он и его тезка на севере восстановили власть нормандцев над большей частью Гвинеда и Поуиса. Однако смерть Гуго в конце этого похода фактически ознаменовала конец его рода. Графство унаследовал его старший брат Роберт, который вскоре оказался втянут в противостояние между нормандским герцогом и английским королем и в итоге лишился своих валлийских и английских земель.

Судьба Монтгомери отражает судьбу многих других лордов Марки. Графство Херефорд Вильгельма Фиц-Осберна, основанное примерно в то же время, что и графства Роджера и Гуго д'Авранша, графа Честера, исчезло еще в 1075 году. Какое-то время дела Гуго д'Авранша шли лучше, однако в конце концов и его графство постигла та же участь. После смерти самого Гуго в 1101 году наследником стал его сын Ричард д'Авранш, который был еще ребенком. Ричард вырос, но произошло несчастье: он и его единокровный брат[37] погибли при крушении «Белого корабля» в 1120 году[38], и на этом их род оборвался. И все же успехи этих первых владетелей марки продолжали жить. Пусть от самых амбициозных достижений 1080-х и 1090-х годов пришлось затем отказаться, однако медленная экспансия в долинах Южного, Центрального и Северо-Восточного Уэльса изменила лицо региона, заложив фундамент Валлийской марки.

Важно не изображать эту экспансию как столкновение культур. Валлийцы и нормандцы, возможно, часто бывали на ножах, и со временем между Маркой и Княжеством возникли серьезные социально-политические разногласия. Но на практике они сохраняли прагматичные отношения, которые включали и ненависть, и враждебность, и дружбу, и союзничество. Тот же самый Гриффид ап Кинан, которого Гуго д'Авранш и Гуго де Монтгомери изгнали с острова Англси в 1098-м, в следующем году вернулся на трон при поддержке д'Авранша. На самом деле конфликты между многими независимыми и полунезависимыми валлийскими правителями были таким же обычным делом, как и конфликты валлийцев и нормандцев. Именно внутренние распри часто привлекали нормандцев в этот регион – как было в случае Гриффида и Гвинеда. В англо-нормандских рядах порядка было не больше: такие люди, как Гуго д'Авранш и Роджер де Монтгомери, выступали не только соратниками, но и конкурентами, и нередко правители марки ожесточенно боролись между собой.

Как и в Средиземноморье, нормандцы обнаружили здесь раздробленный политический мир, куда было просто вторгнуться, но сложно удержать завоеванное. Похож был и ландшафт: холмы, горы и долины. Он в определенной степени сводил на нет технологическое преимущество нормандцев: только в низменных районах юга и северо-востока их конные рыцари могли быть действенны, и неслучайно именно эти регионы первыми подчинились нормандцам, став сердцем будущей марки. На такой местности несколько теряли эффективность и укрепления. Уэльс может похвастаться бо́льшим количеством замков, нежели любая другая часть Британских островов, однако немногие из них возведены на участках, расположенных выше 180 метров над уровнем моря. Между тем основная часть Центрального и Северного Уэльса – это более высотные гористые районы. Географическая и политическая раздробленность шли здесь рука об руку, и нормандцам приходилось иметь дело с непривычным множеством местных правителей.

Таким образом, поначалу нормандцы лишь вплетали отдельные нити в сложную сеть местной валлийской политики. Однако вскоре ситуация стала меняться. В 1080-х годах наиболее важными политическими конфликтами были распри между местными князьками; после 1093 года крупные стычки, как правило, происходили уже между валлийцами и нормандцами. Местные правители продолжали соперничать друг с другом, но теперь они чувствовали необходимость объединиться против общего врага. Эта новая ситуация начала находить идеологическое выражение. Валлийцы обратились к местной традиции легенд и пророчеств – к рассказам о времени, когда они (в обличье древних бриттов) господствовали на острове, и к предсказаниям, что это произойдет снова. Самое знаменитое выражение этой традиции обнаруживается в трудах Гальфрида Монмутского – основного источника более поздних легенд о короле Артуре. Гальфрид был англо-нормандцем, но родом из марки. В своих целях он активно заимствовал валлийские легенды, познакомив остальную Европу с такими фигурами, как Артур и Мерлин. Перерабатывая эти материалы, английские современники Гальфрида вскоре смогли заявить о своих притязаниях на артуровское наследие{273}.

Наиболее устойчивый эффект разделенности можно найти в культурном шовинизме англо-нормандских лордов приграничных земель. В Англии нормандцы нашли общество, мало чем отличавшееся от их родины. Иногда они могли критиковать местное население, но за такими заявлениями стояло понимание того, как устроено здесь общество, и зачастую неохотное, но уважение к культурным и военным достижениям англичан. Отыскать такую общую почву в Уэльсе было труднее. Здесь нормандцы столкнулись с гораздо менее иерархической структурой, в которой власть распределялась равномернее: крестьяне были свободнее, а правители имели ряд ограничений. Кроме того, в абсолютном выражении Уэльс был намного беднее. Его холмы и горы мало способствовали созданию богатой экономики, которая сильно зависела от земледелия. Отсутствие значительных излишков сельскохозяйственной продукции приводило к низкой потребности в городских поселениях (и ограниченной способности их поддерживать), в то время как в других местах города стимулировали экономический рост. Из-за таких особенностей валлийские княжества, как правило, оказывались меньше и слабее, чем их английские или французские аналоги, а когда появлялись более крупные государства (как при Гриффиде ап Лливелине), существовали они недолго. В совокупности эти особенности делали Уэльс куда более чуждым местом для нормандцев.

Имелись и другие отличия. В валлийском обществе в порядке вещей была самозащита прав. Обычным делом считались наследственные распри и угон скота. В глазах нормандцев на этой земле не правили законы. Более поздние англо-нормандские наблюдатели противопоставляли валлийскую «землю войны» английской «земле мира». Валлийцы отличались даже методами ведения войн. Нормандские аристократы не чурались насилия, но обладали понятием рыцарской чести. Благородного воина можно убить в пылу битвы, но нельзя прикончить во время бегства – и аристократы старались сводить такие жертвы к минимуму. В Уэльсе эти правила не работали: здесь (как и в Англии до завоевания нормандцами) вплоть до XIII века обычным делом было порабощать, убивать и калечить захваченных людей – и даже представителей своего же рода.

Естественной реакцией на эти различия, особенно когда эмоции зашкаливали, было высокомерие. Таким образом, лорды марки оказывались на этой земле настоящими иностранцами. Они стремились эксплуатировать местное население или заменить его, в результате чего возникала сегрегация. Это препятствовало культурному обмену. Со временем валлийцы переняли многие атрибуты культуры западноевропейской элиты, включая замки, хартии с печатями и элементы рыцарского духа; однако они стремились к этому куда меньше, нежели англичане или шотландцы{274}.

Как и в Святой земле, нормандцы служили в Уэльсе высокой цели – по крайней мере, им хотелось верить в это. Это была цивилизаторская миссия, предполагавшая неполноценность местного населения, эффективный, но обесчеловечивающий опыт. И конечно, такая миссия не должна была ограничиться Уэльсом.

В июне 1147 года к Лиссабону, городу, населенному в основном мусульманами, подошло большое войско. Частью это были христианские соседи с севера – из быстро расширяющегося королевства Португалия. Их лидер Афонсу I Великий (O Grande по-португальски) недавно, после победы над альморавидским правителем Кордовы при Оурике в 1139 году, объявил себя королем. С тех пор Афонсу регулярно прихватывал территории Аль-Андалуса (исламской Иберии), а теперь его взгляд устремился на Лиссабон{275}. Однако львиная доля его солдат не имела отношения к Иберии. Они были родом из Северной Европы – из Фландрии, Рейнланда (Рейнской области) и из англо-нормандской Англии.

Таким образом, этот эпизод является частью более широкой истории нормандских завоеваний. Нормандский характер войска подчеркивается в анонимном латинском труде, известном под названием «О завоевании Лиссабона» (De expugnatione Lyxbonensi), который был написан англо-нормандским священником{276}. Согласно этому тексту, впервые многонациональная армия собралась весной того года в Дартмуте на юго-западе Девона. Поводом для сбора послужил Второй крестовый поход – первое крупное нашествие на Восток после неудачной для Боэмунда войны с Византией в 1107–1108 годах. К походу призвали после потери в 1144 году стратегически важного города (и графства) Эдесса. Впервые с 1099 года присутствие латинян на Святой земле оказалось под угрозой. Нужно было нанести упреждающий удар, вернуть Эдессу и укрепить власть христиан над святая святых.

Инициатором Второго крестового похода был Бернард Клервоский, харизматичный аббат монастыря Клерво во Франции – самый влиятельный (после папы римского) церковный деятель в западном христианском мире. Бернард проповедовал необходимость крестового похода у себя на родине и в Германии – в Рейнской области. Памятуя о Первом крестовом походе, его идеи встречали с большим энтузиазмом{277}. По призыву Бернарда крест приняли и французский король Людовик VII, и немецкий король Конрад III, а вместе с ними – и значительная часть французской и немецкой аристократии. Однако лихорадка похода не ограничивалась высшими кругами. Свой вклад в общее дело стремились внести многие представители низшего дворянства и купеческих общин быстро растущих европейских городов Рейнской области и Нижних земель на побережье Северного моря. Именно такие люди составляли основную часть сил, собравшихся в Дартмуте. Здесь они решили организоваться (во многом подобно гильдии или коммуне), принеся взаимные клятвы действовать совместно и соблюдать определенные правила. Согласно этим правилам, воины должны были не носить дорогие одежды (поскольку это ведет к греху), не позволять женщинам появляться на людях, регулярно проводить религиозные обряды. Они также обязались избирать двух представителей от каждой тысячи, чтобы те следили за урегулированием споров и распределением добычи{278}.

К сожалению, нам очень мало известно об этом англо-нормандском воинстве. Значительная часть его была родом из Восточной Англии, в том числе Генри де Гланвиль, на службе у которого состоял автор De expugnatione Lyxbonensi. Другие участники, возможно, пришли из графств юго-востока, а некоторые, вероятно, присоединились к походу в Девоне и на юго-западе, где собиралась армия. Выбор Дартмута в качестве пункта сбора в значительной степени диктовался практическими соображениями. Через эту глубоководную гавань проходили морские пути из Южной и Восточной Англии в Средиземное море, а отрядам, прибывавшим из Рейнской области и Нижних земель, приходилось сделать лишь короткий крюк.

Отсюда флот отплыл 23 мая 1147 года. Согласно нашим основным источникам, он насчитывал около 164 кораблей, хотя другие документы заставляют предположить, что их число могло приближаться к 200. Это была могучая сила: возможно, от 8000 до 10 000 человек. Самую значительную часть армии (вероятно, чуть менее половины) составляли англо-нормандцы. Через три дня после отплытия крестоносцы увидели Бретань. Здесь они на два дня попали в штиль. Но когда ветер появился и корабли пересекали Бискайский залив, началась буря, и флот рассеялся. Многие из участников похода истолковали это как знак Божественного гнева. Только после того, как они исповедались в грехах и вознесли покаянные молитвы, шторм начал утихать, и они добрались до убежища в порту Сан-Сальвадор (теперь Луанко к северу от Овьедо). Отсюда крестоносцы двинулись вдоль северного побережья Испании. По-видимому, часть людей задержалась и посетила Сантьяго-де-Компостела – знаменитое место паломничества, где захоронены мощи святого Иакова. До Порту они добрались 16 июня{279}.

И тут на сцену вышел Лиссабон. В Порту крестоносцев встретил местный епископ Педру Питойнш, действовавший от имени короля Афонсу. Сам Афонсу ушел в поход на юг, а Педру должен был склонить крестоносцев на сторону португальцев. Вероятно, Афонсу планировал это уже давно: он пытался взять Лиссабон пятью годами раньше (тоже с внешней помощью), так что прекрасно знал, как можно привлечь набожных пилигримов. На руку ему играло и то, что Второй крестовый поход представлял собой набор слабо связанных инициатив, целью которых была главным образом Святая земля, но также и удары по мусульманам и язычникам в других местах: в Иберии, а также в Центральной и Восточной Европе. Высказывалось даже предположение, что Лиссабон с самого начала был пунктом назначения флота крестоносцев, однако это маловероятно. Возможно, осада города и была естественной прелюдией к предстоявшей в следующем году кампании на Ближнем Востоке, но автор повествования, будучи очевидцем событий, не сообщает о таких планах. Наоборот, он ясно дает понять, что крестоносцев пришлось долго уговаривать. Получив предложение короля, они обдумывали его до следующего утра. Сообщается, что епископ Педру проповедовал им, подчеркивая угрозу, которую исламский Аль-Андалус представляет для христианского населения португальского королевства, и важность отвоевания Лиссабона. Эти пространные объяснения (хотя, вероятно, и выдуманные автором труда) – явный признак того, что согласие крестоносцев не было гарантировано. Только после страстных уговоров Педру они согласились по крайней мере встретиться с Афонсу{280}.

Крестоносцы отправились на юг к Лиссабону, чтобы услышать, что скажет король, и Афонсу произнес перед ними еще одну хорошо подготовленную речь. Для них проблема заключалась в том, что они дали клятву идти в крестовый поход, поэтому любое несанкционированное отклонение от плана (а Лиссабон не считался частью крестового похода) потенциально являлось клятвопреступлением. Афонсу и Педру изобразили нападение на Лиссабон защитой христианского мира. Тем не менее без формального одобрения папы было неясно, станет ли это также считаться крестовым походом. Еще одну проблему представляли собой некоторые англо-нормандцы, которые входили в войско, пытавшееся взять Лиссабон в 1142 году. В том случае Афонсу тоже отвлек группу паломников от их пути в Святую землю{281}. Мы мало что знаем о той кампании, за исключением того, что она закончилась неудачей и взаимным недовольством. Ее участники были убеждены в вероломстве короля и призывали соратников обойти Лиссабон стороной и направиться прямиком на Ближний Восток.

Однако Афонсу удалось перетянуть на свою сторону большую часть войска, и Генри де Гланвилю пришлось преодолеть упорство восьми неуступчивых англо-нормандских отрядов, произнеся еще одну речь. Это самая известная часть всего труда De expugnatione. В ней Генри взывает к общему чувству нормандской гордости. Отмечая разнообразие народов, собравшихся под знаменем крестового похода, он подчеркивает, как важно нормандцам нести свое бремя:

Затем Генри упрекнул своих воинов в смутьянстве, заметив, что среди отрядов Кельна (Рейнской области) или Фландрии таких разногласий нет. В заключительной части речи он вернулся к основной идее, призвав их не позорить своих соотечественников – и саму Нормандию, «мать нашего народа»{282}.

Это эмоциональное выступление возымело действие, и несговорчивые отряды встали в общий строй. Поскольку повествование ведет соратник Генри, есть основания сомневаться в том, что тут помогло исключительно красноречие (или что Генри был единственным, кто попытался воздействовать на несогласных). Но какой бы приукрашенной ни была эта речь, она дает ценную информацию о том, как участники воспринимали поход. Она показывает, что, несмотря на общий дух своих клятв, крестоносцы оставались резко разделены по этническому признаку – и это разделение усугубилось отказом небольшого англо-нормандского отряда. Афонсу удивился, узнав, что у войска нет единого командира; теперь же обнажились проблемы, связанные с составной структурой армии. Общее командование хорошо работало при общем согласии, но затруднялось в случае распрей.

В конце концов Афонсу заполучил нужных ему людей. Он предложил щедрые условия, в том числе заплатил крестоносцам за их службу и дал право разграбить город (и брать выкуп за его население). Пять лет назад Афонсу понял, что Лиссабон хорошо защищен и даже с дополнительными силами успех был далеко не очевиден. Осада началась 1 июля и продолжалась почти четыре месяца.

Прежде всего армия Афонсу захватила пригороды. Здесь христианам сопутствовала удача: они завладели львиной долей лиссабонских припасов, которые весьма неблагоразумно хранились вне городских стен. Однако больше быстрых успехов не было, и стороны приготовились к длительной осаде. Попытки использовать осадные машины ничего не дали. Шли месяцы, и крестоносцы начали падать духом. То, что представлялось небольшим отклонением от маршрута, теперь рисковало превратиться в полноценную кампанию. О цене осады свидетельствуют кладбища крестоносцев: одно для англо-нормандцев на западе, а другое для рейнландцев и фламандцев на востоке. Но когда настроение упало до предела, осаждающим улыбнулась удача. Они перехватили судно, на котором осажденные послали письмо к правителю города Эвора с просьбой о помощи. Вскоре после этого они перехватили обратное сообщение из Эворы с известием, что помощи не будет. Ветер этих новостей дул в паруса крестоносцев.

К концу октября катастрофа для жителей Лиссабона стала неминуема. Англо-нормандцам удалось построить осадную башню у юго-западного угла стены. Жители попросили о перемирии на одну ночь, чтобы посовещаться, и на следующее утро предложили условия капитуляции: город и все его золото перейдут к Афонсу при условии, что горожане получат пощаду. Возможно, тем самым предполагалось вызвать новые разногласия среди крестоносцев; так и получилось. Теперь проблемой оказались фламандцы и рейнландцы. Англо-нормандцы, по-видимому, соглашались принять эти условия и двигаться дальше, а вот их соратники считали, что будет несправедливо, если победу одержат крестоносцы, а выгоду получит Афонсу. Сначала они вынужденно уступили, но, войдя в город, фламандцы и отряды из Кельна все равно занялись грабежом. С большим трудом удалось восстановить порядок, а затем войско должным образом поделило добычу.

После того как пал Лиссабон, крестоносцам покорились также городок Синтра на севере и замок в Палмеле на юго-западе. Новым епископом города избрали участника крестового похода Гилберта Гастингского. В День Всех Святых (1 ноября) христиане ритуально очистили и повторно освятили главную мечеть Лиссабона, которая до VIII века была церковью и центром местной епархии. После этого на мусульман соседних регионов напала жестокая чума, которую автор повествования истолковывает как знак Божественной немилости. Свой труд он завершает пространной благодарностью Богу.

Автор – хорошо информированный очевидец событий, но, по его собственному признанию, он далеко не нейтрален. Он пишет с точки зрения лагеря англо-нормандцев, причем той его части, куда входил Генри. Когда другие англо-нормандцы медлят, они поступают неправильно; когда фламандцы и рейнландцы доставляют неприятности, это объясняется их жадностью и нечестностью. На самом деле все было явно сложнее. Многих англо-нормандцев, похоже, огорчили условия капитуляции, и маловероятно, что они воздержались от последующего разграбления города.

Но какие бы оговорки мы ни делали, нет причин сомневаться в сути повествования. Возможно, автор преувеличивает, но вымысел не заводит его далеко. Его текст дополняют хроники немецких участников похода. Существуют также краткие заметки об этих событиях, которые в целом подтверждают его рассказ. Действительно, как раз из-за участия самых различных групп разграбление Лиссабона упоминается в историях и хрониках Нижних земель, Саксонии, Англии, Шотландии и Франции{283}. Эти свидетельства помогают проследить движение крестоносцев после осады – когда анонимный хронист замолкает. Многие из них утверждают, что армия отправилась непосредственно в Святую землю, где присоединилась к основным силам крестового похода. Но есть основания сомневаться и в этом. Во фламандских «Анналах Эльмара», весьма надежном источнике, сообщается, что армия отошла в феврале 1148 года (сведения подтверждаются другими источниками), а затем разграбила Фару на юге Португалии{284}. Очевидно, крестоносцы продолжали вносить свой вклад в дело возвращения христианства, продвигаясь по полуострову.

На этом они не остановились. Одно замечание в рассказе генуэзского государственного деятеля и историка Каффаро об осаде каталонского города Тортоса (1147–1148), в которой Генуя участвовала, оказывая поддержку с моря, говорит о том, что там присутствовали и англо-нормандские войска. И хотя Каффаро не объясняет, откуда они взялись, почти наверняка это была та же самая армия (или ее часть). Собственно, то же самое сообщает кельнский хронист: после взятия Лиссабона войско крестоносцев помогало штурмовать Тортосу, а потом отправилось в Святую землю. Этот хронист описывал события, которые еще были живы в памяти, а его город отправил тогда в поход отряд рейнландцев{285}.

Более поздние документы из этого региона свидетельствуют об активном расселении англо-нормандцев в Тортосе и вокруг нее. Это показывает, что, хотя большая часть армии направилась в Святую землю (как сообщает кельнский хронист), некоторые остались и поселились в недавно обращенном в христианство городе{286}. Здесь наблюдается интересный контраст с Лиссабоном. Если не считать епископа Гильберта, у нас нет никаких свидетельств того, что там поселился кто-то из крестоносцев. Отчасти это может быть связано с тем, что архивы Каталонии богаче, чем португальские. Но также тут отражена различная природа этих двух кампаний. Можно было сомневаться, является ли осада Лиссабона частью крестового похода, но в случае Тортосы таких колебаний возникнуть не могло: здесь папа Евгений III действительно призывал к крестовому походу. Таким образом, доведя осаду до конца, крестоносцы выполнили свои обеты. И поскольку правивший в Каталонии граф Рамон Беренгер IV был заинтересован в поселенцах, многим, видимо, показалось заманчивым послужить христианскому делу в этом месте. По сей день в Каталонии сохранилась специфически региональная фамилия Англез[39].

Второй крестовый поход – не единственное появление нормандцев в Иберии. Рожер де Тосни заработал себе устрашающую репутацию в Каталонии еще в начале XI века, когда его соотечественники делали первые шаги в Южной Италии. Во многом ситуация внутри двух этих регионов была сходной. Политическая система отличалась раздробленностью, а выгоду можно было получить не только за счет соседей-мусульман, но и за счет других христианских владетелей. Как и нормандские завоеватели Италии, Рожер вскоре с помощью женитьбы вошел в местную аристократию. Но когда он, казалось, уже пустил корни, его изгнали (возможно, к этому приложили руку завистливые каталонские феодалы). Тем не менее влечение к полуострову, похоже, стало чем-то вроде семейной традиции: сообщается, что сын Рожера тоже провел здесь какое-то время{287}.

Связи между Нормандией и Иберией никогда не были особенно сильны, но в последующие годы интерес к полуострову сохранялся, особенно в контексте конфликтов с Аль-Андалусом и его христианскими соседями{288}. Сообщается, что Роберт Криспин сначала участвовал в осаде Барбастро в 1064 году, а потом уже отправился в Италию и далее в Византию. Более значительный вклад в местную историю в начале XII века внесли два других нормандца – Ротру де ла Перш и Роберт Бурдет. Ротру присоединился к Первому крестовому походу в составе отряда Роберта Куртгёза и, возможно, участвовал в первых кампаниях Альфонсо I Воителя, короля Арагона (около 1104–1105 годов). К 1120-м годам он точно находился на службе у Альфонсо. Ему отдали некоторые части Сарагосы, а в 1123 году он уже именовался графом Туделы (которая пала в 1119 году). В 1125 году Ротру со значительной частью своего окружения вернулся в Нормандию, однако вновь появился в Арагоне в начале 1130-х годов – все еще в роли графа Туделы{289}. Но еще более прочный след в Иберии оставил один из сторонников Ротру – Роберт Бурдет. Он был вторым после Ротру человеком в Туделе. В 1129 году ему дали в управление только что созданное приграничное владение Таррагона. Роберт правил с большим успехом, пытаясь создать независимое государство, во многом похожее на владения Готвилей. Противодействие местных архиепископов, а также графов Барселоны и королей Арагона в конце концов положило конец этим мечтам, и тем не менее нормандское присутствие в регионе сохранялось до 1177 года{290}.

Таким образом, вовлеченность нормандцев в жизнь Иберии отнюдь не была незначительной, и ее можно сравнить с тем, что мы видели на Балканах и в Малой Азии. Как и там, нормандцы участвовали в нескольких важных событиях, оставив неизгладимый след в политическом ландшафте. (Лиссабон впоследствии стал столицей Португалии, а Тортоса – важным каталонским владением на христианско-мусульманской границе.) Однако они так и не встроились полностью в местные структуры власти, а попытки создать независимые государства не увенчались успехом. В какой-то мере это было делом случая. В Италии нормандское присутствие сохранилось только благодаря сочетанию удачи и политического ума; в Иберии неуспехи Рожера де Тосни и Роберта Бурдета привели к противоположному результату. Сказалась и меньшая численность людей. В завоевании и колонизации Аль-Андалуса участвовало много аристократов с севера, и нормандцы здесь не особо выделялись количеством (хотя их было не так уж мало).

Приступив к описанию успехов своего друга, короля Шотландии Давида I, Элред – настоятель аббатства Риво и выдающийся хронист – естественно, стал петь ему дифирамбы. Давид был святым и благочестивым – кротким, справедливым, скромным и смиренным. Он был лучшим из людей и лучшим из королей. И величайшее его достижение заключалось в реформе шотландского королевства. Давид смягчил варварство своего народа, укротив его природную свирепость ради общего блага. Именно при Давиде шотландцы склонили головы перед верховенством закона, ибо король установил мир и наказал неправедных. Когда он основал королевство, в нем было всего три или четыре епископа, а после Давида осталось девять. Он также превратил Шотландию из голодной страны в землю изобилия, которая гордилась своими портами, замками и городами. И наконец, Давид обуздал дикость своего народа с помощью христианской религии. Именно он ввел целомудрие в браке и целибат священников{291}.

Возможно, это выглядит набором клише, и в значительной степени так оно и есть. Но Элред был хорошо информирован, состоя при дворе короля, и его замечания в какой-то степени передают суть правления Давида – по крайней мере, как ее понимал сам король. В эти годы Шотландия открылась культурному и политическому влиянию Англии и континентальной Европы – из-за большого количества англо-нормандской знати, стекавшейся ко двору Давида. Во многом эти процессы были схожи с теми, что наблюдались в эти же годы в Уэльсе и Ирландии. Однако есть и принципиальная разница. Нормандцы пришли в Шотландию, чтобы поддержать местный политический порядок, а не уничтожить его. Это была нормандизация по собственному желанию.

После 1066 года вдоль шотландских рубежей обосновалась новая нормандская правящая элита. Как и в Уэльсе, существовала опасность, что она не остановится на границе. Однако имелись важные различия, из-за которых влияние нормандцев к северу от залива Солуэй-Ферт приняло другие формы. Наиболее очевидным был характер королевской власти в Англии. Вильгельм завоевал королевство, которое правители Уэссекса создали на юге. Королевские указы лучше всего действовали к югу от Темзы, но ослабевали по мере продвижения на север. Мидлендс и Восточная Англия находились под надежным контролем, а вот к северу от Хамбера влияние короля было в значительной степени опосредованным{292}. Можно также увидеть разницу между старым графством Йорк (современный Йоркшир и части Ланкашира) и графством Бамборо к северу. Первое по-прежнему входило в ядро английского королевства, и им владел граф, подчинявшийся королю. В то же время в Бамборо правили местные династии. Здесь английский монарх был скорее сюзереном, нежели королем{293}.

Эти различия отражены в «Книге Страшного суда», в которую включены Йоркшир и некоторые части Ланкашира, однако на Тисе она останавливается. Современные графства Нортумберленд и Дарем, очевидно, считались больше похожими на Уэльс и Шотландию, чем на собственно Англию. Это также следует из хартии Вильгельма Руфуса для церкви Тайнмута, которая подтверждает ее владения «к северу от Тайна, к югу от Тайна и в Англии». Хотя сам документ является более поздней подделкой, он демонстрирует местную точку зрения на политическую географию{294}. Первые указанные территории являются областями английского сюзеренитета и влияния, а не прямого управления.

Поскольку королевская власть ослабевала по мере продвижения на север, прямая интервенция в этих регионах встречалась редко: сохранилось мало свидетельств вторжения англичан в Шотландию, как это было в Уэльсе до нормандского завоевания. Конфликты по-прежнему были хотя и частыми, но в основном локальными. К тому же самые северные части Англии были гораздо менее урбанизированы и меньше использовали монеты, нежели юг и восток (или даже Йоркшир, если уж на то пошло), – в социальном и экономическом плане Англия здесь плавно сливалась с Шотландией, а не сталкивалась с ней. Со своей стороны, регион Лотиан на юго-востоке Шотландии видел немало английских поселений еще в ранний англосаксонский период и по-прежнему был связан с социально-экономическим миром юга сильнее, нежели большая часть Уэльса или Хайленда (Северо-Шотландского нагорья). Действительно, одно из первых зарегистрированных употреблений названия England (древнеанглийское: engla lond) относится к Лотиану, а не к современной стране.

С конца IX века в Шотландии доминировало королевство Альба, расположенное на севере и востоке, которое в течение XI столетия подчинило себе старое британское королевство Стратклайд/Камбрия{295}. Получившееся в результате государство стало составным. Уже в XII веке слово «Шотландия» в строгом смысле обозначало только регион к северу от залива Ферт-оф-Форт, причем это была единственная территория под властью короля Альбы. Мори на севере и Галлоуэй на юго-западе оставались в значительной степени независимыми{296}. Тем не менее Альба была могущественным государством. Хотя его ресурсы не могли сравниться с ресурсами английских королей, его правители – их все чаще называли королями шотландцев – значительно превосходили богатством валлийских правителей. Поэтому возможные конфликты грозили новым нормандских лордам приграничных земель значительно большими рисками.

Со своей стороны, Вильгельм и его преемники интересовались Шотландией не больше, чем Уэльсом. Регион был слишком беден и слишком далек от Нормандии, чтобы оправдать затраты на настоящее завоевание. Однако, как и в Уэльсе, англо-нормандские монархи стремились сохранить определенную гегемонию над этими землями{297}. При этом после 1068 года их интерес подогревался местонахождением Эдгара Этелинга, последнего оставшегося отпрыска английской династии.

Малькольм (Маэл Колуим) III, тогдашний король, был счастлив предоставить убежище Эдгару. Если бы тот утвердился в Англии, то оказался бы в долгу перед своими шотландскими союзниками, а если нет, то его можно было бы использовать для расшатывания новой нормандской власти на юге. И вскоре Малькольм укрепил этот союз, женившись на сестре Эдгара Маргарите. Это не только связало его с одной из самых почтенных династий Европы, но и дало Малькольму и его наследникам возможность притязать на английский престол. Малькольм и Маргарита подчеркивали это, выбирая имена для своих детей: Эдуард, Эдмунд, Этельред, Эдгар, Александр, Давид, Эдита и Мария. Все эти имена, кроме Александра, Давида и Марии, принадлежавших младшим детям, носили прежние английские короли и королевы{298}. Естественно, такая заинтересованность привлекла Малькольма на сторону местного сопротивления. Во время потрясений конца 1060-х годов он неоднократно поддерживал группы восставших на севере. А после «Опустошения Севера» воспользовался случаем и сам нанес удар по Северной Англии.

Однако о прямом вызове Завоевателю не могло быть и речи. Когда в 1072 году тот явился в Шотландию с большой армией, Малькольм быстро с ним сговорился. Он встретился с Вильгельмом в Абернети – стратегически важном пункте в шотландских королевских землях – и принес ему присягу. Такая прагматичная договоренность устраивала обе стороны: главенство Вильгельма было подтверждено, но в то же время Малькольм мог продолжать действовать независимо. Однако шотландский двор по-прежнему поддерживал Эдгара, так что отношения с Вильгельмом оставались прохладными. Когда в 1081 году вспыхнули беспорядки, тот отправил на север своего старшего сына Роберта Куртгёза. Результат был практически таким же – прагматичный мир, но не более того; теперь Малькольм договорился с Робертом – во многом так же, как это было в Абернети{299}. Но напряженность оставалась, и Малькольм встретил свою смерть во время похода на английскую территорию в 1093 году.

Установлению хороших отношений способствовали перемены во власти. Первоначально Малькольму наследовал его брат Дональд (Домналл) III. Одним из первых известных действий Дональда стало изгнание «всех англичан», которые пришли на север вместе с Эдгаром и Маргаритой, – явный разрыв с англофильской политикой его брата. Хотя это может казаться примирительным жестом по отношению к нормандскому двору, в значительной степени такой шаг был направлен на то, чтобы отделить Дональда от племянников (сыновей Малькольма), многие из которых хорошо устроились при англо-нормандском дворе и имели собственные амбиции в отношении шотландского престола. Не прошло и года, как Вильгельм Руфус сделал королем одного из них – вместо Дональда. Дункан (Доннхад) II был сыном Малькольма от первого брака и в этом качестве являлся одновременно и соперником, и союзником для многих сыновей Маргариты, все еще ожидавших своего часа. В любом случае в 1094 году Дональд вернул себе престол. Но три года спустя Руфусу удалось посадить на трон другого отпрыска Малькольма – Эдгара, старшего сына от Маргариты, названного в честь ее брата – изгнанного Этелинга. Ключевую роль в установлении власти племянника сыграл сам Этелинг, примирившийся с англо-нормандским правлением в Англии. Вильгельм Руфус убил тем самым сразу двух зайцев. Он обезопасил северную границу и устранил угрозу своему правлению со стороны многочисленных сыновей Малькольма. Отныне их энергия направлялась на укрепление собственного положения в шотландском королевстве.

После смерти Руфуса и восшествия на престол Генриха I отношения стали еще более теплыми. Стремясь надежно обезвредить любую потенциальную угрозу со стороны старой западносаксонской династии, Генрих женился на сестре Эдгара Эдите (которая взяла для этого надлежащее нормандское имя Матильда). Это означало, что шотландский король стал шурином англо-нормандского монарха (как и его братья и будущие преемники Александр I и Давид I). Теперь шотландские правители вращались в тех же кругах, что и нормандские, и Александр женился на Сибилле Нормандской, незаконнорожденной дочери Генриха I. (Всего у короля имелось больше 20 незаконнорожденных детей.){300} Младший брат Александра Давид женился на внучатой племяннице Завоевателя Матильде Хантингдонской (троюродной сестре Сибиллы). Союз был удачным, поскольку Матильда как наследница Вальтеофа принесла с собой в брак богатое графство Хантингдон.

В результате этих союзов шотландская королевская семья прочно интегрировалась в англо-нормандский аристократический мир. Однако это еще не все. Женившись на Матильде, Давид превратился во владельца обширных земель к югу от границы. И когда в 1124 году он стал королем после Александра I, то сделал это не только как шотландский правитель (Давид владел Камбрией), но и как англо-нормандский граф. Неудивительно, что при нем влияние нормандцев на шотландский двор росло, о чем свидетельствует текст Элреда. Давид имел нормандские вкусы, а старшего сына назвал Генрихом в честь правившего английского короля. Этот Генрих впоследствии женился на Аде де Варенн, представительнице высшей англо-нормандской аристократии и двоюродной прабабушке графа Джона, который так гордо носил ржавый меч своего деда в конце XIII века.

Для правления Давида в Шотландии характерен приток англо-нормандских аристократов. Большинство из них прошли через английский двор, где они часто впервые знакомились с Давидом. В итоге сформировалась некая общая англо-шотландско-нормандская элита. Наиболее привилегированными аристократами при дворе Давида стали люди нормандского (или, по крайней мере, французского) происхождения, и на протяжении XII и XIII веков их численность только увеличивалась. В результате произошло не полное вытеснение местной аристократии, но скорее смешение ее (а иногда и толкание локтями) с англо-нормандскими пришельцами. Однако не всем нравились такие перемены, и на протяжении большей части XII века можно наблюдать признаки напряженности. Недовольные сплотились вокруг других ветвей королевской семьи, поддержав в первые годы правления Давида незаконнорожденного сына Александра – Малькольма (названного в честь деда). И такие оппозиционные настроения наберут силу после смерти Давида.

Но при этом никакого вооруженного завоевания не было. Происходило в целом мирное заселение, поощряемое шотландскими королями, а также отдельными представителями местной аристократии. XII и XIII века стали важным периодом перемен в шотландском королевстве, когда возникли первые формальные структуры бюрократического правления. Появление нормандских аристократов было частью этих перемен, а главным их результатом оказалось укрепление власти короля и феодальной верхушки{301}.

В имеющихся у нас преимущественно английских источниках эти перемены рассматриваются одобрительно. Мы уже знаем, как Элред восхвалял короля Давида, укротившего варварские нравы своего народа. Здесь мы замечаем те же мотивы, что и в Валлийской марке: англо-нормандцы – это силы порядка, стремящиеся смягчить природное варварство Шотландии. И все же есть важное отличие. Элред говорил, что шотландцы приняли этот мир{302}. Нечто подобное высказывал и Уильям Мальмсберийский в середине 1120-х годов. Он посвятил свою монументальную «Историю английских королей» королеве Матильде (дочери Генриха I и Эдиты (Матильды) Шотландской – и, следовательно, племяннице Давида). И там он также описывает, как Давид избавил свою землю от варварства и как при нем жизнь, одежда и пища людей стали лучше{303}.

Конечно, не все англичане были настолько благожелательны, как Элред и Уильям (и даже те при случае прибегали к суровой критике). Тем не менее мы видим все признаки наступления настоящих перемен. Наиболее ярко это проявилось в методах ведения войны. Шотландские обычаи весьма походили на валлийские и английские до нормандского завоевания: убийство или порабощение побежденных в битве (а также мирного населения). Так было и в конце XI века, когда хронист Симеон Даремский с ужасом сообщал о набегах Малькольма III на Северную Англию. Для нормандского общества, привыкшего к милосердию в среде аристократов на войне, массовое порабощение шотландцами побежденных врагов выходило за пределы допустимого{304}. Вторжение Давида в 1138 году было во многом схожим: тогда в рабство продали множество пленников. И все же перемены ощущались. В ряде документов проводится различие между отдельными составляющими армии Давида – нормандцами, англичанами с равнин, шотландцами и жителями Галлоуэя («пиктами»), при этом самые ужасные зверства приписываются последним группам. Это выглядит так, словно силы Давида были варварскими только наполовину. Более того, сообщается, что сам Давид вернул свою долю рабов в качестве благочестивого поступка. Очевидно, он стремился играть по нормандским правилам{305}.

Различия еще больше стерлись к 1173–1174 годам, когда в Северную Англию вторгся внук Давида Вильгельм I Лев. Вся разница между личным окружением Вильгельма и его английскими врагами заключалась в том, кому они присягали на верность, – по крайней мере, так уверяет англо-нормандский поэт Джордан Фантосм. Конечно, изменилось не все. Джордан отмечает, что населению областей, разоренных людьми Вильгельма (по сути, фламандскими наемниками), повезло, поскольку среди нападавших не было шотландцев (их «заклятых врагов»), не склонных проявлять пощаду. А хронист Вильям Ньюбургский, писавший на латыни, и вовсе описывает эту армию как «орду варваров», называя их «более свирепыми, чем звери». (Хотя даже Вильям обмолвился, что шотландский король принял английских нападавших за своих людей – явный признак того, что англо-нормандская элита при обоих дворах была почти неразличима.){306}

Грань между рыцарством и варварством всегда оставалась зыбкой. Для нормандских захватчиков в 1066 году местные англичане были нецивилизованными людьми. К 1120-м годам, когда свою хронику писал Симеон Даремский, они начали походить на нормандцев в «любезной учтивости». Теперь же – по мере роста числа нормандцев (и англичан) при дворе – в том же направлении двигалась Шотландия. Однако эти изменения не охватывали всю ее в равной мере. Нормандцы чаще оседали в преимущественно англоязычных регионах Лотиана, а также в низинной части (Лоуленде) – в районах Файф, Гоури, Ангус и Мернс{307}. Уже в сообщениях о Битве Штандартов (1138 год) мы видим намеки на различие между горцами-хайлендерами и жителями низин, причем нормы англо-нормандского двора с готовностью переняли только последние. Такое разделение, ставшее главным культурным расколом в более позднем шотландском обществе, с энтузиазмом продвигали и клерикальные авторы из Лоуленда, которые подчеркивали варварство горцев так же, как более ранние английские авторы подчеркивали варварство всех шотландцев{308}.

Шотландский двор вливался в европейский мейнстрим, о чем ярко свидетельствует и тот факт, что его королей и принцев посвящали в рыцари континентальные герцоги и монархи. Дункан получил в 1087 году герб от сына Завоевателя Роберта Куртгёза, а Давида I в рыцарское достоинство возвел Генрих I, король Франции. В 1159 году Генрих II посвятил в рыцари Малькольма IV, а несколько позже и его брата Давида; будущему Александру II рыцарское звание в 1212 году в Лондоне присвоил печально известный «плохой король Иоанн» (Иоанн Безземельный). Ритуал посвящения – один из архетипических символов рыцарской культуры – хорошо подходил для отношений между шотландским и английским монархами. Он символизировал определенную степень иерархичности, но, подобно оммажу, представлял собой почетную форму подчиненности. В каком-то смысле шотландцы были на равных с англо-нормандскими правителями, поскольку и они могли делать то же самое: например, Давид I посвятил в рыцари молодого претендента на английский престол Генриха Плантагенета (будущего Генриха II){309}.

Среди нормандских родов, отправившихся на север во времена Давида, мало кто мог потягаться славой и влиятельностью с семейством Роберта де Брюса. В 1120-х годах Роберт уже был заметной фигурой в Англии и Нормандии. Он принадлежал к сторонникам Генриха I, во время правления которого отношения с шотландским двором заметно улучшились. За верность его вознаградили несколькими поместьями в Йоркшире{310}. Именно при англо-нормандском дворе Роберт впервые встретил Давида, тогда еще графа Хантингдона. Сам Давид впервые появляется в документах в 1103 году в указе короля Генриха, подтверждающем права Роберта, и, возможно, они вместе служили в Котантене{311}. Конечно, когда Давид утвердился на шотландском троне, Роберт стал одним из первых нормандских соратников, оказавшихся рядом.

Появление Роберта в Шотландии зафиксировано в хартии 1124 года, изданной в Скуне – традиционном месте коронации монархов. Это первый документ, подписанный Давидом в качестве короля, и во многих отношениях он символизирует его правление. В нем Давид в обмен на расплывчато определенную службу предоставляет Роберту Аннандейл – большую территорию на юге страны. Цель явно состояла в том, чтобы обрести верность перспективного англо-нормандского барона (и давнего соратника), знания и связи которого могли оказаться очень кстати, если Шотландия желала жить и процветать как независимая нация. Вероятно, Давид передал Роберту эти земли несколько раньше, когда был представителем своего старшего брата в Камбрии, а цель хартии – закрепить уже существовавшее соглашение. Список заверителей показывает Давида в своей стихии – в обществе нового поколения англо-нормандских владетелей, которых он привел на север (все восемь заверителей хартии – пришлые). Даже сам текст обращен только к французским и английским подданным Давида, то есть нормандцам и жителям Лотиана, и игнорирует жителей северных и западных районов Шотландии и Галлоуэя. Это показывает, на кого был рассчитан такой акт: на небольшую группу новых фаворитов при дворе. Не менее примечательна и сама передача земли. Она не только обеспечила службу полезного союзника, но и создала новое владение для присмотра над Галлоуэем – в значительной степени автономным регионом, где у короля Шотландии часто возникали проблемы с утверждением власти{312}.

От Роберта произошла линия Брюсов – одного из великих дворянских родов средневековой Шотландии. Другой род основал Бернард де Баллиол, происходивший из англо-пикардийской дворянской семьи. И Роберт, и Бернард оставались в первую очередь англо-нормандскими баронами. При возникновении конфликтов в 1138-м, а позже в 1173–1174 годах они и их наследники поддерживали английскую корону против своих новых шотландских лордов (именно младший сын Бернарда, как сообщается, захватил Вильгельма Льва в 1174 году). Однако это не мешало Брюсам и Баллиолам делать карьеру при шотландском дворе, и в конце концов оба семейства побывали даже на троне: Иоанн (II) Баллиол (сын основателя Баллиол-колледжа в Оксфорде) в конце XIII века стал королем Иоанном I Шотландским, а вскоре на престол взошли и Брюсы: сначала Роберт (VII) Брюс как король Роберт I, а затем его сын Давид II. Последний не имел детей, и в 1371 году линия Брюсов прекратила существование, а королевская власть перешла к Стюартам – еще одному шотландско-нормандскому роду, утвердившемуся при Давиде I{313}. Позже, слегка облагородив имя (Stuarts вместо Stewarts), они займут также и английский престол – в 1603 году. Благодаря таким поворотам и завихрениям династической судьбы нормандское расселение в Шотландии заложило основу для союза шотландской и английской корон – для Великобритании. И это не единственный случай его проявления.

Когда Аделаида де Варенн подсунула своему благочестивому сыну Малькольму хорошенькую девушку, она точно знала, что делает. Малькольму, недавно занявшему трон, отчаянно требовался наследник. Мать просто помогала ему. К несчастью для Ады, ее сын думал о более возвышенных вещах. Из вежливости он согласился взять леди в свои покои, однако просто уступил ей постель и сохранил целомудрие. На следующее утро слуги нашли короля на полу, закутанным в плащ. Там, где большинство людей не устояли бы перед искушением, Малькольм решительно отказался ему поддаться.

По крайней мере, так сообщает английский хронист Вильям Ньюбургский{314}. Рассказ Вильяма пронизан мотивами святости, и принимать его за чистую монету не стоит. И все же он ясно выражает политические трудности 1150-х и 1160-х годов в Шотландии. Юный Малькольм взошел на престол в возрасте 12 лет в 1153 году – во времена серьезной неопределенности в государстве. Преемником Давида I на престоле должен был стать его сын Генрих, однако в прошлом году он умер, и наследником оказался Малькольм, сын Генриха. Вряд ли можно было ожидать, что мальчик продолжит дело деда. Но это еще не все. Возможно, уже тогда наблюдались признаки болезни Малькольма, что могло стимулировать его глубокую набожность. Однако даже если целомудрие помогло Малькольму на том свете, на этом оно только усугубляло его проблемы. Слабый король без наследника был двойной обузой.

Осознавая эти опасности, мать Малькольма держалась рядом с ним. По общему мнению, Ада де Варенн была настоящим стихийным бедствием. Она постоянно уговаривала Малькольма жениться, напоминая ему, что он король, а не монах. В конце концов Малькольму пришлось попросить ее прекратить. Однако Ада по-прежнему помнила об интересах своего рода, следя за тем, чтобы ее младший сын Вильгельм был готов сменить брата, когда придет время.

Процесс оседания нормандских аристократов в Шотландии запустил Давид I, но плоды стали появляться при его внуках Малькольме и Вильгельме. Франкофилия Давида восходила ко временам его юности. Он был самым младшим сыном[40], так что никто не мог гарантировать ему шотландский престол, и поэтому Давид, как многие люди того времени, задумался о том, чтобы разбогатеть. Как принц он был завидным женихом, и брак с англо-нормандской наследницей Матильдой Хантингдонской принес ему место при дворе короля Англии Генриха I.

Генриху было выгодно поощрять амбиции Давида. В качестве правителя Камбрии тот обеспечивал связь с шотландским двором, а если бы Давид стал королем, Генрих имел бы в соседях одного из своих крупнейших феодалов. Когда в 1124 году умер брат Давида король Александр I, Генрих тут же поддержал притязания принца на трон, хотя на него претендовал и сын Александра (правда, незаконнорожденный). Благодаря такой мощной поддержке Давид вскоре смог утвердиться на престоле. Его положение в Шотландии напоминало положение Эдуарда Исповедника в Англии в прошлом веке. Давид провел большую часть взрослой жизни среди нормандских аристократов и взошел на трон с их помощью. В ближайшие годы именно к ним он будет обращаться за поддержкой.

Но если Давид был в равной степени нормандцем и шотландцем, то его сына Генриха можно считать уже больше нормандцем. Он родился в Англии вскоре после женитьбы Давида на Матильде (около 1114 года) и вошел в мир не как шотландский принц, а как наследник высокопоставленного англо-нормандского графа. Генрих с детства был немного знаком с положением дел в Шотландии, потому что его отец оставался еще и правителем Камбрии. Тем не менее будущее Генриха, казалось, было связано с англо-нормандским двором, о чем свидетельствует и его явно франко-нормандское имя.

Эти связи сохранились и после того, как Давид стал шотландским королем. Однако смерть английского короля Генриха I в 1135 году и последовавший за этим спор о престолонаследии в Англии («Анархия») подпортили отношения между английским и шотландским дворами. Как положено старому другу Генриха I, Давид отдавал предпочтение Матильде (дочери Генриха, которую сам король прочил в наследницы), а не Стефану (племяннику Генриха). Однако это не исключало определенной степени прагматизма. Сначала Давид присягнул Стефану, защищая свои родовые интересы в Англии. Но когда вспыхнуло восстание в пользу Матильды, поспешил присоединиться к нему. В Битве Штандартов (1138 год) его войска потерпели сокрушительное поражение от английского ополчения, что вынудило Давида снова пойти на мировую. Из-за постоянной угрозы притязаний Матильды Стефан не сумел толком воспользоваться плодами победы, и сын Давида Генрих не только сохранил графство Хантингдон, но и добавил к своим владениям графство Нортумберленд. Давид с Генрихом проиграли войну, но выиграли мир.

О прочности позиций Давида и Генриха свидетельствует женитьба последнего на Аде де Варенн в следующем, 1139 году. Будучи внучкой Вильгельма (I) де Варенна, одного из ближайших соратников Завоевателя, Ада представлялась отличной партией. Земли ее рода находились в Суррее – регионе, который поддерживал Стефана, а ее единоутробные братья, близнецы Галеран и Роберт де Бомоны (внуки Рожера де Бомона), числились среди самых видных сторонников Стефана. Такой союз был призван привлечь Генриха (и, следовательно, Давида) в партию последнего. Однако в этом отношении брак оказался эффективен лишь частично. К 1141 году Генрих и Давид вернулись к поддержке Матильды. Тем не менее этот союз имел далеко идущие для шотландского королевства последствия{315}.

У Ады и Генриха родились три сына и три дочери. Старший сын Малькольм появился на свет весной 1141 года. Показателен выбор шотландского имени: ребенок был назван в честь прадеда Малькольма III, и, в отличие от Генриха, его с самого начала явно нацеливали на шотландский престол. Иначе поступили супруги при рождении второго сына – Вильгельма, который родился в 1143 году. Вильгельм – родовое имя Вареннов, и мальчика назвали в честь отца Ады Вильгельма (II) де Варенна, который сам был назван в честь своего отца. Третьим (и последним) сыном стал Давид, получивший имя деда. Дочери супругов носили такие же космополитические имена: одну звали Адой в честь матери (известна как Ада Хантингдонская); другую – Маргаритой в честь прабабушки (жены Малькольма III); третью – Матильдой в честь бабушки.

После потрясений конца 1130-х годов отношения между Англией и Шотландией на следующий десяток лет стабилизировались. Давид и Генрих продолжали по возможности поддерживать притязания Матильды на английский престол, однако в центре внимания враждующих группировок Стефана и Матильды находился юг страны, и шотландский двор избежал самых тяжелых последствий Анархии. Более долгосрочные последствия имел продолжавшийся приток англо-нормандских аристократов. Многие из них прибыли из Северной Англии, то есть с территорий, с которыми шотландские монархи и их знать поддерживали регулярные контакты. Именно от таких переселенцев произошли Баллиолы и Брюсы. Однако не все пришли с севера. Много людей было родом из Хантингдона, южного графства короля Давида, и его окрестностей. Гораздо менее очевидной выглядит связь между Шотландией и Уэст-Кантри – регионом, по неясным причинам ставшим третьей крупной областью, аристократы которой стремились обосноваться в Шотландии. В большинстве таких случаев нормандцы продолжали владеть землями к югу от границы, а зачастую и землями в Нормандии. И хотя вскоре роды начали пускать корни, важность этих связей не следует недооценивать{316}.

В связи с этим много сказано о «революции Давида» в шотландской политике. Импортируя нормандскую знать и нормандские знания, Давид I, как считается, пинками и криками затащил отсталое шотландское королевство в XII век. Давид и его нормандцы, безусловно, стояли в начале этого процесса, однако куда более важную роль в нем предстояло сыграть невестке и внукам Давида, не говоря уже о шотландских аристократах. Со своей стороны, Давид стал жертвой собственной успешности. Его долголетие привело к тому, что он на год пережил единственного сына. Он уже назначал Генриха наследником по франко-нормандскому образцу, а когда Генрих умер, сделал то же самое с юным Малькольмом, старшим сыном Генриха. И когда в 1153 году Давид мирно скончался, трон сразу перешел к его двенадцатилетнему внуку.

Воцарение ребенка всегда было определенным испытанием для средневекового королевства. Оно вело к вакууму власти на вершине политической иерархии, и успех правления юного монарха зависел от способности его друзей и соратников удержать государственный корабль, а также от готовности сильных людей страны поддержать их. Тот факт, что королевство Шотландия сумело пережить правление мальчика, говорит о надежности основ, заложенных Давидом, а также о политическом уме опекунов Малькольма, прежде всего его матери Ады де Варенн.

Заметность Ады в эти годы требует объяснения. Королева-мать часто играла определенную роль в средневековых регентствах, ведь она представляла собой наиболее естественную связь с предыдущим правлением. Тем не менее нельзя считать, что такая деятельность подразумевалась сама собой. Когда в конце 1216 года умер король Англии Иоанн, его жена Изабелла не стала регентом своего девятилетнего сына Генриха III. И даже в случае Малькольма роль главного опекуна первоначально отводилась Дункану I, графу Файфу, – возможно, из-за той роли, которую граф Файф играл в шотландских традициях коронации{317}. Но, едва проследив за вступлением Малькольма на престол, Файф тоже скончался. Образовавшуюся нишу и заняла способная Ада. В последующие годы тон при дворе задавала группа аристократов, сплотившаяся вокруг королевы-матери. Она состояла в основном из нормандских фаворитов Давида (и Ады) – туда входили, в частности, Уолтер Фиц-Алан, Гуго и Ричард де Морвили, Давид Олифард. Когда Малькольм достиг совершеннолетия, никакого резкого перелома не произошло, поскольку его прежние опекуны остались при нем в качестве доверенных советников{318}.

Решение Ады оставаться рядом с Малькольмом, вероятно, было вызвано состоянием здоровья короля. К 1160-м годам у него уже определенно имелись симптомы какого-то серьезного заболевания. И если, как подозревают современные историки, он страдал болезнью Педжета (это хроническое заболевание костей может привести к аномальному их разрастанию и даже смерти), то первые признаки проблемы могли проявиться намного раньше. Возможно, как раз поэтому Малькольм твердо хранил целомудрие. При неженатом и больном сыне на троне будущее Ады выглядело небезоблачным. И хотя ее попытки заставить Малькольма произвести на свет наследника потерпели неудачу, она делала все возможное, чтобы обеспечить продолжение своего рода.

Опасения Ады были понятны. Вскоре после коронации Малькольма на севере Шотландии вспыхнуло серьезное восстание. Его возглавил Сомерлед, могущественный правитель Аргайла. Северная и Западная Шотландия и де-факто, и де-юре обладали долгой историей независимости. Однако восстание было не столько заявкой на свободу, сколько попыткой посадить на престол другого человека. Сообщается (довольно загадочно), что Сомерлед восстал вместе с «сыновьями Малькольма». Этого Малькольма иногда отождествляют с более поздним правителем области Росс на севере Шотландии, но почти наверняка это был незаконнорожденный племянник короля Давида, который бунтовал раньше, в начале правления своего дяди. Таким образом, восстание продолжало прежнее сопротивление Давиду и его франко-нормандской власти{319}.

Мы знаем об этом восстании меньше, чем хотелось бы (подробные источники по внутренней шотландской политике тех лет скудны), но оно показывает, насколько непрочно держался трон под потомками Давида. В случае смерти Малькольма IV нашлось бы множество других готовых претендентов. К счастью для Ады, первым среди них был ее младший сын Вильгельм. И когда в 1165 году Малькольм скончался от болезни, Вильгельм быстро занял место брата, после чего правил шотландским королевством почти полвека.

В эти годы Ада отступила на задний план. Взрослого Вильгельма было незачем держать за руку, как Малькольма. У Ады имелись и другие причины сохранять дистанцию: в это время она начала страдать несколькими тяжелыми заболеваниями, которые преследовали ее до самой смерти. Теперь она сосредоточилась на покровительстве церкви, как это было принято у вдовствующих королев. Но все же Ада оставалась единственной заметной женщиной при дворе и пользовалась значительным влиянием. В 1165 году Вильгельм, как и Малькольм, еще не был женат, и такое положение сохранялось больше двух десятилетий (впрочем, в отличие от брата, Вильгельм определенно не был целомудренным, поскольку мы знаем по крайней мере об одном его внебрачном ребенке тех лет). Казалось, Ада настолько хорошо исполняла роль фактической королевы, что ни один из сыновей не торопился заменить ее.

Именно при Вильгельме, известном потомкам под прозвищем Лев, воплотилось в жизнь многое из того, что было начато Давидом. В частности, продолжались англо-нормандское расселение и рост влияния. В 1120-х и 1130-х годах не было какого-то разового наплыва пришельцев: скорее при Давиде, Малькольме и Вильгельме наблюдался медленный, но постоянный их приток. Трое из четырех бабушек и дедушек Вильгельма были англо-нормандцами; двор и королевство стали теперь приобретать все более франкоязычный характер. Это заметно по тому, к кому были обращены королевские указы. И как мы видели ранее, когда в 1173 и 1174 годах Вильгельм выступил против Генриха II, его собственное окружение мало чем отличалось от врагов с юга. Это были не единственные перемены. Ко времени правления Александра II, сына Вильгельма, шотландские короли начали проявлять милосердие к мятежникам – почти так же, как это делали англо-нормандские правители{320}.

Однако в абсолютном выражении доля нормандцев в Шотландии оставалась небольшой даже среди знати. И хотя Вильгельм и его собственные войска могли сойти за англо-нормандцев (или действительно были ими), основная часть шотландской армии по-прежнему состояла из местной легкой пехоты, которая так ужасала англичан. Действительно, некоторые авторы с юга представляли поражение Вильгельма в 1174 году как Божественное наказание за неспособность (или нежелание) сдерживать алчность наиболее варварских частей его армии.

Наиболее устойчивыми переменами оказались новые формы правления и документирования. Ни то ни другое нельзя приписывать исключительно влиянию нормандских переселенцев, однако в обоих случаях они сыграли определенную роль. У нас почти нет документальных свидетельств о Шотландии до XI века, но при правлении Давида и его внуков ситуация быстро изменилась. Следует проявлять осторожность, связывая это с новыми социальными и политическими структурами. В значительной степени появившиеся документальные свидетельства позволяют нам лучше разглядеть структуры, существовавшие уже давно. Тем не менее не может быть никаких сомнений в том, что шотландское государство и общество решительно переходили «от памяти к документу».

Особый интерес представляет форма этих письменных источников. Самые ранние шотландские хартии начала XII века, издававшиеся от имени королей и крупных магнатов, очень похожи на англо-нормандские аналоги. Часть, поясняющая, к кому указ обращен, сразу же демонстрирует рост доли франкоязычных при дворе и за его пределами, имея ту же форму, что и в англо-нормандской хартии (которая, в свою очередь, была наследницей англосаксонских указов). Самый ранний сохранившийся документ такого рода – указ Давида I о передаче Аннандейла Роберту де Брюсу в 1124 году{321}. Однако перемены не ограничивались небольшой (хотя и растущей) группой франкоязычных аристократов при дворе. В обращении чаще говорится о «шотландцах» и «англичанах» (лат. Scotti и Angli), а не о французах/нормандцах (Franci). И достаточно скоро такие документы стали выдавать и получать также и лорды, говорящие по-гэльски. Здесь заметен определенный контраст с Уэльсом, где, несмотря на значительное нормандское расселение и влияние, местные хартии оставались более эклектичными по форме и характеру{322}.

С принятием новых типов документирования оказалось тесно связано покровительство новым формам религиозной жизни. Как и в Уэльсе и Ирландии, прелаты юга, нацеленные на реформы, считали местную шотландскую церковь отсталой и растленной. Но в первых двух регионах религиозная реформа часто шла в авангарде английской колонизации, в то время как в Шотландии инициативу взяла на себя правящая династия франкофилов. Сообщается, что новые религиозные обычаи принесла в Шотландию еще Маргарита. Давид основал ряд обителей, принадлежавших новым религиозным орденам, в том числе тиронцам, цистерцианцам и августинцам. К этим аббатствам обращены многие ранние королевские указы{323}.

Растущий объем письменных свидетельств позволяет нам наблюдать и другие важные сдвиги в государстве и обществе. Вильгельм Лев продвинулся в реформах системы управления гораздо дальше, чем Давид или Малькольм. Он принял меры по централизации власти и полномочий в руках короля и его местных представителей, в первую очередь шерифов и графов. Есть основания полагать, что с 1184 года шерифы регулярно проводили заседания местных судов; также в эти годы заметны шаги по территориализации службы графов. Сын и наследник Вильгельма Александр II пойдет в этом отношении еще дальше. В результате шотландские короли и их знать значительно расширили свои возможности. Именно в эти годы появилась и первая местная монета: чеканить ее начали при Давиде I, а при Малькольме и Вильгельме этот процесс набрал обороты{324}.

В этот период появляется и новый порядок владения и пользования землей – то, что историки позже назовут феодализмом. Сейчас специалисты обычно избегают этого термина, и вполне справедливо. Неясно, существовала ли когда-либо в Средние века последовательная «феодальная система» с четко определенными правилами владения и службы. Однако ясно, что в Шотландии мы начинаем наблюдать, как короли и лорды предоставляют земли в форме феодов (в Шотландии использовался термин feu). Феод жаловали в обмен на службу (как правило, военного характера). Хотя предоставление земель за службу само по себе вряд ли было новшеством, новыми оказались сами понятия, как и регламент несения такой службы.

Увидеть эти процессы в действии можно на примере передачи Аннандейла Брюсам. В старых учебниках утверждается, что Давид I предоставил эти земли Роберту в качестве феода, но это не совсем так. В оригинальном документе просто говорится, что де Брюс должен владеть Аннандейлом в соответствии с «теми обычаями, которые были у Ранульфа Мешена в Карлайле» (какими бы они ни были!). Но когда 50 лет спустя Вильгельм Лев подтверждал эти права для сына Роберта, Роберта II, история выглядела иначе. Теперь Аннандейл действительно назывался феодом (лат. feudum), и Роберт получал его в обмен на то, что отправил на королевскую службу 10 рыцарей. Также ему были предоставлены различные судебные права на этой территории. Похожие условия используются для аналогичных договоренностей в Англии и Нормандии, и возникающие в результате практики и методы также приближаются к тем, что мы видим там (хотя и не полностью их копируют){325}. В этом смысле мы действительно можем говорить о том, что Шотландия становилась феодальным обществом. Однако новые порядки не навязывались извне, а скорее приспосабливались к местным условиям. В XII веке классические формы феодализма в Англии и Нормандии еще развивались, а шотландские монархи просто шли параллельным путем.

Нормандское влияние на Шотландию представляет собой своеобразный парадокс. Поскольку нормандцы появлялись по королевскому указу и на королевской службе, они оказали гораздо большее влияние на государство и общество, чем в Уэльсе и Ирландии{326}. При этом они были в равной степени и признаком, и двигателем перемен, отражая новую культурную и политическую ориентацию местных королей. Шотландия показывает, что могло бы произойти в Англии, если бы у Эдуарда Исповедника нашелся бесспорный наследник: значительное нормандское расселение и влияние, приведшие к симбиозу местных и континентальных форм. Объективно говоря, Шотландия стала более нормандской, нежели Уэльс или Ирландия, однако это произошло в значительной степени на ее собственных условиях. И когда дело касалось отношений с англо-нормандскими и анжуйскими королями юга, Шотландия всегда давала столько же, сколько получала.

Описывая завоевание Ирландии Генрихом II, Геральд Камбрийский сочинил панегирик. Обращаясь к королю, он заявил, что его победы известны всему земному шару. Генрих – «наш западный Александр» – создал королевства, охватившие весь известный мир. Это язык придворного подхалимства, и, как показывает упоминание Александра, Геральд не столько описывал достижения Генриха, сколько проводил льстивое (и достаточно научно обоснованное) сравнение между английским монархом и его античными предшественниками{327}.

Цели Геральда вполне понятны: собственное продвижение. Этот честолюбивый церковник стремился выслужиться перед королем. Но именно поэтому благодаря его тексту мы можем увидеть, какие настроения царили при английском дворе Генриха II и вокруг него. Ведь, захватив Ирландию, новый монарх, принадлежавший к Анжуйскому дому (или Плантагенетам), действительно превзошел достижения своих предшественников. Почти сразу после битвы при Гастингсе нормандцы начали претендовать на господство над другими территориями Британских островов. Вильгельм быстро подчинил себе соседних валлийских и шотландских королей и нацелился на Ирландию. В эпитафии Завоевателю рукопись E «Англосаксонской хроники» сообщает, что он, несомненно, захватил бы остров, если бы прожил на два года дольше. Это, конечно, преувеличение, однако оно указывает на более глубокую истину: завоевав Англию, Вильгельм получал в придачу политические интересы, включающие острова{328}.

На практике интерес к Ирландии был непостоянным – так же как к Уэльсу и Шотландии. У Завоевателя и его сыновей, как правило, находились дела поважнее – не в последнюю очередь в континентальной Европе, где постоянную угрозу создавали французские и анжуйские соседи. Но когда обстоятельства позволяли, англо-нормандские короли, безусловно, предавались мечтам о расширении владений. Говорят, что, увидев Ирландию с побережья Уэльса, Руфус захотел построить понтонный мост, чтобы напасть на нее. И хотя Генрих I выглядел в целом более трезвомыслящим человеком, известно, что король Манстера на юге острова опасался и его{329}.

Если интерес королей к Ирландии долго оставался мимолетным и утопичным, то церковь была настроена решительнее. Необходимость реформ в английской церкви была главным оправданием завоевания Англии Вильгельмом. Подобные же предлоги вскоре придумали для появления франкоязычных церковников в Уэльсе и Шотландии. Нормандское расселение часто изображалось как часть цивилизаторской миссии, а для Ирландии это было верно вдвойне. Здесь англо-нормандцы начали оседать позже, но этот процесс сопровождался и более последовательными попытками реформировать церковь.

Признаки интереса к Ирландии можно увидеть уже у архиепископа Кентерберийского Ланфранка, назначенного на этот пост Завоевателем. Ланфранк был реформатором в континентальном духе. На его взгляд, грехи англичан были достаточно тяжкими, однако не шли в сравнение с грехами валлийцев, шотландцев и ирландцев. Главный интерес архиепископа заключался в утверждении своего примата, то есть права Кентербери на церковную власть над всеми Британскими островами. Прежде всего его внимание привлекала Северная Англия, где его полномочиям угрожало Йоркское архиепископство. Но Ланфранк хорошо осознавал более широкие последствия своих притязаний, особенно в то время, когда влияние нормандцев начало выходить за пределы традиционных английских границ.

Та церковная иерархия, которую мы считаем само собой разумеющейся – где архиепископства курируют епископства, – возникла в Средние века. Пост архиепископа пробивал себе путь в Англии и континентальной Европе очень медленно – в течение VIII и IX веков. Уэльс, Ирландия и Шотландия вернулись в этом вопросе к более ранней эпохе. Церковные структуры здесь оставались изменчивыми, не обладая стабильной и четкой иерархией, характерной для других регионов. Лишь изредка упоминаются архиепископы этих регионов (в основном в Уэльсе и Ирландии){330}. Перед новым архиепископом Кентерберийским это открывало уникальные возможности.

Притязания Ланфранка основывались на том, что должность архиепископа Кентерберийского была создана в 597 году как должность первоиерарха всех Британских островов. И как архиепископ Ланфранк был законным церковным владыкой не только провинции Йорк, но и соседних церквей Уэльса, Шотландии и Ирландии. Поэтому, когда появлялась возможность продемонстрировать силу, Ланфранк и его преемники бывали только рады этому{331}.

На руку Ланфранку играла и ситуация в Ирландии. Здесь в XI веке основали новое епископство в Дублине – самом важном поселении викингов на восточном побережье острова. О первом епископе Дунане известно мало. Но в 1074 году Ланфранк в соборе Святого Павла рукоположил его преемника – Гиллу Патраика (Патрика), который принес клятву послушания. Будучи ирландцем, он, по-видимому, обучался в Вустере у святого епископа Вульфстана. Когда Гилла Патраик вернулся в Дублин, он привез письма Ланфранка к светским правителям страны, которых архиепископ призывал изменить своевольный образ жизни их народа{332}. После смерти Гиллы Патраика его преемник Доннгус обратился за рукоположением к архиепископу Кентерберийскому. Когда же в конце 1096 году умер и Доннгус, преемник Ланфранка Ансельм посвятил в сан следующего епископа Дублина – Самуила. При этом совсем недавно, в 1095 году, Ансельм также рукоположил первого епископа Уотерфорда. Общим у всех этих иерархов было английское образование, как и у Гиллы Патраика.

В последующие годы влияние Кентербери ослабело, поскольку его притязаниям на первенство в Англии бросило вызов архиепископство Йоркское, а политическая нестабильность правления Стефана отвлекала внимание от более широких устремлений. В Уэльсе, Ирландии и Шотландии все чаще и все успешнее пытались создать (или восстановить) независимые национальные церкви, что явно было направлено против Кентербери. Сами по себе амбиции Кентербери вряд ли могли получить большую поддержку. Но они обеспечивали сохранение прежних притязаний на светское господство. И когда в конце XII века английские правители стали проявлять большую сговорчивость, архиепископы были уже наготове.

В 1154 году Стефана сменил на троне сын Матильды Генрих II. Он заложил основы империи, расположенной по обеим сторонам Ла-Манша и превосходившей владения Завоевателя. Прежде всего требовалось снова утвердить королевскую власть в Южной Англии, однако с самого начала ставились и более масштабные цели. На повестке дня снова были притязания на господство над всеми островами, и внимание короля прочно приковала к себе Ирландия. Нормандский хронист Роберт де Ториньи сообщает, что в 1155 году Генрих рассматривал возможность завоевания Ирландии, чтобы передать ее своему младшему брату Вильгельму (амбиции которого ранее сдерживались). И хотя современные историки часто сомневаются в серьезности таких планов, один тогдашний фламандский хронист утверждал, что армию уже собрали и подготовили, но затем использовали для отражения более близкой угрозы со стороны французского короля{333}.

Именно в такой обстановке Генрих попросил у папы Адриана IV (единственного англичанина, занимавшего престол Святого Петра) необычный документ. Он известен как Laudabiliter – по первому слову латинского оригинала, означающему «похвально». Этот документ сохранился внутри текста Геральда Камбрийского об английском завоевании Ирландии – весьма шовинистического (и тенденциозного) повествования, призванного оправдать вторжение и подчеркнуть вклад родственников Геральда. Есть веские основания полагать, что в своем рассказе Геральд исказил Laudabiliter, сделав его планом последующего вторжения. Однако и в первоначальном виде этот документ, появившийся где-то между концом 1155-го и 1159 годом, был довольно удивителен. Он давал Генриху право вмешиваться в дела Ирландии только в том случае, если он сможет заручиться местной поддержкой. Это была попытка воспрепятствовать английскому вторжению, поскольку открытое приглашение казалось маловероятным{334}.

Laudabiliter демонстрирует, что в начале правления Генриха королевское вмешательство в дела Ирландии было вполне вероятным. Он также показывает, что главную роль здесь играли реформистские идеалы, подкреплявшие притязания Кентербери на господство – такое гипотетическое завоевание должно было стать очередной цивилизаторской миссией, одобренной папой. Однако из этих попыток (как и из прежних притязаний Кентербери) мало что получилось – по-видимому, из-за нерешительности понтифика. В любом случае Генрих вскоре отвлекся на более важные дела. Прошло больше 10 лет, прежде чем король снова обратил внимание на Изумрудный остров. И сделал это уже вынужденно.

Главные события произошли не в Кентербери, Риме или Анжу, а в тех частях Восточной Ирландии, которые долгое время находились в контакте с англо-нормандским миром. Англичане пришли не для того, чтобы реализовать свои давнишние амбиции, а в ответ на приглашение со стороны местных ирландских правителей, как было в Шотландии, Византии и (отчасти) Италии. Ключевой фигурой здесь стал Диармайт Мак Мурхада. Диармайт был королем Лейнстера на востоке и подчинил себе близлежащий город Дублин. Отчасти благодаря своей близости к этому процветающему центру правители Лейнстера долгое время поддерживали связи с Уэльсом, Уэст-Кантри и Уэст-Мидлендсом. Именно в Лейнстер бежал Гарольд Годвинсон после изгнания его семьи в 1051 году. И возможно, именно здесь во время аналогичных событий 1058 года получил поддержку Эльфгар, эрл Мерсии.

Поэтому неудивительно, что Диармайт обратился к своим валлийским и английским союзникам, когда в 1166 году его изгнал Руайдри Уа Конхобайр – правитель Коннахта, расположенного западнее. Руайдри уже давно был мощной силой на ирландской политической сцене. Незадолго до изгнания Диармайта он закрепил за собой титул верховного короля Ирландии. Это была не столько формальная должность, сколько почетное звание, которое присваивалось тем, кто сумел подчинить себе соседей; и все же он указывал на значительную степень власти и влияния. Титул верховного короля иногда передавался от отца к сыну или от брата к брату, но его часто оспаривали и другие роды. В начале того же года Руайдри насильственно сменил своего старого соперника Муйрхертаха Мак Лохланна из Тир-Эогайна (Тирона) – отчасти благодаря поддержке Тигернана Уа Руайрка, правителя Брефне. Сам Диармайт был давним союзником Муйрхертаха, который ранее похитил жену Тигернана. Неудивительно, что теперь он оказался первым в черном списке Руайдри.

Не в силах найти друзей и союзников в Ирландии, Диармайт попросил помощи за морем. Сначала он обратился ко двору короля Генриха, чей интерес к Ирландии не оставался незамеченным. У Диармайта были все основания ожидать теплого приема. Мало того что Генрих уже какое-то время искал предлог для вторжения в Ирландию, так еще и Диармайт в прошлом году помог на море королевской валлийской кампании, завершившейся, однако, неудачей. Но сейчас Генрих был занят защитой своих континентальных границ и не мог позволить себе отвлечься на поход в Ирландию. Поэтому он разрешил Диармайту набрать в Англии людей, но в остальном предоставил ирландского короля самому себе.

Единственная реальная помощь, которую предложил Генрих, – это обосноваться в Бристоле, откуда было наиболее удобно начать кампанию по возврату трона{335}. Город расположен напротив Дублина на другом берегу Ирландского моря и долгое время оставался самым важным английским портом для торговли с Ирландией. Он также был удачным местом для вербовки: на другой стороне Бристольского залива находился Уэльс, лорды которого были известны своей храбростью, жестокостью и жаждой наживы.

Поиски сторонников вскоре увенчались успехом. На службу к Диармайту нанялся отряд фламандцев из Пембрукшира, и с его помощью в следующем, 1167 году он смог вновь обосноваться в своих родовых владениях на юге Лейнстера. Фламандцы уже сыграли значительную роль в нормандском завоевании и колонизации Британии. Их было немало в некоторых частях Англии и Южного Уэльса, и все чаще они появлялись в Шотландии, а теперь оказались и в Ирландии{336}.

Но более значительный след оставила вторая группа завербованных, появившаяся на острове двумя годами позже. Это были лорды пограничной марки со своими людьми, и их влекли перспективы завоевания и расселения. Командовал ими Ричард де Клер (Ричард из Стригойля), более известный под прозвищем Стронгбоу («Тугой Лук»). Ричард происходил из известного в марке рода: его отец – первый граф Пембрук из Юго-Западного Уэльса. Неслучайно Диармайт набрал фламандских рекрутов именно в его владениях: в основном это были люди Ричарда, призванные заложить основу для его будущего вторжения. Несмотря на, казалось бы, хорошее наследство, у Ричарда имелись проблемы: титул графа его отцу дал Стефан, давний соперник Генриха II, так что Генрих относился к Ричарду с подозрением. Он не подтвердил отцовский титул графа Пембрука и именовал Ричарда в официальных документах «сыном графа Гилберта», что звучало откровенно пренебрежительно{337}. Политическая ситуация в Уэльсе также толкала Ричарда на поиски счастья за морем. При Стефане экспансия нормандцев в Уэльсе захромала, и, хотя Генриху удалось поправить положение, шансов на дальнейшую наживу было мало. Для людей, которые оказались в Уэльсе в надежде разбогатеть, приглашение Диармайта было как нельзя кстати. Вероятно, Ричард рассчитывал использовать открывшиеся перспективы в своих интересах. Сообщается, что, когда в 1170 году Диармайт отправил ему послание с просьбой о помощи, Стронгбоу сначала обратился к Генриху, попросив вернуть ему владения отца. И только когда это обращение осталось без ответа, Ричард полностью посвятил себя ирландскому походу.

По плану возвращение Диармайта во власть должно было происходить поэтапно. Ричарду и лордам марки требовалось время на подготовку. Вернувшись в 1167 году с небольшим отрядом, Диармайт смог обосноваться на землях своего рода Уи Хеннселайг в Южном Лейнстере. В мае 1169 года к нему присоединился первый отряд из-за моря, и Диармайт быстро починил себе остальную часть Лейнстера. В следующем году появилось еще более многочисленное войско под командованием Раймонда Фиц-Джеральда (носившего прозвище le Gros – «Толстый»). Они заняли Уотерфорд – еще один центр, имевший давние политические (и церковные) связи с Англией и Уэльсом. И только после этого в августе 1170 года на острове появился сам Ричард. Все шло по плану. Как и было условлено, вскоре после прибытия Ричард женился на дочери Диармайта Айфе (или Ифе, в английском варианте – Еве).

Появление англо-нормандцев в 1169 году стало знаковым событием в истории Ирландии, но в тот момент ничто не предвещало, что оно знаменует кардинальные изменения в политике острова. Первый отряд Диармайта был небольшим и даже после усиления вряд ли представлял собой непобедимую силу. Ирландские хронисты упоминают присутствие иноземцев, но не придают этому какого-то особого значения. На том этапе это была просто очередная группа наемников на острове, который уже повидал подобных людей. Предполагалось, что вскоре они вернутся домой или же обживутся, как это сделали раньше викинги.

Все изменилось, когда в начале мая 1171 года Диармайт умер: после этого из временного англо-нормандское присутствие стало постоянным. В 1167 году ирландец уже обещал, что Стронгбоу получит королевство Лейнстер после его смерти. Мы можем сомневаться в том, насколько искренен был Диармайт (изгнанники могут наобещать всякое, к тому же у него имелось трое собственных сыновей), но Ричард явно воспринял это предложение всерьез. На руку ему сыграло и время смерти Диармайта: весной 1171 года Стронгбоу стоял во главе большого, хорошо обученного войска. Он также только что женился на дочери Диармайта. Наследование престола в Ирландии обычно шло по мужской линии, но изменчивые обычаи давали возможность манипуляций{338}. В случае Стронгбоу женитьба на Еве не столько обеспечивала формальные права наследования, сколько подслащивала пилюлю, которая в противном случае оказалась бы горькой{339}. Как и у Гвискара с Сишельгаитой (и Кнуда с Эммой), этот союз был символом мира – оливковой ветвью для местной знати.

То, что многие лейнстерские аристократы решили встать на сторону Стронгбоу, не должно вызывать удивления. Ирландия была еще более политически раздроблена, чем Уэльс, а местные лорды соперничали между собой еще сильнее{340}. Люди приветствовали любого лидера, который рисовал перспективу победы над старыми врагами, даже если он был (как пишут ирландские источники) саксанах («англичанин»). Родственникам Диармайта теперь было выгоднее всего поддержать чужеземцев: Ричард – член семьи по браку, а если он потерпит неудачу, они смогут вновь заявить о себе. Нельзя сказать, что все были довольны такой договоренностью. Сын Диармайта Домналл связал свою судьбу со Стронгбоу, а его брат Мурхад заявил права на земли Уи Хеннселайга, объединив силы с тем же Руайдри, который изгнал Диармайта еще в 1166 году. Распри такого рода были обычным явлением в Ирландии, и, как показывает союз Мурхада с Руайдри, их следует рассматривать с династической точки зрения. Это было не борьбой с иностранным влиянием, а конфликтом между конкурирующими ветвями в семье королей Лейнстера.

После появления на сцене Руайдри Мурхад загнал Ричарда в угол: войска ирландцев заперли чужеземца и его людей в Дублине. Осада продлилась два месяца. Руайдри предложил соглашение: граф и его люди получат прибрежные города Дублин, Уэксфорд и Уотерфорд, а Лейнстер оставят Мурхаду. Ричард отказался. Вскоре после этого его отряд нанес Руайдри серьезный удар. Внезапная вылазка застала ирландцев врасплох, их лагерь был рассеян. Осознав, что укусы Ричарда могут оказаться серьезными, Руайдри отступил, оставив Лейнстер нормандцам.

Ричард явно стоял на пути к созданию марки по валлийской модели, а возможно, и к основанию собственного независимого королевства. Как и Бернард де Нёфмарш, он использовал сочетание военной силы и союзов с местной знатью, чтобы утвердить себя в качестве правителя одного из традиционных королевств острова. Однако вместе с успехом пришло и пристальное внимание, особенно со стороны английского короля. Генрих многое выиграл от возвращения на трон своего старого союзника Диармайта, и куда меньше он был заинтересован в том, чтобы за морем хорошо устроился один из его людей. Это угрожало территориальной целостности владений Генриха, и король не замедлил отреагировать.

После с трудом одержанной победы над войском Уотерфорда при Дун Домналле (современный Багинбан, графство Уэксфорд) прибывшие англо-нормандцы оказались в затруднительном положении. Что делать с примерно 70 захваченными пленными? Традиционные правила ведения войны требовали отнестись к ним с милосердием. Именно это предложил Раймонд Толстый, один из нормандских вождей. Он заявил, что ирландцы – это не заклятые враги нормандцев, а их собратья, которые просто защищают свои земли и имущество. Это благородное дело, и поэтому хладнокровное убийство станет бесчестьем. Милосердие – лучшее проявление доблести, и раз удача даровала победу нормандцам, им надлежит проявить сдержанность. Убийство пленников только навлечет на них позор и запятнает их доброе имя. Свирепость – благо в пылу сражения, но о ней следует забыть, как только схватка завершилась.

Страстную речь Раймонда встретил шепоток одобрения. Однако тут же заговорил Эрве де Монморанси, другой англо-нормандский барон. Он утверждал, что Юлий Цезарь и Александр Македонский достигли величия не проявлением милосердия, а силой оружия и наведением ужаса. Пока воля к сопротивлению не сломлена, милосердию не место. В случае пощады ирландские пленники просто пополнят и без того многочисленные ряды врагов нормандцев. Более того, в случае перемены ролей ирландцы не проявят к нормандцам никакого милосердия. Так что, с точки зрения Эрве, выбор был прост: либо не отступать и убить пленников, либо проявить милосердие и вернуться домой. В конце концов, как обычно бывает во время войны, победу одержала точка зрения ястребов, и ирландцев тут же казнили, что стало первым из длинной череды зверств англичан на острове{341}.

Во многих отношениях этот эпизод, описанный Геральдом Камбрийским, отражает ход всего англо-нормандского завоевания Ирландии. Меньший по численности отряд побеждает превосходящие силы, а затем совершает расправу. Особый интерес представляет описанное здесь столкновение культур: должны ли пришлые нормандцы придерживаться своих традиций, или надо приспосабливаться к местным обычаям? Не менее значимы и разногласия среди захватчиков. Раймонд и Эрве соперничали за власть и влияние в войске, и такое соперничество станет одним из самых важных стимулов к завоеваниям и расселению в ближайшие годы.

Генриху II действия Ричарда Стронгбоу одновременно давали новые возможности и доставляли проблемы. Теперь, когда люди графа начали прихватывать территории в Ирландии, у короля появились идеальные основания для вмешательства. В булле, которую он получил от Адриана IV, говорилось, что он может вторгнуться на остров только по приглашению местных ирландских владетелей. Когда Ричард и его люди начали зверствовать, королю не потребовалось много времени, чтобы убедить местных в том, что Генрих – меньшее из двух зол. Папский указ, который призван был предотвратить вмешательство Англии, теперь активно ему способствовал.

Итак, условия для санкционированного папой вторжения оказались выполнены, а Генрих был не из тех, кто долго раздумывает. Возможно, он строил соответствующие планы еще в начале лета 1171 года, но, когда Стронгбоу одержал победу в Дублине, стало ясно, что королевское присутствие в Ирландии остро необходимо. Поэтому в сентябре Генрих собрал армию в Пембруке на юге Уэльса – в родных землях Ричарда – и потребовал присутствия графа. Теперь выживание Ричарда зависело от того, представит ли он себя верным вассалом, который счастлив владеть новыми территориями от имени короля. Геральд Камбрийский сообщает, что Генрих был взбешен завоеваниями, совершенными без его согласия. И хотя мы должны относиться к таким заявлениям с осторожностью – Геральд принижает Стронгбоу и относит эти события (возможно, ошибочно) к Глостерширу, – в этой истории почти наверняка есть доля правды{342}.

Несмотря на возникшую напряженность, вскоре недовольство улеглось, и поход продолжился. В середине октября английская армия высадилась в Уотерфорде, где Стронгбоу и его люди официально принесли присягу Генриху. В обмен на важнейшие портовые города Дублин, Уэксфорд и Уотерфорд король позволил Ричарду сохранить свое положение в Лейнстере, который Стронгбоу теперь получил от Генриха в качестве феода. Такое соглашение отвечало интересам обеих сторон. Стронгбоу не выстоял бы в войне с Генрихом, в то время как Генриху, стремившемуся утвердить свою власть, выгоднее всего было сотрудничать с теми из его людей, которые уже закрепились в Ирландии. Явным признаком сближения можно считать указы Генриха, в которых Стронгбоу с этого момента стал упоминаться как «граф Ричард» (иногда «граф Стригойля») – пусть это не титул его отца, но тем не менее признание статуса[41]{343}.

Вскоре после этого Генриху присягнул на верность правитель королевства Десмонд на юге Манстера Диармайт Мак Картайг. Затем король проследовал в Дублин, чтобы встретить там Рождество{344}. По пути он и его люди прошли через Кашел. Здесь, рядом с королевским лагерем на реке Шур, Генриху принес присягу король Томонда – Домналл Мор Уа Бриайн, еще одна крупная фигура в Манстере.

В XII веке Дублин уже стоял на пути к тому, чтобы превратиться в политический центр Ирландии. Это был наиболее важный из множества городов, основанных викингами на восточном побережье и открывавших доступ к Ирландскому морю. Любой, кто хотел претендовать на владение островом, должен был продемонстрировать свое влияние в этом городе{345}. С конца XI века Дублин также стал местом активного взаимодействия с англо-нормандской церковью. В ходе тщательно срежиссированного мероприятия Генриху присягнули оставшиеся ирландские правители (за исключением Руайдри Уа Конхобайра). Это произошло в специальном деревянном строении, возведенном за пределами городских стен. Форма приведения к присяге сочетала в себе англо-нормандские и ирландские традиции, включая ритуальный оммаж, коллективные пиршества и обмен заложниками. С точки зрения ирландцев, процедура в значительной степени сводилась к смене одного сюзерена другим (Руайдри Генрихом), причем с потенциальной выгодой от того, что Генрих, вероятно, окажется верховным королем, не находящимся постоянно на острове.

Налаживание отношений с церковью было для Генриха не менее важно, чем политические маневры. По прибытии на остров король встретился с местным папским представителем Гиллой Кристом (то есть Христианином) из Лисмора. Гилла Крист был твердым сторонником Диармайта в 1166 году. Он также поддерживал идеи реформ, популярные в англо-нормандской церкви. Для короля, стремившегося оправдать свое вторжение религиозными причинами, епископ оказался естественным союзником. Генрих проехал по пути в Кашел через Лисмор и приказал построить там замок – тип укрепления, столь же новый для Ирландии, как для Уэльса и Англии столетием ранее. В Кашеле король встретился с местным архиепископом и обсудил планы проведения крупного церковного собора, который состоялся через несколько месяцев – вероятно, в начале 1172 года. Приглашения на него разослали по всей Ирландии. Как и в случае Дублина, выбор Кашела отличался глубоким символизмом. Это был традиционный церемониальный центр королевства Манстер на юго-западе, где правил легендарный король Бриан Бору и его наследники{346}.

Об этом соборе нам известно почти исключительно из английских источников, и молчание местных ирландских хроник, которые обычно фиксируют такие события, весьма красноречиво. В интересах Генриха и его сторонников (к которым в данной ситуации мог относиться и Гилла Крист) было подчеркнуть общеирландский характер собора, ведь на нем присутствовал новый верховный король Ирландии, предпринявший важные шаги для реформирования церкви острова. Тем не менее кажется маловероятным, что в Кашел прибыли все местные епископы, особенно с учетом того, что Руайдри продолжал сопротивление на западе Ирландии. Действительно, нам известно, что в том же году позже состоялся собор в Туаме. Провинция Туам, недавно, в 1152 году, созданная на Келлском синоде, определенно включала в себя владения Руайдри. Это собрание явно было аналогом собора в Кашеле, и на нем присутствовал сам Руайдри. И точно так же, как собор Генриха упоминается только в английских источниках, собор Руайдри зафиксирован только в «Анналах Тигернаха» – хронике, тесно связанной с местными правителями Коннахта{347}.

Поэтому действия Генриха следует рассматривать через призму местной ирландской политики. Он поддерживал тех, кто был в конфликте с Руайдри, и его тепло встречали церковники, связанные с этими людьми. Таким образом, то, что мы видим, – это не реформа англофилов, борющихся с непокорными ирландцами, а конкурирующие варианты того, как должны развиваться политика и реформы – и какие церкви и правители от этого выиграют{348}. Вне зависимости от усилий Кентербери, видные представители ирландских церковных кругов (включая Гиллу Криста) теперь поддерживали призывы к переменам, пытаясь – с большим или меньшим успехом – привести местные обычаи в соответствие с континентальными нормами. В Кашеле Генрих воспользовался этой ситуацией{349}. Поскольку местные епископы бранили свою паству во все более резких тонах, он мог выставить себя проводником реформ, и сколько в этом было цинизма, мы, возможно, никогда уже не узнаем. Во всяком случае, это придавало его походу (как и вторжению Вильгельма Завоевателя в Англию) видимость священной войны, ведущейся во имя веры{350}.

Если изложению Геральда можно доверять (а в этом отношении, вероятно, можно), собор занимался в основном вопросами, которые уже поднимали местные ирландские реформаторы в течение предыдущего столетия: создание формальных епархиальных структур; уплата десятины и церковных взносов; соблюдение церковных установлений о браке и инцесте. Новыми были не меры, а союз между реформаторами и анжуйским двором – двором, который мог оказать гораздо большее влияние{351}.

Для Генриха эти события были важны еще по одной причине. В конце декабря 1170 года, за год с небольшим до собора, четверо его людей убили Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского[42]. Новости об этом быстро распространились, обеспечив Генриху и его династии позорную славу по всей Европе: в частности, одной из причин отбытия короля в Ирландию осенью 1171 года было стремление избежать встречи с легатами папы Александра III. Поэтому Генрих приветствовал все, что могло очистить его серьезно запятнанную репутацию. А есть ли лучший способ завоевать расположение папы римского, чем вместе с его местным представителем проводить реформу ирландской церкви? Это была не единственная попытка Генриха примириться с церковными кругами. Вскоре после своего возвращения из Ирландии он принял для королевского титула формулу «милостью Божией» (Dei gratia), чтобы еще сильнее подчеркнуть богоданный (и богобоязненный) характер своей власти{352}.

В начале 1172 года Генрих находился на пике могущества и вполне мог подумывать о походе против Руайдри. Однако в итоге перевесили проблемы в английских и континентальных владениях. Он не мог вечно игнорировать Александра III, к тому же угрожал взбунтоваться его старший сын, Генрих Молодой Король. Перед отъездом Генрих привел в порядок свои дела в Ирландии. Он официально пожаловал королевство Мит (Миде) одному из своих видных баронов Гуго де Ласи – на тех же условиях, на которых он отдал Лейнстер Стронгбоу{353}. Гуго приехал с Генрихом и до этого момента занимался возведением замков. Новые земли Гуго граничили с владениями Ричарда на севере, и он явно намеревался держать последнего под контролем. Генрих усвоил уроки Валлийской марки: в Ирландии предполагалось поощрять (и вознаграждать) устремления баронов, но не одобрять построение ими государства.

Но даже если Гуго и Ричард оказались в некотором смысле соперниками, они также были и союзниками{354}. Англо-нормандская власть была прочной только в Дублине и Лейнстере, а Руайдри Уа Конхобайр все еще пытался бросить ей вызов и восстановить свое господство. Основав еще одно англо-нормандское владение на территории, где Руайдри имел давнее влияние, Генрих создал буферную зону для подчиненной ему территории. Гуго отлично подходил для таких целей: как и Стронгбоу, он принадлежал к лордам марки и разбирался в сложной динамике завоеваний и колонизации. Гуго также стал родственником Ричарда, женившись на его двоюродной сестре Рохезе Монмутской.

Английские и ирландские источники значительно расходятся в описании похода Генриха. Первые видят в этом поворотное событие, после которого Ирландия наконец оказалась в лоне англо-нормандского мира. Вторые представляют Генриха как всего лишь последнего в длинной череде верховных королей. Обе точки зрения оправданны. В конечном итоге английское завоевание действительно оказалось долговременным и преобразовало страну. Однако в краткосрочной перспективе мало что изменилось. На момент возвращения Генриха в Англию в 1172 году реальное англо-нормандское влияние ограничивалось Лейнстером и старыми портами на восточном побережье, основанными еще викингами. Были все шансы, что внешнее присутствие окажется мимолетным: ведь передача земель Гуго де Ласи была в значительной степени умозрительной – в начале 1172 года Генрих еще не владел отданным в качестве феода Митом. Большая часть королевства находилась под властью старого друга и союзника Руайдри – Тигернана Мора Уа Руайрка, который принес присягу Генриху в Рождество. Гуго только предстояло завоевать для себя королевство, а Генрих пока всего лишь гарантировал, что должным образом утвердит все приобретения.

Таким образом, главным препятствием для Гуго стал Тигернан. Тот враждовал с Диармайтом, и эти распри продолжали влиять на ирландскую политику еще многие годы, сталкивая чужеземцев с Руайдри и его соратниками. Стронгбоу и его люди в 1171 году имели дело с верховным королем; теперь Гуго приходилось бороться с Тигернаном. Он продвинулся до Фора в современном Уэстмите и согласился встретиться с ирландцем на холме Тлахтга (современный холм Уорд), к востоку от нынешнего городка Атбой. Здесь располагалось городище железного века, тесно связанное с королевством Мит. Пять лет назад Руайдри Уа Конхобайр проводил тут собрание; теперь оно должно было стать местом переговоров. Неизвестно, что именно произошло на встрече. Англо-нормандские источники утверждают, что Тигернан попытался устроить засаду на Гуго и его людей, а те распознали подвох и убили ирландского короля. Ирландские источники, напротив, пишут о предательстве со стороны Гуго. В любом случае результат был один: Тигернана обезглавили. Его тело повесили вверх ногами севернее Дублина, а голову сначала выставили над воротами Дублинского замка, а затем отправили Генриху II{355}.

И снова мы видим, что традиционные англо-нормандские военные соглашения не распространялись на ирландцев. В самом деле, поступок Гуго не являлся каким-то исключением: он перекликается с более ранними действиями Стронгбоу и его людей, которые публично обезглавили Аскалла мак Рагнайлла и Мурхада Уа Брайна, двух других главных союзников Руайдри Уа Конхобайра{356}. О том, что некоторые англо-нормандцы были обеспокоены такой кровожадностью, говорится в рассказе Геральда Камбрийского о казнях в Багинбане, с которого мы начали эту главу. Сомнительно, чтобы события там развивались в точности так, как сообщает Геральд. Раймонд был его двоюродным братом, а Эрве приходился племянником Стронгбоу. И Геральд, как и везде, стремится скомпрометировать Фиц-Гилбертов в интересах своих родственников. На самом деле этот драматический обмен речами очень похож на текст древнеримского историка Саллюстия «О заговоре Катилины» (Bellum Catilinae), причем призывы Раймонда к милосердию перекликаются с призывами Цезаря, а настойчивое требование мести со стороны Эрве опирается на ответ Катона. И все же скрытая напряженность определенно присутствовала. Поучительно, что даже Геральд, один из самых громогласных антиирландских комментаторов той эпохи, выразил пусть и неявное, но сочувствие ирландцам{357}.

В церковных кругах также возникло беспокойство по поводу методов завоевания Ирландии: наряду со стереотипными изображениями варварства мы можем видеть и проявления сочувствия{358}. Во французской народной литературе, которая, вероятно, приближает нас к позиции англо-нормандских баронов, участвовавших в завоевании, такие оттенки серого проявляются еще ярче. «Песнь о Дермоте и графе» (один из самых подробных рассказов о вторжении) восхваляет кровопролитие так, как мы не могли бы ожидать нигде на Британских островах (за исключением, возможно, некоторых частей Уэльса и Шотландии). Тем не менее в ней выказывается явное, хотя иногда и неохотное уважение к ирландцам. Они не варвары, а благородные (хотя и отличающиеся в культурном отношении) враги. Их вина связана не с культурой или религией, а с политикой: изгнав своего законного правителя Диармайта, ирландцы показали себя предателями и бунтовщиками{359}.

Изложение Геральда предполагает, что война в Ирландии оказалась более жестокой, чем в Англии или Нормандии, из-за того, что захватчики действовали в соответствии с местными обычаями. Гуго с Ричардом – истинные дети марки – знали, что такое пересечение культур. И все же адаптация предполагает определенную степень знания и понимания. И Гуго, похоже, сумел расположить к себе ирландских жителей Мита. Одно дело – убить нескольких политических соперников, и совсем другое – установить стабильную власть. Для этого требовалось завоевать сердца и умы. Процесс начался в Лейнстере с семьи и друзей Мака Мурхады, а теперь Гуго распространил его на крестьян и аристократов Мита.

Называя Стронгбоу, де Ласи и их людей «англо-нормандцами», мы до этого момента уклонялись от вопроса об их национальной принадлежности. Как мы видели, в Южной Италии нормандские поселенцы быстро пустили корни и к тому времени, когда Рожер распространил свои владения на Северную Африку, пришельцев можно было считать нормандцами только условно. Те же процессы шли и в Англии. К середине XII века значительная часть правящей элиты начала считать себя англичанами, несмотря на то что имела нормандское происхождение и говорила по-французски. К тому времени, когда Ричард и Гуго ступили на ирландскую землю, этот процесс почти завершился{360}.

Современники прекрасно понимали, что завоевания Ричарда и Гуго проходили под английским знаменем{361}. Ирландские хроники обычно называют пришельцев «чужеземцами» (на среднеирландском языке Gaill), но при дальнейшем уточнении именуют их «англичанами» (Sagsannaich). При этом они отражают самовосприятие завоевателей, что демонстрирует «Песнь о Дермоте и графе»: на протяжении 3000 с лишним строк она постоянно говорит, что Фиц-Гилберт и его люди возглавляют англичан (старофранцузское Engleis). Но если захватчики считали себя в первую очередь англичанами, то в культурном отношении они прочно оставались франко-нормандцами. Как свидетельствует «Песнь», говорили они на характерном англо-нормандском диалекте французского языка, воевали по нормандскому обычаю, введя в Ирландии рыцарскую службу и строительство замков, и даже на самом высоком уровне сохраняли земельные интересы в самом герцогстве, о чем свидетельствуют значительные владения де Ласи, а затем и Уильяма Маршала по ту сторону Ла-Манша. (Уильям Маршал стал преемником Стронгбоу в Лейнстере.)

После смерти Тигернана Гуго получил возможность укрепить свое положение. В Средние века, как и в современном мире, войны часто приводили к переселениям, и вторжение в Ирландию не стало исключением. Из-за конфликтов многие мелкие землевладельцы искали защиту и безопасность в соседних регионах. Теперь Гуго стремился заманить их обратно. Он предложил им особые условия, вернув земли прежним владельцам и восстановив их в правах. В то же время он позаботился о том, чтобы его воины вошли в ряды местных лордов. Ключ к успеху заключался в балансировании между интересами местных мелких землевладельцев и новой англо-нормандской элиты.

Однако, как только некогда умозрительный домен Мит начал напоминать реальный, Гуго (как и Ричарда) отозвали, чтобы помочь Генриху II подавить восстание Молодого Короля. В их отсутствие ирландцы напали на Мит, предав огню большую его часть. Только в 1175 году Гуго смог приехать в Ирландию и обнаружил, что нужно все начинать почти с начала. После года активных военных действий он вернул утраченное, снова обосновался в центре Мита и распространил свою власть на юг и запад. Пока неясно, насколько сильно он был связан со своими новыми владениями. У него по-прежнему имелись земли в Нормандии и в Валлийской марке, и к концу 1175 года он вернулся к королевскому двору в Англии (впрочем, отчасти по ирландским делам). Решающую роль для будущего Гуго в Ирландии сыграла смерть Ричарда Фиц-Гилберта в апреле 1176 года. Это открывало новые перспективы, поскольку Ричард с 1172 года был фактическим лидером англо-нормандцев в Ирландии. В дальнейшем Гуго воспользовался всеми своими ресурсами, чтобы добиться аналогичного положения. Он женился на дочери Руайдри Уа Конхобайра и вскоре стал важнейшей фигурой в ирландской политике{362}.

Со своей стороны, король Генрих изначально рассматривал Ирландию как домен, который он мог бы доверить своему брату Гильому Анжуйскому. Младшие сыновья и братья были вечной проблемой средневековых монархов. К 1172 году, когда Генрих отправился в Ирландию, Гильом уже умер. Однако король, имевший четверых сыновей, должен был понимать, что эти новые земли скоро пригодятся. В 1175 году Генрих пришел к соглашению с Руайдри Уа Конхобайром, согласившись ограничить непосредственную англо-нормандскую власть теми частями Мита, Лейнстера и Манстера, которые уже находились в руках Ричарда, Гуго и их людей. Взамен Генрих получал официальное (пусть и номинальное) признание своего господства над Коннахтом. Вскоре после этого на церемонии в Оксфорде в 1177 году Генрих передал Ирландию самому младшему сыну Иоанну[43]. В 1170-х годах король враждовал со старшими сыновьями, которые боролись за власть и влияние, и в результате его любимчиком быстро стал послушный и угодливый Иоанн. Тем не менее, поскольку он был младшим из четверых, особых перспектив у него не было. Теперь же Генрих надеялся, что Ирландия станет собственным королевством Иоанна и послужит ему основанием для будущих притязаний на английский престол. Если же из них ничего не выйдет, то она окажется достойным утешительным призом{363}.

Пусть до того, как Иоанн ступит на ирландскую землю, пройдет еще восемь лет, он никогда не забывал об этой стране. И хотя остров редко оказывался остановкой на пути следования короля, в политике зрелых лет Иоанна Ирландия играла гораздо более заметную роль, чем при его отце и брате{364}. К счастью или к несчастью (чаще к несчастью), судьбы Ирландии и Англии теперь тесно переплелись.

Однако, по мере того как влияние нормандцев распространялось по Британии и Ирландии, его начала оспаривать континентальная Европа. Выдержит ли это испытание империя Иоанна?

В начале марта 1204 года Роже де Ласи готовил свои войска к неизбежному. Прошлым летом ему поручили оборону замка Шато-Гайар, построенного Ричардом Львиное Сердце в конце 1190-х годов. Крепость возвышалась над стратегически важным участком Сены всего в 70 километрах вверх по течению от Руана – столицы герцогства Нормандия. Ее спроектировали для защиты центральных земель герцогства от французского вторжения, а также создания плацдарма для будущих набегов на Вексен – область, которую уже давно оспаривали нормандский герцог и французский король. Оборонительные укрепления замка были построены по последнему слову тогдашней военной науки, а расположение на вершине скалы над Сеной обеспечивало природную защиту. Говорят, Ричард хвалился, что замок мог бы выстоять, даже если его стены были бы из масла. И тем не менее неприступная крепость короля готова была пасть.

Эти события разворачивались в первые годы правления младшего брата и преемника Ричарда – Иоанна. В 1202 году французский король Филипп II Август объявил, что корона конфискует нормандские земли, и с тех пор пытался вырвать у Иоанна власть над герцогством. Как и его недавние предки, Иоанн был одновременно королем Англии и герцогом Нормандии, а также графом Анжуйском и герцогом Аквитании. Для все более напористой французской монархии такая ситуация была недопустима. В качестве герцога Нормандии Иоанн должен был подчиняться Филиппу, а в качестве короля Англии – ни в коей мере. Сам Руан находился всего в 145 километрах от Парижа по прямой, поэтому Иоанн мог без труда нанести удар по владениям Филиппа. Напротив, если бы французский король собрался угрожать домену Иоанна в Англии, ему пришлось бы сначала пробиваться через Нормандию, а затем собирать флот.

Хотя близость Филиппа к континентальным владениям Иоанна делала французского короля уязвимым, справедливо и обратное: Нормандия оказывалась потенциально легкой добычей. Обширные владения Иоанна, простиравшиеся от Карлайла до Байонны и от Корка до Вексена, нельзя было защитить на всех фронтах. (А Филипп редко удалялся от границы с Нормандией более чем на несколько дней форсированного марша – на случай каких-либо неприятностей со стороны соседа.) Несмотря на такие проблемы, первоначально Иоанну сопутствовал успех. В начале августа 1202 года он одержал яркую победу при Мирбо (на юге Анжу), где его войска захватили герцога Бретани Артура – племянника Иоанна, которому Филипп отвел континентальные владения английского короля, за исключением Нормандии. Когда единственный династический конкурент попал к нему в плен, Иоанн, возможно, решил, что мир не за горами. Однако к концу года он утратил свое преимущество. Главная ошибка Иоанна заключалась в том, как он поступил с Артуром: через восемь месяцев после пленения тот исчез – при весьма подозрительных обстоятельствах[44]. Кроме того, Иоанн не прислушивался к советам и плохо обходился с другими пленниками, в частности уморил голодом 22 человека в замке Корф{365}. Для французской аристократии, твердо приверженной рыцарским идеалам, это были жутчайшие преступления.

Потрясенная поведением Иоанна, все больше осознавая его недостатки как короля и военачальника (Мирбо так и останется его единственной крупной победой), значительная часть анжуйской и бретонской аристократии стала разворачиваться в сторону Филиппа, который встречал ее с распростертыми объятиями. Поскольку Иоанн на это не реагировал, за анжуйцами и бретонцами последовали аристократы Нормандии. Воодушевленный успехами, Филипп решил, что пришло время заняться замком Шато-Гайар – ключом к Нормандии. Иоанн поручил защиту замка Роже де Ласи, принадлежавшему к основной ветви той же семьи Ласи, с которой мы познакомились в предыдущей главе. В отличие от своих более известных валлийско-ирландских родственников, Роже де Ласи владел землями исключительно в Северной Англии, что обеспечивало его верность переменчивому Иоанну.

Иоанн прекрасно осознавал стратегическое значение замка и вскоре предпринял попытку снять осаду. Его избыточно сложные планы нападения на Филиппа одновременно с суши и с моря обернулись неудачей, однако до победы французов было еще далеко. Шато-Гайар продержался всю зиму, и казалось, весной Иоанн получит второй шанс на прорыв блокады. Тогда Филипп взял на себя командование штурмом. Сначала он попытался захватить укрепления юго-восточной стороны – единственное место, где к замку можно было подойти напрямую. И хотя французская осадная башня так и не добралась до стен, саперы Филиппа смогли сделать подкоп и разрушить часть укрепления первой линии[45]. В последующие дни пали стены второй линии, а затем и третьей{366}.

Филипп совершил немыслимое. Он получил Шато-Гайар, и теперь перед ним лежала Нормандия. В ближайшие месяцы французские войска взяли Фалез, Кан и Шербур. Как только стало ясно, что помощь из Англии не поступит, Филиппу достался и главный приз – Руан{367}. Войска французского короля активно продвигались, и вскоре для Иоанна последовали потери в Анжу, Мэне и Пуату. Иоанн был потрясен тем, как быстро все рушилось. Менее чем за два года он прошел путь от победы при Мирбо до бессильного наблюдения за тем, как враги расчленяют его континентальные владения. Теперь даже Англию нельзя было считать безопасным местом, и король готовился к возможному вторжению. Детское прозвище Иоанна – Безземельный – оказалось чересчур метким. К нему все чаще присоединяли вторую насмешливую кличку – Мягкий Меч{368}. Ведь в те моменты, когда требовались решительные действия, Иоанн в нерешительности медлил.

Утрата Нормандии тяжело сказалась на Иоанне и англичанах. И дело было не только в финансовых и стратегических потерях (весьма значительных), но и в тяжком психологическом и идеологическом ударе. Хорошие короли должны защищать и расширять свои владения, и с потерями такого масштаба невозможно было смириться. В эпоху, когда считалось, что все происходящие события определяются промыслом Божьим, гнев Господень не мог проявиться сильнее. Современникам не потребовалось много времени, чтобы найти причину: обращение Иоанна с Артуром и другими пленниками Мирбо. Посеяв ветер, Иоанн пожал бурю.

Это был не первый раз, когда Нормандия и Англия после 1066 года шли разными путями. Вильгельм Завоеватель передал герцогство в руки своего старшего сына Роберта Куртгёза, оставив Англию второму сыну – Вильгельму Руфусу. И хотя Генрих I в 1106 году снова объединил домены, герцогство стояло особняком и неоднократно поддерживало соперничающих членов королевской семьи, включая Вильгельма Клитона (сына Куртгёза) и Генриха Сына императрицы (так поначалу именовали Генриха II). Но теперь в Руане правил не какой-то соперничающий член англо-нормандской королевской семьи, а король Франции. Вероятность того, что Англия и Нормандия вновь окажутся в руках одного правителя, была в лучшем случае невелика. Еще больше осложняла ситуацию реакция на эти события по обе стороны Ла-Манша. И Иоанн, и Филипп теперь настаивали на абсолютной лояльности. Французский король лишил верных Иоанну баронов их владений в Нормандии, а Иоанн проделал то же самое с английскими землями тех, кто принял сторону Филиппа. Только влиятельному Уильяму Маршалу удалось избежать такой участи, но он заплатил за компромисс долгими годами, проведенными в политическом забвении{369}.

Свою роль в этом отчуждении сыграли также язык и культура. Хотя расселение после 1066 года привело к тому, что у английской правящей элиты появилось много общего с нормандской, но по мере того как роды пускали корни, начали проступать различия. Люди на северной стороне Ла-Манша стали считать себя англичанами, даже оставаясь в целом нормандцами в культурном и лингвистическом отношениях. К концу XII века мы начинаем наблюдать возрождение национальных стереотипов. В глазах французов (и нормандцев) такие аристократы, как Маршал или Роже де Ласи, давно стали местными. Это были не нормандцы-экспатрианты, а англичане – со всем соответствующим культурным багажом. Язык служил здесь как для разделения, так и для объединения. Хотя английские бароны продолжали изъясняться по-французски, их все более специфический англо-нормандский диалект вызывал во Франции насмешки. (Отсюда берет истоки долгая история парижского языкового высокомерия.) Нормандия и Англия все больше превращались в нации, разделенные общим языком[46].

Политические обстоятельства также способствовали тому, что разобщенность после 1204 года стала гораздо более серьезной, нежели в 1087 или 1150 годах, когда герцогство временно отделялось от английской короны из-за споров о престолонаследии, вызванных смертью Завоевателя, и из-за Анархии. После 1066 года большинство крупных аристократов владели землями по обе стороны Ла-Манша, и в их интересах было поддержание дружеских отношений между этими регионами. Однако со временем появилась тенденция к консолидации владений: семьи передавали нормандские и английские территории разным ветвям или продавали земли в одном регионе, чтобы вложить средства в другой. Такие тенденции особенно сильно проявлялись у средней и низшей аристократии. Ко времени правления Иоанна только крупнейшие бароны, например Уильям Маршал и Гуго де Ласи, продолжали владеть доменами по обе стороны пролива{370}. Теперь мало у кого оставался личный интерес в сохранении империи Завоевателя на материке и острове: многие считали, что это только мешает объединять усилия в одном направлении.

Таким образом, хотя виновником своих проблем стал сам Иоанн, они выявили более глубокие разногласия в Анжуйской империи. Отделить английские интересы от континентальных в начале XIII века оказалось не проще, чем в любое другое время в истории. Политические выгоды тянули Иоанна в противоположных направлениях. Честь требовала, чтобы он вернул утраченные владения, однако такие попытки неизбежно оказались бы непопулярными, особенно если бы не увенчались успехом (как в реальности и произошло). В результате Иоанн стал все больше полагаться на небольшую группу континентальных соратников, состоявшую из людей, которые много потеряли из-за действий Филиппа, – таких как Жерар д'Ате, Ангелар де Сигонье, Филип Марк и Пьер де Рош. Эти аристократы оставались всецело преданы Иоанну и стремились вернуть его (и свои) земли. Но если таким образом проблема лояльности как-то решалась, то внутренняя напряженность лишь обострялась. Большинство этих баронов было выходцами из Турени (области к югу от Нормандии), и их основной интерес заключался в восстановлении туренских доменов, а не самого герцогства, которое требовалось остальной англо-нормандской аристократии. Поэтому влияние этих «чужаков» вызывало глубокое возмущение в среде английской аристократии, усиливая стремление к частным интересам в ущерб государственным{371}.

Первую попытку вернуть утраченные земли при поддержке этих новых фаворитов Иоанн предпринял в 1205 году, однако противодействие в Англии помешало ему отправить на континент крупные силы. В 1206 году последовал более масштабный поход, возглавленный самим королем. Иоанну удалось вернуть Пуату, а затем он повернул на юг, к Гаскони – единственному своему континентальному владению, которое оставалось нетронутым. Здесь он сумел отвести угрозу со стороны Кастилии. Воодушевленный такими успехами, Иоанн нанес удар по Анжу. Однако затем, когда Филипп собрал значительное войско, Иоанн отступил на юг, и в результате ситуация стала патовой{372}. В последующие годы английский король занимался в основном делами на Британских островах, поскольку волнения баронов в Ирландии и продолжающиеся споры с папой римским и архиепископом Кентерберийским не давали ему возможности вести кампании на континенте. Он вернулся в начале 1214 года, заключив союз с германским императором Оттоном IV. Оттон был племянником Иоанна и имел свои причины стремиться к ограничению политического влияния Франции: оно угрожало его собственному (далеко не надежному) пребыванию на троне. План состоял в том, чтобы атаковать с двух сторон: Иоанн двинулся на север и восток от Пуату, чтобы соединиться с Оттоном, которого поддерживал Уильям Длинный Меч, граф Солсбери.

Началась кампания успешно: к концу весны Иоанн отвоевал большую часть Анжу. Но продвижение остановилось, когда король осадил замок Ла-Рош-о-Муан в 16 километрах к юго-западу от Анжера. К началу июля армия, преследуемая французскими войсками под командованием Людовика, старшего сына Филиппа Августа, отступила в Ла-Рошель. Все надежды рассыпались прахом, когда армия Оттона (включая отряд графа Уильяма) потерпела сокрушительное поражение от Филиппа и главной французской армии в сражении при Бувине в Южной Фландрии. Дни анжуйского владычества на севере Франции прошли{373}. Эта неудача стала для Иоанна последней в длинной череде внешнеполитических провалов. Для внутренней обстановки в стране она также имела катастрофические последствия. Как выразился один современный историк, «путь от Бувина до Раннимида был прямым, коротким и неизбежным»{374}.

Английская знать много лет вынашивала планы заговора против Иоанна. После унизительного поражения при Бувине это вылилось в открытое восстание. К осени возник его замысел, а на следующий год разразилась гражданская война. Восставших возглавили несколько северных баронов, которые теперь нашли поддержку и на юге. Когда поздней весной они взяли Лондон, Иоанн был вынужден пойти против своей воли. Известно, что 15 июня он прибыл в Раннимид, где согласился с большинством требований баронов, изложенных в документе, который получил название Magna Carta – Великая хартия вольностей{375}. Для Иоанна это было настоящим унижением. Однако нехватку военного мастерства он с лихвой компенсировал хитростью. Согласившись на требования противников, он сумел перехватить инициативу и через несколько недель после подписания хартии аннулировал ее. Документ утратил силу, едва успели высохнуть чернила на его страницах. Однако Иоанн недолго радовался победе. Теперь повстанцы нашли поддержку у короля Шотландии Александра II и Филиппа Августа. К весне 1216 года сын последнего Людовик высадился в Англии и присоединился к восстанию, которое только ширилось. В октябре того же года Иоанн умер – и тем самым, как ни парадоксально, спас королевство от завоевания, поскольку юный наследник Генрих III и его регенты обладали гораздо большей популярностью по сравнению с отцом и к тому же были готовы идти на компромиссы.

В любом случае есть какая-то ирония в том, что самый знаковый конституционный документ Англии обязан своим появлениям проблемам на континенте. И соответственно ситуации, сама Великая хартия вольностей является полностью европейским (и нормандским) документом. Она обнаруживает сходство с Памьерскими статутами – сводом правил, составленным в декабре 1212 года Симоном V де Монфором для его владений на юге Франции. Семья Симона происходила из земель, расположенных на франко-нормандской границе, а сам он какое-то время был графом Лестером, так что многие из баронов знали об этом прецеденте{376}.

В долгосрочной перспективе потеря континентальных владений Иоанна не столько разрушила Анжуйскую империю, сколько изменила ее. После утраты Нормандии, Анжу, Мэна и Пуату преемники короля направили свои политические амбиции на непосредственных соседей на Британских островах. Именно в Уэльсе, Шотландии и особенно Ирландии они смогли восполнить понесенные потери{377}. Однако такие успехи еще больше укрепили разрыв между Англией и Нормандией. До 1204 года можно было быть одновременно нормандцем и англичанином, после – уже нет.

Последствия сказались как на Нормандии, так и на Англии. В X, XI и XII веках нормандцы заявляли – имея на то определенные основания, – что они занимают уникальное положение среди народов Северной Франции. Только они были потомками викингов-норманнов, о чем говорило их этническое наименование. Они оставались политически обособленными и, как правило, идентифицировали себя как французов исключительно в языковом и культурном контекстах – в обращениях королевских указов или при участии в крупных заграничных военных кампаниях, например в Крестовых походах. После завоеваний Филиппа все изменилось. Теперь нормандцы мало чем отличались от анжуйцев и пуатевинцев. Нормандская идентичность постепенно растворялась во французской.

Потеря Нормандии в 1204 году, возможно, и не вызвала политического и культурного раскола между герцогством и английским королевством, но обеспечила условия для того, чтобы он возник. Англо-нормандская аристократия уже некоторое время отождествляла себя с английской, теперь же пути назад не осталось. Предстояли новые завоевания, но образующаяся империя станет подчеркнуто английской{378}. Империй нормандцев больше не будет. Или все-таки будут?

Если на Британских островах в начале XIII века нормандское влияние стало ослабевать, то в Германии оно только начиналось. Через восемь лет после унизительной потери Иоанном Нормандии на трон сел молодой Фридрих II. В начале декабря 1212 года его короновал в Майнце архиепископ Зигфрид, крупнейшая фигура германской церкви, и вскоре король начал расширять свою власть в государстве.

Фридриха часто считают архетипическим «германским» правителем. Он был представителем династии Гогенштауфенов (Штауфенов), которая время от времени правила в стране с 1138 года, а свое имя получил в честь самого известного германского средневекового императора Фридриха Барбароссы (деда по отцовской линии). Однако эти признаки преемственности вводят в заблуждение. Фридрих имел лишь половину немецкой крови, а в культурном отношении до мозга костей был сицилийским нормандцем{379}. Его мать Констанция была младшей дочерью Рожера II и родилась вскоре после его смерти в 1154 году. Сам Фридрих появился на свет в конце декабря 1194 года на итальянской земле – в городе Ези на берегу Адриатического моря. Даже его имя при крещении не было полностью немецким: не просто Фридрих, а Рожер Фридрих, что отражало его смешанное немецкое и сицилийско-нормандское происхождение{380}.

Незадолго до рождения сына отец Фридриха, германский император Генрих VI, получил корону Сицилии в Палермо. Этого ждали уже давно. Когда Генрих в 1184 году обручился с Констанцией, было решено, что он унаследует сицилийский престол, если Вильгельм II Добрый (ее племянник) умрет, не оставив наследника. Однако, когда спустя пять лет так и произошло, на трон сел племянник Вильгельма Танкред ди Лечче – внебрачный сын Рожера III Апулийского, старшего сына Рожера II. Несмотря на незаконнорожденность, Танкред был полноценным Готвилем и пользовался поддержкой местной аристократии. Поэтому он сумел отразить попытки Генриха и Констанции оспорить трон в 1190–1191 годах. Для Генриха ситуация осложнялась политической борьбой к северу от Альп. Его отец Фридрих Барбаросса только что умер (Генрих, вероятно, узнал об этом во время похода на юг), и власть сына была еще недостаточно прочной. Поэтому вскоре Танкреда предоставили самому себе.

К тому моменту, когда Генрих укрепил свое положение в Германии, изменилась и ситуация на Сицилии. В начале 1194 года Танкред умер. Хотя местные аристократы избрали наследником его сына Вильгельма III, тот был всего лишь ребенком и не смог препятствовать устремлениям Генриха. Поэтому весной Генрих и Констанция двинулись на юг, везя с собой значительные средства: недавно казну пополнил выкуп, который был выплачен за освобождение английского короля Ричарда Львиное Сердце, попавшего во время возвращения из Третьего крестового похода в руки Леопольда, герцога Австрийского. К августу Генрих взял Неаполь, в сентябре – Салерно. А в конце ноября он утвердился в Палермо, традиционной столице Сицилии, и в Рождество состоялась официальная коронация{381}.

Как и в 1190 году, Констанция сопровождала Генриха. Однако в Милане они расстались: Генрих направился с основной армией напрямую в Неаполь, а Констанция неторопливо следовала за ним вдоль побережья Адриатического моря. К тому моменту было уже понятно, что императрица беременна. И поскольку во время предыдущей попытки завладеть сицилийской короной Констанцию захватили в плен салернцы, пара не стала рисковать. На момент замужества, в 1186-м, Констанции было уже 32 года, и похоже, она долго не могла зачать (это ее единственная известная беременность). Поэтому многое зависело от судьбы императрицы и ее будущего ребенка. Столь долгое ожидание наследника помогает объяснить и возникшие позже слухи, будто Фридрих был незаконнорожденным, – их охотно распространяли многочисленные враги династии Гогенштауфенов{382}.

К марту 1195 года Генрих воссоединился с женой в Бари, причем Констанция прибыла туда уже с младенцем. Должно быть, родители были довольны: после многих лет неопределенности им удалось закрепить за собой сицилийский трон и получить наследника мужского пола. Однако объединение сицилийской и императорской корон нравилось далеко не всем. На юге оно раздражало тех, кто продолжал настаивать на правах Вильгельма III. Что еще важнее, оно представляло прямую угрозу для папы, чьи земли теперь с обеих сторон были окружены владениями Генриха{383}. Больше не было возможности натравливать друг на друга немецких и сицилийских правителей, как это делали раньше многие понтифики. Поэтому Целестин III в 1196 году отказался считать Фридриха наследником Генриха. Споры по поводу планов Генриха о престолонаследии все еще продолжались, когда в конце лета 1197 года в Мессине император серьезно заболел и на исходе сентября умер.

За этим последовал долгий период политической нестабильности, особенно сильной к северу от Альп. На тот момент наследование в стране было выборным. Сын предыдущего правителя часто имел преимущество, но, чтобы стать королем (и будущим императором), ему все равно требовалось формальное одобрение германских князей. Для Фридриха это было плохо: маловероятно, чтобы князья поддержали ребенка, особенно того, которого едва знали. Большинство союзников Генриха теперь предпочли кандидатуру его брата Филиппа Швабского (дяди Фридриха). Другие князья, поддержанные папой, выступали за Оттона Брауншвейгского, сына герцога Генриха Льва и английской принцессы Матильды. Престолонаследие стало предметом долгих и ожесточенных споров.

Многое зависело от того, как поведет себя Констанция. Она должна была понимать, что шансы Фридриха сразу и на немецкую, и на сицилийскую короны невелики, а из этих двух надежнее было ставить на вторую. На Сицилии династическая преемственность оставалась нормой, и перспектива получить монарха-ребенка вызывала меньше опасений: в 1166 году на трон в подростковом возрасте взошел Вильгельм II, а в 1197 году одна из фракций стремилась усадить на престол мальчика Вильгельма III. Более того, здесь Констанция могла максимально использовать свое влияние как представительница семейства Готвилей. По счастью, на момент смерти Генриха она находилась в Мессине – крупном портовом городе. Оттуда можно было быстро добраться до Палермо, где Констанция начала организовывать регентство для своего сына. В конце декабря Фридрих уже начал фигурировать в списках заверителей ее указов как «король римлян и Сицилии», а в следующий Троицын день, 17 мая 1198 года, его официально провозгласили королем{384}.

Даже в лучшие времена столь юным монархам приходилось непросто. А если учесть бурное прошлое Сицилии, имелись все основания ожидать самого худшего. Поэтому первоочередной задачей Констанции стало укрепление положения сына. Очевидным союзником здесь был папа. Именно с папской санкции Готвили впервые обосновались на юге. И хотя в последние годы отношения с понтификом были натянутыми, преемник Целестина Иннокентий III мог многое выиграть, поддержав Констанцию с Фридрихом. Как и Целестин, Иннокентий не желал допустить, чтобы Сицилия и Германская империя попали в одни руки. Соответственно, лучшим способом помешать Филиппу или Оттону претендовать на Сицилию было поддержать Фридриха. Заплатить за папскую поддержку пришлось ценой отказа Констанции и Фридриха от притязаний на север. Если учесть ситуацию в Германии – где за трон боролись двое взрослых и для трехлетнего Фридриха места оставалось мало, – цена была приемлемой. Поэтому с момента своей коронации Фридрих перестал именоваться «королем римлян [то есть германцев] и Сицилии», ограничившись более простым (и более точным) титулом «король Сицилии, герцог Апулии и князь Капуи».

Констанция спешила, потому что здоровье ее ухудшалось. К осени 1198 года стало ясно, что императрица больна, и в конце ноября она скончалась. Переговоры с папой на тот момент все еще продолжались, поэтому Констанции оставалось лишь доверить ребенка и его власть Иннокентию III – в надежде, что тот поможет пережить грядущие неприятности. Это означало, что исходные надежды Генриха на Фридриха теперь полностью рухнули: Фридрих будет королем Сицилии, но не императором – по крайней мере, не во времена Иннокентия. Однако силу папы не следует преувеличивать. Возможно, регентство Фридриха и нуждалось в поддержке, однако и самому Иннокентию нужны были союзники. Как и предыдущие папы, Иннокентий обладал значительным авторитетом, но имел мало реальной силы. Он мог требовать, приказывать и иногда умасливать, но у него было не так много возможностей навязать свою волю{385}. Приписываемое Сталину изречение «Сколько у папы дивизий?» в 1198 году звучало так же справедливо, как и в 1943-м.

Для Фридриха опекунство Иннокентия было палкой о двух концах. Оно помогало отражать притязания соперников, но мало что давало для повседневного управления Сицилией. Действительно, папа римский оказался регентом «на расстоянии» – впервые он ступил на сицилийскую землю только в 1208 году, – и поэтому все зависело от влиятельности его представителей{386}. В результате борьбу за реальную власть повели местные сицилийские аристократы, в первую очередь имперский канцлер Вальтер Пальяра и маркграф Марквард фон Аннвайлер. Последний был фаворитом Генриха VI, но рассорился с Констанцией. Теперь он требовал права быть регентом на основании условий завещания Генриха VI. Напротив, Вальтер и его сторонники для оправдания собственной позиции ссылались на завещание Констанции и традиции папского надзора за сицилийским королевством.

В результате этой затянувшейся борьбы регентство оказалось совершенно парализовано. В таких условиях не было возможности заявить притязания на Германию, даже если бы Фридрих этого хотел. В 1208 году опекунство Иннокентия официально прекратилось. Но Фридриху было только 14, и он лишь постепенно брал бразды правления в свои руки. Почти всю свою жизнь к тому моменту он провел на юге Италии. Его родным языком был сицилийский диалект итальянского, на котором он сочинял стихи; он также немного владел греческим и, вероятно, арабским – другими великими языками Средиземноморья. Германию же и немецкий язык он знал только «из вторых рук», от нескольких северных аристократов при сицилийском дворе.

Однако происхождение и окружение Фридриха не помешали ему утвердиться к северу от Альп. Его отец был немцем на сицилийском троне, а Фридрих станет «сицилийцем на императорском троне», как выразился его последний биограф{387}. Основу для этого заложила смерть Филиппа (дяди Фридриха) от рук убийцы в 1208 году – вскоре после того, как Фридрих достиг совершеннолетия. Таким образом у Оттона Брауншвейгского не осталось соперников в Германии и Северной Италии, и с новой силой встал вопрос о притязаниях Фридриха. Вскоре Оттон отправился на юг, чтобы папа короновал его как императора, тем самым также продемонстрировав старые имперские притязания на Апулию и Калабрию.

Но Оттон IV (если использовать его императорское имя) не просто отстаивал традиционные права. Фридрих, будучи сыном Генриха VI и племянником Филиппа, теперь стал главным соперником императора, поэтому все, что можно было сделать, чтобы подорвать его власть, играло Оттону на руку. Однако в отсутствие Оттона активизировались его старые противники к северу от Альп. Они избрали Фридриха королем in absentia[47], тем самым вынудив императора вернуться. Стало ясно, что для того, чтобы добиться прочного мира, Фридриху придется утвердиться в Германии. В результате в 1212 году он отправился на север по приглашению выбравших его князей, заручившись по пути поддержкой ряда крупных ломбардских городов. Затем Фридрих прошел через территорию современной Швейцарии, остановившись в Констанце на пути во Франкфурт. Здесь его повторно избрали королем римлян (то есть правителем Германии), а 9 декабря короновали в соседнем Майнце.

В течение следующего года Фридрих неуклонно привлекал людей на свою сторону. Впрочем, судьбу Оттона решило поражение армии императора и его английских союзников при Бувине. Оттон остался жив, но его силы были подорваны. Теперь он реально правил только в наследственных владениях Вельфов – в Брауншвейге и его окрестностях. В 1218 году Оттон умер{388}. Фридрих же в июле 1215 года был вторично коронован как король Германии, на этот раз в Ахене – традиционном месте коронации в землях к северу от Альп. В 1212 году Ахен находился в руках сторонников Оттона, поэтому пришлось ехать в Майнц. Теперь же город открыл свои двери будущему императору.

Хотя Фридрих взошел на германский престол как сицилиец, вскоре он приспособился к местным обстоятельствам. В Германии король (или император) был первым среди равных. Его избирали князья, и он правил вместе с ними. На практике королевские указы имели реальную силу только в землях короны, которых становилось все меньше, и в личных владениях государя. В других местах все сильно зависело от согласия и сотрудничества князей. Это резко контрастировало с Сицилией, где король стоял во главе одного из самых централизованных государств Европы. Наиболее ярко такие различия выражает обращение с мятежниками и политическими врагами. В Германии они могли рассчитывать на прощение, если приносили клятву верности; на Сицилии они считались счастливчиками, если им удавалось сохранить жизнь{389}.

Фридрих не смог бы изменить основы германской политики, даже если бы захотел. Но нет никаких оснований полагать, что он хотел их менять. Цель короля состояла в том, чтобы утвердить свою власть, дабы она походила на власть отца и деда. Кроме того, он был счастлив жить и давать жить другим. Его главные интересы лежали на юге, поэтому в Германии он шел скорее по течению, нежели против. Фридрих сознательно следовал примеру своих предков, поддерживая старых союзников и наказывая старых врагов. Ключевой момент наступил на Рождество 1213 года, когда король перенес останки своего дяди Филиппа из Бамберга в традиционное место захоронения императоров и королей в Шпайерском соборе. Но хотя Фридрих и стремился представить себя архетипическим Гогенштауфеном, во многом он оставался «апулийским мальчиком» (puer Apuliae), как называли его современники. Едва похоронив с должной пышностью дядю, Фридрих начал строить планы относительно собственного будущего погребения в Палермо – городе своей юности.

С самого начала Фридрих намеревался править Германией издалека. Будучи избран заочно в 1211 году, он провел здесь восемь лет – с 1212 по 1220 год, утверждая свою власть, а затем предоставил регион самому себе. За последующие 30 лет Фридрих провел в Германии всего два года – да и то ради того, чтобы подавить восстание. Обстоятельства, предшествовавшие этому, весьма показательны. Чтобы как-то обеспечить свое продолжительное отсутствие, в апреле 1220 года Фридрих добился избрания королем Германии своего девятилетнего сына Генриха (VII). Генрих и его регенты должны были править вместо Фридриха: в их лице местная элита получала своеобразное связующее звено. Одновременно это было подачкой Иннокентию III, который с тревогой наблюдал, как Фридрих восстанавливает старую сицилийско-германскую империю своего отца. Иннокентий с радостью поддержал Фридриха против Оттона, когда казалось, что последний может утвердиться на юге. Теперь же, когда все перевернулось, он начал с опаской относиться к Фридриху. Сделав своего сына королем Германии, Фридрих мог утверждать, что разделение между cицилийским Regno[48] и Германской империей сохраняется: он правит в одном государстве, а его сын – в другом.

В последующие годы Фридрих и Генрих встречались нечасто, и это может объяснить возникшую между ними напряженность. К началу 1230-х годов Генрих повзрослел, и ему хотелось оставить собственный след в германской политике. Однако Фридрих видел в сыне подчиненного, а не самостоятельного независимого монарха. Отчасти здесь присутствовало прямое столкновение политических интересов: Генрих хотел добиться как можно большей власти, в то время как Фридрих ограничивал ее. Но это также говорит о разных политических культурах, в которых существовали отец и сын. Фридрих требовал от сына такого же абсолютного подчинения, как и от своих сицилийских последователей; Генрих же рассчитывал на пространство для маневров, подобное тому, которое он предоставлял немецким князьям{390}.

В конце концов уладить разногласия оказалось невозможно. Генрих с радостью признал бы главенство отца при условии, что ему предоставили бы возможность действовать независимо, но как раз с этим Фридрих мириться не собирался. Когда в конце 1234 года Генрих выступил против старого союзника императора – маркграфа Германа V Баденского, Фридрих в ответ аннулировал действия сына и восстановил маркграфа. Такое публичное оскорбление Генрих не мог оставить без ответа и уже в ближайшие месяцы начал собирать союзников. Такой поступок соответствовал аристократическим обычаям к северу от Альп, где восстание было демонстрацией силы, способствовавшей достижению компромисса и примирения. Однако Фридрих воспринял это как измену. Весной он двинулся на север, и в июле Генрих сдался в Вормсе, явно надеясь, что за этим последует прощение. Однако Фридрих не проявил милосердия – в соответствии с сицилийскими обычаями. Генриха заключили в тюрьму на всю оставшуюся жизнь, а на его место Фридрих посадил младшего сына Конрада. В отличие от Генриха, Конрад не был официально коронован. С самого начала он должен был быть наместником короля, зависящим от воли отца.

Как мы видели на примере Вильгельма Завоевателя, нормандские правители не гнушались суровых наказаний, когда хотели чего-то добиться, и характер у них был определенно тяжелее, чем у германских монархов. Процесс расселения на юге Италии, похоже, усугубил эти тенденции, создав уникальную политическую культуру насилия. Первые несколько поколений северян все еще действовали в целом в соответствии с традиционными нормандскими правилами ведения войны (которые удачно походили на нормы местных жителей Апулии и Калабрии). Однако на Сицилии Рожера I политическое насилие стало реализовываться совершенно по-новому{391}. Отчасти это было следствием политической нестабильности: положение Рожера оказалось еще более шатким, чем у его старшего брата Роберта, и поэтому он и его наследники правили больше кнутом, чем пряником. Однако это и не сводилось исключительно к целесообразности. Казни, увечья и заключение были обычным наказанием для восставших в Константинополе, и здесь Рожер и его наследники брали уроки у византийцев.

Если при жизни Фридрих II был сицилийским нормандцем, то после смерти он действительно превратился в немца. Ключевой фигурой здесь стал молодой немецкий историк Эрнст Канторович, который в промежутке между войнами занялся изучением Фридриха. Канторович входил в ультранационалистический кружок, сложившийся вокруг поэта Стефана Георге (так называемый George-Kreis, то есть «кружок Георге»). Написанную Канторовичем новаторскую биографию Фридриха, впервые опубликованную на немецком языке в 1927 году, вдохновляли идеи Георге о «тайной Германии» (нем. geheimes Deutschland) – мифический взгляд на ее прошлое и настоящее{392}. Канторович стремился вернуть Германии Фридриха II, считая, что, несмотря на южное воспитание, тот был прежде всего немцем – и даже одним из величайших немцев, которые украшали эту землю. Еврейское происхождение Канторовича привело к тому, что он стал противником национал-социалистического режима, пришедшего к власти в Германии в 1930-х годах. Однако нацисты радостно ухватились за его книгу, упиваясь ее откровенным национализмом. Говорят, что ее любил Геббельс, а возможно, читал даже фюрер. Когда немецкие войска отступали с Сицилии в 1943 году, одним из последних приказов Германа Геринга стало распоряжение вывезти из Палермо гробницу Фридриха. Великий германский император должен был вернуться домой.

К счастью, приказ Геринга так и не выполнили и Фридрих по сей день остается гордым сицилийцем.

Правление Фридриха II знаменует конец построения нормандской империи. Нормандцы изменили политику и общество во Франции, Италии, на Британских островах, на Ближнем Востоке, в Иберии и Германии. Едва ли сыскался бы какой-нибудь регион Европы и Средиземноморья, где не обнаружилось бы потомков Роллона. И даже там, где нормандцев уже не осталось, можно было видеть их наследие.

И случайно, и намеренно нормандцы полностью перекроили карту западной части Евразии. Они включили Англию в расширявшуюся (хотя потом и сократившуюся) континентальную империю и расширили ее границы в сторону Уэльса и Ирландии. Еще дальше на севере они положили начало аристократическим родам, которые правили Шотландией вплоть до Акта об унии 1707 года, заложив тем самым основы будущего Соединенного Королевства. Во Франции нормандцы создали одно из самых могущественных герцогств, которое сначала мешало, а затем способствовало восхождению династии Капетингов. И наконец, при Фридрихе II нормандцы ввели новое отношение к закону и справедливости на большей части Германии.

Не менее заметным было нормандское влияние на юге. В Иберии нормандцы сыграли важную роль в расширении Португальского королевства, а оказав помощь при осаде Тортосы (1148 год), укрепили союз Каталонии с короной Арагона. (При дальнейшем объединении с Кастилией в 1469 году сформировалась та Испания, которую мы знаем сейчас.) Нормандское влияние на Италию оказалось еще сильнее. Здесь пришельцы с севера объединили южную половину полуострова, поставив под одно знамя Апулию, Калабрию, Кампанию и Сицилию. Образовавшееся королевство Сицилия просуществовало до политического объединения Италии (Рисорджименто), произошедшего в конце XIX века. Не менее важно и то, что итало-нормандские рыцари-разбойники помогли подорвать византийское господство в Западной и Центральной Анатолии в решающий момент, положив начало событиям, кульминацией которых стал Первый крестовый поход. И в движении крестоносцев они также принимали непосредственное участие. Не будет преувеличением сказать, что без нормандцев современный мир стал бы совершенно иным.

Но, хотя нормандцы были везде, их нигде не было. Они осели и пустили корни в каждом из этих регионов. Нормандское влияние оказывалось вездесущим, но его было все труднее зафиксировать. Фридрих не назвал бы себя нормандцем, как и большая часть нормандской диаспоры в других местах. Те, кто заселил Англию, Уэльс и Ирландию, теперь стали англичанами, а людей к северу от Ферт-оф-Форта все чаще именовали шотландцами. В Иберии и на Святой земле эти процессы шли еще быстрее: здесь нормандцы давно уже стали каталонцами, испанцами и франками/французами. К середине XIII века нормандцев за пределами герцогства почти не осталось. Возможно, Роберт Брюс и имел нормандскую кровь, но в современной песне его называют «Цветком Шотландии»[49].

Эти изменения не обошли стороной и саму Нормандию. После завоевания герцогства в 1204 году оно было встроено в быстро расширявшееся королевство Филиппа Августа, а с точки зрения французов, воссоединилось с Францией. Нормандская самобытность не исчезла в один момент, но теперь герцогство мало чем отличалось от многих других территорий, над которыми утвердили свою власть Филипп и его наследники. Подобно пуатевинцам и анжуйцам, жившим южнее, нормандцы стали обыкновенными французами. В политических конфликтах последующих лет они часто оказывались по разные стороны со своими бывшими соотечественниками из Великобритании и Ирландии. Диаспора решительно раскололась.

Какими бы драматичными ни были эти события, ничего удивительного в них нет. Нормандская идентичность с самого начала представляла собой подвижную мишень. Сначала это были просто викинги-норманны, и о скандинавском присутствии в Северной Франции писали даже столетие спустя. К середине XI века конфликт уступил место примирению. В культурном и лингвистическом аспекте нормандцы стали французами, и такое этническое обозначение могло применяться ко всем жителям герцогства, включая крестьян и мелких аристократов преимущественно франкского/французского происхождения. Иногда утверждалось, что все они были потомками морских разбойников Роллона. Однако представляется, что в реальности северяне с самого начала были разнородной группой. Это подчеркивает сообщение Дудо об основании герцогства. Только после обращения Роллона и его людей в христианскую веру и их расселения разношерстная разбойная команда стала единым народом – уже не норманнами, а нормандцами{393}.

По мере того как их потомки добивались успехов за пределами герцогства, возникала диаспора, определяемая связями с общей родиной и претензиями на происхождение (реальное или воображаемое) со скандинавского Севера. То же, что происходило с нормандцами в Руане и его окрестностях, повторялось, когда нормандские аристократы расселялись за границей. Они не только приходили и побеждали: они оседали и пускали корни. Иногда это происходило на основе личных связей: например, когда нормандцы брали себе жен в Италии (Сишельгаита), Уэльсе (Неста) или Ирландии (Айфе){394}. В других случаях процесс ассимиляции был менее очевиден, но не менее значим: например, когда графы Херефорды назвали новый замок Монтгомери в честь своего нормандского дома или когда Гвискар дал своему старшему сыну греческое имя Марк. Медленно, но неуклонно нормандцы становились англичанами, шотландцами и сицилийцами.

Отчасти это было связано с численностью. Ни в одном из регионов, где селились нормандцы, они не составляли большинство, и быстрее всего шла интеграция в таких местах, как Каталония и Италия, где их было значительно меньше, чем местных жителей. Однако не менее важным оказывалось их повсеместное присутствие. Поскольку нормандцы были повсюду, то сама по себе нормандская самоидентификация значила относительно немного. Более важной становилось территориальная близость – к Сицилии, марке и (прежде всего) Англии и Шотландии.

Таким образом, исторические нормандцы – чрезвычайно неопределенный объект исследования. Отчасти по этой причине современные историки иногда говорят о «нормандском мифе» – активно пропагандируемой историками Средневековья идее, что нормандские завоевания были частью какого-то единого процесса, выражением врожденного стремления к доминированию. Для таких ученых нормандское единство в значительной степени иллюзорно и является плодом нормандского же воображения{395}. И все же если нормандцы и были продуктом их собственного мифотворчества, то они далеко не уникальны в этом отношении. То же самое можно сказать об англичанах, валлийцах и французах – по сути, обо всех национальностях Средневековья{396}. Что отличало нормандскую национальную идентификацию, так это то, что она была привязана к региону, где жило уже меньшинство нормандцев. Именно это сделало ее такой влиятельной и в конечном счете такой недолговечной.

Самое прочное наследие нормандцев заключается в соединении и интеграции больших частей Европы и Средиземноморья. Благодаря нормандцам появился мир, где членов одной семьи можно было найти в Уэльсе, Италии и на Святой земле. В Англию, Ирландию, Уэльс и Шотландию нормандцы принесли замки, рыцарскую службу и рыцарскую культуру, внедрив в эти регионы политические и культурные обычаи континентальной Европы. На Сицилии и в Южной Италии они установили более тесные связи с папой и Римом и обеспечили интеграцию этих земель в католическую Западную Европу, а не в исламский и православный мир Южного и Восточного Средиземноморья{397}.

В конце концов нормандцы стали жертвами собственного успеха. Они настолько прочно вплелись в ткань европейского общества, что почти перестали выделяться. Они ушли – и вскоре были забыты.

Пусть на обложке книги может быть написано только имя автора, но ее создание – это всегда коллективная работа, и мне исключительно повезло с командой. Прежде всего, я должен поблагодарить моего прежнего агента Тессу Дэвид, которая первой вдохновила меня на то, чтобы попробовать силы на литературном поприще. Ее вклад помог придать этому проекту форму в самые важные первые месяцы работы над ним. Я надеюсь, что итоговый результат оправдает ее высокие ожидания. Я также благодарен Лори Робертсон, которая сменила Тессу – сначала на период ее декретного отпуска, а затем и на постоянной основе. Джо Зигмонд, мой редактор в John Murray, с самого начала отнесся к этому проекту с энтузиазмом и сделал многое, чтобы помочь с написанием и редактированием. Мой выпускающий редактор Кандида Бразил творила чудеса с довольно сырой рукописью, а Кэролайн Уэстмор, коллега Джо, включилась в процесс, чтобы рукопись отправилась в печать. Я также благодарен многим коллегам-ученым, которые делились со мной мыслями, комментариями и незавершенными работами. Особая благодарность тем, кто читал и комментировал отдельные главы: это Марк Моррис, Грэм Лауд, Грегори Липпиатт, Лиззи Бойл, Колин Вич, Бен Гай, Элис Тейлор, Мэттью Хэммонд, Эндрю Бак, Майк Хамфрис и Лукас Вильегас-Аристизабаль.

Как всегда, больше всего я обязан семье. Моя жена Кэтрин Флавель давала мне советы на всех этапах работы и в том числе помогала сделать срочные исправления в последний момент. Терпение, которое она проявляла по отношению к мужу, взявшемуся за написание очередной книги, заслуживает восхищения. В равной степени я благодарен нашим дочерям Кларе и Летти, чьи улыбки и смех (а иногда крики и вопли) сопровождали процесс работы над рукописью. Я посвящаю им книгу в надежде, что когда-нибудь они ее прочтут.

Alamy Stock Photo: 2–3 / Пол Уильямс, 5 вверху / mauritius images GmbH, 5 внизу / Джастин Кейс, 6 вверху / Питер Истленд, 6 внизу / Иван Вдовин, 7 внизу / Туул и Бруно Моранди, 8 вверху / Стив Видлер, 8 внизу / Heritage Image Partnership Ltd. © British Library Board. Все права защищены / Bridgeman Images: 1, 7 вверху. Декан и монахи Эксетерского собора: 4 внизу. Национальный архив, Кью, Великобритания: 4 вверху / E31/2/1.

ASC Anglo-Saxon Chronicle («Англосаксонская хроника») (с указанием рукописи и года)

BL Британская библиотека, Лондон

PL Patrologia Cursus Completus, Series (Latina) Prima («Полный курс учений Отцов Церкви»), редактор Жак Поль Минь, 221 том (Париж, 1844–1864)

TNA Национальный архив, Лондон