— Это уже четвертый знак «посторонним вход воспрещен», который я вижу, — бормочу я себе под нос, следуя за отцом сквозь густые заросли леса, хрупкие ветки и опавшие листья хрустят под ногами при каждом нашем шаге.

— Должно быть, это означает, что мы нащупали что-то в этом местоположении, — отвечает он тихим голосом. — Чем больше усилий прилагается к тому, чтобы держать людей подальше, тем больше это указывает на то, что им есть что скрывать.

Он оглядывается на меня через плечо, неодобрительно хмурясь, прежде чем повелительно дернуть подбородком.

— Следи за своим оружием, сынок.

Я быстро поправляю хват, вспоминая свои тренировки. На данный момент у меня за плечами год опыта — на год больше, чем у большинства шестнадцатилетних, — но даже при том, что я все еще учусь, мой отец плохо переносит ошибки. Я мысленно ругаю себя за потерю концентрации, пока мы продолжаем пробираться через заросший лес, зная, что позже я буду наказан за свою оплошность изнурительным курсом повышения квалификации по правильному обращению с оружием.

В последний раз, когда папа застукал меня с пистолетом в руке, вместо того чтобы держать его наготове, он заставил меня всю ночь стоять на улице с винтовкой в руках, пока мышцы моей руки не превратились в желе и не начали угрожать отказом. Но я ни разу не уронил его — даже когда начался проливной дождь. Папа только ухмыльнулся мне с крыльца, подначивая меня съязвить, но я этого не сделал. На следующий день я едва мог двигаться, а потом неделю болел, но будь я проклят, если не усвоил свой урок.

Или, по крайней мере, я должен был. От мысли о том, что мне придется пройти через это снова, у меня сводит живот, но я переживу это, если понадобится. Иногда папины методы могут быть сродни пыткам, но они никогда не бывают бесцельными, поэтому я стараюсь спокойно относиться к любым наказаниям, которые он назначает, зная, что они для моего же блага. Он строг со мной только потому, что ему не все равно.

Тем не менее, иногда я задаюсь вопросом, на что бы это было похоже, будь я обычным подростком, посещающим среднюю школу и проводящим время со своими друзьями, а не втягиваясь в погоню за дикими гусями в попытке найти оборотней.

Да, я полностью осознаю, насколько безумно это звучит, но такова моя жизнь.

Моя мама заболела пару лет назад, и по мере того, как рак распространялся по всему ее телу, она становилась все менее и менее вменяемой. Ближе к концу она начала что-то бормотать об оборотнях, и в своем горе мой отец ухватился за ее бессвязные истории и убедил себя, что монстры существуют. Бессмысленные заявления умирающей женщины стали его навязчивой идеей.

Его глубокое погружение в интернет делу не помогло. Люди публикуют бесчисленные истории об их предполагаемых контактах со зверями из первых рук, и когда папа начал заходить в темную Сеть, чтобы копать дальше, это только укрепило его убежденность в том, что в бреднях моей матери были элементы правды.

Я… менее убежденный. Но я все равно здесь, потакаю ему, потому что это единственный способ сблизиться с ним с тех пор, как она умерла в прошлом году.

Мы уже обследовали большую часть этой территории, и единственными существами, с которыми мы столкнулись за последний месяц, были белки и кролики. Я пытался уговорить папу двигаться дальше, но он следует совету, полученному с доски объявлений, которую он создал в темной паутине; какой-то анекдотической истории от случайного сумасшедшего, который клянется, что видел, как волк превратился в человека здесь, в Колорадо.

Он думает, что мы уже близко.

Я думаю, возможно, он сошел с ума.

Папа резко останавливается, поднимая руку, приказывая мне сделать то же самое.

— Ты слышишь это? — шепчет он, поворачивая голову и глядя вдаль.

Я напрягаю слух, пытаясь уловить то, к чему он прислушивается, но слышу только шелест листьев.

— Я… нет, — заявляю я, нахмурившись, не желая усугублять его паранойю, притворяясь, что слышу. — Я ничего не слышу.

Он бросает на меня раздраженный взгляд через плечо, затем возвращает свой взгляд в то же место, куда смотрел раньше.

— Я мог бы поклясться, что слышал рычание, — бормочет он.

Мне хочется сказать ему, что, вероятно, все это у него в голове, но я воздерживаюсь от высказывания своего мнения. Это будет встречено только с весельем, и я не хочу давать ему повод еще изобретательнее подходить к наказанию за то, что я выронил пистолет.

Он остается совершенно неподвижным еще целую минуту, внимательно прислушиваясь. Затем его плечи опускаются, он тяжело вздыхает и снова идет вперед, жестом приглашая меня следовать за ним.

Какими бы бессмысленными я ни считал эти поиски, мой отец — единственная семья, которая у меня осталась. И поскольку мы так часто переезжали до того, как мама заболела, и у меня так и не было возможности наладить какие-либо другие отношения, он — это все, что у меня есть, и точка. Он может подумать, что я здесь на охоте, потому что я так же предан делу, как и он, но на самом деле я просто следую за ним, чтобы убедиться, что он не облажается и не умрет у меня на глазах. Тогда я действительно был бы один.

— Подними глаза, Кэмерон, — ворчит он, как будто чувствует, насколько я рассеян сегодня вечером, даже не оглядываясь на меня.

Я поднимаю взгляд, обводя им лес вокруг нас. Всегда одно и то же, ночь за ночью. В тени не прячутся никакие монстры.

Я иду в ногу со своим отцом, наблюдая и слушая, зная, что все это бессмысленно. Я пытаюсь придумать какой-нибудь способ уговорить его бросить все это, когда слышу вдалеке глубокий рокочущий звук.

Рычание.

Я резко останавливаюсь, у меня перехватывает дыхание.

Папа, должно быть, тоже это слышит, потому что он тоже замирает, мы оба едва дышим и пристально вглядываемся в темный лес. Мой пульс учащается, отдаваясь стуком в ушах, когда пальцы крепче сжимают винтовку.

Секунды, которые тянутся, кажутся вечностью, прежде чем разразится хаос.

Причудливо большой серый волк выскакивает из густого кустарника, оскалив острые зубы в рычании, и бросается на моего отца. Он движется так быстро, что ни один из нас не успевает выстрелить вовремя, и животное легко сбивает отца с ног, выбивая винтовку у него из рук и щелкая челюстями, когда оно тянется к его горлу.

Я не думаю, я просто реагирую. Я нажимаю на спусковой крючок своей винтовки, раздается выстрел, который проходит мимо цели, и волк дергает головой в мою сторону. Злые, бездушные глаза цвета жидкого золота смотрят в мои, когда я снова нажимаю на спусковой крючок, и на этот раз я не промахиваюсь.

Пронзительный вой вырывается из горла животного, когда моя пуля пробивает его мясистое брюхо, его тело дергается от удара. Без колебаний я делаю еще два выстрела, и моя цель верна. Волк отшатывается в сторону, падая на землю рядом с распростертым телом моего отца.

— Папа! — я задыхаюсь, все еще крепко сжимая пистолет, когда бросаюсь к нему и опускаюсь на колени рядом с ним. — Ты ранен?

Он со стоном сворачивается калачиком и садится, потирая рукой затылок в том месте, где он ударился о землю.

— Я в порядке, — фыркает он, как будто его это раздражает.

Затем он поворачивается, чтобы посмотреть на тело волка рядом с ним, и я следую за его взглядом, прерывисто дыша, когда понимаю, что воздух вокруг животного как будто мерцает.

Мои глаза расширяются, и все, что, как я думал, я знал об этом мире, вылетает в окно, когда мех волка начинает спадать, обнажая гладкую загорелую кожу. Его кости переставляются, и я хаотично моргаю, пока мой мозг пытается осознать то, что я вижу.

Через несколько секунд рядом с моим отцом уже не лежит волк, а его мех не пропитан кровью. На его месте человек, истекающий кровью из пулевых ранений в грудь и шею; в тех же местах, где я застрелил животное.

Срань господня…

Оборотни существуют.

— Эйвери! — доносится из коридора голос моего близнеца, сопровождаемый грохотом его шагов, направляющихся в мою комнату.

Я смотрю на открытую дверь со своего места на кровати, и когда он появляется в поле зрения, я давлюсь смехом при виде него. Мой брат — большой злой Альфа-волк, покрытый мускулами и чернилами, с постоянным хмурым выражением лица — щеголяет ярко-синими волосами. Это определенно меняет взгляд.

— Смелый выбор, но мне вроде как нравится, — комментирую я с ухмылкой.

Мэдд бросает на меня холодный как лед взгляд, его голос низкий и угрожающий.

— Я убью тебя, черт возьми.

Он бросается ко мне, и я со смехом скатываюсь с противоположной стороны кровати, ставя между нами мебель.

— Да ладно, я думаю, это неплохо смотрится, — поддразниваю я, подавляя очередной смешок, и задумчиво наклоняю голову. — Ты никогда не рискуешь с модой, и тебе полезно выйти из своей зоны комфорта.

Угрожающее рычание вырывается из его груди, когда он бросается из-за кровати, обходя ее по кругу, чтобы добраться до меня. Я отпрыгиваю назад, чтобы увернуться от него, с криком пробегаю по матрасу, прежде чем благополучно спрыгнуть с другой стороны.

— Что происходит?.. — я слышу, как Слоан начинает спрашивать, появляясь в дверном проеме, ее голос замолкает, когда она видит моего брата.

Она прикрывает рот рукой, чтобы скрыть смешок, но тот все равно вырывается, и голова Мэдда поворачивается в ее сторону.

Он следит за реакцией своей пары на свой новый образ, затем переводит взгляд на меня с еще большей интенсивностью.

— Ты, блядь, мертва, — рычит Мэдд, бросаясь через кровать и пытаясь схватить меня.

Я с криком отскакиваю назад.

— Спаси меня, Слоан! — драматично воплю я, бросаясь к ней и ныряя за ее спину в поисках укрытия.

Люблю эту девушку, но при росте пять футов с небольшим она представляет собой ужасный живой щит. Мэдд скатывается с моей кровати и несется в нашу сторону, все еще кипя от гнева, когда приближается. Он останавливается прямо перед Слоан, мускул на его челюсти подрагивает, когда он смотрит сверху вниз на свою пару.

— Двигайся.

Она складывает руки на груди и вздергивает подбородок, не сдаваясь.

— Помнишь, ты сказал, что никогда не заставишь меня выбирать между тобой и моей лучшей подругой?

В словах девушки есть смысл. Мы трое были неразлучны с рождения, но когда они начали встречаться в шестнадцать, пришлось ввести в действие некоторые твердые правила. Их отношения — это полностью их дело — я бы предпочла не знать о сексуальной жизни моего брата, большое вам спасибо — и моя дружба со Слоан никогда не будет поставлена под угрозу из-за моей вражды с Мэддом. Я имею в виду, не то чтобы у нас было много ссор в любом случае. Мы иногда вот так выводим друг друга из себя, но нет никаких сомнений в том, что мой близнец — это моя победа. Он был моим первым лучшим другом.

Хотя сейчас вы бы этого не поняли, судя по хмурому выражению его лица. Он прищуривается, глядя на свою пару сверху вниз.

— Слоан, — предупреждает Мэдд.

— Мне нравятся твои волосы, — настаивает она, приподнимаясь на цыпочки и протягивая руку, чтобы взъерошить его ярко-синие локоны пальцами.

Его угрюмое поведение на мгновение смягчается, уголок рта приподнимается, когда он снова смотрит на свою пару.

— Правда? — спрашивает он с сердечком в глазах.

Кляп.

— Да, ей всегда было интересно, каково это — трахаться со смурфиком, — хихикаю я.

Выражение лица Мэдда тут же снова становится жестким, его глаза темнеют, когда он снова смотрит на меня. Он делает движение, чтобы схватить меня, но я просто танцую вокруг Слоан, твердо удерживая ее между нами в качестве буфера и дразня его своими маневрами уклонения.

Я прекрасно знала, что он взорвется в ответ на эту шутку, и именно поэтому я это сделала. Потому что мне было скучно, а я ненавижу скуку. Гораздо веселее быть дьявольской; смешать немного в кастрюле. Живи, смейся, люби, или еще какое-нибудь дерьмо.

Голова Слоан мотается между мной и моим братом, пока мы кружим вокруг нее.

— Фу, вы двое, может, уже заключите перемирие? — стонет она, очевидно, сытая по горло нашими выходками.

Хотя она уже должна была бы к ним привыкнуть, поскольку последние двадцать пять лет была неотъемлемой частью нашей жизни.

— Посмотри, что она сделала с моими гребаными волосами! — рычит Мэдд.

Он запускает пальцы в пряди, чтобы подчеркнуть свою мысль, и я не могу удержаться от очередного смешка.

Слоан раздраженно вздыхает и закатывает глаза.

— Детка, я же говорила тебе, что мне нравятся твои волосы. Чье-нибудь мнение действительно имеет значение?

Он на мгновение перестает кружить вокруг нее, встречаясь с ней взглядом.

— Нет, — признает он, нахмурившись. — Но я собираюсь выслушать столько дерьма от парней из-за этого, и ты знаешь это.

— Это смоется через пару дней, ты большой ребенок, — хихикаю я, отмахиваясь от него. — Честно говоря, Мэдд, ты слишком драматизируешь.

— А ты в чертовской опасности, — выпаливает он в ответ.

— Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, — усмехаюсь я. — Просто подожди, пока не увидишь, какой цвет я добавила в шампунь Слоан.

Она поворачивает голову и таращится на меня.

— Ты этого не делала! — выдыхает она.

Я пожимаю плечами, воплощая безразличие.

— Может, и так, а может, и нет, — поддразниваю я, поводя бровями. — Есть только один способ выяснить…

— Продолжай, Мэдд, — фыркает Слоан, в ее зеленых глазах появляется озорной блеск, когда она бросает на него взгляд. — Уничтожь ее.

Я открываю рот, чтобы возразить, но затем она отходит в сторону, освобождая моему брату дорогу ко мне. Проклятая предательница. Я пытаюсь сбежать, чтобы спасти свою шкуру, но следующее, что я помню, это то, что Мэдд хватает меня за талию и перекидывает через плечо, вынося из моей комнаты в «Голденлиф пакхауз» и по коридору к той, которую он делит со Слоан. Она нетерпеливо плетется следом, пока Мэдд несет меня прямо в смежную ванную, ставит под душ и включает воду.

Я вскрикиваю, когда брызги заливают мои волосы и одежду, в то время как Мэдд приказывает Слоан передать ему бутылку шампуня.

— Нет, не надо! — я смеюсь, едва переводя дыхание, пытаясь протиснуться мимо него и убежать.

Хотя он такой чертовски большой. При росте более шести футов и телосложении кирпичного сортира я физически не ровня своему брату, и он чертовски хорошо это знает. Он заполучил меня именно туда, куда хотел, чтобы отомстить.

Одной рукой удерживая мои запястья за спиной, другой он откручивает крышку флакона, выдавливая капли голубоватого шампуня мне на голову. Я никогда не пойму, как он не заметил этот цвет, когда наносил его на собственные волосы. Мои босые ноги скользят по плитке, пока я пытаюсь вырваться от него, но его сообщница преграждает мне путь к отступлению, радостно улыбаясь и протягивая руку, чтобы намылить волосы.

Нахождение в таком маленьком пространстве, как это, обычно вызывает у меня панику; забавная маленькая причуда, о которой Мэдд полностью осведомлен. Но он также знает, что его присутствие сводит на нет этот эффект, вот почему ему это сходит с рук — и вот почему его и Слоан, кажется, не волнует, что их одежда намокает, а моя теперь промокла насквозь.

— Все еще думаешь, что это смешно? — Мэдд насмехается, пока Слоан втирает шампунь в мои длинные светлые волосы.

Я смеюсь так сильно, что едва могу отдышаться, мое хихиканье переходит в крик, когда он толкает меня под холодную струю душа, чтобы смыть шампунь. Затем он выключает воду, покачиваясь на каблуках, чтобы окинуть меня самодовольным взглядом.

— Ну вот, — говорит он, удовлетворенно кивая на мои голубоватые локоны. — Теперь мы квиты.

— Я убью тебя, — рычу я, смахивая воду с лица ладонью.

Могу с уверенностью сказать, что сейчас я, вероятно, выгляжу как дохлая крыса, так что сомневаюсь, что эта угроза была хотя бы наполовину такой устрашающей, как я предполагала.

Мэдд сдержанно хихикает, его руки скрещены на груди, а губы растянуты в ухмылке.

— Нет, если я убью тебя первым, сестренка.

— Пожалуйста, — усмехается Слоан, переводя взгляд между нами с понимающей улыбкой. — Как будто вы двое когда-нибудь сможете жить друг без друга.

— Объясни мне, на что я смотрю, — ворчу я, перегибаясь через спинку одного из изящных кожаных диванов в гостиной коттеджа, чтобы посмотреть зернистую видеозапись, воспроизводящуюся на экране телефона Мэтти.

Он пытался заставить меня взглянуть на нее в течение нескольких дней, но большую часть последних двух недель я тонул на дне бутылки виски, так что мне было не до деловых вопросов.

— Итак, я снял это на прошлой неделе, когда ходил на разведку… — Мэтти замолкает, нажимая на паузу, и оглядывается на меня через плечо. — На что, по-твоему, это похоже? — спрашивает он, голубые глаза горят. — Ты думаешь, это Альфа?

Я изучаю изображение, застывшее на экране на мгновение, отмечая внушительные размеры парня и властную позу.

— Определенно, — заключаю я.

Мы занимаемся этим достаточно долго, чтобы я мог распознать альфа-оборотня, когда вижу его, и огромный татуированный ублюдок на видеозаписи абсолютно соответствует всем требованиям.

— Так я и думал, — выдыхает он, снова нажимая на воспроизведение видео. — А теперь посмотри, как они вместе.

Я просматриваю отснятый материал еще несколько секунд, наблюдая, как мужчина и женщина на экране поддразнивают и толкают друг друга, устанавливая камеру на дереве. Им определенно комфортно друг с другом; они откровенно нежны.

— Это, должно быть, Альфа и Луна, верно? — взволнованно спрашивает Мэтти.

Я утвердительно хмыкаю, все еще не отрывая глаз от видео, которое воспроизводится на экране его телефона. Я не могу четко разглядеть черты лица этой пары, но что-то еще в их внешности привлекает мое внимание.

— Что это за голубые волосы? — бормочу я.

— Не знаю, возможно, это странная черта оборотня, с которой мы никогда раньше не сталкивались, — отвечает он, пожимая плечами. — Помнишь того, которого мы видели в Индиане, который был в очках?

— Каждый гребаный день вижу что-то новое с этими уродами, — размышляю я, проводя рукой по подбородку.

Мы колебались, когда были в Индиане, задаваясь вопросом, не получили ли мы недостоверную информацию, основанную исключительно на этой паре очков. За эти годы, создавая Гильдию охотников, мы многое узнали об оборотнях. Их способности к быстрому исцелению должны были сделать их невосприимчивыми к ухудшению зрения — по крайней мере, мы так думали. Очевидно, это не всегда так, потому что этот четырехглазый ублюдок чертовски точно превратился в волка, когда мы расставили ловушку для подтверждения. С этими зверями никогда ничего нельзя сказать наверняка.

— Итак, во что ты здесь играешь? — я бормочу, когда видео подходит к концу.

Мэтти ухмыляется, как будто ждал, что я спрошу.

— Ну, если это они устанавливают камеры, то, возможно, кто-то из них отреагирует, если, скажем, она сломается и потребуется ремонт…

Я киваю, отталкиваясь от спинки дивана и поднимаясь во весь рост. Мэтти всего девятнадцать, но он умный парень, всегда стремящийся угодить. Он предпочел Гильдию призыву в армию после окончания средней школы по настоянию своего дяди, который был с нами почти с самого начала, и он действительно проявляет инициативу, чего я не могу сказать о многих здешних придурках. На протяжении последнего десятилетия люди приходили и уходили из нашей компании, и хотя мы полностью проверяем тех, кто хочет выйти в поле и поохотиться вместе с нами, многие в последнюю минуту струсили и побежали паковать чемоданы. Хотя у Мэтти есть потенциал на всю жизнь. Я уже могу сказать.

— Тогда чего ты ждешь? — я спрашиваю его, приподнимая бровь. — Возьми команду «Браво» и посмотри, сможешь ли ты привести их сюда. Может быть, на этот раз нам повезет.

— Сомневаюсь в этом, — усмехается Гриффин с противоположного конца комнаты, и я поворачиваю голову в его сторону, пригвоздив его взглядом.

Кайл Гриффин — один из вышеупомянутых придурков, которые никогда не проявляют инициативу. Он просто сидит и несет чушь обо всех своих великих идеях, в то время как на самом деле никогда ничего не претворяет в жизнь и доказывает, что он ни черта не стоит. Если бы в его распоряжении не было огромного трастового фонда для поддержки наших усилий, я бы отправил его упаковывать вещи много лет назад.

— У тебя есть идея получше? — я бросаю вызов, скрещиваю руки на груди и смотрю на него сверху вниз.

— Да, просто съешь их и двигай дальше, — он достает горсть чипсов из пакета, лежащего у него на коленях, и засовывает их в рот, громко хрустя. — Я уверен, мы могли бы раздобыть взрывчатку, — добавляет он, его слова едва различимы, пока он жует.

Я просто продолжаю смотреть в сторону Гриффа, пока крошки сыплются у него изо рта и собираются на рубашке.

— И именно поэтому я здесь главный, а не ты, — холодно отвечаю я. — Мы не хотим привлекать внимание, придурок.

Это первое правило всей нашей организации. Сложность охоты на оборотней заключается в том, что после убийства они превращаются обратно в людей, так что, если мы проявим небрежность и не сумеем замести следы, нам могут грозить обвинения в убийстве. Привлечение нежелательного внимания может привести к тому, что нас поймают, и тогда вся цель Гильдии по избавлению мира от этих монстров рухнет одним махом.

— Должен сказать, мне не противна эта идея, — хихикает папа, входя в комнату, и я вместо этого бросаю на него свирепый взгляд.

Очевидно, он просто пытается вывести меня из себя этим комментарием. Он не хуже меня знает, каковы правила — или, по крайней мере, должен знать, поскольку именно он их установил.

Мэтти снова смотрит на меня, как олень в свете фар, его взгляд мечется между мной и моим отцом.

— Должен ли я…?

— Просто уходи, — говорю я, командуя движением головы. — Я введу его в курс дела.

Папа с любопытством выгибает бровь, когда Мэтти кладет телефон в карман и, вскочив на ноги, выбегает из комнаты, чтобы собрать команду, но он не ставит под сомнение мое суждение. Официально Джонатан Нокс является лидером Гильдии, а я его заместителем, в то время как неофициально мы двое управляем делами вместе, как партнерство. Мы безоговорочно доверяем друг другу и всегда выступаем единым фронтом. Мы с папой, может быть, и не очень похожи — если не считать более темного пигмента моей кожи, я определенно предпочитаю маму, — но когда дело доходит до нашего подхода к стратегии и суждениям, мы склонны думать одинаково. Это делает нас отличной командой.

— Не хочешь рассказать мне обо всем за выпивкой? — спрашивает папа после того, как Мэтти убирается, приглашающе указывая на огромную кухню открытой планировки.

Я утвердительно хмыкаю, направляясь в ту сторону и оставляя его следовать за собой.

Мы разбили лагерь в этом домике в Колорадо уже больше месяца, но слово ‘домик’ даже близко не подходит к этому месту. Это огромный роскошный дом, расположенный на обширной территории в сто акров, и это всего лишь одно из многочисленных убежищ Гильдии по всей стране, предоставленное одним из наших анонимных финансовых спонсоров. Ну, для нас с папой они не анонимны — мы знаем все, что только можно знать о каждом, кто связан с Гильдией, — но если они решат сохранить свою личность в секрете для всех остальных, мы не станем спускать с них шкуру. Чем больше у нас доноров, тем лучше мы оснащены для выполнения наших миссий. И на данный момент наши ресурсы практически не ограничены.

Гильдия прошла долгий путь с тех пор, как мой отец начал строить ее вскоре после нашей первой встречи с оборотнем. Когда мы увидели, с чем столкнулись собственными глазами, он понял, что нам понадобится больше рабочей силы, если мы действительно хотим охотиться на этих зверей, и начал привлекать к этому делу других единомышленников. Теперь у нас есть солидная группа солдат на местах, а также другие участники, которые оказывают свою поддержку, где только могут — будь то финансово, посредством исследований и разработок оружия или даже просто отслеживания наблюдений, чтобы определить возможное местонахождение стай оборотней. Я имею в виду, кто не захотел бы стать частью Гильдии? Мы линчеватели, которые здесь избавляют мир от монстров. Мы хорошие парни, гребаные герои человечества, посвятившие себя уничтожению тварей, которые шастают по ночам, и деланию этого мира более безопасным местом.

Или, по крайней мере, так, кажется, считает большинство членов Гильдии. Честно говоря, иногда я колеблюсь между полной преданностью делу и разочарованием во всем этом. Однако я был частью этого почти половину своей жизни, так что сейчас я не могу просто так уйти. И после того, что случилось в ночь полнолуния, после того, что эти уроды природы сделали с Беном…

Я подавляю свои эмоции, садясь на барный стул у массивного гранитного кухонного островка, барабаня пальцами по столешнице, в то время как мой отец подходит к бару и открывает его.

— У тебя все в порядке, сынок? — спрашивает он, оглядываясь на меня, выуживая бутылку скотча и по стакану для каждого из нас.

Я немедленно прекращаю шевелить пальцами, зная, что это мой признак того, что я напряжен.

— Просто один из тяжелых дней, — ворчу я, наблюдая, как он поворачивается, чтобы поставить бокалы на столик, наливая в каждый изрядную порцию ликера. — Мэтти ведет команду Браво в третью зону, они попытаются захватить пару «Альфа-Луна».

— Правда? — лукаво спрашивает папа, снова откупоривая бутылку и подталкивая один из стаканов в мою сторону.

— Да, думаю, у нас все-таки есть шанс осуществить твой план, — бормочу я, опрокидывая скотч, как только он оказывается у меня в руке.

Я никогда не считал себя заядлым алкоголиком, но с тех пор, как умер Бен, это единственное, что приглушает боль. Я не хочу смотреть этому в лицо; не хочу иметь дело с реальностью потери моего лучшего друга. Единственный настоящий друг, который у меня когда-либо был.

— Посмотрим, справится ли команда Браво, — ворчливо отвечает папа, делая глоток из своего бокала.

В его голосе нет оптимизма по поводу их успеха, и я не могу сказать, что виню его. На данный момент мы привыкли к разочарованиям. Черт возьми, я даже не помню, в чем состоял его план по привлечению высокопоставленной цели, я просто знаю, что каждый раз, когда это предпринималось, мы не проходили дальше первого шага.

— Если они это сделают, тебе нужно будет обсохнуть, — бормочет папа, понизив голос, чтобы солдаты в соседней комнате не могли подслушать наш разговор.

— Ни хрена себе, — шиплю я в ответ, допивая остатки скотча.

Я со стуком ставлю свой пустой стакан на стойку, встречаясь с ним взглядом, когда пододвигаю его к нему по граниту с черными прожилками.

— Но до тех пор, или пока у нас не появится другой достойный гребаный план уничтожения этих адских псов, я выберу другой.

Он неодобрительно вздыхает, но, тем не менее, наполняет мой бокал. Папа уже бывал на моем месте. Он привлек к этому делу своего самого близкого друга, а затем потерял его на неудачном задании. С тех пор у него не все в порядке с головой, и я начинаю задаваться вопросом, не делает ли смерть Бена то же самое со мной.

С другой стороны, папа и до этого был не совсем нормальным — вот почему мы в первую очередь оказались вовлечены во всю эту историю с оборотнями.

Я слушаю вполуха, пока он некоторое время болтает о делах, затем отправляется звонить по поводу сбора подкрепления для замены солдат, которых мы недавно потеряли. Я меняю свой стакан на оставшуюся бутылку и пересаживаюсь на один из диванов в гостиной, делая глоток прямо с горлышка и излучая достаточно энергии «отвали», чтобы меня никто не беспокоил.

В какой-то момент мне приходится задремать, потому что я резко просыпаюсь от пронзительного звука своего мобильного телефона, пустая бутылка из-под виски выскальзывает у меня из пальцев, когда я пытаюсь достать телефон из кармана. Бутылка звякает о деревянную столешницу и откатывается в сторону, пока я отвечаю на звонок, даже не взглянув на идентификатор вызывающего абонента на экране.

— Что? — я беру трубку, мой голос хриплый со сна.

— Мы поймали ее! — взволнованно объявляет Мэтти на другом конце провода. — Мы поймали Луну!

Мои веки трепещут, осознание медленно приходит, когда я начинаю просыпаться.

Что-то здесь не так. Я не лежу в своей уютной постели в приюте Голденлиф пакхауз, окруженная коконом из мягких подушек и одеял. Нет, у меня болит спина, потому что я лежу на жестком полу, поверхность которого такая холодная, что кажется, будто моя кожа превращается в лед.

Хотя в голове у меня стучит, я заставляю себя открыть глаза и моргаю, пока мой затуманенный разум пытается разглядеть, где я нахожусь, и вспомнить, как, черт возьми, я сюда попала. Мои мышцы протестующе ноют, когда я пытаюсь сесть, и пока я осматриваюсь вокруг, мое дыхание сбивается, пульс учащается.

Это камера. Я в чертовой камере.

Это происходит на самом деле, блядь?!

Мое горло сжимается, паника охватывает меня, когда я качаю головой взад-вперед, осматривая тесное пространство. Стены и пол бетонные, ряд стальных прутьев поперек передней части камеры выходит в темный коридор. Единственный источник света исходит из маленького окошка в задней части камеры, примерно в шести футах от земли и едва ли в фут высотой. Судя по виду из окна, оно расположено на уровне земли, пучки травы прорастают вдоль нижнего края стекла. Хотя само окно грязное. Я почти ничего не вижу за травой прямо перед ним из-за грязи, покрывающей стекло. Во всяком случае, ничего, что помогло бы точно определить мое местоположение.

Я обвожу взглядом интерьер камеры, обращая внимание на скудную обстановку. Там есть металлическая раскладушка с тонким матрасом — никаких постельных принадлежностей, потому что это было бы слишком любезно — и отдельный туалет в углу. Вот и все. Я имею в виду, я полагаю, я должна быть благодарна за то, что здесь есть настоящий туалет, а не чертово ведро или что-то в этом роде, но мне немного трудно вызвать хоть каплю благодарности, когда я только что проснулась в гребаной камере.

Что, черт возьми, произошло?

Я потираю пальцами висок, голова все еще пульсирует от боли. Все мое тело похоже на один большой синяк. Тот, кто перенес меня сюда, явно не был неженкой, но как, черт возьми, я вообще попала в их руки, и почему я ничего не помню?

Моя головная боль только усиливается, когда я пытаюсь разобраться в своих воспоминаниях. Чем бы они меня ни оглушили, у меня в голове все перемешалось, но я смутно припоминаю разговор с кем-то в IT о том, что одна из наших новых пограничных камер внезапно отключилась. Наше сообщество волков-оборотней находилось в состоянии повышенной готовности в течение последнего десятилетия, с тех пор как стало очевидно, что кто-то охотится на наш вид, поэтому у нас все в порядке, когда дело доходит до вопросов безопасности. И как дочь Альфы, я являюсь одним из руководителей службы безопасности нашего альянса.

Ну, технически, теперь я сестра Альфы. Мой отец ушел на пенсию пару лет назад, передав свой титул моему брату-близнецу. Мы вдвоем, вместе с сыновьями и дочерьми других Альф в нашем альянсе, руководим отрядом безопасности, в задачу которого входит обеспечение безопасности всей территории шести стай. Мы готовились к встрече с охотниками годами, но только пару недель назад у нас произошло первое смертельное столкновение с ними. Они атаковали две из шести наших территорий в ночь полнолуния, и хотя нам удалось одержать верх и уничтожить их всех, мы знаем, основываясь на наших разведданных, что это едва ли половина их сил. Вот почему, когда мы обнаружили, что в ту ночь они повредили несколько пограничных камер, мы с братом лично отправились заменять их новыми.

Когда я получила известие, что одна из новых камер внезапно вышла из строя, я предположила, что это просто неисправность оборудования. Это не первый случай, когда через неделю у нас выходит из строя новая камера из-за дефекта производителя. Итак, я заручилась помощью другого бойца отделения, который отправился туда со мной на разведку, и Томми Бенсон был рад сопровождать меня до границы территории Ривертона, чтобы проверить ее. Но когда мы добрались туда…

Я морщусь, сильнее потирая висок, сосредотачиваясь на своем смутном воспоминании о цепочке событий. Когда мы взглянули на камеру, стало очевидно, что она была намеренно испорчена. Прежде чем мы успели даже обсудить, как и почему, не говоря уже о ремонте этой чертовой штуковины, я увидела, как дротик с транквилизатором вонзился в плечо Томми, а долю секунды спустя я почувствовала укол другого дротика, вонзившегося в мою собственную шею.

Это была ловушка, и мы попали прямо в нее.

Я поднимаю руку к своей шее, провожу кончиками пальцев по коже и чувствую маленькую ямку там, где игла пронзила ее насквозь. Ее не должно было там быть. Было время обеда, когда мы с Томми вышли проверить камеру, и, судя по раннему утреннему свету, проникавшему в окно, я, должно быть, пролежала без сознания всю ночь… так почему же я до сих пор не исцелилась?

Я пытаюсь воззвать к своей внутренней волчице, но я совсем не чувствую ее — просто пустое пространство внутри моего сознания, где она обычно находится. Моя волчица была частью меня так долго, что я даже забываю о ее присутствии большую часть времени, но теперь, когда она молчит, мне кажется, что часть моей души была отделена. Приходит осознание того, что в моих венах кипит тупая боль, как будто я тоже вся в синяках.

Волчий аконит.

Мне никогда раньше не давали его, но нет другого объяснения внезапному молчанию моей волчицы и неспособности моего тела быстро исцеляться. Пока моя внутренняя волчица дремлет, мои способности оборотня подавлены. Я слабее, я не исцеляюсь… По сути, я человек, что ставит меня в явно невыгодное положение в той ситуации, в которой я оказалась.

Еще раз оглядывая камеру, я делаю все возможное, чтобы предотвратить приступ паники, который, как я чувствую, возникает в ответ на мое окружение. Замкнутые пространства — не мой конек. У меня всегда был этот иррациональный страх оказаться в ловушке, и теперь, когда я действительно в ловушке…

Черт.

Я зажмуриваю глаза, сосредотачиваясь на своем дыхании. Мне нужно найти выход. Если есть что-то, в чем я уверена, так это то, что там, где есть воля, есть и выход — и единственный способ удержаться от паники — это сосредоточить свой разум на чем-то другом. Укрепляя свою решимость, я начинаю подниматься с пола, каждый мускул кричит в знак протеста, и из меня вырывается стон в попытке подняться на ноги.

— Эйвери? — нерешительно окликает низкий голос.

— Томми?! — я ахаю, бросаясь к решетке в передней части моей камеры.

Я хватаюсь руками за холодный металл, пытаясь выглянуть из-за них на звук его голоса.

— Что случилось? Где мы?

— Я не знаю, — обреченно отвечает он, его голос доносится слева от меня.

Его рука появляется в поле зрения сквозь прутья соседней камеры, и я протягиваю свою руку так далеко, как только могу, чтобы дотянуться до него, кончики моих пальцев соприкасаются с его.

Делая глубокий вдох, я успокаиваюсь и переключаюсь в режим воина.

— Все будет хорошо, — успокаиваю я его, хотя все это ложная бравада. — Мы собираемся выбраться отсюда. Мы просто должны…

Мои слова обрываются, когда резкий свет флуоресцентных ламп над головой внезапно включается, на мгновение ослепляя меня, а затем раздается топот тяжелых ботинок по лестнице. Я быстро моргаю, пока мои глаза пытаются привыкнуть к смене освещения, и вижу, как четверо мужчин, одетых в черное, выходят из лестничного колодца и направляются прямо к камере рядом с моей.

— Хороший день для мести, не правда ли, ребята? — радостно объявляет один из них, размахивая связкой ключей и начиная отпирать дверь камеры.

— Кто вы? — я требую ответа, крепко сжимая прутья моей собственной камеры. — Чего вы хотите?

Никто из них даже не удостоил меня взглядом, дверь соседней камеры с металлическим скрежетом распахнулась, и они вчетвером ворвались внутрь. Я слышала звуки ударов кулаков по плоти, болезненные стоны Томми, которые точно говорят мне, что они с ним делают.

— Стойте! — я кричу, ударяя ладонями по толстым стальным прутьям, пока они не начинают дребезжать. — Оставьте его в покое!

Мои мольбы остаются без внимания. Томми вопит от боли, а мужчины смеются и продолжают выбивать из него дерьмо, и хотя я не вижу, что происходит, одних звуков достаточно, чтобы опрокинуть меня через край и ввергнуть в настоящую панику, которой я надеялась избежать.

— Прекратите! — кричу я, хватаясь за прутья и плотно прижимаясь к ним всем телом, как будто я могу каким-то образом проскользнуть. — Что, черт возьми, вы делаете?! Остановитесь!

— Кто-нибудь, заткните эту суку, — раздраженно рычит чей-то голос, и мгновение спустя один из мужчин вываливается обратно из соседней камеры, костяшки его пальцев покрыты липкой красной кровью.

Он снимает с пояса длинную черную палку, и прежде чем я успеваю понять, что это, черт возьми, такое, он прикасается ее кончиком к прутьям моей камеры, электрический ток пробегает по моему телу от каждой точки соприкосновения с металлом.

Мое дыхание со свистом вырывается из легких, мышцы сводит судорогой, когда я бесформенной кучей падаю на пол. Мучительный стон вырывается из моего горла, пока я лежу там, дергаясь в конвульсиях, а ток все еще эхом отдается во мне.

С лестницы доносится еще один звук шагов, за которым следуют повышенные голоса и звяканье ключей. Дверь моей камеры распахивается, сапоги стучат по полу, когда кто-то приближается к моему дрожащему телу.

Он толкает меня носком ботинка в плечо, чтобы перевернуть на спину, затем наклоняется надо мной, его бездушные темные глаза останавливаются на мне. Затем он поднимает мою дергающуюся руку и вонзает иглу в кожу на сгибе локтя.

Болезненный звук вырывается из моего горла, и его губы изгибаются в жестокой красивой улыбке, когда он нажимает на поршень, боль обжигает мои вены, когда наркотик попадает в кровь.

Это так больно.

Затем все становится черным.

Будучи предположительно высшим видом, оборотни, несомненно, легко погибают, если используют правильные методы. Через несколько секунд после нажатия на поршень шприца мышцы девушки перестают подергиваться, ее ресницы несколько раз трепещут, прежде чем глаза полностью закрываются.

Этот препарат действует быстро.

Мы называем его жидкая темнота, или сокращенно ЖТ, и это комбинация сильного седативного средства с добавлением аконита и коллоидного серебра в придачу. Ученый из Гильдии усовершенствовал формулу много лет назад, и она снова и снова доказывает свою полезность для работы урывками. Дэйв Миллер — я на 99 % уверен, что это псевдоним — раньше работал на федеральное правительство в качестве ученого, и вы не поверите, какое дерьмо он видел и какие истории у него есть. По его словам, оборотни — это лишь верхушка айсберга, когда речь заходит о том, о каких монстрах известно правительству и о чем оно держит своих граждан в неведении. Нам просто повезло, что Дэйв нашел нас и смог использовать свои навыки для этого дела.

Менее чем через минуту лекарство полностью вступает в силу, погружая женщину-оборотня в глубокий сон без сновидений. Я поднимаюсь с корточек, встаю над ней во весь рост и, наконец, получаю возможность хорошенько рассмотреть существо, которое команда «Браво» привезла прошлой ночью.

Она… красива. Поразительно красива. Но если я чему-то и научился за последнее десятилетие, так это тому, что самые свирепые звери бывают в самых красивых упаковках. Ее личико в форме сердечка выглядит почти ангельским во сне, черты нежные, а густые темные ресницы веером падают на раскрасневшиеся щеки. Ее пухлые губы розового оттенка мягко приоткрываются при поверхностном дыхании, а длинные светлые волосы рассыпаны вокруг головы подобно нимбу.

Думаю, они все-таки не голубые. Должно быть, это игра света на видеозаписи, которую сделал Мэтти.

Хотя она скромно одета в пару черных леггинсов и простую белую укороченную футболку, полоска загорелой кожи, виднеющаяся у нее на животе, выдает, насколько смертоносным на самом деле является это существо. Ее пресс хорошо очерчен, подтянут и тонус, как будто она проводит все свои часы в тренажерном зале. Ее руки худые и мускулистые, одна из них украшена татуировками в виде замысловатых цветочных узоров, и хотя ее ноги прикрыты тканью брюк, я готов поспорить, что они такие же подтянутые, как и все остальное в ней.

В таком мирном состоянии покоя девушка выглядит почти невинной. Даже человеком. Но я знаю лучше. Вот почему я игнорирую мимолетную мысль о том, чтобы взять ее на руки и перенести на койку, оставив ее лежать на полу, как дикое животное, которым она и является, когда я выхожу из камеры.

Я отключаюсь от звука ударов кулаков по плоти, доносящихся из соседней камеры, когда запираю за собой дверь камеры, даже не взглянув в ту сторону, когда прохожу мимо, направляясь к лестнице. В отличие от многих моих товарищей, я не получаю удовольствия от насилия. Обычно я остаюсь за кулисами, когда мы доставляем заключенных, предпочитая следить за происходящим с помощью видеозаписи на моем ноутбуке, а не лично участвовать в допросах. Именно этим я и занимался, когда увидел, что девушка начала волноваться, и почувствовал необходимость вмешаться и быстро ввести дозу ЖИ. В конце концов, мы не можем допустить, чтобы наша ценная пленница поранила себя еще до того, как у нас появится шанс использовать ее.

Я кладу ключи от ее камеры в карман, вместо того чтобы повесить их на крючок наверху лестницы в подвал, и закрываю за собой дверь, чтобы отгородиться от звуков жестокого избиения, происходящего там, внизу. Подвал этого дома полностью звукоизолирован, попасть в него можно, только введя код на панели рядом с дверью. Все это было установлено владельцем до нашего приезда и адаптировано к спецификациям моего отца. Однако это первый раз, когда у нас появилась возможность действительно использовать ячейки по их прямому назначению.

Странное чувство неловкости охватывает меня, когда я иду по коридору в заднюю часть дома, направляясь прямо к холодильнику на кухне, чтобы взять пива.

— Как там все прошло? — папа спрашивает из гостиной.

Я откручиваю крышку с бутылки, бросаю ее в раковину, поворачиваюсь и толкаю локтем холодильник, закрывая его.

— Нормально, — ворчу я. — Дал девушке достаточно ЖТ, чтобы вырубить ее по крайней мере на восемь часов.

Поднося бутылку пива к губам, я осушаю половину в два глотка, газировка обжигает мне горло.

— А мужчина? — спрашивает мой отец, когда я вытираю рот татуированным предплечьем.

— Мальчики позаботятся о нем, — бормочу я. — Не знаю, зачем мы вообще тащили его сюда, мы должны получить от девочки более чем достаточно информации.

Мэтти подробно рассказал мне о том, что произошло после того, как он вернулся прошлой ночью. Это была удачная догадка, что те, кто установил новые камеры, возможно, также были теми, кто их ремонтировал, и его предложение установить ловушку оправдало себя. Альфа-самец не появился, но его Луна появилась, и она — первая крупная цель, которую мы смогли привлечь. Хотя мне, вероятно, следует уточнить у моего отца, что он планирует с ней делать теперь, когда она здесь.

Я допиваю остатки пива, хватаю еще одно из холодильника, прежде чем присоединиться к нему в гостиной. Сейчас рано, так что большинство других солдат еще в постелях, предоставляя нам комнату в полном одиночестве. Многие из нас приспособились быть полуночниками, поскольку это лучшее время для охоты, поэтому утро здесь тихое.

Папа пьет кофе в чашке и что-то прокручивает в телефоне, когда я плюхаюсь на диван напротив него, закидываю ноги на кофейный столик и подношу бутылку пива к губам.

— Рановато для этого, не так ли? — спрашивает папа, даже не отрывая взгляда от экрана телефона.

Я делаю глоток пива, задерживая его во рту, прежде чем проглотить.

— Учитывая то, что я только что увидел внизу, пиво на завтрак кажется подходящим.

— Эх, пусть ребята повеселятся, — вздыхает он, большими пальцами набирая сообщение. — Каждый хочет получить свой фунт мяса после той бойни в ночь полнолуния.

Я криво усмехаюсь.

— Выбивание дерьма из одного оборотня вряд ли сравняет счет.

— Если им от этого легче, то кто я такой, чтобы говорить «нет»? — папа рассуждает, пожимая плечами. — Люди выражают свое горе по-разному, сынок.

Я утвердительно хмыкаю, потягивая пиво и пытаясь избавиться от этого странного, раздражающего чувства, которое не покидает меня с тех пор, как я спустился вниз.

— Что бы ты ни запланировал для девушки, я хочу обратить на это внимание, — бормочу я, лениво проводя кончиками пальцев по контуру ключей в моем кармане.

Брови отца удивленно взлетают вверх, когда он отрывает взгляд от экрана телефона, наконец откладывая его в сторону, чтобы уделить мне все свое внимание.

— Обычно ты не общаешься с пленными, — заявляет он, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени.

— Нет, но это было до того, как они убили моего лучшего друга, — холодно отвечаю я.

Он понимающе кивает.

— Тогда берись. Она вся твоя, — он смотрит мне в глаза, наклоняя голову. — Ради Бена.

— Ради Бена, — соглашаюсь я.

Черт, просто произнесение его имени вслух открывает что-то внутри меня.

Нам с Беном обоим было по двадцать, когда он присоединился к Гильдии, и мы с самого начала поладили. Последние шесть лет мы вместе сражались на поле боя, снимали вместе комнаты на конспиративных квартирах и тусовались вместе всякий раз, когда у нас был простой. Я единственный ребенок в семье, но Бен — самый близкий мне человек, который когда-либо был братом.

Ну, он был. Теперь он всего лишь пища для червей — если, конечно, они вообще потрудились похоронить его тело. Меня бы не удивило, если бы эти уроды съели его или что-то в этом роде. Меня больше ничто не удивляет, когда речь заходит об оборотнях.

— Итак, в чем именно заключается наш план? — спрашиваю я, ковыряя ногтем этикетку на своей пивной бутылке.

— Я все еще работаю над этим, — неопределенно отвечает папа. — Пока просто извлекай информацию, но не давай ей свободно дышать. Я сообщу другим ребятам, что ты будешь ее куратором и что они будут обращаться к тебе, если захотят помочь.

Я мычу в знак признательности, допиваю остатки пива и поднимаюсь с дивана, чтобы избавиться от бутылки.

— Мы собираемся повысить Мэтти? — спрашиваю я через плечо, направляясь на кухню.

У моего отца из горла вырывается насмешливый звук.

— О, конечно, это хорошо сочеталось по отношению к другим. Малыш еще и года не пробыл с нами, не говоря уже о том факте, что он все еще подросток.

— И что? — я бросаю вызов, выдвигая ящик для скрытого мусорного ведра под кухонным островом и со звоном опуская бутылку. — За один год он уже показал себя лучше, чем другие за пять, — говорю я, пинком закрывая ящик. — И не забывай, я регулярно руководил командой на миссиях, когда был подростком.

— Ты другой, — замечает папа, вытягивая шею, чтобы взглянуть на меня поверх спинки дивана. — Ты мой сын.

Его губы изгибаются в гордой улыбке, и я выдавливаю одну из своих в ответ.

— Кумовство во всей красе.

Папа посмеивается про себя, снова берет телефон и возвращается к тому, чем занимался раньше, пока я наливаю себе еще пива из холодильника.

Сейчас где-то пять часов, верно?

Вместо того, чтобы настаивать на повышении Мэтти по службе, которого он заслуживает, я решаю отложить этот разговор на другое время, вместо этого направляясь по коридору в свою комнату. Шторы постоянно опущены, поэтому, когда я вхожу, здесь как в темной пещере, что мне именно так и нравится. Мрачная атмосфера идеально отражает мое настроение.

Мой ноутбук лежит открытым на столе, в углу экрана светится уведомление. Я поднимаю его по пути к кровати, опускаюсь и вытягиваю ноги, прежде чем ввести свой пароль.

Уведомление касается движения на одной из наших камер, но я не знаю, на какой именно, пока не открою программу нашей системы наблюдения, введя другой пароль. Мой папа и я — единственные, у кого есть неограниченный доступ к видеопотокам. С помощью единой программы я могу получить доступ к любым камерам, которые у нас в настоящее время есть в режиме онлайн — к тем, что установлены в лесу для наблюдения, к тем, что установлены снаружи убежища, и к тем, что установлены в камерах внизу для наблюдения за заключенными.

Можно только догадаться, какая камера отключила уведомление.

Видеопотоки не сопровождаются звуком, но они позволяют нам лучше следить за происходящим. Я всегда разбирался в технологиях и много лет назад сам настроил систему. Мы используем одну и ту же систему безопасности для всех конспиративных квартир Гильдии, так что на данный момент перемещаться по ним так же просто, как ездить на велосипеде. Вот почему я не могу выдать это за случайный щелчок, когда я пропускаю мигающее уведомление для второй ячейки и вместо этого вызываю видеопоток для первой ячейки.

Изображение заполняет мой экран, показывая внутреннюю часть ячейки с камеры, расположенной в левом верхнем углу. Луна все еще крепко спит на полу возле решетки, прямо там, где я ее оставил.

Она так неподвижна, что на секунду я сомневаюсь, дышит ли она вообще. А потом, вместо того чтобы выключить видеопоток и заняться чем-нибудь продуктивным, я откидываюсь на спинку кровати, потягиваю пиво и продолжаю изучать девушку на экране.

Кажется неправильным, что она выглядит так. За этим обманчиво кукольным личиком скрывается кровожадный монстр; зверь, скрывающийся под этой гладкой загорелой кожей.

И все же, когда я наблюдаю за ней, сидящей в темноте и потягивающей свое пиво, то неприятное чувство, которое было у меня все утро, наконец-то проходит.

Когда я прихожу в себя в следующий раз, снова тихо. Устрашающе тихо.

Мне требуется секунда, чтобы прийти в себя, понимая, что я больше не лежу на полу у решетки, а на раскладушке. Должно быть, кто-то переместил меня, и от одной мысли о том, что со мной обращались грубо, пока я была в отключке, у меня по коже бегут мурашки. Вздрогнув, я сажусь, опускаю глаза, чтобы убедиться, что моя одежда все еще на мне, и тихо вздыхаю с облегчением, когда обнаруживаю, что это так.

Маленькие чудеса.

На улице уже стемнело, лунный свет из окна едва освещает внутреннюю часть камеры. Когда мои глаза постепенно привыкают, я опускаю взгляд, чтобы оглядеть тесный интерьер, и замечаю на полу рядом с моей кроватью маленький пластиковый поднос, которого определенно раньше там не было. На нем немного еды — только бумажный стаканчик с водой и салфетка с горкой крекеров, — но я умираю с голоду. Если мои расчеты верны, я ничего не ела и не пила больше дня, и при одном виде еды и воды мой желудок протестующе сжимается.

Однако я не идиотка. Прямо сейчас меня буквально держат в плену, поэтому мне нужно остерегаться всего, что мне предлагают. Спустив ноги с края кровати, я наклоняюсь, чтобы поднять чашку с водой, подношу ее к носу и принюхиваюсь. В ней нет неприятного запаха, поэтому я отваживаюсь сделать осторожный глоток, едва облизывая губы, пока пытаюсь решить, странный у воды вкус или нет.

Не могу сказать, так ли это. Однако сейчас я не в лучшей физической форме, так что, возможно, мой разум просто играет со мной злую шутку. Ставя чашку обратно на поднос, я беру крекер и осторожно откусываю от уголка. Потом я жду минуту, уставившись на поднос и играя сама с собой.

Вода и крекер вкусные.

Если у меня будет хоть какая-то надежда сбежать из этой камеры, мне понадобятся мои силы.

К черту это.

Тот, кто похитил меня, не стал бы утруждать себя тем, чтобы просто отравить меня сейчас. С этой мыслью я отбрасываю осторожность на ветер, поглощая крекеры так быстро, как только могу, и делая жадные глотки из стакана с водой. Этого недостаточно, чтобы успокоить мое пересохшее горло, и я продолжаю кашлять, потому что крекеры застревают на пути вниз, но, по крайней мере, это хоть что-то.

Я только что поставила поднос к себе на колени, чтобы поискать оставшиеся крошки, когда вздрагиваю от звука того, что кто-то рядом откашливается, и поворачиваю голову набок, чтобы прищуриться в темноте за решеткой моей камеры.

Я едва могу различить очертания человека, сидящего в кресле с другой стороны, окутанного тенью. Но затем он наклоняется вперед, бледный лунный свет из окна падает на резкие черты лица мужчины, и я громко ахаю, с грохотом роняя поднос на пол.

Каким-то образом он одновременно поразительно привлекателен и выглядит зловеще; ядовитое сочетание для девушки, которая любит играть с огнем. Я обожаю энергию плохого парня, а этот парень сочится ею из каждой поры. Недостаток света только подчеркивает резкие углы его высоких скул, сильный лоб и четко очерченную линию подбородка, обрамленную коротко подстриженной темной бородой. Его иссиня-черные волосы короткие по бокам и длинные на макушке в беспорядочных завитках, восхитительно растрепанные, как будто он безостановочно проводил по ним руками. Решающим фактором, однако, являются его чернила. Однотонные татуировки украшают его темно-бронзовую кожу, образуя замысловатые узоры по всей длине мускулистых предплечий и исчезая под рукавами обтягивающей черной футболки. Парни с татуировками — мой долбаный криптонит.

Когда наши взгляды встречаются, я мгновенно узнаю его, потому что это те же самые глаза, которые смотрели на меня сверху вниз, когда я потеряла сознание ранее. Они бесконечно мрачные, с налетом жестокости, полностью сосредоточенные на моих собственных. Единственное отличие от сегодняшнего утра в том, что теперь они стали более стеклянными, без сомнения, из-за множества пустых пивных бутылок, разбросанных у его ног.

Как долго он там сидит?

Уголки его губ приподнимаются в ухмылке, пока я продолжаю молча смотреть на него, пойманная в ловушку шока и благоговения. Затем я вспоминаю, что я буквально нахожусь в тюремной камере, потому что меня, блядь, похитил сумасшедший по другую сторону решетки, и я быстро возвращаюсь к реальности, мои собственные губы кривятся в хмурой гримасе, когда я, прищурившись, смотрю на своего похитителя.

Его язык высовывается, чтобы облизать губы, и он наклоняется еще дальше, чтобы упереться локтями в колени, склонив голову набок, как будто наблюдает за животным в клетке в зоопарке.

— С возвращением, Луна, — грохочет его глубокий голос. — Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты очень крепко спишь?

Мое сердце колотится в груди, мурашки предупреждения ползут по позвоночнику. Снова увидев эти глаза, я просто вспомнила, что происходило в соседней камере до того, как я потеряла сознание от того, что он мне вколол, и я бросаю взгляд в том направлении, холодный ужас наполняет мои вены.

— Томми? — зову я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, хотя я внутренне паникую.

Ответа нет. Меня встречает только жуткая тишина, когда я медленно перевожу взгляд обратно на парня, сидящего за пределами моей камеры, его самодовольная ухмылка все еще на месте.

— Что ты с ним сделал? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы, вскакивая с шаткой койки на ноги. Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, и я несусь через камеру в его сторону, излучая ярость. — Клянусь, если ты не отпустишь нас обоих, ты гребаный покойник. Я уничтожу тебя.

Он хихикает в ответ на мою угрозу, темные глаза мерцают нездоровым весельем.

— Ты порочное маленькое создание, не так ли?

Я усмехаюсь, скрещивая руки на груди. Во мне пять футов девять дюймов, меня никогда не называли маленькой. Я высокая для девочки. Но затем он встает напротив меня, подходя ближе к решетке и возвышаясь надо мной своим внушительным ростом, и я внезапно чувствую себя меньше, чем когда-либо.

Мой желудок сводит, и я с трудом сглатываю.

Черт, в этом парне должно быть не меньше шести футов шести дюймов роста. Он даже выше моего брата, и хотя он менее громоздкий, чем Мэдд, то, как ткань его футболки натягивается на его могучих плечах и широкой груди, доказывает, что он не новичок в спортзале. У него разорванные бицепсы, и я готова поспорить, что под этой рубашкой он прячет гораздо больше с трудом заработанных мышц.

Я осторожно принюхиваюсь в его сторону, подтверждая, что он действительно человек, но затем меня тут же сбивает с толку то, как поразительно хорошо от него пахнет. Как цитрус и гвоздика, острый и отчетливо мужской. У меня текут слюнки в ответ, но я быстро отбрасываю эту мысль в сторону и мысленно проклинаю себя за то, что позволила этому уколу проникнуть мне под кожу даже на секунду. Мне все равно, насколько божественно от него пахнет, он здесь гребаный враг.

— Ты понятия не имеешь, на что я способна, — киплю я, в моем тоне слышится резкая нотка насилия.

— Видишь, вот тут ты ошибаешься, — отстреливается он, подходя ближе к решетке и смеряя меня ледяным взглядом. — Я точно знаю, кто ты, и, что более важно, что ты собой представляешь, Луна.

Я так сильно закатываю глаза, что практически вижу свой затылок.

— Тот факт, что ты продолжаешь называть меня так, только доказывает, что это не так.

Он выгибает бровь, выглядя чертовски самодовольным.

— Правда? Значит, на прошлой неделе ты не устанавливала новые камеры со своим Альфой?

У меня отвисает челюсть, и хотя я быстро прихожу в себя и захлопываю рот долей секунды позже, этого недостаточно, чтобы он успел промахнуться.

Его губы растянулись в улыбке, обнажив два ряда ровных белых зубов, обрамленных ямочками на обеих щеках.

— Теперь все осмысливается, не так ли? — издевается он, пока я стою, застыв, с лихорадочно работающими мыслями.

Черт, эти больные ублюдки наблюдали за нами. Они планировали это. Я знала, что каким-то образом попал в ловушку, но не понимала, что она была создана специально для меня.

— Мы надеялись заполучить вас обоих, но что-то подсказывает мне, что твой альфа-партнер сделает практически все, чтобы спасти свою Луну, — продолжает мой похититель, закусывая нижнюю губу и медленно оглядывая меня. — Разве не так работают ваши партнерские узы? Вы не можете жить друг без друга или что-то в этом роде?

Из моего горла вырывается безумный смех. Я имею в виду, нет ничего смешного в ситуации, в которой я оказалась, но забавно, что этот идиот действительно думает, что я замужем за своим братом-близнецом. На каких бы разведданных он ни полагался, им катастрофически их не хватает.

Его тщательно натянутая маска трескается в ответ на мой смех, выражение его лица почти становится хмурым.

— Ты, блядь, заблуждаешься! — я хихикаю, давясь смехом. — Ты хоть понимаешь, насколько глупо сейчас звучишь? Ты понятия не имеешь, о чем говоришь!

Ярость вспыхивает в его взгляде, но он быстро берет себя в руки, поддерживая самообладание высокомерным вздернутым подбородком.

— Нет? Давай, скажи мне, что я ошибаюсь. Скажи мне, что ты не оборотень, что ты не Луна.

Я качаю головой, все еще посмеиваясь про себя.

— На самом деле, это было бы намного веселее, — бормочет он, проводя рукой по подбородку. — Тогда я мог бы просто надавить на тебя, чтобы ты привела лучшего заложника.

Жестокая улыбка искривляет его губы.

— Ты искушаешь меня хорошо провести время, зверушка.

Я определенно больше не смеюсь. Холодный ужас проникает в мои вены при мысли о том, что меня используют против того, кого я люблю. Нет ничего такого, чего бы я не сделала, чтобы обезопасить Мэдда и его настоящую Луну, так что у меня нет выбора, кроме как подыгрывать игре этого сумасшедшего.

Пока.

— Ты болен, — выплевываю я. Буквально.

Я швыряю слюни прямо в него, как гребаная леди, которой я не являюсь. Слюна попадает на носок его большого черного ботинка, а он даже не вздрагивает.

— А ты монстр, — холодно отвечает он.

— Здесь только один монстр, и это не я, — говорю я, расправляя плечи, чтобы казаться выше, хотя мне хочется съежиться.

Что-то в энергии, которую излучает этот парень, заставляет меня чувствовать, что я должна съежиться, а этого, блядь, никогда не произойдет. Я ежедневно окружена альфа-типами и всегда держусь особняком. Однако у этого человека в значительной степени есть альфа-энергия, и это застает меня врасплох, и я снова сосредотачиваюсь на его запахе, чтобы убедиться, что я ничего не упустила.

— Ты уверена в этом? — бормочет он, приподнимая бровь. — Я не урод природы, который может превратиться в бешеное животное.

Да, определенно человек. К тому же определенно придурок, и один из охотников на оборотней. Я так и предполагала, но хорошо иметь подтверждение. По крайней мере, это не какой-то новый, неизвестный враг, с которым нужно бороться. С другой стороны, тот факт, что эти ребята десять лет практиковались в убийстве оборотней, не сулит мне ничего хорошего.

Я бросаю на него свирепый взгляд, протягивая руку, чтобы обхватить пальцами холодную стальную решетку между нами.

— Тебе лучше отпустить меня, или еще больше этих бешеных животных будут искать меня у твоего порога, — рычу я.

Уголок его рта приподнимается.

— О, мы на это рассчитываем.

Желчь подступает к моему горлу.

Парень снова подмигивает мне, отступая на шаг и наклоняясь, чтобы поднять с пола пустые пивные бутылки, при этом пинком отодвигая металлический складной стул подальше от решетки.

— Ну, как бы весело это ни было, мне, наверное, стоит пойти немного поспать, — замечает он, поворачиваясь ко мне спиной и беря бутылки в руки. — Возможно, ты захочешь сделать то же самое, у меня на завтра запланирован важный день.

Дрожь пробегает по мне от его намека, и он оглядывается на меня через плечо со злой ухмылкой.

— Сладких снов, Луна.

На следующее утро я просыпаюсь с тем же неприятным чувством, что и накануне, наряду с дополнительным бонусом в виде отвратительной головной боли, которая ощущается так, словно кто-то колотит кулаками по внутренней части моего черепа, пытаясь расколоть его и выползти наружу. Вот почему десять минут спустя я добавляю в свой кофе здоровую порцию Джемисон, сидя на барном стуле на кухонном островке.

Да, я сказал отцу, что обсохну, но… маленькими шажками. По крайней мере, сегодня я пью кофе со своим утренним виски.

Откупорив бутылку, я отставляю ее в сторону, подношу дымящуюся кружку к губам и снова сосредотачиваюсь на экране своего ноутбука, стоящего передо мной на гранитной стойке. Я включил видеозапись подвала, и Луна проснулась, расхаживая по своей камере, несомненно, в поисках выхода. Она его не найдет, но это бесплатное развлечение — сидеть сложа руки и смотреть, как она пытается.

Интересно, что происходит в ее хорошенькой головке прямо сейчас. Жаль, что я не могу вскрыть ее, чтобы выяснить.

Хотя я полностью осознаю, что мое поведение уже начинает граничить с одержимостью, я ничего не могу с собой поделать. Я склонен браться за новые проекты обеими ногами, когда пытаюсь отвлечь свои мысли от чего-то другого. Возможно, это не самый здоровый механизм совладания, но так оно и есть. Весь гнев и горе, которые я носил в себе последние две недели после потери Бена, теперь были направлены на выполнение моей новой задачи в качестве куратора Луны.

Я медленно потягиваю свой кофе с добавлением специй, наблюдая за ней по видеозаписи. Она подходит к окну, затем снова поворачивается лицом к камере, ее плечи опускаются, она вздыхает и прислоняется спиной к стене. Она обхватывает себя руками, потирая бицепсы.

Ей холодно?

Я поднимаю руку, чтобы сдвинуть шляпу на затылок, чтобы наклониться еще ближе к экрану, и мои глаза устремляются в правый верхний угол. Согласно показаниям температуры, в ее камере комфортные семьдесят градусов. Исследования Гильдии показали, что оборотни могут переносить гораздо более низкие температуры, чем люди, но вот я снова здесь, забывая, кто эта девушка.

Проблема в том, что она просто выглядит такой чертовски непритязательной. Если бы наши пути пересеклись в каком-нибудь другом месте, я был бы поражен ее красотой, но я бы никогда не догадался, что за этим потрясающим фасадом скрывается бездушный убийца.

Она не похожа на монстра.

Хотя, полагаю, по большому счету, это не имеет большого значения. Как красивых птичек, так и диких зверей нужно держать в клетке — либо для того, чтобы защитить их от мира, либо для того, чтобы защитить мир от них. Она именно там, где ей и место, и, как бы она ни старалась, у нее нет шансов сбежать. Не в мое дежурство.

Позади меня раздаются шаги, но я не отрываю взгляда от видеозаписи, продолжая потягивать кофе. Пара пехотинцев Гильдии проходят мимо меня, входя на кухню, — сначала Коди Адамс, затем Кайл Гриффин, — но последний отступает на шаг, делая двойной дубль.

— Срань господня, это она? — задыхается он, уставившись широко раскрытыми глазами на экран моего ноутбука.

Я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как Адамс останавливается как вкопанный, оборачивается и с любопытством смотрит в мою сторону.

— Кто?

— Луна, — отвечает Грифф, подходя ближе, чтобы лучше рассмотреть видео из-за моего плеча. — Иди сюда, братан, ты должен это увидеть…

Я раздраженно скрежещу коренными зубами, когда Адамс бросается на разведку, заглядывая через мое противоположное плечо, чтобы заглянуть в экран моего компьютера. На нем моя пленница теперь отталкивается от стены, подол ее рубашки приподнимается, еще больше обнажая ее стройный, загорелый живот, когда она вытягивает руки над головой.

— Черт возьми, она чертовски сексуальна, — комментирует Адамс, хихикая и хлопая меня рукой по плечу. — Я понимаю, почему ты хотел подчеркнуть это, чувак.

— Ты собираешься вытрясти из нее информацию, Нокс? — Грифф хохочет, дразняще теребя поля моей бейсболки задом наперед, как будто мы приятели или что-то в этом роде.

Я раздраженно шлепаю его по руке и захлопываю свой ноутбук.

— Жаль разочаровывать, но я не увлекаюсь зоофилией, — бормочу я, отодвигая табурет от стойки.

— Ну, эй, если тебе нужна помощь с допросом этого варианта, у меня есть несколько идей, — размышляет Адамс, с ухмылкой поглаживая свою козлиную бородку.

— Разве вам двоим не нужно куда-нибудь пойти? — ворчу я, поднимаясь на ноги.

Убирая свой ноутбук со стойки, я сую его под мышку и беру свою кофейную чашку, затем поворачиваюсь, чтобы многозначительно взглянуть на них двоих.

— Насколько я знаю, команда Дельта этим утром выполняла строевые упражнения.

Они пялятся на меня, как пара оленей, попавших в свет фар, что является долгожданным изменением по сравнению с тем подобострастным воплощением мальчишек из братства, свидетелем которого я только что был. Протиснувшись мимо них, я направляюсь в свою комнату, оставляя их попотеть над тем, будут ли у них позже неприятности из-за того, что они валяют дурака вместо того, чтобы вовремя явиться на дежурство. Они оба чертовски бесполезны.

Как только мы завершим эту текущую миссию, нам с отцом серьезно нужно пересмотреть наши планы относительно будущего Гильдии. Я не могу долго иметь дело с такими парнями, как Адамс и Гриффин; не без Бена в качестве буфера. У него был талант назначать случайные задания в качестве напряженной работы, чтобы такие идиоты, как они, не попадались мне на пути.

Может быть, Мэтти согласится на эту работу. Мы до сих пор не заполнили вакансию Бена ни на одном официальном посту, и что может быть лучше для парня доказать, что он заслуживает повышения, чем взять на себя ответственность, связанную с предполагаемой должностью? Я делаю мысленную пометку предложить это отцу, когда вхожу в похожую на пещеру темноту своей комнаты, направляясь прямо к письменному столу, чтобы оставить свой ноутбук и допить остаток кофе. Виски становится особенно крепким после последних двух глотков, обжигая мне горло и теплом оседая в животе.

Когда я поворачиваюсь обратно, мой взгляд останавливается на той стороне комнаты, где жил Бен, и знакомое напряжение сжимает мою грудь, когда я тупо смотрю на кровать, в которой он больше никогда не будет спать. Эта пустая кровать подтверждает, почему я это делаю; почему я должен не терять голову в игре.

Ради Бена.

Это больше не просто оборотни, это моя личная миссия — отомстить за убийство моего лучшего друга. Здесь нет места неудачам.

К тому времени, как я возвращаюсь на кухню, Грифф и Адамс уже убрались — надеюсь, присоединятся к своей команде на тренировках, — и вместо них я нахожу там Мэтти, который стоит у кухонного островка и раскладывает стопку крекеров на пластиковом подносе.

— Привет, — приветствует он меня, когда я вхожу, его нетерпеливые голубые глаза встречаются с моими, когда он протягивает руку, чтобы взъерошить каштановые пряди своих волос. — Я слышал, что ты разбираешься с нашей заложницей, но я подумал, что мог бы помочь, приготовив ей еду, если хочешь?

Еще раз, я впечатлен инициативой этого парня. Сохраняя нейтральное выражение лица, я слегка киваю ему.

— Я был бы признателен, спасибо, — отвечаю я.

Я имею в виду, очевидно, что в данный момент он просто пытается поцеловать меня в задницу, но это также работает. Я опускаю взгляд на скудные порции на подносе, и у меня сводит челюсть.

— Поскольку она останется у нас надолго, мы могли бы подумать о том, чтобы дать ей еще немного поесть, — бормочу я. — И еще лучше поддерживай ее в хорошем состоянии.

— Да, конечно, — соглашается Мэтти, показывая большим пальцем через плечо и пятясь к холодильнику. — Я могу приготовить сэндвич или что-нибудь еще очень быстро, если ты дашь мне несколько минут?

Я качаю головой и беру поднос со стойки.

— Нет, пока все в порядке. Мы можем угостить ее чем-нибудь более основательным на ужин.

Мэтти понимающе кивает, когда я отворачиваюсь и направляюсь в подвал, надевая свою холодную, отстраненную маску охотника, прежде чем ввести код от двери и спуститься вниз. Мне нужно остаться здесь на миссии; помнить, какова моя цель. Все это всего лишь средство для достижения цели.

Снимаю ключи от камер предварительного заключения с крючка внутри двери в подвал — потому что я сопротивлялся желанию положить их в карман, когда уходил в прошлый раз, — я щелкаю выключателем наверху тускло освещенной лестницы, освещая свой путь вниз. Камера Луны появляется в поле зрения, когда я спускаюсь на нижнюю ступеньку, и я нахожу ее стоящей в центре и ожидающей меня — руки скрещены на груди, а сердитый взгляд застыл на месте.

— Как поживает мой маленький зверек сегодня утром? — спрашиваю я с притворным энтузиазмом, подходя к решетке ее камеры с подносом и ключами в руке.

Она хмурится еще сильнее, и из ее горла вырывается рычащий звук.

Мои губы кривятся в улыбке. Очевидно, что это прозвище действует на нервы, поэтому с этого момента я обязательно буду использовать его гораздо чаще..

— Иди, прижмись носом к стене, — монотонно приказываю я, мотнув головой в сторону задней стены ее камеры.

— Пошел ты, — рычит она.

— Дерзкая сегодня утром, да? — размышляю я, смерив ее суровым взглядом. Я ненавижу повторяться, но эта девушка, кажется, полна решимости дать отпор при любой возможности. — Прижмись носом к стене, или я не открою дверь, чтобы отдать тебе это, — говорю я, удерживая зрительный контакт и насмешливо покачивая поднос взад-вперед. — Тебе решать.

Она целую минуту смотрит на меня в ответ, ее большие карие глаза горят вызовом. Даже когда она наконец сдается, испуская яростный вздох и разворачиваясь, чтобы потопать в дальний конец камеры, она все еще излучает свирепость. У большинства заключенных проявляются признаки истощения после первых 24 часов, но не у неё. Сломить ее будет непросто.

Волна возбуждения пробегает по мне при мысли об этом.

Луна сердито топает в дальний конец камеры, резко останавливаясь перед стеной.

— Доволен? — она фыркает.

— Нет, — категорично отвечаю я. — Прижми нос к стене, звереныш.

Ее кулаки сжимаются по бокам, мышцы напрягаются, когда она, по-видимому, раздумывает, подчиниться или нет. Она явно чертовски упряма, но было бы глупо позволить этому взять над ней верх, когда на кону еда и вода. Она, должно быть, осознает это и решает выбрать свою битву, потому что она медленно наклоняется ближе к стене, пока кончик ее носа почти не касается бетона, ее поза полна вызова.

Достаточно хорошо.

Я мог бы быть придурком и заставить ее сократить дистанцию, но здесь я тоже выбираю сражения. Мне также нужно поторопиться с этим, потому что теперь, когда она стоит ко мне спиной, я не могу перестать пялиться на ее идеально круглую задницу. Вставляя ключ в замок, я поворачиваю его со слышимым щелчком, наполовину открываю дверь и наклоняюсь, чтобы поставить поднос на пол. Я немного жду, прежде чем снова закрыть и запереть дверь, соблазняя ее ложной возможностью сбежать. Проверяю ее контроль над импульсами.

Она поворачивается ко мне лицом, выражение ее лица убийственное, но она не заглатывает наживку. Она остается прикованной к месту, на котором стоит, в задней части своей камеры, бросая на меня кинжальные взгляды, как будто взглядом действительно можно убить.

Хорошо, что они не могут, иначе я присоединился бы к Бену в аду раньше, чем надеялся.

Я насмешливо улыбаюсь ей в ответ, захлопываю перед собой дверь и поворачиваю ключ в замке, убирая его в карман.

— Бетонные стены толщиной восемь дюймов, — сообщаю я, оглядывая внутреннюю часть камеры. — А эти прутья?

Я хватаюсь за одну из них и сильно дергаю для демонстрации.

— Усиленная сталь.

Снова встречаясь с ней взглядом, я указываю большим пальцем другой руки через плечо в сторону лестницы.

— Вход и выход один, и он закодирован, так что перестань искать способ сбежать. Ты его не найдешь. Вместо этого, может быть, тебе стоит сосредоточиться на том, какую информацию ты собираешься мне предоставить в обмен на то, что я позволю тебе прожить еще один день.

Я делаю шаг назад, скрещивая руки на груди.

— Но сначала ты должна поесть.

Взгляд Луны опускается на поднос на полу, выражение ее лица искажается от отвращения. Судя по тому, как она проглотила крекеры вчера вечером, я предполагаю, что ее отвращение связано не столько с самой едой, сколько с тем, что она принимает все, что я ей предлагаю.

— Или не делай этого, — добавляю я, пожимая плечами. — Можешь просто зачахнуть здесь, мне все равно. Не самая быстрая смерть, но все равно эффективная.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, намереваясь позволить ей обдумать эту угрозу, пока я наблюдаю за ней по видеозаписи, но звук ее босых ног по бетону заставляет меня остановиться и оглянуться.

Наши взгляды встречаются, когда она подходит к прутьям своей клетки, обхватывает их тонкими пальцами и смотрит на меня.

— Зачем ты это делаешь? — требует она с неровной ноткой отчаяния в голосе.

Ее глаза цвета виски широко раскрыты и умоляют, но если она думает, что может воззвать к моему чувству морали, то ее усилия совершенно неуместны.

Мое горло неприятно сжимается, головная боль усиливается.

— Потому что ты монстр, — прохрипел я с непреклонным жестким выражением лица.

Она хмуро прищуривается, глядя на меня, отбрасывая всякое притворство невинности с широко раскрытыми глазами.

Вот и мой зверек.

— Где Томми? — она выплевывает, кожа на костяшках пальцев белеет, когда она сильнее сжимает прутья.

— Меньше беспокойся о нем и больше о себе, — бормочу я скучающим тоном. — Если у тебя нет какой-то информации, от которой ты можешь отказаться, твои дни сочтены, Луна.

Мы вдвоем стоим там долгое время, сцепившись в гляделках, от которых ни один не хочет отступать. Даже когда дверь наверху лестницы издает звуковой сигнал об отсоединении замка, открываясь с отчетливым скрипом.

— Кэм, ты там, внизу? — раздается голос моего отца.

— Иду! — кричу я в ответ, мои глаза все еще прикованы к моей пленнице.

Я даже не моргаю, когда понижаю голос, нанося последний прощальный удар.

— Я вернусь позже, будь хорошим маленьким зверьком, пока меня не будет.

В ответ она щелкает на меня зубами, победоносная ухмылка кривит мои губы, когда я поворачиваюсь, чтобы подняться наверх.

Да, с этим будет трудно справиться. Но будь я проклят, если не получу удовольствия, заставив эту сучку подчиниться.

Мило, что мой похититель решил отговорить меня от попыток побега, указав, насколько безопасна эта камера. На самом деле, все, что он сделал, это сузил список моих идей, потому что я не собираюсь сидеть здесь весь день без дела. Умереть от скуки было бы ужасно неприятно.

Стальные прутья не являются стартером, как и бетонные стены. Даже если бы я была в полной силе со своим волком, я не невероятный Халк; я не могу просто сбить это дерьмо с ног одной лишь силой. Тем не менее, я трачу время на то, чтобы протестировать каждую перекладину, сжимая, подтягивая и осматривая их на предмет признаков слабости. Когда я ничего не нахожу, я перехожу к стенам, проводя руками по гладкому бетону и нащупывая любые трещины.

Я изо всех сил стараюсь не ослабевать в своей решимости, даже несмотря на то, что мне не удается определить какие-либо потенциальные способы побега из камеры. Вероятно, это именно то, чего он хочет: сломить мой дух, чтобы я перестала пытаться. Было бы намного проще просто сдаться и покориться своей судьбе, но я никогда в жизни не отступала перед вызовом. Именно так я и должна рассматривать это: как вызов, который необходимо преодолеть. Мне нужно оставаться сосредоточенной, потому что каждый раз, когда я позволяю своему разуму блуждать, кажется, что стены надвигаются, и становится трудно дышать.

Сколько себя помню, я ненавидела замкнутые пространства. Я до сих пор живо помню, как впервые почувствовала себя по-настоящему пойманной в ловушку, когда ребенком играла в лесу со своим братом. Мы с Мэддом нашли пещеру для исследования, и во время нашей экспедиции крыша между нами частично обрушилась, закрыв меня стеной из обломков. Он вытащил меня относительно быстро, но то ужасающее чувство беспомощности, которое я испытывала, находясь в ловушке, не покидает меня. Это мой самый большой страх.

И теперь я живу этим.

Я пытаюсь избавиться от надвигающегося чувства обреченности, переориентируясь на свою цель. Оставаться чем-то занятым и переключать свою концентрацию — это единственный способ не дать страху вцепиться мне в горло, угрожая утянуть меня на дно. Разум важнее материи, верно?

Я подхожу к окну в задней части моей камеры, приподнимаюсь на цыпочки и внимательно осматриваю его. Это окно — единственное, что сейчас сохраняет мне рассудок, так как из него открывается вид на улицу. Если я сосредоточиваюсь на этом окне — на том, как выглядит свобода за грязным стеклом, — тогда я чувствую себя менее загнанной в ловушку.

Окно действительно может быть жизнеспособным вариантом побега. Стекло толстое, как и крепящая его тяжелая металлическая рама, но держу пари, я смогла бы протиснуться в щель, если бы придумала, как его открыть. Или как-нибудь разбить стекло.

Тяжело вздохнув, я оборачиваюсь, чтобы еще раз осмотреть внутреннюю часть камеры. И унитаз, и койка привинчены к полу. Тонкий матрас не прикреплен к кроватке, но металлическая пластина под ним приварена к раме. Нет ничего незакрепленного, что я могла бы оторвать, чтобы использовать в качестве оружия для разбивания окна.

Черт.

Думай, Эйвери, думай!

Мой желудок скручивается сам по себе, урча от голодных болей. Я поглотила крекеры и воду, как только осталась одна, но их едва ли достаточно, чтобы прокормить меня. Подсознательно потирая живот, я поднимаю взгляд, чтобы снова осмотреть камеру в поисках чего-нибудь полезного, что помогло бы мне сбежать. Все, что я могла пропустить.

Именно тогда я, наконец, замечаю маленькую камеру, установленную в верхнем левом углу камеры, и меня пробирает озноб по всему телу от осознания того, что эти больные ублюдки наблюдали за мной. Я действительно должна была заметить ее раньше, но из-за своего положения она сливается с тенями. Глядя прямо в объектив, я поднимаю кулак и вытягиваю средний палец, хмурясь, одними губами произношу: «Пошел ты».

В качестве подтверждения того, что за мной наблюдают, я слышу, как несколько минут спустя открывается дверь наверху лестницы, и резкий верхний свет бьет по моим сетчаткам. Раздаются тяжелые шаги, и я осторожно смотрю в том направлении, мои глаза привыкают как раз вовремя, чтобы увидеть моего похитителя, появившегося у подножия лестницы.

Кэм. Это имя, на которое он откликался раньше, когда кто-то позвал его, и я не могу решить, подходит оно ему или нет. Я ожидала, что у него будет какое-нибудь классическое имя для горячего парня, например, Зейд или Райдер. Кэм кажется слишком ручным — это имя подошло бы прекрасному принцу, а не дьявольскому злодею.

На нем облегающие темные джинсы и выцветшая серая футболка, которая никак не скрывает его телосложения. Его тело абсолютно изуродовано, и в сочетании со всей этой высокой, темноволосой и покрытой татуировками фигней, которая у него есть… Да, я в заднице. Должно быть, в детстве я слишком много раз смотрела «Красавицу и чудовище», потому что, несмотря на то, что меня буквально держат в плену, вся его атмосфера полностью работает на меня.

Вероятно, мне следует обратиться к психотерапевту в будущем, чтобы разобраться с этим.

Кэм подходит к моей камере уверенной походкой, неся в руках стопку, которая, похоже, представляет собой полотенце и какую-то свежую одежду. Он бросает их на металлический складной стул, на котором сидел прошлой ночью, затем подходит к двери камеры, смотрит на мой пустой поднос на полу, прежде чем вставить ключ в замок.

— Готова к своему первому допросу? — спрашивает он, когда замок поворачивается с металлическим щелчком.

Я ощетиниваюсь, готовясь к драке. Если он планирует применить ко мне те же методы ‘допроса’, что были применены к Томми, я не собираюсь сдаваться. Сосредоточившись, я пытаюсь призвать силу к своей внутренней волчице, но она все еще дремлет. Черт. Действие аконита уже должно было начать ослабевать.

Кэм делает паузу, прежде чем открыть дверь камеры, и морщит нос в гримасе.

— Но сначала я отведу тебя в душ, — прямо говорит он, когда его взгляд встречается с моим, его глаза такие темные, что кажутся почти черными. — От тебя воняет, как от мокрой собаки.

Негодующий гнев обжигает мои вены. Мои щеки горят, губы кривятся в хмурой гримасе, когда я смотрю на него в ответ.

Он остается невыносимо спокойным.

— Тебе нужно вести себя прилично, хорошо? — бормочет Кэм, толкая дверь камеры. Она открывается между нами со зловещим скрипом. — Если ты попытаешься что-нибудь предпринять, то только усложнишь себе задачу.

Сделав глубокий вдох, я снова пытаюсь призвать свою внутреннюю волчицу, роясь в тайниках своего разума в поисках любого признака ее присутствия. Меня встречает только нервирующее молчание.

Губы Кэма кривятся в ухмылке, когда он поднимает палец, подзывая меня, и даже без моего волка или какого-либо реального плана, я решаю сбежать. Не то чтобы я ожидала, что он действительно позволит мне легко уйти, но это единственный способ по-настоящему оценить, с чем я здесь столкнулась. Не сводя с него глаз, я делаю медленный, размеренный шаг вперед, как будто подчиняюсь. Затем еще один. Как только я переступаю порог камеры, я проскакиваю мимо него, направляясь к лестнице.

Он набрасывается на меня в одно мгновение. Время его реакции на самом деле застает меня врасплох, и я резко втягиваю воздух, когда его вес наваливается мне на спину, отбрасывая меня вперед, к стене напротив моей камеры. Мне едва удается ухватиться за него ладонями, чтобы не разбить свое хорошенькое личико о бетон, и большое тело Кэма тут же наваливается на меня сзади. Он хватает меня за руки, заламывая их мне за спину одним плавным движением.

— Что я только что сказал о хорошем поведении? — он тяжело дышит, его теплое дыхание скользит по моей шее, когда он наклоняет свое лицо рядом с моим.

Его тело прижимается плотнее, прижимая меня между собой и стеной так надежно, что я едва могу даже пошевелиться.

— Трахни меня, — шиплю я сквозь стиснутые зубы, извиваясь рядом с ним.

Он гораздо лучше натренирован, чем я ожидала. Навалившись всем весом на мою спину и удерживая мои запястья, он фактически лишил меня подвижности. Даже его ноги прижаты к моим, чтобы я не пнула его.

— Нет, я не увлекаюсь зоофилией, — усмехается он, беря оба моих запястья в одну руку.

Он крепко обхватывает меня другой рукой за талию, делая шаг назад и дергая меня за собой.

— Отпусти меня! — я кричу, отбиваясь, когда он начинает тащить меня по коридору, казалось бы, не обращая внимания на мою борьбу.

Мой взгляд зацепляется за интерьер соседней камеры, когда он толкает меня мимо нее, и волна тошноты накатывает на меня с такой силой, что это чудо, что я могу проглотить то драгоценное количество еды, которое мне дали.

Здесь так много крови.

Томми нигде не видно, но по количеству засохшей крови, покрывающей пол и забрызгивающей стены, я могу только предположить, что смотрю на место убийства. Мой желудок сжимается, дыхание сбивается, а сердце учащенно бьется, когда я делаю вдох. Я начинаю сопротивляться всерьез, когда меня толкают мимо второй камеры и через дверной проем в конце коридора, спотыкаясь, я иду вперед, когда Кэм наконец отпускает меня.

Мне удается взять себя в руки, прежде чем я падаю лицом на кафельный пол, выпрямляюсь и разворачиваюсь лицом к моему похитителю. Мое горло сжимается, когда я понимаю, что теперь мы стоим в маленькой ванной, и он закрыл за собой дверь, запирая нас внутри.

Не паникуй.

Однако эта комната маленькая. Действительно маленькая. И в ней нет окон. Тут есть только туалет, раковина и душевая кабина.

Кэм становится прямо перед дверью, скрещивает руки на груди и кивает в сторону душа.

— Умойся, — приказывает он отрывистым тоном.

— Ты что, собираешься просто стоять и смотреть? — я сжимаю зубы, прижимая руки к бокам.

Как бы сильно я не хотела устраивать этому мудаку пип-шоу прямо сейчас, но если он оставит меня в этой комнате одну, у меня может начаться полномасштабная паническая атака. Не поймите меня неправильно, я не доверяю ему настолько, насколько могу, но при таком напряжении, как у меня сейчас, я не могу быть заперта в этой крошечной комнате одна. Я не могу. От одной мысли об этом мои дыхательные пути сжимаются, дрожь пробегает по мне, когда я прикусываю внутреннюю сторону щеки с такой силой, что ощущаю вкус крови.

— Да, — прямо отвечает Кэм. — Я должен следить за тобой, убедиться, что ты не попытаешься выкинуть какую-нибудь глупость.

Он пожимает плечами и поднимает ногу, чтобы опереться о дверь позади себя, являя собой образец беззаботности.

Я издаю саркастический смешок.

— Да, и я уверена, что это не имеет никакого отношения к тому, что ты увидишь меня обнаженной.

— Не льсти себе, — скучающе бормочет он. — Если бы я хотел стриптиз-шоу, я бы получил его от настоящей женщины, а не от гребаного мутанта.

Если он пытается сломить меня унижением, он перегибает палку. Во-первых, я знаю, что я настоящая красотка. Я не дерзкая, просто осознающая себя. И, во-вторых, я оборотень. Я никогда не стыдилась наготы. Я раздеваюсь перед другими людьми каждый раз, когда переодеваюсь, не моргнув и глазом.

Итак, я просто раздраженно фыркаю, поворачиваюсь на пятках, направляюсь к душевой кабинке и включаю воду. Холодные брызги пропитывают мою руку прежде, чем я успеваю отпрыгнуть назад, и я немедленно начинаю снимать с себя грязную одежду, даже не потрудившись дождаться, пока нагреется душ. Чем скорее я приведу себя в порядок, тем скорее смогу покинуть эту гнетуще маленькую комнату.

Отбрасывая свою испачканную одежду в сторону, я встаю под струю, втягивая воздух, когда холодная вода сотрясает мой организм. Затем я зажмуриваю глаза, давая своему телу несколько секунд привыкнуть к температуре. Как только мои мышцы расслабляются и дыхание приходит в норму, я снова открываю их и осматриваюсь.

Единственная вещь на маленькой полочке, встроенной в стену душевой кабины, — это флакон одного из тех странных комбинированных средств для мытья тела «три в одном» для мужчин, которые предположительно действуют как средство для мытья тела, шампунь и кондиционер. Я называю эти заявления чушью собачьей, но поскольку я не мылась несколько дней, а нищим выбирать не приходится, я тянусь за бутылкой и откручиваю крышку.

Голубоватый гель пахнет дешевым одеколоном, но я все равно выдавливаю немного на руки и взбиваю в пену, втирая по всему телу и волосам. Его цвет напоминает мне о шутке, которую я разыграла с Мэддом. Сейчас это воспоминание кажется таким далеким, как будто это было годы назад, а не недели.

Увижу ли я когда-нибудь снова своего близнеца?

Подавляя свои эмоции, я поворачиваюсь под струей душа, чтобы ополоснуться, и мой взгляд натыкается на Кэма, все еще стоящего на страже у двери.

Он пожирает меня взглядом, эти темные глаза, затуманенные безошибочным вожделением, осматривают мое тело. Затем они поднимаются, чтобы встретиться с моими, и он быстро меняет выражение лица, пытаясь казаться скучающим, но то, как он незаметно наклоняется, чтобы поправить выпуклость спереди на своих обтягивающих джинсах, говорит совсем о другом.

Срань господня.

Я шла ко всему этому неправильно, полностью упуская из виду то, что было прямо у меня перед носом. Кэм может ненавидеть меня, но он также хочет меня, и с этим я могу работать.

Я сексуально заряженная девушка. Флирт дается мне так легко, что я даже не осознаю, что делаю это половину времени. Я не прочь использовать свою сексуальность в своих интересах, если это может помочь мне сбежать — и, если честно, трахаться с Кэмом было бы не совсем пыткой. Он настолько чертовски великолепен, что это преступно, даже если он враг.

Мне не нужно разрушать стены, чтобы выбраться отсюда. Мне просто нужно расставить маленькую ловушку для меда.

— Нравится то, что ты видишь? — мурлыкаю я, проводя руками по передней части тела и обхватывая полные груди.

Глаза Кэма возвращаются к моим, они буквально тлеют.

Поймала его.

Мои губы кривятся в ухмылке, когда я выгибаю спину, ерзая под струями душа. Я закрываю глаза, когда вода стекает по моему телу, поглаживая руками волосы, затем снова делаю шаг вперед, смаргивая воду с ресниц, когда открываю их.

Кэм все еще напряженно стоит перед дверью, глядя на меня с пьянящей смесью ярости и желания.

— Что, черт возьми, ты делаешь? — он угрожающе рычит, хриплый звук его голоса вызывает во мне волнение.

Я сдерживаю усмешку, скользя рукой вниз по животу.

— Разве это не очевидно? — я дразню, перемещая руку ниже, толкаясь между ног…

Мое маленькое шоу прерывается, когда Кэм бросается ко мне, но вместо того, чтобы прыгнуть на меня, он поднимает меня и перекидывает через плечо, как действуют пожарные. Мой мир переворачивается с ног на голову, когда он разворачивается и выходит из ванной, его одежда наполовину промокла, а подошвы ботинок скрипят по кафелю.

Он несет меня прямиком обратно в мою камеру, врывается внутрь и швыряет на койку. Как только моя спина касается дрянного подобия матраса, он опускается на меня сверху, обхватывает руками по обе стороны от моей головы и опускает свое лицо так низко, что оно оказывается в нескольких дюймах от моего.

— Никогда больше не пробуй это дерьмо, слышишь меня? — он рычит, сверля меня темными глазами.

О черт, вот и он. Настоящий Кэм, а не скучающая, отчужденная маска, которую он надевает, чтобы разобраться со своей пленницей. И каким бы злым и угрожающим он ни пытался казаться прямо сейчас, жесткое прижатие его эрекции к моему бедру говорит об обратном. Ему нравится это, и будь я проклята, если душ — не единственное, от чего я становлюсь мокрой.

У меня перехватывает дыхание, когда я смотрю на него снизу вверх, одновременно напуганная и возбужденная. Его татуированные предплечья обхватывают мою голову, его медово-коричневая кожа блестит от влаги после душа, отчего его чернила выделяются еще больше. Тяжесть его тела, прижатого к моим бедрам, посылает поток тепла, устремляющийся к моей сердцевине, мое сердце бьется быстрее.

— Или что? — спрашиваю я с придыханием, с вызовом выгибая бровь. — Ты уже держишь меня в клетке.

Я двигаю бедрами, целенаправленно потираясь о его промежность, и он отшатывается, как от пощечины, спрыгивает с койки и, спотыкаясь, поднимается на ноги.

Он смеривает меня холодным взглядом, огонь, который раньше горел в его глазах, теперь полностью погас. Облизывая губы, он понижает голос до опасно низкого децибела.

— Или пол в этой камере будет испачкан таким же красным, как и в другой, и мальчикам придется хоронить еще одно тело.

Моя кровь превращается в лед в моих венах, мое собственное пламя гаснет в одно мгновение.

Томми мертв. Я уже знала, что это так, но подтверждение, услышанное вслух, ужасает.

Прежде чем я успеваю отреагировать, Кэм разворачивается и уходит из камеры, хватая одежду и полотенце со стула и отступая в дверной проем, чтобы швырнуть их в меня. Я отбиваю их в воздухе, прежде чем они успевают ударить меня по лицу, и вскакиваю, когда он захлопывает дверь камеры и поворачивает ключ в замке.

— Ты гребаный убийца! — кричу я, бросаясь к нему.

Несмотря на то, что я все еще голая, он больше не удостаивает меня взглядом. Он просто разворачивается и уходит, направляясь к лестнице и начиная свой подъем.

Я хватаюсь за прутья, трясу их так сильно, как только могу, борясь со слезами, наворачивающимися на глаза.

— Выпусти меня! — я пронзительно кричу, случайная слеза вырывается и скатывается по моей щеке.

Свет над головой гаснет, и дверь наверху лестницы захлопывается.

— Похоже, внизу все идет хорошо, — комментирует папа, когда я выхожу из подвала и закрываю за собой дверь, чтобы заглушить сердитые крики Луны.

Я бросаю на него уничтожающий взгляд, и он кивком головы подзывает меня, побуждая следовать за ним через кухню открытой планировки и гостиную в задней части дома и через стеклянные французские двери во внутренний дворик.

До того, как это место превратили в конспиративную квартиру Гильдии, оно, очевидно, использовалось как загородный дом какого-нибудь богатого ублюдка. Задний дворик предназначен для развлечений и располагает открытой кухней, просторными креслами и местом для камина, окруженным декоративной каменной брусчаткой. Мы с папой опускаемся на пару тяжелых деревянных адирондакских стульев, стоящих вокруг камина, и я со вздохом откидываюсь на спинку, запуская пальцы в свои густые вьющиеся волосы.

— Уже выяснил что-нибудь полезное? — спрашивает он, выгибая бровь в мою сторону.

Я быстро качаю головой.

— Все еще работаю над этим, — бормочу я. — Еще даже не приступили к самому допросу.

— Она затеяла драку?

— Как будто ты не знаешь.

Я продолжаю расчесывать пальцами волосы, когда поворачиваюсь, чтобы взглянуть через окна на заднюю часть дома, и это зудящее, тревожное чувство снова охватывает меня. Несколько солдат занимают диваны в гостиной, откинутые назад, как будто им на все наплевать. Должно быть, мило.

— Хм, — задумчиво произносит папа, спокойно размышляя. — Будь начеку с этой. Она не просто так стала важной мишенью, сынок. Тебе не следует недооценивать ее.

Я фыркаю от смеха. Разве я этого не знаю.

Я не уверен, чего я ожидал, когда попросил взять контроль над нашей пленницей, но теперь, когда я провел рядом с ней некоторое время, я переосмысливаю, как мне следует подойти к этому. Изначально я думал, что просто вытрясу из нее какую-нибудь информацию, пустыми угрозами, но насилие не отпугивает маленького зверька. Оно возбуждает ее. Когда она попыталась убежать, а я силой удержал ее, я почувствовал, как участился ее пульс, и услышал, как сбилось ее дыхание. Сознательно или нет, ее тело отреагировало так, словно это привело ее в восторг.

Может быть, у нее приступ страха. Но если это так, то и у меня, должно быть, тоже — потому что от всего этого взаимодействия мой член затвердел еще до того, как она сняла одежду.

Блядь, это тело. Я сказал себе, что не буду смотреть, когда она будет в душе, но ничего не мог с собой поделать, и теперь жалею об этом, потому что образ ее обнаженной и мокрой навсегда запечатлелся в моей памяти. Ее гладкая, загорелая кожа, ее полные, упругие сиськи… Черт возьми, эти сиськи чертовски огромны на ее стройной фигуре, а ее крошечные розовые соски были твердыми, как бриллианты, под холодными струями душа. Я уже видел ее рукав с татуировкой в виде цветка на правой руке, но у нее также есть набедренная татуировка повязки в цветочек на противоположной стороне, которая поднимается вверх и оборачивается вокруг бедра, подчеркивая ее и без того опасные изгибы. Благодаря ее кукольному личику, невероятному телу и крутым чертам лица, она самая горячая штучка, которую я когда-либо видел, черт возьми.

Она тоже это знает. Луна орудует своей сексуальностью, как чертовым оружием, и на секунду она почти достала меня. Почти.

Слава богу, что я пришел в себя и выбрался оттуда, прежде чем совершил то, о чем потом буду сожалеть. Какой бы привлекательной она ни была, я должен помнить, что она не личность. Она чудовище. Точно так же, как сирена, стремящаяся заманить ничего не подозревающих мужчин на верную гибель, она, очевидно, пытается обманом заставить меня ослабить бдительность, чтобы я оступился и оставил ей возможность сбежать.

Хорошо, что я такой же искусный в психологической войне.

— Какие у нас здесь крайние сроки? — спрашиваю я, проводя рукой по подбородку и снова поворачиваясь лицом к отцу. — Как далеко наше подкрепление?

Мы не можем даже думать о том, чтобы что-то предпринять против этой стаи оборотней, пока они не прибудут. Проваленная миссия в ночь полнолуния уничтожила почти половину наших рядов, и мы были бы идиотами, если бы предприняли еще одну попытку, не извлекая уроков из наших предыдущих ошибок.

— По крайней мере, еще неделя, — бормочет папа в ответ, его раздраженный тон говорит мне, насколько он взволнован этим графиком.

Нам всем не терпится отомстить за потери, которые мы понесли во время последней миссии, но мы создавали Гильдию за последнее десятилетие не для того, чтобы уничтожить ее сейчас. Мы не можем позволить эмоциям затуманить наши суждения. Нам нужно действовать с умом и оставаться начеку, потому что новой неудачи быть не может.

— Я уверен, что к тому времени смогу что-нибудь раздобыть, — уверенно заявляю я. — Она ни от чего так просто не откажется, но у меня есть несколько идей, как это разыграть.

Он пожимает плечами, по-видимому, погруженный в свои мысли.

— Не торопись.

Мои брови удивленно приподнимаются. Джонатан Нокс имеет репутацию безжалостного человека, когда дело доходит до извлечения информации из пленников, так что, если он поощряет меня играть в долгую игру, то у него должно быть что-то еще в рукаве. Это напоминает мне, что мне все еще нужно освежить в памяти его первоначальный план. Однако прежде чем я успеваю спросить его об этом, он продолжает, переходя к настоящей причине, по которой пригласил меня сюда поболтать.

— Мы получили еще одну наводку о той стае возле Денвера, которая продолжает ускользать от нас.

Я сажусь прямее, мой интерес пробуждается.

— Подтверждена?

Он слегка качает головой.

— Пока нет, но команда Дельты отправится сегодня вечером для подтверждения. Я не хочу снова отвлекать наше внимание, так что, если информация верна, мы уничтожим стаю на севере, а затем направимся туда. Я хочу быть готовым выступить к тому времени, когда прибудет наше подкрепление.

Я барабаню пальцами по деревянному подлокотнику своего кресла, обдумывая это. Оборотни в Денвере были в поле нашего зрения с самого начала. Первая успешная миссия Гильдии привела к уничтожению горстки из них, но остальные, по-видимому, впоследствии попрятались, так что мы были вынуждены двигаться дальше. Нам повезло, когда мы вернулись в Колорадо в этом году и подобрали еще парочку, прежде чем они снова погрузились во тьму, и мы выжидали с этой стаей на севере, пока не смогли получить более достоверную информацию для выполнения там другой миссии. Стая, которую мы обнаружили по случайной наводке и сильно недооценили.

— Держи меня в курсе, — наконец говорю я, предполагая, что он будет с командой Дельта проверять информацию. Эти миссии всегда казались ему личными, вероятно, потому, что это единственные, которые мы не смогли успешно выполнить.

Ну, то есть до недавнего времени. Теперь у нас также есть вендетта против стаи северного Колорадо, и она личная для всех нас.

— И тебе того же, — вздыхает папа, поднимаясь со стула. — Назначил стратегическое совещание на завтрашний день?

— Да, я попрошу… — я словил себя на том, что хотел произнести имя Бена, и резко захлопываю рот. Я собирался сказать, что попрошу его передать сообщение руководителям групп, как он всегда делал, но мертвецы не могут устраивать встречи. — Черт, — стону я, проводя рукой по лицу.

Папа подходит туда, где я все еще сижу, кладет руку мне на плечо и смотрит на меня сверху вниз с сочувствием.

— Все в порядке, — ворчу я, сбрасывая его руку. — Я все устрою.

Он кивает, понимая намек на то, что я не хочу говорить об этом, и отворачивается, чтобы вернуться в дом. Я слышу, как открывается и закрывается дверь во внутренний дворик, когда наклоняюсь вперед в своем кресле, упираясь локтями в колени и закрывая лицо руками.

Нам не следовало разделяться в полнолуние. У меня было плохое предчувствие, что мы с отцом отправимся на юг, в то время как Бен и Миллер той ночью поведут свои команды на север, но я оставил это при себе. Какое-то время мы не видели никаких реальных действий, поэтому папа решил, что лучшая игра — это разделять и властвовать; попытаться попасть в две стаи сразу и надеяться, наконец, добиться каких-то результатов. Я был настолько уверен, что не стал выдвигать никаких возражений. Я даже не осознавал, насколько ошибочным был план, пока не стало слишком поздно.

Нам следовало провести дополнительную разведку, прежде чем идти внутрь. Не следовало недооценивать их численность. Вместо этого все, что мы могли делать, это слушать по нашей связи, когда все полетело к чертям, зная, что мы были слишком далеко, чтобы что-то с этим сделать. Не было никакого способа спасти их.

Двадцать один человек отправился на это задание, и ни один из них не вернулся живым. За всю историю Гильдии мы никогда не несли таких потерь, и единственное, что меня сейчас поддерживает, — это вера в то, что смерть моего лучшего друга не будет напрасной.

Я сам их всех зарежу, если понадобится. Ради Бена.

Неудивительно, что при мысли о резне в полнолуние я снова закрутился по спирали. Я планировал допросить нашу пленницу сегодня днем, но вместо этого пришлось прятаться в своей комнате до конца дня, заливая свое горе водкой. У Бена был запас русской водки, которую мы обычно распивали, чтобы отпраздновать успешные миссии, так что казалось уместным совершить набег на тайник под его кроватью и выпить это пойло в память о нем. Не похоже, что он вернется за этим.

Мой отец зашел ко мне несколько часов назад, чтобы сказать, что отправляется в путь с командой Дельта, и вскоре после этого глухой гул разговоров тех, кто остался позади, стих. Даже Луна крепко спит, свернувшись калачиком на койке в своей камере и используя полотенце, которое я бросил туда в качестве одеяла. Наблюдение за ней на видеопотоке стало моим новым хобби. Я мог бы в любой момент вытащить свою задницу из своей комнаты и спуститься навестить ее, но гораздо интереснее наблюдать за людьми, когда они одни. Именно тогда они теряют бдительность и показывают себя на самом деле.

Хотя, возможно, я действительно взломал ее броню раньше, судя по резкой перемене в ее поведении. Вместо того чтобы весь день яростно расхаживать по своей камере, продолжая тщетные поиски выхода, она просто лежала там и дулась.

Может быть, я уже сломал ее?

Волна разочарования, которая прокатывается по мне при этой мысли, застает меня врасплох, потому что моей целью должно было быть сломить ее. Я должен быть рад, что добился этого так быстро. Вместо этого я похож на ребенка, сожалеющего о том, что сломал свою новую игрушку до того, как у него действительно появился шанс поиграть с ней, задаваясь вопросом, есть ли способ спасти осколки.

Пульсирующая головная боль, с которой я боролся несколько дней, внезапно усиливается, побуждая меня захлопнуть ноутбук и, наконец, выйти из комнаты в поисках чего-нибудь еще выпить. Я уже должен был вырубиться после того, как выпил целую бутылку водки. Хотя, учитывая, сколько я пью в последнее время, само собой разумеется, что у меня выработалась терпимость.

Мои босые ноги шлепают по твердой древесине, когда я пробираюсь по темному коридору домика на кухню, огибая островок, чтобы добраться до холодильника. Я открываю его и беру пиво из-за дверцы, мой взгляд останавливается на сером пластиковом подносе, стоящем на средней полке внутри холодильника, когда я захлопываю его.

Черт. Я забыл покормить ее.

Сжимая горлышко пивной бутылки в одной руке, я протягиваю руку, чтобы взять поднос другой, рассеянно покусывая губу и проверяя, что Мэтти приготовил для моего зверька. В дополнение к обычной пачке крекеров, здесь есть нарезанный сыр, мясные деликатесы и слегка помятое яблоко. По сути, это обед для взрослых. Ни в коем случае не изысканная кухня, но определенно это шаг вперед по сравнению с тем, что ей давали до сих пор.

Уже почти два часа ночи, так что, наверное, мне стоит просто дать ей поспать. С другой стороны, именно она открыла дверь для использования психологической войны. Кормление в непредсказуемое время повредит ее рассудку. Или, может быть, я просто ищу повод спуститься вниз и увидеть ее во плоти.

Зажав нераспечатанное пиво подмышкой, я добавляю бутылку воды на поднос и локтем закрываю дверцу холодильника, направляясь в подвал. Может быть, я еще не настолько пьян, чтобы упасть в обморок, но все равно это подвиг — держать поднос, набирая код от двери. Каким-то образом мне удается справиться с этим, я открываю дверь, снимаю ключи с крючка внутри и спускаюсь по лестнице в темноте.

Наверное, мне следовало включить свет, но мне удобнее в темноте. Мои демоны предпочитают её. Окна в камерах, должно быть, пропускают приличное количество лунного света, потому что я без проблем спускаюсь по лестнице в камеру Луны. Когда я подхожу к решетке, она все еще лежит на раскладушке, свернувшись калачиком на боку в позе эмбриона и обернув вокруг тела полотенце.

Я просто стою там некоторое время, глядя на нее, раздумывая, стоит ли мне разбудить ее или просто оставить поднос и уйти. Я все еще застываю в нерешительности, когда она слегка перемещает свой вес на койке, и я слышу, как она говорит.

— Если ты здесь, чтобы позлорадствовать, прибереги это, — бормочет она хриплым голосом. — Я собираюсь выбраться отсюда, и когда я это сделаю, вы все будете мертвы.

Мое сердце перестукивает своими клапанами, странное чувство вины закрадывается внутрь, несмотря на то, что она открыто угрожает мне. Потому что, даже зная, кто она такая — прекрасно зная, что она бесчеловечный монстр, — прямо сейчас она просто кажется грустной девушкой.

Я сжимаю челюсть, глядя на нее сквозь толстые стальные прутья, вспоминая свою утреннюю мысль.

— Хочешь знать, что общего у красивых птиц и диких зверей? — риторически спрашиваю я, не сводя глаз с ее неподвижной фигуры. — Им обоим лучше в клетках.

Луна принимает сидячее положение, поворачиваясь лицом ко мне. Несмотря на темноту, ее глаза горят вызовом, эта искра все еще очень живая, когда они встречаются с моими.

— Тогда где же твоя клетка? — усмехается она.

— Мысленная, — невозмутимо отвечаю я.

Она долго смотрит на меня, прищурившись, словно пытается заглянуть мне под кожу. Затем она, наконец, прерывает зрительный контакт, со вздохом качая головой.

— Просто уходи, — шепчет она.

— Думаю, ты забываешь, у кого здесь власть, — бормочу я, вставляя ключ в замок двери камеры и открывая ее ровно настолько, чтобы поставить ее поднос на пол внутри.

— Пребывание по ту сторону решетки не делает тебя сильнее, — бормочет она, настороженно наблюдая за мной.

— Может, и нет, — я пожимаю плечами, выпрямляюсь и снова закрываю дверь. — Но то, что ты заперта там, делает тебя слабее.

Ее губы кривятся в хмурой гримасе, руки сжимают полотенце так, словно она хочет разорвать его в клочья.

— Если твоя конечная цель — убить меня, тогда просто покончи с этим, — огрызается она, бросая на меня кинжальные взгляды, пока я снова запираю камеру и кладу ключ в карман.

— Так быстро сдаешься? — замечаю я, выгибая бровь, и начинаю пятиться от решетки. — А я-то думал, что в тебе больше огня.

— Ты ни черта обо мне не знаешь, — рычит она.

— Я знаю, ты, наверное, думала, что твой драгоценный Альфа уже придет за тобой.

Я опускаюсь на складной стул, как только чувствую прикосновение металлического сиденья к своим икрам, и вытаскиваю бутылку пива из-под мышки.

— Что бы он подумал, если бы узнал, что ты набрасывалась на меня раньше?

— Я не набрасывалась, — фыркает она, явно оскорбленная моим воспоминанием, хотя именно это и произошло.

Я тихо посмеиваюсь про себя.

— Значит, ты лгунья. Записано.

Она комкает полотенце в руках и швыряет его на решетку.

— Да пошел ты на хуй!

— Я думал, мы уже выяснили, что я не заинтересован в том, чтобы трахать тебя? — я ухмыляюсь в ответ.

Она долго смотрит на меня.

— И кто теперь лжец?

Справедливое замечание. Если бы мы встретились в любой другой ситуации и я не знал, кто она такая, я бы определенно попытался залезть к ней в штаны. Она чертовски сексуальна и вдвойне пикантна; Мне нравятся девушки, которые могут постоять за себя в словесном спарринге. Луна — редкая находка во многих отношениях.

Однако, как бы то ни было, я просто качаю головой, откручиваю крышку со своего пива и бросаю ее на пол. Она звякает о бетон, откатываясь прочь из поля зрения, в то время как я подношу бутылку к губам и делаю глоток.

— Есть что-нибудь для меня? — смело спрашивает она, когда я опускаю пиво и вытираю рот предплечьем.

— Ты что, думаешь, это роскошный курорт? — я усмехаюсь.

— С таким обслуживанием? — Луна наклоняет голову, морща нос. — Не-а, ноль из десяти, не рекомендую.

Я закатываю глаза, делая еще глоток из своей бутылки пива.

— Пить в одиночестве просто грустно, — комментирует она, сложив руки на коленях и рассеянно разглядывая свои ногти.

Когда она приехала, они были выкрашены в ярко-розовый цвет, но с тех пор большая часть лака облупилась.

— С другой стороны, у тебя, вероятно, нет друзей, с которыми можно выпить, учитывая, какой ты теплый и расплывчатый.

— Заткнись, — бормочу я.

Ее взгляд снова устремляется вверх, чтобы встретиться с моим, плюшевые губы изгибаются в ухмылке, а ее большие карие глаза, как у лани, сверкают коварным намерением.

— О, я попала в точку, не так ли? — замечает она, ее тон сочится сарказмом. — У бедного одинокого охотника нет друзей. Или они просто все уже мертвы? Я полагаю, что мы действительно уничтожили много ваших людей в прошлое полнолуние…

Я сжимаю в кулаке бутылку пива и вскакиваю на ноги.

Как, черт возьми, она смеет упоминать Бена?

— О-о, что ты собираешься делать, здоровяк? — насмехается она, ее самодовольная ухмылка становится еще шире. — Ты хочешь меня ударить?

Я скрежещу коренными зубами, ледяным взглядом глядя на нее сквозь решетку.

Я точно знаю, что она пытается сделать. Я знаю, что она стремится спровоцировать меня, поэтому я подействую импульсивно, врываясь туда неряшливо пьяным, тем самым давая ей возможность сбежать. И хотя я прекрасно осведомлен о ее намерениях, вот я и попался на ее уловки. Потому что она просто случайно наткнулась на то, что может вывести меня из себя в одно мгновение.

Размеренно вдохнув, я выпускаю воздух на медленном выдохе, запихивая свою ярость обратно в клетку своего разума и тщательно запирая ее, пока восстанавливаю самообладание. Затем я подношу бутылку пива ко рту и делаю еще один глоток, проглатывая и слизывая остатки с губ.

— Обычно я не верю в насилие в отношении женщин, — холодно говорю я, снова встречаясь с ней взглядом. — Но ты ведь не женщина, не так ли, звереныш?

Она закатывает глаза, перекидывая свои длинные светлые волосы через плечо.

— Я думаю, ты прекрасно знаешь, что у меня между ног. Ты достаточно долго смотрел на меня раньше.

У меня из горла вырывается насмешливый звук.

— Я следил, не более того.

— Ну да, конечно, — хихикает она, надменно вздергивая подбородок. — Женщины, безусловно, высший пол. Покажи титьку, и мужчины теряют всякий здравый смысл.

Я делаю угрожающий шаг к ней, понижая голос на октаву.

— Ты говоришь о большой игре для того, кто сидит за решеткой.

— Это все временно, — уверенно отвечает она. — Твои дни сочтены, охотник.

Мои брови взлетают вверх.

— Как будто твои нет?

Она пожимает плечами, выглядя чертовски самодовольной.

— Посмотрим.

Несмотря на то, что вся власть здесь принадлежит мне, это злое выражение лица чертовски нервирует. Оно заставляет меня подвергать сомнению все, что я знаю, задаваясь вопросом, не упускаю ли я чего-нибудь.

Я еще недостаточно трезв для этих интеллектуальных игр.

Допивая остатки своего пива, я поворачиваюсь, чтобы направиться к лестнице. Потому что я могу уйти, а она нет. Я контролирую ситуацию.

Прежде чем подняться по ступенькам, я останавливаюсь, чтобы оглянуться на камеру Луны, и обнаруживаю, что она смотрит мне вслед.

— Тебе лучше быть готовой поделиться кое-чем завтра, — говорю я с резкой угрозой в голосе. — Ты еще даже не начала страдать, но если продолжишь давить на меня, то будешь.

Ее плюшевые губы кривятся в хмурой гримасе, но я начинаю подниматься по лестнице прежде, чем у нее появляется шанс ответить, болезненная пустота укореняется внутри меня с каждым шагом отступления.

Три дня.

Вот как долго я была заперта в этой камере, и от одного осознания этого мне хочется кричать.

Я была уверена, что кто-нибудь уже пришел бы за мной. А если нет, я думал, а что сам найду способ выбраться отсюда. Вместо этого я провела три дня в принудительном заключении, мечась между депрессией, отчаянием и ослепляющей яростью, бесполезно умоляя судьбу о каком-нибудь способе избежать этого кошмара.

Желательно живой и невредимой.

В довершение ко всему, я все еще полностью отрезана от своей внутренней волчицы. Я вообще не чувствовала, чтобы она шевелилась с тех пор, как я здесь. Ее отсутствие преследует меня — такое чувство, что без нее я теряю неотъемлемую частичку своей души; часть того, что делает меня мной. Я начинаю беспокоиться, что она никогда не вернется.

Аконит не может быть постоянным, не так ли?

Мне уже несколько дней не делали инъекций этого вещества, так что тот факт, что моя волчица все еще спит, вызывает, мягко говоря, беспокойство.

Могут ли они вводить мне дозу каким-то другим способом?

Я разочарованно ворчу при этой мысли, продолжая отжиматься, раздраженная тем, что мои мышцы сейчас чувствуются такими чертовски слабыми. Мои бицепсы горят с каждым повторением, но я не могу просто сидеть здесь и ничего не делать весь день, поэтому я заполняю время круговыми тренировками. Диапазон упражнений, которые я могу выполнять, ограничен небольшим пространством, в котором я нахожусь, но, по крайней мере, тренировки не дают мне скучать и дают мне некоторое чувство цели. Хотя это также расстраивает, так как я не привыкла так быстро ощущать усталость мышц или заметное снижение выносливости.

Не думаю, что до сих пор я когда-либо по-настоящему осознавала, насколько я полагаюсь на свою волчицу. Я все еще физически сильна, но без возможности быстрого исцеления легко устаю. И моя сила просто… меньше. Это трудно объяснить, но я чувствую отсутствие своей волчицы в каждом аспекте своего существа.

Я больше никогда не буду принимать ее как должное. И знаете, что еще, как я теперь понимаю, я принимала как должное? Заколки для волос. Мои длинные пряди продолжают мешать мне тренироваться до такой степени, что я жалею, что не могу просто убрать их все. Мои волосы в чертовом беспорядке, и хотя я расчесывала свои локоны пальцами столько раз, что их не сосчитать, они безнадежно спутались. Когда я выберусь отсюда, я обязательно побалую себя маской для волос с глубоким кондиционированием и заколками для волос, сколько смогу достать.

С тяжелым вздохом переворачиваюсь на спину, закидываю руки за голову и начинаю делать хруст, каждый раз, сворачиваясь калачиком, поглядывая на поднос возле двери камеры. Мой сексуальный татуированный надзиратель принес еду раньше, но я решила нагулять аппетит, прежде чем баловаться. Хотя, если мне снова не сделали инъекцию аконита, то, возможно, они используют еду, чтобы ввести мне дозу…

Я сворачиваюсь калачиком, чтобы сесть, обдумывая эту возможность, покусывая нижнюю губу и пристально глядя на серый пластиковый поднос. Черт, а что, если я принимаю дозу, съедая эту еду? Я качаюсь вперед и подползаю к подносу, ставлю его себе на колени и сажусь, подогнув под себя ноги.

Если в еду добавили аконит, то все, что мне нужно сделать, это сузить круг ингредиентов и не употреблять его в пищу. С каждым приемом пищи мне предлагали все больше и больше еды, и хотя многое в ней менялось, одно оставалось неизменным с самого начала: пачка крекеров.

Если это есть в еде, то это должны быть крекеры.

У меня почти кружится голова от осознания этого, я цепляюсь за эту ниточку надежды, когда начинаю уничтожать все остальное на подносе. Мне нужны силы, поэтому я точно не могу объявить голодовку, но я могу оставить эти крекеры в покое, черт возьми. Мне дают достаточно другой пищи, чтобы я не теряла калорий.

Покончив с фруктами и сыром на моем подносе, я запиваю их глотком воды из моего галлонового кувшина. Это новое дополнение появилось вчера, и я благодарна, что теперь у меня есть постоянный доступ к воде. Я действительно не хотела прибегать к питью из туалета, чтобы сохранить гидратацию. Задняя часть приварена, так что мне пришлось бы пить прямо из дна, и тьфу… нет, спасибо.

С моей удачей Кэм поймал бы меня за этим занятием и отпустил бы идиотское замечание о том, что я собака или что-то в этом роде. Он такой чертов придурок. Как бы ни был приятен на вид этот мужчина, каждый раз, когда он открывает рот, мне просто хочется врезать ему по нему кулаком. На самом деле, в следующий раз, когда у меня будет такая возможность, я думаю, что именно это я и сделаю.

Может быть, если я смогу вернуть свою волчицу, я смогу одолеть его и убраться отсюда ко всем чертям.

Оставив крекеры на подносе, я ставлю его на пол у двери камеры и возобновляю тренировку с обновленным чувством цели. Мне нужно оставаться в боевой форме до возвращения моей волчицы. Кодовая дверь наверху лестницы может оказаться непростой задачей, но, возможно, я смогу заставить Кэма сотрудничать, если одержу верх.

Он загадка, мой похититель. То, что он говорит, расходится с тем, как он смотрит на меня. Хотя его слова были резкими и неумолимыми, клянусь, я уловила проблески других эмоций в его глазах. Сочувствие. Волнение. Желание. Было бы чертовски полезно, если бы я могла использовать последнее, потому что нет лучшего времени, чтобы наброситься на кого-то, чем когда у него спущены штаны.

Однако у меня было не так уж много возможностей заложить еще какую-либо основу для этого. Вчера он сказал, что собирается допросить меня, но оба раза, когда он приносил мне еду, он не задерживался, чтобы поболтать. В любом случае, я бы ни хрена ему не рассказала. Я бы предпочла отрезать себе одну из конечностей, чем подвергнуть кого-то, кого я люблю, риску пострадать от рук этих сумасшедших, но если бы я могла, по крайней мере, узнать его поближе, я смогла бы определить его слабые стороны, чтобы использовать против него.

Я делаю прыжки, когда слышу ставший уже знакомым звуковой сигнал открывающейся двери наверху лестницы, за которым следует включение света над головой. Не прекращая тренировку, я продолжаю прыгать, бросая взгляд в сторону лестницы, и, конечно же, Кэм появляется в поле зрения, когда достигает подножия, его взгляд прикован к моим подпрыгивающим сиськам.

Честно говоря, наверное, трудно не выглядеть нелепо, учитывая, как они сейчас подпрыгивают. Эти идиоты не додумались дать мне лифчик, а мой, скорее всего, до сих пор валяется на полу в ванной дальше по коридору. После душа мне выдали простую белую футболку и пару черных боксеров, ни то, ни другое мне не подошло. Большая рубашка сидит на мне как платье, доходя до середины бедра, и мне пришлось с полдюжины раз закрутить пояс боксеров, чтобы они плотно сидели на бедрах. Почти уверена, что одежда принадлежит Кэму. Она пахнет им.

Не то чтобы я слишком часто нюхала эту футболку или что-то в этом роде.

Мне пришлось проявить творческий подход к своему наряду, когда я решила, что собираюсь заняться круговой тренировкой, поэтому я подвернула подол футболки и плотно закрепила его вокруг груди, чтобы не выпячивать грудь. Ладно, может быть, я немного преувеличиваю, но они достаточно большие, чтобы чрезмерно подпрыгивать, и если судить по его напряженному взгляду, то надзиратель определенно заметил.

Как будто внезапно осознав, что он пялится, он намеренно отводит взгляд, запуская пальцы в свои темные вьющиеся волосы и направляясь к моей камере. Я просто продолжаю прыгать, как будто его здесь вообще нет. Как будто я не только что застала его разглядывающим мою стойку.

Он поигрывает ключами в руке, подходя к двери моей камеры, вставляет один в замок и замирает, прежде чем повернуть его. Я замечаю, как он разглядывает поднос на земле, хмурится, прежде чем поднять глаза и встретиться со мной взглядом.

— Ты съела не всю свою еду, — бормочет он, между его бровями образуется небольшая складка, и выражение его лица становится жестче.

Думаю, это подтверждает, что я была права насчет крекеров.

— Пытаюсь сократить потребление углеводов, — легкомысленно отвечаю я, хотя это выходит с придыханием и высокопарно, поскольку я все еще не приостановила свои прыжки.

Челюсть Кэма сжимается, мускулы на ней напрягаются. Он долго задумчиво смотрит на меня, как будто пытается что-то придумать, но потом просто с хмурым видом качает головой.

— Заканчивай есть, и я отведу тебя в душ.

Я перестаю прыгать, тяжело дышу и поднимаю руку, чтобы вытереть пот со лба.

— Просто умираешь от желания снова увидеть меня обнаженной, да? — я усмехаюсь.

Его глаза темнеют.

— Не льсти себе, звереныш.

Поворачивая ключ в замке, он толкает дверь камеры, а я закатываю глаза и фыркаю от смеха.

— Пожалуйста. Ты хочешь меня так сильно, что даже не можешь этого вынести.

Я ожидаю, что он бросит какой-нибудь ехидный ответ, но вместо этого он застает меня врасплох, входя в мою камеру и направляясь ко мне с хищным блеском в глазах. Я настолько ошеломлена его подходом, что у меня даже нет времени осознать происходящее, прежде чем он прижимает меня спиной к задней стене, прижимая к ней своим массивным телом и крепко прижимая татуированное предплечье к моему горлу.

— Ты не могла ошибаться сильнее, и все же ты здесь, снова набрасываешься на меня, — рычит он, низкий, хрипловатый тон его голоса вызывает у меня приятную дрожь. — Можешь ли ты быть в еще большем отчаянии?

Моя киска — чертова предательница, потому что каким бы ненавистным ни был этот мужчина — как бы сильно я ни ненавидела его и все, за что он выступает, — у сучки хватает наглости намокать в ответ на этот его сексуальный голос и тяжесть его твердого тела, прижатого к моему. И серьезно, какого черта от него так чертовски вкусно пахнет? Может быть, это просто потому, что он чистый, а мне позарез нужен еще один душ. Да, именно так.

Я снова закатываю глаза, изо всех сил стараясь казаться равнодушной к нему, и облизываю губы языком. Я даже не удивляюсь, когда его пылающий взгляд опускается на мой рот, прежде чем снова встретиться с моим.

— Скажи мне, Луна, твой Альфа-партнер знает, какая ты шлюха? — насмешливо спрашивает он.

В ответ я смеюсь в его глупо великолепное лицо. Я ничего не могу с собой поделать; этот придурок действительно думает, что я замужем за своим братом.

В его глазах вспыхивает гнев, и он сильнее прижимает предплечье к моему горлу.

— Что тут смешного?

— Ты видел меня голой! По-твоему, я похожа на меченую? — я хихикаю.

Он в замешательстве хмурит брови, его крепкая хватка ослабевает.

— Меченая?

Я пользуюсь его секундным замешательством, упираясь ладонями ему в грудь и сильно отталкивая его.

— Да, тупица. Когда волки-оборотни спариваются, они отмечают друг друга. Они исключили это из вашего руководства «Охота на оборотней для чайников»?

Он делает угрожающий шаг ко мне, но я быстро реагирую и отскакиваю в сторону, понимая, что это отличная возможность убраться подальше. Дверь камеры широко открыта, так что большая задница Кэма — единственное, что сейчас стоит между мной и свободой.

Жаль, что он набрасывается на меня так быстро, что я едва успеваю моргнуть. Его крепкая рука обвивается вокруг моей талии, когда я собираюсь проскочить мимо него к двери, притягивая меня обратно к нему.

— Отпусти меня! — я вырываюсь, врезаясь локтем ему в ребра.

В то же время я другой рукой хватаю его за пальцы, резко загибая их назад. Он с шипением втягивает воздух сквозь зубы, и его хватка на моей талии слегка ослабевает — ровно настолько, чтобы я развернулась и ударила коленом ему в пах.

Эй, я никогда не говорила, что буду драться честно.

— Сука! — Кэм задыхается, но, хотя его лицо искажается от боли, он не отпускает меня.

И когда я наваливаюсь на него всем своим весом, пытаясь вывести из равновесия, это только отбрасывает нас обоих на твердый бетонный пол.

Его большое тело в основном смягчает мое падение, но он быстро оправляется от удара, и мы вдвоем катаемся по земле, пытаясь одержать верх. Я использую все, что знаю за годы тренировок в отряде, нанося удары руками и ногами по его телу. Мой противник ловко уклоняется от каждого удара — я была бы почти впечатлена, если бы не ненавидела его так сильно. Почти. Я буквально борюсь за свою жизнь, поэтому, когда мой кулак наконец соприкасается с его носом и из ноздрей брызжет кровь, болезненная волна удовлетворения разливается по моим венам.

— Черт возьми, прекрати! — рявкает Кэм, каким-то образом умудряясь обхватить руками оба моих запястья и подмять меня под себя.

Он прижимает меня своим гораздо большим телом, грудь вздымается, когда он смотрит на меня сверху вниз, а из его носа капает кровь.

— Ты действительно думаешь, что можешь сравниться со мной, малышка?

Я вскидываю голову, ударяясь лбом о его лоб. Вероятно, не лучший мой защитный маневр, поскольку мне так же больно, как, должно быть, и ему, но болезненный стон, вырывающийся из его горла при ударе, дает мне извращенное чувство победы, даже если он не ослабляет хватку.

— В чем, черт возьми, твоя проблема? — рычит он, сжимая мои запястья до боли.

Я вздрагиваю, и он, должно быть, видит это, потому что незаметно перемещает свои руки, все еще удерживая меня на месте, но явно более удобным способом.

— Моя проблема в том, мудак, что ты буквально держишь меня в заложниках, — киплю я, все еще извиваясь под ним в попытке освободиться.

Но он чертовски силен. Слишком большой. И теперь, когда он прижал меня к земле, я в крайне невыгодном положении.

— Отпусти. меня. Уходи!

К моему удивлению, он действительно это делает. Он вскакивает на ноги, сердито вытирая нос, пятится к двери моей камеры, по тыльной стороне его ладони течет кровь.

— Мне что, купить тебе гребаный шоковый ошейник или что-то в этом роде? — он усмехается, его верхняя губа кривится от отвращения.

Я выдыхаю, поднимаясь с пола, сжимая кулаки и готовясь ко второму раунду. К моему большому разочарованию, он не отвечает на мой вызов на матч-реванш. Вместо этого он хватается за прутья двери и отступает еще на шаг назад, захлопывая ее перед собой с металлическим лязгом.

— Очевидно, что тебе нельзя доверять, что ты сейчас выйдешь из своей камеры, — категорически говорит Кэм, поворачивая ключ в замке. — Если ты хочешь принять душ, тебе придется научиться вести себя прилично.

Он опускает подбородок, указывая на поднос на полу.

— И ешь свою еду, или я решу, что ты не голодна, и перестану ее приносить.

— Пошел ты, Кэм, — выплевываю я.

На его лице появляется вспышка удивления от того, что я называю его по имени, его кулаки сжимаются по бокам, а мускулы на челюсти подрагивают. Он открывает рот, словно собираясь ответить, но затем снова закрывает его, хмуро качая головой. Думаю, этим я застала его врасплох.

Повернувшись на пятках, он бесшумно уходит, его движения резкие, а плечи сведены от напряжения. Черт, если бы я знала, что обращение к нему по имени вызовет такую реакцию, я бы сделала это раньше.

Как по маслу, дверь наверху лестницы хлопает, и я пользуюсь моментом, чтобы отряхнуть одежду и поправить завязки рубашки, прежде чем снова надеть джемперы. Если я хочу победить этого парня в его собственной игре, то мне нужно продолжать свои тренировки и набираться сил. Потому что я найду способ сбежать из этой камеры.

Даже если это последнее, что я сделаю.

Я просыпаюсь в холодном поту, в голове стучит от боли. Обычно после того, как я пил весь день и ночь, я полностью отключаюсь и просыпаюсь примерно через восемь часов с жутким похмельем. Хотя прошлой ночью я не отключился. Мне приснился сон. Но я все еще с похмелья, если судить по этой раскалывающейся головной боли.

Со стоном перекатываясь на кровати, я нащупываю свой ноутбук на прикроватной тумбочке, кладу его себе на колени и открываю крышку. Свет от экрана немедленно атакует мою сетчатку, и я с шипением выдыхаю сквозь зубы, колющая боль в голове усиливается. Крепко зажмурив глаза, я кладу пальцы на клавиатуру и набираю пароль из мышечной памяти, давая себе еще несколько секунд, чтобы действительно проснуться, прежде чем снова войти в программу наблюдения Гильдии.

Точно так же, как я просыпаюсь каждое утро с тех пор, как она приехала, я начинаю свой день с просмотра видеозаписи с Луной. Все чаще и чаще я позволяю своей руке тянуться к моему утреннему дереву, наблюдая за ней на экране, прекрасно понимая, насколько это чертовски мазохистски — поглаживать свой член под ее изображение, но не в силах удержаться от этого. День за днем мои навязчивые идеи медленно доводят меня до безумия.

Черт. Я просовываю руку в боксеры, и мой член мгновенно утолщается под моей ладонью при виде того, как моя маленькая бестия выполняет движения своей утренней тренировки. В данный момент она на полу делает скручивания. Ее рубашка снова завязана, голый живот скользкий от пота, а рельефные мышцы пресса напрягаются при каждом повторении. Некоторые парни предпочитают, чтобы их женщины были мягкими и податливыми, но я никогда не видел очарования легкой добычи. Я живу ради острых ощущений от охоты.

Обхватив рукой свой живот, я провожу большим пальцем по кончику, размазывая капельку преякулята по бархатистой коже, пока с восхищенным вниманием смотрю видеозапись. Благодаря ей скручивания выглядят непринужденными, ее движения отточены и плавны. Я лениво начинаю поглаживать себя в такт каждому подъему и опусканию ее тела, затем увеличиваю темп, когда мои мысли возвращаются к тому, как чертовски приятно было прикоснуться к ней во время нашего вчерашнего небольшого поединка по борьбе.

Она взбалмошная, надо отдать ей должное. Я не ожидал, что она будет так сильно сопротивляться, и не думал, что она сможет поймать меня ударом прямо в нос. Странно, что это меня немного завело? Большинство мужчин не способны встретиться со мной лицом к лицу, но она не промахнулась ни на секунду. Меня это впечатлило.

Мое дыхание вырывается короткими вздохами, когда я сильнее трахаю свою руку, вспоминая о ней, прижатой ко мне, с глазами, полными огня и ярости, и мой оргазм начинает накатывать на меня с рекордной скоростью. Затем движение на экране моего компьютера привлекает мое внимание, когда Луна переворачивается на живот, чтобы начать отжиматься, и вид этой идеально круглой задницы — это то, что заводит меня. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, чтобы подавить стон, тело содрогается, когда липкие струйки спермы попадают на нижнюю часть моего пресса.

Как только эйфория освобождения проходит, возникает отвращение к себе. Я наклоняюсь, чтобы поднять с пола сброшенную футболку и убрать беспорядок на животе, затем продолжаю заниматься своими обычными делами, как будто это, блядь, не произошло только что. Как будто я только что не кончил сильнее, чем подросток-девственник, при воспоминании о том, как меня ударила по лицу девушка, которую я должен презирать.

Нет. Не девушка. Оборотень. Сверхъестественный монстр.

Сколько раз я должен напоминать себе об этом, прежде чем до меня наконец дойдет?

Отключив видеотрансляцию, я захожу на наш зашифрованный почтовый сервер, чтобы проверить свои сообщения, просматривая ежедневные отчеты от каждой из наших команд. По общему признанию, это то, над чем я неохотно работаю, отчасти из-за того, что Бена здесь нет, чтобы прочесть их за меня и рассказать о самых ярких моментах, как он это делал раньше. В отчетах нет ничего важного, поэтому я быстро перехожу к доске объявлений, не находя там тоже ничего нового.

Наконец, я бегло проверяю счета Гильдии, убеждаясь, что с нашими финансами все в порядке. Мы только что получили крупное пожертвование от другого ‘анонимного’ спонсора для финансирования прибывающего к нам подкрепления, но в остальном никаких изменений не произошло. Несмотря на то, что я отстал во всем за последние две недели, будучи пьяным в стельку, все остается по-прежнему.

Захлопывая ноутбук, я наконец вылезаю из постели и начинаю готовиться к предстоящему дню. В тот момент, когда я переступаю порог своей ванной, я съеживаюсь при виде своего лица в зеркале — или, скорее, при виде запекшейся крови, отслаивающейся от моей кожи после укола в нос. Блядь, другие парни устроят мне столько дерьма за то, что меня ударила девчонка. Я открываю кран, наклоняясь, чтобы умыться, но когда выпрямляюсь и снова смотрю на свое отражение, я приятно удивлен, обнаружив, что на нем нет никаких видимых синяков.

Ха. Похоже, удар пришелся не так сильно, как я думал. Маленькие победы, верно?

Потратив несколько минут на то, чтобы привести себя в порядок и привести себя в презентабельный вид, я наконец выхожу из своей комнаты и направляюсь на кухню, замечая, как мой папа наливает себе чашку кофе у стойки. Он поднимает взгляд, когда я подхожу, и приподнимает бровь.

— Кофе?

Я киваю, бросая взгляд в сторону гостиной, когда подскакиваю, чтобы сесть на стойку, пока он достает вторую кружку из шкафчика. Несколько наших солдат уже проснулись, развалившись на диванах и болтая между собой.

— Ты не думал сегодня потренироваться с командой Браво? — папа спрашивает меня, передавая мой кофе.

Он настаивал на том, чтобы я вернулся в строй с моей командой, и не слишком деликатно высказался по этому поводу вчера вечером за ужином.

Я утвердительно хмыкаю, принимая это от него.

— Да, я буду там.

Его брови удивленно приподнимаются.

— Что?

— Ничего, просто рад видеть, что ты наконец-то встал по другую сторону баррикад, — размышляет он, делая робкий глоток из черной керамической кружки, которую держит в руке.

Он морщится, когда кофе обжигает ему язык, вполголоса ругается и ставит чашку обратно на стойку.

Я закатываю глаза на его комментарий, ставя свою чашку рядом с собой, чтобы не совершить ту же ошибку, что только что совершил он.

— В этом нет ничего постыдного, сынок, — продолжает он. — Мне потребовался добрый месяц, чтобы пережить смерть Риксби.

— Я помню.

— С другой стороны, мы не были в разгаре миссии, как сейчас.

— Что ты пытаешься сказать? — я ворчу, более чем немного раздраженный тем, что он сейчас решил попенять мне за то, что я расслабился.

Мы разговариваем достаточно тихими голосами, и я сомневаюсь, что ребята в соседней комнате могут нас подслушать, но я все равно предпочел бы не обсуждать это в открытую. Это не очень хорошо смотрится на моем авторитетном положении по отношению к ним.

— Ничего, — бормочет он, качая головой. — Это хорошее время для тебя, чтобы присоединиться к нам, вот и все.

— Я никогда не уходил.

Папа бросает на меня строгий взгляд, снова поднимая кружку.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Я борюсь с желанием огрызнуться на него, вместо этого отвлекаю себя, беря свой кофе и делая большой глоток. Без виски вкус дерьмовый, честно. Я корчу гримасу, ставлю чашку обратно на столешницу и соскальзываю, приземляясь на ноги и проходя мимо отца, направляясь к холодильнику.

На полпути я останавливаюсь как вкопанный, снова поворачиваюсь лицом к своему старику, когда внезапно вспоминаю одну из подробностей из моего сна прошлой ночью.

— Эй, ты помнишь Вуфи? — спрашиваю я.

Он кивает. С другой стороны, это был своего рода риторический вопрос.

Вуфи — это маленькая мягкая игрушка в виде волка, которую он купил мне, когда я был ребенком. Моя мама уехала навестить какого-то умирающего родственника, так что мы были только вдвоем пару недель, и он смягчил удар от ее отсутствия, сводив меня в магазин игрушек и позволив выбрать все, что я захочу. Я осмотрел все вокруг и каким-то образом приземлился на эту плюшевую игрушку.

Мне она чертовски понравилась; я повсюду брал ее с собой, пока мамы не было. Потом она вернулась и, как только увидела, как я обнимаю Вуфи, взбесилась. Мой четырехлетний мозг не мог понять, почему она так расстроилась из-за мягкой игрушки, и это было чертовски травмирующе, когда она вырвала ее у меня из рук и выбросила. Я вытащил Вуфи из мусорного ведра только для того, чтобы разыгралась еще одна безобразная сцена, когда она снова обнаружила его в моей комнате неделю спустя.

Я не думал об этом годами, но по какой-то причине эта чертова мягкая игрушка появилась в моем чертовски странном сне прошлой ночью.

— Теперь понятно, почему мама всегда так странно относилась к волкам, — размышляю я, проводя рукой по подбородку. — Знаешь, она иногда рассказывала мне о них сказки на ночь.

Папа опускает голову в знак согласия.

— Я тоже это помню, — в его глазах появляется отстраненность, и он нежно улыбается воспоминаниям. — Раньше я думал, что у Эм просто разыгравшееся воображение.

— Наверное, поэтому я и выбрал Вуфи в первую очередь, — предполагаю я, прислоняясь бедром к стойке и рассеянно барабаня пальцами по гранитной поверхности. — Вероятно, подсознательно ассоциировал волка с ней и хотел чувствовать себя ближе к ней, пока ее не будет.

Он пожимает плечами.

— Возможно.

Из его кармана раздается тихое жужжание, и он протягивает руку, чтобы плавно вытащить телефон, бросая взгляд на экран.

— Мне нужно ответить, — бормочет он, отворачиваясь и направляясь к дверям на задний дворик.

Я некоторое время смотрю ему вслед, когда он выходит на улицу и подносит телефон к уху, затем возвращаюсь к своей чашке кофе, рискуя сделать еще глоток, поскольку мне нужен кофеин, чтобы снять головную боль. Еще один глоток только подтверждает, что на вкус оно как грязь без добавления виски. Может быть, просто немного плеснуть…

— Привет, Нокс, — приветствует Мэтти, заходя на кухню прежде, чем я успеваю незаметно совершить набег на бар со спиртным. — Ты ждешь еду для Луны? Я как раз собирался ее приготовить, это займет всего несколько минут.

— Да, не спеши, — выдыхаю я, отмахиваясь от него и делая еще один глоток кофе.

Как будто я не был всего в двух секундах от того, чтобы приготовить кофе по-ирландски. Я стараюсь не морщиться, когда проглатываю напиток, вытирая рот предплечьем.

— Напомни мне, во сколько сегодня у команды Браво полевая тренировка?

Мэтти поворачивает голову в мою сторону, открывая холодильник, голубые глаза горят от возбуждения.

— Ты идешь? — нетерпеливо спрашивает он, затем быстро исправляется. — Я имею в виду, никакого давления, я знаю, что у тебя много других дел, но остальная команда более серьезно относится к тренировкам, когда ты рядом.

Я пожимаю плечами, отхлебывая из кружки.

— Я думал об этом.

— Круто, — отвечает он, доставая кое-что из холодильника и перенося на кухонный столик, чтобы приготовить поднос Луны. — Я имею в виду, я уверен, что допрос имеет первостепенное значение, но даже если бы ты просто зашел ненадолго, это подняло бы моральный дух. Начало в десять.

Он выкладывает ложкой порцию куриного салата из маленького контейнера на тарелку, рассыпая рядом крекеры.

— Кстати, как дела с заключенной?

— Прекрасно, — хрипло отвечаю я, официально отказываясь от своего кофе без примесей и выплескивая остатки в раковину.

— Да, держу пари, что так и есть, — замечает Гриффин, присоединяясь к нам на кухне, и, проходя мимо, хлопает меня по плечу.

Я бросаю на него свирепый взгляд, немедленно переходя к обороне.

— Что, черт возьми, это должно означать?

Он оглядывается на меня через плечо, открывая холодильник, и его губы кривятся в вкрадчивой усмешке.

— Да ладно, братан, — усмехается он. — Я видел, как она выглядит. Не кажется такой уж рутиной проводить там часы, выкачивая из нее информацию.

Во мне вспыхивает вспышка ярости, мои руки сжимаются в кулаки по бокам. Я стискиваю зубы от усилий, которые требуются, чтобы запихнуть это обратно в клетку моего разума, где ему самое место, прекрасно понимая, что я слишком остро реагирую, и задаваясь вопросом, откуда, черт возьми, это вообще взялось. Обычно я не вспыльчив, или, по крайней мере, обычно лучше сохраняю самообладание. С другой стороны, я не чувствовал себя ‘нормальным’ неделями. После Бена — нет.

Я почти сдерживаю свой гнев, когда Грифф снова открывает свой большой рот.

— Предложение остается в силе, если тебе нужна помощь, — язвительно замечает он, доставая бутылку воды из холодильника, прежде чем закрыть ее локтем.

— Я в порядке, — выдавливаю я.

Он посмеивается про себя, открывая крышку на своей бутылке с водой.

— Справедливо, просто дай мне знать, когда закончишь с ней. Я не из тех друзей, которые чураются неаккуратных действий, если ты улавливаешь, к чему я клоню.

Он поводит бровями, ухмыляясь как идиот, поднося бутылку к губам.

Это как будто мой внетелесный опыт. Только что я стоял там, наблюдая, как Грифф извергает абсолютную мерзость, а в следующую секунду я хватаю его за рубашку и ударяю спиной о дверцу холодильника. Бутылка воды выскальзывает у него из рук и с плеском падает на пол, в то время как я прижимаю его к холодильнику и прижимаю предплечье к его горлу.

— Я не твой гребаный друг, Гриффин, — рычу я, прижимаясь плотнее, чтобы ограничить доступ воздуха и довести свою точку зрения до конца. — Я твой начальник, и тебе не мешало бы помнить об этом. Мы понимаем друг друга?

Глаза Гриффа становятся круглыми, как блюдца, его лицо краснеет, когда он хватает меня за руку и отчаянно кивает.

— Скажи это! — я требую.

— Д-да, — заикается он.

— Что «Да»?

— Слушаюсь, сэр!

Я отпускаю его, делая шаг назад, когда жалкое подобие мужчины хватается за горло, кашляя и отплевываясь. Он чуть не поскальзывается в воде на полу, пытаясь отодвинуться от меня, и, конечно же, это происходит как раз в тот момент, когда папа возвращается с патио.

Охренительно.

Я бросаю на Мэтти косой взгляд, но, к его чести, он мгновенно стирает с лица выражение оленя в свете фар и возвращается к приготовлению подноса Луны, как будто ничего не видел. Умный ребенок.

Жаль, что парни в соседней комнате все еще таращатся, как идиоты.

Мой отец широкими шагами направляется на кухню, а Гриффин выбегает отсюда, как будто комната в огне, с красным лицом и пыхтящим ртом. Папа с любопытством смотрит ему вслед, прежде чем поворачивается ко мне и выгибает бровь.

— Что все это значит?

— Просто напоминаю Гриффу, кто здесь главный, — бормочу я, кивая на телефон, все еще находящийся в руке моего отца. — Кто это был?

— Финч только что подтвердил получение нашей посылки.

Я медленно киваю.

— Напомни мне, как Луна должна учитываться в этом плане?

— Мы можем обсудить это позже, — коротко отвечает он, убирая телефон обратно в карман джинсов. — Мне нужно съездить в Боулдер, чтобы встретиться с потенциальным поставщиком.

— Для чего? — спрашиваю я, не припоминая никаких упоминаний о сокращении поставок до сих пор.

Мы все еще вооружены до зубов с прошлого раза.

— Я введу тебя в курс дела, когда вернусь, — бормочет он, проносясь мимо меня, хлопает рукой по спине и кивает, прежде чем продолжить путь к передней части дома.

Что-то не так в его поведении, но я не собираюсь настаивать на дополнительной информации, когда вокруг так много наших солдат. Они уже были свидетелями моей размолвки с Гриффом. Я понятия не имею, почему мой отец вдруг стал таким уклончивым, и я ненавижу чувствовать, что меня оставляют в неведении. Мы должны быть партнерами в управлении Гильдией.

— Все готово, — объявляет Мэтти, неся поднос и с гордостью вручая его мне.

Я опускаю взгляд на еду, когда беру ее у него. Не буду врать, на вид неплохой намаз.

— Спасибо, — бормочу я, поворачиваясь, чтобы направиться в подвал.

Надеюсь, кто-нибудь вытрет воду с пола, пока я там, потому что мне действительно не хочется иметь дело с этим дерьмом. И, надеюсь, Грифф усвоил ценный урок о том, когда лучше заткнуться.

После выполнения всех действий по вводу пароля, включению света и снятию ключей с крючка на стене, я спускаюсь по ступенькам в подвал, мысленно надевая маску бессердечного охотника на место. Это легко сделать, поскольку я все еще на взводе после того, что произошло на кухне, но как только я спускаюсь с последней ступеньки и встречаюсь взглядом с этими карими глазами цвета виски, кажется, что весь гнев, который я носил в себе, вырывается из меня на одном дыхании, тугой клубок ярости в моей груди наконец-то разматывается.

Что, черт возьми, это значит?

— Дерьмово выглядишь, — комментирует Луна в знак приветствия, подходя к прутьям своей клетки. Она обхватывает их руками, глядя на меня. — Еще одна тяжелая ночь, когда ты напиваешься до беспамятства?

Игнорируя ее насмешки, я опускаю взгляд на пустой поднос на полу, когда подхожу к ее камере, затем снова смотрю на нее.

— Рад, что ты образумилась, — говорю я, поскольку она явно последовала моему совету и съела эти чертовы крекеры.

Она пожимает плечами.

— Девушке нужно есть.

— Назад, — приказываю я, командно поднимая подбородок.

Ее пальцы сжимаются на прутьях, костяшки пальцев белеют, пока она раздумывает, делать ли так, как ей говорят. От пристального взгляда, который она направляет в мою сторону, я практически обмораживаюсь.

— Ты хочешь есть или нет? — нетерпеливо бормочу я, поднимая поднос.

Внезапно все ее поведение меняется. Она отпускает решетку, отступая назад, наклоняет голову, и ее губы растягиваются в застенчивой улыбке.

— Пожалуйста, сэр, можно мне еще? — просит она, нелепо изображая Оливера Твиста.

Если бы я не понимал насквозь, в какую игру она пытается играть, у меня возникло бы искушение выдавить из себя улыбку. Однако сейчас она трогательно прозрачна. Я бы не был там, где я есть сейчас, если бы мной легко манипулировали из-за перспективы легкой потаскушки.

Сохраняя невозмутимое выражение лица, я быстро открываю дверь камеры и приоткрываю ее ровно настолько, чтобы наклониться и поставить на место ее поднос с едой. Я мог бы заставить ее снова встать с другой стороны камеры носом к стене, но в этом нет необходимости, поскольку мне требуется всего две секунды, чтобы поменять подносы местами. И если она попытается броситься на меня и снова попытается сбежать… что ж, я почти надеюсь, что она это сделает.

Однако, похоже, сегодня Луна полностью привержена этому кокетливому, послушному поведению. Она не двигается с места, к моему большому разочарованию, когда я захлопываю дверь и снова запираю ее.

В любом случае, у меня действительно нет времени валять дурака здесь. Я должен попытаться что-то сделать с этой головной болью перед утренней тренировкой с Браво, и мне кажется, что этот холодный подвал только усиливает боль в моем черепе. Бросив последний взгляд на девушку в камере, я разворачиваюсь на каблуках и направляюсь к лестнице.

— Так скоро уходишь? — кричит она мне вслед.

— У меня полно дерьмовых дел, — ворчу я через плечо.

Наши взгляды встречаются на мимолетную секунду, и, клянусь, я вижу проблеск разочарования в ее глазах, когда она смотрит мне вслед, как будто надеялась, что я останусь.

Может быть, я наконец-то залез ей в голову. Но какая-то маленькая часть меня жаждет уйти, а это значит, что она влезает и в меня тоже.

Похоже, начальник тюрьмы сегодня не в настроении играть. Не то чтобы я хотела проводить время с этим придурком, но для моего плана побега было бы полезно попытаться выявить больше его слабостей и подсыпать ему немного сахара. С другой стороны, если судить по нашим нынешним стычкам, он, кажется, больше реагирует на соль.

Честно говоря, это работает. Мне не нужно притворяться, когда дело доходит до сексуального влечения к Кэму, но притворяться, что он мне действительно нравится, было бы утомительным усилием. Трахаться с ненавистью намного проще, не говоря уже о том, что было бы чертовски жарко наконец-то выпустить на волю все это накопившееся сексуальное напряжение между нами. Если повезет, я смогу получить от этого один-два оргазма, прежде чем оставлю его со спущенными штанами.

Услышав звуковой сигнал дверного замка наверху лестницы после его ухода, я направляюсь в переднюю часть камеры, чтобы забрать свой поднос и посмотреть, что есть в меню. Как только я беру его в руки, то морщусь от того, что нахожу.

Я никогда не пойму, почему люди берут такие вкусные блюда, как курица, и заправляют их майонезом. Я презираю все, что связано с этой приправой; я скорее умру с голоду, чем подавлюсь куском куриного салата на своей тарелке. Крекеры — это тоже сложный прием, поскольку я почти уверена, что именно их они используют, чтобы накачать меня волчьей отравой, так что, похоже, сегодня я съем только апельсин. Хорошо, что я люблю цитрусовые, и тот факт, что они уже очищены от кожуры, приятен на ощупь.

Присев на край своей раскладушки с подносом на коленях, я не спеша отделяю дольки фруктов и ем их одну за другой, смакуя каждый кусочек. Капитан придурок не скупился на то, чтобы накормить меня, но иногда он заставляет меня ждать некоторое время между приемами пищи, так что я считаю каждый кусочек. Откусывая от апельсина, я обдумываю разработанный мной план, как выбраться отсюда, как только моя волчица вернется, тщательно прокручивая в уме каждую деталь. У меня будет только один шанс на это, так что мой план должен быть надежным.

Закончив есть, я решаю спустить остатки еды в унитаз, поскольку надзиратель намекнул, что не будет продолжать кормить меня, если я не вылижу свою тарелку дочиста. Вот как я избавилась от крекеров после того, как он отчитал меня за то, что я не ела их вчера, и это был эффективный способ избавиться от доказательств моего несоблюдения. Он явно ничего не понял, когда сегодня уронил поднос со свежими блюдами. Молокосос.

За исключением вчерашнего дня, крекеры разошлись без каких-либо проблем. Я не уверена, то ли это из-за того, что на этот раз я не разломала их так хорошо, то ли из-за того, что пытаюсь смыть слишком много за один раз, но сразу после того, как я нажимаю на ручку, чтобы избавиться от остатков моего обеда, в миске начинает подниматься вода. Моя паническая реакция заключается в том, чтобы снова нажать на ручку и удерживать ее, но, конечно, от этого становится только хуже. Вода в унитазе поднимается быстрее, переливаясь через край и выплескиваясь на пол.

— Черт! — я шиплю, отпрыгивая назад, чтобы не намочить ноги.

Как, черт возьми, я собираюсь это объяснить?

Может быть, мне и не придется этого делать. Все еще может случиться само по себе… верно?

Но этого явно не происходит, потому что мне больше всего в мире не везет. Полоса невезения — вот что привело меня в эту камеру в первую очередь — какая-то ерунда не в том месте и не в то время, из-за которой эти парни решили, что я Луна моего брата и, следовательно, ценный заложник. Не то чтобы то, что я сестра Альфы, не делало меня такой же ценной, но все же. Похищение по ошибке при опознании только добавляет оскорблений к травмам.

Я не разбираюсь ни в чем полезном в сантехнике, поэтому всерьез подумываю о том, чтобы опустить руку в унитаз, чтобы посмотреть, смогу ли я как-нибудь убрать засор, когда слышу звуковой сигнал дверного замка наверху, и мой желудок опускается на дно.

Черт, у меня есть около трех секунд, чтобы придумать правдоподобное объяснение тому, что затопило мою камеру. Хотя, если честно, я не уверена, что вообще могу сказать. Если Кэм поймет, почему я смываю крекеры, он, вероятно, вернется к инъекциям, и тогда у меня не будет никакой надежды вернуть моего волка. Или он добавит аконит во что-нибудь другое, и тогда я вернусь к началу процесса устранения. В любом случае, мой тщательно продуманный план пойдет прахом, и мне понадобится чертово чудо, чтобы выбраться отсюда.

Мое сердце колотится в такт звуку тяжелых шагов, спускающихся по лестнице, ладони потеют, а во рту пересыхает. Из лестничного колодца появляется мой похититель.… с вантузом в руках.

Откуда он узнал?

Когда он шагает в мою сторону, осознание обрушивается на меня, как тонна кирпичей. Эта гребаная камера. Я совершенно забыла о ней, установленной в верхнем углу камеры, давая моему похитителю постоянный доступ следить за каждым моим движением.

Ехидная ухмылка кривит его губы, когда он подходит к моей камере, лениво покачивая поршнем рядом с собой, как отбивающий тесто, подходящий к тарелке.

— Возникли какие-то проблемы? — спрашивает он, весело склонив голову набок, наблюдая за неловкой сценой, в которую я попала.

Его взгляд скользит по моей фигуре, вплоть до моих босых ног, стоящих в луже воды на полу.

Я бросила на него сердитый взгляд, негодующе скрестив руки на груди.

— Ты шпионил за мной? — спрашиваю я, вздергивая подбородок, указывая на камеру.

— Ты заключенная, конечно, я должен был следить за твоей активностью, — легкомысленно отвечает он.

— Ага, ты уверен, что тебе не нравится просто смотреть, как я сплю? — я усмехаюсь.

Ошеломленное выражение его лица мгновенно исчезает.

— Ты хочешь, чтобы я это починил или нет? — рявкает он, поднимая ключи от камеры и позвякивая ими в воздухе.

Я закатываю глаза, прищелкиваю языком и отворачиваюсь.

— Ага.

— Тогда отойди, — рычит он.

Я неохотно отступаю на несколько шагов, делая, как он говорит, хотя и не собираюсь делать перерыв. Мои предыдущие попытки ни к чему не привели, так что я уже решила, что мне лучше подождать, пока моя волчица не вернется в полную силу. Как только это произойдет, все ставки отменяются.

Кэм отпирает зарешеченную дверь, толкает ее и входит в камеру. Он немедленно закрывает ее за собой и снова запирает изнутри, кладет ключи в карман, прежде чем подойти к унитазу с вантузом и посмотреть вниз, на воду, все еще бурлящую в унитазе. Он прищуривает глаза, затем резко поворачивает голову в мою сторону, на его лице вспыхивает гнев.

— Какого хрена ты смыла свою еду? — он требует.

Потому что да, по отвратительным кускам куриного салата и крекерам, плавающим в унитазе, чертовски очевидно, что я пыталась сделать.

У меня отвисает челюсть, мозг пытается связать слова воедино.

— Я… Я ненавижу майонез, ясно?! — выпаливаю я, признавая частичную правду, поскольку меня загнали в угол. — Ты сказал, что если я не съем все, ты перестанешь приносить мне еду, и я не знала, что еще сделать, поэтому просто спустила ее в воду!

Я драматично вскидываю руки, действительно разыгрывая всю эту дурацкую, невинную атмосферу ошибки, которую пытаюсь продемонстрировать, затаив дыхание и гадая, купился ли он на это.

Мышцы на его челюсти напрягаются, глаза темнеют.

— Очевидно, я слишком хорошо тебя кормлю, если ты думаешь, что можешь выбирать, что тебе есть.

Ну, черт возьми, я действительно не знаю, что на это сказать. Однако, очевидно, он не ожидает ответа, потому что просто отворачивается с раздраженным ворчанием и опускает поршень в унитаз, его татуированные бицепсы напрягаются, пока он пытается удалить засор.

Черт, я никогда не думала, что смотреть, как кто-то очищает унитаз, будет возбуждающе.

Кэм орудует вантузом как оружием, и трахните меня, если я не становлюсь немного возбужденной и мне не надоело видеть его в действии. Теперь я полностью осознаю очарование порнофильмов с озорными сантехниками.

Вода выплескивается и попадает на его ботинки, чему он явно не рад, если судить по тому, как он ругается и отскакивает назад, но ему удается справиться с засором в течение минуты или двух. Когда он нажимает на ручку унитаза, чтобы спустить воду, и вода спускается, у меня вырывается вздох облегчения.

Стряхивая воду с вантуза, он направляет ледяной взгляд в мою сторону.

— Если это случится снова, я ничего не исправлю, — бормочет он, низкий тон его голоса заставляет мои бедра сжаться. — Вместо этого я принесу тебе ведро, чтобы ты мочилась туда.

Я с сомнением выгибаю бровь.

— Разве это не прибавило бы тебе работы?

Он вопросительно прищуривает на меня свои темные глаза, поэтому я продолжаю и уточняю.

— Я имею в виду, тогда тебе пришлось бы опорожнять его, и если только у тебя нет странных предрассудков по поводу жидкостей организма… — я замолкаю, съежившись. — Я имею в виду, ты сделаешь это сам, но мне это не нравится, так что давай продолжим и установим это как жесткое ограничение прямо сейчас.

Он морщит нос, сведя брови.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

Я небрежно пожимаю плечами, откидывая волосы назад.

— Я имею в виду, что у меня широкий кругозор, и я, как правило, готова к экспериментам. Обычно я говорю, что попробую что-нибудь один раз, но я просто никогда лично не видела привлекательности золотого дождя. Так что, если ты хочешь, чтобы я помочилась на тебя, я не уверена…

— Какого хрена мне этого хотеть? — агрессивно вмешивается он, невольно попадая в мою ловушку и позволяя мне вывести его из себя.

Игра начинается, придурок.

— Ты говоришь мне, что это ты хочешь, чтобы я помочилась в ведро, — усмехаюсь я.

Затем я прижимаю руку к груди, глаза расширяются от ужаса.

— О боже, так поэтому ты шпионил за мной? Ты наблюдал, как я писаю?

— Что? Нет! — бормочет он, с каждой секундой становясь все более взволнованным.

Поймала его.

— Я точно угадала, извращенец! — я хихикаю, откидывая голову назад от смеха. — Я имею в виду, я знала, что ты извращенец, но это следующий уровень…

Прежде чем я успеваю закончить свою колкость, Кэм опускает вантуз и крадется ко мне через камеру, прижимая меня спиной к стене.

— Прекрати это! — кричит он, толкая меня внутрь и хлопая рукой по бетону рядом с моей головой.

— Вот и он, — заявляю я, ухмыляясь ему, когда вес его тела опускается на мое, пригвождая меня к месту. — Что ты собираешься делать, здоровяк?

Я насмешливо облизываю губы, хлопая ресницами.

— Просто не смог удержаться, чтобы не приблизиться ко мне, да? Ты хочешь меня так сильно, что даже не можешь этого вынести.

— Заткнись, — рявкает он, угрожающе обхватывая рукой мое горло.

Жаль, что меня не так-то легко запугать. Я накрываю его руку своей, поощряя его сильнее сжимать мои дыхательные пути, пока я прижимаюсь бедрами к его.

— О да, придуши меня, папочка, — хрипло стону я.

Он отдергивает руку, словно моя кожа обжигает его при прикосновении, и отшатывается назад, бормоча себе под нос череду гневных ругательств. Он наклоняется, чтобы поправить свои джинсы, продолжая отступать, мой взгляд скользит вниз, к значительной выпуклости, натягивающей джинсы.

— Скажи мне еще раз, почему ты меня не хочешь? — язвлю, насмешливо наклоняя голову, когда мои глаза возвращаются к нему.

— Заткнись на хрен, — рычит он, хватая поршень с пола, где он его оставил, и вытаскивая ключи от двери камеры из кармана.

Я складываю руки на груди, самодовольно наблюдая за ним и выпячивая бедро.

— Ты все равно не смог бы справиться со мной.

Невозможно не заметить жар в его глазах, когда он бросает на меня последний взгляд. Затем он резко разворачивается, подходит к двери и вставляет ключ, чтобы отпереть ее. Она переворачивается со слышимым щелчком, и он тут же отдергивает ее обратно, выходит и с грохотом закрывает за собой дверь. Прутья дребезжат, когда он снова запирает дверь снаружи, в то время как я с удовольствием наблюдаю за его вспышкой гнева, удовлетворенно посмеиваясь про себя.

Он не говорит больше ни слова перед уходом, и я тоже. Я уже достаточно разозлила его, чтобы он раскрыл свои карты, и теперь я начинаю размышлять о том, как снова вывести его из равновесия, перетасовав колоду. Хорошо, что у меня есть туз в рукаве.

Проходит немного времени, прежде чем я слышу, как дверь наверху лестницы снова открывается. Надзиратель, должно быть, жаждет наказания, потому что я все еще на взводе от своей победы над ним и более чем готова ко второму раунду. Я направляюсь в решеткам под звук его сапог, спускающихся по ступенькам, мои губы растягиваются в дикой ухмылке, когда я кричу:

— Так скоро вернулся?

Однако у подножия лестницы появляется не Кэм. Это незнакомец, одетый во все черное; еще один охотник. Я никогда не забываю лица, поэтому знаю, что не видела этого парня раньше. Он примерно моего роста — плюс-минус пара дюймов, — коренастый и широкоплечий, с рыжевато-каштановыми волосами и коротко подстриженной бородой. Он не особенно привлекателен, но то, как он на меня смотрит… что ж, ему явно нравится то, что он видит.

Он здесь, чтобы выпустить меня?

Возможно, это слишком обнадеживающая мысль, но я не собираюсь упускать возможность, если она представится. Подойдя ближе к решетке, я обхватываю ее руками, с любопытством глядя на него.

— Ждешь кого-то другого? — спрашивает он, облизывая губы и пожирая меня взглядом.

О, значит, так оно и есть.

Я смотрю на него своим лучшим взглядом «трахни меня», хлопая ресницами.

— Я была бы разочарована, но я не разочарована, — отвечаю я соблазнительным мурлыканьем, действительно разыгрывая это.

Идиот заглатывает наживку, ухмылка кривит его губы, когда он приближается к камере. С близкого расстояния я вижу неровный белый шрам, пересекающий его тонкую верхнюю губу.

— Жаль, что Нокс взял ключи с собой, а то мы с тобой могли бы немного повеселиться, — растягивает слова он, многозначительно поводя бровями.

Мерзко. Этот чувак сейчас настоящий? Желчь подступает к моему горлу при мысли о том, что он прикасается ко мне своими грязными руками, но я заставляю себя подыграть. Он может быть полезен. Может быть, мне удастся уговорить его вернуться и выпустить меня из камеры под предлогом грязной связи.

— Это позор, — надуваю я губы.

— Это действительно так, — соглашается он, протягивая свою руку к моей.

Я борюсь с дрожью, когда его кончики пальцев касаются костяшек моих пальцев, но я совершенно не готова, когда он внезапно хватает меня за запястье, выдергивая его между прутьями решетки. Импульс швыряет меня вперед, и я испуганно вскрикиваю, когда уголок моего рта зажимает одну из перекладин с такой силой, что она разбивает мне губу.

— Держу пари, тебе нравится грубость, не так ли, сучка? — он усмехается, больно выкручивая мое запястье в своей хватке.

Я высвобождаю руку, отшатываясь назад и слизывая кровь с разбитой губы. Черт, я не ожидала этого, и на этот раз я действительно благодарна, что заперта за решеткой. Этот парень еще более ненормальный, чем мой надзиратель.

Он угрожающе смотрит на меня, уголок его рта приподнимается в кривой усмешке.

— Ноксу, может, и не нравится делиться своими игрушками, но это только вопрос времени, когда ему станет скучно и он бросит тебя, — говорит он со зловещим смешком, от которого у меня мурашки бегут по коже.

От страха у меня покалывает затылок, но я не показываю этого. Вместо этого я выпрямляюсь, твердо встречая его взгляд.

— Теперь не такая разговорчивая, да? — комментирует он, медленно оглядывая меня. — Неважно. В любом случае, мне нужно кое-где быть. Но я вернусь.

Он подмигивает, оставляя меня с леденящей душу угрозой, поворачивается на пятках и уходит.

Я делаю глубокий вдох, когда он начинает подниматься по лестнице, закрываю глаза и ищу в тайниках своего сознания своей внутренней волчицы. Как только она вернется в полную силу, я сразу уйду отсюда.

Я мысленно тянусь к любому знаку ее присутствия, но меня встречает только тишина.

Тренировка с Браво — это именно то, что мне нужно, чтобы на несколько часов выбросить себя из головы. Я почти забыл, какое это очищающее действие — физически напрягаться до такой степени, что мой мозг просто отключается от любых мыслей, кроме вдоха и жжения мышц, мое тело, казалось бы, выполняет упражнения на автопилоте. Это определенно было более здоровым освобождением, чем напиться до коматозного состояния, как я хотел после выхода из подвала.

Я полагал, что выйду из строя после стольких перерывов в тренировках, но вернуться к ним было так же просто, как покататься на велосипеде. На самом деле, после тренировки мне стало так хорошо, что я отправился на пробежку; чего я не делал целую вечность. Как будто тренировка дала мне еще больше дикой энергии для сжигания. Вероятно, эндорфины. Это также удерживало меня подальше от моего ноутбука, поскольку я решил сделать перерыв в просмотре видеопотока после того, как Луна вызвала меня на это. Не то чтобы мне было насрать, что она думает, но потому что я узнаю одержимость, когда вижу ее, и это именно то, что это такое. Мне нужно остановиться.

Однако я не могу оставаться в стороне вечно; если только я не хочу передать ее кому-то другому. Вероятно, это то, что я должен сделать, но я не буду. Ни единого гребаного шанса. Потому что это должно быть моей местью. Это должно быть из-за Бена. Где-то на пути я упустил это из виду, и мне давно пора вернуть этот поезд на прежнее место.

Может быть, я просто чертовски слаб. Так сказал бы мой отец, если бы знал, каким мягким я был с нашей заключенной до сих пор. Он бы сказал мне пускать ей кровь, пока она не выдаст свои секреты, но это никогда не было в моем стиле. Физическая боль так временна. Существует бесчисленное множество способов применения пыток, и душевная боль режет гораздо глубже, чем лезвие. Хотя я начинаю задаваться вопросом, кто кого пытает в этом сценарии.

Я не могу продолжать позволять ей залезать мне в голову. Я пытался замедлить это, позволить ей думать, что я теряю бдительность, пока мы налаживаем взаимопонимание. Чем комфортнее ей становится, тем чаще она проговаривается; кажущиеся безобидными обрывки информации, которые я могу собрать воедино и использовать, чтобы обрушить ад на грязную стаю зверей, из которой она вышла. Она даже не понимает, что, укрепляя ее уверенность в себе и позволяя ей выигрывать сражения, я молча выигрываю войну.

Это не обходится без жертв. Я подвергаю себя мысленным пыткам каждый раз, когда вижу ее, веду внутреннюю борьбу за то, почему, черт возьми, меня так привлекает то, что я ненавижу больше всего. Я потратил почти половину своей жизни, охотясь на оборотней, и все же я здесь, заполняя свою ментальную копилку впечатлений образами Луны с глазами цвета виски и острым языком, дрочу на мысли о том, как наматываю эти длинные светлые волосы на кулак и раскрашиваю лепестки цветочной татуировки у нее на бедре синяками от моей хватки. Держу пари, она не стала бы уклоняться от грубого обращения. Она не стала бы ныть, что я действую слишком жестко, как те чопорные сучки, которых я иногда снимал в барах для быстрого траха. Хоть раз в моей несчастной жизни мне не пришлось бы сдерживать себя.

Я прерывисто дышу, когда горячая сперма разливается по костяшкам моих пальцев, волна эйфории захлестывает меня вместе с моим освобождением. Как всегда, это трагически недолговечно — к тому времени, как я отдышался и привел себя в порядок, восторг кульминации сменяется тяжелым покровом стыда. Тем не менее, было необходимо вывести из меня яд, прежде чем спускаться вниз. Луне пора в очередной раз принимать душ, и вид ее обнаженной и мокрой от слез приведет к катастрофе, если я войду туда с заряженным пистолетом.

Позже я, наверное, все равно снова буду дрочить на этот образ и чертовски возненавижу себя за это.

Взяв чистое полотенце и стопку одежды со своего рабочего стула, я выхожу из своей комнаты и направляюсь в подвал. В качестве еще одного примера того, как я становлюсь чертовски мягким, я попросил Мэтти постирать одежду моей зверушки после ее последнего душа. Те, что я ей подарил, не по размеру, и мне надоело наблюдать, как она борется с постоянным завязыванием мешковатой футболки вокруг груди для своих небольших тренировок. Конечно, я забочусь о ней как о домашнем животном, а не как о заключенной, но это все равно вписывается в мой генеральный план. Держу пари, у нее засверкают глаза, когда я передам ей эту одежду.

Моя птичка в клетке расхаживает по своей клетке, когда я спускаюсь с последней ступеньки в подвал, как будто ей не терпится поскорее вернуться. Ее нервное выражение сменяется чем-то похожим на облегчение, когда наши взгляды встречаются, и мне приходится сдерживать самодовольную ухмылку, когда я подхожу, чтобы бросить одежду и полотенце на складной стул. Я знал, что стоило бы какое-то время держаться подальше и позволить ей мучиться из-за того, вернусь ли я после того трюка, который она выкинула с туалетом.

Поворачиваясь к ней лицом, я запускаю руку в карман за ключами, приближаясь к решетке ее камеры, и, клянусь, вижу, как она вздрагивает в ответ. Она более пуглива, чем обычно, и осознание того, что ее напугало, останавливает меня на полпути.

Первое, что я замечаю, — это темную полоску засохшей крови на ее пухлой нижней губе, там, где рассечена кожа. Я немедленно опускаю взгляд, окидывая ее беглым взглядом, чтобы оценить любые другие признаки травмы, и именно тогда замечаю темно-фиолетовый кровоподтек на ее левом запястье в виде характерного отпечатка пальца. Я точно знаю, что не оставлял этих следов — во-первых, я ранее обхватил ее рукой за горло, а не за запястье; и во-вторых, у меня нет привычки грубо обращаться с женщинами, если только это не для нашего взаимного удовольствия в спальне.

Мой пристальный взгляд снова встречается с ее, глаза сужаются, когда я рычу:

— Кто это сделал?

Луна издает горлом насмешливый звук, закатывая глаза.

— Как будто ты не знаешь, — горько хрипит она.

Мои руки сжимаются в кулаки по бокам, и я медленно делаю глубокий вдох, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. Ключи от камеры впиваются в мою ладонь, и боль в голове усиливается от усилий сдержать свой гнев. Выдерживая ее пристальный взгляд, я спрашиваю снова:

— Кто это сделал?

Судя по моему низкому, угрожающему тону, она, должно быть, понимает, что я не валяю дурака. Ее губы приоткрываются от удивления, вырывается небольшое облачко воздуха. Затем она быстро меняет выражение лица, с хмурым видом расчесывая пальцами свои спутанные светлые пряди.

— Один из твоих гребаных приятелей спустился сюда и угрожал мне.

Раскаленная добела ярость бурлит в моих венах от ее откровения. Одно дело, когда я прикасаюсь к ней, но мысль о том, что это делает кто-то другой, ослепляет меня от ярости. Она моя, чтобы мучить. Моя, чтобы подчиняться моей воле. МОЯ.

— Как он выглядел? — спрашиваю я, крепче сжимая ключи в кулаке, пока не чувствую, как металл впивается в кожу.

Ее светлые волосы развеваются вокруг лица, когда она качает головой.

— Я не знаю, — бормочет она. — Моего роста, коренастый. У него шрам на губе.

Кайл гребаный Гриффин.

Я резко разворачиваюсь, бросаюсь к лестнице и поднимаюсь, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Я так взвинчен, что в первый раз ввел неправильный код на панели блокировки вверху, и в ответ на мою ошибку у меня замигала красная лампочка. Сделав глубокий вдох, я снова набираю цифровую последовательность, и замок со звуковым сигналом отключается, позволяя мне распахнуть дверь и выйти в коридор, одержимый идеей найти человека, который посмел прикоснуться к тому, что принадлежит мне.

Первое место, которое я проверяю, — это гостиная, и, конечно же, этот кусок дерьма Грифф развалился на одном из кожаных диванов, болтая с Адамсом. Как только я смотрю на этого парня, зверь в моем сознании начинает сильнее дребезжать в своей клетке, вся моя тщательно сдерживаемая ярость грозит выплеснуться наружу. Я врываюсь в комнату, как грозовая туча, мою кожу покалывает, зрение сужается.

— Ты кусок дерьма, — рычу я, подбегая к Гриффу, хватая его за дерьмовую черную футболку спереди и стаскивая с дивана.

Тем же движением я выворачиваюсь в талии и швыряю его спиной на кофейный столик, стеклянная столешница разлетается вдребезги от силы его приземления.

— Какого хрена?! — Грифф пытается протестовать, когда его тело неуклюже переваливается через металлическую раму, но время для разговоров давно прошло.

Я пытался предупредить его о том, чтобы он не переступал черту сегодня утром, но этот засранец явно не принял это во внимание. Вместо этого он решил отомстить, и вот последствия.

— Я давал тебе разрешение вступать в бой с заключенной? — кричу я, обрушивая на него сверху град ударов. Он пытается ответить, но мой кулак касается его рта прежде, чем он успевает вымолвить хоть слово. — Ты думаешь, что можешь просто делать все, что, черт возьми, захочешь? Не подчиняться прямым приказам?

Все мои вопросы риторические. Он не может ответить, пока я бью его по лицу снова и снова, моя слепая ярость вытекает из моих кулаков. Кровь брызжет из его носа, когда кулак соприкасается с тошнотворным треском, его вопли боли едва различимы сквозь громкий гул моего пульса, стучащего в ушах. Однако этого недостаточно. Я хочу, чтобы ему было больно, потому что он причинил боль ей.

— Эй, что здесь происходит?! — командный голос отца прорывается сквозь белый шум в моей голове, и я замираю, резко оборачиваясь на звук.

Моя хватка на рубашке Гриффа ослабевает, ткань выскальзывает из моих пальцев, когда он падает, его тело вдавливается в раму кофейного столика. Он выкатывается из-под нее со стоном боли, сворачиваясь на полу в позу эмбриона.

Черт. Комната медленно возвращается в фокус, горстка других солдат поднимается на ноги и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Мой отец бросает на меня свирепые взгляды, его плечи ссутулились, а челюсти сжаты.

— На улицу, сейчас же! — рявкает он, повелительно вздергивая подбородок и не оставляя мне выбора, кроме как последовать за ним, направляясь к дверям во внутренний дворик.

Я наношу последний сильный удар ногой по ребрам Гриффа, прежде чем перешагнуть через него, другие солдаты в комнате освобождают мне дорогу, чтобы я мог пройти мимо, направляясь к выходу. Дверь во внутренний дворик открыта, мой отец с каменным лицом ждет меня с другой стороны, и я уже знаю, что получу нагоняй.

— Что, черт возьми, это было? — спрашивает он, как только я выхожу на улицу и закрываю за собой дверь.

Я складываю руки на груди, встречая его осуждающий взгляд.

— Он избил заключенную.

— И что? — папа бросает вызов.

— Итак, он не только поставил под угрозу прогресс, которого мы с ней достигли до сих пор, но и сделал это только для того, чтобы подорвать мой авторитет, — огрызаюсь я, пытаясь объяснить, почему я только что потерял самообладание. — Я отдал ему прямой приказ держаться подальше, и он предпочел спуститься туда. Это был не его…

— Ты пил? — вмешивается папа, и я встаю дыбом еще больше.

— Нет, я, блядь, не пил!

За исключением того, что да, я пил. Не то чтобы я признался ему в этом, но я выпил пару рюмок водки, прежде чем спуститься в подвал, чтобы снять напряжение. Однако это не имеет никакого отношения к алкоголю в моей крови; это полностью связано с тем, что Кайл Гриффин — колоссальный кусок дерьма.

Папа тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу.

— Мы здесь не так решаем наши проблемы, сынок, — бормочет он, неодобрительно качая головой.

— Нет, мы отправляли мужчин домой и за меньшее, — замечаю я.

Он снова качает головой, ворча:

— Ты же знаешь, что мы не можем этого с ним сделать.

— Почему, черт возьми, нет? — я бросаю вызов.

Он смеривает меня суровым взглядом, как будто я, блядь, должен знать, что я и делаю. Но все же это недостаточно веская причина, чтобы держать рядом такого подонка, как он.

— Нам не нужны его гребаные деньги! — кричу я, вскидывая руки. — Ты видел счета в последнее время?!

Папа прищуривает на меня свои темные глаза, разочарование в них перекликается с моим собственным.

— Да, и откуда, ты думаешь, взялся этот последний депозит?

Я хмурюсь, пиная носком ботинка тротуар. Я должен был это предвидеть. Если бы я в последнее время следил за нашими финансовыми показателями, у меня был бы журнал учета источников каждого пожертвования, и я бы увидел, что самое последнее пожертвование было связано с ним.

— Черт, — ворчу я, запуская пальцы в свою густую копну кудрей.

Ботинки моего отца шаркают по тротуару, когда он подходит ближе ко мне, хлопает рукой по моему плечу и серьезно смотрит мне в глаза.

— Я понимаю, почему ты так отреагировал, но тебе нужно взять свой гнев под контроль, Кэмерон. Я не хочу быть свидетелем еще одной подобной сцены.

— Да, я знаю, — бормочу я, отводя взгляд.

Папа снова вздыхает, сжимая мое плечо, прежде чем отпустить.

— Будь повежливее с Гриффи, малыш. Он достаточно наказан тем, что ты разбил ему лицо. Я уверен, что он больше не переступит черту.

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки и неохотно киваю.

— Хорошо.

Мой отец проходит мимо меня, чтобы вернуться в дом, в то время как я задерживаюсь снаружи еще на несколько минут, размеренно дыша и тщательно запихивая свой гнев обратно в клетку, которую я построил для него в своем сознании. Когда я, наконец, чувствую себя достаточно спокойным, чтобы вернуться, я направляюсь прямиком к холодильнику и беру себе пару банок пива. Зажав их на сгибе руки, я наклоняюсь, чтобы достать пакет со льдом из морозилки, затем иду в гостиную и бросаю это Гриффину. Он вернулся на свое место на диване, выглядя чертовски жалким со своим окровавленным и в синяках лицом. Оно уже распухло, как у сукина сына.

— Пусть это будет уроком для всех об уважении к власти, — бормочу я, обводя взглядом других солдат в комнате. — Правила существуют по какой-то гребаной причине. Знайте свое место.

Раздается приглушенный хор ‘да, сэр’, и я переключаю внимание на Гриффа, указывая на него пальцем.

— Ты ходишь по тонкому льду, Гриффин. Не дай мне снова поймать тебя на этом дерьме, или ты уберешься отсюда.

Он слабо кивает.

— Понял, сэр, — прохрипел он себе под нос.

Господи, от одного взгляда на этого парня мне хочется ударить его еще раз. Он, блядь, пустая трата места.

Развернувшись на пятках, я направляюсь обратно во внутренний дворик, нуждаясь в глотке свежего воздуха, чтобы прочистить голову. Я опускаюсь в одно из адирондакских кресел у камина и откручиваю крышку с одной из пивных бутылок, а другую ставлю на широкий деревянный подлокотник кресла. Бросив пробку на тротуар, я подношу бутылку к губам и опрокидываю ее, делая несколько глотков, пока мои пальцы в волнении барабанят по подлокотнику.

Если бы Бен был здесь, он бы знал, что сказать, чтобы помочь мне собраться с мыслями. Он всегда мог меня уговорить. Никто не понимает меня так, как понимал Бен, даже мой собственный отец.

Я слышу, как позади меня открывается дверь во внутренний дворик, и поднимаю взгляд, когда Мэтти подходит к очагу и занимает стул рядом со мной. Он бросает на меня сочувственный взгляд, сжимая губы в тонкую линию.

— Грифф сам напросился, — бормочет он, перемещая свой вес на стуле, чтобы устроиться поудобнее.

Я ворчу в знак согласия, хватаю нераспечатанное пиво с подлокотника и, наклоняясь вперед, протягиваю его ему в знак предложения.

Он качает головой.

— Выпей это, если хочешь остаться, — ворчу я, и он протягивает руку, чтобы забрать его у меня, откупоривает крышку и делает глоток.

Несколько минут мы вдвоем сидим в дружеской тишине, потягивая пиво и глядя на густой лес за хижиной. Это не то же самое, что присутствие Бена здесь, но я ценю тихую демонстрацию поддержки Мэтти. Он хороший парень; жаль, что ему пришлось связываться с Гильдией. Годы службы в конце концов лишат его этого света в глазах, точно так же, как это случилось со мной.

— Не было бы у тебя интереса взять на себя еще какие-нибудь повседневные обязанности? — спрашиваю я, наконец нарушая тишину. — Помогать мне с составлением расписания, управлением командой и тому подобными вещами.

Он отнимает бутылку пива ото рта, медленно кивая.

— То, что делал Бен.

Я вздрагиваю, услышав его имя, произнесенное вслух, делаю еще один глоток своего пива и жадно глотаю.

— Да.

Мэтти снова кивает, покусывая нижнюю губу.

— Я знаю, что не могу заменить его, но я определенно готов взять на себя более важную роль здесь. Я просто хочу внести свой вклад, быть ценной частью команды.

— Ты напоминаешь мне меня самого, когда я был в твоем возрасте, — говорю я с кривой усмешкой. — Ну, за исключением того, что ты на самом деле хочешь быть здесь.

— Конечно, — отвечает он с ноткой сарказма в голосе.

Я вопросительно прищуриваюсь, глядя на него, и он тяжело вздыхает, ставит свое пиво на подлокотник и вытирает рот предплечьем.

— Я бы никогда не услышал об этом от своего дяди, если бы не поступил на службу. Он был довольно непреклонен в том, что это правильный путь для моей карьеры.

— Да, Мэтьюз — несгибаемый член Гильдии, — соглашаюсь я, ковыряя ногтем этикетку на своей бутылке и размышляя над тем, о чем он умалчивает. Поднимая на него взгляд, я с любопытством выгибаю бровь. — Так ты на самом деле не веришь в эту чушь?

— Ну, очевидно, теперь я верю в сверхъестественное, — отвечает он с тихим смехом.

— Не это, — ворчу я. — Остальное. Страх перед чем-либо бесчеловечным и необходимость искоренить это из существования.

Мэтти бросает на меня нерешительный взгляд.

— Честно?

— Не вешай мне лапшу на уши, парень.

Он снова вздыхает, проводя рукой по лицу.

— Не так, как другие. Но это не значит, что я не приложу все усилия в этой области. Я все равно буду скалить зубы и заслужу свое место.

— Я могу уважать это, — бормочу я, кивая.

Потому что я чувствую то же самое, черт возьми. Несмотря на идеологическую обработку моего отца, я всегда боролся с тем, чтобы полностью посвятить себя этому делу.

— Не волнуйся, я сохраню твой секрет, — говорю я, подмигивая, и губы Мэтти растягиваются в ответной улыбке.

По крайней мере, мне не нужно притворяться с ним. Может быть, мы вдвоем сможем разобраться со своими сомнениями вместе; найти что-то, во что стоит верить, кроме мести.

— Давай, у меня есть пара вещей, которыми ты можешь заняться прямо сейчас, — говорю я, допивая остатки пива и поднимаясь на ноги.

Я машу ему, чтобы он следовал за мной внутрь, и он с готовностью подчиняется, выглядя нетерпеливым начать.

У надзирателя определенно проблемы с алкоголем. Уже поздно, когда он крадется вниз по лестнице, от него разит выпивкой, в руках у него упаковка из шести бутылок пива. Он не включает свет, и по тому, как он пытается тихонько подтащить складной стул поближе к решетке — пытается — ключевое слово здесь, поскольку у него грация пьяного слона, — я понимаю, что он, должно быть, думает, что я сплю. Он пытается не разбудить меня. Что заставляет меня задуматься, зачем он вообще сюда спустился, но я далека от того, чтобы подвергать сомнению мотивы этого человека. У него явно не все в порядке с головой.

Он шипит проклятие себе под нос, когда металлическая ножка складного стула с шумом ударяется о прутья, и я, наконец, перестаю притворяться, что дремлю, вытягиваюсь в талии, чтобы сесть на койке.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, слишком любопытная, чтобы услышать, какого черта он решил выставить пост возле моей камеры посреди ночи.

Кэм опускается на стул, неловко ставит упаковку из шести банок на пол у своих ног.

— Я тебя разбудил? — спрашивает он, бросая на меня взгляд.

— Не-а, я мало сплю в эти дни, — комментирую я, приглаживая пальцами свои растрепанные волосы. — С тех пор, как меня держат в плену против моей воли, и все такое.

У него из горла вырывается насмешливый звук, когда он тянется за пивом, откручивает крышку и со звоном бросает ее на пол. Однако он по-прежнему не отвечает на мой вопрос, что он здесь делает. Он просто подносит бутылку к губам, делает большой глоток, прежде чем опустить ее и вытереть рот испачканной чернилами рукой. Затем, к моему удивлению, он наклоняется, чтобы взять вторую банку пива, откручивает крышку и наклоняется вперед, чтобы протянуть ее через решетку.

Его взгляд темных глаз впивается в мой, тени ложатся на резкие черты его красивого лица. Не уверена, что это какой-то трюк, но, черт возьми, я так давно не пила пива. Слишком заманчиво, чтобы устоять. Извернувшись, чтобы поставить ноги на пол, я поднимаюсь с койки, подбираюсь к прутьям и неуверенно протягиваю руку, чтобы забрать ее у него. Наши пальцы соприкасаются, маленькие разряды электричества пробегают между нашими кожными покровами.

Кэм резко убирает руку, и я отступаю от решетки, холодный конденсат, покрывающий пивную бутылку, скользит между моими пальцами. Возвращаясь к своей койке, я опускаюсь на край, откидываюсь назад и поджимаю под себя ноги.

Несколько минут мы сидим в тишине, потягивая пиво, как будто мы просто пара друзей или что-то в этом роде. Не надзиратель и не пленник. Не смертельные враги, обреченные уничтожить друг друга. С другой стороны, решетка между нами служит постоянным напоминанием об истине: для него я существо, запертое в клетке, а для меня он кровожадный фанатик. Если бы это были «Красавица и чудовище», я была бы чудовищем, а он был бы Гастоном. Это определенно не сказка. Я подавляю смешок при этой мысли, делая еще один глоток пива.

— Что тут смешного? — бормочет Кэм, пристально глядя на меня сквозь темноту.

Я закатываю глаза, газировка щекочет горло, когда я сглатываю.

— Ничего.

Этот чувак, наверное, даже не смотрел фильмы Диснея. Тот факт, что он добровольно присоединился к этой сбитой с толку группе фанатиков, точно не говорит о счастливом детстве.

Тени пляшут по мускулам его челюсти, когда они вздымаются.

— Я позаботился о парне, который угрожал тебе, — хрипло произносит он низким, скрипучим тоном. — Тебе не нужно беспокоиться о том, что он снова придет сюда.

Я смотрю на него в ответ, вопросительно хмуря брови.

— Почему?

Кэм подносит бутылку пива к губам, делая большой глоток, прежде чем ответить мне, и я не могу не смотреть на то, как изгибаются его губы, обхватывая ободок. Или то, как он облизывает их после того, как проглотит.

— Потому что я твой куратор, — наконец говорит он, убирая пустую пивную бутылку в картонный пакет и доставая новую. Черт возьми, он так быстро выпил. — Грифф нарушил протокол, спустившись сюда без моего разрешения.

Конечно. Не то чтобы он защищал мою честь или что-то в этом роде. Этот парень не белый рыцарь; он злодей из моей истории.

Я просто киваю, небрежно потягивая пиво, пока он откручивает крышку на второй. Разбитая губа щиплет, когда я вытираю рот запястьем, щурясь на него в темноте и пытаясь расшифровать странную смесь эмоций, которая, кажется, всегда накапливается в его глазах.

Что же такого он постоянно пытается запить?

Я опускаю бутылку на сгиб колена, рассеянно провожу языком по разбитой губе, изучая в темноте его омерзительные черты.

— Почему он назвал тебя Ноксом? Я думала, тебя зовут Кэм?

— Это моя фамилия, — отвечает он. — Все мы в основном называемся своими фамилиями.

— Какой милитаризм, — бормочу я.

— В этом-то и смысл.

Он хмурится, снова подносит пиво к губам и делает глоток.

На секунду мне становится немного жаль его. Он явно через что-то проходит, и вместо того, чтобы обсудить это с другом, он здесь, со мной. Возможно, у него здесь нет друзей, с которыми можно поговорить. Но потом я вспоминаю, что он буквально засадил меня прямо сейчас за решетку, и все чувства сочувствия испаряются.

Придерживайся плана, Эйвери.

— Хочешь поиграть? — спрашиваю я, склонив голову набок и слабо улыбаясь.

Он просто невозмутимо смотрит на меня в ответ, и я решаю принять это за согласие.

— Если бы ты потер эту бутылку и оттуда выскочил джинн, чтобы исполнить три твоих желания, какими бы они были? — спрашиваю я, указывая на его пиво.

Кэм фыркает от смеха, качая головой.

— Желания — для дураков.

— Хорошо, я начну первой, — объявляю я, поднимая руку, чтобы на ходу отмечать свои желания на пальцах. — Сначала я бы пожелала выбраться из этой камеры, затем я бы пожелала, чтобы все охотники были убиты, — замечаю я, бросая на него многозначительный взгляд и опускаю два пальца. — И последнее…

Я закусываю губу, задумчиво глядя в потолок.

— Я бы хотела иметь бесконечный запас щеток и резинок для волос.

Он морщит нос.

— Немного неубедительно для твоего третьего.

— Тебя не беспокоит что я желала бы твоего убийства? — сладко спрашиваю я, хлопая ресницами.

— Нет, моим первым желанием было бы уничтожить всех оборотней, — отвечает он.

Подняв свое пиво, он делает еще один изрядный глоток из бутылки.

— А два других? — настаиваю я, стремясь заглянуть в его непроглядно черную душу.

Его кадык резко вздрагивает, прежде чем он качает головой.

— Не имеет значения.

— С тобой неинтересно, — надуваюсь я.

— Веселье — роскошь, которую я не могу себе позволить.

— Как это печально для тебя.

— И все же это ты сидишь в клетке.

Он направляет кончик своей бутылки в мою сторону, выгибая бровь, и я борюсь с поеживанием при напоминании, внезапно теряя настроение для игр.

Откидываясь назад на койке, чтобы прислониться к стене, я вздыхаю, опускаю взгляд на свои колени и слежу за капелькой конденсата, стекающей по горлышку пивной бутылки.

— Так почему у тебя нет метки? — грубо спрашивает Кэм.

Я снова поднимаю на него взгляд.

— Что?

— Если Альфа — твоя пара, почему у тебя нет метки? — уточняет он, обводя взглядом мою фигуру, как будто пытается найти метку и распознать мою ложь. — Ты сказала, что оборотни метят своих партнеров.

— Потому что у меня нет пары, придурок, — отвечаю я, преувеличенно округляя глаза. — Альфа, с которым ты меня видел? Он мой брат.

Брови Кэма взлетают до линии волос. Думаю, этого он не предвидел.

— Тем не менее, я все еще ценный заложник, — продолжаю я, внезапно занервничав из-за того, что раскрыла слишком много, и не желая подвергать опасности кого-то еще, кого я люблю, оказаться в соседней камере.

Для Томми это закончилось не очень хорошо.

— Он тоже не женат, — вру я, — и я самый важный человек в его жизни. Значит, ты попал в точку, но все равно облажался, взяв меня. Поверь мне, когда я говорю, что мой брат не тот, с кем ты хочешь связываться. Тебе лучше убежать и спрятаться, когда он придет мне на помощь.

— Хм, — задумчиво произносит Кэм, самодовольная улыбка растягивает его губы. — Если бы он шел бы за тобой, разве он не был бы уже здесь?

Я поднимаю бутылку с пивом, искоса поглядывая на него, когда подношу его ко рту.

— Он придет за мной.

— Ты, кажется, уверена.

— Я знаю своего брата.

Я допиваю остатки своего пива, между нами воцаряется долгое молчание, пока Кэм делает то же самое. Затем он выуживает еще две из пакета с шестью упаковками, откручивает крышки с обеих и предлагает мне еще одну. Должно быть, у меня счастливый день. Я неторопливо возвращаюсь к бару, меняю свою пустую бутылку на свежую, прежде чем шаркающей походкой возвращаюсь на свое место на койке.

— В любом случае, это неважно, — говорю я, перекидывая свои длинные волосы через плечо и устраиваясь поудобнее. — Я собираюсь выбраться отсюда сама. Ты увидишь.

— Тебе не следует убегать, — рычит мой надзиратель, пригвоздив меня своим пристальным взглядом темных глаз, когда он проводит языком по верхним зубам в волчьей ухмылке. — Мне было бы слишком весело гоняться за тобой.

Я не уверена, почему дрожь возбуждения пробегает по мне при этих словах.

— Всегда был охотником, да? — я размышляю.

Он пожимает плечами.

— Что я могу сказать? Ничто так не возбуждает мой член, как хорошая охота.

Я приподнимаю бровь.

— Значит, ты признаешь, что твой член становится твердым.

— Черт возьми, нет, — ворчит он, в ужасе отшатываясь, как будто только что осознал свою ошибку.

— Лжец, — поддразниваю я. — Я уже знаю, что ты наблюдаешь за мной через камеру.

Я бросаю взгляд на упомянутую камеру, установленную в углу камеры, затем соблазнительно хлопаю ресницами, возвращая свой взгляд к нему.

— Просто признай, что ты этого хочешь.

Его челюсти сжимаются, когда он качает головой.

— Никогда.

— Хорошо, тогда докажи это. Давай посмотрим, насколько не тверд сейчас твой член.

Я демонстративно смотрю вниз на его промежность, его серые спортивные штаны не делают ничего, чтобы скрыть нарастающее возбуждение. Серьезно, из-за того, как тени падают на его колени, я практически вижу очертания головки его члена. Он определенно надел их специально; серые спортивные штаны для женщин — все равно что кошачья мята.

— Отвали, — ворчит он.

— Да ладно, даже не говори мне, что ты не можешь поддержать всю эту энергию большого члена.

Я бросаю на него многозначительный взгляд, но он не клюет на наживку. Он просто подносит бутылку пива к губам, делая большой глоток, пока я обдумываю, как бы подтолкнуть его еще немного. Клянусь, мне становится слишком легко вывести его из себя.

— Боже мой, ты не можешь, не так ли? — я хихикаю, прижимая руку к груди от смеха. — Неудивительно, что тебе приходится компенсировать это, запирая женщин в клетках. У тебя, наверное, маленькая мозоль.

— Не-а, — отвечает он, протягивая букву «а».

Он все еще держит себя в руках, пытаясь казаться невозмутимым от моих безжалостных поддразниваний, но я знаю, что достаю его по тому, как вздувается вена у него на шее, и по тому, как его кулак сжимает бутылку с пивом, когда он допивает остатки.

— Тогда докажи это, — бросаю я вызов, поднимая брови.

— Ты действительно так жаждешь члена, что хочешь получить его от меня? — он сердито огрызается, со звоном бросая опустевшую бутылку в рукав и выуживая последнюю полную. Он откручивает крышку и швыряет ее в темный коридор за камерой. — Ты что, забыла, кто вообще посадил тебя в эту клетку?

— Ну, если честно, я была в отключке, когда кто-то высадил меня здесь, это мог быть кто угодно, — комментирую я, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

Кэм хмыкает, переминаясь с ноги на ногу на стуле, подносит пиво к губам и начинает отхлебывать. Не думаю, что когда-либо видела, чтобы кто-то так быстро выпивал столько пива. Что бы ни заставило его выпить, это, должно быть, тяжело давит на его разум. Он допивает всю бутылку тремя огромными глотками, наклоняясь вбок, чтобы засунуть ее в картонный пакет к остальным пустым бутылкам, пока я делаю маленький глоток из своей. Он выпрямляется, наблюдая за мной, наклоняется, чтобы поправить свои чертовы серые спортивные штаны.

— Я буквально вижу очертания твоего члена сквозь эти штаны, — невозмутимо заявляю я.

Он пронзает меня яростным взглядом, хотя за ним, без сомнения, скрывается жар. Ему нравится, когда я вот так давлю на него. Это так болезненно очевидно, что чем больше он злится, тем больше заводится, и это определенно то, с чем я могу работать. Потому что то же самое.

— Прекрасно, это то, чего ты хочешь? — рявкает он, резко приподнимая бедра, чтобы запустить руку в перед брюк и вытащить свой очень твердый член.

Я судорожно втягиваю воздух, глаза расширяются. Потому что он чертовски огромен.

— Господи, чем ты кормишь эту тварь? — выпаливаю я, ощущая сильную пульсацию между ног, когда смотрю на то, как он сжимает это оружие массового поражения.

Он такой толстый, что его собственные пальцы едва обхватывают его, когда он лениво поглаживает, и вся моя кровь приливает к горлу, а рот наполняется слюной.

— Ты этого хочешь, Луна? — спрашивает он, скривив губы в самодовольной ухмылке, пока наблюдает, как я наблюдаю за ним.

Да. Нет. Черт возьми, я даже не знаю.

Однако я не могу отвести взгляд, мои зубы впиваются в подушечку нижней губы, чувствуя боль от рассеченной кожи, когда я смотрю, как он проводит большим пальцем по кончику, размазывая каплю преякуляции по своему покрытому венами стволу.

Господи, блядь, почему я так завелась прямо сейчас?

Я подношу бутылку пива к губам, опрокидываю ее и делаю большой глоток.

— Маленькая грязная бестия, — бормочет Кэм, его рука быстрее двигается по эрекции.

Мое горло горит, когда я допиваю остатки пива, вытираю рот запястьем и мысленно ругаю себя чтобы, взяла себя в руки. Предполагается, что прямо сейчас я должна подшучивать над ним, а не наоборот. Я делаю неглубокий вдох, пощипывая кожу на бедре, пока прихожу в себя.

— Это то, что ты делаешь, когда смотришь на меня в камеру? — спрашиваю я хриплым голосом, переводя взгляд с движения его руки на его лицо.

— Иногда, — признается он.

Блядь, я знала это.

Его глаза остаются прикованными к моим, дыхание укорачивается, ритм поглаживаний становится более беспорядочным.

— Ты собираешься кончить, Кэм? — мурлыкаю я, играя с подолом своей футболки и демонстрируя ему немного кожи. — Ты собираешься показать мне, насколько сильно ты не хочешь этого?

— Сними рубашку, — прерывисто дышит он, повелительно дергая подбородком. — Покажи мне свои сиськи.

Это самое большее, за что он когда-либо ослаблял свою защиту в отношении меня, и я удовлетворенно ухмыляюсь, еще немного приподнимая подол своей футболки, чтобы подразнить его.

— Ммм, я не знаю, — напеваю я, нуждающийся пульс между моих собственных ног увеличивается в геометрической прогрессии, когда я наблюдаю, как он начинает сходить с ума.

Мои соски твердеют, когда я еще немного приподнимаю рубашку, чтобы дать ему мельком увидеть их, и я вознаграждена хриплым стоном Кэма, когда он выплескивает свой груз по всей руке. Он откидывает голову назад, тяжело дыша, когда ласкает себя в момент кульминации, и извращенного чувства победы, пронзающего меня, почти достаточно, чтобы заглушить мое собственное желание.

Его прерывистое дыхание эхом отдается в тишине вокруг нас, когда он начинает спускаться, наклоняя голову вперед и открывая глаза. Они мгновенно встречаются с моими, полные такого глубокого сожаления, что я почти пересматриваю то, что собираюсь делать дальше. Почти. Это самое большее, что я когда-либо доводила до него, и я далека от того, чтобы упустить шанс пустить в ход нож.

Мои губы изгибаются в жестокой улыбке, когда Кэм быстро снимает толстовку, хмурясь и ворча проклятия себе под нос, пока убирает на руке и заправляет свой размягчающийся член обратно в эти сексуальные спортивные штаны.

— Как я уже говорила, покажи грудь, и мужчины теряют всякий здравый смысл, — язвительно замечаю я, весело посмеиваясь. — Спасибо, что доказал мою точку зрения о том, что ты действительно такой.

Он вскакивает на ноги, складной стул опрокидывается назад и с громким стуком приземляется на цементный пол.

— Какого хрена ты только что сказала? — рычит он, крепко сжимая ткань толстовки в своих руках и делая угрожающий шаг вперед.

— Думаю, ты меня услышал, — отвечаю я, дерзко подмигивая.

Доминирующая энергия волнами исходит от него, и, клянусь, я галлюцинирую, видя вспышку золота в его глазах, прежде чем он разворачивается, пиная шесть упаковок пустых бутылок по полу. Они врезаются в противоположную стену, разбивая стекло, и я вздрагиваю от этого звука, когда он топает к лестнице.

Когда я смотрю, как он исчезает из виду, в моей груди возникает странное волнующее ощущение; я не чувствовала его так давно, что мне требуется секунда, чтобы понять, что это такое.

Моя внутренняя волчица зевает, вытягивая лапы.

Ну, здравствуй, старый друг.

Лицо Гриффа выглядит чертовски ужасно. Его кожа — акварель из пурпурных и зеленых тонов, склера одного из его глаз чисто красная, и я не могу сказать, хмурится ли он, или это просто припухлость челюсти так сжимает его губы. Как только я захожу в заднюю часть дома и замечаю его, он быстро отводит взгляд, как маленькая пугливая крыса. Как и следовало. Если у него возникнут какие-нибудь мысли о том, чтобы снова прикоснуться к чему-то, что ему не принадлежит, один взгляд на свое изуродованное лицо в зеркале напомнит ему о последствиях того, что он не держал свои чертовы руки при себе.

Я сдерживаю ухмылку, направляясь на кухню, наливаю себе кофе и добавляю в чашку изрядную порцию Джеймсон. Эта убийственная головная боль требует немного жидкости. Можно подумать, что на данный момент я усвоил урок о похмелье, но мне нужно что-нибудь, чтобы снять напряжение, и если я снова начну пить первым делом с утра, оно будет недолговечным. За исключением этой чертовой мигрени, от которой я не могу избавиться уже большую часть недели.

Может быть, мне стоит обратиться к нашему врачу. Это ненормально — каждый день чувствовать себя так, словно кто-то проводит долотом по внутренней части твоего черепа. Хотя он, вероятно, просто списал бы это на выпивку, а я не собираюсь бросать эту привычку в ближайшее время, так что, думаю, мне просто придется потерпеть. Я бы предпочел иметь дело с физической болью, чем с душевными муками, которые сопровождают трезвость. Алкоголь притупляет боль в моей душе.

— Доброе утро, Нокс, — приветствует Мэтти, заходя на кухню и обходя меня, чтобы подойти к холодильнику. Он оглядывается на меня, открывая дверь. — Нужен поднос?

— Да, просто когда ты дойдешь до этого, — отвечаю я, мой голос все еще хриплый со сна.

Я ворочался с боку на бок всю чертову ночь после того дерьма, которое выкинула Луна, когда я спустился навестить ее. Не то чтобы я мог отдохнуть перед этим, и именно поэтому я в первую очередь оказался возле ее камеры. Я уже наблюдал за ней по видеозаписи, но хотел увидеть все по-настоящему. Я даже не собирался ее будить, но поскольку она уже встала…

Оглядываясь назад, я понимаю, что мне следовало просто остаться, черт возьми, в своей комнате.

Поднося дымящуюся кружку к губам, я откидываюсь на стойку, потягивая кофе с добавлением специй и наблюдая, как Мэтти готовит Луне завтрак.

— Во сколько ты хочешь собраться вместе, чтобы просмотреть отчеты? — небрежно спрашивает он, беря виноградную гроздь и начиная обрывать ее со стебля.

— Когда угодно, — бормочу я, делая большой глоток кофе.

По пути вниз он обжигает мне горло, хотя я не уверен, из-за температуры напитка или из-за того, что он обжигает.

— Я найду тебя, когда закончу внизу.

— Круто, — отвечает он. — Я обновил твой календарь этим утром, назначил встречу для руководителей групп на четыре сегодня.

Я выгибаю бровь в его сторону.

— Кто созвал собрание?

— Я, — отвечает папа, заходя на кухню и вставая рядом со мной, чтобы взять кофейник. — Я бы рассказал тебе об этом вчера вечером, но ты был не в том состоянии, чтобы обсуждать деловые вопросы.

Мои губы кривятся в хмурой гримасе, когда я смотрю, как он наполняет кружку кофе, его взгляд поднимается, чтобы встретиться с моим.

— Сегодня утром у тебя найдется несколько минут, чтобы поболтать? — спрашивает он, ставя кофейник в кофеварку и обхватывая рукой чашку, чтобы поднести ее ко рту.

— Позже, — бормочу я, все еще раздраженный тем, что он только что подколол меня к трезвости. Или к его отсутствии. — Надо спуститься в подвал.

Папа бросает на меня подозрительный взгляд, когда опрокидывает свою чашку и делает глоток, его кадык дергается, когда он глотает и снова ставит ее перед собой.

— В последнее время ты довольно часто бывал там.

— И? — я открываю ответный огонь, немедленно переходя к обороне.

— Что ты выяснил?

Я пожимаю плечами, делая еще один большой глоток кофе по-ирландски, чтобы выиграть время и подумать, как ответить.

— Пока есть несколько вещей, — неопределенно отвечаю я, проглотив это. — Все еще работаю над тем, чтобы завоевать ее доверие.

Он хмурит брови.

— Почему?

— Потому что это единственный способ получить ответы.

Папа издает горлом насмешливый звук, снова поднося кружку к губам.

— Я могу придумать другие способы.

Волна гнева пронзает меня от его намеков, и мне требуется больше усилий, чем обычно, чтобы подавить его. Я знаю, какие «другие способы’ он имеет в виду, и я отказываюсь выбивать из нее информацию. Возможно, это было бы эффективно, но в то же время это чертовски варварски — наша цель здесь — уничтожить монстров в мире, а не стать ими.

— Только не с ней, — ворчу я, стиснув зубы от желания наброситься на него.

Мы с отцом всегда ладили, но в последнее время отношения между нами становились все более напряженными.

— Ты сказал, что позволишь мне высказаться, — напоминаю я ему.

— Я знаю, и это так, — холодно отвечает он. — Я в тебе не сомневаюсь.

Намек на снисходительность в его тоне заставляет меня встать дыбом.

— Нет? Тогда в чем дело? — спрашиваю я, скептически глядя на него.

Папа тяжело вздыхает, качает головой и поворачивается, чтобы поставить чашку с кофе на стойку.

— Просто будь осторожен, сынок, — бормочет он, бросая на меня многозначительный взгляд. — Может, они и выглядят так, но они не люди. Они будут манипулировать тобой, если им представится такая возможность.

— Ты думаешь, я этого не знаю? — рычу я, поворачиваясь, чтобы бросить чашку с кофе в раковину.

Как бы хорошо все ни складывалось, весь этот разговор оставил неприятный привкус у меня во рту. Я резко поворачиваюсь лицом к отцу, прищурившись.

— Просто переходи к сути того, что ты хочешь сказать.

Он сжимает губы в тонкую линию, одаривая меня одним из тех суровых отцовских взглядов, от которых моя кровь закипает только сильнее.

— У нас в пути девять новых солдат, они должны прибыть прямо перед полнолунием. С тридцатью из нас мы сможем уничтожить стаю на севере в течение следующего месяца, при условии, что ты сможешь добыть необходимую нам информацию об их слабых местах.

Я отталкиваюсь от стойки, отворачиваюсь и ворчу:

— Я с этим разберусь, — эффективно заканчивая разговор и поворачиваясь, чтобы убраться отсюда к черту, прежде чем он сможет начать его снова.

Мэтти все еще наносит последние штрихи на поднос, но я хватаю его со стойки перед ним, разворачиваюсь и направляюсь в подвал.

После выполнения всех действий по вводу кода входа и включению света, я спускаюсь по ступенькам и обнаруживаю Луну, расхаживающую по своей камере. Она останавливается, когда видит меня, ее губы приоткрываются, как будто она собирается заговорить. Она, должно быть, передумала после того, как увидела расстроенный взгляд в моих глазах, храня молчание, пока я топаю к двери в ее клетку.

— Назад, — хрипло приказываю я, нащупывая ключи в кармане джинсов.

Она отодвигается подальше от двери, и я быстро открываю ее, приоткрывая ровно настолько, чтобы уронить поднос на пол внутри. Как только я это делаю, я снова захлопываю ее, громкий лязг отдается эхом в моем черепе.

Я планировал провести здесь некоторое время этим утром — возможно, заставить ее заплатить за трюк, который она выкинула прошлой ночью, угрожая ее брату, которого она, кажется, так любит, — но последнее, что мне нужно, это чтобы мой отец подумал, что я слишком поглощен этим заданием, чтобы выполнять свою роль его заместителя. Мне нужно переориентироваться на текущую миссию, а это значит, что я должен просмотреть аккаунты и доски объявлений и заняться делами, прежде чем возобновить свои игры с этим приводящим в бешенство существом.

Я запираю ее камеру, бросая на нее последний беглый взгляд, прежде чем развернуться на пятках и направиться обратно наверх. Я даже вешаю ключи на крючок рядом с дверью, прежде чем ввести код, впервые за несколько дней придерживаясь протокола. Не дай Бог, мой отец обнаружит их пропажу и спросит, почему я почувствовал необходимость сохранить их.

Выйдя из подвала, я заскакиваю в свою комнату, чтобы взять ноутбук, и выхожу во внутренний дворик, полагая, что глоток свежего воздуха может облегчить стук в голове. Плюхнувшись в одно из адирондакских кресел у камина, я открываю крышку своего ноутбука, барабаня пальцами по деревянному подлокотнику, пока он загружается.

Звук открывающейся двери патио позади меня заставляет меня быстро оглянуться через плечо, и я испытываю облегчение, когда вижу, что на улицу выходит Мэтти, а не мой старик. Сжимая в руках кружку с кофе, он несет ее ко мне и ставит на подлокотник моего кресла. В нем столько специй, сколько я люблю — я чувствую запах виски.

— Подумал, что тебе может понадобиться еще, — бормочет он, пятясь назад и настороженно глядя на меня, как на живую бомбу, находящуюся в опасной близости от взрыва. — Ты в порядке?

— В порядке, — ворчу я, кладу руки на клавиатуру ноутбука, чтобы ввести пароль. — Почему?

Мэтти нервно переминается с ноги на ногу.

— Просто после той истории с твоим отцом… Я имею в виду, я знаю, что это не мое дело, но ты можешь поговорить со мной, если хочешь.

Я поднимаю на него взгляд с экрана компьютера, покусывая внутреннюю сторону щеки, пока внимательно рассматриваю его.

Доверие — это не то, к чему я отношусь легкомысленно. Единственные люди в этом мире, которым я когда-либо по-настоящему доверял, — это мои родители и Бен, двое из которых сейчас мертвы. Как бы сильно я ни хотел доверять Мэтти, я все еще едва знаю этого парня. Он работает здесь всего год, и только недавно у меня завязался с ним содержательный разговор.

Каковы шансы, что мой отец подбросил его поближе, чтобы проверить меня на верность?

Я выбрасываю эту мысль из головы так же быстро, как она появилась, напоминая себе, что безоговорочно доверяю своему отцу. Наши основные убеждения могут не совпадать настолько, насколько он хочет, но это не значит, что он попытается действовать за моей спиной и саботировать меня. Он еще более недоверчив, чем я, так что я — все, что у него есть.

— Присаживайся, — говорю я, рассеянно указывая на стул напротив.

Глаза Мэтти загораются, и он быстро подчиняется, в то время как я опускаю взгляд обратно на экран своего ноутбука, вводя еще пару паролей, чтобы открыть учетные записи Гильдии и доску объявлений в темном Интернете. С тех пор, как нам пришлось удалить его и перезапустить после взлома, в нем не было особых действий, но моя работа — проверять его на наличие подсказок, записывать их и стирать, чтобы никто другой не мог получить доступ к информации.

— Что-нибудь примечательное в отчетах? — спрашиваю я, не отрываясь от экрана. Нет никаких причин, по которым я не могу выполнять несколько задач.

— Дельта проходит инструктаж по стратегии новой миссии, и Грифф попросил освободить его от тренировок до конца недели.

— Нет, — категорически отвечаю я, просматривая обновленные банковские записи.

Я поднимаю взгляд на Мэтти и прищуриваюсь, когда до меня с опозданием доходит его первое заявление.

— Дельта берет на себя новое задание?

Он смотрит на меня широко раскрытыми глазами, его челюсть дергается, когда он пытается подобрать слова.

— Э-э, в отчете не было никакой конкретики, там просто говорилось, что они проверяют стратегические формирования для нового задания…

Я стискиваю челюсти, зажмуриваю глаза, чтобы подавить прилив гнева, угрожающий вырваться наружу.

Не стреляй в гребаного посыльного, Кэм.

Открыв глаза, я перевожу взгляд на Мэтти.

— Понятно, — выдавливаю я. — Похоже, мне придется поговорить со своим стариком о том, чтобы он держал меня в курсе.

Мой ноутбук выдает уведомление, и я снова смотрю на экран, видя предупреждение от нашей системы наблюдения об аномальном увеличении движения, обнаруженном в камере номер один.

Я знаю, что не должен просматривать видеозапись — у меня важные дела Гильдии, и мне нужно перестать смотреть на Луну, как будто это моя гребаная работа, — но я ничего не могу с собой поделать. Как только я вижу это чертово уведомление, мои пальцы перемещаются по коврику мыши, чтобы щелкнуть по нему, руки набирают код-пароль для получения доступа к системе наблюдения.

После вторичной задержки, которая кажется гребаной вечностью, изображение подвальной камеры заполняет мой экран, и я моргаю от того, что вижу.

Я подключил не ту ленту?

Перейдя к списку камер прямого эфира, я проверяю, действительно ли я смотрю трансляцию 1, где находится Луна. Это изображение, на которое я смотрел бесчисленное количество раз, за исключением того, что сейчас не хватает одной ключевой вещи.

Ее.

Моя внутренняя волчица скулит, когда Кэм отступает, и это было бы тревожно, если бы я не знала, что это может быть только побочным продуктом какого-то наркотического бреда. Долгосрочные последствия длительного воздействия аконита оказываются ужасными. Я чувствую, как моя волчица, надежно спрятанная в моем подсознании, царапается на поверхности, но еще не полностью вырвалась наружу.

Пока.

Медленно, но верно некоторые из моих способностей оборотня начинают возвращаться. Когда я проснулась этим утром, синяки на моем запястье значительно поблекли, а рассеченная кожа на нижней губе снова срослась. Встав с кровати, я почувствовала себя сильнее и энергичнее, а когда Кэм спустился вниз, я почувствовала запах виски в его дыхании еще до того, как он заговорил. Улучшенное исцеление, сила и чувства — заслуга моей волчицы, но даже в этом случае она недостаточно сильна, чтобы я могла полностью вселиться в нее с помощью превращения.

Тем не менее, я очень рада, что первая часть моего плана сработала, потому что это означает, что я могу начать претворять в жизнь следующие шаги. По моим подсчетам, полнолуние должно быть уже близко, и чем ближе оно будет, тем сильнее будет моя волчица. Она должна быть на пике сил, чтобы у меня была хоть какая-то надежда выбраться из этой адской дыры, поэтому, пока я жду, пришло время сосредоточиться на втором этапе: соблазнении моего похитителя.

Мужчины думают своими членами. Это не наблюдение, это факт — и у Кэма в штанах чертовски много мозгов. Каждый раз, когда я закрываю глаза, все, что я вижу, это его огромный член. В голове сразу возникает образ, как он фистингует его, и, черт возьми… Я думаю, меня избили.

В этом что-то есть, верно? Звучит как фраза, которую использовала бы моя подруга Энди. А потом наша подруга Ло, вероятно, исправляла грамматику, пока Слоан тихо хихикала над выдуманным словом. Черт возьми, я скучаю по своим друзьям. Если я когда-нибудь захочу увидеть их снова, то мне нужно придерживаться плана.

Кэм, очевидно, хочет меня. Все, что мне нужно сделать сейчас, это использовать это влечение, чтобы я могла воспользоваться им, когда придет время. И давайте будем честны, меня так же безумно влечет к этому засранцу, как и его ко мне. Валять с ним дурака точно не будет рутинной работой, особенно потому, что я фантазировала о том, как оседлаю этот лошадиный член с тех пор, как он показал его прошлой ночью. Я умираю от желания узнать, каково это будет внутри меня, хотя бы раз.

Ладно, может быть, дважды.

Конечно, на самом деле ему пришлось бы задержаться здесь более чем на пять минут, чтобы это произошло. Надеюсь, он скоро вернется, и я смогу попытаться немного пофлиртовать с ним. И под флиртом я подразумеваю вывести его из себя настолько, что он сорвется и прижмет меня к стене. Или к койке. Или к полу…

Черт.

Я стону от разочарования и провожу руками по лицу, заставляя себя перестать представлять грязные мысли о моем надзирателе. Мне следовало бы больше беспокоиться о том, что вывело его сегодня из себя. Я ожидала, что он все еще будет немного зол из-за прошлой ночи, но когда он взвинчен, то обычно действует опрометчиво. Вместо этого он был весь такой деловой. Он едва сказал мне два слова, когда поставил поднос с едой.

Тебе не кажется странным, что я немного разочарована?

Если подумать, то он сказал буквально одно слово — «Назад’. Хотя, думаю, я тоже не была особенно разговорчива. Что-то в выражении его глаз напомнило мне, когда у моего брата бывает плохое настроение, и по привычке я держала рот на замке в целях самосохранения.

По крайней мере, теперь у меня есть моя волчица в компании, даже если она чертовски слаба. Она очень скоро вернется в боевую форму, а это значит, что я должна продолжать свои тренировки, чтобы не выйти из строя, когда придет время убираться к черту. Помня об этом, я начинаю с нескольких легких растяжек, мысленно составляя список круговых упражнений, которые планирую выполнять по мере разминки.

Мой взгляд скользит по интерьеру моей камеры, пока я разминаю мышцы, приземляясь на поднос с завтраком на полу рядом с дверью. Это типичная утренняя еда — крекеры с арахисовым маслом и фруктами, — но на подносе есть кое-что еще, что заставляет меня задуматься.

Срань господня. Это что…?

Я немедленно прекращаю потягиваться и бросаюсь к подносу, чтобы поднять его, пробуя металл на вес ладони.

Это какой-то трюк или это была ошибка?

Если последнее, то это мой счастливый день, потому что Кэм принес мне завтрак с ножом для масла. Я провожу подушечкой указательного пальца по тупому зазубренному краю лезвия, все еще липкому от арахисового масла, и мое сердце колотится о грудную клетку, когда я обдумываю возможности того, как я могу это использовать.

Мои возможности, по общему признанию, ограничены. Нож для стейка изменил бы правила игры, но нож для масла — не самое лучшее оружие. Он не острый, поэтому я сомневаюсь, что смогу использовать его, чтобы пробить себе путь из этой камеры. С другой стороны, он, вероятно, все еще может проткнуть кожу, если я приложу достаточно силы, и моя сила оборотня медленно возвращается…

Сейчас мне просто нужно спрятать его, пока я не решу, как я собираюсь его использовать. Развернувшись, я мотаю головой взад-вперед, осматривая внутренность камеры в поисках достойного укрытия для моего нового сокровища. Я не собираюсь возиться с туалетом — угрозы Кэма насчет ведра было достаточно, чтобы отбить у меня охоту рисковать, — поэтому единственным вариантом остается раскладушка. Подбегая к ней, я приподнимаю край тонкого матраса, засовывая под него нож. Затем я выпрямляюсь и откидываюсь назад, прикусывая нижнюю губу и размышляя, есть ли где-нибудь менее очевидное место, куда я могла бы его спрятать.

Мне приходит в голову идея пропилить небольшое отверстие в матрасе зазубренным краем ножа и спрятать его внутрь. Его будет не так легко найти, если Кэм начнет его искать. И, говоря о Кэме, я внезапно вспомнила о камере, установленной в углу моей камеры. Черт.

Располагая свое тело так, чтобы не видеть угол кровати, я наклоняюсь, чтобы приподнять край матраса и достать из-под него нож. Крепко прижимая его к груди, я забираюсь на койку, стараясь держаться спиной к камере, чтобы, если кто-то смотрит видеозапись, они не смогли разглядеть, что я задумала.

Мой пульс все еще бешено колотится, горло горит при каждом паническом вдохе. Мне придется сделать это быстро, поскольку я рискую быть обнаруженной. Лежа на животе, я приподнимаюсь, пока не могу заглянуть за край матраса, опускаю нож, чтобы начать распиливать винил по нижнему шву.

Кажется, что каждая проходящая минута тянется целую чертову вечность, пока я распарываю шов тупым лезвием, создавая маленькую, незаметную дырочку на обратной стороне матраса. Как только она становится достаточно широкой, я просовываю нож внутрь, и у меня вырывается вздох облегчения, как только он прячется.

Опираясь на предплечья, я откидываюсь назад и сажусь на пятки, прижимая ладонь к груди, чтобы успокоить бешено бьющееся сердце. Когда стук в ушах стихает, я внимательно прислушиваюсь, нет ли каких-нибудь признаков того, что кто-то спускается в подвал, чтобы поймать меня, но все, что меня встречает, — это блаженная тишина.

Спасибо, черт возьми.

Мой разум все еще перебирает возможности, когда я случайно бросаю взгляд на окно в задней стене моей камеры, и мне приходит в голову идея, которая намного лучше, чем пытаться пробиться отсюда с помощью ножа для масла в качестве оружия. Я уже столько раз проводила пальцами по краю рамки, что практически запомнила каждую канавку, и не раз подумывала о том, что, вероятно, смогла бы открыть ее, если бы у меня было что-нибудь, что можно было бы зажать в зазоре.

Что-нибудь маленькое и плоское, но достаточно прочное, чтобы поддеть.

Что-то вроде ножа для масла.

В ту секунду, когда эта мысль приходит мне в голову, я снова переворачиваюсь на живот, чтобы вытащить нож из дыры в матрасе, которую я проделала, вскакиваю с койки и немедленно подбегаю к окну. Протянув руку над головой, я провожу пальцами по нижнему левому краю оконной рамы, чтобы найти небольшую щель, и просовываю в нее кончик ножа, как только нахожу ее. Стиснув зубы, я тяну вниз, пытаясь высвободить его.

Сначала она не поддается, и мое сердце замирает от тщетности попытки. Я дергаю сильнее, вскрикивая от отчаяния, и мое сердце подскакивает к горлу, когда я внезапно слышу хлопок.

Это вся мотивация, которая мне нужна, чтобы продолжать идти вперед. Перетаскивая заклинившее лезвие на себя, я тщательно работаю над тем, чтобы ослабить весь нижний край оконной рамы, толкая изо всех сил, пока она, наконец, не откроется и не поднимется вверх. Свежий воздух касается моего лица впервые более чем за неделю, и знакомый аромат природы пробуждает мою внутреннюю волчицу от наркотического сна.

Не теряя больше ни секунды, я засовываю нож за пояс шорт и поднимаю руку, чтобы ухватиться за край окна, отталкиваясь ногами, чтобы запрыгнуть наверх. Мне удается упереться предплечьями в выступ, металлические края рамы больно впиваются в кожу, пока я пытаюсь подтянуться.

Мои босые ноги царапают бетонную стену в поисках опоры, когда я начинаю протискивать свое тело через небольшую щель, хватаясь за траву за окном для опоры. Мое сердце бьется так быстро, что кажется, что оно вот-вот выпрыгнет из груди, и я так волнуюсь, что меня вот-вот вырвет. Но я почти на месте. Я так близка.

Когда верхняя половина моего тела высовывается наружу, изгиб моей задницы застревает, и мне с трудом удается протолкнуть ее. Но как только я это делаю, мои ноги быстро соскальзывают, и я вылезаю. Я свободна.

Поднимаясь на ноги, я мотаю головой взад-вперед, осматриваясь по сторонам, хаотично моргая. За моей спиной бревенчатая хижина, а прямо передо мной густой лес.

Беги.

Это единственное слово эхом отдается в моей голове снова и снова, пока я срываюсь в стремительный спринт, мои босые ноги стучат по земле. Черт возьми, как бы я хотела превратиться. Даже на бегу я мысленно обращаюсь к своей внутренней волчице, желая, чтобы она вышла поиграть. Если бы я дала ей еще один день, держу пари, у нее хватило бы сил выйти вперед. Вместо этого ветки и камни на лесной подстилке режут мне ноги, когда я напрягаю свое тело до предела. Думаю, это то, что я получаю за импульсивность.

Несмотря на то, что прямо сейчас я спасаю свою жизнь, я не боюсь. Я в чертовски приподнятом настроении, потому что я больше не заперта в этой вызывающей клаустрофобию камере. Я дышу свежим воздухом, окруженная деревьями и густым кустарником леса.

Я свободна.

Я понятия не имею, как Луне удалось открыть гребаное окно, когда оно было закрыто, и как она смогла взобраться наверх и протиснуться всем телом в маленькую щель, чтобы сбежать через него, но сейчас важно не это. Прямо сейчас мне просто нужно сосредоточиться на ее поисках, потому что, если я этого не сделаю, мне придется сообщить о ее побеге, и кто-то другой будет выслеживать ее. Кто-то, кто не питает отвращения к бессмысленному насилию и не стал бы дважды думать о том, чтобы окровавить ее, чтобы преподать урок.

Если бы я мыслил трезво, я бы последовал протоколу в тот момент, когда обнаружил, что она сбежала. Я бы собрал команду, вооружился и отправился с достаточным подкреплением и стратегией охоты. Хотя я не могу ясно мыслить. Даже близко. То ли из чувства самосохранения, то ли из какого-то извращенного порыва защитить объект моей одержимости от жестокости моих товарищей, я немедленно отправился на ее поиски в одиночку, без какого-либо оружия или реального плана по возвращению.

Легко взять ее след от подвального окна на восточной стороне хижины до опушки леса за ним. Она явно так спешила сбежать, что не предприняла никаких попыток замести следы, что служит мне хорошим предзнаменованием в поисках ее. Как бы я ни был неподготовлен к этой погоне, очевидный след, который она оставила позади, указывает на то, что это не была какая-то скоординированная попытка побега. Должно быть, она нашла возможность и воспользовалась ею. Буквально.

У нее не может быть больше пяти минут форы, и, несмотря на то, насколько я взвинчен, я переключаюсь в режим охотника, как только выхожу в лес, чтобы проследить ее путь. Ее накачали аконитом, так что пешком она далеко не уйдет. Мне просто нужно не торопиться, пойти по ее следу и поймать свою добычу. Тогда я смогу вернуть ее обратно, прежде чем кто-нибудь еще пронюхает об этом. Прежде чем это сделает мой отец и заставит нас обоих заплатить за ее недальновидность.

Черт. Если я в ближайшее время не посажу ее обратно в камеру, он оторвет мне голову за это. Был ли ее побег моей виной или нет, это то, как он это воспримет. Потому что я не сломал ее кулаками и не сделал слишком напуганной, чтобы убежать. Он скажет, что я слабак, и возьмет дело в свои руки.

Мое сердце колотится о грудную клетку в ровном ритме, адреналин наполняет мои вены, пока я пробираюсь через лес. Хотя вокруг меня густой аромат природы, клянусь, я тоже чувствую ее запах. У моей зверушки характерный аромат, похожий на груши и полевые цветы, сладкий и нежный. Полное противоречие самой женщине.

Выслеживание — неотъемлемая часть охоты, и я обращаю внимание на каждую сломанную ветку и участок потревоженной земли, когда иду по тропинке Луны прочь от хижины, мое тело практически вибрирует от возбуждения. Острые ощущения от охоты опьяняют, особенно учитывая добычу, за которой я охочусь. Есть что-то первобытное в желании поймать ее; вернуть это дикое существо под мой контроль. Думаю, я не врал, когда сказал, что охота за ней сделает мой член твердым.

Пьянящее чувство возбуждения неуклонно нарастает, пока я иду по ее следу через лес, чувствуя, что с каждым шагом приближаюсь к ней. Время перестает существовать, пока мой разум полностью в зоне, сосредоточенный исключительно на моей цели — выследить и заманить в ловушку свою добычу. Медленно и методично прослеживать ее путь — кропотливый процесс, но в конце концов я вознагражден, когда вижу впереди проблеск светлых волос.

Я бесшумно подкрадываюсь ближе, затем прячусь в кустах в поисках укрытия, наблюдая, как Луна останавливается, чтобы перевести дыхание, оглядываясь по сторонам, как будто пытается сориентироваться. Я мог бы быть импульсивным и ворваться, пока она отвлечена, но я был на достаточном количестве охот, чтобы знать, что главное — терпение. Между нами все еще слишком большая дистанция. Мне нужно подобраться к ней поближе, прежде чем нанести удар, а затем убрать ее чисто и эффективно.

Прямо сейчас мне бы не помешал пистолет с транквилизатором. Одним точным выстрелом все это могло бы закончиться. Несмотря на это, какая-то часть меня наслаждается острыми ощущениями погони. Чем выше ставки, тем слаще победа.

Голова Луны мотается из стороны в сторону, как будто она пытается понять, в какую сторону идти. Затем она оглядывается назад, прямо на заросли кустарника, где я прячусь, и мой пульс учащается. Я не двигаюсь. Я не дышу. Я остаюсь неподвижным, пока она не поворачивает голову назад, затем медленно выдыхаю с облегчением.

Моя нога смещается, и хруст ветки под моим ботинком пугает ее. Черт возьми. Она стремительно срывается с места, мчась вперед, и низменный инстинкт заставляет меня выскочить из кустов и броситься в погоню. Даже не оглядываясь, она знает, что я у нее на хвосте. Она бежит быстрее, изо всех сил стараясь сохранить дистанцию между нами, но когда она спотыкается и почти падает, это позволяет мне догнать ее. Она быстра, но и я тоже. Она не успевает далеко уйти, как я начинаю приближаться.

Еще одно спотыкание ставит меня прямо ей на пятки, и я пользуюсь возможностью наброситься, хватая ее и опуская нас обоих на землю. Я наклоняю свое тело вбок, чтобы принять на себя основную тяжесть падения, но инерция все равно заставляет нас кататься вместе в беспорядке раскинутых конечностей. Когда мы, наконец, останавливаемся, я прижимаю ее своим весом, мои руки и ноги обхватывают ее тело и удерживают в клетке.

— Что я тебе говорил о бегстве? — я рычу, и ее широко раскрытые карие глаза наконец встречаются с моими.

С криком разочарования она размахивает чем-то металлическим и пытается ударить меня этим. Я настолько застигнут врасплох, что отступаю назад, чтобы избежать острия того, что кажется ножом, и элемент неожиданности играет в ее пользу. В мгновение ока ей удается откатиться в сторону и снова вскочить на ноги, снова взлетая в стремительном движении. Я был бы впечатлен, если бы не был так чертовски раздражен тем, что она только что попыталась ударить меня ножом.

Где, черт возьми, она взяла нож?

С ответом на этот вопрос мне придется разобраться позже, потому что прямо сейчас она уходит. Я не могу позволить ей сделать это. Раздраженно ворча, я поднимаюсь с земли и бегу за ней, моя первобытная сторона наслаждается острыми ощущениями от продолжения погони. Я был охотником так долго, что на данный момент это практически вплетено в мою ДНК, и я не могу отрицать радостного возбуждения, которое испытываю, когда бегу догонять ее, быстро набирая скорость, пока снова не оказываюсь прямо у нее на пятках.

Когда я опускаю ее на землю во второй раз, удар выбивает воздух из нас обоих. Мы барахтаемся в грязи, оба борясь за преимущество, в то время как я остро сосредоточен на том, чтобы схватить ее за запястья, чтобы она не смогла ударить меня ножом. Мои габариты и вес определенно играют мне на руку в нашей потасовке. Мне удается забраться на нее сверху и заломить ей руки над головой, надежно прижимая запястья к земле, и, наконец, я получаю хороший обзор на оружие в ее руках. Чертов нож для масла.

— Брось это, — приказываю я.

— Нет, — выдавливает она сквозь зубы, костяшки ее пальцев белеют, когда она делает обратное, крепче сжимая ручку и изо всех сил пытаясь высвободить руки.

Я сближаю ее запястья, меняя захват, чтобы прижать их обе одной рукой. Затем другой разжимаю ее кулак, пока нож не выпадает. Как только он падает на землю, я поднимаю эту чертову штуковину и забрасываю ее как можно дальше в лес, удовлетворенный, когда слышу, как он приземляется где-то вдалеке.

— Разве я не говорил тебе не убегать, Луна? — спрашиваю я снова, перенося свой вес на нее, чтобы она была надежно зажата подо мной.

— Пошел ты нахуй! — кипит она, бросая на меня кинжальные взгляды.

— Да, тебе бы это понравилось, не так ли? — я язвлю. — Если бы я трахнул тебя в грязи, как животное, которым ты и являешься?

Она взволнованно фыркает, извиваясь напротив меня, но нет никакой ошибки в том, что звук переходит в нечто подозрительно похожее на стон, когда я наваливаюсь на нее всем своим весом, твердый выступ моего члена упирается в вершину ее бедер.

— Это то, чего ты хочешь, не так ли? — бормочу я, напряжение в моем теле натянуто туже, чем тетива лука.

Она издает горлом насмешливый звук, хмуро глядя на меня.

— Не делай вид, что не понимаешь.

— Я не понимаю.

— Тогда почему у тебя сейчас такой стояк? — издевается она, приподнимая бедра вверх, чтобы доказать свою точку зрения, насаживаясь на меня.

— Почему ты трешься обо меня как сучка во время течки? — огрызаюсь я, отстраняясь от прикосновения.

Ее губы изгибаются в коварной ухмылке, когда она раздвигает бедра, обхватывая меня ногой за талию, чтобы снова притянуть меня к себе.

— Ты имеешь в виду вот так? — мурлычет она, покачивая бедрами.

— Прекрати это, — рычу я сквозь стиснутые зубы.

Каким-то чудом на этот раз она действительно слушает. Как только слова слетают с моих губ, она внезапно замирает, серьезно глядя мне в глаза.

— Тогда отпусти меня.

Я сжимаю челюсти, качая головой.

— Никогда.

Она тяжело вздыхает, сдувая с глаз выбившуюся прядь волос.

— Хорошо, тогда дай мне подняться и, по крайней мере, сделай так, чтобы это был честный бой, — умоляет она.

Я снова качаю головой.

— Я не буду с тобой драться.

— Ты думаешь, я просто добровольно вернусь в эту крошечную камеру? — усмехается она.

— Если тебе дорога твоя жизнь.

Она прищуривает на меня глаза, хмуро кривя губы.

— Тогда, очевидно, ты не ценишь свою.

Мы вдвоем долго смотрим друг на друга, запутавшись в безмолвной битве желаний. Я остро ощущаю каждое место, где соприкасаются наши тела, то, как наше прерывистое дыхание смешивается, напряжение в моих мышцах усиливается от усилия сдержаться. Я чувствую жар ее сердцевины прямо напротив моего члена, до боли твердого и умирающего от желания погрузиться в нее. Я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь хотел чего-то или кого-то больше, чем я хочу этого и ее прямо сейчас. Но я не могу.

Должно быть, какое-то свидетельство моей внутренней борьбы отражается в выражении моего лица, потому что у Луны внезапно появляется озорной блеск в глазах, она облизывает свои плюшевые губы, прежде чем приоткрыть их, чтобы заговорить.

— Ну, и что это будет? — насмешливо спрашивает она, приподнимая бедра, чтобы потереться обо меня. — Мужайся, начальник. Либо освободи меня, борись со мной, либо трахни меня.

Этот ультиматум подрывает последнюю нить моего самоконтроля, и есть только один выход.

— Хорошо, ты так сильно этого хочешь, то я, черт возьми, дам тебе это, — огрызаюсь я, резко опускаясь на колени и наклоняясь, чтобы перевернуть ее на живот.

Затем я хватаю ее за бедра, поднимаю на колени и стягиваю шорты с ее бедер. Она не сопротивляется мне и не пытается вырваться — не то чтобы я давал ей такой шанс, учитывая, как быстро все это происходит, — и я клянусь, что чувствую, как дрожь возбуждения пробегает по ней, когда я расстегиваю пуговицу на джинсах и прикасаюсь кончиком члена к ее хорошенькой розовой щелке.

Он твердый, как сталь, тяжелый в моей руке, когда я провожу головкой по ее скользким складочкам, и с ее губ срывается тихий жалобный стон, который дает мне понять, что я не единственный, кто хочет этого. Она чертовски промокла насквозь, ее ноги дрожат, а спина выгибается дугой, когда я встаю на одну линию с ее входом и толкаю толстый кончик своего члена внутрь. В то же время она откидывается назад, чтобы встретиться со мной, ее жадная киска заглатывает меня глубже, и мы оба стонем от этого ощущения.

Черт возьми, она такая тугая. Погружая кончики пальцев в плоть ее бедер, я наполовину выхожу и снова врываюсь внутрь, ее внутренние стенки сжимают мой обхват, когда я продвигаюсь глубже с каждым неглубоким толчком. Она встречает каждое движение бедрами назад, затем мой таз ударяется о ее задницу, когда я опускаюсь на дно, видя гребаные звезды, в то время как она с низким стоном падает вперед на локти.

Я откидываюсь назад и снова толкаю бедра вперед, стиснув зубы от желания взять ее так, как я действительно хочу.

— Это то, чего ты хочешь, Луна? — я рычу, когда врываюсь в нее сзади, набирая темп, все еще сохраняя некоторое подобие контроля.

Проводя ладонью по изгибу ее позвоночника, я зарываюсь пальцами в ее волосы на затылке, поворачивая ее лицо вбок и прижимая ее щеку к грязи.

— А?

Ее пальцы скребут по земле, когда она смотрит на меня снизу вверх, ее глаза затуманены похотью.

— Да! — выдыхает она, и это слово растворяется в стоне, когда я врываюсь в нее сильнее.

— Чертовски отчаянно, — бормочу я, мои яйца напрягаются с каждым движением сквозь ее тугой жар. — Просто умоляй, чтобы ты использовала мой член, принимая его, как шлюха.

Словно в доказательство моей точки зрения, она начинает двигаться напротив меня сильнее с каждым толчком, как будто не может насытиться.

— И это все, что у тебя есть? — задыхается она, чертовски насмехаясь надо мной.

Вот тогда я перестаю сдерживаться. Впервые в жизни я поддаюсь низменным побуждениям, с которыми постоянно борюсь, и трахаю ее так, как я хочу; как мне нужно. С каждым резким ударом моих бедер я даю ей больше, задавая мучительный темп, который заставляет ее кричать — не от ужаса, а в экстазе. Ей, блядь, нравится, что это жестко. Ей нравится грубость. Я отдаю ей все, что у меня есть, а она не только принимает это, но и умоляет меня о большем. Клянусь, если бы она не была генетическим уродом, она была бы моей идеальной женщиной.

Да, я полностью осознаю, насколько это хуево. Но теперь я также знаю, как чертовски приятно быть внутри нее, и пути назад нет. Это чувство, к которому я мог бы пристраститься. Возможно, я уже пристрастился.

— Вот как тебе это нравится, бестия? — хрипло спрашиваю я, обхватывая ее бедра и продолжая вколачиваться в нее в жестоком ритме.

— Да, черт! — кричит она, выгибаясь мне навстречу. — Прямо здесь!

Она сжимается вокруг меня, ее тело дрожит, и через минуту она начинает высвобождаться. Я стискиваю зубы от ощущения, как ее внутренние стенки трепещут вокруг меня, когда она эффектно распадается на части, заливая мой член своим освобождением. Мне требуется все самообладание, которое у меня еще осталось, чтобы не упасть с ней за край.

Ее мышцы расслабляются, когда она переживает последние волны оргазма, и я протягиваю руку вперед, чтобы обхватить ее за горло, подтягивая ее вверх, пока ее спина не оказывается на одном уровне с моей грудью, а другой рукой обнимаю ее за талию.

— У тебя сейчас большие неприятности, Луна, — рычу я ей в ушную раковину, прикусывая зубами мочку и входя в нее. — Судя по тому, как ты только что сжала мой член, теперь я знаю твою слабость.

— И я знаю твою, — выпаливает она в ответ, крепко сжимая свои мышцы, пока не начинает казаться, что ее киска сжимает меня в тисках.

Я чертыхаюсь себе под нос, стону в бреду, когда она начинает подпрыгивать у меня на коленях, засовывая руку себе между ног, чтобы беззастенчиво поиграть со своим клитором. Чертовски сексуально. Она такая же дикая и раскованная в постели, какой я ее себе представлял, и реальность намного превосходит даже мои самые грязные фантазии.

Засовывая руки ей под рубашку, я обхватываю ладонями ее полные груди, пощипывая и покручивая соски между пальцами, пока они снова не начинают заостряться. Как раз в тот момент, когда я чувствую, что ее второй оргазм достигает апогея, я прижимаю руку к ее позвоночнику и наклоняю ее назад, утыкая щекой в грязь. Другой рукой я до боли сжимаю ее бедро, когда я врезаюсь в нее еще несколько раз, прежде чем присоединиться к ней в муках блаженства, почти теряя сознание от силы своего оргазма.

Когда все заканчивается, мы оба потные и задыхающиеся, покрытые грязью с лесной подстилки. Луна теплая и податливая, когда я выхожу из нее, пытаясь отдышаться, я отстраняюсь и готовлюсь к чувству вины и отвращения к себе.

После этого она возненавидит меня еще больше, но с этим мне просто придется жить. Потому что она никогда не сможет ненавидеть меня сильнее, чем я уже ненавижу себя.

Возможно ли потерять сознание от интенсивности оргазма? Потому что я едва помню, как вернулась сюда, в эту камеру, не говоря уже о том, как забралась на койку, чтобы заснуть. Когда я открываю глаза, в моем черепе постоянно стучит, а в горле сухо, как в Сахаре. Мне требуется секунда, чтобы полностью прийти в себя, и как только я тянусь к своей волчице за силой, я понимаю почему.

Меня снова накачали наркотиками.

Этот ублюдок.

Я резко сажусь, у меня кружится голова, и на меня накатывает волна тошноты.

Как этот засранец посмел трахнуть меня в лесу, а потом притащить сюда, чтобы накачать аконитом и успокоительными?

Если я и раньше не планировала подарить ему медленную, мучительную смерть, когда сбегу отсюда, то сейчас. Этот придурок сам напросился.

И кстати о приезде…

Тьфу, почему фантазии о том, чтобы перегрызть ему горло, сразу сменяются калейдоскопом грязных воспоминаний о том, что мы делали в лесу? Я могу ненавидеть Кэма и все, что он отстаивает, но, черт возьми, парень может делать это. Лучший секс в моей жизни, опускаю руки.

Конечно, теперь я играю сама с собой в игру в «должна была», «бы», «могла бы». Как будто я должна была воспользоваться ситуацией, когда у него были спущены штаны. Он был бы застигнут врасплох, а я могла бы уйти. Но вместо этого я была захвачена моментом, наслаждаясь его членом слишком сильно, чтобы думать о чем-то другом, кроме того, как хорошо, что он двигался внутри меня. И то, как он свирепо схватил меня за бедра, дернул за волосы и вжал в грязь…

Черт.

Я вытираю руками лицо, постанывая про себя, пытаясь направить свои мысли на что-то другое, кроме того, чтобы унижаться и пачкаться со своим надзирателем. Мне не должно было так сильно это нравиться. Я не была бы до сих пор в таком затруднительном положении, если бы держала свое гребаное остроумие при себе, а не подставлялась под хуйню. Но я не смогла удержаться, чтобы не поддаться взрывному напряжению между нами, которое кипело, как адское пламя, с самого первого дня, когда я отметила его мускулы, татуировки и мощное телосложение. Его дьявольски красивое лицо. Тогда я поняла, что он меня погубит, и, черт возьми, я была права.

Однако это не значит, что мне это не понравилось. Каким бы неправильным это ни было, это было в два раза лучше. Я все еще чувствую боль между моими бедрами и синяки на моих бедрах, оставшиеся от его хватки. Это правда, что он мой тюремщик, а я его пленница… Но он еще и мужчина, а я женщина. Невозможно подделать ту сексуальную химию, которая есть между нами двумя.

Или оргазмы, если уж на то пошло. Определенно не было необходимости притворяться, когда он ударял по моей точке g. С каждым толчком. Как я уже сказала, парень умеет двигаться.

Свесив ноги с края койки, я смотрю вниз и вижу, что я такая же грязная, как и мои текущие мысли. Эта футболка была белой до того, как я вошла в лес, но теперь и ткань, и моя кожа покрыты грязью после той резвой возни в лесу. Мне позарез нужен душ.

Наклоняюсь, чтобы поднять с пола кувшин с водой, и начинаю отвинчивать крышку, бросая взгляд в сторону лестницы, когда слышу, как замок наверху со звуковым сигналом открывается. С тех пор как этот жуткий чувак спустился сюда и просунул мою руку сквозь решетку, мое сердце подскакивает к горлу, когда я слышу этот звук. Я каждый раз задерживаю дыхание, пока Кэм не появляется в поле зрения у подножия лестницы, и я наконец могу выдохнуть.

Пока я жду, мои пальцы теребят крышку кувшина с водой, и я испускаю негромкий вздох облегчения, когда эти блестящие черные ботинки приземляются на нижнюю ступеньку и пара уже знакомых темных глаз встречается с моими.

Кэм совершенно бесстрастен, но в этом нет ничего нового. Он всегда приходит сюда с неизменным самообладанием, пока я не начинаю тыкать в него пальцем, чтобы заставить снять маску. Я подношу кувшин с водой к губам, когда он направляется к моей камере, делая несколько жадных глотков, чтобы успокоить пересохшее горло. Затем я вытираю рот грязным запястьем и опускаю кувшин, бросая кинжальные взгляды на своего надзирателя, когда поворачиваюсь к нему лицом.

— Ты снова накачал меня наркотиками?! — требую я, в моем тоне слышится резкое обвинение.

Его пустое выражение лица ни на йоту не меняется.

— Пришлось задержать тебя, чтобы я мог сделать ремонт, — бормочет он, кивая в сторону окна позади меня.

Я резко оборачиваюсь, чтобы посмотреть, и мой желудок сжимается от разочарования, когда я вижу «ремонт», который он сделал. То, что когда-то обеспечивало беспрепятственный обзор внешнего мира, теперь частично закрыто блестящими металлическими прутьями, ввинченными в цементную стену над и под ней. Даже если бы я смогла снова открыть окно позади них, это больше не вариант для побега.

— Тебе повезло, что это я поймал тебя, а не кто-то другой, — ворчит Кэм, и я разворачиваюсь обратно, такая злая, что у меня практически пар идет из ушей.

— О, да? — я огрызаюсь. — Почему это? Разве они не наказали бы меня за побег так же, как тебя?

Глаза Кэма темнеют, он слегка хмурит губы.

— Тебе бы это не понравилось, — бормочет он.

Я издаю смешок, закатывая глаза.

— Кто сказал, что мне это понравилось?

— То, как ты кончила прямо на мой член, — невозмутимо отвечает он, поднимая два пальца и покачивая ими передо мной. — Дважды.

— Отвали, — ворчу я, перекидывая волосы через плечо и отворачиваясь от него, складывая руки на груди. — Значит, ты спустился сюда на несколько секунд? Или ты не хочешь, чтобы твои приятели видели, как ты трахаешь свою пленницу?

Бросив на него косой взгляд, я поднимаю подбородок, указывая на камеру в верхнем левом углу моей камеры.

— Они ни хрена не увидят, я единственный, у кого есть доступ к каналу, — мягко заявляет он. — Ну, я и мой папа, но он едва ли знает, как с этим работать. В любом случае, большую часть времени он занят другими делами.

Я смотрю на него в ответ, выгибая бровь.

Понимает ли он вообще, как много он только что отдал этим ответом?

Если Кэм и его отец — единственные, у кого есть доступ к записям с камер, то это должно означать, что они руководят этой операцией. То есть, они лидеры охотников на оборотней. У меня было ощущение, что он был важен, раз его назначили охранять меня, но я не думала, что имею дело с одним из самих боссов. Дерьмо.

Я судорожно сглатываю, откладывая это осознание в сторону, прежде чем оно сможет полностью усвоиться и уступить место сильному внутреннему волнению.

— Так ты единственный, кто наблюдал за мной? — спрашиваю я, подозрительно глядя на него.

Он кивает.

Я качаю головой, морщась.

— Это было бы довольно романтично, если бы не было так жутко, — бормочу я.

Кэм хмурится, его челюсти сжимаются, и маска стоика сползает.

— Я просто делаю свою работу, — выдавливает он.

Я издаю цокающий звук языком.

— Такой хороший маленький солдатик.

Мы долго смотрим друг на друга, я чертовски удивлена, а Кэм на грани срыва. Я могу судить об этом по тому, как вздулась вена у него на шее, а челюсть сжата так крепко, что я вижу, как напряглись мышцы на ней. Для человека с такой профессией его легко вывести из себя. Или, может быть, я просто очень хорошо умею действовать людям на нервы.

На самом деле, я знаю, что я такая. Я все время язвлю со своими друзьями, шучу, играю и пытаюсь поднять им настроение. Это делает жизнь интересной.

Что ж, это произошло. Раньше я бездельничала, чтобы избежать скуки, но теперь мне все время скучно, и от этого нет лекарства. Кэм достает меня хуже всего каждый раз, когда приходит сюда, потому что я не могу удержаться, чтобы не подтолкнуть зверя, чтобы добиться от него реакции. Все, чего я действительно хочу, — это немного волнения в свой день.

Да, я уже не испытываю страха. Если бы он собирался причинить мне боль, он бы уже это сделал. Я преодолела грань страха, и теперь я просто раздражена.

— Ладно, тебе нужно в душ, — рычит Кэм, наконец нарушая напряженное молчание между нами и кладя конец нашему состязанию в гляделках. — Ты грязная.

Уголок моего рта приподнимается в ухмылке.

— Кажется, ты не возражал, когда трахал меня.

Он слегка качает головой, вставляя ключ в дверь камеры и поворачивая замок.

— Этого больше не повторится.

— Конечно, — саркастически фыркаю я. — И это просто совпадение, что первое, что ты делаешь, это снова раздеваешь меня, да?

— Ты хочешь принять душ или нет? — рявкает он, открывая дверцу моей клетки.

Как только он это делает, я понимаю, что он держит в руках, и это заставляет меня задуматься. Черт, должно быть, я начинаю сходить с ума, потому что при виде мягкого полотенца, моей собственной одежды, расчески и пачки резинок для волос я чуть не плачу.

Я тихо выдыхаю, когда мои глаза снова поднимаются, чтобы встретиться с его взглядом, тепло разливается в моей груди.

Я уверена, что это какая-то его игра, чтобы попытаться промыть мне мозги и заставить выдать все мои секреты или что-то в этом роде, но, черт возьми, я ничего не могу поделать со своей реакцией при виде этих маленьких удобств. Я не питаю иллюзий, что мой похититель действительно заботится обо мне или о моем благополучии, я просто пускаю слюни от перспективы надеть настоящий лифчик и наконец-то расчесать спутанные волосы.

Я быстро киваю и направляюсь к нему через камеру, не желая давать ему шанса передумать, и, клянусь, вижу тень улыбки на его губах, прежде чем он поднимает руку, показывая мне остановиться.

Это делают не только мои ноги, но и мое сердце.

— Повернись, руки за спину, — приказывает Кэм низким, шелковистым голосом, который, кажется, напрямую касается моей киски.

— Я не собираюсь убегать, — выдыхаю я, пульс учащается.

Клянусь, если он размахивал этими штуками передо мной только для того, чтобы сорвать их — после того, как накачал меня наркотиками, не меньше, — тогда я оторву ему яйца и скормлю их ему. Девушка может вынести не так уж много.

— Ты действительно думаешь, что я поверю в это после того, что ты только что выкинула? — Кэм усмехается, поднимая палец и покручивая им в командном жесте.

— Ладно, это справедливо, — уступаю я, поворачиваясь лицом к задней стене камеры и складывая руки за спиной в знак предложения.

Кэм берет оба моих запястья одной рукой, мягко дергая за них, чтобы вывести меня обратно в коридор. Затем он поворачивает нас, ставя меня перед собой и подталкивая вперед, прижимая мои запястья к пояснице.

Я не пытаюсь сделать это быстро и вырваться на свободу. Я также избегаю заглядывать в соседнюю камеру, когда мы проходим мимо, поскольку сомневаюсь, что они потрудились смыть кровь бедняги Томми с пола. Я просто иду прямо по коридору, мимо лестницы и направляюсь в ванную в конце.

Чем ближе мы подходим к этой маленькой комнате без окон, тем быстрее колотится мой пульс. Мое горло сжимается, когда я переступаю порог и вспоминаю, насколько крошечная на самом деле комната, и я почти перестаю дышать, когда Кэм подталкивает меня вперед, освобождая мои запястья и отступая назад.

— Вот, — бормочет он, протягивая полотенце, одежду и щетку в мою сторону, пока стоит в дверном проеме, его неуклюжее телосложение поглощает большую часть пространства и блокирует любой шанс на побег. — Сделай это побыстрее, я подожду здесь.

— Что… но… ты хочешь сказать, что не войдешь? — я запинаюсь, мои руки крепче сжимают ткань полотенца в самом низу стопки.

Мой надзиратель наклоняется вперед, чтобы взяться за ручку двери, и я отшатываюсь, как пугливое животное, мой мозг пытается осмыслить происходящее. Я не люблю маленькие пространства, и с дополнительным ударом ноги, когда моя волчица была нокаутирована, мои мышцы все еще слабы после попытки побега, и общим психозом от того, что я провела в плену больше недели, моя реакция на драку или бегство вышла из-под контроля. Обычно я могу успокоить себя на этой ранней стадии паники, но прямо сейчас я испытываю эмоциональную перегрузку.

— Там нет никаких окон, так что можешь не сомневаться, ты не сможешь убежать, — комментирует Кэм, начиная закрывать дверь. — Пять минут, — добавляет он, и мой желудок опускается на дно со щелчком защелки.

Я просто смотрю на закрытую дверь в течение секунды, замерев в состоянии растерянности и ужаса, пытаясь уговорить себя не сходить с ума. Это прекрасно. Комната не такая маленькая. Мне просто нужно поскорее принять душ, а потом я смогу убраться отсюда к чертовой матери.

На минуту кажется, что это работает. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, затем поворачиваюсь, притворяясь, что стены не смыкаются вокруг меня. Резкими движениями я подхожу к раковине и роняю стопку на столешницу, устанавливая зрительный контакт со своим отражением в зеркале.

Черт, я даже выгляжу так, словно теряю самообладание. Мое лицо заметно побледнело, даже несмотря на грязь, прилипшую к коже, а глаза даже не похожи на мои собственные. Я быстро отворачиваюсь от зеркала, заставляя себя подойти к душевой кабинке — которая, между прочим, тоже до смешного тесная — и кручу ручку. Холодная вода брызгает на мою кожу, когда она включается, но я так онемела, что даже не вздрагиваю, снимая рубашку над головой и бросая ее на кафельный пол.

Снимаю шорты и оказываюсь под струями, я судорожно хватаю ртом воздух, когда холодная вода забирает воздух из моих легких. Возможно, это длится всего секунду, но, к сожалению, это та соломинка, которая ломает спину верблюду. Я немедленно начинаю учащенно дышать, мысли о гибели заполняют мой мозг.

Я задохнусь в этой крошечной ванной, и никто никогда не узнает, что со мной случилось. Охотники похоронят мое тело, и моя семья никогда не успокоится. Они будут гадать, жива ли я еще где-нибудь там. Они никогда не узнают, как я боролась и как мне почти удалось спастись. Они никогда не узнают, как сильно я их люблю.

Стены начинают смыкаться. Черные пятна застилают мне зрение, колени подгибаются, и я прижимаю ладонь к плитке как раз вовремя, чтобы ноги подкосились подо мной. Я соскальзываю на пол, прислоняюсь спиной к стене и сворачиваюсь калачиком, подтягивая колени к груди и обхватывая их руками.

Я утыкаюсь лицом в колени, все еще пытаясь отдышаться, соленые слезы жгут мне глаза.

Я задыхаюсь. Я умру здесь.

Издалека я слышу звук открывающейся двери и приглушенный голос Кэма, пробивающийся сквозь помехи в моем мозгу. Я поднимаю голову ровно настолько, чтобы увидеть, как его ботинки шлепают по плитке передо мной, когда он встает прямо под струю душа, пригибаясь, пока я не вижу его лица.

Его губы шевелятся, но я не могу разобрать слетающих с них слов. Что-то в его голосе звучит паникой, но он не знает, что такое настоящая паника. Я нахожусь в эпицентре полномасштабной панической атаки, и хотя я достаточно осознаю себя, чтобы понимать, что это такое, я все еще ничего не могу сделать, чтобы остановить это. Такое чувство, что я медленно тону, бесполезно выныривая на поверхность, в то время как все, что я могу делать, это смотреть, как я погружаюсь еще глубже.

— Луна, — строго говорит Кэм, беря мой подбородок большим и указательным пальцами и наклоняя мое лицо к своему. — Эй, посмотри на меня.

Его голос нежнее, чем я когда-либо слышала, и как только наши взгляды встречаются, мое зрение начинает проясняться.

Я вижу этот сильный лоб и эти проницательные глаза. Эту темную, коротко подстриженную бороду и плотно сжатую челюсть. Эту копну вьющихся темных волос. Он без рубашки — должно быть, снял ее, когда спешил в душ.

— Дыши со мной, — приказывает он низким тоном, от которого я вздрагиваю, и когда он делает глубокий вдох, я имитирую это действие, выпуская воздух, когда он это делает.

Снова и снова, пока, наконец, не почувствую, что действительно могу втянуть воздух обратно в легкие.

— Сосредоточься на своем дыхании, — приказывает Кэм низким рокочущим голосом. — На ощущении воды на твоей коже. На звуке моего голоса.

Мои глаза закрываются, когда я выполняю все эти три действия, мое беспокойство медленно проходит, пока он тренирует меня.

Я понятия не имею, сколько времени это заняло. В конце концов, мой пульс начинает замедляться, а адреналин начинает спадать. Затем я снова открываю глаза, встречаюсь с ним взглядом и, кажется, впервые вижу его отчетливо.

— Теперь лучше? — хрипло спрашивает он.

Я слабо киваю ему.

— У тебя была паническая атака.

— Ни хрена себе, Шерлок, — ворчу я, опуская руки на пол и пытаясь сесть прямее.

Теперь, когда я вырвалась из тисков паники, я просто… смущена. И то, что это произошло в первую очередь, и то, что из всех людей именно Кэму пришлось меня возвращать. Тот же человек, который поставил меня в эту ситуацию с самого начала. Это его вина, и я чертовски ненавижу его за это.

— У тебя они были раньше? — спрашивает Кэм, с любопытством прищурившись.

Я киваю, наблюдая за тем, как вода стекает по резким очертаниям его лица. Холодно уже не так, но он все еще частично приседает под струями, похоже, его не волнует, что его брюки и ботинки промокли.

— Я видел их раньше, — бормочет он. — Не так уж часто, но мой друг Бен привык…

Он резко замолкает, отводит взгляд и вскакивает на ноги. Делая шаг в сторону, чтобы выбраться из-под струй душа, он на мгновение останавливается в нерешительности, прежде чем неохотно протягивает мне руку.

Я тянусь к нему, позволяя ему поднять меня. Не потому, что я падаю в обморок от этого жеста, а потому, что мое тело все еще частично онемело, и я пока не доверяю себе, чтобы попытаться встать самостоятельно.

— Ты в порядке? — спрашивает он, когда я слегка спотыкаюсь и хлопаю ладонью по стене душа, чтобы удержаться.

— Я в порядке, — выдавливаю я.

Кэм резко кивает, пятясь из душевой кабины и поворачиваясь, чтобы направиться к двери. Моя грудь сжимается, когда я смотрю ему вслед, но вместо того, чтобы открыть ее и снова уйти, он останавливается, поворачивается, чтобы прислониться спиной к двери и занять свой прежний пост. Он засовывает руку в карман и достает свой телефон, не отрывая глаз от экрана, когда начинает прокручивать его.

— Заканчивай, у тебя есть две минуты, — рассеянно бормочет он.

Я прикусываю язык от желания огрызнуться на него в ответ, желая просто покончить с этим и выйти из ванной. Оттолкнувшись от стены, я вхожу под воду и тянусь за ужасным мужским мылом «три в одном», чтобы умыться.

Я все еще нервничаю из-за остаточных последствий моей панической атаки, но быстро принимаю душ, выключаю воду и подхожу к раковине, чтобы вытереться полотенцем. Затем я одеваюсь и начинаю расчесывать спутанные волосы щеткой, которую он мне дал.

Все это время Кэм остается на своем посту у двери, беззвучно прокручивая что-то в телефоне. Он даже ни разу не поднимает на меня глаз, и я не уверена, почему это меня так сильно беспокоит.

— Где, черт возьми, ты научился это делать? — недоверчиво спрашиваю я, просматривая функции новой и улучшенной системы наблюдения, которую Мэтти только что положил передо мной.

Несколько дней назад я упомянул, что в последнее время в нем были сбои, и он предложил «поиграть» с некоторыми вариантами улучшения, если я отправлю ему копию текущего кода. Хотя я чертовски уверен, что не ожидал, что он придумает что-то подобное этому.

Мэтти пожимает плечами, застенчиво улыбаясь.

— Я всегда неплохо разбирался в компьютерах.

Я недоверчиво качаю головой, все еще поражаясь качеству работы, которую он проделал за такое короткое время.

— Ты что-то скрывал от нас, парень, — замечаю я. — Это дерьмо гениального уровня.

Он закатывает глаза, опускаясь на табурет рядом со мной на кухонном островке.

— Я, вероятно, сделал бы карьеру в сфере информационных технологий или что-то в этом роде, если бы у меня был хоть какой-то выбор. Но у меня было только два варианта: армия или Гильдия, так что… — он замолкает, снова пожимая плечами.

— Что ж, я определенно впечатлен, — бормочу я, переключаясь между каналами и находя кристально чистые видеозаписи на каждом из них. — Качество потоковой передачи на высшем уровне.

— Просто пришлось поиграть с алгоритмом сжатия, — беспечно отвечает он.

— Ты так говоришь, как будто это легко.

— Для меня так и есть.

Я бросаю на него быстрый взгляд, снова качая головой.

— Черт возьми, я бы раньше пристроил тебя на работу, если бы знал твои навыки. Тебе придется рассказать мне, как ты это сделал, чтобы я мог делать заметки.

— Да, в любое время, — соглашается он, соскальзывая со своего табурета.

Он хватает обе наши пустые кофейные кружки с кухонного столика, неся их к стойке с другой стороны.

— Хочешь еще? — спрашивает он, ставя их на стол и включая кофемашину.

Я поднимаю на него взгляд, киваю, затем немедленно снова сосредотачиваюсь на экране своего компьютера, знакомясь с тем, как управлять обновленной программой. Возможно, я немного преувеличил, когда упомянул, что существующая программа давала сбои. Честно говоря, я начинал раздражаться из-за того, насколько зернистой получалась видеозапись после того, как ее некоторое время открывали, поскольку я все еще одержимо наблюдал за Луной в ее камере круглосуточно. Даже больше сейчас, после ее попытки побега.

— Как тебе обычно нравится? — спрашивает Мэтти, и я снова поднимаю на него взгляд, когда он поднимает мою кофейную чашку и кивком указывает на бар с напитками.

— Не-а, только кофе, — недовольно бормочу я.

Я собираюсь оставаться трезвым этим утром, и это не из приятных ощущений. Моя голова чертовски раскалывается. Согласно WebMD, такая сильная, постоянная головная боль, вероятно, означает, что я умираю от опухоли головного мозга или чего-то в этом роде и должен немедленно обратиться за медицинской помощью. Если это правда, то, вероятно, для меня уже слишком поздно — я должен просто оставить все это позади и поехать куда-нибудь, чтобы напиться и попытаться насладиться оставшимися днями, — но мой отец попросил провести встречу этим утром, и мне нужно сохранять ясную голову для этого.

Ну, настолько ясно, насколько это может быть с этой постоянной пульсацией в моем черепе.

Мэтти приносит мою свежую чашку кофе, ставит ее рядом со мной, наклоняется и понижает голос:

— Эй, просто предупреждаю, очевидно, Грифф жаловался на тебя кое-кому из других парней. Говорит, у тебя проблемы с властью.

Я захлопываю ноутбук и поднимаюсь со стула.

— Он может говорить все, что ему заблагорассудится, пока держится в рамках, — ворчу я. Кивнув Мэтти, я сую компьютер под мышку, беру кружку и направляюсь из кухни по коридору в офис в передней части коттеджа.

В большинстве конспиративных квартир Гильдии есть офисы, хотя мы редко используем их для чего-либо, кроме случайных встреч. Я вхожу и вижу, что мой отец сидит за письменным столом, закинув ноги на деревянную поверхность, и занят своим телефоном. Если подумать, в последнее время он все чаще разговаривает по телефону, и что-то в этом мне не нравится. Такое чувство, что он что-то скрывает.

Папа даже не поднимает глаз, когда кивает на место напротив, и я опускаюсь в мягкое, обитое кожей кресло, наблюдая, как он заканчивает печатать что-то на своем телефоне, прежде чем положить его лицевой стороной вниз на стол перед собой и обратить свое внимание на меня.

— Есть что-то, о чем ты забыл упомянуть, когда мы обсуждали дела прошлой ночью?

Я борюсь с морщинкой, сохраняя нейтральное выражение лица. Это был только вопрос времени, когда он узнает о побеге Луны из тюрьмы, но, вероятно, я должен был быть тем, кто рассказал ему. Оглядываясь назад, я думаю.

— Если ты имеешь в виду маленькую попытку побега Луны, то я с этим разобрался, — беспечно говорю я, откидываясь на спинку стула и поднимая лодыжку, чтобы опереться на противоположное колено.

Он неодобрительно хмурится.

— Почему ты не последовал протоколу и не привел подкрепление?

— Я принял решение, — заявляю я спокойно. — Я сделал то, что считал лучшим на тот момент, и это была правильная игра. Ситуация была урегулирована.

— Тебе чертовски повезло, что это было так, — ворчит он.

— Ну, прямо сейчас нам не помешало бы немного удачи, не так ли? — спрашиваю я, выгибая бровь. — В любом случае, где те подкрепления, которые нам обещали?

Папа хмурится еще сильнее, когда спускает ноги со стола, его ботинки со стуком опускаются на пол.

— Они будут здесь к концу недели. Затем мы приведем все в порядок для нашего следующего шага, проинструктируем войска и отправим Луну «домой».

Я стискиваю челюсти, мой желудок скручивает, когда я начинаю барабанить пальцами по подлокотнику своего кресла.

«Отправить ее домой» далеко не так безобидно, как кажется. Всякий раз, когда Гильдия отправляет пленницу «домой», это делается для того, чтобы доставить сообщение. Насмешка, чтобы вытащить их стаю трупом.

Его взгляд скользит вниз, к моей руке, затем снова поднимается, чтобы встретиться с моим.

— Что-то не так? — спрашивает мой отец, удерживая зрительный контакт и выгибая темную бровь.

Я прекращаю двигать пальцами по подлокотнику, поднимаю руку, чтобы прижать их к виску, когда моя головная боль резко усиливается, зверь моего гнева сотрясает ментальную клетку, которую я построил для него.

— Нет, я так и думал, — бормочу я, массируя висок одной рукой и теребя выбившуюся нитку на подоле моей футболки другой. — Просто не понимал, что мы уже были на этом этапе. В последнее время ты не очень хорошо информировал меня о нашей стратегии.

— Ты нечасто бывал поблизости.

— Я всегда здесь, — выпаливаю я в ответ, в моем тоне слышится раздражение, когда мое самообладание начинает покидать меня. — У тебя было много возможностей ввести меня в курс дела.

Он пристально смотрит мне в глаза.

— Не тогда, когда ты был трезв.

Я смотрю на него в ответ, поскрипывая коренными зубами. Говоря о трезвости, хорошо, что я пришел на эту встречу в таком виде, иначе я и близко не был бы таким спокойным, как сейчас. Или, по крайней мере, таким спокойным, каким кажусь. Внутренне я в ярости, и если бы мои запреты были ослаблены алкоголем, я бы выскочил и доказал его точку зрения прямо сейчас.

Папа со вздохом откидывается на спинку стула.

— Таков всегда был план, Кэмерон. Мы обсудим ее более подробно, когда прибудет наше подкрепление, но не притворяйся удивленными, что вашего маленького питомца усыпили.

— Дело не в этом, — ворчу я, уставившись на свои колени и сжимая и разжимая кулак.

— Тогда о чем речь? — он умоляет.

Я резко поднимаю на него взгляд.

— Не думай, что я не заметил, что в последнее время ты что-то скрываешь.

Он медленно выдыхает, качая головой.

— Как я уже сказал, мы рассмотрим полный план, когда все части будут на месте. Я не хочу забегать вперед, поэтому пока держу это при себе. Просто поверь мне, что то, над чем я работаю, — это большая игра, которая решит наши проблемы в этом регионе раз и навсегда.

Я долго смотрю на него, переваривая его слова. Он почти признал, что скрывает от меня ключевую информацию, но Джонатан Нокс не из тех, кто меняет свое мнение, стоит ему за что-то взяться. Несмотря на то, что все это меня не устраивает, я отрывисто киваю ему, неохотно соглашаясь сменить тему.

Папа облегченно вздыхает, выражение его лица смягчается.

— Рад видеть тебя трезвым, — замечает он.

— Ты прекратишь это дерьмо? — бормочу я, закатывая глаза и поворачиваясь, чтобы посмотреть в окно на густой лес за окном.

— Я пытаюсь сказать тебе, что горжусь тобой, сынок, — говорит он таким искренним голосом, что это заставляет меня обернуться и снова встретиться с ним взглядом. — Я знаю, что в последнее время между нами было немного… напряженно, но эмоции накалились с тех пор, как мы потеряли наших людей. Как только мы сможем покинуть этот район и оставить все это позади, все снова войдет в норму, вот увидишь.

Настолько нормальные будни, насколько они могут быть без Бена.

— Но со своей стороны, мне нужно, чтобы ты выяснил, с какой численностью мы столкнемся в стае Луны, — продолжает он. — Это единственный способ должным образом подготовиться, чтобы мы не повторили наших прошлых ошибок.

Он бросает на меня многозначительный взгляд, и я, судорожно сглатывая, киваю.

— Я сделаю это.

Папа встает со стула, сигнализируя об окончании нашей встречи, и я едва удостаиваю его еще одним взглядом, прежде чем покинуть офис и направиться в свою комнату. Когда я вхожу, темно, шторы, как обычно, плотно задернуты, и хотя я смотрю на бутылку водки, стоящую на старом комоде Бена, я не беру ее в руки.

Вместо этого я плюхаюсь на кровать и включаю ноутбук, устраиваясь понаблюдать за своим зверьком некоторое время с новой и улучшенной камеры. И когда я наблюдаю, как она выполняет свои утренние упражнения, я не могу не задаться вопросом, сколько дней наблюдения за ней у меня на самом деле осталось.

Остаток дня проходит как в тумане. Я спускаюсь в камеры, чтобы принести Луне еду, но не задерживаюсь, чтобы поболтать, хотя знаю, что мне нужно выудить у нее информацию. Наверное, я просто не в настроении ускорять ее кончину. В глубине души я всегда знал, что все закончится именно так, но, думаю, я никогда не задумывался о том, насколько расстроенным я могу себя чувствовать из-за этого. Я никогда не проводил время с другими нашими заключенными. Никогда не узнавал их так близко, как я узнал ее. И теперь я понятия не имею, что чувствовать.

Ну, это не совсем так. Я знаю, что я должен чувствовать. Как солдат, я должен быть безжалостно сосредоточен на цели, но как человек, я просто чувствую, что это неправильно. Так не должно быть. Я должен хотеть отомстить за Бена. Но это, блядь, не работает.

Вместо своей обычной полбутылки виски я позволяю себе лишь несколько кружек пива, наблюдая, как Луна расхаживает по камере, из ленты наблюдения. На самом деле, последние несколько вечеров я притормаживаю с выпивкой. Думаю, я сменил один порок на другой. Вместо того, чтобы каждый вечер отравлять свое тело виски, я отравляю свой разум ею.

Поскольку не похоже, что она собирается спать в ближайшее время, я решаю спуститься вниз, чтобы проверить свою подопечную. Нет ничего плохого в небольшом допросе поздно ночью, верно? Я откладывал это весь чертов день, но давно пора вернуться к игре.

Я оставляю свет выключенным, окна в камерах отбрасывают достаточно света, чтобы можно было видеть, пока я спускаюсь по лестнице к камере Луны. Она прекращает расхаживать, когда видит, что я приближаюсь, и настороженно смотрит на меня.

— Что ты здесь делаешь? — подозрительно спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Просто зашел поболтать.

— Поболтать? — переспрашивает она, с сомнением приподнимая бровь.

— Конечно, почему бы и нет? — я хватаю металлический складной стул, который стоит у стены напротив ее камеры, ножки скрипят по бетону, когда я подтаскиваю его к решетке.

Я бесцеремонно плюхаюсь на него, и она, не сводя с меня глаз, пятится к своей койке, опускаясь на край.

— На этот раз пива не будет? — спрашивает она, перекидывая свои длинные волосы через плечо.

Теперь они выглядят намного лучше, когда она смогла расчесать их и закреплять для тренировок.

— Пить не хотелось, — холодно отвечаю я.

Она наклоняет голову, искоса глядя на меня.

— Начинаешь с чистого листа?

— Просто был не в настроении.

Луна долго смотрит на меня, и я практически вижу, как у нее крутятся колесики. Пленение определенно ей не подходит. Чем дольше она находится взаперти, тем более непостоянной она становится, и дошла до того, что отчаянно ищет выход отсюда. Может быть, даже настолько отчаявшись, что откажется от того, что нам нужно.

— Чего ты хочешь от меня, Кэм? — наконец вздыхает она хриплым от раздражения голосом. — Если тебе нужна информация, ты никогда ее не получишь. Я не предам людей, которых люблю.

— Даже чтобы спасти себя? — я усмехаюсь.

Она наклоняется вперед, пронзая меня взглядом.

— Особенно не для того, чтобы спасти себя.

Я со вздохом качаю головой. Я не смогу помочь ей, если она сама себе не поможет. И даже если она это сделает, я, вероятно, все равно не смогу ей помочь.

Черт, мне не следовало даже думать об этом.

— Я вообще не понимаю, зачем ты это делаешь, — бормочет она, хмуря брови, пока между ними не образуется небольшая складка. — Зачем вообще охотиться за оборотнями?

— Избавить мир от монстров, — говорю я прямо, повторяя миссию Гильдии в точности так, как она была заложена в меня. — Мы герои. Хорошие парни.

— Тогда почему ты до сих пор не убил меня? — огрызается она, снова переводя взгляд на меня. — Я одна из этих монстров, не так ли?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, когда смотрю на нее в ответ, размышляя. Потом я вспоминаю, что внешность обманчива, и она использует ее, чтобы манипулировать мной.

— Да, это так, — соглашаюсь я.

Она откидывается на спинку кровати с раздраженным вздохом, и мы оба погружаемся в наступившую тишину. Наконец скрип кроватки стихает, когда она переворачивается на бок, заправляет выбившуюся прядь волос за ухо и снова смотрит на меня.

— Ты хочешь знать правду, Кэм? — спрашивает она без толстого слоя сарказма, который обычно присутствует в ее комментариях. — Правда в том, что ты хочешь, чтобы я была монстром, потому что это соответствует твоему рассказу. Но я не такая. Я всего лишь девочка. У меня есть родители, которые любят меня, брат, которого я обожаю, друзья и коллеги, и множество людей, к которым я хочу вернуться. Хорошие люди. Люди, которые будут скучать по мне, если я никогда не вернусь домой.

Я криво усмехаюсь.

— Ты имеешь в виду оборотней.

Она приподнимается на локте, глядя на меня сверху вниз.

— Мы люди, Кэм. Хочешь ты в это верить или нет. И мы не собираемся никому причинять вред, мы просто хотим, чтобы нас оставили в покое.

— Не хочешь никому навредить? — рычу я, подвигаясь вперед на своем стуле. — А как же мои люди? Вы убили их в ночь полнолуния.

Луна вскакивает, вскидывая руки в воздух.

— Потому что они напали нас! — восклицает она, ее глаза цвета виски широко раскрыты и дикие. — Ты можешь честно сказать, что не поступил бы так же, если бы оказался в такой ситуации?!

Я с хмурым видом откидываюсь назад, барабаня пальцами по верхней части бедра.

Я чертовски хорошо знаю, что она просто пытается залезть мне в голову, но черт возьми, если это не работает. С каждым днем мне все труднее отделять то, что она из себя представляет, от того кто она есть.

Черт, в некотором смысле я восхищаюсь ею. Она умная и волевая, дисциплинированная и расчетливая. Не говоря уже о том, что она точно знает, кто она такая, и полностью владеет собой. Эта девушка — чертовски сильная личность, с которой нужно считаться, и меня никогда ни к кому так не тянуло, даже если она враг.

Это гребаная проблема. Слабость. Неужели меня действительно так легко поколебать, что я просто забуду то, во что меня учили верить всю свою жизнь, и оставлю случившееся с Беном без внимания?

Но даже когда я смотрю на нее, наблюдая, как ресницы веером ложатся на щеки, когда она моргает, как едва заметно поднимается и опускается ее грудь в такт дыханию, я не вижу кровожадного зверя. Я просто вижу грустную девушку, которая просто хочет домой. И это сводит меня с ума.

— Мне пора, — ворчу я, поднимаясь со стула и пинком отодвигая его от прутьев камеры.

Луна вздрагивает от этого звука, моргает, глядя на меня, когда я разворачиваюсь и направляюсь к лестнице.

Сейчас не время для призрачной лояльности или сомнений. Возможно, мой отец прав. Может быть, как только мы завершим наши дела здесь и двинемся дальше, все снова войдет в норму.

Или, может быть, теперь, когда я встретил ее, этого никогда не случится.

Я вернулась к исходной точке после того, как меня накачали аконитом и успокоительными после попытки побега. Действие успокоительных давно закончилось, но акониту требуется больше времени, чтобы проникнуть в мой организм. Я пока не чувствую свою волчицу, но к этому моменту она должна быть близка к пробуждению. Мой план на полнолуние все еще может сработать. До тех пор мне нужно выждать время, набраться сил и терпеливо ждать, когда представятся возможности.

Именно так сыграл бы мой отец. Он держал бы глаза и уши открытыми, внимательно наблюдая и ожидая возможности нанести удар. Он был превосходным стратегом, и именно поэтому отряд безопасности в первую очередь принес свои плоды. Он видел необходимость в центральной команде воинов для служения альянсу; не только для защиты территории, но и для укрепления духа товарищества между шестью отдельными стаями, которые собрались вместе, чтобы поселиться там. Благодаря тому, что каждая из семей «Альфы» получила место в руководстве отрядом, они наладили связи и стали как семья — и теперь мои друзья и я продолжаем традицию как их потомки. Это единство — то, что делает альянс шести стай таким особенным. Наша связь простирается гораздо глубже, чем земля, которую мы называем домом.

Когда люди видят меня с моей мамой, они часто отмечают, насколько мы похожи. Фэллон Иствик-Кесслер получила прозвище ‘чудовище Барби’, когда присоединилась к команде, и я ее точная копия. Но хотя это правда, что мы обе высокие блондинки, которые умеют надирать задницы и придумывать прозвища, я всегда больше походила на своего отца, когда дело касалось моего подхода к решению проблем. Мне нравится думать, что я унаследовала его талант стратега. Это то, что поможет мне пройти через все, пока я не выберусь отсюда; терпение и настойчивость в долгой игре. Я собираюсь сыграть это так хорошо, что Кэм будет похож на Юлия Цезаря, когда Брут воткнул в него нож.

Это ты, Луна?

Да, именно эта убийственная фантазия поддерживает меня на плаву. В какой-то момент фантазии мы вдвоем тоже всегда оказываемся потными и голыми, но мое безумное сексуальное влечение к моему похитителю не помешает мне сделать то, что нужно, чтобы вернуться домой. Моя семья и друзья надеются, что я выберусь отсюда живой. Я их не подведу.

Хотя это раздражает — ждать, пока моя волчица снова появится, по крайней мере, у меня уже есть преимущество в том, что я знаю, как они подсунули мне аконит, чтобы я могла избежать этого. Когда мне приносят поднос с завтраком, я не ем крекеры. Я доедаю все остальное, затем поворачиваюсь так, чтобы не попасть в объектив камеры, и засовываю их в верх своего спортивного бюстгальтера, как вчера. Я обнаружила, что дырка, которую я проделал в своем матрасе, чтобы спрятать нож, была не совсем пустой тратой времени, потому что это идеальное место для хранения крекеров. Я просто должна действовать хитро, потому что камера всегда направлена на меня, и я не хочу, чтобы Кэм догадался о том, что я делаю.

Теперь, когда я знаю, что он единственный, кто смотрит, я ловлю себя на том, что чаще смотрю в камеру, испытывая странное возбуждение при мысли о том, что его глаза следят за каждым моим движением. Жаль, что он не понимает, что это всего лишь еще один инструмент, который я могу использовать, чтобы сыграть с ним. Он не может справиться со своим собственным болезненным увлечением так же, как и я, вот почему я знаю, что есть большая вероятность, что он наблюдает, как я ставлю свой поднос на пол и ложусь на кровать, перекатываясь на живот. Приподнимаясь на локтях, я смотрю в окно и бездумно шлепаю ногами, как будто просто любуюсь жалким видом на мир за пределами моей камеры.

Однако все это тщательно спланировано — от положения моего тела до отсутствия штанов. Я сняла их прошлой ночью и спала в своих черных стрингах, пока придумывала в уме именно этот сценарий.

Перенося свой вес на тонкий матрас, я слегка приподнимаю бедра, приподнимая подол футболки, и показываю камере свою голую задницу. Этот шаг предназначен для того, чтобы отвлечь меня от того, что я делаю на самом деле. Один за другим я методично выуживаю крекеры из бюстгальтера, провожу рукой по передней части матраса и запихиваю их внутрь, не отрывая взгляда от окна и высоко поднятой задницы.

Совершенно обычная блондинка в нижнем белье, смотрящая в окно. Здесь не на что смотреть.

Как только я успешно прячу все до единого обидные крекеры, я переворачиваюсь на спину, подсовываю руки под голову и смотрю на камеру, установленную в углу моей камеры.

Интересно, наблюдает ли он за мной прямо сейчас с членом в руке, вспоминая, как он преследовал меня и трахал в лесу? Если для него это было хотя бы наполовину так же хорошо, как для меня, то не может быть, чтобы он не думал об этом каждый раз, когда смотрел на меня. Это все, о чем я могу думать, когда смотрю на него.

Все еще глядя в объектив камеры, я вытаскиваю руку из-под головы и медленно провожу ею по передней части тела. Если он подглядывает, может, мне стоит устроить для него небольшое шоу. Свести его с ума, наблюдая за мной, пока он не сможет удержаться и не примчится сюда по-настоящему.

Хитрая ухмылка кривит мои губы, когда я провожу кончиками пальцев по поясу своих трусиков, представляя, как Кэм смотрит на меня с другого конца камеры. Я живо помню, как он выглядел той ночью, когда я манипулировала им, заставляя дрочить для меня, когда он сидел возле моей камеры. То, как его кулак двигался вверх-вниз по всей длине; как он останавливался и сжимал кончик, чтобы не кончить слишком быстро. Выражение чистой похоти в его глазах. Интересно, так ли он выглядит сейчас, тайком наблюдая за мной из-за экрана компьютера, как чертов урод.

Должно быть, я серьезно встревожена, потому что эта мысль не должна заводить меня так сильно, как сейчас. Когда я опускаю руку в трусики и провожу пальцем между складочек, свидетельство моего возбуждения становится мокрым. Точно так же, как когда он преследовал меня в лесу, я становлюсь влажной при одной мысли о моем сексуальном похитителе и его чудовищном члене.

Думаю, поскольку я уже отправлюсь в ад за то, что переспала с врагом, еще один раз не повредит.

У меня вырывается прерывистое дыхание, когда я начинаю водить кончиком пальца по своему клитору, мои колени раздвигаются, чтобы дать камере беспрепятственный обзор того, что я делаю. Я смотрю в объектив так, словно смотрю прямо в глаза Кэму, представляя, что это его пальцы дразнят мой клитор, а не мои собственные. Когда я просовываю палец внутрь и несколько раз двигаю им, мне кажется, что я оседлала его член, а не свою руку.

Ладно, труднее притворяться, что это настоящее дело, учитывая размер того, что мой надзиратель упаковывает в свои боксерские трусы. Наверное, я все еще немного придурковат.

Мои бедра начинают дрожать, дыхание вырывается короткими вздохами, когда спираль в животе сжимается все туже от моих ласк. Я сильнее тру свой клитор, прикусывая губу, чтобы подавить всхлип, приближаясь к кульминации. Я не прерываю зрительный контакт с камерой — даже когда на грани блаженства проваливаюсь в сводящий пальцы ног оргазм, выгибая спину на матрасе, наслаждаясь горько-сладким восторгом освобождения.

Через несколько минут после того, как я добралась до цели, я слышу звуковой сигнал открывающегося замка наверху лестницы, и меня пронзает извращенное чувство победы. Я едва успеваю перевести дыхание, когда Кэм появляется у подножия лестницы, топая к моей камере как одержимый и пригвоздив меня диким взглядом, размахивает ключами, чтобы отпереть дверь.

Что ж, полагаю, это ответ на вопрос, наблюдал ли он.

Он должен был бы знать лучше, чем позволять мне так легко провоцировать его, но что я могу сказать? Он явно попался в мою медовую ловушку. У бедняги сейчас нет ни единого шанса, и чем больше он будет терять бдительность, тем больше у меня шансов застать его врасплох.

Я приподнимаюсь на локтях, склонив голову набок, наблюдая, как он возится с ключами в двери камеры.

— Что случилось? — застенчиво спрашиваю я, глядя на него своим лучшим взглядом «трахни меня» и хлопая ресницами.

Он взволнован. Я могу сказать это по резкости его движений и расстроенному взгляду его темных глаз. Маленькое шоу, которое я устроила, получилось именно так, как я и надеялась, соблазнив его спуститься сюда и согрешить со мной. Но каждый раз, когда он сдается, он также дает мне возможность одержать верх. Мои грехи вполне могут стать моим спасением.

— Ты знаешь, в чем дело, — угрожающе рычит он, наконец поворачивая ключ в замке, распахивая дверь и заходя внутрь.

Он пинком захлопывает ее за собой, быстро запирая изнутри и засовывая ключи в передний правый карман джинсов.

Клянусь, он делает это почти слишком просто.

— Правда? — спрашиваю я, изображая невинность.

Он складывает свои толстые, покрытые татуировками руки на груди, глядя на меня сверху вниз.

— Тебе не следовало этого делать, — ворчит он. — За нами мог наблюдать кто угодно.

— Но разве ты не говорил, что доступ есть только у тебя? — мило спрашиваю я.

Кэм хмурится еще сильнее.

Закатывая глаза, я присаживаюсь на койке, свешивая ноги с края.

— Ты прав, я была плохой. Может, тебе стоит отшлепать меня или что-нибудь в этом роде, — предлагаю я, подмигивая.

— Хватит игр, — рявкает он, его плечи напрягаются, когда он делает шаг ко мне. — Ты, кажется, забываешь, что ты здесь пленница.

Я вскакиваю на ноги, складывая руки под грудью, чтобы повторить его позу.

— И ты, кажется, забываешь, что ты мой надзиратель, но мы здесь, — говорю я, откидывая волосы назад. — И что ты собираешься с этим делать, здоровяк? Ты же знаешь, что проделал весь этот путь не только для того, чтобы наорать на меня.

Он крадется в мою сторону, резко останавливаясь прямо передо мной. С каждым вздохом наши груди почти соприкасаются, его темные глаза напряжены, когда он держит меня в заложниках под тяжестью своего пристального взгляда.

— Взгляды бесплатны, но прикосновения будут дорого стоить тебе, — шепчу я, с вызовом встречая его непоколебимый взгляд.

Уголок его рта приподнимается.

— О да, какая цена? — он бормочет.

Мои губы растягиваются в самодовольной усмешке.

— Твоя душа.

— Продал ее давным-давно, — замечает он, криво усмехаясь.

Я облизываю губы языком, его взгляд скользит вниз к моему рту, чтобы отследить движение.

— Хочешь знать, о чем я думала, когда трогала себя? — спрашиваю я, когда его глаза возвращаются к моим.

Его кадык вздрагивает, когда мои руки опускаются на его пояс.

— Не надо, — задыхается он, обхватывая мои запястья руками.

Однако он не снимает их с пояса. Он просто держит их в своей хватке, глядя на меня, мускул на его челюсти напрягается, пока он снова ведет эту внутреннюю войну с самим собой; ту же самую, с которой он борется каждый раз, когда мы сближаемся. Он не хочет хотеть этого, но ничего не может с собой поделать.

Добро пожаловать в гребаный клуб, чувак.

— Тогда останови меня, — бросаю я вызов, просовывая пальцы под кожаный ремешок его ремня, чтобы расстегнуть его.

В ответ он отдергивает мои руки, но это точно не останавливает то, что я начала. Вместо этого он отпускает мои запястья и подносит свои руки к своему ремню, продолжая расстегивать пряжку, расстегивать пуговицу на джинсах и стягивать их вниз по бедрам, все это время сохраняя постоянный зрительный контакт со мной. Металлическая пряжка его ремня звякает, когда ударяется о бетонный пол, и я впиваюсь зубами в нижнюю губу, глядя на него снизу вверх с необузданным желанием. Я не очень хорошая актриса, но мне определенно помогает, когда я играю роль, которую мне не нужно подделывать. Несмотря на то, что я кончила меньше десяти минут назад, между моих бедер пульсирует жаждущая жилка, и эта впечатляющая выпуклость в его боксерских трусах — единственное лекарство.

В моей голове рождается хитроумный план, когда я медленно опускаюсь на колени перед Кэмом, разглядывая его мятые джинсы, валяющиеся на полу вокруг лодыжек. Ключи от камеры здесь, в кармане. Все, что мне нужно сделать, это стащить их так, чтобы он не заметил, а затем рвануть к двери, пока у него еще спущены штаны. Я запру его, а затем заставлю отдать ключи от машины и пароль, чтобы выбраться из подвала. Я могу вернуться домой до обеда.

Взгляд Кэма, когда он смотрит на меня сверху вниз, — это чистый секс с оттенком благоговения. Что-то подсказывает мне, что он никогда раньше не встречал девушку, похожую на меня, и он не уверен, как с этим справиться. Жаль, что он еще пожалеет, что когда-либо встал у меня на пути.

Он утверждает, что уже продал свою душу, но теперь я стою на коленях, готовая продать свою душу самому дьяволу.

В тот момент, когда Луна встает на колени, я знаю, что она собирается перевернуть мой чертов мир. Снова. Один раз можно списать на ошибку, но гоняться за секундами? Не так уж и много.

Я не должен допустить, чтобы это произошло. Продолжение физических контактов с ней может поставить под угрозу миссию, не говоря уже о том факте, что это неправильно на очень многих уровнях. Она даже не человек, черт возьми. Но прямо сейчас, стоя передо мной на коленях, облизывая губы и глядя на меня своими карими глазами цвета виски, она самое горячее создание, которое я когда-либо видел.

Несмотря на то, что я должен сделать, я не делаю никаких движений, чтобы остановить ее, когда она тянется вперед, чтобы засунуть пальцы за пояс моих боксеров, и не сопротивляюсь, когда она тянет их вниз, мой твердый как камень член вырывается из-под ткани и покачивается перед ее лицом. Она загорается возбуждением, обхватывая гибкой рукой мой живот и вяло поглаживая его, мышцы моих бедер сжимаются, когда волна удовольствия пронзает меня.

— Вот о чем я думала, когда прикасалась к себе, — признается она, поглаживая меня своей теплой ладонью и глядя на мой член с сердечками в глазах. Затем она поднимает свой пристальный взгляд, чтобы снова встретиться с моим, и ее губы кривятся в ухмылке. — Ты полный придурок, но у тебя классный член.

— И у тебя дерзкий рот, но, похоже, ты нашла ему другое применение, — бормочу я, наклоняясь, чтобы запустить пальцы в ее светло-русые волосы. Удерживая зрительный контакт с ней, я дергаю за пряди, чтобы откинуть ее голову назад. — Откройся, Луна.

Я толкаю бедра вперед, чтобы завладеть ее ртом в тот момент, когда она подчиняется моему указанию, ее плюшевые губы приоткрываются вокруг гладкой головки моего члена, приветствуя меня. Она обводит языком кончик, затем приоткрывает горло, чтобы принять меня глубже, пока я медленно кормлю ее дюйм за дюймом, смакуя ощущения. Я не могу отрицать, что фантазировал именно об этом сценарии, и ее рот на ощупь даже лучше, чем я себе представлял; такой теплый, влажный и манящий, что весь воздух покидает мои легкие при прерывистом выдохе, а пульс ускоряется галопом.

— Черт, — рычу я, сильнее запуская пальцы в ее волосы, пока она вводит меня в себя до самого горла.

Я слишком большой для нее, чтобы выдержать все это, но она по-прежнему сжимает основание, согласовывая свои движения с каждым движением головы, так что ее кулак служит продолжением рта. Это чертовски круто, но я не могу полностью расслабиться и наслаждаться этим. Не тогда, когда я знаю, что она что-то замышляет.

Конечно же, краем глаза я улавливаю движение ее свободной руки, когда она лукаво тянется вниз, чтобы поправить джинсы, сбившиеся вокруг моих лодыжек.

Да, я запомнил, как она смотрела, как я кладу ключи от двери камеры в карман после того, как запер ее. Ее пристальный взгляд задержался на мне слишком долго, вот почему я незаметно вытащил ключи обратно прямо перед тем, как спустить штаны. Они надежно спрятаны в моем кулаке, прижатом к боку, в то время как другая моя рука все еще зарыта в ее волосах, направляя ее голову вверх и вниз по моему члену.

Держу пари, она считает себя умной. Жаль, что я видел ее маленькую хитрую игру за милю, и то, что мой член намок во время игры в нее, — это просто дополнительный бонус. Какой бы план она ни придумала, он все равно не сработал бы — даже если бы ей удалось выбраться из этой камеры, ей пришлось бы бороться с кодовым замком наверху лестницы. Затем дом, полный охотников, специально обученных уничтожать ее вид. У девушки не было бы ни единого шанса.

В каком-то смысле я действительно защищаю ее, держа взаперти. Я — единственное, что стоит между ней и кровожадными солдатами наверху, которые все еще считают, что им причитается фунт мяса за резню в полнолуние. Мне еще предстоит совершить свою месть, но, возможно, каким-то извращенным образом я совершаю это прямо сейчас. Я поставил врага на колени. Ее рот набит моим членом, и я использую ее тело, чтобы получить собственное удовольствие. Я унижал ее, угрожал ей, запер ее в клетке.… и все же где-то на этом пути мой план мести принял неожиданный оборот. Потому что все это просто заставляет меня сомневаться в собственных убеждениях и чувствовать себя еще более опустошенным.

Это единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым. Наши усилия, садистская игра в кошки-мышки. Хищник и жертва.

Луна начинает быстрее двигаться вверх-вниз, чавкая, посасывая и принимая меня глубже, как будто ей действительно нравится это. Ощущения отличные, но это очевидная тактика отвлечения. В то же время ее пальцы царапают ткань моих джинсов, чтобы найти карман в поисках ключей к своей свободе.

Крепче сжимая ее волосы, я резко откидываю ее голову назад, ее губы с громким хлопком отпускают мой кончик, а ее широко раскрытые глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими. Я поднимаю другую руку над ее головой, чтобы насмешливо помахать ключами прямо перед ее лицом.

— Хорошая попытка, — невозмутимо говорю я, сжимая в кулаке ключи и грубо отпускаю ее волосы. Ее блестящие, припухшие губы кривятся в хмурой гримасе, и вместо этого я хватаю ее за руку, поднимаю, заставляя встать, и занимаю ее место.

— Гребаный мудак, — выплевывает она, бросая на меня кинжальный взгляд, когда я притягиваю ее ближе, мой стояк упирается ей в бедро.

На секунду я клянусь, что вижу золотистый отблеск в ее радужках, но я не могу быть уверен, потому что в то же время острая боль пронзает мой череп. Хотя я перестал пить, эта чертова головная боль не проходит. Я борюсь с морщинами, стискивая зубы, когда пульсация в моем мозгу медленно начинает утихать.

— Повернись и положи руки на стену, — бормочу я.

Она фыркает от смеха, прижимая ладонь к моей груди, пытаясь оттолкнуть меня. Жаль, что она не может сдвинуть меня ни на гребаный дюйм.

— Ты действительно думаешь, что я позволю тебе трахнуть меня сейчас? — Луна усмехается.

Я наклоняюсь, сближая наши лица, пока наши губы не оказываются на расстоянии шепота.

— Не делай вид, что тебе это не нравится.

— Фу! — фыркает она, снова толкая меня, и на этот раз я отпускаю ее.

Отступая на шаг, я киваю на бетонную стену рядом с ее кроватью.

— Покажи мне.

Она морщит нос, глаза сузились.

— Что?

Я обхватываю рукой свой член, рассеянно поглаживая его, и смотрю ей в глаза.

— Иди, положи руки на стену, спусти трусики и наклонись. Покажи мне, какая ты влажная для этого члена, бестия.

Ее губы приоткрываются в негромком вздохе, на щеках появляется прелестный румянец. Однако, какой бы упрямой она ни была, она не может отрицать то, чего действительно хочет, так же, как и я. Кажется, мы оба рабы своих импульсов, безнадежно запутавшиеся в этой паутине запретного желания.

Я вижу это в ее глазах в тот момент, когда она решает сдаться. Они все еще пылают вызовом, даже когда она разворачивается на каблуках и важно подходит к стене в конце койки, высоко держа голову, как будто это она здесь командует. В некотором смысле, так оно и есть. Может, она и моя пленница, но она не невинная жертва. Она змея с яблоком, искушающая меня откусить кусочек. Она заманила меня сюда этим маленьким шоу перед камерой, и теперь только у нее есть власть нажать на газ или нажать на тормоза, независимо от того, пойдет ли это дальше.

Она жмет на газ, спуская трусики с бедер и шлепая руками по бетону. Изгибаясь в талии, она выгибает спину и раздвигает бедра, открывая мне идеальный вид на ее прелестную киску сзади. И она чертовски блестит.

Я хихикаю про себя от самодовольного удовлетворения, сокращая расстояние между нами, все еще сжимая свой твердый член.

— Так я и думал, — бормочу я, подходя к ней сзади и хватая ее за бедро той же рукой, в которой держу ключи от камеры.

Что-то подсказывает мне, что ей понравится небольшой укол боли, который исходит от металла, впивающегося в ее плоть, когда я трахаю ее; горькое напоминание о том, насколько близка на самом деле ее свобода, хотя все еще просто вне досягаемости. Это чертовски поэтично, если хотите знать мое мнение.

Все еще сжимая свой толстый ствол другой рукой, я провожу головкой между ее скользких складочек, смазывая кончик ее возбуждением.

— Так чертовски отчаянно нуждаешься в члене, не так ли, Луна?

Она поворачивает голову набок, чтобы бросить на меня пронзительный взгляд через плечо.

— Просто заткнись и всунь это в меня.

Резко взмахнув бедрами, я погружаюсь глубоко в ее совершенное влагалище, издавая низкий стон, когда ее тугое тепло окутывает меня. Звук, срывающийся с ее собственных губ, прямо-таки порнографический, и у меня даже нет шанса подумать о том, чтобы быть с ней помягче, когда она использует стену как рычаг давления и толкается в меня, ее жадная киска поглощает каждый дюйм.

Черт возьми, это здорово. Слишком хорошо, потому что я ни за что на свете не смогу удержаться от того, чтобы взять именно то, что хочу, сжать ее бедра и жестко и быстро трахнуть, прижав к стене. Она откидывается навстречу каждому толчку, отдаваясь так хорошо, как только может, и каждый стон удовольствия подобен музыке для моих ушей, смешиваясь с моими собственными стонами и эхом отдаваясь вокруг нас в пустом пространстве камеры.

— Тебе, блядь, это нравится? — я выдавливаю из себя, врезаясь в нее снова и снова, как одержимый.

— Черт возьми, да, — выдыхает она, выгибая спину и протягивая руку через голову, чтобы потянуть меня за волосы. — Сильнее!

Я всегда трахаюсь сзади вот так, потому что это позволяет мне сохранять чувство отстраненности, но я никогда так сильно не хотел кого-то развернуть; смотреть в глаза моей маленькой бестии и видеть каждое выражение на ее лице, когда она берет мой член так, как умеет только она.

Крепко держа ее за бедра, я делаю это сильнее, быстрее, пока ее ноги не начинают дрожать так сильно, что подгибаются под ней. Я крепче прижимаю ее к стене, чтобы удержать на месте, и вскоре она кричит от сотрясающего тело оргазма, который вызывает мой собственный, звезды взрываются за моими веками, когда я погружаюсь глубоко и окрашиваю ее внутренности своей спермой.

К тому времени, как я перевожу дыхание и вырываюсь, мы оба немного ошеломлены, но она приходит в себя быстрее меня. Отталкивая меня локтем, она проскальзывает мимо меня, чтобы схватить свои леггинсы с края койки, убирая беспорядок между бедер, прежде чем бросить их мне.

— Отстирай это для меня, ладно? — спрашивает она с гребаным нахальством.

Я бросаю на нее сердитый взгляд, наклоняясь, чтобы снова натянуть боксеры и джинсы.

— Как ты думаешь, это прачечная? — я ворчу.

Она складывает руки перед собой, хлопая ресницами.

— Пожалуйста?

— Я посмотрю, что можно сделать, — бормочу я, комкая ткань в руках. — Сиди смирно, я пока принесу тебе шорты.

— А еще говорят, что рыцарство умерло, — шутит она, подмигивая мне, когда обходит свою койку и опускается на край.

Я бросаю на нее уничтожающий взгляд, затем поворачиваюсь, направляюсь к двери, отпираю ее и выскальзываю из ее камеры. Как только дверь снова надежно запирается снаружи, я поднимаюсь наверх и направляюсь прямо в свою комнату, чтобы бросить ее леггинсы в корзину и взять ей пару шорт, но звук незнакомых голосов, доносящихся из задней части дома, заставляет меня остановиться. Я замираю на мгновение, напряженно прислушиваясь, когда предупреждающий укол заставляет волосы у меня на затылке встать дыбом. Затем любопытство берет надо мной верх, и я меняю курс, оставляя шорты на кровати, и направляюсь в гостиную, чтобы разобраться.

Как только я вхожу и окидываю взглядом девятерых незнакомцев, сидящих на диванах рядом с моим отцом, я точно понимаю, кто они.

— Вы, должно быть, подкрепление, — говорю я, направляясь к ним, чертовски раздраженный тем, что мой отец не предупредил меня об их сегодняшнем прибытии.

Ближайший ко мне парень вскакивает на ноги при моем приближении и протягивает руку.

— Гэри Лисон, эксперт по взрывчатым веществам, — приветствует он.

Мои брови взлетают вверх, и я поворачиваю голову в сторону отца.

— Взрывчатка?

Он кивает головой с бесстрастным выражением лица.

— Садись, сынок. Нам о многом нужно поговорить.

Не совсем сказала бы, что мне стало комфортно в моем плену, но по ночам я сплю крепче. Полнолуние уже не за горами, и странное чувство спокойствия овладело мной вместе с убеждением, что через несколько дней я либо сбегу из этой тюрьмы, либо умру, пытаясь это сделать. Мне больше никогда не придется смотреть на эти четыре уродливых бетонных стены, никогда не придется спать на этой неудобной раскладушке или смотреть на мир через это крошечное зарешеченное окошко. В любом случае, маятник качнется, и я наконец-то буду свободна.

Ладно, глубокий сон, в который я проваливаюсь, также может быть как-то связан с тем, как Кэм прижал меня к стене ранее. Что я могу сказать? Потрясающие оргазмы могут вывести девушку из себя. Вся эта затея с тем, чтобы встать на колени и провести пальцем по клавишам, сработала не совсем так, как планировалось, но, по крайней мере, в конце концов я что-то из этого извлекла. И я не то чтобы ненавидела отсасывать Кэму. У него отличный член, достойный поклонения. Просто жаль, что он привязан к моему смертельному врагу.

Кома, в которую он меня втянул, грубо прерывается металлическим звоном ключей, и я резко просыпаюсь, когда слышу приглушенный шепот голосов за пределами моей камеры. Голосов во множественном числе. Ни в одном из них нет того знакомого низкого, хриплого тона, который присущ моему надзирателю.

Мой пульс учащается, и я резко выпрямляюсь, моргая в темноте в направлении двери камеры. Моя волчица все еще не в полной силе, но аконит очистил мой организм настолько, что мое улучшенное зрение оборотня вернулось. Оно позволяет мне видеть в темноте намного лучше, чем обычный человек, и от того, что я вижу, у меня кровь стынет в жилах.

Возле моей камеры стоят двое мужчин, в одном из которых я узнаю парня, который схватил меня за запястье и протащил руку сквозь решетку. В то время его угроза сделать что-нибудь похуже была ложной бравадой, учитывая запертую дверь между нами. Теперь, с ключами в руке, похоже, он намерен выполнить это обещание. Он на ощупь пытается отпереть дверь, в то время как незнакомец рядом с ним нервно смотрит на него, шепча, чтобы он успокоился, чтобы не разбудить меня.

Слишком поздно, придурки.

— Чего вы хотите? — громко требую я, и они одновременно поднимают головы, чтобы посмотреть в мою сторону, как раз в тот момент, когда дверной замок поворачивается с тяжелым щелчком.

Придурок, который напал на меня — Грифф, кажется, Кэм звал его — открывает ее, переступая порог моей камеры.

— Разве я не говорил тебе, что вернусь? — насмешливо спрашивает он.

— Убирайся, — рявкаю я, не в настроении разбираться с тем, что затевают эти два идиота.

— Она болтливая, да? — комментирует второй парень, посмеиваясь про себя, когда заходит за спину Гриффа и окидывает меня плотоядным взглядом. — Можно подумать, что питомец Нокса должен быть лучше обучен.

— Особенно после всего того времени, что он провел здесь, — соглашается Грифф, с отвращением морща нос и глядя на меня с другого конца камеры. — Может быть, он теряет самообладание.

Он делает еще один шаг вперед, и когда лунный свет падает на его изуродованное лицо, я тихо ахаю от удивления. Пестрые зеленые и желтые кровоподтеки покрывают почти каждый дюйм его уродливой рожи, а переносица изогнута под нелепым углом. Ой. Думаю, когда Кэм сказал, что он «позаботился» о парне, который угрожал мне, это означало, что он разбил парню лицо.

Не буду врать, меня немного шокирует видеть, что он избил своего коллегу за то, что тот связался со мной, девушкой, которую он назвал монстром. И в то же время мило? Определенно сбивает с толку.

— Убирайся отсюда, — повторяю я, хмуро глядя на пару охотников, медленно пробирающихся в мою камеру.

— Только после того, как мы получим то, за чем пришли, — усмехается Грифф, направляясь ко мне.

Его приятель следует за ним по пятам, бормоча Гриффу что-то, очень похожее на «Я подержу ее».

О, черт возьми, нет.

Я перекидываю ноги через край койки и поднимаюсь на ноги, намереваясь вырваться, но я нахожусь в крайне невыгодном положении из-за того, что их двое, а я один. Они одновременно бросаются в мою сторону, укладывая меня обратно на койку, в то время как я кричу изо всех сил, пиная и колотя кулаками и пытаясь отбиться от них. Если бы их было не двое, мне было бы легко одержать верх, но каждый раз, когда мне удается нанести удар по одному, другой оказывается рядом. Поскольку моя волчица все еще частично выведена из строя, это нечестный бой.

— Это покажет Ноксу, что он не такой неприкасаемый, каким себя считает, а? — размышляет Грифф, усаживаясь на меня сверху, прижимая нижнюю половину моего тела, в то время как его друг удерживает мои руки, больно выкручивая их у меня над головой.

Ужас наполняет мои вены, горло сжимается так, что я едва могу дышать. Не нужно быть специалистом по ракетостроению, чтобы понять, каким будет их следующий шаг, и я скорее умру, чем буду изнасилована этими психопатами. Я кричу от ярости, от ужаса, от боли из-за того, как колени Гриффа впиваются в верхнюю часть моих бедер. Я бьюсь сильнее, когда он начинает срывать с меня одежду, разрывая ткань и ощупывая мое тело.

— Нет! — я кричу срывающимся голосом, когда паника разрастается в моей груди.

Затем он расстегивает молнию на брюках, и вот тогда я действительно, блядь, теряю самообладание. Я не могу дышать, не могу думать — я тону в собственной панике, и хотя моя волчица недостаточно сильна для превращения, она начинает царапать мою грудь изнутри, изо всех сил пытаясь прорваться, чтобы спасти меня.

— Что, черт возьми, у нее с глазами не так? — Грифф ворчит, стягивая боксеры.

Моя волчица напрягается, пытаясь освободиться, пока я хватаю ртом воздух, горло сжимается, когда его пальцы впиваются в мягкую плоть моих бедер, раздвигая их.

Мое сердце громко стучит в ушах, а в глазах начинает темнеть.

Затем внезапно тяжесть, навалившаяся на меня, исчезает. Это происходит так быстро, что я едва успеваю осознать происходящее, но Кэм в камере, и он оторвал от меня обоих мужчин и швырнул их на пол, как тряпичных кукол. Я сажусь и забиваюсь в угол своей койки, сворачиваясь калачиком, в то время как Кэм размахивает пистолетом и стоит над нападавшими, как мрачный жнец, пришедший забрать долг. Даже не моргнув, он делает два выстрела подряд, и они освещают камеру, как два удара молнии, в моих ушах звенит от реверберации. Затем… тишина.

— Черт, — бормочет Кэм себе под нос, глядя на безжизненные тела на полу, и засовывает пистолет обратно за пояс джинсов. — Я не… Они не должны были… — его бессвязное бормотание затихает, когда он медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, опускает взгляд, чтобы рассмотреть изодранные клочья одежды, свисающие с моего тела, прежде чем поднять, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Ты в порядке? — прохрипел он, делая шаг ко мне. — Они…?

Я инстинктивно вздрагиваю, и он застывает как вкопанный, обеспокоенно округляя глаза. Такого взгляда я у него никогда не видела, и это ударяет меня прямо в живот.

— Я в порядке, — выдавливаю я, крепче прижимая колени к груди.

Я определенно не в порядке, но, похоже, это единственные слова, которые я могу выдавить. Я имею в виду, на меня только что напали, чуть не изнасиловали, а потом я стала свидетелем двойного убийства. Мой мозг здесь работает не совсем на полную мощность.

Кэм снова переводит взгляд на тела на полу, уставившись на трупы своих товарищей так, словно хотел бы убить их снова. В некотором роде милый, в некотором роде психованный, но кто я такая, чтобы судить, когда парень только что спас меня от сексуального насилия? Он не герой ни при каких обстоятельствах, но если бы он не появился тогда, когда появился… Я даже не хочу думать о том, что бы произошло.

— Черт, — снова рычит он, проводя рукой по лицу.

Затем он подходит ближе к телам и наклоняется, просунув свои руки под безжизненные руки Гриффа и поднимая его, чтобы протащить его труп через камеру к двери.

Я не знаю, где он берет силы. Я просто сижу, оцепенев, уставившись на свои колени, пока он убирает трупы нападавших, а затем возвращается со шваброй и ведром. Запах хлорки ударяет мне в ноздри, когда он начинает методично счищать кровь с пола моей камеры, и, хотя дверь все еще открыта, я не делаю ни малейшего движения, чтобы убежать. Двое мужчин, которых только что убил Кэм, только доказывают, что монстры, скрывающиеся за дверью подвала, намного хуже тех, что находятся здесь, внизу.

Моя паника начинает спадать, но голова не перестает кружиться. Кэм казнил обоих этих людей, не моргнув глазом. У него явно есть склонность к насилию, но он никогда не направлял ее на меня. По крайней мере, пока.

Неужели моя медовая ловушка оказалась настолько эффективной, что он убьет своих людей, защищая меня? Или он все это время разыгрывал меня, используя свой собственный подход, чтобы расположить меня к себе?

Буду ли я на другом конце его следующей пули?

Он выносит швабру и ведро из камеры, как только заканчивает смывать кровь с пола, и я, наконец, поднимаюсь с койки, чтобы встать на дрожащие ноги. Я медленно, на цыпочках подхожу к открытой двери, останавливаясь на пороге, чтобы выглянуть в коридор.

Кэм появляется из темноты в дальнем конце, его глаза горят интенсивностью, когда встречаются с моими. Решительно шагая в мою сторону, он приподнимает край своей футболки и стаскивает ее через голову, рельефные мышцы его обнаженной груди перекатываются, когда он подходит ближе. Мириады однотонных татуировок выглядят так, словно танцуют на его бронзовой коже, и я на мгновение заворожена видом его без рубашки.

Он резко останавливается передо мной, молча протягивая руку и рубашку в знак предложения. Я настороженно смотрю на него, когда протягиваю руку, чтобы взять ее, затем отступаю, быстро сбрасывая остатки своей старой рубашки, чтобы надеть вместо нее его. Она слишком велика, подол касается середины бедра. Тем не менее, удивительно, насколько лучше я себя чувствую, когда ношу что-то, что действительно прикрывает меня. У меня никогда не было проблем с наготой, но после этого нападения я чувствую себя отвратительно обнаженной.

Кэм стоит за дверью камеры, как статуя, и смотрит на меня, пока я убираю волосы из-под воротника его футболки, мускул на его челюсти подрагивает.

— Ты…?

— Я в порядке, — выпаливаю я, прерывая его.

Он захлопывает рот и коротко кивает мне, протягивая руку в камеру, чтобы взяться за прутья двери и захлопнуть ее. Я вздрагиваю от металлического лязга, наблюдая, как он поворачивает ключ, который все еще болтается в замке, прежде чем вытащить его и положить в карман. Затем он разворачивается, но не уходит. Вместо этого он отходит в сторону и опускается на пол возле моей камеры, прислоняясь голой спиной к решетке с тяжелым вздохом.

Я просто стою там в ошеломленном молчании, заламывая руки перед собой, пока мой мозг работает сверхурочно, чтобы примирить две стороны Кэма, которые я узнала. Холодный, отстраненный охотник, который угрожал моей семье и держит меня взаперти, против человека, который отговорил меня от панического приступа в душе; того, кто только что убил двоих других, чтобы избавить меня от их нападения.

Кто из них настоящий?

Может быть, и тот, и другой. Полагаю, в любом случае это не имеет особого значения, поскольку он по ту сторону решетки, а я по эту. Кем бы он ни был, мы по-прежнему в корне не согласны друг с другом.

— Я удивлена, что ты не присоединился к ним, — горько бормочу я, глядя ему в затылок.

Из его горла вырывается насмешливый звук.

— Я не гребаный насильник, — ворчит он.

— Значит, просто надзиратель?

Он не отвечает. Между нами повисает еще одно тяжелое молчание, но в нем нет напряженности первого. Здесь почти… мир. Затишье после бури.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на койку, но не могу заставить себя подойти и забраться на нее. Только не после того, что только что произошло. Так что вместо этого я обнаруживаю, что подплываю к прутьям камеры, поворачиваюсь, прислоняюсь к ним спиной и соскальзываю на пол.

Мое место недалеко от места Кэма. Боковым зрением я вижу его профиль, но ни один из нас не поворачивает головы, чтобы посмотреть друг на друга или сказать хоть слово. Мы просто долго сидим молча, пока не начинает наваливаться усталость и мои веки не тяжелеют.

— Я же сказала тебе, что со мной все в порядке, — бормочу я, удивляясь, почему он все еще предпочитает болтаться поблизости.

Наверняка у него наверху есть удобная кровать, в которую можно забраться. Он здесь не заключенный.

— Я знаю, — хрипло произносит он, опустив голову между колен.

Я бросаю на него косой взгляд, озабоченно покусывая нижнюю губу.

— Тогда почему ты все еще здесь?

— Я просто здесь, — тихо отвечает он.

Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него сквозь щель в решетке, и он поворачивается в ответ, наши взгляды встречаются.

— Уходи, — шепчу я.

— Нет.

Я вздыхаю, снова отворачиваюсь и, запрокинув голову, смотрю в потолок. Слезы щиплют у меня за глазами, нижняя губа дрожит, когда события ночи прокручиваются в моей голове.

— Прости меня, Луна, — бормочет Кэм.

— Эйвери, — выдыхаю я, зажмуривая глаза, чтобы сдержать слезы.

— Что?

— Меня зовут Эйвери.

В прошлый раз, когда я проигнорировал внутреннее предчувствие, умер мой лучший друг.

В тот момент, когда мой отец изложил план миссии на последнее полнолуние — отправить две наши команды на север, в то время как мы взяли две другие команды на юг, — у меня появилось неприятное ощущение под ложечкой, что это был неправильный шаг. В глубине души я знал, что должно произойти что-то плохое, но я проигнорировал свои собственные инстинкты. Я промолчал, и мы продолжили выполнение задания. Команды, отправившиеся на север, были перебиты.

Может быть, именно поэтому я действительно обратил внимание, когда прошлой ночью меня охватило то странное ощущение неловкости; неприятное скручивание в животе и пульсация в задней части черепа, как будто что-то предупреждающе колотилось в запертую дверь в моем мозгу. Я был как раз в разгаре игры в цыпленка с бутылкой водки, обсуждая, стоит ли мне напиться до комы, чтобы забыть о безумии последнего плана моего отца, когда внезапно почувствовал этот странный всплеск тревоги. Это было настолько неприятно, что я отложил выпивку, чтобы взять свой компьютер, и то, что я увидел на видеопотоке, подтвердило, что моя причудливая интуиция не подвела.

Все, что произошло после этого, немного туманно. Хотел бы я сказать, что не спускался в подвал с намерением убить, но иначе зачем бы я схватился за пистолет? У меня нет привычки носить его с собой по дому, и я чертовски уверен, что не собирался использовать его на ней. Я точно знал, что делаю, когда засунул его за пояс, выходя из своей комнаты. Я знал, что Грифф и Адамс должны были умереть за то, что прикоснулись к ней своими грязными руками, и я знал, что буду тем, кто положит им конец.

Я убивал раньше. Через некоторое время ты теряешь чувствительность к этому, и отнятие жизни становится почти транзакцией. Я или они. Я каждый раз выбираю себя и не теряю сон из-за этого решения. С другой стороны, каждое убийство на моем счету до сих пор было убийством врага. Мне никогда не приходилось сомневаться, было ли правильным решением покончить с ними; Я просто нажал на гребаный курок.

Хотя ситуация прошлой ночью была другой, мыслительный процесс был таким же. Не имело значения, что Гриффин и Адамс также были охотниками в Гильдии. Не имело значения, что технически мы были на одной стороне. В тот момент они были врагами, поэтому я расправился с ними.

Однако сейчас я определенно дважды обдумываю свои действия, потому что кто-то должен ответить за то, что я сделал. Мой отец захочет объяснений, а я понятия не имею, что я собираюсь ему сказать. Убивать их ради защиты заключенной — предательство. Убивать их за неповиновение приказам — грубая чрезмерная реакция. Я, вероятно, мог бы избавить себя от множества неприятностей, если бы просто направил пистолет на себя и произвел третий выстрел, но тогда кто защитил бы ее?

Я неуверенно открываю глаза, мое ноющее тело протестует, когда я переношу свой вес, чтобы сесть, прислонившись к решетке камеры. У меня болит поясница и затекла задница. Бетонный пол, вероятно, наименее удобное место для сна, но я не мыслил рационально, когда принимал решение разбить здесь лагерь на ночь. Я не мог уйти. Тот же инстинкт, который предупредил меня, что она в опасности, заставил меня остаться и попытаться как-то исправить ситуацию, и хотя я не знаю ни чего о том, как утешить кого-то, я вспомнил, как простое присутствие после ее панической атаки в душе, казалось, помогло.

Я не уверен, сработало ли это на этот раз, но когда я обхватываю шею руками, чтобы убрать изгибы, и смотрю рядом с собой, она все еще там, по другую сторону решетки. Она тоже проснулась и не сдвинулась с того места, где я видел ее в последний раз. Она просто смотрит в мою сторону, пристальным взглядом своих глаз цвета виски изучает меня, как будто пытается сложить кусочки головоломки вместе.

Может быть, она пытается объяснить, почему я сделал то, что сделал прошлой ночью. Черт возьми, нас таких двое. Последние десять лет я охотился на таких, как она, твердо веря, что вношу свой вклад в избавление мира от монстров. Судя по всему, такова эта девушка. Она оборотень. Бесчеловечный зверь; каприз природы. Я не должен видеть в ней личность или заботиться о том, каким злоупотреблениям она подвергается, и все же я здесь, просыпаюсь с кровью моих коллег на руках, пролитой во имя нее.

Эйвери.

Имя уникально красиво, совсем как она, и эхом отдается в моей голове с тех пор, как она его произнесла. Так или иначе, я уже знаю, что это имя станет моим гребаным падением.

Я с ворчанием поднимаюсь с пола, поджимая под себя ноги и разминая ноющие конечности. Мне нужно найти рубашку, затем придумать, как поговорить с отцом о том, что произошло прошлой ночью. Казнь двух солдат — это не то, что я могу просто замять. Он захочет получить ответы, и я должен быть готов объяснить, почему я это сделал, не ставя под сомнение свою собственную лояльность.

Я в полной заднице.

— Куда ты идешь? — спрашивает Эйвери, когда я поворачиваюсь, чтобы направиться к лестнице.

— Убирать твой беспорядок, — ворчу я, отказываясь оглядываться.

Мне вообще не следовало просить быть ее куратором — с самого первого дня это не приносило мне ничего, кроме горя. Знакомство с моей пленницей только исказило мое самоощущение и заставило меня усомниться в организации, которую я помогал создавать с нуля. Это заставило меня забыть, кто враг на самом деле, просто потому, что она пришла в красивой упаковке.

Я ставлю одну ногу перед другой, холодная отрешенность охватывает меня, когда я выполняю все действия по вводу кода на верхней площадке лестницы и выходу из подвала. Я возвращаюсь в свою комнату, прячу пистолет и надеваю чистую футболку. Затем направляюсь на кухню, зная, что именно там я, скорее всего, найду своего отца. Он человек привычки и всегда начинает свой день с кофе.

Как и ожидалось, я нахожу его слоняющимся возле автомата, потягивающим из дымящейся кружки, когда вхожу.

— Доброе утро, — приветствует он, вздергивая подбородок.

— Доброе утро, — бормочу я в ответ, проходя мимо него, чтобы взять свою чашку из шкафчика.

Я наполняю ее и делаю несколько глотков, затем поворачиваюсь лицом к своему старику, готовый сорвать метафорический пластырь.

— Вчера вечером у меня возникла проблема с Гриффом и Адамсом, — говорю я вежливо, как будто речь идет о чем-то столь же безобидном, как погода. — Застал их внизу с заключенной.

— И где они сейчас? — спрашивает папа.

— Мертвы.

Его брови взлетают вверх, хотя его невозмутимое самообладание остается неизменным. Он делает еще глоток из своей кружки, как будто делает паузу, чтобы собраться с мыслями, затем делает большой глоток, слизывая остатки с губ.

— Что случилось?

Это та часть, где я мог бы признаться; сказать ему, что я позволил нашей заключенной манипулировать мной до такой степени, что убил ради нее. Он был бы разочарован во мне, но уважал бы мою честность. В конце концов, мы бы справились с этим, после того как он придумал креативный способ напомнить мне, кому я предан.

Проблема в том, что я знаю, как думает мой отец, и поэтому точно знаю, как подействует это напоминание. Он пошлет меня вниз, чтобы я всадил ей пулю в голову.

Мысль об этом не должна пугать меня так сильно, как сейчас. Как только мы привезли ее сюда, я понял, что она не выберется отсюда живой. Затягивание ее заключения не изменит неизбежного результата, и, став ее куратором, я прекрасно понимал, что также соглашаюсь стать ее палачом, когда придет время. Я думал, что смогу это переварить. Я подумал, что было бы приятно отомстить за смерть Бена, совершив ее убийство. Я никогда так чертовски не ошибался.

Ей следовало сбежать, пока у нее была возможность прошлой ночью. Поскольку я спал на полу возле ее камеры, ей было бы легко просунуть руку через решетку и достать ключи из моего кармана. Черт возьми, она могла бы обвить своими хорошенькими ручонками мою шею и попытаться задушить меня до смерти. Бог свидетель, я это заслужил. Однако она этого не сделала, и я не собираюсь затягивать петлю на ее шее сейчас, раскрывая правду. Я не могу.

— Они пытались освободить ее, — говорю я, удивляясь тому, как легко ложь слетает с моего языка. — Она каким-то образом добралась до них, убедила их отпустить ее. Столкнувшись с ними, они попытались убежать, поэтому я уложил их.

Папа медленно кивает, переваривая мои слова.

— Это было разумно? — спрашивает он устрашающе спокойным голосом. — Наши цифры и так невелики.

— Ты бы предпочел иметь нескольких хороших людей, которым ты можешь доверять, или целую армию с сомнительной лояльностью? — спрашиваю я, повторяя фразу, которую слышал от него бесчисленное количество раз.

Раньше я утверждал, что нам следует расширить наши силы, чтобы мы могли просто уничтожить всех оборотней сразу и жить дальше своей жизнью, а он возражал, что лучше сохранить нашу команду стройной и злой. Возможно, это менее эффективно, но я должен согласиться, что путешествовать с места на место и оставаться незамеченным с меньшим количеством людей намного проще.

— Зачем им это делать? — спрашивает папа, подозрительно прищурившись.

Я пожимаю плечами, делая последний глоток кофе, прежде чем повернуться и поставить пустую кружку на стойку.

— Кто знает. Но я не мог рисковать, чтобы они нарушили план, — бормочу я, барабаня кончиками пальцев по граниту.

Его взгляд опускается, чтобы проследить за движением моих пальцев, и я тут же осознаю свою ошибку, отдергиваю руку и засовываю ее в карман. Когда я снова поднимаю на него взгляд, его глаза встречаются с моими, в них очевиден скептицизм.

— Ты уверен, что произошло именно это? — спрашивает он, давая мне возможность признаться. — Я знаю, что у вас с Гриффом были разногласия.

— Уверен, — отвечаю я.

Я говорю это с такой уверенностью, что, черт возьми, почти убеждаю себя, что именно так все и произошло прошлой ночью, и это более чем немного выбивает из колеи, как я могу с невозмутимым видом лгать человеку, которому, как предполагается, я доверяю больше всего. Своей собственной плоти и крови.

Кем, черт возьми, я становлюсь?

Папа тяжело вздыхает, ставит кружку с кофе и отталкивается от стойки.

— Прикажи паре новобранцев позаботиться о телах, — бормочет он, вытаскивая телефон из кармана. — Лучше пусть они сами это сделают, поскольку они только что познакомились с этими двумя и не испытывают к ним никакой личной привязанности.

Я киваю, оставаясь внешне спокойным и собранным, в то время как внутри начинает бушевать внутренняя битва.

— Я позвоню адвокату, — продолжает он, листая контакты своего телефона. — Завещание Гриффина оставляет все Гильдии, но нам, вероятно, следует подумать о том, что нам нужно сделать, чтобы получить эти активы. Не уверен, было ли у Адамса что-нибудь стоящее.

— У него не было, — ворчу я, вспоминая, как он говорил то же самое в процессе адаптации.

Мы требуем, чтобы солдаты обновили свое Завещание, прежде чем вступать в полевой бой, и большинство из них настолько преданы делу, что хотят продолжать вносить свой вклад даже после того, как уйдут, оставив свои активы Гильдии. Однако не у всех из них есть активы, о которых можно говорить. Некоторые приходят с одной одеждой на теле.

Папа кивает мне, затем нажимает кнопку вызова контактного лица нашего адвоката, поднося телефон к уху и поворачиваясь, чтобы направиться на задний дворик.

Я должен быть рад, что он купился на мою ложь. Я должен испытывать облегчение.

Но нет.

Я просто чертовски оцепенел.

Яркий свет луны проникает в маленькое окошко в задней части моей камеры, освещая пространство внутри и соблазняя мою волчицу выйти поиграть.

Скоро.

Теперь совсем скоро я буду бежать по лесу, ощущая ветер в своей шерсти и землю под лапами, направляясь на свою родную территорию. Я, по общему признанию, понятия не имею, в каком направлении она отсюда, но моя волчица узнает. Она связана с землей узами нашей стаи. Я полностью верю, что она доставит нас туда, при условии, что я сначала внесу свой вклад в то, чтобы вытащить нас отсюда.

Все части моего плана твердо стоят на своих местах. Аконит полностью покинул мой организм, моя внутренняя волчица готова к побегу, а полная луна придает ей еще больше сил. Единственный подстановочный знак — Кэм. Все зависит от того, что он спустится сюда и откроет дверь камеры, так что теперь мне остается только слепо надеяться, что он отреагирует так, как мне нужно, когда придет время.

Я не напрашивалась на то, чтобы на меня нападали, но, по крайней мере, я что-то получила от этого. То, как Кэм бросился меня спасать, укрепило то, что я успешно покорила его своей медовой ловушкой, придав мне уверенности, необходимой для осуществления моего плана. С тех пор он проводил каждую ночь, разбивая лагерь на полу возле моей камеры, молча исполняя обязанности охранника, чтобы я могла по-настоящему отдохнуть. Я поношу его по этому поводу, говорю, что со мной все в порядке, но он все равно остается. Чувак явно одержим мной.

Жаль, что я собираюсь вырвать его сердце. Возможно, в буквальном смысле. Я еще не решила, как я собираюсь убить его, но это должно быть частью плана, если я действительно собираюсь сбежать на этот раз. Если я не уберу его, он просто снова придет за мной и бросит обратно в эту камеру. Это неизбежное зло. Это единственный способ, которым я когда-либо стану свободной.

Тем не менее, каждый раз, когда я думаю о том, чтобы пройти через это, у меня сводит живот и горький привкус желчи поднимается к горлу. Это большой отход от того, как я раньше активно фантазировала об убийстве парня, что только заставляет меня осознать, что, манипулируя Кэмом, чтобы сформировать привязанность ко мне, я невольно сформировала свою собственную привязанность к нему. Я сплю как младенец, когда он сидит здесь, внизу, на страже, что подсознательно означает, что я чувствую себя с ним в безопасности. А когда я бодрствую, наши первоклассные подшучивания заставляют мою кровь биться быстрее. Я знаю, что технически он все еще враг, но он не такой плохой.

Или, может быть, я просто падка на красные флажки.

Неглубоко выдыхая, я переворачиваюсь на бок на койке и вытягиваю шею, чтобы посмотреть назад, в окно. Судя по положению луны в ночном небе, пора. Мое сердце замирает от осознания этого, мои ладони становятся липкими, когда я делаю прерывистый вдох.

Я могу это сделать.

Первый шаг — подготовить почву. Кэм не Прекрасный принц, но мужчина явно не может устоять перед девушкой в беде. Он доказал это, когда застрелил двух своих людей ради меня. Эту роль достаточно легко сыграть, учитывая, что меня держат в плену против моей воли и я только что пережила попытку нападения. Не требуется много усилий, чтобы потянуть за нити травмы, которые были сплетены за последние пару недель, и заставить себя по-настоящему ощутить свои эмоции. Я отталкивала их в сторону, предпочитая оставаться сосредоточенным на том, чтобы выбраться отсюда, но теперь пришло время позволить начальнику тюрьмы увидеть мои слезы.

Слезы наворачиваются на глаза, когда я думаю о своей семье и о том, что они, должно быть, сейчас переживают. О моих друзьях и всех людях, по которым я скучала; о людях, к которым я бы все отдала, чтобы вернуться. Когда они начинают стекать по моим щекам, я поднимаюсь с койки, подхожу к окну и выглядываю наружу. Полная луна в зените. Моя внутренняя волчица шевелится в ответ, мою кожу покалывает от желания обратиться.

Я зажмуриваю глаза и поворачиваюсь лицом к камере, установленной в углу моей камеры, прислоняясь спиной к стене под окном и резко сползая по ней вниз. Я не хочу рисковать, чтобы моя волчица обнаружила себя в моих радужках, поэтому я закрываю лицо руками и опускаюсь на пол, сотрясаясь рыданиями.

Я даже не притворяюсь. Теперь, когда я открыла шлюзы, подавленные эмоции хлынули из меня наружу — весь гнев, страх и отчаяние, которые я испытывала из-за того, что меня взяли в плен. Слепая надежда выбраться отсюда живым и всепоглощающая скорбь, которую я испытываю из-за того, как мне приходится это делать. Наживаясь на эмоциях Кэма только для того, чтобы покончить с его жизнью, я во всех отношениях становлюсь монстром, которым он меня назвал, но либо он, либо я.

Я позволяю себе хорошенько поплакать из-за всего этого и, конечно же, через несколько минут слышу звуковой сигнал панели замка наверху лестницы. Я слышу знакомый стук его ботинок по ступенькам, приземление на бетонный пол и направление к камере. Мне даже не нужно поднимать голову, чтобы знать, что это Кэм стоит у двери, ключи звякают, когда он поворачивает замок. Я знаю, как от него пахнет, как он двигается. Черт, в этот момент я даже знаю, как он дышит. Я думаю, когда ты лишен всего, кроме предметов первой необходимости, и долгое время общаешься только с одним человеком, ты запоминаешь их.

Услышав скрип открывающейся двери камеры, я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ним взглядом, и крупная слеза скатывается по моей щеке. Вид этого манит его ближе, именно так, как я и надеялась.

Не требуется особых усилий, чтобы призвать мою волчицу вперед. Как только я тянусь к ней, она прорывается сквозь мои ментальные барьеры, воздух мерцает вокруг моего тела, когда она протискивается сквозь них. Мои кости хрустят и переставляются, одежда рвется и спадает. Возможно, это самое быстрое обращение в моей жизни. В мгновение ока я полностью воплотила свое внутреннее животное, мои губы скривились в рычании, когда я обнажила зубы на Кэма.

Сюрприз, сука.

Я представляла себе, как могли бы разыграться различные варианты раскрытия моего волка Кэму, большинство из которых включали в себя то, что он ахал от шока и отшатывался, полностью застигнутый врасплох моей способностью превращаться. Однако этого не происходит. Вместо этого он издает мучительный вопль, хватаясь за голову и сгибаясь в поясе. Безошибочный хруст костей эхом разносится по камере, и он падает на землю, его ноги подкашиваются под ним, воздух вокруг его тела мерцает.

Что, черт возьми, на самом деле происходит прямо сейчас?!

Я в ужасе смотрю, как густой темный мех вырастает из его скрюченных предплечий, а ткань одежды разрывается, обретая форму волка. Я никогда раньше не видела такого медленного, неуклюжего превращения, но это именно то, что есть. Кэм превращается в волка. Гребаный альфа-волк, судя по его размерам.

Святой. Блять. Черт.

Воздух проясняется, и животное, оставшееся стоять на месте Кэма, представляет собой поистине захватывающее зрелище. Его блестящий мех черен как ночь, а глаза подобны жидкому золоту. Может быть, он просто самое красивое существо, которое я когда-либо видела, но главное не в этом. Это то, как моя собственная волчица становится дикой в ответ на то, что я вижу его, что может означать только одно.

Пара.

Сильное ощущение эйфории захлестывает меня, когда я захлебываюсь цитрусово-гвоздичным ароматом Кэма, впитывая его как кислород. Я одновременно потрясена и ошеломлена, растеряна и восхищена. Если раньше я думала, что мои эмоции были тяжелыми, это ничто по сравнению с тем, что происходит сейчас. Теперь они как будто усилились в десять раз, врезаются в меня, как чертов товарняк, и чуть не сбивают с ног.

Так же резко, как моя волчица рванулась вперед, она откинулась на задворки моего сознания, и, несмотря на то, что это было непроизвольно, я легко возвращаюсь в свою человеческую форму.

Я не могу сказать того же о Кэмероне.

Он чертовски хорошо проводит время в своей смене, его животный рев растворяется в человеческом крике, когда его волк отступает. Его чернильно-черный мех скрывается под татуированной кожей, лицо искажается в агонии, когда хрустят кости и тело перестраивается. Когда воздух наконец проясняется, он валится на пол, тяжело дыша и обливаясь потом, остатки его одежды свисают с него клочьями. И когда он поднимает голову, и наши взгляды встречаются, я чувствую, как судьбоносная связь между нами встает на место.

— О, черт, нет! — выпаливаю я, широко раскрыв глаза и недоверчиво смотрю на своего похитителя. — Ты?! Нет, нет, нет! Ты, блядь, должно быть, издеваешься надо мной!

Однако Кэм не обращает внимания на мое волнение, потому что он занят своим собственным. Он задыхается, пытаясь отдышаться, уставившись на свои руки, как будто они ему даже не принадлежат.

— Что… Что ты со мной сделала? — хрипит он, поднимая свой полный ужаса взгляд, чтобы встретиться с моим.

— Ты оборотень? — я выплевываю, обвиняюще указывая пальцем в его сторону. — Ты охотишься на себе подобных?!

— Я не гребаный оборотень! — кричит он в ответ.

Этот парень действительно сказал это прямо сейчас?

— Очевидно, что так и есть, — усмехаюсь я, отступая на шаг назад, когда весь мой мир выходит из равновесия.

У меня голова идет кругом, моя волчица распевает припев «пара» в моем мозгу, как заезженная пластинка, пока я пытаюсь заткнуть ее, чтобы я могла, блядь, подумать.

Этого не может быть. У оборотней особый запах, и я никогда раньше не чувствовала его на Кэме. Кроме как сейчас.… черт возьми, я чувствую его сейчас! Как, черт возьми, это возможно? И почему он ведет себя так же потрясенно таким поворотом событий, как и я?!

— Что ты со мной сделал? — требует Кэм, в его тоне слышится паника. — Ты укусила меня или что-то в этом роде?!

— Как ты думаешь, что это, Волчонок? — я фыркаю, закатывая глаза. — Быть оборотнем — это генетика, а не гребаная болезнь! — я раздраженно вскидываю руки. — Ты действительно ожидаешь, что я поверю, что ты, блядь, не знал?!

Он делает шаг ко мне, но затем его глаза вспыхивают золотом, и он снова сгибается пополам, хватаясь за голову от боли.

— Останови это! — кричит он, когда воздух начинает мерцать вокруг его тела, на коже появляется темный мех, который затем опадает.

Честно говоря, смотреть на это почти так же больно, как, похоже, терпеть. Я помню, что мои первые несколько смен были неудобными, но поскольку волк моего брата проявился первым, он помогал мне проходить их, пока превращение не стало моей второй натурой. Это безболезненно, пока ты не сопротивляешься.

Кэм явно сопротивляется своему волку, и результат ужасен. Предполагалось, что это будет моим началом, чтобы подчинить его и убраться ко всем чертям, но инстинктивно я хочу помочь ему. Мне нужно помочь ему.

— Прекрати сопротивляться! — я кричу, перекрывая звуки его мучительных стонов, придвигаясь ближе, когда громкий треск сдвигающейся кости в его ноге заставляет его упасть на колени. — Прими своего волка, пропусти его!

Он слабо поднимает голову, его глаза хаотично меняют цвет с темного на золотой, когда останавливаются на мне.

— Просто убирайся! — рявкает он.

У чувака сейчас действительно плохие времена.

Моя внутренняя волчица скулит, когда она смотрит на Кэма моими глазами с сердечками в своих, призывая меня остаться и помочь нашей паре, но к черту это. Оборотень или нет — пара или нет — он все равно человек, ответственный за мое пленение. Это открытие, которого я ждала, а он только что сказал мне уходить. Какого черта мне торчать здесь?

Я проношусь мимо него к двери камеры, резко останавливаюсь и оборачиваюсь, чтобы спросить:

— Какой код?

Кэм снова кричит от боли, хватаясь за голову, когда очередной хруст костей валит его на землю.

— Б… назад, — выдыхает он, грудь вздымается, когда он вытягивает руку, чтобы неопределенным жестом указать на коридор в противоположном от ванной направлении. — Старый ш-штормовой погреб, — задыхается он. — Два четыре один четыре пять!

Черт, он в ужасном состоянии. Как бы сильно моя волчица не хотела бросать свою пару, я здесь в гребаном режиме выживания, поэтому делаю то, что должна. Я закапываю ее так глубоко, как только могу, игнорируя ее пронзительные крики о помощи. Я выбегаю из камеры и несусь по темному коридору, поворачивая ручку единственной двери в конце. Она ведет в тесную комнату странной формы с короткой лестницей в задней части, ведущей к угловой двери с клавиатурой, прикрепленной к ржавому замку.

Отсюда есть только один выход, черт возьми.

Я съеживаюсь от звука страдальческого волчьего воя, эхом разносящегося по коридору, когда поднимаюсь по ступенькам, перепрыгивая через две ступеньки за раз, набирая на клавиатуре последовательность цифр, которую дал мне Кэм. Загорается зеленый, когда замок отсоединяется, и я толкаю дверь, заставляя ее открыться.

Вылезая наружу, я судорожно втягиваю свежий воздух, наслаждаясь сладким вкусом свободы.

Все, что я знаю, — это жгучая, ослепляющая боль. Она затмевает все рациональные мысли и любое восприятие окружающего мира до такой степени, что все, что я могу сделать, это молиться о быстрой смерти, которая избавила бы меня от моих страданий. Мои кости словно раскалываются на части. Ощущение, что мои мышцы разрываются на ленты. Это как будто меня разрывает на куски изнутри, каждый дюйм моего тела в огне, в то время как внутри моего черепа взрывается.

Я и раньше испытывал боль, но никогда такую. Чем сильнее я пытаюсь с ней бороться, тем больнее.

Вскоре после смерти моей мамы я начала осознавать, что внутри меня растет тьма; порожденный яростью зверь, которого я тщательно держал взаперти. Я думал, это метафора — механизм совладания с моими эмоциями, — но сегодня вечером он внезапно зажил собственной жизнью, превратив меня в того самого монстра, на охоту за которым я потратил большую часть своей жизни.

В этом нет смысла. Если бы не было так чертовски больно, я бы подумал, что все это какой-то лихорадочный сон или тщательно продуманная мистификация. Может быть, та постоянная головная боль, которую я испытываю, на самом деле является опухолью мозга, и болезнь взяла верх, вызывая у меня яркие галлюцинации.

Или, может быть, вся моя жизнь была ложью.

В тот момент, когда Эйвери срывается с места и убегает от меня по коридору, в моей груди возникает резкий толчок, что-то глубоко внутри побуждает меня последовать за ней. Инстинкт непреодолим, и это последний толчок, который нужен зверю, чтобы, наконец, вцепиться когтями в мою кожу. Прежде чем я успеваю понять, что происходит, я катапультируюсь на задворки собственного разума, когда он полностью вселяется в мое тело, кости хрустят и перестраиваются, пока все следы моей человечности не исчезают, и я принимаю облик волка.

Теперь, когда изменение завершено, мне больше не больно, но я также не контролирую свое собственное тело. Я как будто смотрю на мир глазами животного, когда оно запрокидывает голову, из его горла вырывается низкий вой.

Наше горло.

Я не только слышу это, но и чувствую напряжение в своих голосовых связках.

Тем не менее, зверь сейчас на месте водителя. Я не могу контролировать то, как он прыгает вперед, выбегая из камеры и устремляясь по коридору в том направлении, куда ушла Эйвери. Дверь в конце все еще приоткрыта, и он приоткрывает ее носом достаточно широко, чтобы проскользнуть внутрь, прыгая в старый подвал и направляясь к ступенькам в задней части. Они освещены бледным лунным светом, льющимся из открытой выходной двери, и грязь и мусор хрустят под лапами волка — нашими лапами, — когда мы поднимаемся по лестнице к отверстию наверху, выпрыгивая наружу, на теплый ночной воздух.

Мой взгляд сразу же приковывается к полной луне в небе, и инстинкт снова срабатывает, когда я запрокидываю голову, испуская еще один глубокий, заунывный вой.

Зверь хочет Эйвери, но ее нигде не видно. Я чувствую ее запах на ветру, нежные ноты груши и полевых цветов пробуждают мои чувства и доводят моего волка до исступления. Я точно определяю, с какой стороны он доносится, но как раз в тот момент, когда я собираюсь броситься в лес, чтобы догнать ее, движение на периферии моего зрения заставляет меня в тревоге повернуть голову вбок. Солдат, одетый в тактическое снаряжение, огибает угол хижины с пистолетом наготове.

Желание броситься за Эйвери немедленно сменяется необходимостью защитить ее.

Она важна, она для нас, она наша. Мы не можем позволить ему добраться до нее.

Я поворачиваюсь лицом к солдату, вздыбив шерсть и приготовившись к бою. Поскольку он в полном тактическом снаряжении и очках ночного видения, я даже не могу сказать, кто это, но его личность не имеет значения, когда он наставил на меня пистолет.

Я бросаюсь в его сторону.

Он нажимает на спусковой крючок, и я вздрагиваю одновременно от хлопающего звука выстрела и от жала дротика с транквилизатором, вонзающегося в мое плечо.

Огонь обжигает мои вены. Мышцы сводит судорогой. Я издаю рев, щелкая челюстями на мудака, который только что выстрелил в меня, и он в ответ делает еще один выстрел. Второй дротик с транквилизатором вонзается в мою кожу, жжение в теле усиливается, а в глазах начинает темнеть.

Я использовал ЖТ на многих оборотнях, но никогда не ощущал эффект воочию. Это головокружительно, чертовски мучительно, и через несколько секунд я падаю на землю бесполезной кучей, мир вокруг меня меркнет, когда я теряю сознание.

Леденящая душу вода брызгает мне в лицо, заставляя проснуться. Мои глаза резко открываются, и я хватаю ртом воздух, шок сжимает мои легкие и заставляет меня чувствовать, что я задыхаюсь. Пока я пытаюсь отдышаться, мое зрение обретает четкость, и я оказываюсь прямо посреди своего самого страшного кошмара.

Я привязан к стулу, толстые стяжки на молнии приковывают мои запястья за спиной, а лодыжки — к ножкам стула. Бетонный пол под моими ногами окрашен в болезненно-коричневый цвет от крови, пролитой на него несколько недель назад, и четверо солдат Гильдии окружают меня, их лица искажены отвращением и ненавистью.

Я заключенный. Я в камере. И я умру здесь.

Я знаю это так же точно, как свое собственное имя, но не инстинкт самосохранения заставляет меня сесть прямее и встретиться взглядом с каждым человеком, стоящим в камере. Это шок и замешательство от того, почему я вообще здесь; отказ принять то, во что я превратился прошлой ночью, когда зверь вырвался из клетки в моем сознании.

— Ну, смотрите-ка, кто проснулся, — усмехается Коллинз, с громким стуком роняя ведро, которое держал в руках, на пол.

Темплтон стоит рядом с ним, но имена двух других солдат, сопровождающих их, ускользают от меня. Это новобранцы, и, судя по садистским выражениям на их лицах, им не терпится запачкать руки.

Прежде чем я успеваю вымолвить хоть слово, Коллинз отводит кулак назад, замахиваясь, прежде чем ударить им меня по щеке. Костяшки его пальцев соприкасаются с громким хрустом, кровь скапливается у меня во рту, когда кто-то другой наносит второй удар с другой стороны. Все четверо приближаются ко мне, нанося удары по голове, лицу, туловищу. Я вскрикиваю от ярости, когда одно из моих ребер трескается. Я плюю кровью в Темплтона, когда он бьет меня по губам и выбивает один из зубов. Я извиваюсь в своих путах, пытаясь освободиться, но мои усилия тщетны. Удары просто продолжают поступать, и я бессилен их остановить.

Затем внезапно атака прекращается. Я слышу звук тяжелых ботинок, шаркающих по полу, когда кто-то приближается, низкий голос моего отца, выкрикивающий команду.

— Уходите.

В ответ на это единственное слово солдаты, напавшие на меня, разбегаются, как мыши, и я медленно поднимаю свою ноющую голову. Один мой глаз почти заплыл, но я смотрю другим, как они вчетвером карабкаются вверх по лестнице, выходят из подвала и захлопывают за собой дверь наверху.

Сплевывая каплю крови на пол, я перевожу взгляд на отца, каждый дюйм моего тела кричит от боли.

— Чт… почему? — я заикаюсь.

Он складывает свои мощные предплечья на груди, пригвождая меня ледяным взглядом.

— Ты знаешь почему.

В тот момент, когда я вижу этот взгляд в его глазах, что-то внутри меня съеживается и умирает. Он смотрит на меня, как на незнакомца. Как будто я враг.

— Но я твой сын, — прохрипел я, слабо пытаясь воззвать к его чувству порядочности.

Теперь я знаю, что под моей кожей скрывается настоящий зверь, но я все еще я.

— Ты мне не сын, — выплевывает папа.

Его губы кривятся от отвращения, когда он опускает взгляд, чтобы медленно окинуть меня взглядом, его взгляд становится еще более резким, когда его глаза возвращаются к моим.

— Ты чудовище.

Я качаю головой, мой разум все еще пытается смириться с тем, что произошло прошлой ночью, и в то же время не в состоянии понять, как это вообще возможно. Моя мама умерла от рака. Я наблюдал, как болезнь пожирала ее, пока от нее почти ничего не осталось. Если бы она была оборотнем, ее тело исцелилось бы, а не поглотило само себя. И если то, что сказал Эйвери, правда, что это генетическое заболевание, то это должно означать…

— Ты такой же, как я? — задыхаюсь я, пытаясь разобраться во всем этом. — Мама не могла быть…

— Твоя мать не была оборотнем, — перебивает он, хмурясь еще сильнее, когда делает шаг в мою сторону. — Она была шлюхой. Но я любил ее, поэтому, когда она приползла ко мне после того, как мы расстались, напуганная и залетевшая от ребенка другого мужчины, я помог ей сбежать и вырастил тебя как своего собственного.

Он прищуривается, глядя на меня, крепко стиснув челюсти.

— Какая это была гребаная ошибка.

Весь воздух покидает мои легкие на одном выдохе, в моем мозгу происходит короткое замыкание.

— Папа…

— Не называй меня так, — огрызается он, пиная ножку стула и заставляя мое тело дернуться назад.

Он теснит меня, его присутствие нависает надо мной, когда он обхватывает рукой мое горло и пристально смотрит мне в глаза.

— Ты испортил все! — кричит он, слюна слетает с его губ и попадает мне на лицо. — Ты позволил ей уйти, и теперь у тебя есть только один способ все исправить.

Он крепче сжимает мое горло, ограничивая дыхательные пути, затем сердито отталкивает меня, потирая рукой голову, поворачивается и шагает по камере.

Неприятное предчувствие скручивается у меня внутри, шея все еще горит от его удушающей хватки.

— Что? — спрашиваю я хрипло, хотя уже знаю ответ.

Он больше не видит во мне своего сына — или даже человека, если уж на то пошло. В его глазах я превратился всего лишь в дикого зверя, недостойного дышать одним воздухом. Вся любовь, которую он питал ко мне, испарилась в ту же секунду, как я обратился.

Он поворачивается на каблуках, чтобы снова посмотреть мне в лицо, его холодные темные глаза встречаются с моими.

— Ты займешь ее место, — невозмутимо заявляет он.

Мои глаза расширяются от ужаса, когда я резко выдыхаю сквозь зубы.

— Папа, — шепчу я, мое разбитое сердце разрывается где-то посередине.

Выражение его лица остается бесстрастным.

— Ты можешь доставить посылку добровольно, или я могу уложить тебя, вскрыть и засунуть бомбу внутрь твоего трупа, как я планировал сделать с ней, — бормочет он, глядя на меня с презрением. — Твой выбор.

Мой побег далеко не так триумфален, как я думала. Я зову свою волчицу вперед, как только бросаюсь под прикрытие леса за хижиной охотников, намереваясь использовать ее скорость, чтобы увеличить расстояние между мной и этим местом, насколько это возможно, но мое внутреннее животное и я решительно не согласны. Хотя она знает, что нам нужно убираться отсюда, она не хочет оставлять нашу пару здесь.

Я не могу отрицать, насколько сильна эта связь. Чем дальше я удаляюсь от того места, где оставила Кэма, тем сильнее сжимается моя грудь. Тем не менее, я заставляю свою волчицу идти дальше, даже когда могу сказать, что это ломает ее. Даже когда звук болезненного воя, эхом отдающийся с той стороны, откуда я пришла, почти ломает меня.

Рационально я понимаю, что не могу повернуть назад. Я должна продолжать двигаться вперед, если есть хоть какая-то надежда добраться домой. Как только я окажусь там в безопасности, у меня будет достаточно времени, чтобы мучиться из-за сегодняшних откровений и проклинать судьбу за то, что она связала меня с моим смертельным врагом. Я смогу разобраться во всем этом и решить, что я собираюсь делать. До тех пор мне нужно полностью выкинуть его из головы и сосредоточиться на том, чтобы добраться до территории шести упаковок.

Просто продолжай идти.

Каждый звук в лесу заставляет меня быть настороже, мое сердце бешено колотится в груди, а лапы колотят по земле, как хаотичный барабанный бой. Я бегу на чистом адреналине, мои легкие горят от напряжения, а мышцы напряжены. Возможно, я сбежала из этой камеры, но я еще не на свободе. Охотники придут за мной. Мое пленение только доказало, насколько я уязвима без силы моей стаи, и я не позволю им снова поймать меня в одиночку.

Моя волчица ведет нас вперед, ее внутренний компас ведет нас по густым лесам и окраинам малонаселенных городов. Я пересекаю ручьи и шоссе, пробираюсь сквозь густой кустарник и мчусь по открытым равнинам. Я ни о чем не думаю, я просто продолжаю двигаться.

Я теряю всякое чувство времени, когда довожу свое тело до абсолютного предела. Луна опускается все ниже в небе, и чернильная чернота ночи начинает уступать место бледному сиянию рассвета. Я пытаюсь держать темп, чередуя медленную пробежку и тотальный спринт, но по мере того, как адреналин спадает, наступает истощение.

Еще немного.

Это то, что я говорила себе каждую милю этого путешествия, несмотря на то, что понятия не имела, сколько их у меня позади и сколько еще мне на самом деле предстоит преодолеть. Подушечки моих лап раздроблены и кровоточат. Мои мышцы одеревенели, их сводит судорогой от обезвоживания. Мое тело опасно близко к тому, чтобы сдаться, слишком разбито, чтобы исцелить себя, и хотя я знаю, что мне нужен отдых, я отказываюсь сдаваться, пока не доберусь до дома.

Мой разум начинает играть со мной злые шутки. Лесной пейзаж, в котором я очутилась, кажется мне одновременно чужим и знакомым, и я смутно задаюсь вопросом, не хожу ли я кругами. Острый край камня врезается в одну из моих передних лап, и я спотыкаюсь на шаг, слабый скулеж вырывается из моего горла, когда я теряю равновесие и рушусь на землю. Мои зубы болезненно клацают, а мышцы ноют от усилий заставить себя встать.

Я едва успеваю сделать еще один шаг, как снова спотыкаюсь, и на этот раз у меня нет сил подняться. Мой мозг говорит продолжать, но мое тело не подчиняется, когда я настолько физически истощена. Мне нужно отдохнуть и подлечиться, но я не могу. Я не могу…

Внезапно в глубине моего сознания раздается голос, такой приглушенный, что кажется, будто я нахожусь под водой. Отстраненно я замечаю, что это доносится через ментальную связь моей волчицы, зовущей меня по имени, и на секунду задумываюсь, не мерещится ли мне это. На данный момент я достаточно брежу, чтобы это было возможно.

Затем в поле зрения появляются два волка, и я чуть не плачу от облегчения, что узнала их. Они приближались ко мне, обнюхивая мое обмякшее тело и скуля от отчаяния, но я настолько отключилась, что не могу разобрать их продолжающихся попыток общения по мысленной связи. Моя волчица едва держится на волоске. Должно быть, она решила, что теперь мы в безопасности, потому что мгновение спустя она полностью теряет контроль. Воздух мерцает, когда мои кости хрустят и перестраиваются, возвращая мне человеческий облик, в то время как мое внутреннее животное прячется на задворках моего разума, чтобы прийти в себя.

Я так устала, что мое тело не чувствует боли. Я онемела. Черные пятна затуманивают мое зрение, когда другие волки перемещаются, затем пара сильных рук обхватывает мое обнаженное, дрожащее тело и поднимает меня с земли.

— Держись, Эйвз, — воркует моя подруга Ло, нежно убирая волосы с моего лица, пока ее супруг укачивает меня в своих объятиях. — С тобой все будет в порядке.

Последнее, что я слышу перед тем, как потерять сознание, — глубокий рокот голоса Хави, когда он надежно прижимает меня к своей теплой груди, бормоча:

— Теперь ты можешь отдохнуть. Мы поймали тебя.

Когда я начинаю приходить в себя, это все равно что хвататься за луч света в темноте. Мой разум медленно приходит в себя, мои чувства пробуждаются с осознанием того, что я лежу на мягкой кровати, окутанная знакомым, успокаивающим ароматом дома. Я не открываю глаза. Вместо этого я погружаю пальцы в мягкую ткань одеяла, цепляясь за ощущение покоя и безопасности. Если это всего лишь сон, я хочу, чтобы он продлился еще немного.

Я ненадолго задумываюсь о том, что умерла и попала в рай, но потом вспоминаю, как я пробила билет в ад в один конец, когда начала спать с врагом, обеспечивая себе проклятие каждый раз, когда позволяла ему довести меня до оргазма. Ничто не освободит меня от моих грехов, особенно если я не сожалею о том, что совершила их. Я сделала то, что должна была, чтобы выжить. Будь у меня хоть половина шанса, я бы сделала это снова. Я явно не принадлежу к числу ангелов.

Я наконец набираюсь смелости сморгнуть сон с глаз, дрожащий вздох облегчения слетает с моих губ, когда я подтверждаю, что все это не сон. Я в своей спальне в Голденлиф пакхауз, окруженная всеми домашними удобствами. Я действительно добралась. Я в безопасности.

Я все еще слаба и измучена, поэтому мне требуется секунда, чтобы полностью прийти в себя, когда я переношу свой вес на матрас и оглядываюсь по сторонам. Именно тогда я понимаю, что я здесь не одна — рядом с моей кроватью стоит стул, на котором в данный момент откинулся на спинку мой брат-близнец, закинув ноги на матрас, отключившись, согнув шею под неудобным углом. Даже во сне его лоб нахмурен, губы плотно сжаты. Вот вам и Мэддокс Кесслер — вечно задумчивый и злой на весь мир.

Хотя, полагаю, на этот раз у него есть разумное оправдание. Моя поимка не могла пойти на пользу его яростным проблемам одиночества.

Звук шаркающих шагов в коридоре привлекает мое внимание, и мгновение спустя Слоан появляется в дверном проеме, ее зеленые, как мох, глаза широко распахиваются, когда встречаются с моими. Она открывает рот, чтобы заговорить, но снова закрывает его, когда я подношу палец к губам и бросаю быстрый взгляд в сторону Мэдда.

— Он почти не спал с тех пор, как ты ушла, — шепчет она, на цыпочках приближаясь ко мне и обходя кровать с другой стороны. — Он сходил с ума.

— Я так и думала, — бормочу я, поднимаясь и морщась.

Я сажусь поперек матраса и перекидываю ноги через него, руки Слоан тут же обвиваются вокруг меня в крепких объятиях.

— Мы так волновались, — шмыгает она носом, звук ее голоса приглушен моими волосами.

Я обвиваю руками ее стройное тело, мои глаза закрываются, когда я сжимаю ее. Это так нереально — быть здесь с ней прямо сейчас. Были моменты, когда я задавалась вопросом, увижу ли я когда-нибудь снова свою лучшую подругу.

— Как долго я была без сознания? — спрашиваю я, когда наконец отпускаю ее, позволяя ей сделать шаг назад и снова встретиться со мной взглядом.

— Плюс-минус двенадцать часов. Ты была в довольно плохой форме, когда Хави и Ло привезли тебя сюда.

— Черт, — шиплю я, проводя рукой по лицу.

Я чувствую комок грязи под своей ладонью, понимая, что отчаянно нуждаюсь в душе.

— Приходили медики, чтобы осмотреть тебя и накачать жидкостью, но даже когда они сказали, что все, что тебе нужно — это отдых, Мэдд отказался уходить, — продолжает Слоан, понизив голос, чтобы не потревожить сон своей пары.

Я бросаю взгляд через плечо на своего брата, и моя грудь сжимается, когда я думаю о том, каким обезумевшим он, должно быть, был последние недели. Тяжело сглотнув, я поворачиваю голову обратно, чтобы посмотреть в лицо Слоан, ее глаза обеспокоенно округляются.

— Ты…… ты хочешь поговорить об этом? — осторожно спрашивает она.

Я выдыхаю, упираясь ладонями в матрас по обе стороны от бедер и приподнимаясь, чтобы встать.

— Мне нужно в душ, — бормочу я, избегая ее взгляда.

Она отступает назад, чтобы дать мне пространство, понимающе кивая.

— Конечно, продолжай. Я просто подожду здесь на случай, если он проснется.

Я одариваю Слоан натянутой улыбкой, проскальзывая мимо нее, хватаю кое-что из одежды со своего комода по пути в ванную и закрываюсь внутри. Все в точности так, как я оставила — моя зубная щетка все еще лежит на краю раковины, жидкость для умывания все еще не закрыта с тех пор, как я пользовалась ею в последний раз, — но девушка, смотрящая на меня через зеркало, практически незнакомка. Моя кожа бледная и грязная, волосы спутаны, а глазам не хватает их обычного блеска. Я — это я, но я также… нет.

Съежившись от своего отражения, я отворачиваюсь, оставляя чистую одежду на краю прилавка и снимая безразмерную футболку и шорты, в которых, должно быть, кто-то уложил меня спать. Затем я включаю душ, нетерпеливо ожидая, пока вода нагреется, прежде чем встать под струю.

Я тру свое тело до тех пор, пока кожа не покраснеет и не станет сырой, дважды промываю волосы шампунем, прежде чем нанести пальцами обильное количество кондиционера с ароматом груши. Я устанавливаю температуру воды на холодную, прежде чем ополаскивать ее, и к тому времени, как я вытираюсь полотенцем, надеваю чистую одежду и расчесываю свои длинные шелковистые локоны, я чувствую себя более человечной, чем за последние недели. Удивительно, как такой простой ритуал может успокоить мою измученную душу.

К тому времени, как я выхожу из ванной, мой брат уже проснулся и стоит на ногах рядом со стулом, в котором он отдыхал, обняв Слоан. Он поднимает голову, и в ту секунду, когда наши взгляды встречаются, что-то внутри меня раскрывается, и на глаза наворачиваются слезы.

— Эйвери, — прохрипел он, его собственные глаза остекленели и наполнились болью.

Слоан приподнимается на цыпочки, запечатлевая поцелуй на щеке Мэдда, прежде чем высвободиться из его объятий.

— Я пойду позову твоих родителей и скажу им, что она проснулась, — тихо говорит она ему, ободряюще улыбаясь мне, когда поворачивается, чтобы направиться к двери.

Мэдд пересекает комнату и подходит ко мне несколькими широкими шагами, обнимает меня и прижимает к своей твердой груди. Весь воздух покидает мои легкие при ударе, его тепло проникает в мои кости, а его знакомый запах окутывает меня, как защитное одеяло. Я больше не могу сдерживать слезы — они текут по моим щекам, впитываясь в ткань его выцветшей черной футболки.

— Я никогда не переставал искать, — хрипит он, вцепляясь в меня, как будто боится, что если отпустит, я исчезну.

— Я знаю, — шепчу я, обвивая руками его талию и крепко прижимая к себе.

Мэдд отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть на меня сверху вниз, и выражение его лица искажается яростью, когда он видит слезы, текущие по моему лицу.

— Они, блядь, мертвы, все до единого, — рычит он, убирая руки с моего тела, чтобы обхватить мое лицо своими мозолистыми ладонями.

Его глаза встречаются с моими, когда он большими пальцами вытирает влагу с моих щек.

— Я разорву их на части, кусок за куском, ты меня слышишь? Они будут умолять меня избавить их от страданий к тому времени, когда все закончится, но я позабочусь о том, чтобы они никогда больше не смогли причинить тебе боль.

Я качаю головой, подавляя свои эмоции. Черт, мне так много нужно ему сказать. Так много, что мне все еще нужно разобраться в своем собственном мозгу. Но прямо сейчас я просто хочу заморозить этот момент во времени и запечатлеть в памяти эти сердитые глаза и угрожающий хмурый взгляд. Я знаю, что он говорит серьезно, потому что мой близнец — откровенный психопат. Однако он псих, который любит меня сверх всякой меры, и я ни на что не променяла бы его сумасшедшую задницу.

— Нет, если я сначала убью их всех, — шучу я, вытирая нос тыльной стороной ладони.

Его губы растягиваются в усмешке, и я тоже выдавливаю улыбку, смеясь сквозь слезы, когда в комнату врываются мои родители.

— Эйвери! — восклицает мама, бросаясь ко мне.

Она отталкивает Мэдда локтем с дороги, заключая меня в объятия так крепко, что это грозит лишить меня жизни, в то время как папа прижимается с другой стороны.

— Привет, малышка, — воркует он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в лоб. — Ты здорово напугала нас, ты знаешь об этом?

Мама неохотно ослабляет хватку настолько, чтобы я повернулась к папе, и он обнимает меня так же крепко, шепча, как он рад, что я наконец дома. Клянусь, за время моего отсутствия его волосы поседели еще больше, но это ему идет. Моя мама проливает редкие слезы беззащитности, крепко сжимая мою руку в своей, клянясь отомстить моим похитителям.

Встреча эмоционально ошеломляет, и, словно чувствуя, что я вот-вот сорвусь, Мэдд прерывает праздник объятий и оттаскивает меня, призывая родителей дать мне возможность отдышаться. Он усаживает меня на край кровати, и все остальные устраиваются вокруг меня, Слоан возвращается с бутылкой воды. Она протягивает мне ее, и я проглатываю все за считанные секунды.

— Твои тетя и дядя уже в пути, — сообщает мама, присаживаясь на край кровати рядом со мной. — И твой двоюродный брат тоже. Если ты еще не готова к визитам, я могу попытаться задержать их, но не могу гарантировать, что Тео прислушается. Или Ривер, если уж на то пошло.

Я фыркаю от смеха, качая головой.

— Меня это устраивает. Я рада всех видеть, такое чувство, что меня не было целую вечность.

Ее глаза округляются от сочувствия, когда она протягивает руку, чтобы положить ее поверх моей.

— Все, что имеет значение, это то, что ты сейчас дома, — заявляет она, слегка сжимая мою руку.

Мои брат и отец начинают посвящать меня в то, что происходило с тех пор, как меня не было, рассказывают, как все собрались вместе, чтобы сформировать поисковые группы и прочесывать лес днем и ночью. Как бы мне ни хотелось наверстать упущенное, в моей груди ощущается тупое жжение, которое я не могу игнорировать и которое становится сильнее с каждой минутой. Моя внутренняя волчица скулит от отчаяния, когда она дергает за хрупкие нити супружеской связи.

Ему больно. Я не знаю, откуда я это знаю, я просто чувствую — я чувствую эхо агонии Кэма сквозь нашу связь, и чем больше я пытаюсь игнорировать это, тем настойчивее моя волчица, что мы не можем. Что-то не так. Он страдает, и я понятия не имею, что с этим делать.

Я не могу вернуться за ним. Я только что добралась домой; Я наконец-то в безопасности. Он все еще враг, даже если он также и моя пара. Но черт… как я могу просто оставить его там, если он в беде? Что, если он действительно не знал, кто он такой, до прошлой ночи?

Даже после того, как Зверь отпустил ее, Белль вернулась, чтобы спасти его…

Рев мотоциклов снаружи вырывает меня из моего внутреннего смятения, моя мама вскакивает на ноги в ответ.

— Похоже, они здесь, — объявляет она, нетерпеливо протягивая мне руку. — Не хочешь спуститься вниз?

Я киваю, нацепляя свою лучшую фальшивую улыбку, когда беру ее за руку и позволяю ей поднять меня с края кровати. Папа, Слоан и Мэдд тоже поднимаются на ноги, и мы все впятером направляемся к двери.

Когда я выхожу в коридор, у меня возникает еще одно острое ощущение щемления в груди, напоминающее мне, что даже если я сбежала из этой камеры, я никогда по-настоящему не буду свободна. Не из-за моих обязательств, не из-за моего выбора. Не из-за забытого богом притяжения супружеских уз, разрывающих меня изнутри.

Свобода — это не что иное, как горько-сладкая ложь.

Когда мой отец впервые учил меня охотиться, я думал, что его методы сродни пыткам. В то время как другие дети моего возраста учились водить машину и тайком ходили на школьные вечеринки, я часами потел на беговой дорожке, чтобы укрепить свою выносливость, и меня учили, как правильно обращаться с огнестрельным оружием. Если я проспал утро из-за усталости, папа заставлял меня бодрствовать несколько дней подряд, чтобы научить меня настоящему изнурению. Если бы он поймал меня на неправильном обращении с оружием в полевых условиях, он заставил бы меня выдержать многочасовые тренировки по переподготовке, пока я физически не смог бы больше держать винтовку в руках. Любые мои жалобы приводили к дальнейшим последствиям, поэтому я научился держать свой чертов рот на замке и терпеть все, что он мне бросал.

По его мнению, наставлять меня на путь истинный было способом воспитания характера. Он так и говорил. Он также говорил, что учит меня быть мужчиной, и когда-нибудь я поблагодарю его за все эти трудные уроки.

Учитывая мою нынешнюю ситуацию, я полагаю, что я благодарен судьбе за то, что привил себе терпимость к боли, но до сих пор я не знал истинного значения пыток. Я бы все отдал, чтобы меня высадили у черта на куличках, не имея ничего, кроме моих навыков выслеживания, чтобы найти дорогу домой, или чтобы я бежал по лесу под обстрелом в качестве урока маневров уклонения. Вместо этого я заперт в камере, меня лишили человечности и достоинства, и я круглосуточно подвергаюсь жестоким избиениям.

Человек, который вырастил меня, пытается сломить мой дух, и это, черт возьми, работает. Я больше не знаю, кто я. Вся моя жизнь была ложью, и часть меня просто хочет сдаться; поддаться тьме и позволить ей поглотить меня целиком. Но есть и другая часть меня, которая требует ответов; которая хочет понять, как и почему все это происходит. Это та часть, которую мой отец, похоже, намерен разрушить.

Один из его любимых методов пыток — давать пленному оборотню ровно столько аконита, чтобы он не мог превратиться в своего зверя, но все равно мог быстро исцеляться. Это именно так варварски, как кажется, и теперь я невольный игрок в этой извращенной игре. Нет ничего лучше, чем быть избитым и окровавленным на волосок от смерти только для того, чтобы твое тело снова срослось и подготовило свежую почву для следующего раунда. Я уже сбился со счета, сколько раз они это делали, но нет смысла следить. Им все равно, кто я, только что я.

Черт, я даже не знаю, кто я такой. До вчерашнего дня я думал, что я человек. Я думал, что я сын Джонатана Нокса. Я думал, что я охотник. Как быстро я превратился в ту самую добычу, которую приучили презирать.

Издалека я слышу звук открывающейся двери наверху лестничной клетки и шаги, начинающие спускаться, но я остаюсь сидеть на земле в углу своей камеры. Мои локти покоятся на раздвинутых коленях, голова свисает между ними, и я не утруждаю себя поднятием ее, чтобы посмотреть, кто спускается.

Мой отец — если я вообще могу его так называть — не навещал меня с тех пор, как я впервые проснулся. Он оставил грязную работу своим солдатам. Они сняли с меня путы раньше, чтобы у них был лучший доступ бить меня со всех сторон, и с тех пор я отказался от попыток урезонить их. Они больше не видят во мне Кэмерона Нокса, товарища по охоте на оборотней и соучредителя Гильдии. Я просто тело, которое нужно растерзать. Чудовище, от которого нужно избавиться.

Ключи поворачиваются в замке двери камеры, а я даже не вздрагиваю. Затем дверь распахивается, но я по-прежнему не поднимаю глаз, чтобы посмотреть, кто вошел. В этом нет смысла. Если я посмотрю в глаза этим больным ублюдкам, которые хотят избить меня до полусмерти, это не изменит исхода. Надеюсь, они просто быстро покончат с этим, и я снова смогу погрузиться в блаженное беспамятство.

— Дерьмово выглядишь, Нокс, — насмехается знакомый голос, и я поднимаю голову, чтобы встретиться взглядом с голубыми глазами Мэтти.

Для меня шок видеть его здесь, а также немного неприятно слышать, как кто-то называет меня по имени. Никто не делал этого с тех пор, как я очнулся в этой камере, так что, казалось, меня лишили и этого.

Мэтти один, что тоже удивительно, но любой проблеск надежды на то, что это попытка спасения, угасает, когда я замечаю шприц, зажатый в его руке. Я мгновенно узнаю бледно-пурпурную жидкость внутри как ЖТ, что означает, что у меня вот-вот выключат свет. Учитывая то, чему я подвергся, я действительно приветствую наступление темноты.

— У меня были дни и получше, — ворчу я, облизывая пересохшие губы и наблюдая, как он переступает порог моей камеры. Медный привкус крови остается на моем языке, как предзнаменование.

Мэтти хмурит брови, приближаясь ко мне, его внутренний конфликт очевиден по выражению лица. Он резко останавливается, когда мы оказываемся лицом к лицу, затем нерешительно поднимает шприц, его губы кривятся в хмурой гримасе.

— Прости, что мне приходится это делать, чувак, — бормочет он, качая головой.

Я криво усмехаюсь.

— Эй, это не твоя вина. Ты просто выполняешь приказы.

Я должен знать. Я слишком долго слепо следовал за ними.

Он тяжело вздыхает, опуская руку со шприцем и проводя ладонью по лицу.

— Ударь меня, — бормочет он едва слышным голосом.

Мое сердце колотится в груди.

— Что?

Он засовывает другую руку в карман, вытаскивает связку ключей от машины и бросает их на землю перед собой. Удобно вне поля зрения камеры, установленной у него за спиной.

— Ну же, просто ударь меня, — выдавливает Мэтти, сжимая шприц так крепко, что костяшки пальцев белеют. — Сделай это правдоподобным, а потом убирайся отсюда к чертовой матери, пока я не передумал.

У меня отвисает челюсть, когда я смотрю на него в состоянии шока.

Это уловка?

Я полагаю, есть только один способ выяснить это.

Когда Мэтти медленно наклоняется, поднося ко мне шприц, я собираю каждую унцию сил, оставшихся в моем существе. Прилив адреналина наполняет мои вены, и это дает моему измученному телу импульс, необходимый для того, чтобы прыгнуть вперед, занося кулак назад и нанося сильный удар ему в челюсть. Иннерция толчка заставляет его отшатнуться в оцепенении, и я пользуюсь возможностью, чтобы подхватить с пола его ключи и, оттолкнувшись от земли, выбегаю из открытой двери камеры и несусь по коридору к старому погребу.

По крайней мере, у меня есть средства, чтобы пойти этим путем, а не подниматься по главной лестнице в комнату. Меня бы наверняка поймали, если бы я попытался сбежать через главный дом, но дверь в подвал ведет прямо наружу. Я поднимаюсь по крошащимся каменным ступеням, где меня ждет первая удача с тех пор, как я оказался в клетке — последовательность цифр, отпирающая дверь, не изменилась. Индикатор на клавиатуре загорается зеленым, когда она отключается, и я толкаю тяжелую дверь назад, выскакивая на боковую лужайку.

У меня есть всего несколько минут, чтобы сбежать — может быть, даже всего несколько секунд. Сорвавшись с места, я огибаю дом сбоку и лихорадочно нажимаю кнопку разблокировки на брелоке, который держу в руке, фары одного из внедорожников в нашем автопарке мигают, указывая, какому автомобилю они принадлежит. Я рывком открываю дверцу, запрыгиваю на водительское сиденье и включаю зажигание, мой пульс учащается, когда двигатель с ревом оживает.

Включив передачу, я выруливаю на подъездную дорожку, шины визжат по асфальту, когда я отъезжаю от конспиративного дома. Я не смотрю в зеркало заднего вида, чтобы посмотреть, не следует ли кто-нибудь за мной. Я просто веду машину как сумасшедший, пока не добираюсь до конца длинной дороги, сворачиваю там, где она заканчивается, на узкую горную дорогу и мчусь к ближайшему шоссе.

Я понятия не имею, куда я направляюсь. У меня нет дома, куда я мог бы вернуться; нет семьи, кроме человека, который отрекся от меня. Я просто веду машину, не имея ни малейшего представления о пункте назначения, и вздыхаю с облегчением, когда наконец смотрю в зеркало и вижу, что позади меня никого нет.

Я сделал это. Я свободен.

Ну, это далеко не гребаный идеал.

Сбежав с конспиративного дома Гильдии, я ехал несколько часов, инстинктивно ведя машину на север. Думаю, я не удивлен, что в итоге мне пришлось преследовать единственного человека, который может пролить свет на то, что произошло в ночь моего превращения, и я не удивлен, что меня быстро перехватили после того, как я свернул с четвертого шоссе на лесистую дорогу, которую мы определили как подъезд к территории северной волчьей стаи. Какой-то рыжеволосый придурок перегородил дорогу своим грузовиком, вытащил меня из внедорожника и завязал мне глаза, прежде чем бросить в этой комнате. Хотя термин «комната» звучит многозначительно. Я узнаю тюремную камеру, когда вижу ее.

Я нахожусь под землей, если судить по холодной сырости, отсутствию окон и стенам из шлакобетона. Однако в этой камере нет никаких решеток — только стальная дверь с одной стороны и маленькое окошко, выходящее в коридор. Тот факт, что комната совершенно пуста, указывает на то, что они не должны долго держать своих пленников. Это определенно не сулит мне ничего хорошего.

Я сижу на полу напротив двери, прислонившись спиной к холодной стене, и гадаю, что, черт возьми, заставило меня прийти сюда в первую очередь. Я только что сбежал из плена, так что было чертовски глупо идти туда, где я просто снова оказался бы пленником. Думаю, моя потребность понять перевесила мое собственное чувство самосохранения. Это, и она. Эйвери. Что-то глубоко внутри меня жаждало увидеть ее снова; что-то, чего я не могу ни понять, ни объяснить.

Приглушенный звук шагов в коридоре заставляет меня напрячься, мой взгляд прикован к двери передо мной. Странное чувство возбуждения охватывает меня изнутри за мгновение до того, как щелкает замок и поворачивается дверная ручка, и дыхание со свистом вырывается из моих легких, когда я вижу, как она входит внутрь.

Черт, она еще более сногсшибательна, чем я помню. Крошечные джинсовые шорты облегают ее бедра, подчеркивая длинные загорелые ноги и сексуальную татуировку на заднице, спускающуюся по левому бедру. Белая майка, которую она носит, плотно облегает ее полные, идеальные сиськи, а ее длинные светлые волосы уложены свободными волнами, ниспадающими на плечи, как у чертовой русалки. Ее загорелая кожа практически светится, а извращенная ухмылка на ее плюшевых губах — мечта грешника.

Эйвери закрывает за собой дверь, складывает руки под грудью и прислоняется к ней спиной, высокомерно вздернув подбородок.

— Каково это — быть запертым в клетке для разнообразия? — спрашивает она, самодовольный взгляд в ее глазах насмехается надо мной.

Как бы сильно я ни скучал по нашим оживленным беседам, я слишком измотан, чтобы даже придумать достойный ответ. Мои плечи опускаются в знак поражения, когда я опускаю голову между раздвинутых коленей.

— Просто покончи с этим, — бормочу я, запуская пальцы в волосы. — Избавь меня от страданий. Я бы предпочел умереть, чем стать одним из вас.

— Ты правда не знал?

— Откуда, черт возьми, мне было знать? — огрызаюсь я, поднимая голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

Она тупо смотрит на меня в ответ, скептически приподняв бровь.

— Я имею в виду, превращение в волка — это своего рода явная улика, тебе не кажется?

— Да, но раньше такого никогда не случалось, — бормочу я, снова отводя взгляд.

Такая смена ролей, мягко говоря, неудобна, и она, черт возьми, смирилась с этим теперь, когда у нее есть власть.

Интересно, понимает ли она, что она было у нее всегда.

— Ты уверен? — она издевается, снисходительно прищелкивая языком.

Я фыркаю от смеха.

— Уверен, я бы запомнил превращение в монстра.

Моя бестия закатывает глаза, раздраженно качая головой.

— Ты все еще думаешь, что мы такие? Даже сейчас, после всего?

— Я, черт возьми, не знаю, что и думать, — бормочу я.

Она тяжело вздыхает, сгибает колени и опускается на землю, прислонившись спиной к двери. Она прикусывает пухлую нижнюю губу, темные ресницы трепещут, когда она опускает взгляд в пол.

— Что ты хочешь знать?

— Что?

Карие глаза цвета виски снова поднимаются и встречаются с моими.

— О том, что я оборотень, — уточняет она. — Если для тебя все это ново, то я уверена, что у тебя есть много вопросов.

Я судорожно сглатываю, не зная, с чего даже начать.

— Как мне это остановить?

— Ты не можешь, — отвечает она, и у меня сводит живот. — Твой волк — часть тебя, нравится тебе это или нет. Чем скорее ты примешь это и интегрируешься, тем лучше для тебя.

Я хмурюсь в замешательстве.

— Что это вообще значит?

— Это означает, что вы становитесь единым целым. Вы разделяете пространство в своем мозгу. Как только вы полностью интегрируетесь, ты получишь полный контроль над своей животной стороной. Ты сможешь сдерживать своего волка, когда захочешь, или выпускать его, когда тебе нужно.

— Значит, просто откажусь от своей человечности и позволю ему взять верх? — я усмехаюсь, сарказм слышен в моем тоне.

Она слегка качает головой, снова прикусывая нижнюю губу. Черт, каждый раз, когда она это делает, мне хочется пересечь комнату, освободить ее губу и впиться в нее своими собственными зубами.

— Это не так работает, — вздыхает она. — Ты останешься собой, просто… больше. Поверь мне, ты не захочешь иметь волка, который не полностью интегрирован. Большинство оборотней овладевают своим волком, но некоторым из них это никогда не удается, и результаты могут быть катастрофическими. Просто спроси мою тетю.

— Да, я обязательно сделаю это, как только ты выпустишь меня отсюда, — ворчу я.

Ее губы растягиваются в улыбке, глаза искрятся озорством.

— Это мило, что ты думаешь, что я отпущу тебя.

— Почему бы и нет? — я стреляю в ответ. — Я позволил тебе уйти, не так ли?

— Только после нескольких недель разума.

— Пожалуйста, — усмехаюсь я. — Ты же знаешь, что получила все, что отдала.

Уголок ее рта приподнимается, когда мы долгое мгновение смотрим друг на друга. Возможно, это просто наш первый честный разговор, и он… приятный. На секунду я почти забываю, что меня держат пленником в этой камере и мы двое не в ладах друг с другом.

Ее улыбка исчезает, горло подергивается от судорожного сглатывания, когда ее взгляд снова опускается в пол.

— Что произошло после того, как я ушла? — тихо спрашивает она.

Моя грудь сжимается, когда калейдоскоп кровавых воспоминаний проносится в моем мозгу.

— Уверен, ты можешь догадаться, — бормочу я.

Она снова поднимает взгляд на меня, ее глаза медленно блуждают по моему телу, останавливаясь на засохшей крови и все еще заживающих синяках, покрывающих мою медно-коричневую кожу.

— Что ж, это объясняет, почему ты ужасно выглядишь, — замечает она. — Но, похоже, Арес, по крайней мере, дал тебе чистую одежду.

Я резко киваю. Должно быть, так зовут рыжеволосого мудака, который бросил меня в эту камеру, по пути изрыгая всевозможные угрозы нанесения телесных повреждений. Казалось, он особенно любил Эйвери, если судить по его бессвязным обещаниям возмездия за ее похищение, что только заставило меня презирать его еще больше. Не то чтобы у меня было какое-то право ревновать. Все, что было между ней и мной, было всего лишь результатом ее заточения; извращенной игрой, которая зашла слишком далеко.

— Я не собираюсь говорить, что ты не заслужил попробовать собственное лекарство, — продолжает она, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, — но, по крайней мере, ты смог выбраться.

Я ворчу в знак согласия, снова встречаясь с ней взглядом. Золотой вихрь вспыхивает в ее радужках, сопровождаемый резким ощущением щемления в моей груди.

Черт возьми, почему я одновременно хочу лишить эту девушку жизни и трахнуть ее до бесчувствия?

— Мой папа сказал, что я не его, — выпаливаю я.

Она в замешательстве сводит брови.

— Что?

Я со вздохом провожу рукой по волосам.

— Ты сказала, что это генетическое, верно? Ну, мужчина, которого я считал своим отцом, сказал, что это не так. После того, как я превратился в… это. Так что, я думаю, кем бы ни был мой настоящий отец, он, должно быть, был одним из вас.

Она медленно кивает, покусывая внутреннюю сторону щеки, пока обдумывает мое признание.

— Это могла быть твоя мама, — предполагает она, пожимая плечами.

— Нет, если только оборотни не умирают от рака.

Она судорожно втягивает воздух, глаза сочувственно округляются.

— Прости, — шепчет она.

Я качаю головой, ворча:

— Это было так давно.

Между нами повисает еще одна долгая пауза, пока я ковыряю кончик ногтя, отслаивая засохшую кровь.

— Знаешь, из-за нее все это началось, — бормочу я. — Когда она была на смертном одре, она начала что-то бормотать о существовании оборотней, и мой отец ухватился за это. После ее смерти он поставил перед собой задачу выяснить правду.

— И ты просто слепо согласился с этим? — спрашивает она, скривив губы от отвращения.

— Он был всем, что у меня осталось. Мы так много переезжали, что я так и не смог ни с кем сблизиться.

Я не знаю, какого черта я вдруг открываю свою душу человеку, держащему меня в плену, но что-то в этой девушке вызывает у меня желание раскрыть свои секреты. Может быть, это просто какая-то врожденная потребность избавиться от них перед моей неизбежной кончиной.

— Зачем ты пришел сюда, Кэм? — спрашивает она, наклоняя голову, чтобы изучить мое лицо, как будто она каким-то образом найдет там ответы. — Ты должен был знать, что добром для тебя это не кончится.

— Я не знаю, — признаюсь я.

Эйвери прерывисто выдыхает, перенося свой вес и отталкиваясь от пола. Она отряхивает шорты, поворачивается, чтобы положить руку на дверную ручку, и оглядывается на меня через плечо. Ее губы приоткрываются, как будто она хочет что-то сказать, но затем она захлопывает рот, печально качает головой и открывает дверь, чтобы уйти.

Как только дверь за ней закрывается, в моей груди зарождается безысходная боль, вызывающая трогательное желание, чтобы она вернулась. Нет никакой гарантии, что она когда-нибудь это сделает. В следующий раз, когда откроется дверь, в нее может войти мой палач, но я воспользовался этим шансом, придя сюда. По крайней мере, я смог получить некоторые ответы, которые искал.

Жаль, что это только верхушка айсберга в той гребаной катастрофе, в которую превратилась моя жизнь. Проблема с поиском правды в том, что нет способа подготовиться к суровому укусу реальности, который приходит вместе с ней, и теперь, когда она вонзила в меня свои зубы, даже сверхъестественное исцеление не может стереть шрам.

— Это правда? — спрашивает Мэдд, когда я переступаю порог конференц-зала, его сердитый взгляд прикован ко мне.

Он встает со своего места, с убийственным видом обходя стол в моем направлении. Остальные члены руководства отдела безопасности сидят вокруг него, все с опаской наблюдают, как мой брат топает туда, где я стою сразу за дверью. Как удачно начать эту встречу.

— Арес только что сказал, что сегодня привел одного из охотников, и ты пошла туда, чтобы разобраться с ним самому, — фыркает мой брат, явно взбешенный тем, что его оставили в неведении. — Неужели он…

— Просто оставь его в покое, Мэдд, — вмешиваюсь я, становясь перед ним, чтобы загородить выход.

Он резко останавливается передо мной, приподнимая бровь.

— Ты издеваешься надо мной, да?

Я складываю руки на груди и вызывающе вздергиваю подбородок, стоя на своем.

— Нет, как я уже сказала Аресу, я не хочу, чтобы кто-то еще заходил туда.

— А кто умер и оставил тебя за главную? — он рычит, его верхняя губа отворачивается, обнажая зубы.

Мое тщательно выстроенное самообладание дает трещину под снисходительностью в его тоне. Мэдд, может, и одержим идеей отомстить охотникам за то, что они похитили меня, но, черт возьми, я та, кого похитили. Это должно быть моим решением. Он может взять свое плохое отношение и засунуть его подальше.

— Насколько я знаю, это меня держали в плену эти придурки, — огрызаюсь я в ответ, сердито прищурившись. — Если кто и заслуживает мести, так это я, и я должна быть в состоянии сделать это так, как считаю нужным.

Мускул на его плотно стиснутой челюсти напрягается, адамово яблоко дергается при тяжелом сглатывании. Мой близнец смотрит на меня сверху вниз, и я смотрю в ответ, отказываясь подчиняться его молчаливому требованию. Я не отступлю от этого. Я говорю ему об этом одним взглядом, провоцируя его попытаться бросить мне вызов. Я вижу смятение, бурлящее в глубине его темно-синих глаз, и хотя я знаю, что он мог бы легко убрать меня с дороги и броситься в камеру предварительного заключения в подвале, я также знаю, что он этого не сделает. Потому что я права, и Мэдд чертовски хорошо знает, что это так.

Все остальные в комнате молчат, настороженно наблюдая за нашей перепалкой, ожидая, чем все это закончится. Наши друзья знают, что лучше не вмешиваться, когда дело касается меня и моего брата. Мы во всем разбираемся сами; так было всегда. И слова не нужны, когда мы вдвоем можем сказать все, что хотим, одним взглядом. Это преимущество того, что мы в утробе матери; иногда, я клянусь, мы знаем друг друга лучше, чем даже самих себя.

— Мэдд, — мягко говорит Слоан, подходя к нему сзади и кладя руку ему на плечо.

Я даже не заметила, что она встала со своего места за столом, но если кто-то и может помочь утихомирить бурю, которая разразилась в моем брате-близнеце, так это она. Его мышцы заметно расслабляются, малейшее прикосновение его пары снимает напряжение с плеч.

— Сядь, давай обсудим это рационально, — призывает она низким и гипнотизирующим голосом.

Девушка точно знает, как обращаться со своим непостоянным любовником, и я помогаю ей ежедневно справляться с его дерьмом.

Мэдд тяжело вздыхает, его поза резко меняется, когда он поворачивается на пятках. Обняв Слоан за плечи, он возвращается к своему месту во главе стола для совещаний, опускается на него и тянет ее за собой. Он устраивает ее у себя на коленях, его большой палец лениво проводит круговыми движениями по ее обнаженному бедру, чтобы успокоиться, и только тогда я покидаю свой пост, загораживая дверь, огибаю стол, чтобы занять свое обычное место рядом с ним.

Хотя технически все мы в этой комнате являемся руководителями отряда безопасности из шести человек, мы с братом стоим у руля. Это роль, которую мы взяли на себя как старейшие из наших друзей и дети основателя команды. Это наша первая встреча с тех пор, как я вернулась, и хотя Мэдд колебался, стоит ли ее организовывать, сомневаясь, буду ли я готова к этому так скоро после возвращения домой, я настояла на том, чтобы мы двигались вперед. Не только потому, что я жажду какого-то подобия нормальной жизни, но и потому, что я знаю, что эта встреча должна состояться, со мной или без меня, и я отказываюсь оставаться в стороне.

После того, как я проснулась прошлой ночью, в доме стаи была открыта дверь для посетителей. Я была ошеломлена тем, сколько людей пришло повидаться со мной, и так чертовски благодарна за возможность снова обнять своих друзей и семью. Было много объятий и слез, но самым большим сюрпризом вечера стал один из моих последних посетителей.

Я поклялась, что видела привидение, когда Томми Бенсон вошел в загон, на его лице были шрамы от пыток в руках охотников. Они, должно быть, подумали, что он мертв, когда выбросили его на границе территории Ривертона, приколов к его груди записку, в которой угрожали, что я буду следующей. Медики смогли спасти ему жизнь в самый последний момент, но поскольку он был так близок к смерти, он навсегда останется жить со шрамами от своих мучений, как психологическими, так и физическими. Я совершенно потеряла самообладание в тот момент, когда увидела его, всхлипывающего, извиняющегося в его рубашку, в то время как он сам проливал слезы.

Чувство вины Томми за все это испытание было осязаемым. После того, как его привели в чувство, он не смог пролить много света на то, где меня держали, поскольку он был без сознания по прибытии и отъезде. Он рассказал мне, как сильно его съедало изнутри то, что он не мог повести остальных спасать меня. Вместо этого он присоединился к поискам, без устали прочесывая лес в поисках любого признака чего-то знакомого.

Я просто рада, что он жив. Мы сблизились из-за нашей общей травмы, затем мои подруги настояли на том, чтобы провести ночь, и мы все улеглись в моей постели. Когда я начала засыпать, чувствуя себя в тепле, безопасности и любви, на меня накатила волна моего собственного чувства вины из-за отголоска боли Кэма в нашей связи. Я ворочалась с боку на бок всю ночь, а когда проснулась, решила, что должна рассказать о нем остальным. Это еще одна причина, по которой я попросила Мэдда назначить эту встречу. Я собиралась рассказать ему о Кэме, прежде чем отправиться туда, чтобы он был готов, но потом мне позвонил Арес и сообщил о задержании одного из охотников, и все немного пошло наперекосяк.

— Можем ли мы начать с настоящего слона в комнате? — спрашивает Арес, хлопая ладонями по деревянной поверхности стола.

Мое сердце колотится в груди. Черт, я не хотела, чтобы Мэдд узнал об этом.

— В смысле? — спрашивает мой брат, вопросительно выгибая бровь в направлении Ареса.

Взгляд Ареса скользит по мне, затем возвращается к моему близнецу.

— Что парень, которого я привел сюда, оборотень, — добавляет он, и вся комната издает коллективный вздох шока.

Да, добро пожаловать в клуб.

Один за другим они все поворачиваются, чтобы посмотреть на меня, мое дыхание сбивается, а ладони становятся липкими.

— Эйвери… — Мэдд рычит, явно взбешенный тем, что я удачно упустила эту маленькую деталь, когда рассказывала ему о своем пребывании в плену.

Конференц-зал разражается приглушенными проклятиями и возмущенными заявлениями, все потрясены бомбой, которую только что сбросил Арес.

— Черт возьми, это опять стая теней, — бормочет Тристан, проводя рукой по лицу.

Губы Нэша скривились от отвращения.

— Ты хочешь сказать, что все это время это была просто какая-то нездоровая игра власти?

— Но как это может быть силовой игрой, если они просто убивают других оборотней? — спрашивает Энди, в замешательстве хмуря брови. — Я имею в виду, что стая теней пыталась собрать армию, а не вести нас к вымиранию!

— Нет, это не так! — я кричу, пытаясь перекричать их бред. — Он единственный, кто оборотень.

Остальные замолкают, выжидающе глядя на меня, поэтому я делаю глубокий вдох и продолжаю.

— Ну, я думаю, что да, — говорю я, опуская руки на колени и заламывая их. — Я не встречала так много охотников, но остальные, с которыми я встречалась, были людьми. И этот тоже, до той ночи, когда я сбежала.

— Полнолуние, — бормочет Слоан, и я уже вижу, как кусочки складываются воедино в ее мозгу.

Будь проклята экстрасенсорная интуиция моей лучшей подруги.

— Да, — выдыхаю я, кивая. — Он даже не знал, пока не обратился той ночью.

— Как это возможно? — Арес сплевывает, его губы кривятся в хмурой гримасе.

Я делаю еще один успокаивающий вдох, пытаясь разложить все это по полочкам в своем мозгу, прежде чем выразить словами.

— Ну, из того, что я поняла, он только наполовину оборотень, — говорю я, уставившись на стол для совещаний. — Его мама умерла от рака, так что она не могла быть оборотнем, и он только сейчас узнал, что его отец не является его биологическим отцом. Я много думала об этом, и лучшее, что я могу предположить, это то, что его волк, должно быть, дремал, пока мое присутствие не вызвало его первое обращение.

— Это не имеет смысла, — ворчит Мэдд. — Охотники занимаются этим уже десять лет. Он, должно быть, много раз был среди других оборотней, так почему же он не обращался до сих пор? Он, должно быть, лжет, что-то не сходится.

— Если только он не ее пара, — предполагает Слоан.

Все замолкают. Мэдд поворачивает голову набок, чтобы посмотреть на Слоан, но ее глаза по-прежнему пристально смотрят на меня.

— Он твоя пара, не так ли, Эйвз? — спрашивает она, бросая на меня многозначительный взгляд и ожидая подтверждения.

Я резко киваю.

— Нет, — рычит Мэдд, непреклонно качая головой.

Я фыркаю от смеха.

— Поверь мне, у меня была такая же реакция, когда я узнала.

Он продолжает качать головой, отказываясь верить в это, но по его глазам я вижу, что он знает, что это правда. До него все это начинает доходить — почему я скрывала некоторые детали своего заключения; почему я не хотела, чтобы он ворвался в ту камеру с оружием наперевес. Он слишком хорошо понимает хаотичное притяжение супружеских уз, учитывая, через что они со Слоан прошли, чтобы найти свой путь обратно друг к другу. Черт возьми, многие люди в этой комнате понимают.

Хави и Ло, казалось бы, были по разные стороны баррикад, когда встретились, в отличие от меня и Кэма. Энди и Нэш были вовлечены в маниакальный танец будут ли они, не будут ли они, прежде чем они разобрались в своем дерьме и их связь встала на свои места. Даже Шей и Айвер понимают это — сначала она сопротивлялась этой связи, преследуемая своим прошлым, но Айвер был достаточно терпелив, чтобы найти время, чтобы помочь ей справиться с травмой, пока она не впустила его. Пары за этим столом — яркие примеры того, что судьба не всегда справедлива, но она никогда не совершает ошибок.

Арчеру, Тристану и Аресу еще предстоит испытать узы супружества, но это только вопрос времени, когда они попадут в запутанную паутину судьбы.

— Это, должно быть, какая-то ловушка, — сердито бормочет Мэдд.

Я закатываю глаза, откидывая голову назад с раздраженным вздохом.

— Ты слышишь себя прямо сейчас?! Никто не может управлять судьбой, Мэдд.

— Может, и нет, но как ты объяснишь его появление здесь? — он стреляет в ответ, ударяя кулаком по столу.

— Его люди отвернулись от него, когда поняли, кто он такой, — спокойно заявляю я.

Он качает головой.

— Нет, я на это не куплюсь.

— Это правда, — настаиваю я. — Они пытали его. Я чувствовала его боль через узы.

В комнате становится так тихо, что слышно, как падает булавка. Это не тот способ, которым я хотела рассказать им о нас с Кэмом, но так оно и есть. Они не обязаны доверять ему, но они должны доверять мне.

— Я не выбирала это, Мэдд, — тихо говорю я, кладя свою руку поверх его. — Я все еще пытаюсь со всем смириться, и я… — мой голос прерывается, когда я замолкаю, на глаза наворачиваются слезы.

Мой брат тут же переворачивает свою руку, хватая мою и сжимая. Он ненавидит видеть, как я плачу.

Я делаю глубокий, успокаивающий вдох, сдерживая слезы и обуздывая эмоции.

— Может быть, все это часть более масштабного плана судьбы, — предполагает Арчер, самый уравновешенный из группы.

Он резко отличается от своего младшего брата Ареса. Я смотрю на него, когда он проводит рукой по подбородку, размышляя.

— Первый инстинкт волка — защитить свою пару, верно? Если вы двое созданы друг для друга судьбой, то подвергать вас опасности было бы против его натуры. Может быть, судьба свела вас вместе, чтобы он помог нам расправиться с охотниками раз и навсегда.

Арес недоверчиво усмехается, но Арчер игнорирует своего брата, продолжая идти дальше.

— Подумай об этом, — говорит он, обводя взглядом сидящих за столом. — Кто знает внутреннюю работу охотников лучше, чем один из них? Если это правда, что они отвернулись от него, тогда у него больше нет причин защищать их. Черт возьми, у него будет своя корысть в кармане.

— Справедливое замечание, — соглашается Хави. — Но откуда нам знать, что ему можно доверять?

— Мы не можем, — ворчит Мэдд.

— Он останется в камере, — решительно говорю я.

Брови Слоан удивленно взлетают вверх.

— В любом случае, он заслуживает попробовать свое собственное лекарство, — добавляю я, с ухмылкой откидывая волосы назад. — Мы можем посмотреть, поможет ли он с охотниками, но до тех пор это останется между нами. Сначала мне нужно свершить немного моего собственного правосудия.

— Ты дьяволица, — размышляет Тристан, качая головой с тихим смешком. Ухмылка на его губах так сильно напоминает мне его сестру Слоан. — Рад видеть, что плен не погасил в тебе этот огонь.

— Совсем наоборот, — кудахчу я. — То, что меня неделями запирали в клетке, только сделало меня злее.

Мои губы кривятся в усмешке, и я дразняще щелкаю зубами в его сторону.

— Хорошо, тогда какой у нас план? — Мэдд вздыхает, неохотно уступая свою позицию и передавая ее мне.

Моя улыбка становится шире, когда я поворачиваюсь к брату.

— Я так рада, что ты спросил.

— Эй, зверушка, — радостно объявляю я, входя в камеру предварительного заключения под комплексом отделения, обнаруживая Кэма сидящим на том же месте у стены, что и тогда, когда я оставила его, чтобы присутствовать на собрании.

Меня не было так уж долго, но, похоже, он даже не потрудился сдвинуться с места ни на долю дюйма. Думаю, большой злой охотник теперь не так крут, когда он один под замком.

Он поднимает голову, чтобы бросить на меня свирепый взгляд в ответ на мое приветствие, но не отпускает никаких словесных реплик. Не буду врать, это немного разочаровывает. Я с нетерпением ждала возможности устроить ему взбучку из-за этой смены ролей, но это требует, чтобы он подыгрывал мне, а не молчал.

— А теперь ты не собираешься называть меня ‘надзиратель’? — спрашиваю я, прищелкивая языком и насмешливо наклоняя голову набок. — Я думала, это наша часть.

Кэм издает горлом насмешливый звук, но снова не отвечает. Кажется, он предан этому акту тихой покорности.

Я прислоняюсь плечом к дверному косяку, долгое мгновение изучая его. Человек в этой камере очень далек от высокомерного титулованного ублюдка, которого мне приходилось терпеть последние две недели. Его синяки заживают, но корка засохшей крови все еще покрывает его кожу, свидетельствуя о перенесенных пытках. Его глаза пусты, тело привалилось к стене. Меня бесит, что я сочувствую ему, но я ничего не могу с этим поделать. Чувак выглядит жалко.

— Дверь широко открыта, разве ты не собираешься броситься на меня и сбежать? — я поддразниваю, намеренно пытаясь надавить на его кнопки и разжечь в нем искру.

— Мне некуда идти, — бормочет он.

— Да ладно тебе, — уговариваю я. — Это не весело, если ты добровольный пленник.

Кэм откидывает голову назад, прислоняясь к стене из шлакобетона, и тяжело вздыхает.

— Это то, что есть.

Я хмурюсь, покусывая внутреннюю сторону щеки. Проникнуть Кэму под кожу всегда было легко, но сейчас он похож на сломанную заводную игрушку, казалось бы, невосприимчивую к моим попыткам разозлить его.

Думаю, мне просто придется постараться еще больше.

— Я тебе кое-что принесла, — объявляю я, отступая в коридор, чтобы взять десятигаллоновое ведро, которое оставила вне поля зрения.

Подняв его, я отступаю в дверной проем и бросаю ему.

Пластиковое ведро с шумом ударяется об пол, переворачивается на бок и катится через комнату в его направлении. Он смотрит, как машина останавливается, с отвращением морщит нос, прежде чем его взгляд снова встречается с моим.

— Ты не можешь быть серьезной.

— Почему нет? — спрашиваю я, складывая руки на груди и вздергивая подбородок. — Ты угрожал мне, что я буду молиться в ведро.

Он отводит взгляд.

— Хотя на самом деле я никогда не заставлял тебя делать это, — бормочет он.

— Полагаю, это правда. Но я подумала, что ты предпочтешь ведро, раз у тебя такой странный фетиш на мочу и все такое.

Его глаза вспыхивают, челюсть сжимается.

Поймала его.

— У меня нет фетиша на мочу, — выдавливает он, мускул на его челюсти подрагивает.

Я закатываю глаза, перекидывая свои длинные волосы через плечо.

— Уверена, что нет, — саркастически отвечаю я, подмигивая. — Ну, тогда пошли, если ты не хочешь пользоваться ведром, я отведу тебя в раздевалку.

Кэм сердито смотрит на меня целую минуту, прежде чем, наконец, начинает подниматься с пола, кряхтя от усилий, связанных с маневрированием затекшими конечностями. Он закидывает руки за голову, и мне становится неловко от того, как быстро я опускаю взгляд, чтобы мельком увидеть нижнюю часть его пресса, когда его рубашка задирается — еще больше, когда мой пульс тут же учащается.

Не забывай об игре, Эйвери.

— Мне надеть на тебя наручники, или ты будешь хорошим мальчиком? — спрашиваю я, когда он начинает приближаться ко мне с другого конца камеры.

Не то чтобы у меня на самом деле была пара наручников, но он этого не знает. Кэм сердито смотрит, и я удовлетворенно улыбаюсь, отступая назад и жестом показывая ему пройти через дверной проем.

— После тебя.

Конечно, я не собираюсь облегчать ему задачу. Как только он выходит в коридор, я хватаю его за руки, заламывая их за спину, как он делал со мной много раз. Жаль, что он не сопротивляется. Обхватив руками его толстые запястья, я подталкиваю его вперед, веду по коридору, мимо запертой двери арсенала отделения и вверх по лестнице.

Мы появляемся в подсобке, примыкающей к крытой арене, и я рявкаю Кэму, приказывая ему пройти через дверь и вдоль стены внутри арены в раздевалку дальше. Им пользуются только тогда, когда у нас здесь проходят тренировки — в остальном все пользуются раздевалками в общежитиях команд, — так что я знаю, что она свободна. Я также перепроверила все, прежде чем спуститься в подвал.

— Эта дверь — единственный вход и выход, — говорю я, дергая его за руки, чтобы рывком остановить у входа в раздевалку. — Там есть душевые и туалеты, полотенца и одежда, все, что тебе нужно, чтобы освежиться. Просто выходи, когда закончишь.

Он бросает на меня подозрительный взгляд, вероятно, ожидая, что это какой-то трюк, но я просто толкаю дверь, чтобы распахнуть ее и махнуть ему, чтобы он входил.

— Я бы дала тебе пять минут, но я чувствую себя великодушной, так что можешь взять десять, — самодовольно говорю я, кивая головой в сторону открытой двери. — Топ, топ.

Кэм ворчит что-то себе под нос, слишком тихо, чтобы я могла расслышать, но я могу только представить, что это что-то вроде «спасибо тебе, Эйвери, ты лучший надзиратель на свете» — потому что я действительно такая. Затем он проносится мимо меня, исчезая в раздевалке, и дверь за ним закрывается.

Я выдыхаю, подходя к двери и прислоняясь спиной к стене, пока жду, когда он сделает свое дело. На самом деле я не собираюсь засекать его время, но будет интересно посмотреть, попытается ли он вообще сотрудничать. Часть меня надеется, что он этого не сделает — его уступчивость до сих пор была чертовски скучной.

Я все еще стою там, рассеянно разглядывая свои свеженакрашенные в розовый цвет ногти, когда слышу, как открывается наружная дверь на арену. Я поворачиваю голову в том направлении, и мои глаза тут же подозрительно сужаются, когда я вижу, как мои друзья Энди и Ло проходят мимо, выглядя так, словно они замышляют что-то недоброе. Они заговорщически перешептываются друг с другом, прежде чем неловко помахать рукой и направиться прямиком ко мне.

Я отталкиваюсь от стены и делаю несколько шагов от двери раздевалки им навстречу.

— Что вы двое здесь делаете? — спрашиваю я, когда они приближаются, скептически выгибая бровь.

На нашей предыдущей встрече я предельно ясно дала понять, что не хочу, чтобы кто-то еще находился рядом с камерой Кэма, поэтому тот факт, что они здесь, довольно ужасен.

У Ло, по крайней мере, хватает приличия выглядеть застенчивой, в то время как ее рыжеволосая подружка смело смотрит мне в глаза, выкладывая всю правду.

— Мы просто хотели посмотреть, как он выглядит, — признается Энди, ее губы изгибаются в застенчивой улыбке. — Ну же, разве мы не можем хотя бы спуститься и украдкой взглянуть?

Я показываю большим пальцем через плечо в сторону раздевалки.

— Он принимает душ.

— Один? — спрашивает Ло, озабоченно хмуря брови.

— Куда он собирается бежать? — я усмехаюсь.

— Справедливое замечание, — соглашается она, кивая. — Я имею в виду, он бы не бросил свою пару.

Я фыркаю от смеха.

— Ну, он ничего не знает о том, как быть оборотнем, так что, вероятно, бросил бы. Но также я почти уверена, что он даже не знает, что мы пара.

— Что?! — Энди ахает, широко раскрыв глаза. — Как это вообще возможно?

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Возможно, потому, что он отказывается принять своего волка.

— Какая-то часть его должна знать, — рассуждает Ло. — В любом случае, ты должна сказать ему. Если он только начинает разбираться во всей этой истории с оборотнями, ему, вероятно, нужно небольшое руководство.

— Если его волк ничего ему не говорит, то почему я должна? — огрызаюсь я, внезапно переходя к обороне.

— А как еще ты собираешься заставить его скрепить узы?

— Никак.

— Ты что, издеваешься? — вмешивается Энди, уставившись на меня так, словно у меня только что выросла вторая голова. — Ты слышала, что случилось с родителями Эйса, верно?

Я хмурюсь, постукивая носком кроссовки по земле, потому что, конечно же, я слышала. Все здесь знают поучительную историю о том, как Кэл и Несса отвергли предначертанную им связь. Я имею в виду, у них все еще счастливый конец, но только после месяцев боли и страданий. Перспективы для меня намного мрачнее.

— Все в порядке, — бормочу я, хотя это определенно не в порядке.

— Эйвери, будь благоразумна, — вздыхает Ло, подходя ближе. — Как сказал Арчер ранее, судьба, должно быть, свела вас двоих не просто так. Ты должна, по крайней мере, дать ему шанс.

— Это не то же самое, что у тебя с Хави, — бормочу я, ненавидя, как горько это звучит.

Я никогда не была девушкой, мечтающей убежать на закат со своим суженым, но я вроде как предполагала, что он, по крайней мере, будет подходящей парой, а не моим заклятым врагом. Учитывая то, как обстоят дела, я понятия не имею, каков наш дальнейший путь и есть ли он вообще.

— Чушь собачья, — заявляет Энди, скрещивая руки на груди и глядя на меня сверху вниз с понимающей усмешкой. — Если бы ты не заботилась о нем, ты бы не защищала его от своего брата.

— Неправда, — вру я.

— Ты просто не хочешь признать, что он тебе нравится из-за того, кто он есть, — продолжает она, обвиняюще указывая пальцем в мою сторону.

— Ты закончила? — рявкаю я, мне уже осточертел ее психоанализ.

Она драматично закатывает глаза, тяжело вздыхая.

— Хорошо, он тебе не нравится, — признает она. — Что означает, что у тебя не будет проблем с тем, чтобы мы зашли и украдкой взглянули на него в душе, верно?

Мое сердце колотится в груди, моя волчица встает на дыбы в знак неповиновения, но я крепко держу себя в руках.

— Не надо, — категорично отвечаю я.

Энди ухмыляется, глаза озорно блестят.

— Почему бы и нет?

Словно по сигналу, дверь раздевалки открывается, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть Кэма, выходящего оттуда в одном только пушистом белом полотенце, низко повязанном на бедрах. Его бронзовая кожа практически светится, однотонные чернила блестят под тонким слоем влаги, а вода капает с беспорядочных кудрей на макушке. Этот мужчина выглядит как секс на палочке, и все, что я могу делать, это пялиться на него, как идиотка, с открытым ртом и коротким замыканием в мозгу.

Уголок рта Кэма приподнимается, когда он смотрит на меня в ответ долгое мгновение, моя очевидная реакция на него явно раздувает пламя его хрупкого эго. Он переводит взгляд на моих друзей и, наклонив голову, протяжно произносит:

— Дамы.

Его низкий, скрипучий голос напрямую касается моей киски. Жадная сучка начинает пульсировать, жар приливает к моим щекам, когда я начинаю сильно волноваться.

— Я говорила тебе, что там есть одежда, иди, надень что-нибудь! — предупреждаю я, хмуро глядя на промокшего Адониса, который только что вышел из раздевалки.

Черт возьми, я и забыла, какой он сексуальный.

Кэм поворачивается, чтобы вернуться, но не раньше, чем я замечаю ухмылку на его губах. Мудак. Он точно сделал это нарочно, и я была настолько застигнута врасплох своими друзьями, что попалась на удочку.

В ту секунду, когда дверь за ним закрывается, Ло и Энди набрасываются на меня, как мухи на дерьмо, хихикая над внешностью Кэма.

— Черт возьми, девочка, — выдыхает Ло, за чем следует тихий свист.

— Черт прав! — Энди смеется. — Это полотенце ни хрена не скрывало, я прекрасно видела очертания его…

Ло закрывает рот подруги рукой, прежде чем та успевает закончить, уставившись на меня широко раскрытыми глазами.

— Следи за своим языком, это ее пара!

— И что? — Энди хихикает. — Он ей даже не нравится, верно, Эйвз?

— Ну, очевидно, что он нравится ее волчице, — замечает Ло, указывая на меня, и именно тогда я понимаю, насколько близко моя волчица к поверхности.

Ее собственнические инстинкты зашкаливают, и она создает тонко завуалированную угрозу моим друзьям через мои радужки. Черт возьми.

— Ты уверена, что откажешь этому мужчине? — Энди дразнится, как безжалостная девчонка, какой она и является.

— Разве вам двоим не нужно где-нибудь быть? — я фыркаю, скрещивая руки на груди.

— Нет, — ухмыляется Энди.

Я закатываю глаза, протягивая руку, чтобы игриво подтолкнуть ее.

— Иди!

Они вдвоем благоразумно удаляются, хихикая друг другу всю дорогу, в то время как я поворачиваюсь лицом к двери раздевалки и практически прожигаю взглядом дыру в ней.

Нам с моей волчицей нужно попасть на одну и ту же чертову страницу. Проблема в том, что мне все еще нужно точно выяснить, что это за страница.

— Чтобы это сработало, тебе нужно быть честным, — заявляет Эйвери, устанавливая основные правила для этого допроса, с которым я только что согласился сотрудничать.

Не то чтобы у меня был большой выбор. На каждый вопрос, на который я отвечу о Гильдии, она ответит на один из моих об оборотнях, и именно по этой причине я пришел сюда в первую очередь. Мне нужно понять, кто я такой, прежде чем я смогу хотя бы начать обдумывать, что ждет меня дальше, если у меня вообще есть какое-то будущее.

По крайней мере, она принесла в камеру пару стульев, чтобы мы могли сидеть. Не то чтобы я жаловался на свои условия содержания, поскольку здесь со мной обращались гораздо лучше, чем с любым заключенным Гильдии в наших камерах, но приятно подняться с земли. Спать на нем прошлой ночью было отстойно. Учитывая мою военную подготовку, это был не первый раз, когда я проводил бессонную ночь на жестком полу. Я провел несколько из них и за пределами камеры Эйвери.

— Я узнаю, если ты солжешь, — продолжает она, и мой взгляд опускается на ее длинные загорелые ноги, когда она закидывает одну на другую.

Крошечные шортики, которые она носит, такие короткие, что выглядят преступно.

— У оборотней есть встроенный детектор лжи.

Мои глаза снова поднимаются, чтобы встретиться с ее.

— Чушь собачья, — усмехаюсь я.

— Ах, видишь? — замечает она, ухмыляясь. — У тебя получается.

Я закатываю глаза.

— Думаешь, ты смешная?

— Кажется, это пустой вопрос, но да, я знаю.

Я хмурюсь, уже зная, что с ней это будет не просто допрос. Нет, она будет тыкать, дразнить и заманивать меня до тех пор, пока у меня не начнет раскалываться голова и я не почувствую, что хочу вылезти из собственной кожи.

Черт, неужели это волк внутри меня?

— Итак, ты сказал, что это называется Гильдия, верно? Вы с отцом ее основали?

Я киваю, игнорируя навязчивые мысли о звере, скрывающемся под моей кожей, и вновь сосредотачиваюсь на текущей задаче.

— После смерти моей мамы, да. Это была идея моего отца, но я согласился с ней.

Ее губы скривились в отвращении.

— Почему?

— Думаю, ему нужна была новая цель, — пожимаю я плечами.

— Нет, я имею в виду, почему ты согласился на это?

Я встречаюсь с ней взглядом, приподнимая бровь.

— Разве не моя очередь?

Она выдыхает, откидываясь на спинку стула.

— Ладно, спрашивай, — бормочет она, махнув рукой.

Я прикусываю нижнюю губу, пытаясь понять, с чего, черт возьми, мне вообще следует начать.

— Оборотни и вервульфы — это одно и то же?

Эйвери фыркает, как будто я только что задал самый глупый вопрос на планете.

— Да. Ну, в общем. Термин ‘вервульф’ был увековечен художественной литературой, но мы предпочитаем, чтобы нас называли оборотнями, и этот термин охватывает нечто большее, чем просто волков. Лисы, медведи… — она замолкает, когда понимает, что я смотрю на нее так, словно она говорит на иностранном языке. — Что?

— Медведи? — я повторяю, мой мозг все еще пытается переварить информацию.

— Ммм, — промычала она, переворачивая руку и рассеянно разглядывая свои только что отполированные ногти. — Однажды я встретила одного. Редко можно встретить медведя-оборотня, они в основном держатся особняком. Они не о жизни стаи, как мы, — ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими. — Сколько здесь охотников?

— Тридцать на поле боя, включая девять только что прибывших для подкрепления, — отвечаю я. — Ну, двадцать девять без меня. Сколько оборотней в твоей стае?

— Не-а, — цокает она, качая головой. — Я сказала, что отвечу на вопросы о оборотнях, а не о моей стае или территории. Насколько я знаю, ты здесь как шпион.

Мои губы кривятся в хмурой гримасе.

— Ты действительно в это веришь? Я рассказал тебе, что они сделали со мной, когда узнали, кто я.

— Ты лгал раньше, — пожимает она плечами, снимая ворсинку со своей рубашки. Затем она снова смотрит на меня, в ее глазах вспыхивает искорка. — Помнишь, когда ты сказал, что не хочешь меня трахать?

— Помнишь, когда ты пыталась вести себя так, будто тебе это не нравится? — я огрызаюсь в ответ, удерживая зрительный контакт с ней.

Уголок ее рта приподнимается.

— Туше.

Черт возьми, клянусь, мы могли бы задохнуться от того, каким сильным только что стало сексуальное напряжение в этой комнате. Мое горло сжимается от тяжелого сглатывания, когда я пытаюсь вытащить свой разум из сточной канавы и придумать другой вопрос, который можно задать, чтобы не попасть в цель.

— Всем ли оборотням нужна стая?

— В значительной степени, — легкомысленно отвечает она. — Волки плохо справляются сами по себе. Без стаи они могут одичать и стать негодяями. Ну, если только они не альфа-типа, который… — она поднимает руку, неопределенно указывая в мою сторону.

— Так вот кто я такой?

— Теперь моя очередь, — указывает она, складывая руки на груди. — Вопросом на вопрос, помнишь?

Я резко киваю.

Она задумчиво наклоняет голову, изучая меня, ее ноги все еще скрещены, а носок кроссовки подпрыгивает.

— Сколько у тебя трупов?

Я хмурю брови.

— Например, сколько оборотней я убил?

Она кивает, и я делаю глубокий вдох.

— Честно говоря, я не следил, — бормочу я. — Убивать никогда не было для меня острым ощущением. Охота мне нравится. Но убивать — не так уж и много.

— Может быть, это был твой внутренний волк, восставший против того, чтобы ты уничтожал себе подобных, — предполагает она, бросая на меня многозначительный взгляд.

— Возможно, — вздыхаю я. — Теперь, когда я думаю об этом, у меня действительно часто болела голова после миссий. Я думал, это как-то связано с понижением уровня адреналина, но они стали еще хуже после того, как тебя привезли, так что теперь я думаю, что, возможно, это были мой… волк.

Я не могу не съежиться, произнося последнее слово. Правда в том, что мне все еще трудно смириться с тем фактом, что стук в голове, который я испытываю уже несколько недель, — это не какое-то недиагностированное заболевание, а скорее сверхъестественный зверь, который может проникнуть сквозь мою кожу.

Черт, часть меня почти желает, чтобы это была опухоль мозга.

— Раньше я много пил после успешной миссии, и выпивка, похоже, снимала головную боль, — продолжаю я, размышляя вслух.

— Ммм, да, алкоголь притупляет твоего внутреннего волка, — размышляет Эйвери, покусывая нижнюю губу. — Кроме того, оборотни усваивают алкоголь иначе, чем люди, поскольку наши тела восстанавливаются сами по себе. Чтобы напиться, нам требуется намного больше.

Я фыркаю от смеха.

— Ну, это кое-что объясняет.

— Ты явно все еще прекрасно справляешься с этим, — замечает она.

— Я через многое прошел.

Она оценивающе прищуривается, глядя на меня.

— Кого ты потерял?

Мой пульс учащается, горло сжимается.

— Я потерял много людей в своей жизни, — ворчу я.

— Может быть, это и так, но в ночь полнолуния, когда напали охотники,… ты потерял кого-то важного, не так ли?

Она продолжает пристально смотреть на меня, явно не прекращая задавать вопросы, пока я не дам ей прямой ответ.

Я судорожно сглатываю.

— Кто это был? — настаивает она.

Я не уверен, когда именно мы начали переходить на личную территорию с этими вопросами вместо того, чтобы придерживаться общего обмена информацией, но я не против ответить ей. Мне просто трудно сдерживать свои эмоции, чтобы выдавить слова.

— Моего лучшего друга, — прохрипел я, отводя взгляд. — Бена.

Эйвери медленно кивает.

— Прости, — шепчет она, и я поднимаю взгляд, чтобы снова встретиться с ее глазами, обнаруживая, что они округляются от сочувствия. — За твою потерю, — уточняет она. — Меня не было там во время нападения, и я не сожалею, что охотники были уничтожены. Они напали нас, и мы сделали то, что должны были, защищаясь. Мы тоже потеряли людей. Я не сожалею, что угроза была устранена до того, как они смогли нанести больший ущерб, но мне жаль, что ты потерял своего друга.

— Я не потерял, — бормочу я, наклоняясь вперед и упираясь локтями в колени. — По крайней мере, теперь я помню его таким, каким он был. Если бы он все еще был рядом, когда я превратился в это… — я замолкаю, качая головой.

— Ты же не думаешь, что он не принял бы тебя?

— Нет, — признаюсь я, проглатывая растущий комок в горле. — Бен был настоящим Гилдом, всю жизнь. Он помогал мне собраться с мыслями всякий раз, когда я отклонялся от заявления о миссии или начинал сомневаться в чем-то. Он верил в правое дело. Если бы он знал, кто я такой, он бы не смог пройти мимо этого.

— Но ты это сделал.

Я наклоняю голову вперед, зарываясь руками в волосы.

— Я все еще работаю над этим.

Она прищелкивает языком.

— Значит, хоть ты и оборотень, ты все еще ненавидишь их.

— Меня так учили, — бормочу я, поднимая голову, чтобы встретиться с ней взглядом. — Но, честно говоря, я больше не знаю, что чувствовать.

Для человека, посвятившего свою жизнь охоте на оборотней, я никогда не проводил много времени рядом с ними, до Эйвери. Теперь это кажется смешным, что я потратил столько лет на уничтожение вида, который я даже не пытался понять. Я, наверное, мог бы сосчитать на пальцах, сколько раз я разговаривал с кем-нибудь из них, потому что, по правде говоря, мне было все равно. Я не учитывал и не принимал их человечность. Я видел в них только чудовищных зверей, которых нужно было уничтожить, предпочитая игнорировать любые доказательства обратного.

То, что я стал куратором Эйвери, изменило ситуацию. Чем больше времени я проводил рядом с ней, тем меньше мог объяснить, что она скорее монстр, чем человек. Особенно когда другие охотники вокруг меня начали вести себя намного более чудовищно, чем она когда-либо. Даже сейчас, я все еще чувствую себя человеком, и технически я оборотень.

Я вздыхаю, перенося свой вес на спинку стула.

— Хорошо, мой вопрос.

Она кивает, указывая на меня открытой ладонью.

— Тебе всегда больно, когда ты… меняешься? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, — ее губы изгибаются в подобии улыбки, как будто она вспоминает о своем собственном опыте. — Первые несколько раз, когда ты меняешься, определенно возникают некоторые трудности роста, но как только ты начинаешь интегрироваться со своим волком, становится легче.

— И как мне это сделать?

— Как я уже сказала, ты должен принять его. Открыть свой разум и впустить его. Признать, что он существует, — она наклоняется вперед, сверля меня тяжелым взглядом. — Ты сейчас борешься со своим волком, потому что ты явно все еще отрицаешь. Как только ты примешь то, кто ты есть на самом деле, все пойдет для тебя намного проще.

— Тебе легко говорить, — ворчу я. — Ты всегда знала, кто ты.

Несмотря на то, что я потратил несколько дней, пытаясь осмыслить все это, мне кажется, что сейчас я ничуть не ближе, чем был, когда начинал. Каждый ответ только что уступил место большему количеству вопросов.

Честно говоря, удивительно, что я еще не сорвался и не сошел с ума. Весь мой мир только что перевернулся с ног на голову. Я оказался на другом конце программы уничтожения, которую помог начать, и теперь я обращаюсь за помощью к человеку, которого держал в тюрьме исключительно из-за того, кто она есть; кто мы оба.

Это настолько нелепо, что было бы смешно, если бы это происходило не со мной.

Если подумать, то нахождение взаперти в этой комнате, возможно, единственное, что сохраняет мое здравомыслие на данный момент. Когда мне оставалось смотреть только на эти четыре стены, у меня было достаточно времени подумать… Хотя, по общему признанию, я все еще сомневаюсь, стоит ли вообще пытаться осознать, кто я такой, или мне следует просто покончить со всем этим. Я имею в виду, какой, блядь, в этом смысл? Моя мама умерла. Мужчина, который вырастил меня, на самом деле даже не мой отец, и он полностью отвернулся от меня. Единственным человеком, который у меня был, был Бен, но теперь и он мертв. У меня нет ничего и никого.

— Ты знаешь, кто был твоим настоящим отцом? — спрашивает Эйвери, задумчиво глядя на меня.

Я качаю головой.

— Понятия не имею. Я имею в виду, у моей мамы было много секретов. У меня всегда было ощущение, что мы от чего-то убегаем, поскольку мы так часто переезжали, и теперь, я думаю, это имеет смысл. Но я все еще не понимаю, как она вообще узнала об оборотнях, или как она связалась с одним из них. Должно быть, случилось что-то плохое, раз она убежала в испуге.

— Может быть, она просто боялась того, чего не могла понять, — предполагает Эйвери.

— Или, может быть, он угрожал ей.

Она пожимает плечами.

— Это возможно, — она делает паузу, склонив голову в задумчивости. — Ты хочешь узнать, кем он был? Я имею в виду, даже если ты не хочешь отношений со своим биологическим отцом, возможно, он мог бы помочь пролить свет на некоторые вещи и заполнить пробелы для тебя.

Я неглубоко выдыхаю, проводя рукой по лицу.

— Я даже не знаю, с чего начать поиски.

— Я могла бы помочь, если хочешь. Пара моих подруг — гении в области информационных технологий. Они могли бы немного покопаться, может быть, хотя бы выяснить, где жила твоя мама примерно в то время, когда ты был зачат. Если мы сможем точно определить местонахождение стаи в этом районе, мы могли бы связаться с ними и узнать, не знает ли кто-нибудь что-нибудь.

— Думаю, попробовать стоит, — пожимаю я плечами.

Она кивает, и последовавшее за этим молчание, повисшее между нами, кажется гнетущим.

— Это опять мой вопрос? — спрашиваю я, отчаянно пытаясь уйти от темы моей семьи — или ее отсутствия — и перейти к чему-то, что не вызывает у меня желания пустить себе пулю в лоб.

— Конечно, — отвечает она, распрямляя ноги и перекрещивая их в противоположную сторону.

Мой взгляд слишком долго задерживается на ее ногах, прежде чем снова встретиться с ее взглядом.

— Как долго ты собираешься держать меня взаперти?

— Это зависит от обстоятельств, — размышляет она. — Если информация, которую ты мне даешь, подтвердится, то, вероятно, будет безопасно выпустить тебя, — ее губы изгибаются в коварной ухмылке. — Хотя я думаю, что тебе, вероятно, следует наложить здесь, внизу, по крайней мере, двухнедельную епитимью, как я наложила в твоей камере. Может быть, даже дольше, с тех пор как мне пришлось искать свой собственный выход. Звучит справедливо, правда? Как долго ты вообще планировал держать меня?

Я выгибаю бровь.

— Честно?

Она кивает.

— Столько, сколько мог. Пока ты была взаперти, ты была в безопасности.

— В безопасности? — усмехается она.

— Ты видела, что произошло, когда Грифф и Адамс вошли в твою камеру, — говорю я, хмурясь. — Они не единственные в Гильдии, кто ведет себя подобным образом. Они все немного не в себе.

Она приподнимает бровь.

— Но ты не такой?

— Я просто облажался по-другому.

Она фыркает от смеха, отбрасывая волосы назад.

— Разве не все мы такие?

Мы смотрим друг другу в глаза, какое-то безмолвное понимание проходит между нами. Она увидела всю глубину моей порочности, когда я держал ее в плену. Я видел ее непостоянство, когда она была заперта, и ей нечего было терять. Мы оба выложились друг перед другом на все сто, и тот факт, что мы можем даже смотреть друг на друга, говорит только о том, насколько мы оба, должно быть, облажались.

— Ты жалеешь об этом? — спрашивает она, облизывая губы языком.

От этого простого действия мой мозг начинает работать по спирали. Внезапно я в точности вспоминаю, как выглядели эти губы, обхватившие мой член, как ощущался этот язык, кружащий по моему стволу, когда она засасывала меня до задней стенки своего горла.

— Сожалею о чем? — я задыхаюсь, перенося свой вес на стул, когда наклоняюсь, чтобы незаметно поправить одолженные спортивные штаны, которые на мне надеты.

— Похитил меня, — уточняет она. — Подумай об этом, если бы ты этого никогда не сделал, возможно, твоя жизнь все еще была бы идеальной. Ты бы все еще был охотником, у тебя все еще был бы отец…

— И я бы все равно когда-нибудь обратился, — заканчиваю я за нее. — Я бы все еще жил во лжи.

Она прикусывает внутреннюю сторону щеки, отводя взгляд.

— Может, и нет.

— У меня нет времени на сожаления, — уныло бормочу я. — Сейчас ничего не изменишь.

— Я полагаю, это правда, — вздыхает она, протягивая руку, чтобы провести пальцами по волосам. — Но все же, ты должен задуматься о том «что, если». Например, на что бы это было похоже, если бы ты всегда знал, что ты оборотень? Если бы ты вырос с другими оборотнями, возможно, мы бы встретились при других обстоятельствах.

Я медленно киваю, отчасти желая, чтобы это было так.

— Как теперь обстоят дела со всеми этими шутками о собаках? — поддразнивает она, ухмыляясь.

Я качаю головой с тихим смешком.

— Наверное, не стоило называть тебя бестией.

— Вообще-то, забавно, что ты это сделала. У моей мамы прозвище — чудовище Барби. Она высокая блондинка, как и я, и крутой боец.

— Итак, яблоко явно упало недалеко от яблони, да? — замечаю я.

Она закатывает глаза, на ее щеках появляется легчайший румянец.

— Я просто говорю, что если ты когда-нибудь встретишь кого-то, кто будет похож на меня постарше, будь осторожен. Сначала она привлекает внимание, потом задает вопросы.

— А твой отец? — спросил я.

— Он задает все вопросы, — смеется она. — Они — инь и янь, идеально подходят друг другу.

Я в замешательстве хмурю брови.

— Значит, он все еще здесь? Я думал, твой брат — Альфа.

— Да. Мой отец вышел на пенсию пару лет назад.

— Хм. Не представлял, что такое бывает.

— Ну, ты мало что знал о внутренней работе политики оборотней, не так ли? — самодовольно отвечает она. — Я не знаю, откуда вы, ребята, черпали свою информацию, но ее явно не хватало.

— Каждый раз, когда мы чему-то учились, все переворачивалось с ног на голову, — бормочу я, вспоминая все те случаи, когда мы пытались собрать кусочки воедино. — Например, исцеление. Мы знали, что оборотни могут исцелять себя сами, поэтому, когда мы увидели одного из них в очках, мы были совершенно сбиты с толку.

Эйвери посмеивается про себя, качая головой.

— Это рецессивный признак. На самом деле я его ношу, но на зрение это не влияет. Но моя мама носит контактные линзы, а тетя — очки. И моя двоюродная сестра тоже.

— Есть какие-нибудь странные рецессивные признаки, по которым волк может умереть от рака? — бормочу я.

Ее улыбка увядает, глаза сочувственно округляются.

— Нет, насколько я когда-либо слышала, извини. К тому же, если бы твоя мама была оборотнем, она бы направила тебя, когда появился твой волк.

— Но это только что произошло, — замечаю я.

Она снова качает головой.

— Твой волк уже был там; он просто дремал. Большинство оборотней заводят своих волков в период полового созревания. Просто однажды ты как бы просыпаешься, и что-то еще делит твой мозг. Это странно, но круто, если подумать. И для нас это захватывающе. Мы знаем, что это грядет, поэтому, взрослея, мы все с нетерпением ждем появления наших волков.

— Значит, все, кто здесь живет — оборотни?

— Да, — отвечает она, протягивая букву «а». — И я только что ответила примерно на десять твоих вопросов подряд, так что определенно моя очередь. — Она делает паузу, чтобы снова прикусить нижнюю губу, размышляя. — Все остальные охотники люди?

— Насколько я знаю, — киваю я. — Тот рыжий, который привел меня, твой бывший?

— Кто, Арес? — она смеется. — Нет, он просто друг, который влюблен.

— У вас нет взаимных чувств?

— Я бы съела этого мальчика живьем, — комментирует она, пренебрежительно махнув рукой. — Кроме того, мне нужно ответить еще примерно на девять вопросов.

Она наклоняется вперед, прищурившись, смотрит на меня.

— Ты думаешь, мои подруги горячие?

— Не такие горячие, как ты, — невозмутимо отвечаю я.

Она прищелкивает языком, закатывая глаза.

— Что? — спрашиваю я.

— Ты не говорил, что это не так.

Я закатываю глаза, тяжело дыша.

— Ну, я, блядь, не слепой. Я не хочу трахаться с ними, если ты об этом спрашиваешь.

— Точно так же, как ты не хотел трахать меня?

— Ты знаешь, я хотел тебя трахнуть, — рычу я, выдерживая ее взгляд. — Все еще хочу, если мы придерживаемся принципа честности.

Я облизываю губы, мой взгляд опускается вниз по ее телу, затем медленно поднимается обратно.

— Я не могу перестать думать о тебе, Эйвери.

Золотые искорки оживают в ее глазах, и я на мгновение заворожен тем, как они сияют на фоне темно-коричневой радужки, прежде чем она отводит взгляд, резко вскакивая со стула.

— Думаю, на сегодня мы закончили, — огрызается она, отшвыривая стул с дороги и поворачиваясь, чтобы направиться к двери.

Я встаю напротив нее, мой пульс учащается.

— Нет, не закончили, у меня есть еще вопросы.

Она резко поворачивается ко мне лицом, ее брови нахмурены, а губы хмурятся.

— Отлично, вот и оборотень один-в-один, — она поднимает руку, отмечая каждую вещь на ходу. — Мы быстрые. Мы сильные. Мы люди, но лучше. Сверхлюди.

— Именно это и делает оборотней такими опасными, — бормочу я, повторяя идеологическую обработку, которая укоренилась во мне за последние десять лет.

— Эй, ты теперь тоже участвуешь в этом, приятель, — усмехается она, указывая пальцем в мою сторону. — А вы, охотники на оборотней, опасны сами по себе. Я имею в виду, кто дает кучке психов оружие и вендетту?

— Я был неправ! — признаю я, повышая голос и делая шаг к ней. — Теперь я это знаю, но я…

— Уже слишком поздно, — перебивает она, и я практически вижу, как стены в ее голове снова рушатся, чтобы отгородиться от меня. — Ущерб уже нанесен, и теперь нам просто нужно с ним разобраться.

Я тянусь к ней, но она отшатывается, разворачивается и идет к двери. Прежде чем я успеваю вымолвить еще хоть слово, она распахивает ее и входит внутрь, громкий хлопок эхом отражается от шлакобетонных стен, когда она закрывает ее за собой.

В ту секунду, когда я захлопываю дверь, я замираю. Моя рука все еще лежит на ручке, мое дыхание прерывистое, а сердце грозит выскочить из груди, пока я мучительно раздумываю, должна ли я вернуться туда и сказать ему правду или просто уйти.

Я знаю, чего хочет моя волчица. Она ревнивая сука с односторонним мышлением, и она хочет заявить о своих правах, чтобы все знали, что Кэм наш. Однако одна из нас должна быть рациональной, вот почему я продолжаю отталкивать ее назад. Я не могу позволить моим волчьим инстинктам затуманить мои суждения. Мне нужно решить, чего я хочу.

Дело в том, что я уже смирилась с тем, что отпустила Кэма. Наша связь ничего не должна была значить, и, учитывая его историю с охотниками, его никогда не приняли бы ни в одну из здешних стай. Его лучший выбор — найти своего биологического отца и присоединиться к стае, к которой он принадлежит по крови, в то время как мое место всегда будет с шестью стаями. Наше будущее не совпадает.

Тем не менее, всякий раз, когда я нахожусь рядом с ним, воздух словно заряжается электричеством. Напряжение, накипающее между нами, настолько неустойчиво, что в любой момент я не могу решить, хочу ли я врезать ему по лицу или попрыгать по его гребаным костям. Это не может быть полезно для здоровья, верно? Часть меня все еще хочет ненавидеть его, но другая часть…

Фу, почему я не могу просто уйти, черт возьми!

Требуется всего три секунды, чтобы эти хаотичные мысли пронеслись в моем мозгу, а затем я поворачиваю ручку и снова открываю дверь, встречаясь взглядом с Кэмом, когда вхожу обратно в его камеру.

— Есть причина, по которой ты не можешь перестать думать обо мне, — говорю я, уперев руки в бедра и глядя на него сверху вниз. — Я разыграла тебя, Кэм.

Он с сомнением выгибает бровь, складывая свои толстые, испачканные чернилами руки на груди и ожидая, пока я продолжу.

— Мне нужно было выбраться из той камеры любыми необходимыми средствами, — продолжаю я, глядя ему прямо в глаза и исповедуясь в своих грехах. — Все это было понарошку.

Он смотрит на меня в ответ долгим, задумчивым взглядом, эти бесконечно темные глаза сверлят мои с такой интенсивностью, что мне хочется поежиться. Затем он вздыхает, проводит рукой по подбородку, прежде чем слегка покачать головой.

— Нет, это не так.

Из моего горла вырывается насмешливый звук, и я отшатываюсь.

— Прошу прощения?

Уголок его рта приподнимается.

— Были определенные вещи, которые ты определенно не подделывала.

Внутри меня начинается пульсация, щеки заливает румянец.

— Ладно, может быть, не это, — признаю я, внезапно немного смутившись. — Но это не значит, что я не манипулировала ситуацией в своих интересах. Мне нужно было, чтобы ты привязался ко мне, чтобы я могла использовать это, чтобы выбраться оттуда. Я поймала тебя в ловушку, Кэм.

Он не ахает драматично и не таращится на меня в шоке. Оказывается, этот парень никогда не реагирует так, как я от него ожидаю. Вместо этого его губы изгибаются в чертовски сексуальной усмешке, когда он делает шаг ко мне, не сводя с меня своих темных, затравленных глаз.

— Думаешь, я не знал, что ты делаешь? — спрашивает он низким голосом, сокращая расстояние между нами, пока не оказывается достаточно близко, чтобы дотронуться.

Я поднимаю подбородок, чтобы поддерживать зрительный контакт с ним, он опускает свой, чтобы сохранить связь.

— Ты не такая хорошая актриса, какой себя считаешь, Луна.

Я хмурю брови в ответ.

— Ты знал?

— Это было несложно собрать воедино, — ворчит он. — Как ты думаешь, почему я не реагировал каждый раз, когда ты приставала ко мне с этим скромным, милым дерьмом? Это не ты.

Он протягивает руку, чтобы провести костяшками пальцев по моей руке, заставляя меня дрожать от его прикосновения.

— Нет, настоящая ты сводишь меня с ума, но по какой-то причине я нахожу, что твой специфический сорт яда вызывает привыкание.

— Это твой волк, — бормочу я, отводя взгляд.

— Разве ты не говорила, что мы одно и то же?

— Да, но…

Я разочарованно вздыхаю, делая шаг назад, чтобы увеличить столь необходимую дистанцию между нами. Потому что, хотя мне и хочется прямо сейчас сказать «к черту все» и залезть на него, как на дерево, ему нужно знать все факты.

— Твоего волка не может не тянуть ко мне, потому что я твоя пара, — признаю я.

Он отшатывается, его брови в замешательстве сходятся на переносице.

— Потому что мы трахались?

— Что? Нет! — я срываюсь в отчаянии. — Это не имеет к этому никакого отношения. Все дело в этом… Луна.

Я тяжело вздыхаю, пытаясь сообразить, как объяснить концепцию суженых тому, кто еще несколько дней назад считал себя человеком.

— Ты ведь слышал о родственных душах, верно? — неуверенно спрашиваю я.

Он отрывисто кивает.

— Ну, это похоже на то, но по-другому, — я вытираю лицо руками, снова вздыхая. — В принципе, у всех оборотней где-то там есть суженый; кто-то, кто является их второй половиной. Не все находят человека, который предназначен для них, но если они находят, то связь между ними крепнет, когда они вместе при полной луне. Это то, что произошло прошлой ночью, когда ты сменился, и я думаю, что наша связь — это то, что на самом деле спровоцировало твою первую смену. Твой волк, должно быть, наконец-то преодолел твои ментальные барьеры, потому что узнал свою пару.

Кэм хмурится, уставившись на меня, пока он переваривает всю информацию, которую я только что вывалила на него.

— И ты говоришь мне это сейчас? — рычит он.

— Ну и когда я должна была тебе сказать, когда я спасалась бегством? — я усмехаюсь, драматично вскидывая руки. — Не то чтобы я ожидала, что ты внезапно превратишься в волка!

— Да, я тоже, — огрызается он в ответ. — Но какой-нибудь гребаный контекст был бы хорош, пока я переживал кризис идентичности, ты так не думаешь?

— Не смей пытаться обратить это против меня! — кричу я, сердито глядя на него. — Ты держал меня в плену неделями, Кэм. Неделями! Наконец-то у меня появился шанс сбежать, и я им воспользовалась. Что ты хотел, чтобы я делала, торчала рядом с тобой и подвергалась пыткам? Умерла в этой камере?

Выражение его лица меняется, он хмурится сильнее.

— Нет, — бормочет он, в его глазах появляется затравленность. — Я рад, что ты сбежала.

Мое горло перехватывает от тяжелого сглатывания.

— Я тоже рада, что ты это сделал, — тихо отвечаю я.

Между нами повисает напряженная тишина, в моей груди гудит связь пары, а моя внутренняя волчица недовольно скулит, пока я сопротивляюсь желанию подойти к Кэму и предложить ему утешение.

— Хочешь снова сесть? — спрашиваю я, указывая на стулья.

— Нет.

Я натянуто киваю.

— Ладно, тогда, наверное, я просто пойду, — бормочу я, мое сердце замирает от разочарования, когда я поворачиваюсь к двери.

— Не надо.

Я оборачиваюсь и вижу, что Кэм проводит рукой по лицу, тяжело выдыхая.

— Это не мой волк, — бормочет он, выражая больше эмоций, чем я когда-либо видела у него. — Ты хочешь правду? Ну, вот она. Я был одержим тобой с того самого дня, как тебя привезли, когда я включил запись с камеры и увидел, как ты бесишься из-за того, что эти парни делали с твоим другом.

Он приближается ко мне, мое сердце бьется сильнее с каждым шагом.

— Большинство людей съежились бы из чувства самосохранения, но не ты. Ты чертовски жестокая, Эйвери. Ты ни разу не приняла свой плен лежа, никогда не сдавалась, даже когда твоя собственная жизнь была в опасности.

Он останавливается, когда мы оказываемся лицом к лицу, его взгляд опускается вниз по моему телу.

— И да, ты мне нравишься. Ты чертовски сексуальна, — его глаза снова встречаются с моими. — Но это нечто большее, и так было всегда.

— Кэм… — шепчу я.

Он протягивает руку, чтобы взять меня за подбородок, прижимая подушечку большого пальца к моей нижней губе, чтобы заставить меня замолчать.

— Я пытался бороться с этим. Пытался убедить себя, что мы просто разыгрываем друг друга. Но это было не так, не так ли?

Я слегка качаю головой, не в силах удержаться, чтобы не высунуть язык и не лизнуть его большой палец. Потому что он прав — он всегда нравился мне больше, чем следовало, особенно учитывая, что он был тем мудаком, который держал меня взаперти в камере. И когда той ночью связь появилась, это только подтвердило, что мои чувства были верны с самого начала.

Однако это все равно не меняет дерьмовых обстоятельств, которые свели нас вместе в первую очередь, или того факта, что он частично ответственен за все смерти и разрушения, причиненные Гильдией охотников.

Взгляд Кэма скользит вниз, чтобы проследить за движением моего языка, и когда он снова поднимает взгляд, в его темных глазах горит коварное намерение. Он приподнимает мой подбородок, одновременно наклоняясь, но прежде чем наши губы соприкасаются, я хватаю его за запястье, отводя его руку от своего лица и отстраняясь, чтобы посмотреть на него.

— Это не значит, что это может сработать, — выдавливаю я, изо всех сил стараясь игнорировать как жаждущую пульсацию между моими бедрами, так и тот факт, что прямо сейчас я жажду его прикосновений больше, чем кислорода. — Как я уже сказала, ущерб уже нанесен.

Его рука опускается, чтобы сжать мое бедро, губы кривятся в хмурой гримасе.

— Из-за того, кто я такой, или из-за роли, которую я сыграл в твоем пленении?

— И то, и другое, — выдыхаю я.

— Тогда какого черта я должен здесь делать? — Кэм рычит, его пальцы сжимаются на моем бедре и притягивают мое тело к своему.

Его грудь вздымается от неровного дыхания, глаза сверкают золотом, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Просто скажи мне, и я, черт возьми, сделаю это.

Я поднимаю подбородок, вызывающе встречая его взгляд.

— Встань на колени.

— Что? — хрипло спрашивает он, хмуря брови.

— Ты слышал меня, — огрызаюсь я. — Я вставала перед тобой на колени, так что, думаю, самое время вернуть себе власть.

Я складываю руки на груди, призывая его принять мой вызов. Это злая игра, в которую я здесь играю, но между нами все еще есть счеты.

Жидкое золото заливает радужку Кэма, когда он смачивает губы языком, опускаясь передо мной, в то время как мои внутренности превращаются в желе. Что я могу сказать? Просто есть что-то такое в том, чтобы видеть большого, сильного мужчину на коленях, что действительно действует на меня. Я чувствую себя чертовски сильной, когда смотрю на него сверху вниз, зная, что, хотя находиться в таком положении противоречит его доминирующей натуре, он добровольно отказывается от контроля, чтобы показать мне, что он имеет в виду то, что говорит.

Поступки говорят громче слов, верно?

— Счастлива? — спрашивает он, склонив голову набок.

— Не совсем, — хрипло отвечаю я.

— Тогда сними эти шорты и оседлай мое лицо.

Черт возьми, Иисусе. Все рациональные мысли вылетают у меня из головы в ту секунду, когда он рычит эту команду, волна тепла затопляет мое лоно и пропитывает трусики. Мой рот открывается, слова не могут сформироваться, но Кэм не ждет моего ответа. Он просто бьет меня с самодовольной ухмылкой, прежде чем взять дело в свои руки, стаскивая мои шорты с бедер, а вместе с ними и трусики.

— Если ты думаешь, что это какое-то наказание, ты жестоко ошибаешься, — комментирует он с тихим смешком, помогая мне снять шорты и раздвигая мои бедра. — Я умирал от желания попробовать эту киску.

Мои мысли слишком затуманены похотью, чтобы придумать дерзкий ответ, но в любом случае это не имеет значения. В тот момент, когда эти слова слетают с его губ, он перекидывает одно из моих бедер себе через плечо и ныряет прямо внутрь, облизывая меня, как изголодавшийся мужчина.

И тут я подумала, что его член — моя погибель. Оказывается, навыки этого мужчины в обращении с языком чертовски неземны, и все, что я могу сделать, это погрузить пальцы в его волосы и держаться изо всех сил, пока он поглощает меня, как свою последнюю трапезу.

— Черт возьми, — выдыхаю я, бедра дрожат, когда он погружает свой язык в мое отверстие и выходит из него, затем целует и вылизывает мой чувствительный клитор.

Он прикасается к нему губами, одновременно вводя в меня толстый палец, и, учитывая то, насколько я была возбуждена еще до того, как это началось, и то, что он делает со мной сейчас, я уже чувствую приближение оргазма, давление внутри меня неуклонно нарастает, как надвигающаяся буря.

Я вскрикиваю, когда мое колено подгибается, но Кэм не дает мне упасть. Он сжимает мою задницу свободной рукой, поддерживая мой вес, пока скользит вторым пальцем внутрь меня, растягивая мой канал и сильнее посасывая мой клитор. Я глубже зарываюсь рукой в его волосы, дергая за пряди, в то время как другой рукой сжимаю его плечо, мои ногти впиваются полумесяцами в его кожу.

Может, это он стоит на коленях, но я словно пластилин в его руках, когда он толкает меня к пропасти оргазма, дыхание сбивается, а тело дрожит. Его жесткая борода трется о внутреннюю поверхность моих бедер, создавая восхитительное трение, которое только усиливает ощущение его рта на мне. Жаждущие стоны, срывающиеся с моих губ, кажется, только подстегивают его, и он сжимает мое бедро, побуждая меня тереться о его лицо в поисках разрядки. Затем он двигает пальцами сильнее, покусывая мой клитор зубами, и я взрываюсь, заливая все его лицо и крича в экстазе.

Я почти уверена, что на секунду отключаюсь, потому что, когда я, наконец, перевожу дыхание и дымка удовольствия рассеивается, Кэм сидит на корточках, выглядя чертовски самодовольным, и облизывает свои блестящие губы.

— Теперь мы квиты? — мрачно спрашивает он, крепко держа меня за бедра.

— Даже близко нет, — тяжело дышу я, обретая равновесие, прежде чем оттолкнуть его руки. — Но это было хорошее начало.

Он ухмыляется и снова тянется ко мне, не позволяя мне так легко вырваться.

— Тогда вернись сюда, — рычит он, притягивая меня ближе и скользя своей грубой ладонью по внутренней стороне моего бедра. — Думаю, мне придется попробовать еще раз.

Я должна оттолкнуть его или, может быть, просто развернуться и уйти; обращаться с ним как с куском мяса, чтобы он знал, каково это. Но вместо этого я снова погружаю руку в его кудрявые волосы, раздвигаю ноги и притягиваю его голову обратно к верхушке своих бедер.

По крайней мере, дорога в ад вымощена оргазмами.

Я провел три ночи в этой камере и, наконец, начинаю привыкать к своей новой реальности. Не скажу, что это не было приспособлением, но, узнав больше о том, кто я такой, я во многом изменил свое мышление и обратил вспять десятилетие идеологической обработки. Теперь я понимаю, что оборотни не такие монстры, какими я их считал. Они больше люди, чем звери, и они определенно не такие безмозглые убийцы, какими их выставляет Гильдия.

Показательный пример: Эйвери Кесслер. Моя пара. Теперь, когда мы поменялись ролями, у нее были все возможности быть такой же жестокой и холодной по отношению к ней, как я, но это не так. Вместо этого она отвечала на мои вопросы; помогала мне понять, кто я такой, и культуру оборотней в целом. В свою очередь, я рассказал ей все, что знаю о Гильдии. Я предложил помочь им уладить конфликт, но она продолжает отгораживаться от меня, настаивая, что другие никогда бы на это не пошли. Она по-прежнему мне не доверяет.

Думаю, я не могу ее винить. Я бы тоже не доверял себе, если бы поменялись ролями. Тем не менее, если бы она просто дала мне шанс и позволила получить доступ к компьютеру, я мог бы подорвать деятельность Гильдии, чтобы выиграть нам время во всем разобраться. Мой отец не силен в технологиях, так что держу пари, он не предпринял никаких шагов, чтобы исключить меня из систем Гильдии. И даже если бы он захотел, у него не было бы такой возможности — по крайней мере, в ближайшее время, и не без капитального перестроения всего. Преимущество того, что я был человеком за кулисами, который настраивал наши учетные записи, коммуникации и безопасность, заключается в том, что я оставил черный ход, чтобы войти внутрь на случай, если что-то когда-нибудь случится, и я потеряю доступ.

Я никогда не предполагал, что это будет что-то совсем подобное этому, но вот мы здесь.

Если бы у нас было больше времени, то, возможно, мы смогли бы договориться о мире. Я буду первым, кто признает, что Джонатан Нокс — упрямый мудак, но если бы ему все объяснили так, как это мне, тогда он должен был бы прозреть. Я имею в виду, что этот человек вырастил меня. В глубине души он все еще должен заботиться обо мне в каком-то качестве, и если бы я мог просто поговорить с ним, тогда, возможно, я смог бы помочь ему увидеть вещи моими глазами. Это не обязательно должно заканчиваться насилием. Этого уже было достаточно.

Я как раз доедаю протеиновый батончик из заначки, которую Эйвери оставила здесь, когда внезапное ощущение тепла разливается в моей груди, за мгновение до того, как я слышу звук открывающейся двери камеры. Я знаю, что это она, еще до того, как она входит в комнату — и потому, что она единственная, кто спускался сюда, чтобы повидаться со мной с тех пор, как я был заперт, и потому, что я начал осознавать, что могу просто чувствовать, когда она рядом.

Это должно быть что-то от волка или какой-то аспект нашей супружеской связи. Она ответила на все мои вопросы о суженых, но у меня все еще такое чувство, что она рассказывает мне не всю историю, особенно когда дело доходит до ее заявлений о том, что связь просто исчезнет, если мы не укусим друг друга, когда будет следующее полнолуние. Я многое узнал об Эйвери за очень короткий промежуток времени, поэтому научился распознавать ее подсказки, когда она намеренно расплывчата. Возможно, это моя возможность наконец получить несколько прямых ответов.

Я вскакиваю со стула, когда дверь распахивается, чувствуя странное тянущее ощущение в груди, как только мы с Эйвери встречаемся взглядами. Она сказала, что это тоже связь, но я почти уверен, что мои волчьи инстинкты — не единственное, из-за чего мне хочется сорвать с нее одежду, как только я ее увижу. Моя одержимость Луной началась в тот первый день, когда я увидел ее, и, несмотря на обстоятельства, нет никаких признаков того, что она прекратится в ближайшее время.

Я, должно быть, какой-то мазохист, учитывая, как сильно я жажду эту девушку, доводящую меня до грани безумия.

Ее губы изгибаются в застенчивой улыбке, когда она переступает порог, затем отходит в сторону, пропуская миниатюрную брюнетку внутрь вслед за ней. Поскольку Эйвери никогда раньше никого сюда с собой не приводила, я немедленно настороже. Я быстро оцениваю внешность незнакомки, занося в каталог все, начиная с ее темных волнистых волос, собранных сзади в неряшливый пучок, и заканчивая шрамом на левой стороне лица, идущим от лба к виску. У нее темно-бронзовый цвет лица, похожий на мой собственный, и хотя она небольшого роста, я научился никого не недооценивать из-за их габаритов.

— Это моя подруга Слоан, — представляет ее Эйвери, указывая на стоящую рядом с ней.

Девушка останавливается как вкопанная в тот момент, когда ее поразительные зеленые глаза встречаются с моими, застывая в дверном проеме.

— Ты, — выдыхает она, уставившись на меня так, словно только что увидела привидение.

Эйвери в замешательстве морщит носик, хмурит брови, переводя взгляд с меня на нее.

— Вы двое знаете друг друга? — спрашивает она неуверенно.

Я качаю головой, хотя что-то в этой девушке действительно кажется странно знакомым.

— Мне снились сны о нем, — заявляет Слоан, ее широко раскрытые глаза все еще устремлены на меня.

Эйвери резко поворачивает голову и изумленно смотрит на подругу.

— Видения? — нетерпеливо спрашивает она.

Слоан закусывает губу, кивает и поворачивается к Эйвери.

— Да, уже пару недель. Я думаю, наконец-то стало понятно, почему я встречаюсь с ним, ведь он твоя пара…

— Э-э, кто-нибудь хочет ввести меня в курс дела? — вмешиваюсь я, совершенно сбитый с толку всем этим обменом репликами.

Эйвери снова переводит взгляд на меня, кривя губы в ухмылке.

— Слоан немного экстрасенс, — сообщает она. — Это передается по наследству от ее семьи.

— Тем не менее, я все еще осваиваюсь с этим, — исправляется Слоан. — Мой дар поступил всего несколько месяцев назад, и по-настоящему начал действовать только тогда, когда я сблизилась со своей парой.

Я медленно киваю, переваривая эту новую крупицу информации. Несколько дней назад разговоры об экстрасенсорных способностях, возможно, показались бы мне тревожными, но на данный момент, какую еще странную, сверхъестественную вещь можно добавить к этой куче?

— Слоан — один из ИТ-гениев, о которых я тебе рассказывала, — говорит Эйвери, полностью игнорируя любые дальнейшие объяснения в пользу того, чтобы перейти прямо к цели своего визита. — Она предложила помочь тебе выяснить, откуда ты взялся, если тебе все еще интересно.

Черт, неужели мне все еще интересно? Я продолжаю размышлять о том, действительно ли я хочу знать правду о своем происхождении, но какая-то часть меня нуждается в этом, хотя бы для того, чтобы покончить с прошлым.

— Да, — отвечаю я, с трудом сглатывая.

Эйвери улыбается, перекидывая свои длинные волосы через плечо.

— Ладно, клево, тогда я вас оставлю, — говорит она, поворачиваясь к двери. Она проскакивает мимо Слоан, разворачивается в дверях и указывает на меня пальцем, прежде чем выйти. — Веди себя прилично, — предупреждает она, пригвоздив меня суровым взглядом.

Я закатываю глаза, отмахиваясь от нее.

Как будто я могу сделать что-то глупое, что поставит под угрозу мое положение здесь. Сейчас было бы трудно найти более сговорчивого пленника, чем я, и она, черт возьми, прекрасно это знает.

Эйвери посмеивается про себя, закрывая за собой дверь, Слоан все еще с любопытством смотрит на меня со своего места перед ней.

Я выдыхаю, проводя рукой по волосам, и снова встречаюсь взглядом с ее оценивающими зелеными глазами.

— Хочешь присесть? — спрашиваю я, указывая на пару стульев в центре камеры, как будто я принимаю ее в своем доме или что-то в этом роде. Я имею в виду, технически, я думаю, что да. Домашняя сладкая келья.

— Конечно, — отвечает она, тепло улыбаясь, проходя мимо меня, чтобы занять место.

Она снимает с плеча большую сумку и ставит ее на пол рядом со своим стулом, в то время как я опускаюсь на стул напротив нее.

— Итак, как долго вы двое дружите? — спрашиваю я, указывая большим пальцем на дверь.

— Всю нашу жизнь, — отвечает она с нежной улыбкой. — В детстве мы с близнецами были неразлучны. Эйвз была мне как сестра задолго до того, как мы официально стали семьей.

— Официально?

— Да, ее брат Мэдд — моя пара.

Я с сомнением выгибаю бровь.

— Я думал, у ее брата нет пары?

— Это то, что она тебе сказала? — хихикает она, качая головой. — Должно быть, она пыталась защитить меня.

— Похоже на нее, — бормочу я.

Слоан задумчиво смотрит на меня, как будто пытается разглядеть какой-то скрытый смысл в моих словах.

— Ты заботишься о ней, не так ли? — спрашивает она, задумчиво наклоняя голову.

Я просто смотрю на нее в ответ, не зная, как реагировать. Потому что мне действительно небезразлична Эйвери, но я недостаточно хорошо знаю эту девушку, чтобы признаться ей вслух в том, что я только недавно признал про себя.

К счастью, она, кажется, смирилась с этим, наклоняясь, чтобы достать из сумки блокнот и ручку.

— Хорошо, давай начнем с имени твоей мамы, — щебечет она, удерживая блокнот на бедре и щелкая ручкой.

— Эмили Нокс.

Она опускает кончик ручки на бумагу, записывая.

— Ты знаешь ее девичью фамилию?

— Смит.

Ее глаза поднимаются, чтобы встретиться с моими.

— Ну, это определенно не сужает круг поиска, — усмехается она, опуская взгляд, чтобы продолжить делать заметки. — Есть еще какие-нибудь родственники?

Я закидываю руки за голову, откидываясь назад с тяжелым вздохом.

— Только тетя, я думаю. Хотя никогда ее не встречал. Я просто помню, что моя мама однажды навестила ее, когда я был ребенком.

— Ты знаешь, где именно?

— Кажется, в Талсу?

— Это там вы жили?

— Нет, и мы много переезжали. Я жил в Айове, Иллинойсе, Огайо, Мичигане…

Она кивает, продолжая писать, и в комнате становится тихо, если не считать звука ее ручки, царапающей страницу.

— Это иголка в стоге сена, не так ли? — криво усмехаюсь я, запускаю пальцы в волосы и снова вздыхаю.

Слоан перестает писать, поднимает голову и снова смотрит на меня.

— Вовсе нет, — отвечает она, ободряюще улыбаясь. — У меня есть догадка о том, с чего я могу начать. Мне просто нужно поговорить с мамой… — она резко замолкает в тот самый момент, когда я испытываю ужасное скручивающее ощущение в животе, настолько сильное, что оно заставляет меня вскочить на ноги, мотая головой взад-вперед в поисках опасности.

В последний раз, когда у меня было подобное предчувствие, все закончилось тем, что я всадил пули в черепа Гриффа и Адамса. Я запоздало осознаю, что Слоан тоже поднялась на ноги, бледная, с широко раскрытыми глазами, похоже, реагирующая так же, как и я, хотя внешних признаков того, что что-то не так, нет.

— Ты тоже это чувствуешь? — хрипло спрашиваю я, волосы у меня на затылке встают дыбом в знак предупреждения.

— Ты обладаешь интуицией? — спрашивает она с осторожным подозрением.

— Что?

Ее телефон внезапно начинает издавать какой-то сигнал тревоги, и она наклоняется, чтобы вытащить его из сумки, моргая при виде экрана.

— Неважно, мне пора, — бормочет она, засовывая телефон обратно, прежде чем взвалить сумку на плечо.

Я встаю у нее на пути, когда она направляется к двери, адреналин взлетает до небес, а пульс бешено колотится.

— Что происходит? — спрашиваю я.

— На нас напали, — огрызается она, в отчаянии хмуря брови и пытаясь обогнуть меня, чтобы добраться до выхода. — Шевелись! — фыркает она.

— Позволь мне пойти с тобой, — умоляю я.

— Что? — усмехается она, хмуро отшатываясь. — Я не могу этого сделать!

— Почему нет? — возражаю я, борясь с морщинкой, когда чувствую, как зверь внутри начинает сильнее давить на мои ментальные барьеры. — Если это Гильдия, тогда, возможно, я смогу посмотреть, готовы ли они поговорить, попытаться уладить это без кровопролития.

Она отшатывается и смотрит на меня, выражение ее лица искажено нерешительностью.

Черт возьми, если она не согласится, мне, возможно, придется выбираться отсюда силой. Если это ужасное внутреннее предчувствие как-то связано с моими узами с Эйвери, то она в опасности, а я не собираюсь сидеть здесь, в этой камере, и ничего не делать.

— Пожалуйста, — прохрипел я.

Слоан, должно быть, видит отчаяние в моих глазах, потому что тяжело вздыхает и, наконец, соглашается, отрывисто кивнув.

— Отлично, — выдавливает она сквозь зубы, отмахиваясь от меня, чтобы я мог открыть дверь. — Пошли.

— Давай, — отрывисто кричит Слоан, когда мы вдвоем выбегаем по коридору из камеры.

Несмотря на то, что ей приходится делать по два шага за каждым моим, я единственный, кто отстает, когда мы бежим по коридору, это ужасное предчувствие все еще скручивает меня изнутри. Я понятия не имею, во что мы собираемся ввязаться, когда выйдем из этого подвала, но я уже переключился в режим миссии. Я сосредоточен исключительно на выполнении движений, следуя примеру Слоан, когда она сворачивает, чтобы подойти к последней двери перед лестницей, вместо того чтобы продолжать подниматься по ней.

— Нам нужно вооружиться, — выдыхает она, набирая последовательность цифр на электронной клавиатуре, прикрепленной к стене рядом с дверью, замок отключается с пронзительным звуковым сигналом.

Это похоже на кодовые замки, которые мы используем на конспиративных квартирах Гильдии — еще одно свидетельство того, насколько сильно мы недооценили эту конкретную стаю оборотней. Их технология такая же сложная, как и наша, и когда Слоан широко распахивает дверь, открывая полностью укомплектованный арсенал, я вижу, насколько сильно мы недооценили и их огневую мощь.

У нас никогда раньше не было случая, чтобы оборотни давали отпор оружием, но, похоже, эта стая готовилась сразиться с Гильдией.

У меня нет времени в полной мере оценить впечатляющий запас оружия в комнате. Я просто поспешно следую за Слоан внутрь, борясь с волной тошноты, когда узлы в моем животе затягиваются все туже. Она подбегает к большому столу, расположенному в центре оружейной, наклоняется, вытаскивает из-под него черные брезентовые сумки для оружия и бросает их на поверхность.

— Начинай заправлять их, — приказывает она, и я поворачиваюсь к ближайшей стойке с винтовками на стене, снимаю их одну за другой и засовываю под мышку.

Я знаю, что в подобных ситуациях время имеет решающее значение, и я не трачу его впустую ни секунды. Я набиваю руки таким количеством винтовок, какое могу унести, бросаюсь обратно к столу, чтобы запихнуть их в одну из сумок, затем оборачиваюсь, чтобы повторить процесс.

— Патроны? — спрашиваю я, начиная снимать еще оружие со стеллажа.

— У меня, — отвечает она, бросая последние сумки с оружием на стол, прежде чем рывком открыть ящик под ним, достать коробки с патронами и запихнуть их в каждую из сумок.

Когда я несу очередную охапку оружия обратно к столу, я слышу звук шагов, спускающихся по лестнице через открытую дверь, бросаю настороженный взгляд в том направлении, когда начинаю набивать винтовками еще одну сумку. Рыжеволосая девушка, с которой я мельком столкнулся у раздевалки на днях, вбегает внутрь, за ней следует угрюмого вида блондин с бородой и внушительным количеством чернил. Увидев меня, они оба резко останавливаются, парень держит меня на прицеле, в то время как рыжая поворачивается, чтобы уставиться на Слоан.

— Ого, что это он…?

— Позже, — огрызается Слоан, обрывая ее. — Он помогает.

Она продолжает набивать сумки патронами и спрашивает:

— Что за контратака?

— Третий перехват, — хрипло отвечает парень, направляясь к шкафчику на противоположной стороне комнаты.

Он достает изнутри пару пистолетов, засовывает один за пояс своих джинсов, а другой передает своей огневолосой коллеге.

— Все остальные уже направились в ту сторону.

— Райдерз Корнер? — Слоан спрашивает, и парень резко кивает.

Я не понимаю их жаргона, но я рад, что у них хотя бы есть разработанный план. И, скорее всего, куда бы они ни направлялись, Эйвери будет там. Эта девушка, кажется, притягивает опасность как магнит.

Мы вчетвером заканчиваем загружать сумки винтовками и боеприпасами, Слоан представляет мне остальных как Энди и Нэша — супружескую пару. Между фрагментами разговора, за которыми я действительно могу следить, я улавливаю общую разворачивающуюся ситуацию и их гибкую стратегию защиты.

На главной лесной дороге, проходящей через центр их территории, были замечены четыре внедорожника, предположительно охотников из Гильдии, и транспортные средства были отправлены в место, которое они называют «Угол гонщиков», чтобы перекрыть дорогу и помешать им продвигаться дальше. Волна бойцов уже направляется им навстречу — одни в волчьем обличье, другие пешком — и должны прибыть с минуты на минуту. Наша цель — доставить им оружие до того, как прибывающие машины достигнут блокады, чтобы все могли вооружиться и занять позиции.

Наличие большого количества рук способствует быстрой работе, и как только мы заряжаем оружие, каждый из нас взваливает на плечи столько сумок, сколько может унести, прежде чем покинуть оружейную и подняться по лестнице. Однако вместо того, чтобы направиться к ближайшим выходным дверям, Нэш направляется через крытую тренировочную арену к другой двери с задней стороны. Она ведет в большой гараж, внутри которого припарковано несколько квадроциклов. Слоан запрыгивает на водительское сиденье соседней машины и рявкает, приказывая мне сесть с ней, Нэш садится за руль другой, Энди садится на пассажирское сиденье. Один из них, должно быть, активирует пульт дистанционного управления, чтобы открыть гараж, потому что следующее, что я помню, Слоан жмет на газ, и мы трогаемся с места, ветер бьет нам в лицо, а я впервые за несколько дней вдыхаю свежий воздух.

Нэш и Энди едут впереди на своем квадроцикле, деревья проносятся мимо размытым пятном, когда мы выбираемся на хорошо протоптанную тропу через лес. Слоан гонит как бешеная, чуть не сбрасывая меня на каждом повороте, но я не могу сказать, что не ценю ее настойчивость. У меня такое чувство, что сердце вот-вот выскочит из груди. Я могу только предполагать, что эта тропа, должно быть, какой-то кратчайший путь к нашей цели, но каждая минута, кажется, тянется целую вечность. Зверь в моем мозгу бьется о прутья своей клетки, требуя, чтобы его выпустили, в то время как все, что я могу сделать, это стиснуть зубы и крепко держаться.

Я не уверен, что смог бы обратиться, даже если бы захотел. Мой волк все еще чувствуется отдельным существом; незваным гостем, занимающим место в моем сознании, с которым я не могу общаться или контролировать. Эйвери говорит, что это легко, когда она говорит, что мне просто нужно принять его и интегрироваться, но я знаю, что у меня все еще слишком много ментальных блоков, сознательно или нет. В любом случае, сейчас не время и не место экспериментировать с трансформацией. В чем, в чем, а я мастер сдерживать зверя, так что вместо этого я сосредотачиваюсь на этом, сжимая до белизны костяшки пальцев на перекладине, пока меня подбрасывает на каждой кочке.

По прошествии того, что кажется часом, но на самом деле, вероятно, всего десяти минут или около того, мы наконец добираемся до конца тропы, выезжая на дорогу. Вокруг пары грузовиков, блокирующих проезд, собралась толпа людей, и я, наконец, понимаю название ‘Угол гонщиков’, когда вижу резкий поворот дороги за ними. Устроить засаду на подъезжающие внедорожники здесь — умная игра; они не увидят нас, пока не проедут поворот, тем самым обеспечив нам элемент неожиданности. Хотя я не уверен, какова стратегия Гильдии при проведении откровенной атаки средь бела дня; это гораздо более рискованно и безрассудно, чем любые миссии, которые мы выполняли в прошлом.

Гравий вылетает из-под шин квадроцикла перед нами, когда Нэш сворачивает на обочину, Слоан сворачивает, чтобы припарковать наш позади. Еще до того, как он полностью останавливается, я спрыгиваю с борта, закрепляю ремни сумок на плечах и бросаюсь к другой стороне квадроцикла, чтобы помочь Слоан с ее сумками. Мгновение спустя мы вчетвером бежим к скоплению людей возле грузовиков.

Толпа расступается при нашем приближении, и волна облегчения накрывает меня, когда я вижу Эйвери впереди, излучающую уверенность и свирепость, как валькирия, готовая к битве. Ее глаза цвета виски расширяются, когда она видит, что я приближаюсь, и я не уверен, от удивления это или от страха, потому что ее брат прямо рядом с ней, и он тоже только что заметил меня.

— Какого черта он делает вне своей клетки? — Мэдд плюется, когда я подхожу ближе, его челюсти плотно сжаты, а взгляд убийственный.

С его сильно испачканной чернилами кожей и неуклюжим телосложением его легко узнать по видео, которое Мэтти снял несколько недель назад. Но даже если бы это было не так, то, как он расправляет плечи перед Эйвери, излучает отчетливую атмосферу братского покровительства.

Слоан протискивается мимо меня, чтобы предотвратить столкновение, подходит к своему партнеру и бросает сумку с оружием к его ногам.

— Я его выпустила, — констатирует она как ни в чем не бывало, встречая его пронзительный взгляд, даже не дрогнув. — Он хотел помочь.

Мэдд так сильно трясет головой взад-вперед, что удивительно, как она не слетает с его чертовой шеи.

— Нет, абсолютно, блядь, нет, — рычит он.

Очевидно, Эйвери недовольна тем, что ее обошли стороной в этой стычке, потому что она раздраженно вздыхает, ударяясь плечом о плечо брата, протискиваясь мимо него и направляясь в мою сторону.

— Эйвери, — предупреждающе рычит он.

Она поворачивается к нему, указывая пальцем.

— Ложись, мальчик.

Его взгляд становится чертовски арктическим, вена на шее вздувается. Черт, я точно знаю, каково это — быть на острие язвительности Эйвери, так что неудивительно, что он выглядит так, словно вот-вот сорвется окончательно.

Бывал там, приятель.

— Просто доверься мне, ладно? — Слоан успокаивает, вытаскивая пару винтовок из сумки и вкладывая одну ему в руки. — Нам нужно двигаться, сейчас.

Эйвери сокращает расстояние между нами, наклоняясь и хватаясь за лямки сумок на моем левом плече.

— Что ты здесь делаешь? — шипит она себе под нос.

У меня нет возможности ответить ей, потому что звук визжащих шин внезапно прорезает воздух, предупреждая нас о присутствии приближающихся машин, и начинается настоящий ад. Люди начинают безумно бросаться к сумкам с оружием, хватают винтовки и патроны и бегут искать укрытия среди деревьев. Я вытаскиваю два пистолета из сумки у моих ног и передаю один Эйвери, прежде чем начать заряжать свой, совершенно не обращая внимания на то, что происходит на дороге с нашей позиции за грузовиками. К тому времени, как я заканчиваю заряжать винтовку, уже раздаются выстрелы.

Держа пистолет наготове, я крадусь к передней части одного из грузовиков, выглядываю из-под капота и вижу четыре знакомых черных внедорожника, припаркованных на дороге. Прибывшие на них солдаты уже исчезают в густых зарослях леса, и я сразу узнаю стратегию миссии. Они разойдутся веером, вынудив нас разделиться, а затем используют лес как укрытие, чтобы незаметно перебивать нас поодиночке.

У Мэдда явно стратегический склад ума, потому что он сразу все понимает, выкрикивая приказы обойти их и преградить им путь, прежде чем они смогут зайти слишком глубоко в лес. Эйвери сорвалась с места, как пуля, устремляясь в лес, и, желая держать ее в поле зрения, я следую за ней.

Есть только один способ описать то, что последовало дальше.

Полный. Хаос.

Люди кричат, волки рычат, летят пули. Через несколько минут меня разлучают с Эйвери, и я внезапно оказываюсь сам по себе, уворачиваюсь от выстрелов моих бывших союзников и сражаюсь бок о бок со своими бывшими врагами. Это полный бред, особенно потому, что я узнаю очень многих людей, стоящих за тактическим снаряжением Гильдии, которое они носят. Стрелять в незнакомцев — это одно, но стрелять в парней, с которыми я жил и работал, похоже на безумие.

Я замечаю, как Коллинз ныряет за дерево, чтобы прицелиться в пробегающего мимо волка, и не позволяю себе думать — я просто реагирую. Я готовлюсь к выстрелу и нажимаю на спусковой крючок, моя пуля пробивает мясистую часть его бицепса. Винтовка выпадает у него из рук, но тут еще одна пуля просвистывает мимо моего уха, вонзаясь в ствол дерева прямо позади меня. Я разворачиваюсь в том направлении, откуда она прилетела, и делаю еще один выстрел, моя пуля пробивает бедро Студебеккера и отбрасывает его на колено.

Ныряя в заросли кустарника в поисках укрытия, я перезаряжаю оружие, лихорадочно соображая, как выстроить стратегию Гильдии, стоящую за этой миссией. Судя по количеству машин, которые они привели, это не могут быть все их силы… если только еще кто-то не прибудет пешком из другого места. Тем не менее, это не кажется достаточно хорошо спланированным, чтобы стать их большой попыткой уничтожения. Это слишком рискованно. В этом нет смысла.

Остро осознавая, что происходит вокруг, я быстро пробираюсь сквозь густой кустарник с винтовкой наготове, все еще ища Эйвери. Это внутреннее притяжение, кажется, направляет меня на запад, так что именно по этому пути я начинаю двигаться, в то время как хаос продолжает разворачиваться вокруг меня. Каждый раз, когда солдат появляется в поле моего зрения, я делаю выстрел, и каждый раз, когда я это делаю, умирает еще одна маленькая частичка прежнего меня. По мере того, как я участвую в боевых действиях, пустота внутри меня растет.

Затем я вижу Эйвери. Она взбивает грязь, когда бежит, чтобы укрыться за деревом, ее светлый конский хвост развевается позади нее, а солдат Гильдии преследует ее по горячим следам. Я делаю несколько выстрелов, чтобы перехватить его, умудряясь задеть плечо, и хотя это не сбивает его с ног, он колеблется достаточно, чтобы она смогла убежать. Я готовлю еще один выстрел и нажимаю на спусковой крючок, но слышу только щелчок ударника. У меня закончились патроны.

Я быстро ныряю за дерево и опускаю винтовку, засовывая руку в карман за новым магазином, чтобы перезарядить. В тот момент, когда моя рука сжимает его, в поле зрения появляется еще один солдат Гильдии.

Мы с Мэтти встречаемся взглядами, его детская голубизна расширяется от осознания того, что это на меня он наставил пистолет. Мое сердце подскакивает к горлу, когда я осознаю, что он метко стреляет, его палец на спусковом крючке.

Я стискиваю зубы и готовлюсь к удару, но он не стреляет. Вместо этого справа от меня раздается еще один выстрел, царапающий мою руку, как острие раскаленного лезвия. Боль обжигает мою конечность и пронзает кончики пальцев, и я с рычанием разворачиваюсь, вытаскивая магазин из кармана и засовывая его на место, готовый открыть ответный огонь.

За исключением того, что мой мир останавливается, когда я вижу, кто в меня стрелял.

В его глазах нет и следа сострадания, ни намека на заботу или фамильярность. Джонатан Нокс хладнокровен, когда готовит очередной выстрел, и хотя мой палец лежит на спусковом крючке моего собственного пистолета, я колеблюсь.

Человек, который вырастил меня, этого не делает.

Он стреляет в тот же момент, когда Эйвери появляется из ниоткуда и валит меня на землю. Сила удара на секунду выбивает из меня дух, но мой зверек ни черта не пропускает. Она тут же перекатывается, целится из пистолета в моего бывшего отца и стреляет.

Ему удается увернуться, он ныряет за безопасное дерево, и Эйвери пользуется возможностью снова вскочить на ноги, предлагая мне руку. Мы встречаемся взглядами, когда я хватаюсь за неё, и как только я поднимаюсь на ноги, мы огибаем широкий ствол дерева, чтобы уйти с линии огня.

— Отступайте! — раздается знакомый голос, и часть стрельбы немедленно прекращается, а мое беспокойство достигает новых высот.

Какого хрена они задумали?

Солдаты начинают пробираться обратно к дороге, выстраиваясь в строй, чтобы прикрывать друг друга. Я слышу хлопанье дверей и визг шин, но к тому времени, как мы с Эйвери добираемся до дороги, три внедорожника уже умчались прочь. Четвертый все еще припаркован, но других солдат Гильдии не видно.

Осознание возникает в моем мозгу, как автокатастрофа в замедленной съемке, весь воздух со свистом вырывается из моих легких, когда я в панике поворачиваю голову к Эйвери.

— Отойди от машины! — кричу я, и ее глаза широко распахиваются, когда она улавливает мое предупреждение.

Я рассказал ей о бомбах, которые они планировали создать. Об экспертах по взрывчатке, которых вызвал мой отец; о перебоях с поставками материалов, о которых он держал меня в неведении, пока не прибыло подкрепление, и он, наконец, просветил меня. Он не мог подложить бомбу под тело, так что, конечно, это было бы его следующим шагом. Начать конфликт, выманить оборотней, затем скрыться с места происшествия и позволить взрыву сделать свое черное дело. Я только злюсь, что мне потребовалось так много времени, чтобы понять это, потому что теперь все поблизости в серьезной опасности, и я понятия не имею, сколько времени у нас осталось до того, как все взорвется.

— Это бомба! — крикнул я. Эйвери кричит, и вокруг нас раздаются панические вопли, все поворачиваются, чтобы бежать в лес.

Мы вдвоем взлетаем, но вскрик боли заставляет меня резко остановиться, оглядываясь через плечо. Слоан лежит на тротуаре — должно быть, она споткнулась, когда спешила убежать. Я немедленно разворачиваюсь и бегу обратно, чтобы помочь ей подняться. Я не проявляю заботливости или нежности по этому поводу — я просто хватаю ее под мышки и поднимаю на ноги, хватая за руку и дергая за собой, когда снова бросаюсь к деревьям.

Прежде чем мы успеваем до них добраться, Слоан резко вырывает руку из моей, когда Мэдд налетает, подхватывает свою пару и перебрасывает ее через плечо, как тряпичную куклу. Он убегает в лес, и именно тогда я вижу, что Эйвери остановилась, чтобы подождать у линии деревьев, с широко раскрытыми от страха глазами.

— Вперед! — кричу я, бросаясь к ней.

Она не разворачивается и не убегает снова, пока я не подхожу ближе, но затем мы быстро идем в ногу друг с другом, бежим бок о бок в стремительном спринте. Земля внезапно качается у нас под ногами, когда на дороге раздается взрыв, заставляющий нас растянуться на земле, и я ныряю, чтобы прикрыть тело Эйвери своим, пока мы падаем.

В моих ушах звенит пронзительный свист, а ноздри обжигает острая, едкая вонь. Грязь и обломки разлетаются, в то время как расколотое дерево и искореженный металл осыпаются дождем вокруг нас, черные пятна затуманивают мое зрение, пока все не погружается во тьму.

Я могла бы убить Ареса за то, что он открыл свой длинный рот.

У нас сейчас и так достаточно проблем после нападения Гильдии. Необходимо организовать похороны двух бойцов отделения, погибших в бою, весь персонал в лазарете, чтобы помочь тем, кто был ранен, а теперь мы должны перегруппироваться и разработать стратегию, как мы можем победить охотников, прежде чем они устроят нам еще одну внезапную атаку. Последнее, что нам нужно было добавить к этой куче, это бомба, которую только что сбросил Арес, о том, что именно моя пара предупредил всех о взрывчатке — и о да, он также охотник-оборотень, которого мы тайно держали в плену несколько дней.

Как будто одного взрыва сегодня было недостаточно, эта новость имела ту же силу, что и взрыв на дороге. Все здесь, в штаб-квартире Голденлиф, кто не знал о существовании Кэма до сих пор, коллективно сходят с ума.

Послушай, оглядываться назад — это сука, и теперь я понимаю, что, наверное, мне следовало хотя бы рассказать о нем своим родителям. Однако на том собрании отряда, после того как его привезли, мое пленение было еще так свежо. Я все еще переживала из-за того, что Кэм был одновременно тайным оборотнем и моей парой, и я все еще обдумывала, как с этим справиться. Я не знала, как я собираюсь это сделать, но одно я знала точно, это то, что я хотела разобраться во всем, прежде чем привлекать совет или моих родителей. Итак, я разыграла перед своими друзьями карту жертвы похищения и убедила их держать все это в секрете, пока я не решу, что готова с этим разобраться. За исключением того, что теперь это решение было принято мной, благодаря гребаному Аресу.

— Почему ты скрываешь это от нас? — требует ответа моя мама, выражение ее лица в равной степени злое и обиженное.

— Это было делом стаи! — говорю я, защищаясь. — Мы разбирались с этим.

— Это было делом альянса, и, по крайней мере, совет должен был быть проинформирован, — заявляет Альфа Рид, спокойный и собранный, как всегда.

Не могу сказать того же о моем дяде Тео. Он выглядит так, словно его голова вот-вот взорвется, его лицо краснеет с каждой секундой.

— Где он? — требует он, направляясь к моему брату. — Он в камере предварительного заключения?

— Нет, — категорично отвечает Мэдд, на этот раз чудесным образом сохраняя хладнокровие.

— Тогда где же он? — дядя Тео рычит. Внезапно он вздрагивает, осознав происходящее, прищуривает глаза и обводит взглядом комнату. — Он здесь?

Мэдд бросает на меня взгляд, который невольно подтверждает подозрения нашего дяди, и снова начинается настоящий ад, все перекрикивают друг друга, чтобы быть услышанными. Все это только что превратилось в большую авантюру, и мое беспокойство зашкаливает.

После нападения было немедленно созвано собрание для подведения итогов совета шести стай, поэтому не было достаточно времени, чтобы заехать в полицейский комплекс и вернуть Кэма в камеру. Вместо этого я просто привела его с собой в Голденлиф пакхаус, запихнула в комнату для гостей и велела оставаться на месте. Я имею в виду, что он не представляет опасности для бегства. Все мои подозрения, что он работал двойным агентом на Гильдию, развеялись, как только я увидела, что охотники стреляют в него, и наоборот. Парень сейчас в команде оборотней, нравится ему это или нет, и, насколько я понимаю, гостевая комната — это просто более мягкая камера.

За исключением того, что теперь все знают, что он здесь, и эта хлипкая дверь не защитит его от дома, полного разъяренных Альф.

Я встречаюсь взглядом со своим близнецом, молча умоляя его помочь разрешить эту ситуацию.

— Мы приняли решение, — рявкает Мэдд, его глубокий голос прорывается сквозь глухой рев пререканий.

Зал медленно затихает, когда остальные обращают на него свое внимание, и он, нахмурившись, обводит взглядом толпу, собравшуюся в гостиной.

— Если у кого-то с этим возникнут проблемы, то вы можете обратиться напрямую ко мне.

Тьфу, ну почему он должен пытаться разыгрывать героя прямо сейчас?

Как бы я ни ценила готовность Мэдда пасть от меча ради меня, я не могу позволить ему взвалить на себя вину за то, с чем он даже не хотел соглашаться в первую очередь. На самом деле, именно он был самым убедительным, чтобы сохранить это в тайне. Я вздыхаю и подхожу ближе к брату, поднимая руку.

— Это была моя вина, — заявляю я.

— Нет, мы все согласились, — рычит Мэдд, склонив голову набок, чтобы бросить на меня тяжелый взгляд. Однако в этом единственном взгляде я вижу все, что он не говорит вслух.

Позволь мне разобраться с этим. Я справлюсь.

Я отвечаю ему тем же, говоря, что могу выдержать удар, но у нас нет возможности закончить наш безмолвный разговор.

— Мне все равно, чья это была вина, я иду туда, — фыркает мама, ее длинный светлый хвост хлещет за спиной, когда она разворачивается на каблуках и уходит в гостевое крыло.

— Мам, остановись! — я кричу, догоняя ее, когда она топает в сторону коридора.

Все двери в коридоре гостевого крыла открыты, кроме одной, так что довольно легко догадаться, в какой из них прячется Кэм. Я слышу тяжелые шаги моего отца, который преследует меня по полу. Он пытается позвать свою пару, но она на чертовой миссии. Как только чудовище Барби за что-то берется, ее уже ничто не удержит.

— Просто подожди! — кричу я, догоняя ее, когда она подходит к единственной закрытой двери, и пытаюсь оттеснить ее плечом, когда она тянется к ручке.

Однако она приготовилась к удару и, как только взялась за ручку, распахнула дверь и ворвалась в комнату.

Я иду прямо за ней, мой отец за мной, и Кэм выглядит совершенно сбитым с толку, когда мы втроем вваливаемся в комнату, моя мама подходит прямо к нему и тычет пальцем в центр его груди.

— Так ты тот, кто держал мою дочь взаперти? — мама плюется, бросая кинжальные взгляды на моего надзирателя.

— А еще он тот, кто позволил мне сбежать! — возражаю я, догоняя ее и пытаясь встать между ними.

Я даже не знаю, почему я заступаюсь за Кэма прямо сейчас — я должна просто позволить своей маме отыграться на нем за все, через что он заставил меня пройти, — но какая-то отчаянная, наивная часть меня все еще цепляется за идею о том, что у судьбы здесь есть какой-то генеральный план, и что касается первого впечатления между родителями и парнем… это не очень хорошо.

Я бросаю на отца умоляющий взгляд, требуя вмешаться, и, к счастью, он меня не разочаровывает.

— Фэллон, — зовет он низким голосом.

Она резко поворачивает голову, их взгляды встречаются.

— Дай Эйвери шанс хотя бы объясниться, прежде чем ты начнешь наносить удары, а, детка?

Мамины брови сведены вместе, губы плотно сжаты от гнева. На секунду время словно застывает, когда мы все настороженно наблюдаем за происходящим, гадая, как все это будет развиваться дальше. Затем плечи моей мамы опускаются, когда она неохотно уступает, поворачиваясь в мою сторону и бросая на меня многозначительный взгляд, который говорит мне поторопиться и объясниться.

Черт.

Я раскачиваюсь на пятках, зажимая переносицу большим и указательным пальцами.

— Я не хотела, чтобы вы, ребята, узнали об этом вот так, — вздыхаю я, качая головой, и бормочу: — Гребаный Арес и его большой гребаный рот.

— Это не вина Ареса, — отвечает мой отец отрывистым тоном. — Если бы ты с самого начала была честна относительно того, что происходит, мы бы сейчас не чувствовали себя такими брошенными в неведении.

— Ах да, а мама не пошла бы прямо в комплекс, чтобы подарить ему новую тайну? — я фыркаю, указывая на нее.

Он бросает взгляд на мою маму, морщась. Да, он знает, что я права.

— Я просто хотела разобраться во всем по-своему, в свое время, — объясняю я, делая шаг к маме и протягивая ей руку. — Мне жаль, что я не сказала вам, ребята, сразу, но, клянусь, я собиралась это сделать в какой-то момент. И в некотором смысле гораздо менее драматично, чем все… — я морщусь и машу рукой: — это.

Дверь в коридор все еще открыта, и я слышу громкие голоса спорящих людей в гостиной. Похоже, им чертовски трудно удерживать моего дядю Тео от того, чтобы он ворвался сюда и присоединился к вечеринке, и я просто расстроена, перегружена и раздражена тем, что я вообще имею дело с этим прямо сейчас.

Я испускаю еще один вздох, отпускаю мамину руку и отступаю назад.

— Хорошо, раз уж мы, очевидно, делаем это сейчас… Мама, папа, это Кэм. Моя пара, — я поворачиваюсь к нему лицом. — Кэм, это мои родители.

Он встает немного прямее, встречаясь взглядом с каждым из них по очереди.

— Приятно познакомиться с вами обоими, — ровно говорит он, уверенно делая шаг вперед и протягивая руку. — Вы вырастили чертовски хорошую дочь.

— Чертовски правильно мы вырастили, — щебечет мама, подходя к нему и хлопая своей рукой по его руке.

Я вижу, как белеют костяшки ее пальцев, когда она крепко сжимает его руку в своей хватке, но он даже не вздрагивает, продолжая смотреть ей в глаза.

— Я сожалею о том, через что вам, должно быть, пришлось пройти, когда ее схватили, — говорит он, тяжело сглатывая. — Я сожалею о своем участии.

Мама подозрительно прищуривает глаза, когда, наконец, отпускает его руку, мой папа садится рядом с ней и обнимает ее за талию. Он заставляет ее отойти в сторону, чтобы он мог сам пожать Кэму руку, его левая рука все еще обнимает свою пару, чтобы удержать ее на земле.

— Я Грей, а это Фэллон. И хотя мы с нетерпением ждем возможности познакомиться с тобой поближе, я думаю, нам нужно некоторое время, чтобы все это осмыслилось, прежде чем мы сможем поговорить по-настоящему, — говорит папа, всегда такой чертовски дипломатичный.

— Конечно, — кивает Кэм.

Я должна признать, что под давлением он оказался лучше, чем я ожидала. Если он напуган, то не показывает этого — и есть что-то бесспорно сексуальное в таком уровне уверенности в мужчине. Как будто мой уровень влечения к нему и так не был достаточно проблематичным.

— Ну же, детка, — уговаривает папа, притягивая маму ближе к себе. — Давай вернемся туда и поможем твоей сестре сдерживать ее дикого самца.

Я фыркаю от смеха, одаривая отца лукавой благодарной улыбкой, когда он начинает уводить мою маму прочь. Он останавливается, когда они проходят мимо, обнимает меня за плечи и быстро целует в макушку, затем продолжает идти к двери со своей парой на буксире.

— Семейный ужин, — бросает мама мне через плечо. — Найди время, зайди как-нибудь на следующей неделе, — ее взгляд мечется между мной и Кэмом. — Вы оба.

— Конечно, неважно, — выдыхаю я, просто желая, чтобы это неловкое противостояние закончилось.

Они вдвоем исчезают в коридоре, и я немедленно пересекаю комнату, чтобы закрыть дверь и запереть ее за ними, разочарованно вздыхая и откидываясь на прохладную деревянную поверхность.

— Фу, я не хотела разбираться с этим дерьмом сегодня, — стону я, проводя руками по лицу. — Если бы только Арес держал рот на замке…

— Тогда ты могла бы продолжать притворяться, что меня не существует? — Кэм бормочет, выгибая бровь. Он издает горлом насмешливый звук, с хмурым видом качая головой. — Эй, я понял. Теперь ты вернулась домой, к своей жизни. Игра между нами окончена.

Я просто смотрю на него некоторое время, покусывая внутреннюю сторону своей щеки. Я не уверена, как на это реагировать, потому что, хотя, возможно, все это начиналось как игра, в какой-то момент мы оба перестали играть, и то, что было между нами, зажило своей собственной жизнью. Он не может притворяться, что все это было ненастоящим — не тогда, когда на днях он сделал те огульные заявления и провел следующий час, заставляя меня кончать снова и снова своим языком.

Что изменилось сегодня на поле боя?

Он буквально заслонил меня своим телом, когда взорвалась бомба, но потом вел себя подозрительно тихо, пока мы разбирались с последствиями и возвращались в лагерь. Я должна была догадаться, что с ним что-то не так.

Кэм качает головой, отворачиваясь от меня с удрученным вздохом.

— Просто уходи, — ворчит он.

Он подходит к комоду, поворачивается ко мне спиной, кладет руки на поверхность и наклоняется вперед, опустив голову.

— Уйти куда? Это мой гребаный дом, — язвительно замечаю я, отталкиваясь от двери и важно направляясь в его сторону.

— Твой дом, твоя стая, твоя жизнь, — криво усмехается он. — Поверь мне, я понимаю это.

Я останавливаюсь, возмущенно подбрасывая руки к бедрам.

— Знаешь, ничего бы этого не случилось, если бы ты просто оставался в своей чертовой камере.

Он резко поворачивается ко мне лицом, его губы кривятся в хмурой гримасе.

— Ну и что, черт возьми, я должен был делать, сидеть там на заднице, пока вас всех взрывали?

— Мы бы с этим разобрались, — огрызаюсь я.

Он раздраженно вскидывает руку.

— Она сказала, что на тебя напали!

— И что? — я усмехаюсь, складывая руки на груди и отводя взгляд. — Это было не твое дело вмешиваться, Кэм.

— Тогда где, черт возьми, это мое место, Эйвери? А? — рычит он, отталкиваясь от комода и сокращая оставшееся расстояние между нами. — Потому что оно больше не связано с Гильдией. Ты видела, что только что произошло там. И этого нет здесь, поскольку все по-прежнему считают меня врагом. И оно явно не с тобой, потому что ты, кажется, не можешь смотреть на меня.

Я вздергиваю подбородок, встречаясь с ним взглядом, когда он останавливается, не доходя до соприкосновения наших грудей.

— Я смотрю на тебя сейчас. Счастлив?

— Не-а, я буду счастлив, когда ты перестанешь быть такой упрямой сукой и признаешь, что я сегодня спас ваши задницы. Что, может быть, я не враг.

Я прижимаю ладони к его груди.

— Ты, блядь, похитил меня! — кричу я, сильно толкая его, но не в силах сдвинуть с места.

— Мои люди сделали это, — поясняет он, — и ваши сделали то же самое, когда я появился, так что, думаю, мы квиты.

— Мы и близко не квиты.

— Тогда позволь мне черт возьми, помочь! — он запускает руку в волосы, дергая за пряди. — Как я уже говорил, если вы просто дадите мне доступ к компьютеру, я могу вывести из строя их системы. И я мог бы найти для нас человека внутри, если бы попытался отправить сообщение…

— Почему я должна тебе доверять? — я усмехаюсь.

Брови Кэма хмурятся, он хмурится еще сильнее.

— Ты хочешь сказать, что все еще не веришь после сегодняшнего? Ты видела, что там, блядь, произошло, — он вскидывает руку, дико жестикулируя. — Ты знаешь, кто стрелял в меня, прямо перед тем, как ты оттолкнула меня с дороги?

Он наклоняется, оказываясь лицом прямо перед моим.

— Мой гребаный отец. Человек, который вырастил меня.

Я резко выдыхаю, глаза расширяются от удивления.

— Да, — усмехается он, качая головой.

Затем он поворачивается и отходит на несколько шагов, разворачиваясь, чтобы шагнуть обратно ко мне. Я упиваюсь тем, как его мускулистые руки сгибаются, когда он снова проводит руками по волосам, пробуя на прочность ткань этой обтягивающей черной футболки. Обычно он так хорошо владеет своими чертами лица, но на этот раз я действительно могу прочесть эмоции на его лице, когда он отступает в мою сторону, опустив плечи и с болью в глазах.

— Кэм, — выдыхаю я, протягивая к нему руку.

— Не надо, — рявкает он, отмахиваясь от моей руки.

Я хмурюсь, подходя достаточно близко, чтобы упереться ладонью ему в грудь.

— Что ты собираешься делать, запереть меня?

Его глаза встречаются с моими, мускулы на его плотно сжатой челюсти напрягаются.

— Я совершал ошибки, Эйвери. Их чертова куча. Но теперь я знаю, как, блядь, ошибался я насчет оборотней, ясно? И я просто… Я хочу все исправить.

Я смотрю на него в ответ, мой пульс бешено колотится, а связь между нами ярко горит в моей груди. Моя волчица продвигается вперед, глаза Кэма мерцают золотом, когда его собственный смотрит в ответ.

Он качает головой, отводя взгляд.

— Или ты можешь просто запихнуть меня обратно в камеру и рискнуть, — бормочет он. — Признай это, я нужен тебе.

Я закатываю глаза, опуская руки по швам.

— Мне никто не нужен.

— Ты уверена в этом?

Я бросила на него сердитый взгляд.

Подходя ближе, Кэм протягивает руку, берет меня за подбородок и наклоняет мое лицо к своему.

— Послушай, я не обязан тебе нравиться, — говорит он своим глубоким, рокочущим голосом, глядя мне в глаза. — Ты можешь ненавидеть меня, мне все равно. Но ты же знаешь, что я могу помочь.

Я выдыхаю, отводя взгляд.

— Сомневаюсь, что другие пошли бы на это, — признаю я.

— Тогда заставь их выслушать, — бормочет он, возвращая мой взгляд к своим темным глазам. — Ты чертовски сильная, Эйвери. Ты никогда не позволяешь мне выиграть спор. Это сводит меня с ума, но если и есть какая-то ситуация, когда тебе следует применить это, то это сейчас. Позвольте мне помочь вам, ребята, выиграть это.

Непосредственная близость его тела и то, как он прижимает мою щеку к своей теплой мозолистой ладони, приводит в замешательство мой мозг. Его запах как чертов наркотик, его нежные прикосновения заставляют меня жаждать еще большего контакта. Мое сердцебиение учащается, когда он облизывает губы языком, взгляд опускается вниз по моим формам.

— Черт возьми, клянусь, я чувствую запах, когда ты возбуждена, — ворчит он.

Румянец смущения немедленно заливает мои щеки, и я в смущении отшатываюсь, стряхивая его руки.

— Если тебе нужно, чтобы я снова встал на колени, я к твоим услугам, — растягивает он слова, уголки его губ приподнимаются в легкой ухмылке.

— Пошел ты нахуй, — рычу я.

— Я тоже могу это сделать.

Я смотрю на него, внезапно теряя дар речи, в то время как моя грудь быстро поднимается и опускается от неровного дыхания. Честно говоря, я бы с удовольствием разрядила этот спор быстрым и грязным трахом, но сейчас определенно не время и не место. Фу, но то, как он смотрит на меня…

Он придвигается ближе, протягивая руку, чтобы снова взять мое лицо в ладони, искры танцуют между нашей кожей.

— Скажи мне, что тебе нужно, — хрипло произносит он, наклоняясь, пока его лицо не оказывается прямо над моим, и мы дышим одним воздухом.

Последние остатки моего самоконтроля улетучиваются в одно мгновение.

— Ты, — шепчу я.

Напряжение между нами натягивается, как резинка, и, прежде чем я успеваю моргнуть, его губы опускаются на мои.

Черт, он никогда раньше не целовал меня.

Мы трахались, мы обогнули все остальные базы, но каким-то образом нам всегда удавалось проскочить первыми. И этот поцелуй… это меняет все.

То, как он захватывает мой рот, является доминирующим и собственническим, плотским и заявляющим права. Это запускает цепную реакцию в моем мозгу, в результате которой я обвиваю руками его шею и зарываюсь ладонями в его волосы; приоткрываю губы и наклоняю голову, чтобы дать ему лучший доступ поглотить меня. Его руки скользят по моей пояснице, опускаются к ягодицам и сжимают. Затем они движутся ниже, обхватывая заднюю поверхность моих бедер, чтобы оторвать меня от земли.

Мои ноги раздвигаются, чтобы обвить его талию, мои соски твердеют под спортивным лифчиком, когда они царапают его упругую грудь. Наши языки сплетаются, его жесткая борода царапает мой подбородок, когда он разворачивается и несет меня к ближайшей стене, прижимая к ней спиной для опоры, когда начинает срывать с меня одежду.

Все это происходит в красивом, хаотичном размытом пятне. Наши поцелуи прерываются только для того, чтобы мы раздели друг друга, а затем он поднимает меня, чтобы я снова оседлала его талию, подводя толстый кончик своего члена к моему входу и проникая внутрь. Он проглатывает мой крик, опустошая меня своими губами и языком, когда начинает входить в меня жестко и быстро, растягивая и наполняя меня своим великолепным членом.

Да, все еще дикнотизированы. Без сожалений.

Его губы оставляют мои, чтобы спуститься вниз по моей шее, облизывая, посасывая и покусывая кожу. Когда он добирается до места соединения моей шеи и плеча, ощущения становятся невыносимыми — я вскрикиваю, и он закрывает мне рот рукой, чтобы заглушить звук, пульсация его бедер нарастает в темпе.

— Это то, что тебе нужно, — рычит он, проводя языком вверх по моей шее и прикусывая мочку уха. — Признай это.

Мои бедра дрожат, кольцо в животе сжимается все туже, когда трение его таза творит греховные вещи с моим пульсирующим клитором.

— Заткнись, — выдыхаю я.

— Нет, пока ты не кончишь со мной, Луна.

— Почему ты продолжаешь называть меня так? — спрашиваю я, тяжело дыша. — Теперь ты знаешь мое имя.

— Не знаю, — выдыхает он, хватая меня за бедра.

Кончики его пальцев впиваются в мою кожу, когда он грубо обращается с моим телом, побуждая меня отвечать на каждый его дикий выпад.

— Я думаю, мой волк хочет этого.

— О.

На моих щеках появляется румянец. Думаю, это имеет смысл, поскольку он Альфа-волк. Но также это должно означать, что его волк принял меня как свою, и эта мысль заставляет мою собственную волчицу, блядь, прихорашиваться.

— Черт, прямо здесь, — хриплю я, прижимаясь к нему в погоне за разрядкой.

Я опасно близка к краю, мои легкие сжимаются, а мышцы напрягаются. Он просовывает руку между нашими телами, его умелые пальцы потирают мой клитор, и через несколько минут я теряюсь.

Рот Кэма накрывает мой, когда мой оргазм проносится через меня, целуя меня изо всех сил, пока я плыву по волнам удовольствия. Несколькими толчками позже из его груди вырывается стон, когда он находит свое собственное освобождение, тепло разливается у меня внутри, когда он наполняет меня.

Он прикусывает мою нижнюю губу, когда, наконец, прерывает наш поцелуй, зарываясь лицом в изгиб моей шеи и тяжело дыша, чтобы отдышаться.

— Черт, — рычит он в мою кожу. — Мне это тоже было нужно.

Легкий смешок вырывается из моего горла сквозь блаженный туман, в котором я все еще нахожусь.

— Это такой пиздец.

— Да, — соглашается он, моя грудь все еще вздымается.

Он поднимает голову, темные глаза встречаются с моими. Они не светятся сожалением, как я видела каждый раз, когда мы занимались сексом. В них есть что-то еще; что-то, чего я никогда раньше не видела. Это пугает меня, и я почти отталкиваю его, испытывая искушение убежать от этого.

А затем он снова целует меня.

Я не могу уснуть. Я ворочаюсь с боку на бок с тех пор, как забралась в постель, и мне удается задремать лишь на короткие промежутки времени. После всего, что произошло сегодня, мой мозг просто не отключается — и когда я смотрю на прикроватные часы, кажется, в миллионный раз, я вижу, что уже почти три часа чертовой ночи.

Отлично.

У нас назначена встреча с руководством отряда на девять утра, и если мне не удастся отдохнуть хотя бы пару часов, я превращусь в настоящего зомби. Что не идеально, учитывая, как я планирую предложить нам принять помощь Кэма в решении ситуации с хакером. Чем больше я размышляю об этом, тем больше понимаю, что он прав — и у меня такое чувство, что это тоже одна из причин, по которой сон ускользает от меня. Моя волчица неугомонна после того, как мы все оставили, и прямо сейчас, когда он спит в комнате для гостей на первом этаже, он так близко и в то же время так далеко.

Я тяжело вздыхаю, сбрасываю одеяло и выскальзываю из кровати. Одетая только в тонкую майку и хлопчатобумажные шорты, я подавляю дрожь, когда бреду через комнату к двери, ощущая холодный деревянный пол под ногами. Как только я добираюсь до нее, я тихо поворачиваю ручку и открываю ее, в доме тихо, пока я крадусь по коридору к лестнице. Я стараюсь не наступать на половицы, которые скрипят, когда я спускаюсь по ним; последнее, что мне нужно, это чтобы мой брат застукал меня, спускающуюся к Кэму посреди ночи. Он предельно ясно дал понять, что он чувствует к моему суженому.

Тем не менее, это не мешает мне на цыпочках прокрасться по коридору гостевого крыла и подойти к двери в новую комфортабельную камеру моего заключенного. Когда я тянусь к ручке, у меня мелькает мысль, что, возможно, он все-таки решил сбежать, и мое сердце подскакивает к горлу. Затем я чувствую, как наша связь гудит в моей груди от удовлетворения, которое может прийти только от непосредственной близости, и мое беспокойство ослабевает от осознания того, что нет. Он все еще здесь; я чувствую его по ту сторону этой двери, невидимая нить нашей связи натягивается туго.

Проскальзывая в комнату, я тихо закрываю за собой дверь и обнаруживаю Кэма крепко спящим на огромной кровати. Он даже не шевелится, когда я подкрадываюсь и останавливаюсь на краю, чтобы посмотреть на него сверху вниз сквозь темноту. Красивый ублюдок лежит прямо посреди матраса, простыни скомканы вокруг его талии, а его голая, густо накрашенная грудь мерно поднимается и опускается в такт дыханию. Его мускулистое тело выглядит так, словно высечено из мрамора, его подтянутые руки вытянуты над головой, а черты лица мягче, чем я когда-либо видела, учитывая его мирное состояние покоя. Без стиснутых челюстей и нахмуренных бровей он еще более потрясающе красив. Будь он проклят.

Даже не задумываясь до конца о том, что я делаю, я протягиваю руку, откидываю одеяло и забираюсь в постель рядом с ним. Простыни мягки, как масло, на моей коже, и я осторожно, чтобы не разбудить Кэма, проскальзываю под них и прижимаюсь к его теплому телу, и моя волчица немедленно успокаивается.

Черт, если это все, что потребовалось, мне следовало спуститься сюда несколько часов назад. Прижимаясь к нему, я кладу голову ему на грудь, слушая ровный стук его сердца и закрываю глаза.

Должно быть, я не такая скрытная, какой мне кажется, потому что Кэм ворчит, когда опускает руку, обнимая меня за плечи.

— Что ты делаешь? — бормочет он хриплым со сна голосом.

— Я не знаю, — признаюсь я. — Я не могла уснуть, поэтому подумала…

Я позволила своему голосу затихнуть, не зная, как объясниться. Наверное, потому, что в последнее время я чертова королева смешанных сигналов.

— Эй, я не жалуюсь, — хрипло произносит он, его рука скользит под подол моей кофточки и останавливается на обнаженной талии.

Ну, все было бы намного проще, если бы он все еще был невыносимым мудаком. Вместо этого он продолжает выбивать меня из колеи этими нехарактерно нежными моментами, которые так чертовски милы.

— Наверное, мне следует извиниться за то, что было раньше, — шепчу я, лениво скользя кончиками пальцев по впадинам его мышц живота. — Я была просто ошеломлена всем происходящим и, возможно, выместила часть этого на тебе.

— Не беспокойся об этом, — бормочет он тем глубоким, хриплым тоном, который делает меня слабой.

Я испускаю вздох, мои пальцы скользят ниже, к поясу его боксерских трусов. Как только я начинаю погружаться под резинку, его мышцы напрягаются, и он протягивает руку, чтобы схватить мое запястье, поднимая голову и наклоняя ее, чтобы встретиться с моими глазами.

— Что делаешь, бестия? — спрашивает он, подозрительно прищурившись.

Уголок моего рта приподнимается в ухмылке.

— Извиняюсь, — просто говорю я, вырывая свое запястье из его хватки.

Я возвращаю руку на его пресс, затем продолжаю спускаться к его боксерам, обхватывая пальцами его толстый член. Он быстро твердеет в моей ладони, когда я начинаю поглаживать его, его дыхание становится более затрудненным с каждым движением моего кулака.

Кэм больше не возражает, когда я прижимаюсь губами к его груди, прокладывая поцелуями путь вниз по его точеному животу. Должно быть, он принял душ перед сном, потому что его фирменный аромат смешивается с безошибочно узнаваемым запахом бурбонско-ванильного мыла, которое есть в каждой комнате для гостей в пакхауз. Какая-то первобытная часть меня ненавидит то, что он смыл мой запах — та же часть, которая хочет немедленно исправить это, снова покрыв его.

Я вытаскиваю руку из его боксеров и опускаю ткань вниз по его бедрам, обхватывая ладонью его талию и направляя широкую головку его члена к своим губам. Сначала я немного дразню его, слизывая капельку преякулята с кончика, и из его груди вырывается стон, когда я приоткрываю губы и втягиваю его внутрь, обводя языком головку, прежде чем подвести его к задней стенке моего горла.

Кэм запускает пальцы в мои волосы, пока я ласкаю его член ртом, облизывая и посасывая, пока его бедра не начинают дрожать. Сначала его рука просто лежит на моей голове, и он позволяет мне задавать темп, но когда я подталкиваю его ближе к краю, его пальцы сжимают пряди. Следующее, что я помню, это то, что он удерживает мою голову на месте и приподнимает свои бедра, трахая мое горло, как похотливый мудак, которым он и является. И, как жадная сука, которой я являюсь, я наслаждаюсь каждой чертовой секундой этого.

Он хватает меня за волосы, чтобы откинуть голову назад, и я отпускаю его с громким хлопком, поднимая взгляд и обнаруживая, что он смотрит на меня сверху вниз с широко раскрытыми зрачками.

— Иди сюда, — рычит он, и, черт, я никогда в жизни так не стремилась выбирать направление.

Я пытаюсь вскарабкаться по его телу, но, очевидно, это получается недостаточно быстро. Его руки обхватывают меня за талию, и он сажает меня к себе на колени, как будто не может дождаться еще одной чертовой секунды, чтобы оказаться внутри меня.

Почему это так чертовски сексуально?

Кэм притягивает мое лицо к своему, захватывая мои губы в обжигающе горячем поцелуе, пока неловко снимает с меня пижаму, затем грубо обнимает меня, чтобы я оседлала его талию. Я стону ему в рот, когда моя обнаженная серединка скользит по твердому выступу его члена, и мгновение спустя он толкается о мой вход, из его груди вырывается пьянящий стон, когда я опускаюсь на него. Я с шипением выдыхаю воздух сквозь зубы, растягиваясь, но он быстро переходит в стон, когда я кружу бедрами, чувствуя каждую частичку этого массивного, великолепного члена внутри себя. Мой клитор трется о его лобковую кость, когда я медленно двигаюсь на нем верхом, прижимая ладони к его груди и запрокидывая голову назад, когда вскрикиваю.

— Черт возьми, Луна, — рычит Кэм, его пальцы погружаются в плоть моих бедер.

Забавно, раньше я раздражалась всякий раз, когда он называл меня ‘Луна’. Теперь это слово приобрело совершенно другой смысл. Он называет меня так не назло и не потому, что я маскируюсь под кого-то другого; это потому, что его Альфа-волк пытается заявить о своих правах… и черт возьми, если это его не заводит. Я начинаю скакать на нем жестче, мышцы бедер горят, когда я подпрыгиваю на его члене с дикой самозабвенностью. Он приподнимается на локтях и наклоняется вперед, чтобы взять в рот один из моих сосков, небольшие толчки удовольствия пронзают мою сердцевину, когда он облизывает и посасывает чувствительные пики, затем прокладывает дорожку поцелуев по моей груди, чтобы оказать другому равное воздействие.

Между полнотой его члена внутри меня и трением о мой клитор, я уже была близка к краю освобождения. Игра сосками толкает меня вперед. Я вскрикиваю, когда мое свободное падение достигает кульминации, сводящей пальцы ног, тело содрогается, пока я оседаю на волнах блаженства. Хватка Кэма на моих бедрах усиливается, и он переворачивает нас, пока я все еще кончаю, зажимая одно мое бедро между нами и вдавливая меня в матрас с такой силой, что кажется, что мой оргазм никогда не закончится.

В конце концов это происходит, и я обмякаю под ним, пытаясь отдышаться. Затем он наклоняется, чтобы поцеловать меня, и это как будто возвращает жизнь в мое тело. Я обвиваю ногами его талию, вцепляясь в его плечи, когда он входит в меня сильнее, быстрее. И когда он прерывает наш поцелуй и отстраняется, его зрительный контакт еще более интенсивен, чем его дикие толчки между моих ног. От этого пристального взгляда темных глаз невозможно отвести взгляд.

Я могу категорически заявить, что у меня никогда не было такого пристального зрительного контакта во время секса. Наверное, обычно я несколько отстранена от самого действия — входи, выходи, живи дальше своей жизнью, верно? — но в этом нет ничего странного или неудобного. В этих глазах столько тепла, что мне кажется, я могу воспламениться, и, несмотря на все невысказанные вещи, повисшие в воздухе между нами, эта связь намного глубже, чем любой незначительный обмен словами. Это самое настоящее, что я когда-либо чувствовала в своей жизни, и я никогда не хочу, чтобы это заканчивалось.

— Я собираюсь кончить, — тяжело дышу я, мои ногти царапают натянутую кожу его плеч.

— Сделай это, — ворчит он, сильнее толкаясь между моих бедер, его темп неумолим. — Отпусти, детка. Я хочу почувствовать, как эта киска сжимает мой член.

Ладно, слова тоже иногда наносят удар.

Его слова грязны, и они с таким же успехом могут быть чертовым приказом, учитывая то, как реагирует мое тело, как только он их произносит. Спираль в моем животе лопается, как чертова резинка, фейерверк взрывается у меня перед глазами, когда мой оргазм проносится через меня. Кэм погружается невероятно глубоко и изрыгает череду проклятий, присоединяясь ко мне в экстазе освобождения, и когда я, наконец, прихожу в себя, мы представляем собой потное месиво переплетенных конечностей, тела расслабленные и насытившиеся.

Через несколько минут я пытаюсь отстраниться от Кэма, но он крепко обнимает меня за талию и притягивает ближе, прижимая спиной к своей груди.

— Извинения приняты, — бормочет он в мои волосы, его большой палец лениво рисует круги на моем животе. — А теперь постарайся немного поспать.

Я неглубоко выдыхаю, некоторые из моих тревожных мыслей возвращаются теперь, когда туман после секса начинает рассеиваться.

— Мне, наверное, пора идти, — бормочу я.

Он тяжело вздыхает, не ослабляя хватки.

— Возможно. Но не сейчас.

Я не отвечаю и не делаю никаких движений, чтобы попытаться встать. Я эгоистично позволяю себе наслаждаться тем, как это приятно, желая, чтобы был какой-нибудь способ продлить это.

То, что прошлой ночью я спал на настоящем матрасе, изменило правила игры. Определенно, это был лучший отдых за последние недели, даже если он был прерван Эйвери, пробравшейся ко мне в постель в три часа ночи. Не могу пожаловаться на то, как это получилось. В конце концов она выползла из моей комнаты около шести, и я поспал еще час или два, прежде чем выполз из постели и пошел в душ. В конце концов, я работал до седьмого пота посреди ночи, и было бы упущением не воспользоваться отдельной ванной, пока она у меня есть. Кто знает, как долго это продлится.

Вытеревшись полотенцем, я обнаруживаю, что комод забит разнообразной одеждой разных размеров, останавливая свой выбор на простой белой футболке и темно-синих спортивных шортах, чтобы одеться на день. Одно из преимуществ пребывания в окружении кучи оборотней заключается в том, что поблизости всегда, кажется, припрятано обилие одежды… что, я полагаю, имеет смысл, поскольку процесс обращения имеет тенденцию разрушать то, что на тебе надето, если ты сначала не разденешься. Мне потребовалась всего одна смена, чтобы усвоить этот урок.

Одевшись, я сажусь на край кровати и добрых десять минут смотрю на дверь, гадая, существует ли какой-то протокол, которому я должен здесь следовать. Эйвери подчеркнула важность того, чтобы я оставался взаперти в этой комнате прошлой ночью, но она ничего не сказала о сегодняшнем дне. Это не камера. Дверь не заперта. Так я должен оставаться на месте, или я могу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится?

К черту это. Я не собираюсь по умолчанию оставаться заключенным, если в этом нет необходимости. Если только кто-нибудь не попытается остановить меня, я воспользуюсь своей свободой.

Вскакивая с кровати, я направляюсь к двери, открываю ее и выхожу в коридор. Я иду на звон посуды и запах еды всю дорогу до кухни, просовываю голову в дверной проем и нахожу Слоан за стойкой, готовящей завтрак. Она одета в леггинсы и свободную хлопчатобумажную футболку, которая свисает с одного плеча, ее вьющиеся волосы собраны на макушке в неряшливый пучок. Закрывая вафельницу, стоящую перед ней, она оборачивается, чтобы взглянуть на меня через плечо, нажимая кнопку на ручке, и дружелюбная улыбка озаряет ее лицо.

— Доброе утро! — нараспев произносит она, приглашая меня присоединиться к ней. — Надеюсь, ты проголодался.

— Умираю с голоду, — ухмыляюсь я, подходя к большому кухонному острову и опускаясь на ближайший табурет.

Я думаю, последнее, что я съел, был протеиновый батончик перед тем, как Слоан вчера вошла в мою камеру. Неудивительно, что после нападения Гильдии никто по-настоящему не думал о еде.

Слоан берет белую керамическую кружку с надписью «Герцогиня’ на боку крупными черными буквами и подходит к ближайшей кофеварке.

— Кофе? — спрашивает она, снимая кофейник с плиты и наливая дымящуюся жидкость в свою чашку.

Я слегка качаю головой, бормоча:

— Я в порядке.

Она выгибает бровь, ставя кофейник на плиту.

— Не любишь кофе?

— Не совсем. Или, по крайней мере, если мне не понадобится кофеин. Или порция виски.

Она одаривает меня ухмылкой.

— У нас есть виски.

— Нет, сегодня не такое утро.

Я смотрю, как она разворачивается, чтобы отнести свой кофе к холодильнику, ставит кружку на стойку рядом с ним и открывает дверцу. Она достает изнутри контейнер с кофейными сливками со вкусом карамели, открывает крышку и наливает смешное количество в свою чашку, прежде чем вернуть ее в холодильник и подтолкнуть дверцу бедром. Затем она берет свою кружку и разворачивается, подходя к противоположной стороне кухонного островка и прислоняясь к нему, опираясь предплечьями о поверхность.

— У меня не было возможности поблагодарить тебя, — говорит она, ее чашка звякает о кварцевую стойку, когда она ставит ее на стол. — Ну, знаешь, за то, что спас мне жизнь и все такое.

Я пожимаю плечами, отводя взгляд.

— В этом не было ничего особенного.

— Извини, это было действительно важно, — усмехается она, ее жесткий взгляд прожигает мне щеку, пока я, наконец, не поворачиваю голову, чтобы встретиться с ней взглядом.

Она такая кроха, что даже когда она стоит, а я сижу, наши глаза все равно не совсем на уровне.

— Тебе не нужно было разворачиваться и возвращаться за мной, но ты это сделал, — указывает она. — Я определенно у тебя в долгу.

— Полагаю, это было наименьшее, что я мог сделать после того, как ты меня выпустила, да? — отвечаю я, неловко хихикая.

— Да, насчет этого… — она замолкает со вздохом, сплетая пальцы вместе и поднося их к подбородку. — Мы будем говорить о том, что ты экстрасенс или как?

Я хмурю бровь, но тут вафельница подает звуковой сигнал, и Слоан поднимает палец, как бы говоря мне придержать эту мысль, отталкивается от кухонного островка и поворачивается, чтобы заняться ею. Я наблюдаю, как она поднимает зажим и с помощью вилки снимает пышную вафлю, перекладывая ее поверх стопки, выложенной на столешницу.

— Черт возьми, что в них? — спрашиваю я, и мой рот наполняется слюной, когда до меня доносится сладкий аромат. — Они пахнут потрясающе.

— Бананы и грецкие орехи, — язвительно замечает она, наливая еще теста в форму для выпечки.

Оно шипит, растекаясь по желобкам, пахнет чертовски божественно, и она закрывает его и нажимает кнопку, прежде чем снова повернуться ко мне лицом.

— Это любимые Мэдда, — добавляет она, подмигивая, и возвращается на остров, потянувшись за своим кофе. — Подумала, что было бы неплохо начать его день на позитивной ноте после всего вчерашнего безумия.

Я фыркаю от смеха и киваю в знак согласия. Теперь, когда я познакомился и со Слоан, и с Мэддом, вся их динамика, черт возьми, поражает меня. Я понятия не имею, что такая милая, задорная малышка, как она, нашла в таком угрюмом засранце, как он, но нельзя отрицать, насколько они заботятся друг о друге. И я не могу не немного завидовать, что, несмотря на то, что он такой колючий, у него есть кто-то, кто заботится о нем настолько, чтобы просыпаться рано и готовить его любимый завтрак. Никто никогда так сильно не заботился обо мне.

— Итак, интуиция, — говорит Слоан, делая глоток кофе, прежде чем поставить кружку обратно на стойку. — Это как иметь внутреннее чутье на вещи, но на стероидах. Ты можешь чувствовать то, чего не чувствуют другие люди. Например, опасность.

Я тупо смотрю на нее в ответ, все еще не до конца понимая ее объяснение.

— Так это часть всей этой истории с оборотнями? — спрашиваю я.

Она подавляет смешок, качая головой.

— Нет, обычно нет. Все оборотни обладают обостренными чувствами, быстрым исцелением, повышенной силой… — она замолкает, легкомысленно взмахнув рукой. — Ты знаешь основы. Но есть также некоторые редкие черты, которыми обладают лишь немногие оборотни, и они обычно передаются в семьях. Интуиция — одна из самых редких.

— Хорошо, — медленно отвечаю я. — Хотя я не думаю, что здесь происходит именно это. Я имею в виду, что у многих людей есть внутреннее чутье.

— Конечно, но все по-другому, когда эти чувства больше похожи на предчувствие, — говорит она, наклоняясь вперед и снова ставя локти на стойку. Она наклоняет голову, задумчиво глядя на меня. — Когда мы вчера были внизу, в камере, что именно ты чувствовал?

— Как будто кто-то приложил взбивалку для яиц к моим кишкам, — бормочу я, отводя взгляд.

— Видишь! — заявляет она, хлопая ладонью по столешнице так громко, что я вздрагиваю. — Я чувствовала то же самое! Моя мама с детства знала, что она обладает интуицией, но я получила свои дары совсем недавно, так что мне кажется, я могу распознать разницу. Это намного сильнее, чем просто догадка о чем-то.

Я провожу рукой по подбородку, задумчиво хмуря брови. Конечно, как будто то, что я оборотень, не делает меня достаточным уродом, давай просто добавим еще кое-что к этому.

— У тебя всегда были подобные чувства? — спрашивает Слоан, смягчая голос, как будто почувствовала мой дискомфорт и пытается обуздать свой энтузиазм.

— Не часто, — ворчу я, бросая на нее быстрый взгляд. — Ты пытаешься сказать мне, что я экстрасенс?

Она морщится, прикусывая нижнюю губу.

— Ну, в некотором смысле. Я имею в виду, что способности у всех разные, и некоторые более развиты, чем другие. У некоторых людей с даром просто разный уровень интуиции. У моей мамы действительно развиты способности, она провидица. Она может вызвать видение, когда захочет, но она видит только то, чего хочет от нее судьба. Так, например, когда Эйвери была схвачена, она пыталась использовать свои дары, чтобы помочь нам найти ее, но у нее не получилось вызвать никаких видений. Должно быть, судьба не хотела, чтобы она вмешивалась.

Я медленно киваю, обдумывая ее слова.

— А что касается меня, у меня бывают видения, но мои другие, — продолжает она, махнув рукой. — Моя мама может вызывать видения прикосновением, но мои приходят ко мне во снах. И они сейчас повсюду, я все еще пытаюсь разобраться, как их контролировать. Иногда я понятия не имею, что они означают, как, например, с тобой. Я продолжала видеть тебя во сне по ночам, но понятия не имел, кто ты и почему я тебя вижу. Но, как я сказала Эйвери, теперь, когда я знаю, что ты ее пара, это имеет смысл.

— О чем были эти сны? — спрашиваю я, внутренне съеживаясь при мысли, что она могла видеть, как я вел себя с ее подругой как полный придурок.

Уголки ее губ приподнимаются в застенчивой улыбке.

— Ну, вообще-то я не должна этого говорить. Моя мама говорит, что обмен видениями может повлиять на судьбу, поэтому ты должен быть осторожен с тем, что на самом деле раскрываешь. Но… — она наклоняется вперед, понижая голос до шепота. — Я видела, как ты сражался вместе с нами против охотников.

Мои брови взлетают вверх, челюсть отвисает.

— Вот почему я отпустила тебя вчера, — признается она, озорно хмуря брови, поднимая кружку с кофе и делая глоток.

Исходящий от него тошнотворно сладкий запах; я почти уверен, что в нем больше сливок, чем кофе. Она облизывает губы, прежде чем снова поставить его на стойку, ухмыляясь мне.

— Давай просто скажем, что я знала, что мы можем доверять тебе, потому что судьба дала мне кое-какую инсайдерскую информацию.

— Тогда ты можешь сказать мне, чем это закончится? — я ворчу.

Звуковой сигнал вафельницы снова прерывает нас, и она отталкивается от столика, возвращаясь к противоположному прилавку.

— Хотела бы я это сделать, — вздыхает она, открывая формочку и снимая вилкой свежую вафлю. — К сожалению, я не могу выбирать то, что вижу. Я виду только кусочки.

Она принимается за работу, наливая еще теста и разогревая форму.

— Я имею в виду, вчерашний день мог быть случайностью, но я думаю, что у тебя немного развита интуиция, — рассеянно говорит она, поворачиваясь ко мне лицом. — Я не пытаюсь вывести тебя из себя или что-то в этом роде, я просто никогда не встречала никого, похожего на меня. Ну, кроме моей мамы, конечно. Это довольно волнующе.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же захлопываю его при звуке шагов, спускающихся по лестнице. Мудрый выбор, поскольку пару секунд спустя Мэдд врывается на кухню в рваных джинсах, шляпе задом наперед и с сердитым видом. Он топает прямо к Слоан, подходит к ней сзади и собственнически обхватывает руками ее тело.

— Единственная причина, по которой ты сейчас не в камере, это то, что я люблю свою сестру, — рычит он, бросая на меня кинжальный взгляд поверх ее головы.

— Мэдд, перестань вести себя как придурок, — кричит Эйвери, вбегая на кухню в самых коротких шортах, известных мужчине. Черт бы побрал эти ноги. — Я единственная, кто может пытать нашего заключенного, — замечает она, подмигивая мне, когда проносится мимо и направляется прямо к кофеварке.

Требуется невероятное самообладание, чтобы не пялиться на ее задницу, пока она лезет в шкафчик над ней, чтобы достать пару кружек и поставить их на стойку, чтобы наполнить.

— Это то, чем ты занималась прошлой ночью? — Мэдд усмехается.

Эйвери резко оборачивается, чтобы уставиться на него, на ее щеках появляется румянец, но она быстро скрывает это, поднося кружку с кофе к губам и делая глоток, восстанавливая самообладание, прежде чем снова опустить ее.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, — пренебрежительно говорит она, беря вторую кофейную кружку и протягивая ее ему.

Вафельница подает звуковой сигнал, и Мэдд неохотно выпускает Слоан из своих объятий, чтобы заняться завтраком, поворачиваясь, чтобы принять кофе от Эйвери. Я не могу не заметить, что его чашка совпадает с чашкой Слоан, но вместо белой с черной надписью у него черная с надписью «Герцог’ белым. Я не относил его к типу дрянных кофейных кружек в тон, но, полагаю, любовь творит с людьми странные вещи.

— Ладно, давайте есть! — Слоан выкладывает вилкой последнюю вафлю из формы на стопку, выключает ее и берет тарелку.

Она относит ее на кухонный столик, Мэдд хватает вафлю со стопки еще до того, как она успевает положить ее на стол, и впивается в нее зубами, как чертов пещерный человек.

— Черт возьми, детка, это потрясающе, — бормочет он, жуя, и закатывает глаза. — Спасибо.

— Конечно, — мурлычет она, приподнимаясь на цыпочки, чтобы запечатлеть поцелуй на его щеке.

Эйвери стонет, обходя остров со стопкой тарелок.

— Фу, снимайте комнату, вы двое, — бормочет она, проскальзывая на табурет рядом со мной, передавая мне тарелку, прежде чем взять одну для себя.

Слоан достает из холодильника взбитые сливки и вилки для каждого из нас, подходит, чтобы сесть рядом с Эйвери в, но Мэдд остается стоять напротив, ест вафлю руками и свирепо смотрит на меня.

— Эй, есть новости о Мейсоне? — рассеянно спрашивает Эйвери, раскладывая по вафлям на наши тарелки.

— Нора сейчас с ним, — сообщает Слоан. — Я застала ее перед уходом этим утром, и она сказала, что ему намного лучше. Подумала, что мы могли бы заскочить в лазарет, чтобы проведать его после собрания.

Мэдд утвердительно хмыкает, накладывая себе еще одну вафлю. Мое присутствие — не единственная причина его плохого настроения — его Бета был серьезно ранен во время вчерашнего нападения и должен был провести ночь под присмотром врача. Мэдд должен быть рад слышать, что его состояние улучшается, но вместо этого атмосфера, кажется, становится только более напряженной.

По крайней мере, завтрак длится недолго. Остальные набрасываются на еду, стремясь поскорее уйти на свою встречу, и как раз в тот момент, когда Слоан моет посуду и ставит ее в раковину, я слышу, как кто-то входит через парадную дверь. Мгновение спустя длинноногая брюнетка входит в дверь кухни, жизнерадостно объявляя о своем прибытии.

Она молода — думаю, не старше двадцати, — высокая и стройная, с гладкой оливковой кожей и пронзительными карими глазами. Не совсем в моем вкусе, поскольку в наши дни мои вкусы очень своеобразны, но она, несомненно, привлекательна.

— Так ты охотник, да? — спрашивает девушка, склонив голову набок и медленно оглядывая меня. — Ты не так уж и страшно выглядишь.

Я пожимаю плечами.

— Полагаю, внешность может быть обманчивой.

— О, я знаю, — размышляет она, и на ее губах появляется хитрая ухмылка, очень похожая на ухмылку моего зверька.

На самом деле, теперь, когда я по-настоящему смотрю на нее, это не единственное сходство между ними. У этой девушки такие же высокие скулы и пухлые губы, как у Эйвери, и у них обеих есть эта характерная резкость в поведении. Я собираюсь рискнуть и предположить, что они каким-то образом связаны.

Эйвери слезает со своего барного стула, указывая на вновь прибывшего.

— Кэм, это моя кузина Ривер, — представляет она.

Вот оно.

— Сегодня я буду с тобой нянчиться, — замечает Ривер, выпячивая бедро и кладя на него руку.

Я выгибаю бровь, переводя взгляд на Эйвери.

— Она?

Я опережаю девушку по меньшей мере на пять лет и сто фунтов, так что, если бы у меня были какие-то планы сбежать, ей было бы трудно остановить меня.

Эйвери фыркает от смеха, хлопая меня по плечу.

— Поверь мне, она самое смертоносное существо в этой комнате.

Я приподнимаю бровь, поворачиваясь к девушке, о которой идет речь, и вижу, что она ухмыляется от уха до уха. Черт возьми, эта ухмылка нервирует.

— Хорошо, мы вернемся позже, — кудахчет Эйвери, направляясь к кухонной двери, в то время как Мэдд и Слоан уходят впереди нее. — Постарайся не влипать в слишком большие неприятности, пока нас не будет, а?

— Ничего не обещаю, — кричит Ривер, посылая ей воздушный поцелуй.

Да, опять это семейное сходство.

Эйвери закатывает глаза, поворачиваясь, чтобы последовать за своим братом и его парой. Несколько секунд спустя я слышу, как за ними закрывается входная дверь, возвращая свое внимание к моей новой няне.

— Самая смертоносная вещь в комнате, да? — спрашиваю я.

Она отмахивается от меня с тихим смехом.

— История для другого дня. Итак, как дела с Эйвери? Вы двое уже отметились?

Я хватаю ртом воздух, подношу кулак ко рту и кашляю.

— Ух, все так плохо, да? — Ривер морщится, с шипением выдыхая воздух сквозь зубы. Она приближается ко мне, бросая жалостливый взгляд. — Послушай, может показаться, что она сплошные когти, но у нее самое большое сердце. Я уверена, вы двое сможете это понять. И Мэдд… — она делает паузу, чтобы оглянуться через плечо на дверь, через которую он только что вышел, затем переводит взгляд обратно на меня. — Он одумается.

Я фыркаю от смеха.

— Ты уверена в этом?

Ривер кивает, прислоняясь бедром к стойке и небрежно складывая руки на груди.

— Да, он просто действительно защищает Эйвери. Всегда защищал. Она и с ним такая же. Я никогда не знала других братьев и сестер, которые были бы так близки, как эти двое.

Она поджимает губы, задумчиво прищурившись.

— Ну, кроме моей мамы и тети. Может быть, это что-то от близнецов.

— Может быть, — ворчу я, проводя пальцами по волосам. — У меня никогда не было братьев и сестер, так что я не знаю.

— Я тоже, — отвечает она, хмуря губы.

Спустя мгновение это чувство исчезает, заменяясь искоркой озорства в ее карих глазах.

— Так чем ты хочешь заняться сегодня?

Я подозрительно прищуриваюсь, глядя на нее.

— Какие у меня варианты?

— Хочешь попрактиковаться в перевоплощении? — спрашивает она, приподнимая брови.

Мой собственный вскидывается от удивления.

— Это то, что они сказали тебе сделать?

Ривер разжимает руки, отталкиваясь от прилавка и перекидывая волосы через плечо.

— Нет, но я чувствую себя щедрой, — говорит она, подмигивая. — Так что ты скажешь?

— К черту все, — вздыхаю я, хлопая руками по столешнице и поднимаясь со стула. — Я в деле.

— Вот, — говорю я, щелкая мышью в последний раз, прежде чем откинуться на спинку дивана и взглянуть на Ло через мое плечо. — Это заставит их повозиться какое-то время.

— Как ты думаешь, сколько дней нам это даст? — нетерпеливо спрашивает Эйвери, заглядывая мимо своей подруги, чтобы взглянуть на экран ноутбука, лежащего у меня на бедрах.

— По крайней мере, несколько, — отвечаю я, пожимая плечами.

Честно говоря, я готов поспорить, что Гильдии потребуется не меньше недели, чтобы разобраться со своим дерьмом теперь, когда я отключил доски объявлений, вывел из строя их внутренний почтовый сервер и повредил систему безопасности, но я не хочу быть слишком оптимистичным здесь, на случай, если им каким-то образом удастся вытащить туз из рукава. Вот почему я также истощил их финансы, чтобы они не могли платить за помощь извне, переведя все средства Гильдии в оффшорные банки, в которых я много лет назад открыл резервные счета. Они будут знать, что это был я — ни у кого другого не хватило бы знаний или доступа, чтобы провести такую тщательную кибератаку на каждую из их систем, — но они не смогут предпринять ответных действий, пока не смогут собрать некоторые части воедино.

Я просто рад, что Эйвери смогла убедить остальных позволить мне помочь. Мэдд, казалось, был не слишком доволен этим, но после того, как зачитал мне закон о беспорядках и пригрозил смертью и расчленением, если я их облажаю, он неохотно согласился. При условии, конечно, что за мной присматривали, вот почему последние полтора часа Ло нависала у меня над плечом, наблюдая за каждым моим движением.

— Как ты думаешь, твой мужчина откликнется? — спрашивает она, откидываясь на бедра и скрещивая руки на груди.

— Надеюсь, что так, — бормочу я.

Оставлять сообщение в зашифрованном коде рискованно, но я надеюсь, что это окупится — потому что, как только он поймет, что их системы не работают, я точно знаю, к кому мой отец обратится за помощью.

После меня Тим Гибсон был нашим следующим лучшим айтишником, но его убрали во время резни в полнолуние. Мэтти — единственный солдат, обладающий хоть какими-то знаниями в области информационных технологий, и я похвастался отцу навыками парня после того, как он внес улучшения в нашу программу наблюдения. Можно с уверенностью сказать, что он попросит Мэтти помочь починить то, что я сломал, вот почему я оставил ему зашифрованное сообщение, скрытое в коде той самой программы наблюдения, которую он недавно обновил.

Теперь мне остается только надеяться, что его нерешительность выстрелить в меня вчера в лесу действительно что-то значила. Если он захочет работать с нами, это может изменить ход всего этого конфликта.

— Значит, это все? — спрашивает Эйвери, переводя взгляд с Ло на меня.

Я киваю, протягивая руку, чтобы захлопнуть крышку ноутбука.

— Теперь мы ждем, — вздыхаю я, втягивая шею в плечи, чтобы снять напряжение, накопившееся из-за того, что я сгорбился.

— Мы дадим на это сорок восемь часов, — говорит Ло, протягивая руку через спинку дивана и шевеля пальцами в жесте «дай мне». — Если к тому времени мы не получим известий от парня Кэма, мы продолжим нашу контратаку, как и планировалось.

Я поднимаю компьютер со своих колен, возвращая его ей.

— И с отключенным наблюдением они не заметят, как ты подойдешь, — добавляю я.

Ло кивает, убирая ноутбук в сумку-мессенджер на бедре и поправляя ремешок на плече.

— Ладно, мне лучше идти, — вздыхает она, поворачиваясь к Эйвери. — Я обещала Хави, что мы могли бы пообедать вместе, он думает, что я слишком много работаю. Я приду снова завтра утром, и мы сможем проверить, ответил ли он.

— Звучит как план! — щебечет Эйвери, провожая подругу до двери. — Поцелуй от меня этого своего красавчика, а?

Ло поворачивает голову набок, чтобы пригвоздить Эйвери взглядом.

— Хочешь, чтобы тебе надрали задницу? — спрашивает она, приподнимая бровь.

Моя зверюшка проводит языком по верхним зубам, ухмыляясь, как кошка.

— Хотела бы я посмотреть, как ты попробуешь, Лоло.

Ло раздраженно выдыхает, закатывает глаза, отмахивается от Эйвери и тянется к дверной ручке.

— Кэм, не стесняйся похитить ее снова, — кричит она мне, открывая дверь, показывая Эйвери язык и корча гримасу, прежде чем выйти наружу.

Полагаю, мы достаточно отошли от темы похищения, чтобы теперь шутить по этому поводу?

— Я тоже люблю тебя, Ло! — Эйвери кричит ей вслед, смеясь, когда она поднимает руку, чтобы дразняще помахать ей.

Я качаю головой, посмеиваясь про себя, наблюдая, как Эйвери закрывает дверь за своей подругой и поворачивается в мою сторону. У нее все еще тот озорной блеск в глазах, когда она возвращается ко мне, и мой член встает при мысли о том, что может быть у нее на уме.

— Итак, я слышала, Ривер вчера устроила тебе тренировку волка, — комментирует она, обходя диван с моей стороны и останавливаясь передо мной, встав между моими раздвинутыми коленями.

Я складываю руки за головой и откидываюсь на подушки, прищурив глаза, когда смотрю на нее.

— Да, это проблема?

— Нет, — сладко отвечает она, наклоняясь вперед и кладя ладони мне на бедра, чтобы наши глаза были на уровне друг друга.

Мой пульс тут же участился, зверь внутри меня воспрянул духом.

— Но зачем учиться у нее, когда ты можешь учиться у кого-то более… опытного?

Я наклоняюсь ближе, скептически выгибая бровь.

— Ты предлагаешь?

Наши лица находятся в нескольких дюймах друг от друга, но, как бы сильно я этого ни хотел, она не сокращает расстояние между нашими губами. Вместо этого ее губы изгибаются в улыбке, когда она отталкивается от моих бедер, выпрямляясь и перекидывая свои длинные волосы через плечо.

— Я имею в виду, это справедливо. С тех пор, как ты спас наши задницы и все такое.

Она дерзко подмигивает мне и отступает назад, погрозив пальцем.

— Пошли, здоровяк.

Черт возьми, даже если это не то предложение, на которое я изначально надеялся, я не собираюсь отказываться от подобного предложения. Ривер старалась изо всех сил, но вчерашние уроки ни к чему не привели. Через десять минут ей стало скучно, и она попросила меня вместо этого поучить ее рукопашному бою. Поскольку я оборотень, мне нужно узнать больше о самом обращении, и нет никого, у кого я предпочел бы брать уроки, чем у моего зверька.

Ее светлые волосы развеваются веером позади нее, когда она разворачивается на каблуках, с важным видом направляясь к задним дверям. Я встаю с дивана, чтобы последовать за ней, всю дорогу бесстыдно пялясь на ее задницу. Шорты, которые на ней надеты, практически нарисованы, и мне приходится активно заставлять себя отвести взгляд и с головой погрузиться в игру, когда мы выходим на улицу и начинаем пересекать лужайку.

Вместо того, чтобы болтаться рядом со стойлом, как мы с Ривер делали вчера, Эйвери продолжает путь к задней части участка, направляясь к началу тропы у линии деревьев. Когда мы начинаем спускаться, я быстро понимаю, что выходить сюда босиком было плохой идеей. Ветки и камни, усеивающие лесную подстилку, врезаются в подошвы моих ног при каждом шаге. На ней тоже нет обуви, но пересеченная местность, похоже, ее нисколько не беспокоит.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, борясь с неприятным ощущением, когда камень врезается в свод моей стопы.

— Волкам нравится бывать на природе, — язвительно замечает она, ни разу не сбившись с шага, пока продолжает спускаться по тропинке. — Если у тебя возникли проблемы с вызовом твоего волка вперед, то, возможно, это поможет изменить обстановку и сделать ее более комфортной.

— Логично, — выдавливаю я, не сводя глаз с тропы передо мной, чтобы следить, куда я ступаю. — Сколько еще?

— Только не говори мне, что ты уже запыхался, — поддразнивает Эйвери, оглядываясь на меня через плечо.

— Не, но если бы я знал, что мы собираемся в поход, я бы хотя бы надел обувь, — ворчу я.

Она фыркает от смеха.

— Это так по-человечески.

— То есть теперь ты пытаешься сказать мне, что оборотни против обуви?

Эйвери бросает на меня еще один самодовольный взгляд назад, закатывая глаза.

— Нет, я думаю, мы просто привыкли обходиться без них. Не можешь взять их с собой, когда переодеваешься. Поверь мне, я люблю свою обувь. Чем выше каблук, тем лучше. Ботинки тоже. Может, мне так не кажется, но в глубине души я девчушка.

— Ярко-розовый лак для ногтей — это своего рода выдача, — ворчу я.

Деревья, окаймляющие тропинку, начинают расступаться перед нами, и мгновение спустя мы выходим на поляну, Эйвери сворачивает с тропинки и поворачивается ко мне лицом.

— Я думаю, это уже достаточно далеко, раз ты ведешь себя по-детски, — вздыхает она.

— Я не…

Она поднимает руку, прерывая меня.

— Ты совершенно прав, но не волнуйся, мы поработаем над тем, чтобы закалить тебя, — она подмигивает, губы кривятся в ухмылке. — Хорошо, ты готов приступить к делу?

Как только я киваю в знак согласия, Эйвери поднимает край своей рубашки и снимает ее через голову.

— Ого, что…?

— Успокойся, извращенец, — смеется она, отбрасывая рубашку в сторону. — Я собираюсь переодеться, чтобы помочь тебе справиться с этим.

— О.

Я провожу рукой по волосам, отводя взгляд, но тут она начинает стаскивать свой спортивный лифчик, и я не могу удержаться, чтобы снова не посмотреть в ее сторону, как раз вовремя, чтобы увидеть, как выпрыгивают ее полные сиськи. Ее розовые соски сжимаются, превращаясь в твердые точки, когда они поднимаются в воздух, и мой член тут же утолщается в моих шортах. Блядь.

Рациональная часть моего мозга знает, что это всего лишь средство для достижения цели; все это часть изменения. Она уже говорила мне, что оборотни не задумываются о наготе, поскольку это неотъемлемая часть их образа жизни. Однако я вырос не среди оборотней, и прямо сейчас у меня такое чувство, будто я занял место в первом ряду на своем личном стриптиз-шоу, когда Эйвери стягивает шорты и трусики с бедер, снимая их. Мои глаза останавливаются на вершинке ее бедер, мой рот наполняется слюной от желания попробовать.

С головой в игре, Кэм.

Я делаю глубокий вдох, медленно поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ней, и ухмылка на ее лице говорит о том, что она точно знает, что делает со мной прямо сейчас. Не говоря уже о том, что выпуклость в моих шортах — довольно хороший признак.

— Хорошо, первое, что ты захочешь сделать, это снять эту одежду, потому что иначе ты разорвешь ее насквозь, — говорит она, небрежно указывая в мою сторону.

— Если хочешь увидеть мой член, просто скажи, — растягиваю я слова, уголок моего рта приподнимается.

Она закатывает глаза, упирая руки в бедра и отворачиваясь, и я усмехаюсь про себя, раздеваясь, отбрасывая рубашку в сторону и снимая шорты. Но когда я снова смотрю в ее сторону, я вижу, что она такая же извращенка, как и я, потому что она смотрит прямо на мой твердый как камень член.

К ее горлу подступает комок, когда она снова переводит взгляд на меня.

— Хорошо, теперь тебе нужно мысленно дотянуться до своего волка, — сухо говорит она, возвращаясь к текущей задаче, несмотря на то, что ее явно что-то отвлекло. — Сосредоточься на своем волке и посмотри, сможешь ли ты позвать его.

Я киваю, переориентируясь и пытаясь следовать ее указаниям, но это легче сказать, чем сделать. Я понятия не имею, как сознательно установить контакт со своим внутренним зверем; кажется, он просто появляется в самое неподходящее время.

Глаза Эйвери закрываются, и воздух вокруг нее начинает мерцать, сопровождаемый характерным хлопком переставляемых костей. Через несколько секунд она полностью превращается в гладкую серебристую волчицу, садится на задние лапы и выжидающе смотрит на меня своими знакомыми глазами цвета виски.

Как бы сильно я ни пытался наладить контакт со своим внутренним зверем, этот ублюдок чертовски уверен, что даст о себе знать, как только появится волчица Эйвери. Моя кожа немедленно начинает зудеть и гореть, череп раскалывается в агонии, как будто он через две секунды взорвется.

— Черт, черт, прекрати, — выдыхаю я, сгибаясь пополам и хватаясь за голову.

Воздух снова мерцает, когда Эйвери возвращается в свою человеческую форму, выпрямляется во весь рост и приближается ко мне.

— Тебе нужно перестать бороться с этим.

— Я не борюсь с этим, — рычу я, тяжело дыша, когда поднимаю голову, чтобы взглянуть на нее.

— Ты изо всех сил сопротивляешься этому, — усмехается она, уперев руку в бедро.

Я выпрямляюсь с хмурым видом, бросая свирепый взгляд в ее сторону, и она с разочарованным вздохом качает головой.

— Ладно, давай попробуем другой подход, — предлагает она, откидываясь на пятки и скрещивая руки на груди. — Каково это, когда твой волк хочет вырваться? Расскажи мне об этом.

— Это просто чертовски больно, — бормочу я.

— Это потому, что ты не отдаешься ему! — восклицает она, всплеснув руками. — Если ты будешь сопротивляться переменам, то каждый раз тебе будет чертовски больно.

Я сердито смотрю на нее, заставляя себя прикусить язык. Потому что у нее в этом гораздо больше опыта, чем у меня, и споры об этом ни к чему нас не приведут.

Эйвери пристально смотрит на меня в ответ долгое мгновение, затем медленно выдыхает, ее поза сдувается.

— Послушай, Кэм, я знаю, что для тебя все это ново, — говорит она, серьезно глядя на меня. — И мне жаль, что я не лучший учитель. Обращение стало моей второй натурой, поэтому сложно объяснить процесс кому-то другому. Давай просто обсудим это, расскажи мне, что тебя смущает.

— Я даже не знаю, — ворчу я, проводя руками по лицу. — Может быть, помогло бы, если бы ты точно объяснила, как ты это делаешь?

Она поджимает губы, кивая.

— Хорошо, да. Итак… иногда моя волчица находится близко к поверхности, и когда я чувствую, что она начинает рваться вперед, я могу либо оттолкнуть ее назад, либо выпустить. И когда я делаю это, это почти как впускать ее в дверь, сознательно делая шаг назад, чтобы она могла сесть на водительское сиденье.

Я медленно киваю.

— И когда она не приближается к поверхности, я сосредотачиваюсь на том, каково это, когда она там, а затем использую это чувство, чтобы мысленно дотянуться до нее. Итак, давай попробуем это… — она подходит ближе ко мне, беря меня за руки. — Закрой глаза.

Я закрываю.

— Сосредоточься на этом маленьком зернышке дикой природы в своем мозгу и посмотри, сможешь ли ты извлечь его оттуда.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь выполнить ее указания, но каждый раз, когда я пытаюсь дотянуться до этого проблеска моего внутреннего зверя, он ускользает.

— Это не работает, — фыркаю я.

— Должно быть, тебе все еще что-то мешает, — спокойно отвечает она. — Попробуй думать об этом так… Представь, что твой волк за стеной или в коробке….

— Как насчет клетки? — бормочу я.

— Да! — восклицает она, взволнованно сжимая мои руки в своей хватке. — Хорошо, клетка. Представь себе, как именно выглядит эта клетка, затем представь, что подходишь к двери и поворачиваешь ключ в замке.

Перед моим мысленным взором клетка начинает обретать форму: квадратный ящик с толстыми ржавыми прутьями. Рычащий черный волк заперт внутри, он тяжело дышит и бьется о стальную ограду. Однако, как только он полностью попадает в фокус, острая боль пронзает мой череп, и изображение ускользает.

— Черт возьми, — стону я, в отчаянии качая головой.

— Все в порядке, — мягко говорит Эйвери, когда я открываю глаза. — Мне показалось, что в тот раз ты стал ближе, моя собственная волчица воспрянула духом.

— Да? — я выдыхаю.

Она кивает, ободряюще улыбаясь.

— Теперь, когда у тебя есть основная идея, давай попробуем по-другому. Твой волк, кажется, реагирует, когда моя выходит, так что я собираюсь снова обратиться, и как только я это сделаю, отопри дверь клетки.

Моя голова нетерпеливо мотается вверх-вниз, когда Эйвери делает шаг назад, ее руки выскальзывают из моих.

И снова ее смена не требует усилий. Воздух вокруг нее переливается, как бриллианты, кости хрустят, тело перестраивается. В ту секунду, когда все проясняется, и я встречаюсь с ее волчьими глазами, боль взрывается в моем черепе.

На этот раз я стискиваю зубы и борюсь с собой. Я хватаюсь за голову, представляя клетку. Я издаю рев, поворачивая ключ. Моя кожа горит, начинает расти мех, хруст костей заставляет меня упасть на колени. Несмотря на то, что это мучительно, я мысленно хватаюсь руками за прутья клетки и открываю дверь, уступая зверю внутри.

Боль отступает так же быстро, как и началась, и я смотрю на свои большие черные лапы волчьими глазами, ошеломленно моргая.

Срань господня. Я действительно сделал это.

Когда я поднимаю голову, волчица Эйвери радостно набрасывается на меня, валит на землю и лижет лицо. Я хватаю ее лапой, и мы несколько мгновений возимся в грязи, прежде чем вскакиваем на ноги и бежим трусцой по периметру поляны, мои движения плавные, а разум потрясающе ясный.

В прошлый раз, когда я обращался, я чувствовал себя зрителем в собственном мозгу. Однако на этот раз я как будто сижу на пассажирском сиденье машины, а не просто смотрю, как все проносится мимо с обочины, и я наконец понимаю, что имела в виду Эйвери, когда сказала, что я и мой волк — одно и то же. Прямо сейчас он не ощущается отдельной сущностью, скрывающейся в тенях моего сознания. Я зверь, и зверь — это я.

Поскольку в данный момент я не паникую и не хочу получить пулю, я действительно могу наслаждаться воплощением своего волка. Я могу оценить ощущение ветерка, треплющего мою шерсть; тепло земли под моими лапами. Это дикое, свободное чувство пронизывает каждую молекулу моего существа.

Побродив вокруг да около еще несколько минут, Эйвери возвращается в свой человеческий облик, и именно тогда я понимаю, что она пропустила ключевую часть своего урока: как, черт возьми, измениться обратно. Я сажусь на корточки, из моего горла вырывается стон.

— Ты не знаешь, как вернуться назад, — размышляет Эйвери, как будто это только что пришло ей в голову.

Она шагает в мою сторону, останавливается передо мной и приседает, так что наши глаза оказываются на одном уровне. Ее пальцы погружаются в густую шерсть на моей шее, кончик ее носа касается моего, когда она наклоняется вперед, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Сосредоточься на том, каково это — быть человеком, — инструктирует она. — Каково это — жить в твоем теле, как оно движется. Как наши тела двигаются вместе. Верни своего волка в его клетку, но на этот раз не запирай дверь.

Я делаю вдох, сосредотачиваясь в уме именно так, как она мне говорит, и медленно чувствую, как зверь начинает отступать. Конечно, именно тогда начинается боль. Я стискиваю зубы, когда мои кости начинают хрустеть, мое рычание превращается в стон, когда густой черный мех отступает к моей горящей коже. Я крепко зажмуриваю глаза, а когда открываю их, то оказываюсь на земле, тяжело дыша…

— Ты сделал это! — восклицает Эйвери, бросаясь ко мне, когда я поднимаюсь, чтобы встать.

Она с визгом обвивает руками мою шею, запрыгивает ко мне и обхватывает ногами мою талию. Я смеюсь, разворачивая ее, затем осознание того, что мы голые по самые задницы, кажется, поражает нас обоих одновременно, и мы отстраняемся друг от друга, потихоньку восстанавливая самообладание.

Эйвери зачесывает волосы назад пальцами, легкий румянец окрашивает ее щеки.

— Каково было наконец обратиться? — спрашивает она.

— Все еще чертовски больно, — рычу я.

Она закатывает глаза, выпячивая бедро.

— Но меньше, чем в прошлый раз, верно?

Я пожимаю плечами.

— Наверное.

— Чем больше ты будешь обращаться, тем легче это будет, — язвительно замечает она, и победоносная улыбка растягивает ее губы. — Так что давай, попробуем еще раз.

— Нам обязательно это делать? — я стону, проводя руками по лицу.

— Да, — невозмутимо отвечает она. — Ты теперь оборотень, Кэмерон Нокс, и самое время тебе признать это. А теперь давай, попробуй на этот раз сделать это без меня.

— Ладно, — вздыхаю я, снова закрываю глаза и представляю клетку.

Здесь ничего не происходит.

Мои подружки самые милые. Камера кибератаки, запущенная на Гильдию, дала нам временную передышку, когда мы действительно можем перевести дух на секунду, и хотя мои друзья могли делать все, что хотели, наслаждаясь этим редким моментом покоя, они решили удивить меня, организовав импровизированный ‘спа-день’ на местных горячих источниках.

Слоан упаковала мой любимый купальник. Шайенн и Ло принесли несколько бутылок вина. Энди раздала косячок, как только мы приехали, а Ривер составила потрясающий плейлист, который в данный момент звучит из портативного динамика, установленного на камне у края бассейна. Нас всего шестеро, и после безумия последних нескольких недель я не могу придумать ничего лучше, чем провести весь день, накачиваясь вином, болтая с девушками и расслабляясь.

Ну, настолько, насколько любой из нас может расслабиться, когда на горизонте маячит битва. Кэм продолжает напоминать мне о возможности переговоров о прекращении огня с Гильдией, если его потенциальный союзник внутри нее отреагирует, но я определенно менее оптимистична в отношении того, что его бывшие коллеги внезапно прозрели и сложили оружие. Я имею в виду, что в тот момент, когда они узнали, кто он такой, они набросились на него, пытали и стреляли в него. Если это не признак того, что они слишком укоренились в своих убеждениях, чтобы видеть разум, то я не знаю, что это.

К счастью, мы все старательно избегали темы неизбежной грядущей войны. Это только испортило бы настроение. Однако это не значит, что я сорвалась с крючка в том, что касается Кэма — мои девочки обожают проливать чай, а моя история о том, как я спала с врагом, слишком обжигающе горяча, чтобы устоять. Я также, возможно, проговорилась, что он с самого начала обвел меня вокруг пальца, а нездоровое любопытство Энди Рейнс не знает границ.

— Итак, насколько точно он большой? — спрашивает она, складывая ладони вместе перед собой, а затем медленно разводя их в стороны. — Просто скажи, когда.

Я закатываю глаза, поднимая ногу к поверхности, чтобы плеснуть водой в ее направлении.

— Моя кузина здесь! — напоминаю я ей, указывая большим пальцем через плечо туда, где Ривер растянулась на полотенце, вытираясь.

— И что? — Рив встревает со своего места на берегу позади меня, приподнимаясь на локте. — Мне сейчас восемнадцать, не то чтобы я никогда их не видела.

Я давлюсь глотком вина, которое только что сделала, кашляю и отплевываюсь, когда поворачиваюсь, чтобы снова посмотреть на Ривер.

— Что? — спрашивает она, невинно пожимая плечами.

— Мы просто все еще думаем о тебе как о нашей маленькой кузине, — говорит Ло, забирая слова прямо у меня изо рта. Ее мама — сестра моего дяди Тео, так что Рив тоже ее двоюродная сестра.

Энди пренебрежительно машет рукой.

— Если бы я знала, что мы не сможем поговорить о членах, я бы ее не пригласила.

— Эй! — Ривер протестует, выгибаясь в талии, когда она сворачивается калачиком, чтобы сесть.

— О, да, ты, по сути, сама напросилась, — поддразнивает Энди, показывая ей язык. — Виновата.

Ривер раздраженно отрывается от полотенца, ее глаза сверкают коварным намерением, когда она огибает край бассейна и направляется к Энди.

— Не смей, — предупреждает Чей, указывая на нее пальцем, когда она подходит ближе, без сомнения, намереваясь прыгнуть на Энди и погрузить ее под воду. — Мы должны были сегодня отдыхать, помнишь? Никаких грубостей.

— Но что, если именно это меня расслабляет? — мило спрашивает Рив, хлопая ресницами.

— Прибереги это для тренировки отряда, — смеюсь я.

Моя кузина тяжело вздыхает и присаживается на край бассейна.

— Да, если это когда-нибудь случится, — ворчит она, болтая ногами в воде.

— Так и будет, — вставляет Слоан. — Как только вся эта неразбериха останется позади. Ты не единственная, кто грызет удила, чтобы начать тренировочный лагерь.

— Хави сказал, что Себ допрашивал его об этом на днях, — добавляет Ло, прислоняясь спиной к камням и позволяя своим ногам плыть перед собой.

Я хмурю бровь, переводя взгляд на нее.

— Что Хави делал с Себом? — спрашиваю я.

— Нет, он работал с мамой Себа, чтобы отточить свои навыки выслеживания.

— А, — киваю я.

Луна Вена — лучший следопыт, который когда-либо был в команде, так что вполне логично, что Хави обратился к ней за советом. Нам всем любопытно посмотреть, какую часть ее ДНК трекера унаследовал ее сын, но Себу всего восемнадцать, так что у него еще не было возможности пройти летний тренировочный лагерь с командой. Он будет в том же классе новобранцев, что и Ривер, как только мы сможем оставить эту ситуацию с охотниками позади и вернуться к обычным делам.

— Кому-нибудь налить еще? — спрашивает Энди, вылезая из воды, выбираясь на берег и направляясь к ближайшей бутылке вина.

— Мне один, — отвечаю я, поднимая свой пластиковый стаканчик.

Чей и Слоан делают то же самое, а Энди обходит бассейн с вином, наливая немного в каждый из наших стаканов, прежде чем опрокинуть оставшуюся бутылку в свой. Затем она соскальзывает обратно в воду, поворачивается, чтобы поставить свою чашку на каменный край, и снова поворачивается ко мне лицом.

— Хорошо, тогда скажи, когда, — невозмутимо отвечает она, снова вытягивая руки перед собой и медленно разводя их.

— Энди! — Ло смеется, брызгая водой в ее сторону.

— Что? Не делай вид, что тебе не интересно то же самое!

Я подношу чашку к губам, чтобы сдержать смешок.

— Кстати, где сегодня Кэм? — спрашивает Ривер.

— Я оставила его с Мэддом, — бормочу я между глотками вина.

Она шипит сквозь зубы, морщась.

— Ой. Все еще мучаешь его, да?

Я пожимаю плечами, лукаво улыбаюсь и опускаю чашку.

— Совсем чуть-чуть.

— Итак, ты решила, что будешь делать? — спрашивает Шайенн, подпрыгивая, чтобы сесть на край рядом с Ривом.

Я слегка качаю головой.

— Все еще пытаюсь это понять, — бормочу я, уставившись в свою чашку. — Я имею в виду, это же не значит, что я могу на самом деле стать с ним парой, верно? Все знают, кто он. Что он когда-то был одним из них.

— С каких это пор тебя волнует, что думают другие? — Энди фыркает.

Я поднимаю голову, бросая на нее сердитый взгляд.

— Меня не волнует, но это не так просто. Он не может остаться, а я не уйду. Это мой дом.

— Ты действительно думаешь, что Мэдд не позволил бы ему остаться, если бы ты этого хотела? — спрашивает Ло, приподнимая бровь. — Твой брат сделал бы буквально все для тебя, Эйвз. Ты бы видела, каким он был, когда тебя схватили.

Слоан бледнеет, прижимаясь своей рукой к моей.

— Она права. Я никогда не видела его таким.

— Я видела, — торжественно говорит Ло. — Только один раз, после аварии.

Я не могу не съежиться при воспоминании о том, как Слоан и Мэдд подростками угнали горнолыжный подъемник в Олд Лодж. Слоан чуть не разбилась, когда упала с него; вот так она и получила свой шрам.

У нее перехватывает горло от тяжелого сглатывания, когда она поднимает руку, чтобы откинуть волосы на висок, как будто прикрытие шрама скроет и воспоминание.

— Если бы это было то, чего ты действительно хотела, ты же знаешь, Мэдд согласился бы, — уверенно говорит Слоан. — Пока ты счастлива.

Я перевожу взгляд с одной подруги на другую, и все они просто выжидающе смотрят на меня, ожидая моего ответа. Поэтому я отталкиваюсь от края и погружаю голову под воду. Я не могу сказать им, что собираюсь делать с Кэмом, потому что я до сих пор ни хрена не представляю, как справиться с тем бардаком, в котором оказалась, а разговоры о будущем не изменят прошлого.

Я позволяю своему телу погрузиться в невесомость под поверхность воды, не выныривая снова, пока моим легким не станет хватать воздуха. Как только я выныриваю, я делаю жадный глоток кислорода, зачесываю волосы назад и смахиваю влагу с ресниц, оглядываясь на своих друзей.

— Что? — невинно спрашиваю я.

— Девочка, пожалуйста, — смеется Энди, протягивая руку, чтобы плеснуть на меня.

Я уклоняюсь в сторону, брызгая ей в спину.

— Эй, я думала, что пришла сюда расслабиться, а не ради расспрашиваний о своем положении.

— Это то, как мы сейчас называем избранников судьбы? — Ло дразнит.

Я отмахиваюсь от нее, закатывая глаза.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Ну, он мне нравится, — заявляет Ривер, болтая ногами в воде со своего насеста на краю бассейна.

Я перевожу взгляд на нее, с сомнением приподнимая бровь.

— Провела один день с парнем и пришла к такому выводу?

Ее губы обнажают зубы в усмешке.

— Да, я хорошо разбираюсь в людях.

— Кстати, о читающих людях, — вмешивается Энди, бросая взгляд на мою подружку. — Слоан, налей нам настоящего чая.

Она застенчиво улыбается, локоны падают ей на лицо, когда она качает головой.

— Даже если бы у меня что-то было, ты же знаешь, я не смогла бы.

— Ну же, всего лишь кое-что, — призывает Шайенн, бесконечно очарованная способностями Слоан.

Слоан выдыхает, вставая в бассейне и отступая назад, чтобы прислониться к краю. Струйки пара поднимаются от ее бронзовой кожи, и капли воды скатываются по ее миниатюрному телу, когда она пятится назад, подпрыгивая, чтобы присесть на гладкий каменный выступ, в то время как ее ноги остаются болтаться в воде.

— Мне он тоже нравится, — говорит она, пожимая плечами. — Я думаю, что он хороший человек, который родился в плохих обстоятельствах.

— Говоришь, как сама Мать Тереза, — бормочу я.

Слоан бросает на меня взгляд, прищелкивая языком.

— Ты не можешь честно сказать, что он тебе не нравится, Эйвз.

— Конечно, но дело не в этом, — вздыхаю я, поворачиваясь, чтобы взять свой кубок с вином с выступа позади меня. — Не все видят мир так, как ты, детка. Даже если бы он в одиночку закончил эту войну, стая не приняла бы его.

Я подношу свой кубок к губам и опрокидываю его обратно, допивая остатки вина.

— Мне кажется, ты недостаточно высоко оцениваешь нашу стаю, — отвечает она, когда я опускаю чашку и вытираю рот рукой.

— Я имею в виду, он сражался на нашей стороне на днях, — предлагает Ло.

— И мы все видели, как он спас Слоан, это должно что-то значить, — добавляет Энди.

Есть не так уж много проблем, которые нельзя решить девичьей болтовней, но эта, возможно, одна из них. Я хмуро смотрю на свою пустую чашку.

— У нас есть еще вино?

— Я думаю, это была последняя бутылка, — говорит Шей, оглядываясь через плечо на кучу пустых винных бутылок на берегу. — Мне, наверное, все равно пора идти, я сказала Айверу, что мы могли бы вечером сходить в кино.

— Бу! — Энди кричит, когда Шайенн вытаскивает ноги из воды и шаркает назад, пытаясь встать.

— Нам всем нужно собираться, скоро стемнеет, — указывает Ло, выбираясь из воды и хватая свое полотенце с берега.

Я дергаю ногами, позволяя затылку погрузиться в воду.

— Ох, этот день пролетел слишком быстро, — стону я, моргая, глядя на темное небо, виднеющееся сквозь навес листьев над головой.

— Хочешь продолжить этот кайф? — озорно спрашивает Энди, и я поднимаю голову, кивая, когда ее губы растягиваются в улыбке. — Ты ведь знаешь, что будет сегодня вечером, верно?

Я моргаю в ответ, не понимая, что происходит, но, к счастью, мозг Слоан сейчас работает быстрее, чем мой.

— Женский вечер в Стиллуотер Тэн! — восклицает она, нетерпеливо хлопая в ладоши.

Мое настроение мгновенно меняется с мрачного на возбужденное от перспективы провести вечер с моими девочками. Я приподнимаюсь, чтобы встать, перекидываю свои длинные волосы через плечо и накручиваю их, чтобы отжать воду.

— Я определенно за, — говорю я, бросая взгляд туда, где Шей и Ло снимают купальники и вытираются полотенцем. — А как насчет вас двоих, готовых поддержать эту вечеринку?

— Может быть, в следующий раз, — щебечет Чей, роясь в сумке в поисках одежды.

— Ло? — спрашиваю я.

Она притворно зевает, вытягивая руки над головой.

— Не знаю, я немного устала.

— Заткнись, ты просто хочешь потрахаться, — смеется Энди, выплескиваясь из воды и выбираясь на берег. — Просто зайди за одним бокалом, скажи Хави, чтобы он забрал тебя оттуда.

Ло бросает на нее испепеляющий взгляд, но, тем не менее, кивает в знак согласия. Она знает так же хорошо, как и все мы, что бессмысленно пытаться спорить с Энди, когда она твердо решила что-то сделать.

Энди победно улыбается, затем поворачивается к моей кузине и вопросительно приподнимает бровь.

— Мне придется встретиться с вами позже, ребята, — вздыхает Ривер, отряхивая грязь с бедер и поднимаясь, чтобы встать. — Я даже не успею переступить порог, как кто-нибудь напишет моему отцу, пытаясь заработать очки брауни.

— Теперь ты совершеннолетняя, Рив, — заявляет Энди, неторопливо подходя к Ривер и обнимая ее за плечи. — Ты должна просто делать все, что захочешь.

— Вы уже знакомы с моим дядей Тео, верно? — я смеюсь, немного спотыкаясь, когда бреду по краю бассейна к своим друзьям.

Теперь, когда я на ногах, мой винный кайф стал еще более сильным, и по тому, как Слоан раскачивается рядом со мной, я могу сказать, что она тоже это чувствует.

— Это не стоит спора, — бормочет Ривер, сбрасывая руку Энди. — Просто поторопись и убери этих охотников, чтобы я могла переместиться в командный комплекс, хорошо?

— Мы занимаемся этим, — говорю я, шутливо отдавая ей честь.

Мы приступаем к работе, пакуя наши вещи, надевая сухую одежду и убирая чашки, разбросанные по краю природных горячих источников. Ло соглашается отвезти нас на машине Слоан, поскольку она самая трезвая, а Слоан слишком пьяна, чтобы сесть за руль, в то время как Ривер запрыгивает к Чей, чтобы успеть домой.

Когда мы все устраиваемся поудобнее и отправляемся в Стиллуотер, мне приходит в голову, что я даже не могу вспомнить, когда мы в последний раз вот так гуляли. И когда Энди требует мелодии, а Ло включает радио, чтобы найти «Позвони мне, может быть», играющую — так уж случилось, что это неофициальный гимн меня и моих девочек, — я уже знаю, что это будет незабываемый вечер.

Люди реагируют на страх по-разному. Одни прячутся на корточках, ожидая, когда утихнет буря, в то время как другие выходят на улицу и живут каждый день так, словно он вполне может стать для них последним. Угроза охотников сильно нависла над всеми нами, и я не уверена сколько из них сегодня ночью отсиживаются в своих домах, но такое ощущение, что все в последнем лагере собрались у крана «Стиллуотер», чтобы выпить и потанцевать от своих забот.

Здесь больше народу, чем я когда-либо видела. Вокруг бара толпятся люди, персонал выглядит измученным, поскольку они пытаются удовлетворить спрос на напитки, а танцпол переполнен потными телами, которые натыкаются друг на друга, подпитываемые тяжелыми ритмами клубной музыки, дребезжащей из динамиков и заставляющей вибрировать половицы. Даже воздух, кажется, заряжен хаотической энергией, когда мы пробираемся в конец зала, и группа парней немедленно предлагает нам свой столик, когда они видят Энди Рейнс. Дружба с принцессой стаи Стиллуотеров окупается.

Как только мы садимся, появляется поднос с лимонными дольками, комплименты от бармена, который строит Энди лунные глазки каждый раз, когда мы здесь, и я произношу один из моих обычных непристойных тостов, прежде чем мы все их произносим, затем заказываю коктейли. Я уже нахожусь в сильном возбуждении, но даже если бы это было не так, сама атмосфера опьяняет. Я оглядываю толпу, пытаясь выбрать самых симпатичных парней, с которыми можно потанцевать, но, несмотря на ошеломляющее количество потенциальных партнеров, никто из них, похоже, не привлекает меня.

Дело не в том, что они не привлекательны. Проблема в том, что я ловлю себя на том, что сравниваю каждого из них с Кэмом, и все они оказываются неправдоподобными. Их телосложение не такое крупное, глаза и близко не такие темные и проницательные. Им всем не хватает того магнетического притяжения, которое я ощущаю всякий раз, когда смотрю на своего надзирателя, и именно тогда я понимаю, насколько глубоко он запал мне под кожу.

Эйс Конвей кокетливо машет мне рукой из кабинки диджея, но даже перспектива оказаться зажатой между ним и Себом на танцполе не привлекает меня сегодня вечером. Я просто сижу задницей на своем барном стуле, потягивая клюквенную водку и проклиная судьбу за то, что она так чертовски усложнила мою жизнь. Грохот музыки и рев толпы затрудняют разговор, но мы с моими девочками стараемся изо всех сил, крича, чтобы нас услышали, перекрикивая все это. Это определенно отход от расслабляющей атмосферы горячих источников.

— Возможно, это была не такая уж хорошая идея, — комментирует Ло, наблюдая, как официантка пробивается сквозь толпу, чтобы разнести напитки, и ликер расплескивается по бокалам каждый раз, когда кто-то сталкивается с ней. А это часто.

— Или это лучшая идея, — возражает Энди, ухмыляясь и жестикулируя вокруг. — Это место священно! Можешь себе представить, если бы мы что-то упустили?

— Я просто говорю, что, должно быть, это угроза пожара или что-то в этом роде, раз здесь собралось так много людей, — указывает Ло. — Это слишком большая вместимость.

Энди отмахивается от нее преувеличенно округленными глазами, поворачиваясь, чтобы посмотреть в сторону бара.

— О, смотрите, мой брат здесь! — восклицает она, поднимая руку, чтобы подозвать его.

Я прослеживаю за ее взглядом, и, несмотря на то, насколько густая толпа, легко заметить характерные рыжие волосы Ареса Рейнса, пробивающиеся сквозь толпу. Он проталкивается к нам с несколькими напитками в руках, держа их над головой, чтобы не расплескать, пока пробирается сквозь толпу тел.

— Ну, посмотри, кто это, — мурлычу я, когда он наконец подходит к нашему столику, хлопая ресницами. — Большой сюрприз, что ты здесь на женском вечере, Рейнс.

— Это место — настоящий сумасшедший дом, можно подумать, что наступил конец света, — тяжело дышит он, ставя напитки на стол и вытирая предплечьем вспотевший лоб.

Можно с уверенностью сказать, что он уже провел немало времени с волчицами на танцполе сегодня вечером.

— Это для нас? — сладко спрашивает Слоан, зеленые глаза с надеждой перебегают с лица Ареса на напитки, которые он только что поставил на стол.

Он отрывисто кивает.

— Бар сумасшедший, поэтому я предложил принести это для вас, ребята.

— О, так ты теперь здесь работаешь? — я поддразниваю, склонив голову набок. — В конце концов, не смог взломать жизнь отряда, да?

Арес переводит взгляд на меня, прищурив глаза.

— Мэдд знает, что тебя нет?

Я сворачиваю свои волосы и перекидываю их через плечо.

— Будь спокоен, Арес.

— Я просто присматриваю за тобой, детка, — комментирует он, подмигивая.

— Я сама могу позаботиться о себе, большое тебе спасибо, — говорю я, хватая стоящий перед ним стакан с красной жидкостью внутри.

Я предполагаю, основываясь только на цвете, что это клюквенная водка, которую я заказала, и один глоток подтверждает правильность моего предположения.

— Я думал, у вас, девочки, спа-день или что-то в этом роде? — говорит Арес, обводя стол подозрительным взглядом, пока мои друзья тянутся за своими напитками.

— О, так и было, — отвечает Энди, меняя свой пустой стакан на полный и вертя соломинку для коктейля между пальцами. — Просто после этого сделали небольшой крюк, чтобы поддержать наш кайф.

— Мы здесь ненадолго, — добавляет Ло.

Энди со смехом толкает ее локтем.

— Говори за себя, девочка! Мне нужно разрушить танцпол.

Она приподнимает брови, подносит бокал к губам и делает глоток.

Слоан берет свой бокал, но, поднимая его, колеблется, с шипением выдыхая сквозь зубы.

— Черт, наши ребята здесь.

Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть в сторону входа, и сердце бешено колотится в груди, когда я вижу четверых крупных мужчин, проталкивающихся сквозь толпу.

Я не удивлена, увидев своего брата — клянусь, у него радар на Слоан или что-то в этом роде, — и не шокирована, увидев Хави и Нэша по бокам от него. Именно вид Кэма застает меня врасплох, потому что он — последний человек, которого я ожидала увидеть заходящим сюда сегодня вечером, и одного взгляда достаточно, чтобы мое впавшее в спячку либидо внезапно ожило.

Толпа расступается, пропуская парней, от них исходит столько альфа-энергии, что это место задохнется, и я не пропускаю любопытные взгляды, направленные в сторону Кэма, когда он проходит мимо. То, как волчицы мгновенно начинают пускать на него слюни, вызывает у меня желание вырвать им глаза из орбит, собственническая натура моей внутренней волчицы поднимается на поверхность в ослепляющей ярости.

Однако никакая ярость не сравнится с яростью моего брата. Арес мудро убегает оттуда, когда Мэдд врывается к нашему столику, бросая ледяной взгляд на свою пару.

— Значит, ты сейчас не отвечаешь на звонки?

Слоан хмурит брови, когда тянется за телефоном, лежащим на столе перед ней, переворачивая его, чтобы посмотреть на экран.

— Черт, он, должно быть, разрядился. Я даже не знала…

— Какое у тебя оправдание? — он рычит, переводя взгляд на меня.

Я опускаю руку, чтобы похлопать по карманам своего маленького белого сарафана, пожимая плечами.

— Должно быть, оставила в сумке в машине Слоан, — пренебрежительно отвечаю я. — В чем проблема?

— Кроме того факта, что ты должна была вернуться домой несколько часов назад?

— Да, и что из этого? — я бросаю вызов, моя шерсть буквально встает дыбом. — Я вышла выпить, а не грабить банк. Остынь, братан.

Он хлопает ладонью по столу, наклоняясь, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Ты забыла, что случилось, когда ты пропала в последний раз?

— Я не пропала!

Мэдд сжимает кулаки и приближается, золотые искорки мерцают в его темных радужках. Кэм пытается встать передо мной плечом к плечу в какой-то безрассудной попытке защитить, но, поскольку мой брат на тропе войны, он только ставит себя на линию огня.

— Эй, не надо…

— Не вмешивайся в это, охотник, — рявкает Мэдд, отталкивая его локтем.

Я вскакиваю на ноги, вставая между ними всем телом, прежде чем начнется драка.

— Хватит! — кричу я, глядя на своего брата тяжелым взглядом, который говорит ему, что я не шучу. — Если ты хочешь поругаться из-за этого, мы можем сделать это позже, но я не собираюсь заставлять тебя врываться сюда только для того, чтобы испортить мне вечер. Прости, что я не отвечала на звонки, ладно? Это была ошибка. Но я здесь, и со мной все порядке. Так что, черт возьми, остынь.

Мэдд складывает свои толстые руки на груди, хмурясь еще сильнее, когда смотрит на меня в ответ. Его взгляд говорит мне, что это еще не конец, но он также не огрызается на меня в ответ, что означает, что я снята с крючка, по крайней мере временно.

— Малыш, остынь, мы просто развлекались, — успокаивает Слоан, обходя стол и кладя руку ему на плечо.

Часть напряжения спадает с его плеч в тот момент, когда она вступает в контакт, и он поворачивается к ней лицом, его челюсть тикает.

— Как сказала Эйвз, все в порядке. Мы не хотели вас беспокоить, мы просто зашли быстренько выпить.

Его поза смягчается с тяжелым вздохом.

— Да, тогда заканчивай и пошли, — ворчит он.

Она выпячивает нижнюю губу, слегка сжимая его руку.

— Но я еще даже не потанцевала…

— Герцогиня, — предупреждающе рычит он.

Она поднимает палец, в уголках ее губ появляется ухмылка.

— Один танец, и ты можешь отвезти меня домой, Герцог.

— Прекрасно, — выдыхает он, протягивая руку через стол, чтобы взять ее бокал.

Он выпивает остатки, вытирает рот татуированным предплечьем и со стуком ставит стакан обратно, прежде чем обхватить ее рукой за талию и притянуть к себе.

— Тогда давай потанцуем.

Слоан победоносно улыбается, когда он ведет ее к танцполу, и я одними губами произношу «спасибо», когда она оглядывается на меня через плечо, подмигивая.

— Я тоже собираюсь уйти, — объявляет Ло, соскальзывая со стула и беря Хави под руку. — Увидимся завтра?

— Да, да, сходи за чем-нибудь, — смеюсь я, отмахиваясь от нее.

Румянец заливает ее щеки, но она не утруждает себя отрицанием того, что именно это она и собирается сделать. Клянусь, тихони всегда звери в простынях.

— Еще один, — комментирует Энди, потягивая свой напиток и кивком головы подзывая Нэша поближе.

Он подкрадывается к ней сзади, кладет свои большие руки ей на плечи и заставляет запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх.

— Каковы шансы, что ты согласишься лечь пораньше? — спрашивает он, глядя ей в глаза.

Ее губы растягиваются в усмешке.

— Почти никаких.

— Я так и думал, — ворчит он, отходя в сторону, чтобы сесть на табурет рядом с ней.

Его задница едва касается сиденья, когда песня меняется, и Энди с визгом вскакивает, хватая его за руку. Ей не нужно говорить ни слова, чтобы он понял ее указание. Нэш встает со стула, позволяя своей паре потащить его в сторону танцпола.

— Ты в порядке? — спрашивает Энди, бросая взгляд в мою сторону, когда проходит мимо.

— Да, делай свое дело, — отвечаю я, посылая ей воздушный поцелуй, и опускаюсь обратно на свой табурет.

Я обвожу взглядом все свободные места за столом, прежде чем поворачиваюсь к Кэму, все еще стоически стоящему рядом со мной.

— Мэдд отдал тебе приказ вытащить меня отсюда, или ты собираешься сесть и присоединиться ко мне? — спрашиваю я.

Искорка веселья вспыхивает в его взгляде, когда он отходит в сторону, чтобы опуститься на табурет рядом со мной, отодвигая рюмку в сторону и опершись мускулистыми предплечьями о лакированную столешницу.

— Никаких приказов, он просто не доверял тому, что оставлял меня одного в бараке, — бормочет Кэм, его взгляд скользит по интерьеру бара. — Хотя я и не ожидал, что он доведет меня до бешенства.

— Сегодня женский вечер, — говорю я, перенося свой вес на табурет, глядя на его толстые, испачканные чернилами предплечья и борясь с желанием забраться к нему на колени. Я поднимаю свой бокал, указывая на него. — Девушки пьют бесплатно.

Он в замешательстве хмурит брови.

— Тогда почему здесь так много парней?

— В том-то и смысл, — смеюсь я. — Девушки приходят выпить бесплатно, парни платят двадцать долларов за то, чтобы прийти и попробовать потрахаться.

Он пожимает плечами, теребя подставку.

— Логично. Но мы не оплатили вход.

— Это потому, что ты связался с большими собаками, — хихикаю я, прикрывая рот рукой и подвывая.

Хор воплей эхом отзывается в ответ, когда я допиваю остатки клюквенной водки, добавляя свой стакан к куче пустых бутылок в центре стола.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Конечно, я бы выпил пива, — отвечает он, просовывая руку под стол, чтобы незаметно поправить джинсы.

Черт, кто-то только что поднял здесь температуру? Я поднимаю руку, подзывая ближайшую официантку, заказываю пиво для Кэма и воду для себя, поскольку мне явно нужно остыть.

Она убегает за нашими напитками, и мы вдвоем несколько мгновений сидим в неловком молчании. Что ж, термин «тишина» относителен, поскольку музыка звучит достаточно громко, чтобы вышибить двери из этого заведения. Я все еще под кайфом, но жар, разливающийся по моим венам, не имеет никакого отношения к алкоголю. Я взволнована близостью Кэма; меня отвлекает то, как я продолжаю ловить на себе взгляды девушек, косящихся в его сторону и перешептывающихся со своими друзьями. Мне нужно вернуть этот поезд на рельсы, и как можно скорее.

— Как прошел твой день с моим братом? — небрежно спрашиваю я, наклоняясь к Кэму.

Не только потому, что наша связь инстинктивно притягивает меня ближе, но и как сигнал другим присутствующим здесь сучкам, что он не готов к схваткам.

— Прекрасно, — бормочет он в ответ. — Мы просто вроде как избегали друг друга.

Уголок моего рта приподнимается.

— А я-то думала, что вы будете переживать из-за моего плохого поведения.

Он проводит рукой по своим вьющимся волосам и заливисто смеется.

— Определенно, этого достаточно, чтобы сблизиться, но я не думаю, что мы уже там.

— Очень жаль, — надуваю я губы. — Клянусь, Мэдд хороший, когда он расслабляется.

— Ах да, и когда он это делает?

— Никогда, — смеется Арес, подходя к нашему столику с другой стороны от меня, ставя передо мной две бутылки пива и стакан воды.

Я поворачиваюсь к нему лицом, подозрительно прищурившись.

— Ты уверен, что не здесь работаешь?

Он закатывает глаза, опускаясь на табурет рядом со мной. Затем он наливает себе одну из банок пива, откашливается, откручивает крышку и бросает быстрый взгляд на Кэма.

— Кэм, верно? — спрашивает он. — Я Арес. Думаю, мы, возможно, начали не с той ноги…

— Ты имеешь в виду, когда ты надел мне на голову мешок и запихнул в камеру? — Кэм с невозмутимым видом тянется за второй бутылкой пива.

Арес неловко хихикает, делает глоток из своего и вытирает рот запястьем.

— Без обид, чувак. Я просто защищаю свою девочку.

Он кивком указывает на меня, и Кэм заметно напрягается.

— Твоя девочка? — переспрашивает он, с сомнением выгибая бровь.

Он откручивает крышку со своего пива, небрежно поднося ободок к губам.

— Из того, что я слышал, вы просто друзья.

— Близкие друзья, — многозначительно уточняет Арес, обнимая меня за плечи.

Кэм со стуком ставит свое пиво на стол, его волчья оболочка угрожающе выдвигается вперед, когда я со стоном сбрасываю руку Ареса.

— Ладно, вы двое уже можете прекратить соревнование по измерению члена, — вздыхаю я, указывая большим пальцем на Кэма и поворачиваясь лицом к Аресу. — Поверь мне, ты не захочешь ссориться с этим парнем.

Арес выпячивает грудь, усмехаясь:

— Хочешь поспорить?

— Чувак, этого никогда не случится, — отвечаю я, качая головой. — Даже если бы я не была на шесть лет старше тебя, мы друзья. А что касается тебя, — говорю я, переводя взгляд обратно на Кэма, — приструни своего волка, пока он не сорвался и не устроил сцену, а?

Кэм отшатывается, его брови хмурятся.

— Как ты…?

— Твои глаза.

Он опускает взгляд на крышку стола, потирает пальцами висок и что-то бормочет себе под нос, чего я не могу разобрать из-за грохота музыки.

Арес берет свое пиво и поднимается на ноги, подмигивая мне, и я бросаю ему хмурый взгляд в ответ. Его ответный смех прорезает шум, пока он отступает к бару. Я поворачиваюсь обратно к Кэму, протягиваю руку, чтобы положить ее ему на плечо, и он тяжело вздыхает, его плечи расслабляются от моего прикосновения.

— Ты в порядке? — спрашиваю я.

Он поднимает голову, кивая, и я с облегчением вижу, что он успешно спрятал своего волка. Эти темные глаза встречаются с моими, в них нет ни малейшего золотистого отблеска, хотя его челюсть все еще напряжена.

— Арес идиот, — вздыхаю я, убирая руку и беря свой стакан с водой. — В конце концов ты научишься любить его.

— Это мы еще посмотрим, — бормочет Кэм, прежде чем сделать еще один глоток из своей бутылки пива.

Его кадык дергается, когда он проглатывает пиво, его взгляд скользит мимо меня.

— Ты планировала остаться здесь на некоторое время?

— Не знаю, а что?

Он кивает в знак согласия, все еще глядя мне за спину.

— Потому что наша поездка заканчивается.

Я поворачиваюсь, чтобы проследить за его взглядом, и замечаю Слоан, цепляющуюся за Мэдда, как коала, когда он несет ее к выходу, ее кудри развеваются, а толпа расступается, пропуская их. Я прикусываю нижнюю губу, поворачиваясь обратно к Кэму.

— Скажи мне, он оставил тебе свои ключи?

Он фыркает от смеха, качая головой.

— Он не доверял мне оставаться в доме одному, ты действительно думаешь, что он дал бы мне ключи от своей машины?

— Может быть, мы сможем наверстать упущенное, — говорю я, ставя чашку на стол и слезая со стула.

Я хватаю Кэма за руку, бабочки порхают в моем животе, когда между нашей кожей вспыхивают искры.

— Если подумать, у меня есть другая идея, — лукаво говорю я, когда он поднимается на ноги.

Он подозрительно прищуривается, глядя на меня.

— Что ты задумала, звереныш?

Мои губы растягиваются в улыбке, когда я начинаю тянуть его к двери.

— Просто доверься мне. Давай.

Учитывая, сколько времени нам требуется, чтобы пробиться сквозь буйную толпу к выходу, нет ничего удивительного в том, что нам не удается догнать брата Эйвери. Мы толкаем дверь как раз вовремя, чтобы увидеть, как его джип выезжает со стоянки, шины визжат по асфальту, когда он выезжает на дорогу и умчался прочь.

— Вот и все, что нужно наверстать упущенное, — ворчу я, наблюдая, как свет задних фар джипа исчезает вдали, поворачиваясь в сторону Эйвери.

Глухой стук музыки внутри все еще слышен снаружи, смешиваясь с громким стрекотанием насекомых из близлежащего леса.

— Только не говори мне, что твоя другая идея включает в себя горячую проводку в машине или что-то в этом роде.

Ее губы растягиваются в слишком знакомой озорной ухмылке, и она крепче сжимает мою руку.

— Нет, она намного лучше, — замечает она, поворачиваясь на каблуках, все еще сжимая мою руку, и тянет меня следовать за ней по дорожке перед зданием.

Я понятия не имею, что она задумала, но учитывая то, как она ведет себя сегодня вечером, я без колебаний иду с ней. В ней есть такая легкость, какой я не уверен, что когда-либо видел раньше, все ее острые грани смягчены, а на губах игривая улыбка. Не говоря уже о том, как чертовски хорошо она выглядит. Ее длинные светлые волосы волнистые и непокорные, ее тонкий белый сарафан развевается на ветру и переливается в лунном свете, как будто она какое-то потустороннее, неземное существо.

Она отпускает мою руку, когда мы огибаем здание, заговорщически улыбаясь, разворачивается и делает несколько шагов назад, прежде чем стянуть сарафан через голову. Я замедляю шаг, у меня перехватывает дыхание, а глаза широко распахиваются. Потому что в тот момент, когда она снимает это платье, я вижу, что именно на ней надето под ним.

Ничего.

Ее соски напрягаются, когда прохладный воздух омывает ее разгоряченную кожу, а лунный свет подчеркивает каждый изгиб ее обнаженного тела. Какое-то мгновение я просто стою там, как идиот, с открытым ртом, упиваясь ее видом, как будто умираю от жажды. Я чувствую отчетливый толчок моего внутреннего зверя, продвигающегося вперед, и вместе с этим приходит момент ясности.

— Ты была так в клубе? — спрашиваю я, слова срываются с моих губ низким рычанием.

Она закатывает глаза и бросает платье на землю рядом с собой.

— Я была на горячих источниках весь день, мой костюм был мокрым.

— И ты не взяла с собой нижнее белье?

Она прикусывает губу, пожимая плечами.

— Взяла, но мне не хотелось возиться с ним, — беспечно отвечает она. — А теперь прекрати делать мне выговор и раздевайся уже!

— Прошу прощения? — я задыхаюсь, мой член набухает под молнией от ее намека.

— Мы собираемся обернуться и бежать домой, — заявляет она, как будто я идиот, раз не понял, что это была ее точка зрения.

Эта мысль могла бы прийти мне в голову, если бы я не был занят ее обнаженным телом, выставленным на всеобщее обозрение прямо сейчас.

— А как же наша одежда? — спрашиваю я, чувствуя неуверенность. Не то чтобы я особенно привязан к этой одежде, поскольку она изначально не моя, но превращаться в волка — это не то, в чем я хорошо разбираюсь. Это чертовски больно. Несмотря на то, что с практикой постепенно становится легче, этого у меня тоже пока не так много.

— Мы заберем её завтра, когда вернемся за машиной Слоан, — легко отвечает Эйвери, кажется, у нее на все есть ответ. С другой стороны, превращение в животное — обычное явление в ее жизни. Я здесь чудак, а не она.

Она выпячивает бедро, кладет на него руку и нетерпеливо выдыхает.

— Раздевайся, начальник.

Не похоже, что она заинтересована в том, чтобы принять отказ в качестве ответа, поэтому я хватаюсь за подол своей рубашки и стаскиваю ее через голову, не упуская из виду, как ее взгляд ловит мои четко очерченные мышцы пресса, которые подрагивают в такт моим движениям. Уголок моего рта приподнимается в высокомерной ухмылке, когда я расстегиваю ремень, стягиваю джинсы и боксеры с бедер и вылезаю из них.

— Тебе нравится то, что ты видишь, Луна?

Она закатывает глаза, отмахиваясь от меня.

— Успокойся, большой человек. Если ты собираешься стать волком, то тебе придется привыкнуть видеть людей голыми, не вздрагивая при этом.

Я бросаю взгляд на свой стояк, который в данный момент направлен прямо на нее, как чертов маяк, затем поднимаю взгляд, чтобы еще раз встретиться с ее глазами цвета виски.

— Не людей, — уточняю я. — Ты действительно ожидаешь, что я увижу тебя обнаженной и ничего не захочу?

— О нет, я полностью ожидаю, что ты захочешь что-нибудь, — фыркает она, перекидывая свои длинные волосы через плечо и поворачиваясь на каблуках. — Но сначала тебе придется поймать меня.

Она подмигивает мне, затем мгновенно подзывает свою волчицу вперед, воздух вокруг нее мерцает, прежде чем она опускается на четыре мощные лапы.

Укол боли пронзает мой череп, и я, вздрагивая, поднимаю руку к голове, зажмуриваю глаза и сосредотачиваюсь на диком, рычащем звере внутри. Как и в прошлый раз, я не сопротивляюсь, когда он продвигается вперед, выпрыгивая из своей клетки в моем сознании и выдвигаясь на передний план.

Этот сдвиг происходит быстрее предыдущего. И менее болезненный. Я бы рискнул сказать, что потихоньку начинаю осваиваться с этим, и, к счастью, у меня отличный учитель. Клянусь, с каждым перемещением я чувствую, как разрозненные части моего волка медленно сливаются воедино с остальной частью меня, мы двое становимся более синхронными.

В тот момент, когда мои лапы касаются земли, Эйвери поджимает хвост и срывается с места, направляясь к опушке леса. Я поддаюсь своим инстинктам и немедленно начинаю преследовать ее. Волнение поет в моих венах, когда я взбиваю грязь каждым мощным шагом, врезаясь в густую листву леса. Я быстр, но она быстрее. Она подпрыгивает и петляет, прокладывая тропинку между деревьями, охотник внутри меня упивается азартом погони.

Единственное, что могло бы улучшить ситуацию, — это если бы я мог общаться с ней как со своим волком. Она рассказала мне о мысленной связи, которая у нее есть с другими волками в ее стае, но поскольку я не являюсь ее частью, я не могу разговаривать с ней телепатически, как другие. И не только это, но все стаи, которые проживают здесь, разделяют ментальную связь. Да, Гильдия серьезно недооценила то, с чем мы имели дело. Это не просто одна стая, а семь, и их общее количество ошеломляет.

Я не уверен, то ли она запыхалась, то ли я разгоняюсь, но постепенно я начинаю догонять ее, покусывая за пятки. Мало-помалу я все больше привыкаю воплощать своего внутреннего зверя, двигаться более плавно. Хотя то, что мой волк чертовски массивный, не помогает. Пространственное восприятие в другой форме — это совершенно другая игра, и в ходе этой охоты я получил по лицу не одной веткой.

Эйвери отскакивает за пределы досягаемости, когда я хватаю ее за бок, тропа впереди выводит на поляну. Это идеальная возможность, и я пользуюсь ею, набрасываясь на нее сзади и поваливая на землю.

Мы перекатываемся несколько раз, прежде чем, наконец, останавливаемся, прижимая ее ко мне, ее язык высовывается, чтобы лизнуть мою морду, прежде чем она резко принимает свою человеческую форму. Мне требуется на несколько секунд больше времени, чтобы отработать свою смену, вспомнить, чему она научила меня в прошлый раз, и медленно загнать моего зверя обратно в клетку. Как только воздух вокруг моего тела проясняется, я поднимаю руки, чтобы обхватить ее запястья, прижимая их по обе стороны от ее головы.

— Поймал тебя, — выдыхаю я, моя грудь вздымается с каждым неровным вдохом.

— На этот раз, — выдыхает она, облизывая губы и глядя на меня широко раскрытыми зрачками. — Вопрос в том, как ты собираешься меня удержать?

Я наклоняюсь, чтобы прижаться губами к ее губам, крадя из них любые другие слова сопротивления. Она поднимает ноги, чтобы обхватить меня за талию, и притягивает к себе, пока мой кончик не прижимается к ее гладкому входу. Черт, я думаю, ей понравилась охота так же сильно, как и мне. Ее язык скользит по моему, когда я наклоняю бедра и толкаюсь внутрь, ее спина выгибается, когда я проглатываю ее крик. Я врываюсь в нее, как зверь, которым я только что стал, сжимая ее сиськи и кусая ее губы, когда жестко и быстро трахаю ее в грязи.

Я понятия не имею, что ждет меня в будущем — нас, — но секс с ней чертовски захватывающий. Полагаю, связь есть связь, ясная и незамысловатая, и когда слов не хватает, мы позволяем нашим телам говорить за нас. Именно это сейчас и происходит, и, черт возьми, мне нравится, когда она говорит непристойности.

Эйвери внезапно толкает меня в плечо, переворачивая нас так, что она оказывается сверху, оседлав мою талию. Мои руки опускаются на ее бедра, и она грубо царапает ногтями мою грудь, когда начинает оседлывать меня, тереться о мои колени, заглядывая в мою гребаную душу. Этот секс лицом к лицу для меня совершенно в новинку, но я в восторге. Мне чертовски нравится наблюдать за тем, как эта девушка распускается. Моя девочка. Моя.

Все ее тело напрягается за секунды до наступления кульминации, и я с ревом сжимаю ее бедра, следуя за ней прямо по краю забвения.

— Черт, — бормочу я вслух себе под нос, моргая, глядя на экран ноутбука, лежащего у меня на бедрах. — Блядь, блядь, блядь!

У Ло и Эйвери сегодня были кое-какие дела в командном комплексе, поэтому они оставили меня наедине с компьютером, чтобы проверить ответ на мое сообщение, предупредив, что большинство функций на нем отключены. Жаль, что они недооценили мои навыки в области информационных технологий. Я смог сбить эти щиты за считанные секунды, и хорошо, что я это сделал, потому что Мэтти не ответил в рамках зашифрованного кода. Он использовал это, чтобы указать мне на зашифрованный сервер, где я обнаружил ожидающее меня сообщение.

Взрыв заминированного автомобиля Гильдии был уловкой, чтобы выманить волков наружу. Они знают, что у нас есть местонахождение конспиративной квартиры, знают, что нам не терпится нанести ответный удар, и они замышляют устроить засаду, как только мы это сделаем.

Я должен кому-нибудь рассказать.

Если я не получу ответа от Мэтти, тогда планом Б было противостоять Гильдии на их конспиративной квартире. Мы бы попали прямо в расставленную ими гребаную ловушку.

Сегодня со мной в лагере только один человек, и, судя по всему, он ненавидит меня до чертиков. Эта новость не понравится Мэдду. Хотя он стал явно менее раздражительным с тех пор, как его Бета оправился от травм после взрыва и вернулся домой, он все еще винит меня в пленении его сестры. Я имею в виду, я понимаю это, но в какой-то момент нам придется научиться работать вместе ради выживания.

Я делаю глубокий вдох, глядя в сторону двери на кухню, зная, что должен это сделать, но, тем не менее, страшась этого.

— Мэдд! — резко зову я и слышу глухой звук его шагов за мгновение до того, как он выходит из кухни с хмурым выражением лица и напряженными мускулами.

— Получил ответное сообщение, — выдыхаю я, продолжая читать его ему вслух, когда он подходит ближе.

Затем я убираю ноутбук с бедер, провожу рукой по волосам и поднимаюсь на ноги напротив него. Я не собираюсь позволять ему возвышаться надо мной в качестве тактики запугивания; я встречаю его лицом к лицу, моя осанка прямая, а зрительный контакт непоколебим.

— Это неудача, но это также и преимущество. Теперь, когда мы знаем, что они задумали, мы можем скорректировать план, чтобы…

— Эй, притормози, парень-охотник, — рявкает Мэдд, обрывая меня. — Что значит мы? Ад замерзнет, прежде чем мы посвятим тебя в стратегическое планирование.

— Ты хочешь победить или нет? — спрашиваю я, моя шерсть практически встает дыбом, когда мой внутренний зверь сотрясает свою клетку. Он отказывается поддаваться на уговоры Мэдда, и в этом мы с ним солидарны.

Мэдд решительно качает головой, складывая покрытые татуировками руки на груди и вздергивая подбородок.

— Нам не нужно, чтобы ты побеждал.

— Нет, нужно, — рычу я. — Я знаю все об этом домике, все о том, как они думают, как действуют…

— Вот именно, так с чего бы нам посвящать тебя в нашу стратегию? — он парирует, криво усмехаясь. — Значит, ты можешь перейти нам дорогу и повести прямо на смерть?

— Когда ты наконец признаешь, что я здесь на твоей стороне? — кричу я, быстро теряя терпение.

— Никогда, — рычит он.

— Но Эйвери…

— Не смей, блядь, использовать мою сестру в своих интересах! — рявкает он, теперь уже кипя. — Ты, блядь, похитил ее!

— Я знаю! — я зажимаю переносицу большим и указательным пальцами, изо всех сил пытаясь успокоиться. — Я знаю, хорошо? — я повторяю, понижая голос до нормального децибела, когда снова встречаю его ледяной взгляд. — Я облажался, и я не прошу у тебя прощения. Я знаю, что совершал действительно дерьмовые поступки в прошлом, но я пытаюсь это исправить.

Он сжимает челюсть, глядя на меня в ответ, и мускулы на ней проступают.

— Послушай, чувак, я все еще не понимаю всей этой истории с брачными узами, но я забочусь о твоей сестре, — говорю я, пытаясь воззвать к его человечности за фасадом большого злого волка. — Я бы никогда не позволил, чтобы с ней случилось что-нибудь плохое.

— Как будто ты еще этого не сделал? — усмехается он.

Я провожу рукой по волосам, дергая за пряди.

— Я, блядь, знаю!

Между нами повисает напряженное молчание, мы оба раздражены и затеяли чертово состязание в гляделки. Затем он, наконец, нарушает его, задав вопрос, к которому я совершенно не готова.

— Ты любишь ее?

— Что? — я задыхаюсь, моргая в ответ.

— Это простой вопрос, — рычит Мэдд, все еще глядя на меня сверху вниз. — Ты любишь ее, да или нет?

Мое сердце колотится в груди, в горле образуется комок. Я никогда раньше по-настоящему не задумывался о глубине своих чувств к Эйвери, но я без сомнения знаю, что никогда не испытывал ничего подобного. Я бы отдал свою жизнь за нее в одно мгновение, не задавая вопросов — и если это не любовь, то я не знаю, что это такое.

— Да, — прохрипел я.

Мэдд долго смотрит на меня, словно переваривая мое признание, затем, наконец, натянуто кивает и делает шаг вперед.

— Правильный ответ, — бормочет он, сильно хлопая меня по плечу. — Тебе лучше не облажаться. Если ты это сделаешь, я сам разорву тебе глотку.

Он угрожающе сжимает мое плечо.

— Просто дай мне причину.

Я смотрю на него в ответ, отказываясь отступать от его вызова, даже когда слышу, как распахивается дверь в дом стаи, и чувствую, как сжимается грудь от присутствия моей пары.

— Что случилось? — осторожно спрашивает Эйвери, явно ощущая напряжение в воздухе.

Мы с Мэддом поворачиваемся и смотрим в ее сторону почти одновременно.

— Назначь встречу, — рявкает он. — Кэм получил ответ от своего связного, и он собирается помочь нам разработать план.

Она в шоке отшатывается, сдвинув брови.

— Ого, и что теперь? Ты позволишь ему помочь?

— Просто назначь эту чертову встречу, — ворчит он, поворачивается на пятках и устремляется обратно на кухню.

— Ты действительно думаешь, что это сработает? — с надеждой спрашиваю я, оглядываясь на Кэма, идущего рядом со мной, когда мы проходим под бледным светом уличного фонаря.

— Должно сработать, — отвечает он, проводя пальцами по своим темным кудрям, должно быть, в тысячный раз за сегодняшний день.

Все это время мы находились в командном комплексе, разрабатывая стратегию с другими командирами отрядов, как покончить с этим конфликтом с Гильдией раз и навсегда. Единственными перерывами, которые мы делали, были быстрые перекусы в столовой отряда. Солнце село несколько часов назад, и мы, наконец, возвращаемся в лагерь, чтобы немного отдохнуть. Я морально истощена, готовая упасть в постель и проспать до завтрашнего полудня. Что ж, полдень — это долго. Но разве не было бы здорово, если бы у меня была такая роскошь?

Если завтра все пойдет хорошо, то я заслужу несколько дней беспробудного сна и пренебрежения ответственностью. У всех нас будет. Но прямо сейчас я все еще чувствую непреодолимую тяжесть тревоги, давящей на меня, сидящей тяжелой, как якорь, у меня на груди.

— Тебе лучше не играть здесь на обе стороны, — ворчу я, наполовину шутя, но в то же время выражая один из своих самых глубоких страхов.

Независимо от того, что я чувствую к Кэму, доверять ему и посвящать в наши планы — это риск. Я просто надеюсь, что это окупится.

Кэм поворачивает голову набок, бросая на меня недоверчивый взгляд, его брови хмурятся, а губы кривятся в хмурой гримасе.

— Ты хочешь сказать, что все еще мне не доверяешь?

Его резкий тон немедленно заставляет меня защищаться.

— Ты бы сделал это, если бы был на моем месте? — огрызаюсь я, хмурясь в ответ. — Подумай об этом, Кэм. От этого многое зависит.

— Ты думаешь, я этого не знаю? — усмехается он, качая головой и переводя взгляд на тротуар впереди, как раз в тот момент, когда мы въезжаем на подъездную дорожку к пакхаусу. — Для меня тоже от этого многое зависит. Я понимаю, почему другие, возможно, еще не доверяют мне, но я думал, что мы с тобой прошли через это.

Он резко останавливается, проводит рукой по лицу и поворачивается, чтобы посмотреть за стойло на лес за ним.

— Мне нужно подышать свежим воздухом, — бормочет он, поворачиваясь и топая прочь от дома в сторону леса.

Я просто стою там какое-то время и смотрю, как он уходит, покусывая внутреннюю сторону своей щеки.

В глубине души я действительно доверяю Кэму. Если бы я этого не делала, я бы не согласилась включить его в наше стратегическое планирование. Я бы не поселила его в комнате для гостей в доме стаи и не пробиралась бы к нему в постель посреди ночи. Но признание того, что я доверяю ему, также означает признание того, что я прощаю его за его прошлое; что я хочу видеть его в своем будущем… И это то, что пугает меня до чертиков. Потому что, хотя это и безвыходная ситуация, я начала заботиться о нем. И я не хочу его отпускать.

— Подожди, ты даже не знаешь, куда идешь! — кричу я, бегу за ним.

— Почему тебя это волнует? — ворчит он, когда я догоняю его, иду в ногу с ним и хватаю за руку.

— Ты думаешь, мне на тебя наплевать? — я фыркаю, дергая его за руку, чтобы остановить его продвижение.

Он поворачивается ко мне лицом, и, несмотря на то, что ночь отбрасывает на нас обоих тень, мое зрение оборотня позволяет мне разглядеть каждую черточку его лица в темноте, его челюсть плотно сжата, а выражение грозное.

— А тебе нет?

— Конечно, нет, — огрызаюсь я, закатывая глаза.

— Но ты мне не доверяешь?

— Я никогда этого не говорила.

— Ты сама на это намекнула.

Он собирается отстраниться, но я хватаю его за руку, притягивая обратно.

— Я хочу доверять тебе, — выдыхаю я, встречая его жесткий взгляд. — Больше всего на свете. Я просто нервничаю из-за того, как все это будет происходить завтра. Я боюсь, что все может пойти не так…

— И что, ты думаешь, что я все испорчу? — усмехается он.

— Я не думала, что ты что-то испортишь, — поддразниваю я, перекидывая свои длинные волосы через плечо. — Ты звучал чертовски уверенно на той встрече.

Было поучительно увидеть Кэма сегодня в его стихии. Я не должна была удивляться, поскольку последние десять лет он проводил миссии с Гильдией, но, увидев, как он взял на себя ответственность там, отказываясь отступать от брошенных ему вызовов и с легкостью улаживая любые разногласия, я открыла глаза на другую его сторону. Он настоящий Альфа, рожденный руководить. И, судя по хитрым взглядам, которыми обменивались парни, они видели тоже, что и я.

Хотя сомневаюсь, что это возбудило их так же сильно, как и меня.

— Потому что я должен быть таким, — рычит Кэм, стряхивая мою руку со своей и подходя на шаг ближе. — Потому что нет места страху или сомнению, когда речь идет о жизни или смерти.

Я закатываю глаза, прищелкивая языком.

— В твоих устах это звучит так просто.

— Поверь мне, нет ничего простого в том, чтобы выступить против людей, рядом с которыми ты привык сражаться.

Так вот в чем дело.

Моя грудь сжимается, и я подхожу ближе, протягивая руку, чтобы убрать выбившийся локон с его ресниц. Его волосы стали длиннее с тех пор, как я впервые встретила его, и они выглядят взъерошенными, неопрятными, что, несомненно, сексуально.

— Я даже представить себе не могу, — шепчу я, проводя кончиками пальцев по изгибу его подбородка.

Он ловит мое запястье, используя его, чтобы притянуть меня ближе.

— Я не боюсь идти против них, — бормочет он, наклоняясь ко мне, пока мы не оказываемся вдыхать один воздух. — Мне нужно все исправить, и это то, что я собираюсь сделать.

— Тогда чего ты боишься, большой человек? — спрашиваю я, наклоняя подбородок так, чтобы мои губы касались его губ.

— Что ты попадешь под перекрестный огонь, — хрипло произносит он.

— Я? — я заливаюсь смехом, толкая его в грудь и отступая на шаг. — Я пережила плен, недели заключения, а затем совершила довольно эпический побег и вернулась домой.

Я складываю руки на груди, самодовольно вздергивая подбородок.

— На случай, если ты еще не заметил, я практически непобедима.

— Никто не непобедим, — бормочет он, делая шаг вперед, его руки опускаются на мои бедра. — Тебе нужно оставаться в безопасности, Эйвери.

— И это говорит парень, который еще даже не совладал со своим волком, — поддразниваю я, скользя ладонями вверх по твердым плоскостям его груди. — Поверь мне, у меня все получится. Но это мило, что ты беспокоишься.

Он приподнимает бровь.

— Мило?

— Да, кто бы мог подумать, что под всем этим ворчливым, задумчивым дерьмом ты такой мягкий?

Рычание клокочет в его груди, когда он движется вперед, оттесняя меня на несколько шагов, пока я не чувствую стену загона за спиной.

— Мягкий? — спрашивает он, хлопая большой ладонью по стене рядом с моей головой, загоняя меня в клетку. — Во мне нет ничего мягкого.

Он подчеркивает это утверждение, двигая бедрами вперед, твердый выступ его члена упирается в мой живот.

Между его телом, прижатым к моему, и его восхитительным ароматом, окутывающим меня, я готова. Жар приливает к моей сердцевине, жаждущая пульсация пульсирует между моих бедер.

— Докажи это, — бросаю я вызов, поднимая подбородок и облизывая губы, удерживая взгляд его темных глаз.

Кэм встречает мой вызов лоб в лоб, его губы обрушиваются на мои. Между нашими губами вспыхивают искры, огонь прокладывает дорожку по моим венам, когда он завладевает моим ртом в грязном горячем поцелуе, поднимая меня за тыльную сторону бедер и обхватывая моими ногами свою талию.

Разве это плохая идея — трахнуться с ним прямо здесь, на открытом месте, сбоку от загона?

Вероятно.

Меня это волнует?

Ни капельки.

Я наклоняю голову, чтобы углубить поцелуй, мой язык исследует каждый уголок его рта, в то время как мои руки сжимают ткань его футболки.

Какого черта мы все еще в одежде?

Губы Кэма оставляют мои, прокладывая дорожку вдоль моего горла, и я со стоном откидываю голову назад, ударяясь затылком о внешнюю стену загона. Он засовывает руку мне под рубашку, поглаживая грудь, и я настолько теряюсь в ощущениях, что едва улавливаю вибрацию телефона в кармане.

Однако это не прекращается, и Кэм тоже это замечает, покусывая мое плечо и бормоча:

— Тебе нужно ответить?

Я раздраженно вздыхаю, убирая ноги с его талии и ставя их обратно на землю. Засовываю руку в карман, достаю телефон, на экране высвечивается пропущенный звонок от моего брата, за которым следует текстовое сообщение.

План составлен. Все части в действии. Теперь единственное, что осталось сделать, это выполнить его.

Сегодня выезжают сорок человек, разделенных на восемь разных машин. Мы возглавляем колонну на джипе Мэдда, и даже с опущенными окнами напряжение здесь такое сильное, что потребовалась бы бензопила, чтобы перерезать его. Мы все на взводе; все погружены в собственные мысли, пока Мэдд уайт сжимает руль костяшками пальцев, а Слоан роется в сумке у своих ног. Мы с Эйвери сидим сзади, оба молча смотрим на размытые очертания деревьев по обе стороны дороги, когда проезжаем мимо. Мало того, что мой желудок сжимается от моих собственных дурных предчувствий, но, клянусь, я также чувствую укол ее беспокойства через супружескую связь.

— Эй, Кэм, у меня есть для тебя легкое чтение, чтобы скоротать время в дороге, если хочешь, — предлагает Слоан, вытаскивая из своей огромной сумочки конверт из манильской ткани и протягивая его мне обратно между сиденьями.

Я нерешительно смотрю на него, протягивая руку, чтобы забрать у нее.

— Что это?

— Все, что ты хочешь знать о том, откуда ты родом, — отвечает она, ободряюще улыбаясь мне.

Я опускаю взгляд на неприметный на вид конверт в моих руках, сердце колотится о грудную клетку.

— Ты нашла его? — спрашиваю я, мое горло сжимается. — Моего настоящего отца?

— Я последовала интуиции, и да, я думаю, что так и было, — выдыхает она. — Это все там, посмотри сам.

Мои глаза стекленеют, не отрываясь от конверта, во рту пересыхает.

— Ну что, ты не собираешься открывать? — настаивает Эйвери, скользя по кожаной обивке заднего сиденья, пока ее бедро не прижимается к моему.

Прикосновение к ее коже выводит меня из оцепенения, в котором я находился, и я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ее глазами лани, полными любопытства.

Я был так поглощен недавними событиями, что забыл, что Слоан вообще искала моего биологического отца. Когда она предложила помочь найти его, это было не просто для того, чтобы проследить мое генеалогическое древо — это было также для того, чтобы идентифицировать стаю оборотней, к которой я принадлежал, чтобы я мог вернуться к ним. Получение этих ответов должно было стать для меня спасательным кругом, но сейчас это больше похоже на удар под дых.

— Нет, — решаю я, засовывая конверт в карман на спинке сиденья передо мной.

У Эйвери отвисает челюсть.

— Серьезно? — ошеломленно спрашивает она.

— Мне нужно сегодня остаться на задании, — ворчу я. — Не отвлекаться. Я посмотрю это, когда все это закончится.

— Да ладно тебе, — говорит Эйвери, игриво толкая меня плечом. — Ты уверен, что не хочешь просто украдкой взглянуть?

— Тебе так не терпится избавиться от меня? — я выдавливаю из себя.

Она хмурит брови.

— Нет, но я подумала…

— Он прав, нам нужно оставаться на задании, — вмешивается Мэдд, и я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с его глазами в зеркале заднего вида, одновременно шокированный тем, что он в чем-то соглашается со мной, и настороженный напряженным, непроницаемым выражением его лица.

— Как скажешь, — вздыхает Эйвери, отодвигаясь к противоположному окну и раздраженно откидываясь на сиденье.

Еще одна напряженная, нервирующая тишина нависает над всеми нами, когда Мэдд выезжает на шоссе, нажимая кнопку, чтобы поднять окна, чтобы нас не обдувало ветром, когда он увеличивает скорость. Поездка на конспиративную квартиру неблизкая, и если так и будет проходить вся поездка, я подумываю просто распахнуть дверь и выскочить прямо сейчас. Я бы предпочел быть размазанным по тротуару, чем терпеть часы этой мучительной тишины.

— Рив составил нам плейлист для поездки, — внезапно щебечет Слоан, спасая мою чертову жизнь.

Она достает свой телефон, подключает его к Bluetooth джипа и ставит в очередь свое приложение Spotify. Как только она нажимает кнопку воспроизведения, из динамиков льется знакомая мелодия, и все мы обмениваемся взглядами, поскольку сразу узнаем эту песню.

Эйвери смеется первой, и смех этот чертовски заразителен. Слоан хихикает на пассажирском сиденье, и даже Мэдд выдает редкую для себя улыбку и хихикает. Хотя это слишком иронично, чтобы не смеяться, учитывая, что первая песня в плейлисте — «Глаз тигра» группы Survivor.

Я предполагаю, что Ривер стремилась подготовить нас к предстоящему бою. Я не уверен, добилась ли она этого сама по себе, но она определенно подняла настроение. Ко второму припеву девушки начинают подпевать, и часть пьянящего напряжения, наконец, покидает автомобиль. Тем более, когда песня заканчивается и начинается следующая: «Борись за свои права» группы Beastie Boys.

К третьей песне я, наконец, прихожу в порядок, сосредотачиваюсь на текущей задаче и попадаю в зону действия. Часы пролетают незаметно, пока я смотрю в окно, снова и снова прокручивая в уме планы сражения. Я мысленно репетирую, что именно я собираюсь сказать, чтобы попытаться покончить со всем этим до того, как это начнется, и, когда Мэдд поворачивает джип на горную дорогу, ведущую к коттеджу, я кладу руку на бедро Эйвери, наблюдая за ней и ослабляя хватку.

Вот и все. Менее чем через пять минут мы припаркуемся на подъездной дороге в полумиле от конспиративной квартиры и продолжим наше продвижение пешком. Мэтти предоставил все детали стратегии Гильдии по нападению из засады. После еще нескольких переписок с ним на зашифрованном сервере, который он установил, мы смогли получить четкое представление об их планах и разработать стратегию нашей собственной контратаки.

Благодаря Мэтти мы знаем, что нужно избегать главной подъездной дороги к коттеджу, которую они заблокировали двумя машинами, начиненными взрывчаткой. Их игра заключалась в том, чтобы заставить нас выйти из наших собственных машин, а затем дистанционно взорвать эти бомбы, но вместо этого мы придумали план обратить их собственное оружие против них самих.

Надеюсь, до этого не дойдет. Пока небольшая группа разбирается со взрывчаткой, остальные рассредоточатся веером, образуя периметр вокруг хижины. Затем я отправлюсь в одиночку, чтобы договориться о прекращении огня с ответственным человеком.

— Выключите телефоны, — напоминает нам Слоан, поднимая с пола свою сумку и ставя ее на центральную консоль.

Музыка резко обрывается, когда она выключает телефон и бросает его в сумочку, призывая всех нас последовать ее примеру.

Один за другим мы выключаем наши телефоны и сдаем их, потому что у Гильдии есть программное обеспечение, которое может перехватывать беспроводные устройства в радиусе пяти миль от конспиративной квартиры, и мы не хотим сообщать им о нашем прибытии. Это сработает только в том случае, если на нашей стороне будет элемент неожиданности.

Нас поглощает жуткая тишина, когда Мэдд сворачивает с главной дороги на узкую подъездную дорогу, и неровная местность толкает всех нас, пока он прокладывает свой путь к месту встречи.

— Помни о нашем уговоре, — ворчит Мэдд с переднего сиденья, бросая на меня взгляд в зеркало заднего вида.

— Помни свою часть, — бормочу я в ответ, встречаясь с ним взглядом.

Прошлой ночью мы вдвоем заключили сделку — до тех пор, пока я буду играть свою сегодняшнюю роль до конца, Мэтти будет пощажен. Мэдду не очень понравилось помогать другому охотнику, но для меня это не подлежало обсуждению. После всего, что он сделал, чтобы помочь нам, парень заслуживает того, чтобы бросить все это и начать все сначала.

Мэдд резко кивает, дергает руль, чтобы прижать джип к обочине, и нажимает на тормоза. Когда он оставляет его в парке, Эйвери хватает меня за руку, и я переплетаю свои пальцы с ее, поднимаю ее и оставляю поцелуй на тыльной стороне ее ладони. Мы вдвоем обмениваемся долгим, многозначительным взглядом, и я надеюсь, что в нем она сможет прочесть каждый тихий шепот моей души.

Этот взгляд говорит о том, как сильно я стал заботиться о ней. Взгляд, который говорит: эй, не валяй дурака и не дай себя убить, потому что ты нужна мне больше, чем воздух, чтобы дышать. Но в основном, это взгляд, который говорит спасибо за то, что спасла меня, и теперь я собираюсь сделать все возможное, чтобы спасти и тебя тоже… И даже если у меня ничего не получится, пока у тебя это получается, все это того стоило.

Момент между нами обрывается, когда Мэдд распахивает свою дверцу и вылезает наружу, остальные из нас быстро следуют его примеру, когда другие машины паркуются на дороге позади нас. Все кучками выходят из них, Нэш и Энди раздают огнестрельное оружие, а командиры отделений тихо шепчут инструкции остальным. Нэш передает мне пистолет, и я проверяю, заряжен ли он и поставлен ли на предохранитель, прежде чем засовываю его сзади в джинсы, пряча рукоятку под футболкой.

Я встречаюсь взглядом с Хави, пробираясь сквозь других солдат, чтобы подойти к нему.

— Напомни мне, сколько времени тебе нужно, чтобы перемонтировать взрывчатку?

— Максимум пятнадцать минут, — уверенно отвечает он, кивая головой в сторону Шайенн, стоящей рядом с ним. — Шей нужно меньше, чтобы заводить машины, она профессионалка.

— Жизнь в бегах кое-чему учит, — добавляет она, подмигивая.

Я медленно киваю.

— Я постараюсь купить тебе двадцать минут на всякий случай, — говорю я, бросая взгляд на Ло, пока она складывает кое-какие припасы в рюкзак и закидывает его на плечо.

— Мы готовы идти? — спрашивает она, неторопливо подходя.

Я киваю, делая глубокий вдох и глядя в сторону леса.

Здесь ничего не происходит.

Укрепляя свою решимость, я направляюсь в сторону хижины, но успеваю сделать всего несколько шагов, как кто-то хватает меня за руку и дергает назад. Я разворачиваюсь как раз вовремя, чтобы Эйвери обхватила мое лицо обеими руками и прижалась губами к моим губам, лишая меня дыхания грязным поцелуем.

На долгое, блаженное мгновение мир вокруг нас исчезает. Остались только я и она; наши губы скользят, языки сплетаются. Затем так же быстро, как это началось, она отстраняется, улыбается мне и слегка похлопывает меня по щеке.

— За что это было? — спрашиваю я, все еще немного ошеломленный.

— На удачу, — щебечет она, отступая на шаг и улыбаясь мне.

Я не могу удержаться от собственной улыбки, задерживаясь на секунду, чтобы впитать в себя все, что касается ее внешности, на случай, если это мой последний раз. Я надеюсь, что это не так, но то, что я собираюсь сделать, сопряжено с огромным риском. Как стратег, я знаю свои шансы, и они, по общему признанию, невелики.

Она первая отворачивается, посылает мне воздушный поцелуй через плечо и трусцой бежит к своему боевому партнеру. Парень со шрамом нерешительно смотрит на меня, когда она берет его за руку, и у меня внутри все переворачивается от осознания того, кто он такой. Это парень, которого схватили, когда была она; тот, кого оставили умирать в назидание оборотням. Похоже, мне придется загладить свою вину, если я выберусь отсюда живым.

Все начинают расходиться, направляясь к периметру убежища, и я обмениваюсь долгим взглядом с Мэддом, прежде чем поворачиваюсь и направляюсь к хижине, твердо придерживаясь своей цели. Я сосредотачиваюсь и привожу свои мысли в порядок, когда пересекаю каменистую местность леса, обнаруживая, что легко соскользнуть в холодную отстраненность выполнения задания. В конце концов, это то, чему меня учили.

Вскоре я замечаю заднюю часть хижины сквозь деревья, останавливаюсь в месте встречи и оглядываюсь в поисках Мэтти. Ему не требуется много времени, чтобы выглянуть из-за ствола, выскочить и подбежать ко мне, как возбужденный щенок, его нетерпеливые голубые глаза сияют.

— Ты сделал это, — выдыхает он, вцепляясь в лямки рюкзака на плечах. — Рад тебя видеть, Нокс.

— Я тебя тоже, — бормочу я, выдавив улыбку. — Они знают, что мы здесь?

— Нет, я зациклил каналы, чтобы все здесь выглядело нормально, затем вставил кадры отъезда твоего конвоя, чтобы все выглядело так, будто вы только что отправились в путь.

— Хороший парень, — говорю я, протягивая руку, чтобы похлопать его по плечу. — Где он сейчас?

— В его кабинете. Остальные наверху, пристегиваются, поскольку он только что передал, что вы уже в пути. Ты хочешь, чтобы я…?

— Нет, ты сделал более чем достаточно, — перебиваю я, опуская руки по швам и оглядываясь назад, туда, откуда пришел. — Просто возвращайся в ту сторону, к подъездной дороге. Я обговорил это с остальными, они ждут тебя и доставят отсюда в целости и сохранности.

Он натянуто кивает, крепче сжимая лямки своего рюкзака.

— С тобой там все будет в порядке?

— Не беспокойся обо мне, — беззаботно хихикаю я, наклоняя голову. — Просто иди.

Он прикусывает губу, бросая взгляд на хижину, затем снова на меня.

— Хорошо, скоро увидимся, — выдыхает он, поворачиваясь и направляясь к подъездной дороге.

Мою грудь сдавливает до боли, как он начинает уходить.

— Эй, Мэтти? — я зову его, и он останавливается, чтобы оглянуться. — Спасибо тебе, — прохрипел я, выталкивая слова сквозь комок в горле. — За все.

Его губы изгибаются в гордой улыбке, и он кивает, поворачиваясь, чтобы продолжить свой путь к безопасности.

Я жду, пока он отойдет на некоторое расстояние, затем продолжаю свой путь к хижине, осторожно подкрадываясь к линии деревьев, прежде чем забежать за дом. Я выравниваю дыхание, прижимаясь спиной к стене, трижды проверяю пистолет за поясом и крадусь к патио, наблюдая и прислушиваясь в поисках любых признаков присутствия солдат внутри. Заглядывая в окна, я обнаруживаю, что кухня и гостиная пусты, пробираюсь к дверям во внутренний дворик, которые Мэтти оставил незапертыми для меня, и проскальзываю внутрь.

Эти улучшенные чувства действительно пригодятся в подобной работе. Я слышу глухой гул разговоров на втором уровне и стук шагов над головой, но главный уровень пуст. Я бесшумно пробираюсь через открытое концептуальное жилое пространство, прокрадываюсь в холл и осторожно пробираюсь к офису в передней части дома.

Удача, должно быть, на моей стороне, потому что я ни с кем не сталкиваюсь по пути туда. Подходя к двери в офис, я вытаскиваю пистолет из-за пояса, снимаю его с предохранителя и держу наготове. Дверь приоткрыта, и я скольжу вдоль стены и заглядываю в щель, ловя взглядом человека, которого ищу, сидящего за письменным столом. В мгновение ока я толкаю дверь и целюсь из пистолета ему в голову.

— Руки так, чтобы я их видел, — рявкаю я, закрывая дверь пинком.

Мужчина, который воспитал меня, поднимает голову и медленно поднимает руки, его непроницаемое выражение лица не выдает даже намека на удивление при виде меня здесь.

— Кэмерон, — невозмутимо произносит он.

— Джонатан.

Кожа его рабочего кресла скрипит, когда Джонатан Нокс откидывается на спинку, подняв руки вверх, стоический и непоколебимый, как всегда. Если бы я на самом деле не знал его, я бы задался вопросом, было ли все это спланировано, но человек, которого я привык называть своим отцом, никогда не позволяет выражению своего лица что-либо выдать. Он всегда говорил, что эмоциональные реакции — признак слабости.

— Я не ожидал тебя так скоро, — спокойно заявляет он, выдерживая мой пристальный взгляд.

Из моего горла вырывается насмешливый звук.

— К счастью для меня, верно?

— Я почему-то сомневаюсь, что это было просто везение, — он высокомерно вздергивает подбородок, приподнимая бровь. — Итак, ты здесь, чтобы убить меня?

— Я просто хочу поговорить, — говорю я, подходя ближе, держа пистолет направленным на него.

Его взгляд скользит вниз, к блестящему стволу.

— Тогда убери это и давай поговорим.

— Конечно, как только ты положишь свой на стол, — холодно отвечаю я, кивая головой в сторону левых ящиков его стола.

Он раздраженно вздыхает и опускает руки, чтобы открыть верхний ящик и достать оттуда свое огнестрельное оружие. Я слежу за каждым его движением, как ястреб, держа палец на спусковом крючке моего собственного пистолета, когда он опускает свой на поверхность. Впрочем, то, что он подчинился моим указаниям, меня не удивляет. Он чертовски хорошо знает, что у меня быстрые рефлексы и отличная прицельность. Он хорошо меня обучил.

— Дай мне обойму, — приказываю я.

Он поднимает пистолет, нажимает кнопку, чтобы освободить магазин, прежде чем бросить его в мою сторону.

— Доволен? — спрашивает он, когда она со стуком падает на деревянный пол у моих ног.

— И пуля в патроннике.

Мускул на его челюсти напрягается, когда он отводит затвор, выпуская патрон и отправляя его катиться по столу. Затем он снова опускает «Глок», пригвоздив меня к месту тяжелым взглядом.

Я опускаю свое собственное оружие, мой палец все еще лежит на спусковом крючке, когда я отхожу в сторону и опускаюсь на сиденье напротив него. Как только я это делаю, меня охватывает навязчивое чувство чего-то знакомого из-за того, что мы оба столько раз оказывались в таком же положении раньше. Конечно, тогда я не угрожал ему дулом пистолета. Многое изменилось с тех пор, как я в последний раз сидел в этом кресле и обсуждал дела Гильдии.

— Итак, в чем дело? — Джонатан спрашивает покровительственным тоном.

Я чувствую, как мой внутренний зверь рвется вперед в ответ.

— Думаю, ты знаешь, — выдавливаю я, кладу свободную руку на подлокотник и барабаню пальцами по дереву.

Его взгляд скользит вниз, отслеживая движение, затем возвращается к моему.

— Нервничаешь?

— Нет, — лгу я, разжимая пальцы.

Уголки его губ изгибаются в понимающей ухмылке.

У меня кровь закипает в жилах, его снисходительность задела за живое.

— Давай прекратим нести чушь, мы оба знаем, что это должна была быть засада, — бормочу я, прищурившись и глядя на него.

Он сцепляет пальцы домиком, эта сводящая с ума ухмылка все еще на его лице.

— Так и было? Похоже, ты слишком много знаешь о делах Гильдии для человека, который больше не связан с организацией.

— Да, учитывая недавние события, мне показалось хорошей идеей войти в курс дела, — бормочу я.

— Ты всегда был находчивым.

Я пожимаю плечами.

— Учился у лучших.

Наступает долгая пауза, пока мы смотрим друг на друга, но я не нахожу в его взгляде ни капли тепла, напоминающего об отношениях, которые у нас когда-то были. Он холоден как камень, полностью лишен эмоций.

Он всегда был таким?

— Кто из моих людей сорвался? — наконец спрашивает он.

Потому что, конечно, он больше беспокоится о предателе в своих рядах, чем о заряженном оружии, направленном в его сторону, которым владеет человек, которого он раньше называл сыном.

— Неважно, — ворчу я, уверенный в том, что Мэтти уже должен был благополучно добраться до подъездной дороги. — Я пришел сюда сегодня, чтобы попросить о прекращении огня.

Он криво усмехается, слегка качая головой.

— Тебе не следовало беспокоиться.

— Почему бы и нет?

— Ты же знаешь, что мы не можем этого сделать, — говорит он.

— Почему? — спрашиваю я.

Он откидывается на спинку стула с тяжелым вздохом.

— Разве ты не помнишь, как возникла Гильдия, какова наша цель? — он задает вопрос. Очевидно, что это риторический вопрос; заявление о миссии практически вытатуировано на внутренней стороне моего черепа. — Пока хотя бы один монстр ходит по земле, человеческой расе небезопасно жить, — продолжает он, сверля меня темными глазами. — И поскольку ты один из них, пока ты жив и дышишь, ты представляешь угрозу.

— Как ты можешь все еще верить в это? — огрызаюсь я, горький укол негодования тяжелым грузом оседает у меня на языке. — Неужели ты не понимаешь? У нас все было не так. Они не монстры, они люди, и они не хотят никому причинять вред. Они просто хотят, чтобы их оставили в покое.

— Оборотни — это не люди, — огрызается он в ответ, хлопая ладонью по деревянному столу.

— Да, мы такие. Посмотри на меня, папа, — умоляю я, мой голос почти срывается. — Я все еще я.

— Ты не мой сын, — выплевывает он, его верхняя губа обнажает зубы в ироничном волчьем оскале.

— Может, и не биологически, но ты вырастил меня, — замечаю я. — Разве это ничего не значит?

— Нет, — Джонатан наклоняется вперед, пронзая меня ледяным взглядом. — Тебе нужно, чтобы я объяснил тебе это по буквам, Кэмерон? — насмешливо спрашивает он. — Ты монстр. Я сожалею о каждой секунде, проведенной с тобой, о каждом уроке, который я преподал тебе. Если бы я мог вернуться и сделать все по-другому, я бы задушил тебя в твоей кроватке и избавил нас от всех неприятностей.

Его слова доходят именно до того, на что он рассчитывал — они пронзают меня насквозь, как пули, и я едва заметно вздрагиваю. Потому что теперь, когда я смотрю на человека, которого раньше называл своим отцом, через призму правды, я удивляюсь, как я когда-либо думал, что вижу себя в этих холодных, пустых глазах.

Те же самые глаза преследовали меня, когда я терпел его «уроки’, призванные сформировать меня по его образу и подобию; годы жестокости, которым я отваживался во имя любви. Теперь нет никаких сомнений в глубине его ненависти, исходящей от него подобно призрачному столбу дыма, отравляющему воздух и удушающему мои легкие. Я чувствую, как это проникает в меня, как яд. Слоан была права; это отличается от простой человеческой интуиции. Это глубоко внутри.

— Это не обязательно должно быть так, — прохрипел я.

— Да, это так, — невозмутимо отвечает он.

Внутри у меня что-то предупреждает, но я реагирую недостаточно быстро, когда он внезапно тянется под стол и размахивает пистолетом. Я вскакиваю на ноги, поднимаю свой собственный пистолет и делаю выстрел, пытаясь выбить его у него из рук, но опоздал на полсекунды — его пуля пробивает плоть на моем левом боку, раскаленная добела боль пронзает все мое тело. Аконит, покрывающий пулю, немедленно начинает распространяться по моему кровотоку, как кислота по венам, парализуя моего внутреннего зверя.

По крайней мере, мой собственный выстрел пришелся точно в цель. Джонатан хватается за свою раненую руку, когда пистолет выскальзывает у него из рук и со звоном падает на пол, наши взгляды встречаются на долю секунды, прежде чем мы оба бросаемся за ним. Я добираюсь туда первым, умудряясь повалить его на землю и при этом пинком убрать с дороги. Мы сцепляемся на полу, из раны в моем боку сочится кровь, и мой локоть соскальзывает по твердой древесине. В тот момент, когда я падаю вперед, он впивается пальцами в мою искалеченную плоть, и я вскрикиваю от боли, в то время как он пытается схватить пистолет в моей руке.

Несмотря на агонию, пронзающую мое тело, я крепко сжимаю рукоятку своего оружия, перенося свой вес в сторону, чтобы придавить Джонатана подо мной. Резким движением руки я бью стволом ему под подбородок, и его тело немедленно обмякает, сила воли покидает его мышцы.

— Ты не сделаешь этого, — ухмыляется он, его зубы покрыты кровью от удара, который он, очевидно, получил в рот во время нашей борьбы.

— Почему бы и нет? — я усмехаюсь, сильнее прижимая холодный кончик ствола к его коже. — Ты бы так и сделал.

— Ты чертовски прав, я бы так и сделал, — рычит он, его глаза превращаются в щелочки. — Ты отмечен смертью, урод. Все вы монстры такие.

Если у меня и были какие-то сомнения по поводу того, осталась ли в этом человеке хоть капля человечности — нить заботы обо мне или те отношения, которые у нас когда-то были, — то у меня их больше нет. Его слова подтверждают, что эти усилия были напрасны; что я ничего не мог сделать или сказать, что когда-либо заставило бы его увидеть за его собственной слепой ненавистью то, чего он даже не пытался понять.

Забавно, для человека, который всегда говорил, что страх — это слабость, Джонатан Нокс основал всю свою систему убеждений на страхе. И если это правда, то он самый слабый человек, которого я когда-либо знал.

Я мог бы нажать на курок и покончить с этим прямо сейчас, но это сделало бы меня ничем не лучше него.

Эхо воспоминания внезапно проникает в мой разум; слова, которые Эйвери однажды произнесла мне, когда ее заперли в той камере.

— Это не я здесь монстр, — рычу я, уверенно вздергивая подбородок, не позволяя Джонатану Ноксу увидеть, насколько сильно он меня уничтожил. — Только ты.

Мои уши улавливают звук шагов над головой и грохот сапог по лестнице; топот солдат, отвечающих на стрельбу. Время вышло. Одним плавным движением я убираю пистолет от подбородка Джонатана и вместо этого прижимаю дуло к его коленной чашечке, нажимая на спусковой крючок. Он кричит, когда ломается кость, и я немедленно вскакиваю на ноги и бросаюсь к двери.

Я прижимаю руку к ране в боку, распахиваю ее и бегу через холл к входной двери хижины. В тот момент, когда я тянусь к ручке, с лестницы раздается выстрел, на меня дождем сыплются щепки, когда пуля попадает в дверной косяк в нескольких дюймах от моей головы. В порыве скорости, который, как я полагаю, является заслугой моего волка, мне удается распахнуть дверь и выскочить наружу, размахивая рукой над головой, чтобы подать сигнал Шайенн и Хави.

Дождь выстрелов следует за мной, когда я мчусь по подъездной дорожке прочь от хижины, два черных внедорожника Гильдии несутся в моем направлении. Я бросаюсь между ними, блокируя боль, пронзающую мой бок, и бегу так быстро, как только могу, чтобы добраться до припаркованного автомобиля дальше по подъездной дорожке в поисках укрытия. Мне удается нырнуть за него за мгновение до того, как я слышу грохот врезающегося в конспиративную квартиру внедорожника, за которым следует оглушительный грохот взрыва.

У меня звенит в ушах, когда в воздухе разлетаются обломки, жар взрыва обжигает мою кожу, как солнечный ожог. Боль в моем боку резко усиливается, распространяясь по груди подобно адскому пламени.

— Кэм! — кричит Ло, ее голос приглушен звоном у меня в ушах, когда она выбегает из леса, а Хави и Шей следуют за ней по пятам.

Она падает на колени и останавливается передо мной, вытягивая руки, чтобы остановить поток крови из моего бока.

— Дай мне посмотреть, — рычит Хави, отбрасывая детонатор в сторону, опускаясь на колени рядом со своей парой и задирая подол моей рубашки.

Он наклоняется, чтобы рассмотреть рану поближе, затем покачивается на пятках, встречаясь со мной взглядом.

— Похоже, рана сквозная, — сообщает он. — Это хорошо, значит, нам не придется доставать пулю.

Я хаотично моргаю, когда до меня доходят его слова. Если моя травма не опасна для жизни, тогда почему у меня все еще тяжелое предчувствие, как будто что-то пошло не так?

Шайенн встревает с другой стороны, вытаскивает из кармана целлофановый пакет, разрывает его и протягивает мне печенье.

— Съешь, это нейтрализует действие аконита, и ты сможешь исцелиться, — выдыхает она.

Я протягиваю руку, чтобы забрать его у нее, и впиваюсь зубами в печенье как раз в тот момент, когда парень со шрамом, который был партнером Эйвери, подбегает к нам из ниоткуда, запыхавшийся и с широко раскрытыми глазами.

— Где Эйвери? — он тяжело дышит.

Я резко выпрямляюсь, внезапно осознав, что моя интуиция кричала мне с тех пор, как взорвалась бомба.

— Разве она не была с тобой? — я рычу, волна паники захлестывает меня.

Он бледнеет, качая головой.

— О-она вошла за тобой, чувак. Сказала, что почувствовала твою боль через узы, поэтому вошла через подвал…

— Нет, нет, НЕТ! — я стискиваю зубы, с ревом вскакивая на ноги.

Я даже не думаю, я просто двигаюсь, не обращая внимания на острую боль в боку, пока ковыляю к развалинам конспиративной квартиры, едкий дым обжигает мне горло.

Она все еще жива, я точно знаю. Я все еще чувствую ее сквозь узы нашей связи, но теперь я также болезненно осознаю тот факт, что эта боль не только моя. Я тоже чувствую ее страх и его сокрушительную тяжесть. Это как ледяные когти, сжимающие мое собственное горло, вытягивающие из меня жизнь.

Я пытаюсь подавить эти чувства, пытаясь оставаться сосредоточенным, когда, спотыкаясь, подхожу к остаткам двери подвала и начинаю разгребать мусор с дороги, но чем больше я это делаю, тем больше, кажется, усиливаются эти чувства. Итак, я меняю тактичность и впускаю их, открываясь, чтобы впитать всю боль и страх, пульсирующие в нашей связи, пока мой пульс не начинает колотиться так сильно, что кажется, будто мое сердце вот-вот разорвется в груди. Но если это как-то поможет ей, оно того стоит. Я бы в одно мгновение отдал за нее свою жизнь.

Мэдд внезапно появляется рядом со мной, его испуганный взгляд встречается с моим. Слова не нужны, когда выражение ужаса в его глазах отражает все, что есть в моих собственных, и он молча присоединяется ко мне в отчаянных раскопках среди обломков, мы вдвоем тяжело дышим и кряхтим, работая вместе, чтобы найти лазейку.

Держись, Луна. Я иду.

Только не паникуй.

Я зажмуриваю глаза и делаю глубокий вдох, снова и снова мысленно повторяя эти два слова, зная, что если я позволю страху овладеть мной, мне конец.

Не надо. Не паникуй.

Конечно, это легче сказать, чем сделать, когда у меня серьезные проблемы с клаустрофобией и я только что оказалась в ловушке в тесном пространстве без выхода.

У меня звенит в ушах. Откуда-то сверху просачивается дым. Колющая боль, которую я ощущаю при каждом вдохе, является довольно хорошим признаком того, что я сломала одно или два ребра, и я ужасно дезориентирована, мое зрение расплывается в каком-то долбаном эффекте калейдоскопа, когда я открываю глаза и пытаюсь сориентироваться.

Я знала план, черт возьми. Я знала, что это место будет охвачено пламенем, если мирные переговоры пойдут наперекосяк. Мне действительно следовало подумать о риске, прежде чем врываться сюда, но когда я почувствовала боль Кэма через связь, что-то во мне оборвалось. Перспектива потерять его внезапно стала слишком реальной. Итак, я ворвалась через дверь подвала в импульсивной, опрометчивой попытке спасти свою пару, но коридор взорвался вокруг меня еще до того, как я успела спуститься по лестнице.

Вот и весь героизм.

Полагаю, я должна быть благодарна судьбе за то, что была здесь, когда это случилось. Толстые бетонные стены, которые я когда-то прокляла, определенно спасли мою чертову жизнь, но теперь я заперта под землей среди обломков, находясь на грани панической атаки, что, черт возьми, далеко не идеально. Ирония в том, что я однажды сбежала из этого места только для того, чтобы вернуться и умереть здесь, не ускользнула от меня.

Мне нужно взять себя в руки. Нужно дышать. И мне нужно найти способ убраться отсюда к чертовой матери, пока я не задохнулась от дыма или собственного страха; что бы ни убило меня раньше.

Не паникуй.

Я использую все свои трюки — считаю до десяти, вдыхаю через нос и выдыхаю через рот, тру пальцами висок…

В последний раз, когда я почувствовала, что стены надвигаются, Кэм помог мне выкарабкаться. Теперь я даже не знаю, жив ли он. Но я бы почувствовала это, если бы это было не так, не так ли? Я бы поняла, в какой момент его сердце перестало биться, потому что мое сердце тоже остановилось бы. Глубина этой связи между нами — самая реальная вещь, которую я когда-либо знала. Я думала, что не хотела этого, но теперь я не знаю, как бы я вообще жила без этого. Если бы трос был оборван, я бы знала. И это не так.

Я закрываю глаза, представляя, что он сейчас здесь, со мной. Как в тот раз, когда я потеряла самообладание в душе, он обхватывает мое лицо ладонями и тренирует меня с каждым вдохом. Если я буду достаточно стараться, то почти почувствую прикосновение его рук к своим щекам и услышу низкий, успокаивающий звук его голоса. Сосредоточься. Дыши.

Что-то в вызове этого воспоминания, кажется, действительно помогает. Клянусь, я чувствую, как натягивается наша связь в моей груди, когда моя паника медленно начинает спадать, мое зрение, наконец, фокусируется, когда я снова открываю глаза.

Я справлюсь с этим. Я не какая-нибудь слабая девица; я Эйвери Кесслер, черт возьми, и я отказываюсь сдаваться без боя. У меня есть люди, которые рассчитывают на меня.

Со вздохом решимости я поднимаюсь на ноги, вскрикивая от острой боли, пронзившей мой правый бок при этом движении. Да, определенно сломала пару ребер. По крайней мере, на моей стороне исцеление оборотня, и пока моя волчица работает сверхурочно, чтобы залатать мое тело, я могу справиться с болью. Несколько шишек и ушибов — это наименьшая из моих гребаных забот прямо сейчас.

Я поворачиваю голову, сердце бешено колотится в груди, когда я оцениваю, насколько я сейчас в ловушке. Коридор частично обрушен по обе стороны от меня. Металлические прутья моей бывшей камеры находятся слева от меня, а это значит, что подвал, через который я вошла, находится позади меня, где-то за обломками. Это ближайший путь к отступлению, но я понятия не имею, сколько мне придется копать, чтобы добраться до него. Вдыхание дыма может убить меня до этого, но я должна хотя бы попытаться…

Не паникуй.

Я оборачиваюсь, задыхаясь от густого едкого воздуха, и бросаю безумный взгляд на крошащийся бетон, перегораживающий коридор. Наверху есть отверстие; мне просто нужно как-то добраться до него. Поворачиваясь, мой взгляд останавливается на металлическом складном стуле, на котором обычно сидел Кэм, когда приходил навестить мою камеру, и в моей голове начинает формироваться план.

Подтащив стул, я взбираюсь на него и встаю на него сверху, протягивая руку, чтобы убрать с пути куски камня и обломки, чтобы создать отверстие побольше, через которое я смогу пролезть. Мое сердце бешено колотится в груди, легкие горят с каждым прерывистым вдохом. Я копаю до тех пор, пока не начинает осыпаться еще больше камней, адреналин бурлит в моих венах, когда я нахожу точку опоры среди обломков и взбираюсь наверх, чтобы заглянуть в щель.

Моему зрению требуется несколько секунд, чтобы сфокусироваться, и когда это происходит, я понимаю, что дверь в подвал ближе, чем я думала. То, что осталось от коридора, завалено мусором, но сам дверной проем свободен, так что, если я смогу добраться туда, я смогу выбраться. Зазубренные края разрушенного бетона врезаются в мои ладони, когда я подтягиваюсь, заставляя свое тело перелезть через грубую груду камней, перегораживающую коридор. Я задыхаюсь, извиваясь, перебираюсь на другую сторону и переваливаюсь на другую.

Мое приземление не слишком изящное. Крик вырывается из моего горла, когда я опускаю подбородок и вижу кровавую рану на коже моего бедра, сделанную зазубренным куском арматуры, торчащим из куска бетона. Как будто я и так недостаточно страдала. Прижимая ладонь к ране, я стискиваю зубы и снова поднимаюсь на ноги, волна тошноты накатывает, когда я спотыкаюсь, пытаясь удержать равновесие.

По крайней мере, с этой стороны меньше клаустрофобии. Дверь в подвал всего в нескольких ярдах. Если я только смогу туда добраться…

Я вздрагиваю от громкого треска чего-то позади меня, резко оборачиваюсь и вижу, что отверстие, через которое я только что прошла, исчезло. Потолок начинает рушиться, сверху валит еще больше густого дыма. Обломки падают вниз, и я чудом спасаюсь от того, что они падают прямо мне на голову, отпрыгиваю в сторону и мчусь в направлении подвала.

Опять же, не изящно. Я карабкаюсь по обломкам, устилающим пол, ковыляя и спотыкаясь обо что-то, что заставляет меня спотыкаться вперед. Мне удается ухватиться за край дверного косяка, прежде чем я спрыгиваю вниз, но мое сердце замирает, когда я, наконец, могу заглянуть в комнату, только чтобы понять, что там, где когда-то была лестница, лежит груда щебня. Это должен был быть мой выход, но он заблокирован.

Я здесь, блядь, сдохну.

— Эйвери!

Мое сердце наполняется новой надеждой, когда я слышу приглушенный звук того, как кто-то зовет меня по имени сверху. Нет, не просто кто-то. Моя пара. Шатаясь, я пересекаю комнату и кричу в ответ во всю мощь своих легких, взбираясь по зазубренному камню на звук этого голоса, пока не могу разглядеть проблеск дневного света, пробивающийся сквозь него.

— Эйвери!

— Я здесь! — хрипло кричу я в ответ, цепляясь за разделяющий нас щебень.

— Держись, мы вытащим тебя оттуда, детка, просто держись…

Слезы наворачиваются на мои глаза, тяжелый вздох облегчения вырывается из моих легких. Не только потому, что я действительно собираюсь выбраться из этой адской дыры, но и потому, что Кэм здесь. Он жив.

Я отчаянно разгребаю руками обломки и грязь, пока мои ноги цепляются за рыхлый камень подо мной. Мало-помалу маленькое отверстие начинает расширяться, свет льется сверху, когда я жадно вдыхаю свежий воздух, омывающий мое лицо. Татуированные руки тянутся ко мне через щель, и я хватаюсь за них изо всех сил, крича от боли, когда две пары сильных рук поднимают меня вверх.

Мои пара и брат работают в тандеме, вытаскивая меня из-под обломков, и в тот момент, когда я оказываюсь на свободе, я падаю в их объятия, задыхаясь и всхлипывая от облегчения.

— Спасибо, черт возьми, — задыхается Мэдд, крепко прижимаясь своим лбом к моему.

Он дрожит, прерывисто дышит, когда Кэм подходит с противоположной стороны, покрывая поцелуями мои волосы и шепча слова обожания, которые слышу только я.

Что ж, Мэдд, возможно, слышит одно или два, судя по тому, как быстро он разрушает наше счастливое воссоединение.

— Нам нужно двигаться, — рычит мой брат, отходя в сторону, чтобы схватить меня за локоть и помочь подняться на ноги.

Рука Кэма обвивается вокруг моей талии, помогая мне встать, и я вскрикиваю, когда она прижимается к моим больным ребрам, оба мужчины немедленно в тревоге отшатываются.

— Ты ранена? — спрашивает Кэм, хмуря брови, когда его обеспокоенный взгляд скользит по мне.

Он протягивает руку, чтобы нежно провести кончиками пальцев по моей коже, перечисляя все видимые повреждения на моем теле. Я вся исцарапана, но, честно говоря, мне повезло, что не стало хуже.

— Ничего такого, с чем я не смогла бы справиться, — выдыхаю я, хватая его за руки.

Именно тогда я понимаю, что они испачканы кровью, и у меня вырывается резкий вздох, когда я бросаю на него беглый взгляд и вижу, что левая сторона его рубашки пропитана малиновым, ткань порвана.

— Подожди, в тебя стреляли?! — я визжу.

— Можем ли мы, пожалуйста, убраться к чертовой матери подальше от этого дома, пока он не рухнул на нас? — грубо спрашивает Мэдд, кладя руку мне на спину и подталкивая меня вперед.

— Я в порядке, — заверяет Кэм, поворачиваясь ко мне с противоположной стороны и кладя руку мне на плечи. — Пойдем, Луна.

Позади меня раздается грохот, спину обдает жаром, и это тот пинок под зад, который мне нужен, чтобы наконец сдвинуться с места, и мы втроем карабкаемся к опушке леса. Как только мы пересекаем линию деревьев, Слоан подбегает к нам, по ее щекам текут слезы.

— О боже, Эйвз! — кричит она, врезаясь в меня и обнимая за талию. Болезненный всхлип вырывается из моего горла, и она отпрыгивает назад, широко раскрыв глаза. — Тебе больно?

— Кажется, я только что сломала пару ребер, — выдавливаю я, морщась.

Мэдд разворачивается, чтобы встать передо мной, его челюсть напряжена, а вена на лбу сердито вздулась.

— О чем, черт возьми, ты думала? — он требует, в его словах сквозит острая боль.

В его глазах я вижу настоящий смысл, стоящий за ними. Я люблю тебя. Я боялся, что потеряю тебя.

Низкое рычание вырывается из груди Кэма, когда он встает передо мной, защищая, в то время как Слоан хватает моего брата за руку, стремясь успокоить его бурю.

— Мэдд, успокойся, — успокаивает она, ее голос низкий и успокаивающий. — Теперь все кончено, с ней все в порядке…

— Она могла там сдохнуть, черт возьми, — рычит он, поворачивая голову набок, чтобы встретиться взглядом со своей парой, и вытягивает руку, указывая на Кэма. — Если бы твой тупоголовый кузен не облажался и не дал себя подстрелить…

— Ее кто?! — я задыхаюсь, в моем мозгу происходит короткое замыкание.

Губы Слоан хмуро кривятся, и она бьет Мэдда по груди тыльной стороной ладони, бросая на него уничтожающий взгляд. Тем временем Кэм просто недоуменно моргает, глядя на нее, в то время как мой разум ломает голову, пытаясь понять, что, черт возьми, вообще происходит прямо сейчас.

Мэдд поднимает взгляд, на секунду встречаясь с ошарашенным взглядом Кэма, прежде чем покачать головой и отвести глаза.

— Прочти гребаное досье, которое она тебе дала, мальчик-охотник, — бормочет он, поворачивается на пятках и уходит в лес.

Коул Бауэр. Это имя моего биологического отца. Ему пятьдесят пять лет, он Альфа стаи оборотней в Денвере, и у него есть пара и трое детей; два мальчика и девочка. Он хорошо известен в городе как филантроп. Мама Слоан, Астрид, — его младшая сестра, и их родители живут за границей.

Я просматривал это досье столько раз, что практически выучил его наизусть, но на страницах нет ничего, что могло бы должным образом подготовить меня к реальной встрече с этим человеком. Список фактов не может передать, к какому типу людей он относится на самом деле.

На бумаге Джонатан Нокс казался честным парнем, но я лучше, чем кто-либо другой, знаю, сколько секретов он хранил. Возможно, я был единственным, кто знал истинную глубину его жестокости, закрепленную нашим последним разговором. Теперь его тело похоронено под тлеющими остатками конспиративной квартиры вместе с остальными действующими солдатами в рядах Гильдии.

Я не мог сделать глубокий вдох, пока команда бойцов отделения, которые оставались поблизости до тех пор, пока хижина не перестала гореть, не подтвердили это, разбирая обломки, чтобы сосчитать тела. Я думал, что почувствую вину или скорбь, когда получу подтверждение его кончины, но вместо этого все, что я почувствовал, было ошеломляющее чувство облегчения.

Джонатан Нокс был единственным отцом, которого я знал. Когда он узнал, кто я такой, он выбросил меня как ненужный мусор — так что нет нужды говорить, что я не питаю больших надежд на какие-либо отношения с моим биологическим отцом. Джонатан ненавидел меня за то, что я оборотень. Коул вполне может ненавидеть меня за то, что я был охотником. Тот факт, что Джонатан вырастил меня, не помешал ему прицелиться и нажать на спусковой крючок, поэтому я сомневаюсь, что обмен кровью с Коулом Бауэром помешал бы ему сделать то же самое, если бы до этого дошло.

Наверное, на данный момент у меня извращенное представление о семейных узах.

У меня там не только есть отец, о котором я не знал, но и трое сводных братьев и сестер в Денвере. Не говоря уже о здешних тете, дяде и трех кузенах. Одним щелчком мыши я внезапно превратился из человека без семьи в нечто большее, с чем я не знаю, что делать, и хотя с тех пор, как я узнал об этом, прошло несколько дней, я все еще пытаюсь все это переварить.

Я полагаю, что нет худа без добра в выборе времени. Вместо того чтобы снова и снова прокручивать в уме свой последний разговор с Джонатаном Ноксом, задаваясь вопросом, мог ли я что-нибудь сделать по-другому, чтобы изменить результат, мои навязчивые тенденции вместо этого переросли в попытки понять свою родословную.

В первую ночь я просто сидел с файлом, перечитывая его бесчисленное количество раз, пока мы с Эйвери обдумывали детали.

На следующий день Слоан отвезла меня в Ривертон, чтобы познакомить с остальными членами своей семьи.

И вот теперь я сижу на скамейке в парке, собираясь впервые встретиться лицом к лицу со своим донором спермы.

Черт возьми, а что, если все пойдет наперекосяк?

Слоан прожила со своим дядей в Денвере почти десять лет и описывала его как сурового, но справедливого человека. Астрид сказала, что временами он может быть немного замкнутым, но кроме этого, ей нечего было сказать о своем старшем брате, кроме восторженных отзывов. Когда мы встретились вчера, она не могла смириться с тем фактом, что ее экстрасенсорные способности никогда не сообщали ей о моем существовании — особенно с тех пор, как она узнала, кто я такой, в тот момент, когда я переступил порог ривертонского приюта. Интуиция. Жаль, что это была не она, с которой я столкнулся, когда впервые появился здесь, иначе я мог бы разгадать тайну своего происхождения намного раньше.

Краем глаза я замечаю какое-то движение, бросаю взгляд через живописный парк и вижу высокого широкоплечего мужчину, идущего в мою сторону с двумя бумажными кофейными стаканчиками в руках. Он одет в сшитые на заказ серые брюки и черную рубашку на пуговицах, его темные волосы коротко выбриты, а на подбородке пробивается тонкая щетина. Его рост и телосложение похожи на мои, хотя цвет его кожи немного более глубокий бронзовый, а нос чуть более выпуклый. Его глаза посажены немного шире, но они такие же темно-карие, как у меня.

Он идет уверенной походкой, хотя нахмуренные брови — довольно явный признак того, что он чувствует себя так же не в своей тарелке, как и я прямо сейчас. В этой ситуации нет ничего комфортного. Оглядываясь назад, возможно, мне следовало позволить Эйвери пойти со мной. Она болтушка, в то время как я до сих пор понятия не имею, что должен был сказать этому мужчине.

Эй, пап, прости, что я не знал, кто я на самом деле, и помог возглавить усилия по уничтожению всего нашего вида, надеюсь, меня нами все в порядке…

Когда он подходит ближе, я не могу перестать пялиться, как гребаный урод, пытаясь определить каждое сходство между нами двумя. Цвет наших глаз. Изгиб наших губ. Острый угол наших челюстей. Я ни в коем случае не вылитый Коул Бауэр, но я все еще вижу свое отражение в его чертах.

Я не уверен, как к этому относиться.

Он молча подходит к скамейке, на которой я сижу, опускается, чтобы сесть рядом со мной, и поворачивается в талии, чтобы протянуть одну из предлагаемых чашек кофе.

— Вы, должно быть, Кэмерон, — протягивает он низким, хрипловатым тоном.

Черт, неужели его голос похож на мой?

— А вы, должно быть, Коул, — хрипло отвечаю я, наклоняя голову в знак признательности и протягивая руку, чтобы взять у него чашку.

Я немедленно подношу его к губам и делаю глоток, выигрывая время, чтобы подумать, что, черт возьми, сказать. Но единственная мысль, которая приходит мне в голову, когда я глотаю горькую жидкость, — это то, что я хотел бы, чтобы в ней было виски; просто немного чего-нибудь, чтобы снять напряжение.

— Я знал твою маму как Марго Кинни, — заявляет Коул, глубокий тенор его голоса прорезает напряженную тишину. — Мы встретились в одном из моих клубов и просто поладили. В этом не было ничего серьезного, но когда позже она объявилась и сказала, что беременна, все изменилось.

Я опускаю свой кофе, обхватываю чашку обеими руками и наклоняюсь вперед, чтобы посмотреть на маленький пруд перед нами, уперев локти в бедра.

— Я хотел поступить правильно по отношению к ней; по отношению к вам обоим, — продолжает он, присоединяясь ко мне и глядя на пруд, чтобы избавить нас от дискомфорта зрительного контакта. — Я хотел, чтобы она переехала ко мне в стаю, чтобы мы могли растить тебя там вместе.

Мои глаза начинают застилаться, когда я слежу за рябью на поверхности воды.

— Так что случилось? — спрашиваю я с затаенной горечью в голосе.

Коул тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу и проводит ею по подбородку.

— Я сказал ей, что я оборотень. Она мне не поверила, поэтому я показал ей своего волка, и она была… ну, она была в ужасе, — он качает головой с кривой усмешкой. — Она никак не могла осознать это. Поэтому я дал ей свободу действий, думая, что она привыкнет к этой идее и придет в себя еще до твоего рождения, но потом… — Он резко замолкает, опуская взгляд на кофейную чашку в своих руках и ковыряя пластиковую крышку ногтем большого пальца.

— Потом что? — подсказываю я, бросая косой взгляд в его сторону.

— Там был пожар.

Он тяжело сглатывает, снова поднимая взгляд на пруд с затравленным выражением в глазах.

— Весь ее жилой комплекс сгорел дотла. Я потратил месяцы на расследование этого, используя свои связи с местной полицией, чтобы заполучить в свои руки всю возможную информацию о том, что произошло. Пожарная служба в конечном счете установила, что это было возгорание от электрического тока, и выдала свидетельство о смерти Марго. Они закрыли дело, и как бы трудно это ни было, мне пришлось смириться с этим и двигаться дальше.

Он поворачивает голову ко мне, темные глаза наполняются сожалением, когда я поворачиваю голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Я хочу, чтобы ты знал, что я не просто списал тебя со счетов, — говорит он хрипло. — Я скорбел о тебе. У меня никогда не было причин верить, что ты все еще жив где-то там, иначе я бы не успокоился, пока не нашел тебя. Я не из тех мужчин, которые бросают собственного ребенка, невзирая на обстоятельства.

Его искренность подобна удару под дых, мое горло неприятно сжимается, пока я перевариваю его слова. Мне уже говорили, что эта новость была для него шоком, но, думаю, до сих пор я не до конца верил, что это правда. Было легче предположить, что он просто не хотел меня; что он был каким-то злобным сукиным сыном, который угрожал моей маме и бросил нас. Труднее смириться с тем, что я упустил возможность вырасти среди себе подобных, с отцом, который мог бы любить меня, только потому, что моя мама боялась того, чего не могла понять.

— Да, я понимаю, — выдыхаю я, перекладывая кофейную чашку из одной руки в другую и вытирая вспотевшие ладони о джинсы, облегающие мои бедра. — Извини, я просто пытаюсь осознать все это.

— Я тоже.

Уголки его губ приподнимаются в слабой улыбке, моя грудь сжимается, когда я отвечаю тем же.

На нас опускается еще одно напряженное молчание. Я делаю глоток своего кофе, и он делает то же самое, его кадык подпрыгивает от глотка, когда он откидывается на спинку скамейки. Затем он подносит кулак ко рту и прочищает горло, мускулы на его челюсти напрягаются, когда он переводит взгляд на меня.

— Астрид сказала, что твоя мама скончалась.

Я резко киваю, в груди горит от подавляемых эмоций. Мне всегда было трудно говорить о ее смерти. Несмотря на то, как давно это было, боль от потери ее в таком юном возрасте и резкий поворот, который произошел в моей жизни после этого, испортили даже хорошие воспоминания.

— Около десяти лет назад, — решительно заявляю я, отводя глаза.

— Как это случилось?

— Рак.

Коул морщится.

— Должно быть, это было трудно.

— Все произошло довольно быстро, — бормочу я. — Когда они обнаружили это, у нее уже были метастазы в кости, так что она мало что могла сделать для лечения. И в конце она не совсем пришла в себя.

Я снова перевожу взгляд на него.

— Она начала что-то бессвязно говорить об оборотнях.

Он напрягается.

— И так возникла Гильдия?

Я снова киваю, поднимаю чашку и делаю еще один глоток дерьмового кофе без ликера.

— У нее была хорошая жизнь до этого? — спрашивает Коул, задумчиво проводя рукой по подбородку. — Она была счастлива?

Я глотаю кофе, делая паузу, чтобы обдумать его вопрос.

— Думаю, да, — выдыхаю я, мое горло саднит, когда я вспоминаю, какой была моя мать, когда она была жива. — Она была хорошей матерью. Она любила моего отца — Джонатана, я имею в виду. Она всегда была немного взвинченной, но, думаю, теперь это имеет смысл, поскольку она была в бегах. Наверное, именно поэтому мы так много переезжали.

Он медленно кивает, не сводя с меня темных глаз.

— А как насчет тебя? У тебя было хорошее детство?

— Наверное, да, — пожимаю я плечами. — Я имею в виду, до тех пор, пока не умерла мама. Потом началось все это дерьмо с Гильдией, и мне пришлось довольно быстро повзрослеть.

Коул опускает взгляд на свою чашку с кофе, снова закрывая крышку.

— Жаль, что я не видел, как ты взрослел, — тихо бормочет он, почти про себя.

— Мне тоже, — хрипло произношу я.

Между нами повисает еще одна пауза, мое колено тревожно подрагивает, когда я думаю, насколько другой могла бы быть моя жизнь, если бы Коул был вовлечен в нее с самого начала. Он кажется стойким парнем, и я интуитивно чувствую правду об этом. Я мог бы расти с любящими родителями вместе с братьями и сестрами. Я мог бы вырасти, понимая, кто я такой; мог бы встретить Эйвери при других обстоятельствах, когда у нас не было бы принципиальных разногласий друг с другом. С ума сойти, когда думаешь, как одно поспешное решение, принятое из страха, изменило всю траекторию моей жизни.

— Ты счастлив? — спрашивает Коул, нарушая тишину.

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, прищурив глаза.

— Прямо сейчас или в целом?

— В общих чертах, я полагаю.

— Это сложный вопрос, — я издаю горлом насмешливый звук, запускаю пальцы в волосы, оглядываюсь на пруд и медленно выдыхаю. — Последние несколько недель были тяжелыми, но я думаю, что добиваюсь своего. Во всяком случае, настолько счастлив, насколько это возможно, потому что мне всегда придется жить с сожалением о том, что я натворил.

— Мы не можем изменить прошлое, даже если бы все мы этого хотели, — вздыхает он. — Единственное, что мы можем сделать — это извлечь из него уроки и постараться стать лучше.

Я поворачиваюсь, чтобы встретиться с ним взглядом, и натянуто киваю.

— Кэмерон…

— Кэм, — поправляю я.

— Кэм, — повторяет он, кивая. — Я знаю, что эта ситуация на самом деле не идеальна, но я хотел бы узнать тебя получше, если ты готов к этому. Наверстать упущенное время.

— Да, я бы тоже этого хотел, — бормочу я, проводя рукой по волосам.

Он поднимает взгляд, чтобы проследить за движением, тень улыбки появляется на его губах.

— У тебя вьющиеся волосы, как у Бауэров.

Я замираю, медленно опуская руку обратно на колени.

— Ты можешь рассказать мне о них? — спрашиваю я. — О твоей семье?

Он нежно улыбается, в уголках его глаз появляются морщинки.

— Конечно. Все говорят, что твой брат Хейз очень похож на меня. Он не слишком разговорчив, но всегда слушает, и у него талант решать проблемы. Что хорошо, поскольку твой брат Джей Джей очень похож на свою маму. Если ты прикажешь ему что-то сделать, ты можешь почти гарантировать, что он поступит наоборот, просто чтобы доказать, что им нельзя управлять. Этот ребенок как магнит притягивает неприятности.

— Я знаю кое-кого вроде этого, — замечаю я, сдержанно посмеиваясь.

— Держу пари, — размышляет он. — Астрид упомянула, что ты предназначен судьбой Эйвери Кесслер.

Я киваю, делая глоток кофе.

— Она такая же дикая, как ее мама?

Я одариваю его ухмылкой и опускаю чашку.

— Это еще мягко сказано.

Коул тихо хихикает, качая головой.

— Знаешь, тебе повезло, — вздыхает он, откидываясь назад и закидывая лодыжку на противоположное колено. — Не каждый оборотень находит свою вторую половину. Многие из них выбирают себе пару и никогда не познают предначертанную связь.

— А ты это сделал?

Его губы растягиваются в улыбке.

— Да. И хотя мы с Джульеттой не можем быть более разными, она мне подходит во всех отношениях. У судьбы всегда есть план, даже если поначалу его трудно разглядеть.

Его улыбка медленно гаснет, в глазах появляется затравленность.

— Я рассказал ей о тебе, когда мы впервые встретились, — бормочет он. — Она помогла мне пережить горе от потери тебя еще до того, как мы встретились. В то время я этого не знал, но она была именно той самой, что мне было нужно в тот момент моей жизни. Она вывела меня из тени, дала мне некоторую перспективу и помогла снова научиться радоваться жизни.

Когда я снова перевожу взгляд на пруд, я не могу не провести параллели между его ситуацией с его парой и моей собственной. Я оплакивал Бена, когда Эйвери вошла в мою жизнь, и она была как гребаный луч света во тьме. Она стала причиной, по которой я продолжал сражаться. Это было еще до того, как я открыл, кто я такой или что она значит для меня, но, оглядываясь назад, я всегда знал, что в ней было что-то другое; что-то душевное в нашей связи.

Она могла бы отбросить меня в сторону, как это сделал Джонатан, но она этого не сделала. Она ответила на мои вопросы об оборотнях. Она помогла мне понять, кто я. Она научила меня обращаться. Каким бы ошибочным это ни было, она вбежала в этот гребаный домик, чтобы спасти мою жизнь, и это больше, чем кто-либо когда-либо делал для меня. Это больше, чем я заслуживаю. Она больше, чем я заслуживаю.

— Далила — наша младшая, и она более тихая, но с каждым днем все больше и больше выходит из своей скорлупы, — продолжает Коул с того места, на котором остановился. — Она хорошо разбирается в компьютерах, как Астрид и Слоан.

— Это что, генетическое? — спрашиваю я вслух.

Коул поворачивается ко мне лицом, выгибая бровь.

— Ты специалист по ИТ?

— Я балуюсь.

Его губы растянулись в усмешке.

— Может, Слоан могла бы найти тебе работу в IT-центре.

— Да, может быть, — бормочу я, отводя взгляд. — Я не совсем уверен, как долго я здесь задержусь.

Брови Коула удивленно взлетают вверх.

— А как же Эйвери?

— Я думаю, это в некотором роде зависит от нее.

— Я уверен, вы двое разберетесь, — хрипло отвечает он, перекидывая руку через спинку скамейки. — И как бы то ни было, мы рады видеть тебя в Денвере в любое время. Я знаю, что это никогда не было твоим домом, но там найдется место и для тебя, если ты когда-нибудь захочешь. Я имею в виду, что технически у тебя были бы права на стаю, как у моего старшего сына.

Я фыркаю от смеха.

— Да, и как бы это было? — спрашиваю я, в моем тоне слышится сарказм. — Думаешь, они захотят, чтобы всем заправлял бывший охотник?

Он просто смотрит на меня в ответ, мускул на его челюсти подрагивает.

— Да, я так и думал, — вздыхаю я, откидываясь на спинку скамейки и машу рукой. — В любом случае, это не имеет значения. Я только что научился обращаться, у меня нет права пытаться взять на себя ответственность за кучу других оборотней, которые занимались этим всю свою жизнь. Или наступать на пятки твоему сыну, если уж на то пошло. Я бы предпочел просто заниматься своими делами, может быть, иногда навещать тебя.

— В любое время, — повторяет он, кивая. — Без давления, но твои братья и сестры до смерти хотят познакомиться с тобой. Моя пара тоже.

— Все еще пытаюсь осознать тот факт, что у меня там есть братья и сестры, — признаюсь я.

— И теперь у тебя впереди вся оставшаяся жизнь, чтобы они тебя раздражали, — замечает он, фыркая от смеха.

Мы болтаем еще некоторое время, пока наш кофе не выпит и солнце не опустится ниже в небе. Затем мы оба поднимаемся на ноги, разминая конечности, и это первоначальное чувство неловкости возвращается, пока я размышляю, как попрощаться с Коулом Бауэром.

Мы обнимаемся? Пожмем друг другу руки? Каков здесь протокол?

Он делает шаг ко мне и протягивает руку, так что я хлопаю своей по его руке, довольствуясь рукопожатием. Но затем он использует это, чтобы притянуть меня к себе, прижимаясь своей грудью к моей и хлопая меня по спине другой рукой.

— Я так рад, что мы смогли встретиться, — хрипит он мне на ухо, удерживая меня в неловких братских объятиях, которые кажутся намного приятнее, чем на то имеют право.

Я хлопаю своей рукой его по спине, возвращая жест и бормоча:

— Я тоже.

Я не уверен, куда мы пойдем дальше и какие отношения сможем наладить, но мне кажется, что это надежный первый шаг в восстановлении обломков моей жизни.

Это приятное чувство.

Это похоже на начало новой жизни.

Я натягиваю свою выцветшую синюю майку на торс, бросаю косой взгляд в сторону Кэма, когда он одевает спортивные штаны и натягивает их на бедра. Мышцы его обнаженного торса пульсируют и изгибаются в такт его движениям, и хотя в культуре оборотней извращаться перед кем-то до или после смены — большая ошибка, я ничего не могу поделать, когда дело касается Кэма. Чертов приятель Бонд вызывает у меня желание прыгать рядом с ним двадцать четыре часа в сутки.

Это чувство определенно взаимно. Кэм никогда не опускает глаз, когда я обнажена; он смотрит как дикий зверь, который хочет сожрать меня. И я бы солгала, если бы сказала, что этот дикий взгляд, который появляется у него в глазах, не возбуждает меня до такой степени.

— Итак, как у меня получилось на этот раз? — спрашивает Кэм, поправляя пояс брюк.

Требуется секунда, чтобы его вопрос дошел до меня, потому что я практически пускаю слюни при виде него без рубашки. Я вырываюсь из своего транса, поднимаю взгляд, чтобы встретиться с ним, и быстро беру себя в руки.

— Ты становишься естественным, — мягко отвечаю я, мои губы растягиваются в улыбке. — К этому времени на следующей неделе ты будешь превращаться быстрее меня. Но все равно не сможешь поймать мою волчицу.

Он тихо хихикает, качая головой, подходя ближе.

— Хочешь поспорить? — рычит он, кладя руки мне на бедра. — Я всегда ловлю тебя, Луна.

— Только потому, что я тебе позволяю, — ухмыляюсь я, поднимая руку и касаясь кончика его носа пальцем.

Он хватает меня за запястье, золотые искорки вспыхивают в его радужках, когда он наклоняется ближе.

— Просто признай это, тебе нравится охота так же сильно, как и мне, — бормочет он, сжимая пальцы на моем бедре.

Я прикусываю нижнюю губу и застенчиво хлопаю ресницами.

— Может быть.

Он проводит большим пальцем взад-вперед по внутренней стороне моего запястья, глядя мне в глаза с такой силой, что кажется, будто я могу вспыхнуть пламенем в любой момент.

— Признай это, — повторяет он, и от низкого, хриплого тона его голоса кровь застывает у меня в жилах.

— Мне нравится, когда ты ловишь меня, — выдыхаю я, сердце бешено колотится в груди.

Уголок его рта приподнимается в самодовольной ухмылке. Он резко отпускает мое запястье и делает шаг назад, поворачиваясь, чтобы сорвать свою футболку с ветки, на которой она висит.

— Ой, оставь это, — поддразниваю я, наблюдая, как он разворачивает ткань и начинает натягивать ее через голову. Чертовски стыдно прикрывать такое тело одеждой.

Он одаривает меня еще одной ухмылкой, натягивая подол на свой пресс.

— Я думал, ты сказала, что секс исключен?

Черт возьми, зачем я это снова сказала?

О да.

— Так и есть, — ворчу я, подходя к своим розовым сандалиям Birkenstock от barbie и просовывая в них ноги. — По крайней мере, пока мы не поговорим о том, как все прошло сегодня. У нас есть плохая привычка забывать поговорить и сразу переходить к траху.

— Кто сказал, что это плохая привычка? — растягивает слова он.

Я закатываю глаза, собирая свои длинные волосы в хвост, и хмурюсь, когда понимаю, что у меня на запястье нет резинки для волос, чтобы закрепить их.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — вздыхаю я, встряхивая волосами и приглаживая их по плечам. — Итак, ты уже готов поговорить об этом?

— По поводу чего?

Я складываю руки на груди, выпячиваю бедра и бросаю на него тяжелый взгляд, который говорит, что я не собираюсь подыгрывать его тактике избегания.

Как только Кэм вошел в дом стаи после встречи с Коулом, я увидела противоречивые эмоции, написанные на его лице. Поэтому, вместо того чтобы выпытывать у него информацию о том, как все прошло, я предложила отправиться на пробежку. Когда у меня много всего на уме, превращение в мою волчицу и поход в лес всегда, кажется, помогают мне прояснить голову. Я подумала, что это могло бы сделать то же самое для него.

Однако теперь бегство закончилось, так что ему пора выложить все начистоту.

Он покорно вздыхает, проводит рукой по волосам и отводит взгляд.

— Думаю, все прошло хорошо.

— Ты думаешь? — я усмехаюсь.

Он пожимает плечами.

— Он кажется порядочным парнем. Я имею в виду, мне все еще нужно узнать его поближе.

— Но ты хочешь этого?

— Думаю, да, — бормочет он, темные глаза снова встречаются с моими. — Не знаю, просто странная ситуация. Мы незнакомы. И дело не только в нем, у него есть семья. Он сказал, что его дети хотят познакомиться со мной.

— Тогда тебе стоит с ними познакомиться, — говорю я ободряюще. — Они твои братья и сестры, ты должен хотя бы дать им шанс.

— Да, я знаю… — он замолкает, проводя рукой по лицу. — Хотя для них это, наверное, странно, да? Я имею в виду, что они такая счастливая семья, а я просто случайный парень, который случайно приходится им родственником. Не говоря уже о том факте, что еще несколько недель назад я активно пытался их уничтожить.

— Они не будут обвинять тебя в этом, — настаиваю я.

— Люди здесь до сих пор так думают.

— Трахни других людей, — огрызаюсь я, моя внутренняя волчица рвется вперед, защищая нашу пару. — Кроме того, это было до того, как ты помог нам уничтожить Гильдию. Кто-нибудь с тех пор косо смотрел на тебя?

Он издает смешок.

— Твой брат.

— Мэдд просто… Мэдд, — вздыхаю я, пренебрежительно махнув рукой. — Он мудак-защитник, но он всегда приходит на помощь людям, которые ему небезразличны. И теперь, когда он знает, что ты родственник Слоан, это всего лишь вопрос времени. Нет ничего такого, чего бы он не сделал для нее.

— Да, то же самое касается и тебя, — бормочет Кэм, убирая со лба вьющуюся прядь волос. — Мэдд всегда прикроет твою спину. Тебе повезло, что в твоей жизни есть такой человек.

— У тебя тоже могло бы быть это, — указываю я. — Тебе просто нужно сделать первый шаг и познакомиться со своими братьями и сестрами. Кто знает, может быть, вы поладите и будете доставлять неприятности каждому парню которого Дилайла приводит домой.

Я корчу гримасу, дразняще высовывая язык.

Кэм медленно выдыхает, потирая напряженный узел мышц у основания шеи.

— Ну, Коул сказал, что я могу прийти на ужин в субботу, если буду готов, — бормочет он.

Мое сердце замирает на мгновение.

— В эту субботу?

— Да, разве это… — он замолкает, хмуря брови. — Черт, мы же должны были поужинать с твоими родителями в эту субботу, не так ли?

Я сохраняю выражение лица, машу рукой.

— Мы можем повторить, им будет все равно, — говорю я, игнорируя неприятное чувство внизу живота. — Для тебя важнее общаться со своей семьей.

Он долго изучает меня, нахмурившись.

— Ладно, если ты уверена…

— Да, — настаиваю я, не оставляя места для дальнейших споров. — Я имею в виду, весь смысл ужина был в том, чтобы мои родители узнали тебя получше, и за последние несколько дней они достаточно раз заглядывали к нам, чтобы добиться этого. Так что ничего страшного, тебе стоит поехать в Денвер.

Кэм смотрит на меня с пустым, непроницаемым выражением лица, натянуто кивая.

— Хорошо, я так и сделаю.

— Отлично, — щебечу я, поворачиваясь на каблуках и направляясь к тропинке обратно к лагерю.

В тот момент, когда я поворачиваюсь спиной к Кэму, моя фальшивая улыбка исчезает, я прикусываю губу, загоняя горькое семя сомнения, пускающее корни внутри меня.

Я рада, что он нашел свою семью — я действительно рада, — но я не могу избавиться от чувства некоторого противоречия по поводу того, что все это значит для нас. Я начинала привыкать быть центром его мира. Эгоистично, но мне нравилось, что он был весь в моем распоряжении. Но теперь, когда он нашел свое место, у него есть целая семья, которая даст ему любовь и поддержку, необходимые для того, чтобы смириться с тем, кто он есть на самом деле, и двигаться вперед в своей жизни. Я ему больше не нужна.

После того, как мы разберемся с Гильдией, я собиралась попросить его остаться; скрепить брачные узы и присоединиться к моей стае. Теперь, когда правда о его происхождении выплыла наружу, я не могу просить его выбирать между мной и своим правом первородства. Как бы сильно я ни хотела, чтобы между нами все наладилось, я не буду стоять на пути к тому, чтобы он воссоединился со своими корнями и заявил права на семью, которой был лишен. Неважно, насколько больно думать о том, чтобы отпустить его.

Волосы у меня на затылке встают дыбом, когда Кэм крадется за мной, быстро догоняя по следу и идя в ногу рядом. Его рука находит мою, пальцы переплетаются с моими и заставляют меня остановиться.

— Ты пойдешь со мной? — хрипло спрашивает он.

Я хмурю брови, моргая, глядя на него.

— Что?

— В Денвер, — уточняет он, сверля меня темными глазами, когда проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони. — Ты бы хотела пойти со мной?

Моя грудь сжимается, в горле образуется комок.

— Конечно, если это то, чего ты хочешь, — выдыхаю я, изо всех сил стараясь казаться беспечной, хотя внезапно оказываюсь на грани слез.

Жаль, что он видит мою чушь насквозь.

— В чем дело? — спрашивает Кэм, подходя ближе.

— Ничего, — шепчу я, высвобождая свою руку из его и поворачивая обратно по тропинке.

— Эйвери, — рычит он, догоняя меня в пару длинных шагов.

— Ты решил что делать с Мэтти? — спрашиваю я, быстро меняя тему, чтобы отвлечься от своего надвигающегося срыва.

Самое неприятное во всем этом — прекрасно осознавать, насколько иррационально я сейчас веду себя, но все еще бессильна остановить бурлящий во мне поток эмоций. Мне просто нужно взять себя в руки, прежде чем он поймет, что меня действительно беспокоит, и я буду вынуждена признать, как сильно я влюбилась в своего надзирателя.

Он переводит взгляд на меня, хмуря брови.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он, заглатывая наживку.

— Он обуза, — замечаю я.

— Он же ребенок.

— Ребенок, который слишком много знает об оборотнях.

— Да, и? — Кэм бросает вызов, не отставая от меня, пока я ускоряю шаг по тропе обратно к стойлу. — На свете гораздо больше людей, чем ты думаешь, которые подозревают о существовании оборотней.

— Возможно, но они не знают нашего местоположения, — бормочу я. — Действительно ли разумно просто отправить его домой, как будто ничего не случилось?

— Он не хочет возвращаться домой. Он сказал, что хочет начать все сначала, прожить остаток своей жизни на своих собственных условиях. Что касается его семьи, то он погиб в том пожаре. У Гильдии были процедуры уведомления ближайших родственников солдат в случае чего, и я сам отправил уведомления о смерти.

— Тогда какой у нас план? — спрашиваю я, бросая на него косой взгляд.

— Я подумал, может быть, он мог бы остаться здесь на некоторое время, — говорит Кэм, пожимая плечами. — Поможет мне закончить очистку серверов Гильдии, а затем решит, хочет ли он подавать документы в колледжи или что-то в этом роде.

— Так это значит, что ты планируешь остаться? — осторожно спрашиваю я, крошечная искра надежды вспыхивает внутри меня.

Он переводит взгляд в мою сторону, его челюсть сжата.

— Это нормально?

— Да, конечно. Если это то, чего ты хочешь, — отвечаю я, играя с кончиками своих волос и изображая невозмутимость.

Кэм внезапно останавливается, протягивая руку, чтобы схватить меня за руку.

— Эйвери, я…

— Хочешь потрахаться прежде чем мы вернемся? — выпаливаю я, разворачиваясь, заставляя его замолчать, прежде чем он скажет что-нибудь, что может разбить мое гребаное сердце.

Он впивается зубами в нижнюю губу, рычание клокочет в его груди, когда его взгляд опускается, чтобы осмотреть мою фигуру.

— Черт возьми, да, — выдыхает он, золотые отблески его волчьего облика загораются в его глазах, когда они возвращаются к моим.

Моя собственная волчица проталкивается вперед в ответ, и я подхожу ближе, приподнимаясь на цыпочки, пока мои губы не касаются его. Он сжимает мои бедра, жадно возвращая поцелуй, когда я обвиваю руками его шею и начинаю уводить нас с тропинки.

Столкновение с реальностью может немного подождать. Пока он все еще здесь, и пока он есть, он все еще мой.

— Шоссе или проселочные дороги? — спрашиваю я, искоса поглядывая на Кэма, когда мы покидаем городскую черту Денвера.

— Проселочные дороги, — мгновенно отвечает он.

Я сворачиваю налево, понимающе улыбаясь про себя, когда направляю нас по тому же маршруту, по которому мы добирались сюда. Это добавляет час езды, но здесь намного меньше народу и намного живописнее. Не то чтобы мы смогли оценить большую часть пейзажа в темноте. Однако он, вероятно, хочет провести дополнительное время в дороге, чтобы расслабиться после встречи со своей семьей, а мне в любом случае удобнее ездить по малонаселенным дорогам.

Я подумывала попросить Кэма отвезти нас домой, но Мэдд заставил меня поклясться, что я буду единственной, кто будет управлять его драгоценным джипом, когда я попросила его одолжить. Я никогда не испытывала необходимости иметь собственную машину, так как она всегда была в моем распоряжении. Обычно я без колебаний нарушаю правила, но мой близнец всегда знает, когда я лгу, и я не собираюсь давать ему еще один повод начать ссориться с Кэмом. Не тогда, когда кажется, что он наконец-то начинает принимать его.

Все это могло быть напрасно. Сегодняшний ужин с Бауэрами не мог пройти лучше, и хотя Кэм нервничал из-за встречи со своими братьями и сестрами, он идеально вписался в их компанию, как будто так и должно было быть. Он поговорил с Делайлой об их увлечении технологиями, пошутил с Джей Джей и погрузился в разговор с Хейзом. Даже они с Джульет поладили, и я не раз замечала, как у Коула затуманивались глаза, когда он смотрел за стол на свою недавно разросшуюся семью. До боли очевидно, что Кэм принадлежит им, и я не уверена, к чему это нас приведет.

Огни города исчезают вдали в зеркале заднего вида, пока я размышляю, как мы можем это устроить; если он вообще захочет, чтобы это сработало. Кэм был так сосредоточен на распутывании своего прошлого, что любые разговоры о нашем возможном совместном будущем отошли на второй план. Я была прямо там, рядом с ним, пытаясь поддержать, насколько могла, в то время как внутренне чертовски переживала из-за того, что произойдет с нашей связью.

При любом другом раскладе я бы прямо подошла и спросила его, но для меня это неизведанная территория. У меня никогда раньше не было серьезных отношений, не говоря уже о том, чтобы строить их с партнером, которого выбрала для меня судьба. Я плыву по течению, тону в океане неопределенности и остро нуждаюсь в спасательном плоту.

— Кажется, вы с Хейзом поладили, — комментирую я, завязывая праздную беседу, чтобы отвлечься от собственных мыслей.

— Да, он классный, — бормочет Кэм.

— Неужели? — я шучу, ухмыляясь в ответ на его выбор слов. — Я не знаю, тебе подходит сильная и бесшумная штука, но с ним это довольно скучно.

— Тебе просто не нравится, что ты не можешь вывести его из себя, — указывает он.

У меня из горла вырывается насмешливый звук.

— Когда это я пыталась его разозлить? — спрашиваю я, изображая невинность.

— А как насчет того случая, когда ты схватила его за задницу в гостиной?

— Это была ошибка, — язвительно замечаю я, отмахиваясь от него. — В свою защиту могу сказать, что ваши задницы очень похожи.

— Когда ты когда-нибудь видела меня в брюках цвета хаки? — Кэм невозмутим.

— Хорошая мысль, тебе стоит их купить, — щебечу я. — Если в них твоя задница будет выглядеть хотя бы вполовину так же хорошо, как у твоего брата…

Низкий предупреждающий рык вырывается из его груди, и я заливаюсь смехом, тыча большим пальцем в его сторону.

— Видишь, это именно тот тип огня, которого не хватает Хейсу. Я не знаю, как тебе не было скучно до слез, когда он все говорил и говорил о криптовалюте.

— Это путь в будущее, — отвечает он, пожимая плечами.

— О боже, теперь ты цитируешь его?

— Что ж, он не ошибается.

— О, посмотри, ты уже защищаешь своего брата, — поддразниваю я, на секунду отрывая взгляд от дороги, чтобы повернуться в его сторону и сделать глупое лицо.

— Просто прекрати, — ворчит Кэм, хмурясь.

Выражение моего лица меняется.

— Прекратить что?

— Вести себя так, словно мое место среди них.

Я закатываю глаза, снова сосредотачиваясь на дороге впереди.

— Конечно, там, они же твоя семья.

— Нет, они впятером — семья, — бормочет он. — Я просто незваный гость.

Я морщу нос.

— Незванный гость?

— Гребаный аутсайдер, — рычит он. — Нежеланный гость на их маленьком семейном ужине.

— Как ты можешь быть нежеланным гостем, когда они буквально пригласили тебя? — спрашиваю я, бросая на него еще один косой взгляд.

Он со вздохом проводит пальцами по волосам.

— Они просто были милыми.

— Или, может быть, они просто приятные люди и действительно хотят узнать тебя получше.

— Конечно, они милые, — признает он. — Но я сомневаюсь, что они хотят, чтобы я общался с ними больше, чем ты.

Мое сердце колотится в груди, брови хмурятся в замешательстве.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Я говорю о том, что я никуда не вписываюсь, — огрызается он, его повышенный голос заставляет меня вздрогнуть. — Меня выгнали из Гильдии, когда я стал оборотнем, и другие оборотни не хотят, чтобы я был рядом, потому что я раньше был в Гильдии. Я говорю о том, что я неосознанно испортил всю свою жизнь, и что бы я ни делал, я не могу вернуться и что-либо изменить. Я не могу вернуть оборотней, которых убил. Я не могу освободить вас из плена. Я мог бы помочь вам, ребята, уничтожить Гильдию, но было слишком поздно, не так ли?

Я перевожу свой широко раскрытый взгляд с него на дорогу, совершенно не находя слов. Он казался таким довольным во время ужина; я чувствовала гул его удовлетворения через нашу связь. Но это… Я понятия не имею, откуда это берется.

— Я говорю о том, что люди, которые знают мою историю, не могут не смотреть на меня косо, и хуже всего то, что я, блядь, понимаю это, — с горечью продолжает Кэм. — Я бы тоже не хотел, чтобы со мной связывались. Я оборотень, который охотился на себе подобных. Я едва могу освоиться со своим волком, моя пара не хочет меня, что противоречит природе, судя по тому, что мне говорили, и я…

Я прерываю его тираду, ударив ногой по тормозу, шины джипа визжат по асфальту, когда я резко выворачиваю руль вправо и съезжаю с дороги.

— Эй, сдай нахуй назад. Когда я говорила, что ты мне не нужен?! — требую я, когда джип останавливается, и я переключаю передачу.

Кэм бросает печальный взгляд в мою сторону, качая головой.

— Да ладно, Эйвери, нет смысла ходить вокруг да около на цыпочках. Ты практически пыталась выставить меня за дверь в Денвер.

— Да, чтобы ты мог познакомиться со своей семьей, — говорю я.

— И уйти и присоединиться к их стае, верно? — он усмехается. — Разве не поэтому ты сказала, что я должен их искать?

— Ну да, но…

— И теперь, когда я нашел их, вы все стараетесь подтолкнуть меня к тому, чтобы узнать их поближе, — продолжает он.

— Я просто пытаюсь поддержать! — восклицаю я, в отчаянии ударяя ладонями по рулю. — Я не хочу, чтобы ты переезжал в гребаный Денвер!

Он отшатывается, в замешательстве хмуря брови.

— Ты не хочешь?

— Нет, ты идиот. Если бы у меня был выбор, ты бы остался и просто, блядь, был со мной, но тогда какой бы я была подругой, если бы попросила тебя об этом? Я не могу оторвать тебя от твоей семьи, и как бы сильно я тебя ни любила, я не хочу расставаться с шестью банками пива. Там моя семья, мои друзья, команда…

Кэм протягивает руку, берет мое лицо в ладони и поворачивает к себе.

— Что ты только что сказала?

Я прерывисто выдыхаю, глядя ему в глаза.

— Я не хочу бросать упаковку пива.

— До этого.

Я морщу нос, обдумывая свои слова, щеки горят, когда я понимаю, что только что вырвалось.

Кэм подносит другую руку к противоположной стороне моего лица и наклоняется, все еще удерживая меня в плену своего пристального взгляда.

— Я тоже тебя люблю, — заявляет он, и весь воздух со свистом покидает мои легкие. — Я должен был сказать тебе раньше, но я просто… черт, я не знаю, я никогда никому такого раньше не говорил, а ты никогда не стеснялась говорить, чего хочешь, так что я просто подумал…

Я толкаюсь вперед, заставляя его замолчать, прижимаясь своими губами к его губам. Он удивленно хмыкает, прикусывая мою нижнюю губу, затем приоткрывает рот, проскальзывая языком в мой рот и ища мой язык. Мои пальцы зарываются в его волосы, притягивая его ближе, когда я целую его яростно, отчаянно, показывая ему, насколько ошибочными были его предположения.

Он целует меня в ответ с такой же интенсивностью, наши губы все еще сливаются, даже когда он тянет меня перелезть через центральную консоль к нему на колени. Мои колени раздвигаются, чтобы оседлать его талию, руки обвиваются вокруг его шеи, когда я наклоняю голову и целую его сильнее, глубже. Наши губы скользят, языки сплетаются, когда его рука скользит вверх по моему бедру и под подол сарафана, дрожь пробегает по мне, когда кончики его пальцев касаются промокшей ткани моих трусиков.

— Тебе не кажется, что я тебя не хочу? — шепчу я ему в губы, потираясь бедрами, ища его прикосновения.

— Это никогда не было нашей проблемой, — рычит он, оглаживая мой клитор через трусики.

Я отстраняюсь, моргая и пытаясь отдышаться.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он вытаскивает руку из-под моего платья, сжимает оба моих бедра и смотрит мне в глаза.

— Тебе нравилось трахать меня, даже когда ты меня ненавидела.

— Я никогда не ненавидела тебя, — признаю я. — Не совсем. Я ненавидел то, за что ты выступал, но в тебе всегда было что-то такое, что я просто не могла возненавидеть, как бы сильно ни старалась.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — вздыхает он, сильнее сжимая мои бедра. — Если бы я мог вернуть то время, которое ты провела взаперти, я бы так и сделал.

— Я бы не стала, — уверенно отвечаю я. — Если бы этого не случилось, мы, возможно, никогда бы не нашли друг друга. Или, если бы мы это сделали, то, вероятно, попали бы в прицелы наших винтовок.

Я задумчиво смотрю на него, склонив голову.

— После всего, через что мы прошли, как ты мог подумать, что я не хочу тебя, Кэм?

Он выдыхает, круговыми движениями потирая большими пальцами мою кожу.

— Потому что я знаю тебя. С первого дня, как я тебя увидел, я сохранил в памяти все, что касалось тебя. Я как одержимый наблюдал за тобой, когда ты была в той камере.

Он тяжело сглатывает, в его темных глазах светится сожаление.

— Я видел, как ты вела себя жестко, а потом позволяла себе плакать, думая, что никто не видит. Я видел, как ты была полна решимости выбраться и как ты боролась каждый день, чтобы не сдаться. И как только ты сбежала, и я нашел тебя снова, я не переставал наблюдать. Я хотел знать о тебе все. Например, то, как ты выводишь людей из себя просто ради удовольствия, потому что сбитый контроль над их реакциями позволяет тебе чувствовать себя сильной. И как ты размешиваешь кашу, когда начинаешь чувствовать себя обделенной, потому что ты хочешь, чтобы люди обратили на тебя внимание, но тебя невозможно не заметить. Ты обвела всех в своей жизни вокруг пальца, и это потому, что людей не может не тянуть к тебе. Я не мог не тянуться к тебе. Ты — чертова сила, и когда ты чего-то хочешь, ты, блядь, идешь на это. Но вместо этого ты отталкиваешь меня.

— Я никогда не хотела тебя отталкивать, — шепчу я, мое горло саднит от эмоций. — Я просто пыталась поступить с тобой правильно. Я знаю, как тяжело все это было, и я просто… Как бы сильно я ни хотела попросить тебя остаться, я не хотела, чтобы ты чувствовал себя вынужденным делать это только потому, что судьба свела нас вместе.

— Ты что, издеваешься? — Кэм усмехается, беря мой подбородок большим и указательным пальцами и приближая мое лицо к своему. — Может, я и не понимаю всей этой истории с парой по судьбе, но я знаю, что я чувствую к тебе, Эйвери. Тебе просто нужно, черт возьми, поговорить со мной. Если ты хочешь этого, ты должна сказать мне, черт возьми.

— Я хочу этого, — прохрипела я, сдерживая слезы. — Я хочу тебя, Кэм!

В тот момент, когда эти слова слетают с моих губ, он притягивает мое лицо к своему, заявляя права на мой рот в обжигающе горячем поцелуе, от которого у меня сводит пальцы на ногах и в мозгу происходит короткое замыкание. Я стону ему в рот, бесстыдно растираясь на его коленях, внезапно нуждаясь в нем внутри себя больше, чем в воздухе, чтобы дышать. Судя по тому, как он целует меня, мы определенно на одной волне — мгновение спустя он залезает мне под платье и срывает трусики, отбрасывая разорванную ткань, как будто это пустяки.

— Ты нужен мне, — выдыхаю я, мои руки пытаются расстегнуть его брюки, когда его большой палец начинает кружить по моему клитору, доводя меня до исступления.

— Тебе нужен этот член, детка? — рычит он мне в губы.

— Да! — я задыхаюсь, когда он погружает палец в меня.

— Хорошо, потому что мне нужна эта киска, — бормочет он, двигая пальцем туда-сюда, в то время как другой рукой опускается вниз, чтобы помочь мне расстегнуть пуговицу на его джинсах.

Он приподнимает бедра, и я опускаю их вниз вместе с его боксерами, беря его твердую, горячую длину в кулак и поглаживая его в такт толчкам его пальца внутри меня.

Я отчаянно стону, когда он мучает меня своей рукой, доводя до грани оргазма, прежде чем резко убрать ее с моих бедер и поднести ко рту. Он засовывает пальцы себе в рот, постанывая, когда высасывает мое возбуждение из своих пальцев, затем захватывает мой рот в еще одном грязном поцелуе, заставляя меня попробовать себя на его языке.

— Так чертовски сладко, — бормочет он, покусывая мои губы, пока сажает меня к себе на колени, приподнимая за бедра, чтобы расположить толстый кончик своего члена у моего входа.

Хватаясь за его плечи для опоры, я опускаюсь вниз, вскрикивая от напряжения, когда принимаю его в себя. Он снова захватывает мои губы, заглушая мои стоны, когда я начинаю подпрыгивать вверх-вниз на его коленях, теряясь в ощущениях удовольствия, проносящихся по моему телу. Я едва замечаю, как что-то острое впивается в мою губу, а по языку скользит медный привкус крови.

Кэм внезапно в тревоге отпрянул назад, его глаза расширились и стали дикими, когда он поднес руку ко рту и коснулся кончиком пальца одного из своих удлиненных клыков.

— Что, черт возьми, происходит? — он задыхается, его член все еще глубоко внутри меня.

Я хаотично моргаю, настолько поглощенная похотью, что моему мозгу требуется секунда, чтобы наверстать упущенное.

— Это твой волк, — выдыхаю я, накрывая его руку своей в попытке унять панику.

— Что?… как мне остановить смену?

— Это не смена, — стону я, кружа бедрами. — Это… помнишь, я объясняла, как волки помечают своих партнеров, чтобы заявить на них права?

Когда он кивает, его клыки медленно начинают втягиваться в десны.

— Это биологическая особенность. Метка скрепляет брачные узы, — говорю я с придыханием, кончик его члена касается точки внутри меня, отчего у меня перед глазами возникают звезды.

Черт возьми, Эйвери, сосредоточься!

— Есть сыворотка… которая выделяется под кожей, когда ты метишь… — я тяжело дышу. — Она несет запах твоей пары, позволяет другим оборотням знать, что ты востребован.

— Хорошо, — бормочет он, опуская взгляд к месту соединения моей шеи и плеча. — Значит, я просто укушу тебя? — спрашивает он, потирая большим пальцем то место, где, как он видел, у других были метки их пары, когда его взгляд поднимается, чтобы снова встретиться с моим. — Будет больно?

Я продолжаю свои движения, реальность рушится, как тонна кирпичей.

— Отметка — это не то, к чему можно относиться легкомысленно, Кэм, — говорю я, пристально глядя ему в глаза, чтобы передать серьезность своих слов. — Это навсегда.

Уголок его рта приподнимается, когда он смотрит на меня с обожанием.

— Я знаю.

— Ты действительно этого хочешь? — спрашиваю я.

— А почему бы и нет?

Мой пульс ускоряется галопом.

— Ты уверен?

— Ты видела мои чернила? — он усмехается. — Я не из тех мужчин, которые боятся обязательств. Я люблю тебя, Эйвери. Я хочу быть с тобой, сейчас и, блядь, вечно. Я хочу, чтобы все знали, что ты моя.

Он сжимает мои бедра, толкаясь в меня и лишая меня дыхания.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я, затаив дыхание, запрокидывая голову, когда он начинает входить в меня снизу, узел удовольствия в моем животе затягивается все туже.

— Так как же мне это сделать? — рычит он.

Давление внутри меня нарастает, мои десны покалывает, когда я чувствую, как мои собственные клыки опускаются.

— Вот так, — выдыхаю я, поднимая голову, чтобы он мог видеть их через мои приоткрытые губы.

Его глаза расширяются от благоговения, и я опускаю голову к изгибу его шеи, инстинкт берет верх, когда я впиваюсь зубами в его плоть, и вкус его крови покрывается моим языком. Мой оргазм пронзает меня в тот момент, когда я прикусываю кожу, тело сотрясается, когда я жестко седлаю его член, накатывая волна за волной блаженства.

— Черт, черт, Эйвери, я… — Кэм задыхается, и я разжимаю зубы, облизывая следы уколов на его коже, прежде чем поднять голову, чтобы встретиться с ним взглядом. Как только я это делаю, я вижу острые кончики его клыков, выглядывающих из-за его губ, я вытягиваю шею в сторону и предлагаю ему себя.

Кэм бросается вперед с диким рычанием, его клыки впиваются в мою кожу, когда он хватает меня за бедра и прижимает к своему члену. Я мгновенно снова кончаю так сильно, что звезды, которые я уже видела, рассыпаются вдребезги, превращаясь в гребаное забвение, грань между болью и удовольствием красиво стирается, пока ее больше не существует. Я теряю представление о том, где кончается мое тело и начинается его, когда чувствую, как связь между нами усиливается, сливаясь и уплотняясь в нерушимую цепь, когда Кэм стонет в момент оргазма, наполняя мои внутренности теплом.

Он разжимает зубы, проводя языком по моей коже, чтобы унять жжение, пока я пытаюсь отдышаться.

— Ты чувствуешь это? — бормочет он, потирая ладонью центр своей груди, когда поднимает голову, чтобы посмотреть на меня. — Связь…

— Я чувствую это, — выдыхаю я, тело обмякает в его объятиях.

Он сжимает их вокруг меня, издавая удовлетворенный вздох, когда притягивает меня ближе и утыкается носом в мою шею сбоку.

— Моя, — заявляет он, покрывая поцелуями свежую отметину на моей коже.

— Мой, — шепчу я в ответ. Слеза скатывается из уголка моего глаза, оставляя влажную дорожку на щеке.

Когда мы отправились в Денвер сегодня днем, последнее, чего я ожидала, — это закончить ночь на обочине дороги, скрепляя супружеские узы с Кэмом на пассажирском сиденье джипа моего брата. С другой стороны, в наших отношениях не было ничего милого или поэтичного. Вполне уместно, что все произошло вот так — беспорядочно и хаотично и так идеально для нас.

Я запускаю пальцы в кудри Кэма, дергая за пряди, пока он не поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядом, и мои губы растягиваются в улыбке.

— Нам, наверное, пора возвращаться, — хихикаю я, все еще в блаженном состоянии и с чертовски головокружительной головой.

— Ммм, наверное, — бормочет он, запечатлевая поцелуй на моих губах.

Отталкиваясь от его груди, я перекидываю ногу через центральную консоль, забираюсь обратно, чтобы опуститься на водительское сиденье. Как только я это делаю, я жалею, что Кэм сорвал с меня трусики, поспешно разглаживая платье, чтобы прикрыть кожу подо мной.

— Ты умеешь водить? — спрашивает Кэм, глядя на меня и застегивая джинсы.

Я прикусываю нижнюю губу, наблюдая за ним.

— Вообще-то, почему бы тебе не сесть за руль? — предлагаю я, ухмыляясь.

Он приподнимает бровь.

— Мэдд не будет возражать?

— О, он будет возражать, — смеюсь я, перебрасывая волосы через плечо и подмигивая. — Но, надеюсь, это отвлечет его от мысли, что мы только что осквернили его драгоценный джип.

Бедра Эйвери дрожат, когда я присасываюсь губами к ее клитору, вводя два пальца в ее маленькую тугую щелку и выводя их из нее, подталкивая ее ближе к пропасти освобождения. Ее руки зарываются в мои влажные волосы, дергая за пряди так сильно, что у меня слезятся глаза. Не то чтобы я возражал. Это верный признак того, что она вот-вот распадется, и никто не распадается так красиво, как моя девочка. Нет, не только моя девочка. Моя пара.

Скрепление супружеских уз было равносильно подливанию бензина в и без того бушующий пожар. Я не могу насытиться ею — вчера вечером мы пришли домой так поздно, что едва успели подняться наверх, как уже срывали друг с друга одежду и снова занимались этим. Мы трахались до тех пор, пока не потеряли сознание, затем продолжили прямо с того места, на котором остановились, как только проснулись, и вместе поплелись в душ, пачкаясь, пока дочиста мыли друг друга. Я прижал ее к стене, а потом встал на колени, чтобы поклониться алтарю ее бедер, потому что эта женщина — моя чертова религия. Она гребаная богиня, и она МОЯ.

Эйвери ахает и хлопает рукой по кафельной стене позади себя, когда я сильнее посасываю ее клитор, напевая, чтобы добавить вибрации в смесь. Через несколько секунд она разбивается вдребезги, катаясь по моему лицу и крича, когда ее внутренние стенки сжимаются вокруг моих пальцев. Я не прекращаю свою заботу, пока она не выдыхается, ее спина не опускается на плитку и удовлетворенный вздох не слетает с ее губ.

— Знаешь, какая ты на вкус, детка? — шепчу я, хватая ее за бедра, чтобы не упасть, и поднимаюсь на ноги перед ней.

Запечатлевая поцелуй на ее дрожащих губах, я провожу языком по ее рту, давая ей попробовать себя на вкус, прежде чем отстраниться и посмотреть на нее с дикой ухмылкой.

— Моя.

Она обвивает руками мою шею, тихо хихикая, когда возвращается на землю.

— Вся твоя, детка. Но как бы мне ни хотелось просидеть здесь взаперти весь день, нам лучше в какой-то момент появиться внизу, иначе у людей возникнут подозрения.

— Трахни других людей, — рычу я, наклоняясь, чтобы прикусить зубами ее пухлую нижнюю губу. — Разве ты не это сказала? К черту то, что они думают. Трахай всех, кто не мы, детка.

Она запускает руку мне в волосы на затылке, притягивая меня ближе и прижимаясь своими губами к моим. Ее язык проникает в мой рот, томно поглаживая мой собственный. Вся моя кровь приливает к ее бедру, мой член утолщается, и она отстраняется с тихим вздохом, переводя взгляд на мой стояк.

— Серьезно? — смеется она.

Я тихо хихикаю, прислоняясь своим лбом к ее.

— Эй, ты никогда не говорила мне, что у оборотней сумасшедшая скорость восстановления.

— Ты никогда не спрашивал, — отвечает она с ухмылкой, толкая меня локтем назад и отталкиваясь от стены, проходя мимо меня, чтобы снова встать под струю душа.

Мои глаза обводят каждый изгиб ее тела, пока она умывается, прослеживают ручейки воды, сбегающие по ее коже, и нежные линии цветочных татуировок, украшающих ее правую руку и левое бедро. Она гребаное произведение искусства; самая сексуальная женщина на чертовой планете. Вряд ли она может винить меня за то, что у меня встает дыбом, когда она так выглядит.

Эйвери выходит из-под струи, перебрасывает волосы через плечо и накручивает их, чтобы отжать воду.

— Лучше ополоснись, — щебечет она, отступая в сторону, чтобы дать мне возможность проскользнуть мимо нее. Ее взгляд опускается на мой член, когда я прохожу мимо, и она указывает на него пальцем, шепча: — Пригнись, мальчик.

Смех клокочет в моей груди, когда я встаю под каскад воды, льющейся из душевой лейки, закрываю глаза и запрокидываю голову, чтобы вода стекала по моему лицу. Я снова промываю бороду шампунем для пущей убедительности, затем закрываю кран, выхожу из душа и обнаруживаю, что Эйвери ждет меня с полотенцем в руке.

— Я мог бы, черт возьми, привыкнуть к этому, — бормочу я, забирая у нее полотенце и протирая мягким белым махровым полотенцем по своей мокрой коже.

Она поправляет полотенце, обернутое вокруг собственного тела, впиваясь зубами в нижнюю губу и наблюдая, как я вытираюсь.

— Я тоже, — мурлычет она, ее разгоряченный взгляд блуждает по моей фигуре.

— Если ты продолжишь так на меня смотреть, мы никогда не спустимся вниз, — предупреждаю я, бросая полотенце в ее сторону.

Она визжит, хихикая, распахивает дверь и выбегает из ванной. Обернув полотенце вокруг бедер, я усмехаюсь про себя и следую за ней в соседнюю спальню.

— Есть шанс, что у тебя здесь припрятана мужская одежда? — спрашиваю я, глядя на смятую кучу своей одежды на полу возле ее кровати.

Она бросает в мою сторону озорной взгляд.

— Вообще-то, — нараспев говорит она, подходя к комоду и наклоняясь в талии, чтобы выдвинуть нижний ящик.

Я совершенно теряю ход своих мыслей при виде ее круглых ягодиц, выглядывающих из-под полотенца.

— Тебе повезло, — щебечет она, вытаскивая пару выцветших серых спортивных штанов из ящика и бросая их в мою сторону.

Я все еще настолько увлечен ее задницей, что они бьют меня прямо по лицу, выводя из оцепенения. Я ловлю ткань руками, прежде чем они падают на пол, и хмурю брови, уставившись на брюки.

— Я хочу знать, почему у тебя есть это? — спрашиваю я, поднимая на нее взгляд, сдерживая горький укол ревности.

— Украла их у друга, — говорит она, пожимая плечами, выпрямляясь и задвигая ящик ногой.

Мой волк собственнически проталкивается вперед.

— Насколько близкий друг? — я выдавливаю из себя.

Эйвери оглядывается на меня через плечо.

— Ммм, мне нравится, когда ты ведешь себя как альфа-волк со мной, — дразнит она, соблазнительно облизывая губы, прежде чем снова повернуться, чтобы порыться в своем комоде в поисках одежды. — Не такой друг, так что просто надень эти чертовы штаны, начальник.

Мой внутренний зверь отступает, по-видимому, удовлетворенный ее объяснением, и я продолжаю натягивать спортивные штаны и натягиваю их на бедра.

— Это то, чего ты хочешь? — небрежно спрашиваю я, затягивая шнурок на талии. — Быть Луной для стаи?

Она резко поворачивается ко мне лицом, и в моем мозгу происходит короткое замыкание при виде нее, одетой в сексуальный черный комплект из бюстгальтера и трусиков.

— А что, Коул что-то говорил о том, что ты возглавишь стаю в Денвере? — спрашивает она, склонив голову набок.

— Я сказал ему, что мне это неинтересно, — ворчу я, проводя пальцами по влажным волосам, когда пересекаю комнату и направляюсь к ней. — Но если это то, чего ты хочешь…

Она быстро качает головой, подходит ближе и обнимает меня за шею.

— Мне не нужно быть Луной для стаи, — выдыхает она, глядя на меня своими великолепными глазами цвета виски. — Меня вполне устраивает просто быть твоей Луной.

Я выдыхаю, даже не осознавая, что задерживаю дыхание, обнимаю ее за талию и притягиваю ее тело вплотную к своему.

— Ты всегда будешь моей Луной, — бормочу я, быстро целуя ее в улыбающиеся губы. — И, черт возьми, я рад, что мы с этим согласны, потому что я бы ничего не знаю о том, как руководить стаей оборотней. Не говоря уже о том, что я сомневаюсь, что у нас с Хейзом все было бы по-прежнему круто, если бы я попытался ворваться и претендовать на роль, к которой он готовился всю свою жизнь.

— Ммм, да, возможно, это не самое лучшее для братских уз, — размышляет она, прищелкивая языком.

— Я просто хочу быть с тобой, где бы это ни было, — добавляю я, похищая еще один поцелуй, прежде чем отпустить ее и сделать шаг назад.

Ее губы кривятся в ухмылке.

— Ого, кто бы мог подумать, что мой надзиратель станет моим Прекрасным принцем? — шутит она, подмигивая мне, прежде чем развернуться и продолжить поиски одежды. — Значит, ты хотел бы остаться здесь? — спрашивает она через плечо, выбирая майку и леггинсы из своего комода.

— Конечно, если твой брат не против, — отвечаю я, пожимая плечами.

— Я поговорю с ним. Хотя, возможно, нам стоит подумать о том, чтобы получить подробную информацию о его джипе.

Я фыркаю от смеха.

— Лучше просто купи ему новый.

— Кстати говоря, — бормочет она, натягивая рубашку через голову. — Тебе удалось разобраться со всеми счетами Гильдии?

— Мэтти работает над последним из них, — говорю я, внезапно вспоминая, что мне, вероятно, следует поговорить с парнем.

Мы поселили его в комнате общежития в комплексе отряда, но, кроме меня, он никого здесь по-настоящему не знает. Нельзя просто оставить его на растерзание волкам.

— Ты скоро станешь очень богатым человеком, Кэмерон Нокс, — комментирует Эйвери, натягивая леггинсы на бедра и разглаживая пояс на животе. — Что ты собираешься делать со всеми этими деньгами?

— У меня есть несколько идей, — загадочно бормочу я, поворачиваясь и бросая взгляд в сторону двери спальни. — Думаешь, безопасно спуститься вниз и выпить кофе?

— Конечно, захвати и мне немного, — язвительно замечает она, беря расческу и расчесывая ею свои влажные локоны. — Если столкнешься с Мэддом, просто скажи ему, чтобы отваливал.

— А я-то думал, что нравлюсь ему, — фыркаю я, направляясь к двери.

Я украдкой бросаю последний взгляд назад на свою девушку, прежде чем открыть дверь и выйти в холл, бросая предостерегающий взгляд по сторонам, прежде чем направиться к лестнице. Я немного рад, что нет никаких признаков угрюмого брата Эйвери, но это облегчение трагически недолговечно. Когда я подхожу ближе к лестнице, раздается звук тяжелых шагов, поднимающихся по ней, и я внезапно жалею, что не спросил Эйвери, есть ли у нее рубашка к этим брюкам.

Мэдд выходит с лестницы в холл наверху, поворачивается в мою сторону и, запинаясь, делает шаг, когда замечает меня. Он быстро восстанавливает свое самообладание, продолжая приближаться ко мне, как будто он не просто отказался увидеть меня здесь.

— Так ты только сейчас переехал наверх? — бормочет он, подходя и критически оглядывая меня. — И какого хрена ты надел мои спортивные штаны?

Я открываю рот, чтобы ответить, но потом вижу, как его глаза останавливаются на блестящей новой метке «пары», которая красуется у меня на изгибе шеи, расширяясь от узнавания. Рычание вырывается из его груди, губы кривятся в хмурой гримасе, когда он резко протискивается мимо меня, врезается своим плечом в мое и стремительно уходит по коридору.

— Эйвери! — ревет Мэдд, и я вздрагиваю, оглядываясь через плечо, чтобы увидеть, как он исчезает в дверях ее спальни, его голос доносится в коридор, когда он спрашивает: — Вы двое отмечены?

— Мы это сделали, — слышу я ее спокойный ответ.

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Я не думала, что нуждаюсь в твоем разрешении.

— Так он остается? — спрашивает Мэдд.

— Да, если ты ему позволишь.

Я напрягаюсь, зная, что не должен подслушивать этот разговор, и страшусь его ответа.

— Эйвери… — рычит он.

— Что, Мэдд? — выпаливает она в ответ. — Это та часть, где ты говоришь мне, что я веду себя глупо и он недостаточно хорош для меня?

— Ну, очевидно, что он недостаточно хорош для тебя, — усмехается он, и я стискиваю зубы, ожидая, когда упадет вторая туфля. — Ни один мужчина на земле недостаточно хорош для моей сестры. Но дело не в этом. Он твоя пара, и если он сделает тебя счастливой…

— Значит, ты тоже счастлив? — с надеждой перебивает она.

— Тогда я научусь жить с этим, — ворчит он.

— Значит, он может остаться?

— Конечно, он может остаться, это действительно был вопрос?

Эйвери визжит, и этот звук зажигает меня изнутри.

— Спасибо, братан. Я знала, что могу рассчитывать на твою поддержку.

— Да, да, — вздыхает Мэдд. — Не рассказывай охотнику, что я сказал это дерьмо, мне нужно поддерживать имидж.

Она заливисто смеется.

— Конечно, большой плюшевый мишка.

Прежде чем я успеваю развернуться и сбежать, Мэдд выходит из спальни Эйвери, отступая в коридор. Конечно, мы встречаемся глазами в тот момент, когда он это делает. Мы оба замираем на месте, Мэдд съеживается от осознания того, что я только что слышал их разговор. Затем он резко разворачивается и идет по коридору к своей спальне в конце. Он открывает дверь, оглядываясь на меня через плечо, и, клянусь, я вижу тень улыбки на его губах, прежде чем он входит и захлопывает ее за собой.

— Жирная ложка все еще открыта? — Грей недоверчиво спрашивает.

— Все еще открыто, и все еще ужасно, — подтверждаю я, кивая.

Оказывается, старик Эйвери провел некоторое время в северной Неваде десятилетия назад, в том же городе, куда Гильдию отправили в трехмесячную погоню за несбыточным, следуя подсказке с одной из досок объявлений. Мы не нашли там никаких оборотней, но мы обнаружили несколько по-настоящему ужасных ресторанов.

— Ну, это было четыре года назад, когда я был в той стороне, — продолжаю я. — Но не было никаких признаков того, что они закроют свои двери в ближайшее время. Местным жителям это почему-то нравится.

— Это место вызвало пищевое отравление у всей моей стаи, — бормочет Грей, морщась. — Единственная причина, по которой я его запомнил.

— У меня такое чувство, что именно поэтому многие люди помнят его, — смеюсь я. — У местных, должно быть, железные желудки.

Эйвери издает рвотный звук, когда возвращается из кухни, обходит стол и садится на стул рядом со мной.

— Гадость, напомни мне никогда не думать об отпуске в северной Неваде, — замечает она, протягивая руку и кладя ее мне на бедро.

Я широко улыбаюсь, накрываю ее руку своей и слегка сжимаю.

Я рад, что мы наконец смогли поужинать с ее родителями; они восприняли новость о том, что мы скрепили брачные узы, почти так же хорошо, как Слоан. Ну, не совсем как Слоан. Она начала прыгать вверх-вниз, крича изо всех сил, и после этого я думал, что она никогда не перестанет обнимать нас. Грей и Фэллон были явно спокойнее, получив эту новость, но, похоже, они искренне рады узнать меня лучше, принимая в свою семью с распростертыми объятиями. Все это кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, и в течение вечера у меня не раз возникало желание ущипнуть себя, чтобы убедиться, что это правда.

— Мы должны сделать это снова в ближайшее время, — комментирует Фэллон, возвращаясь в столовую и вытирая руки кухонным полотенцем.

Эйвери нетерпеливо кивает, переворачивая свою руку и переплетая свои пальцы с моими. Очевидно, как много для нее значит признание наших отношений ее родителями. Она улыбалась весь вечер, в то время как я просто корил себя за то, что не сделал этого с ними раньше.

— Моя мама тоже хочет пригласить вас на ужин, ребята, — комментирует Слоан с другого конца стола. — Может, мы могли бы устроить большой ужин со всеми на следующей неделе или что-то вроде того?

— Это отличная идея! — щебечет Фэллон, переводя на меня взволнованный взгляд. — Что скажешь, Кэм? Мы могли бы пригласить твоих тетю и дядю, твоих кузенов…

— Мам, притормози, — смеется Эйвери.

Фэллон смотрит на дочь, приподнимая брови.

— Почему? Разве это не звучит забавно?

— Да, это было бы круто, — говорю я, и, к моему удивлению, я действительно так думаю.

Теперь, когда у меня есть некое подобие плана на будущее, проводить время со своей давно потерянной семьей звучит… неплохо.

— Все еще немного странно думать, что у меня внезапно появились все эти родственники, — признаюсь я, переводя взгляд на Слоан. Мою гребаную кузину.

— К этому нужно привыкнуть, когда ты делаешь это в одиночку, но в этом прелесть упаковки из шести банок пива, — замечает Грей. — Мы все здесь как семья.

— Мы буквально будем бутылками пива в упаковке, если судьба продолжит в том же духе, — фыркает Эйвери, оглядывая сидящих за столом. — Пара моего брата — двоюродная сестра моей пары, и мой двоюродный брат также приходится двоюродным братом одному из моих лучших друзей, и…

— Ладно, мы поняли, — смеется Слоан, ее зеленоглазый взгляд скользит по моему лицу. — Видишь, чего ты ждал с нетерпением, Кэм? Одна большая, счастливая семья.

Мэдд резко откидывается на спинку стула, вскакивает на ноги и, топая, уходит от стола в сторону кухни.

Я наклоняюсь к Эйвери, понижая голос.

— Не похоже, что твоему брату нравится идея поиграть с нами в счастливую семью.

Ее губы кривятся в ухмылке.

— Быть колючей задницей — это просто способ, которым он показывает свою любовь, — шепчет она в ответ.

Мэдд снова появляется из кухни, его пальцы обхватывают горлышки двух пивных бутылок в каждой руке. Он подходит, чтобы снова занять свое место, пододвигая пиво сначала отцу, затем Эйвери. Я предполагаю, что последние два предназначены для него и Слоан, но затем он встречается со мной взглядом, опускает подбородок и проходит в мою сторону.

Я так удивлен, что просто смотрю на него секунду, пока он снимает колпачок со своей бутылки, подносит ее к губам и откидывает назад.

— Я же говорила, — шепчет Эйвери, толкая мою ногу своей под столом.

Фэллон наливает пару бокалов вина ей и Слоан, и мы вшестером сидим еще час, просто болтая и смеясь друг с другом. Когда Грей наконец объявляет, что им лучше вернуться домой, я на самом деле немного разочарован тем, что ночь должна закончиться.

Правда, совсем немного. Если на сегодня все, это означает, что мы с Эйвери поднимаемся наверх, и я фантазировал о том, как сниму с нее это обтягивающее синее платье с тех пор, как она надела его перед ужином. Горячие взгляды, которыми она бросала на меня в течение последнего часа, сделали мои яйца того же цвета, что и упомянутое платье.

— Кэм, мы увидимся с тобой на забеге «Полнолуние» на этой неделе? — Грей бросает через плечо, когда они с Фэллон направляются к двери.

— Ни за что не пропустил бы это, — отвечаю я, одаривая его ухмылкой.

Я машу рукой родителям Эйвери, когда они выходят из дома стаи, выдыхаю и поворачиваюсь к ней, как только дверь со щелчком закрывается за ними.

— Ну? — спрашиваю я, приподнимая бровь. — Как у меня дела?

Она наклоняется, запечатлевая поцелуй на моих губах.

— Ты был идеален, детка. Они уже любят тебя.

— Мы все так думаем, — вмешивается Слоан, и хотя Мэдд не высказывается, чтобы согласиться с ее чувствами, он тоже не возражает.

Прогресс.

Эйвери притворно зевает, поднимаясь и вытягивая руки над головой.

— Это было весело, но я устала, — говорит она, поворачиваясь в талии и протягивая мне руку. — Готов подняться наверх?

Если то, как я вскакиваю на ноги, не говорит о том, как мне не терпится вернуть Эйвери в ее спальню, то я не знаю, что это.

— Определенно, — рычу я, хватая ее за руку и таща в направлении лестницы.

— Спокойной ночи, ребята! — кричит она в ответ Мэдду и Слоан, с хихиканьем ковыляя за мной.

— В эту сторону, — указывает Эйвери, сворачивая за угол и жестом приглашая меня следовать за собой.

Я постепенно начинаю лучше знакомиться с планировкой командного комплекса с тех пор, как сопровождал ее сюда последние несколько дней, но в общежитии я впервые. Я качаю головой взад-вперед, поглядывая на двери по обе стороны ярко освещенного коридора, пока Эйвери не останавливается перед одной, помеченной номером двадцать четыре.

— Вот и все, — объявляет она, и я делаю шаг вперед и поднимаю кулак, чтобы постучать.

— Одну секунду! — Мэтти кричит в ответ с другой стороны, и я слышу звук его шагов, пробирающихся через комнату, прежде чем он щелкает замком и открывает дверь.

— Нокс! — восклицает он, голубые глаза расширяются, а лицо расплывается в ослепительной улыбке.

Он делает шаг вперед, чтобы обхватить меня рукой в полуобнимании, но тут же неловко отстраняется, на его щеках появляется румянец.

— Прости, это…?

— Все хорошо, — усмехаюсь я, появляясь в дверях и обнимая его за плечи. — Я больше не твой командир, мы друзья, верно?

— Да, — выдыхает он, с энтузиазмом кивая. — Верно.

Я убираю руку с его плеч, заглядывая мимо него в комнату.

— Просто зашел осмотреть твою новую квартиру, посмотреть, как ты устраиваешься.

— Тогда заходите, — настаивает он, отшатываясь от дверного проема и жестом приглашая меня и Эйвери войти. — Луна, рад снова видеть тебя, — вежливо говорит он, когда она входит следом за мной, почтительно наклоняя к ней голову.

Она хлопает своими длинными ресницами в его сторону, улыбаясь.

— Я же просила тебя называть меня Эйвери, — предупреждает она, шлепая его по руке тыльной стороной ладони, когда проходит мимо него.

Его румянец становится еще ярче.

— Извини. Сила привычки, я полагаю.

Эйвери со смешком отмахивается от него, оглядывая интерьер его комнаты.

— Черт возьми, этому месту нужно немного любви, — комментирует она.

— Что ты имеешь в виду? — Мэтти спрашивает, хмуря брови, когда вместе с ней оглядывает пустое пространство своей комнаты в общежитии.

— Это место даже не выглядит обжитым, — отмечает она. — По крайней мере, повесь несколько плакатов или что-то в этом роде.

Складка между его бровями становится глубже.

— Плакаты?

— Или искусство, или что угодно, — поправляется она, пожимая плечами. — Просто что-нибудь.

Она продвигается дальше в комнату, ее озадаченный взгляд мечется между аккуратно застеленной кроватью и пустыми поверхностями комода и письменного стола.

— У тебя был с собой тот большой рюкзак, где все твои вещи? — спрашивает она, морща носик и снова поворачиваясь к нему лицом.

— Ну, я все убрал, — нерешительно отвечает он.

Я не могу удержаться от смеха над их перепалкой, подхожу к Мэтти и хлопаю его рукой по плечу.

— Я думаю, она пытается сказать, что тебе больше не нужно придерживаться минималистичных идеалов Гильдии, — объясняю я. — Здесь нет никого, кто мог бы проверить, поддерживаешь ли ты порядок.

Мэтти медленно кивает.

— Думаю, я мог бы купить плакат или что-нибудь в этом роде, — бормочет он, проводя рукой по подбородку и переводя взгляд с одной пустой стены на другую.

— Чего бы ты ни хотел, чувак, это твое личное пространство, — говорю я, сжимая его плечо, прежде чем опустить руку обратно и отойти назад, чтобы прислониться к комоду. — Так как у тебя идут дела?

— Хорошо, — выдыхает Мэтти, кивая. — Я имею в виду, я все еще вроде как осваиваюсь, узнаю людей и во всем разбираюсь. А как насчет тебя?

— То же самое, — признаюсь я, искоса бросая взгляд на Эйвери. — Ну, кое с чем мы разобрались, — добавляю я, и ухмылка тронула уголок моего рта.

— Готов к большому забегу сегодня вечером? — спрашивает Мэтти.

Я поворачиваюсь к нему с кивком.

— Определенно. И, кстати, я слышал, тебя наняли управлять системами безопасности во время пробега.

— Я сам предложил, — отвечает он, пожимая плечами. — Я имею в виду, поскольку я единственный, кто не может перекинуться и побегать со стаей в полнолуние, для меня имеет смысл это сделать. Я просто рад, что мне есть где помочь.

— Ты уверен, что ты тоже не тайный оборотень? — поддразнивает Эйвери, подходя и прислоняясь к комоду рядом со мной.

Мэтти фыркает от смеха.

— Абсолютно. Ты не представляешь, как бы я хотел быть таким, тогда я хотя бы немного больше вписался бы в здешние условия.

— В наших рядах раньше никогда не было человека, к этому нужно немного привыкнуть, — комментирует Эйвери.

— Да, но даже в этом случае человеку здесь особо нечего сделать, чтобы внести свой вклад, — отвечает он, запуская пальцы в волосы и разочарованно выдыхая. — Я ценю, что вы, ребята, приютили меня, но я хочу как-то зарабатывать на свое содержание, понимаете? Больше, чем просто обслуживать системы безопасности раз в месяц.

— Предоставь это нам, — загадочно отвечает она, подмигивая Мэтти, прежде чем повернуться в мою сторону и ткнуть большим пальцем в сторону двери. — Нам лучше отправиться на эту встречу, если мы не хотим нарваться на дерьмо из-за опоздания.

— Возможно, — соглашаюсь я, отталкиваясь от комода. — Я зайду завтра снова, — говорю я Мэтти, направляясь к двери. — Теперь, когда у нас есть полный доступ к фондам Гильдии, у меня есть несколько идей о том, как мы можем начать их расходовать.

— Звучит заманчиво, тогда увидимся завтра, — язвительно замечает он, его голубые глаза загораются возбуждением от перспективы приступить к работе.

Если повезет, у меня будет для него больше новостей на этом фронте после встречи, которая нам вот-вот предстоит.

Мы с Эйвери направляемся из общежитий в соседнее крыло командного комплекса, заходим в конференц-зал и обнаруживаем, что остальные только начинают прибывать. Через несколько минут все командиры отделений занимают свои места за столом, Эйвери указывает мне на место рядом с собой, в то время как Мэдд занимает свой пост напротив нее.

— Все готовы приступить к делу? — спрашивает Мэдд, оглядывая остальных. Никто не возражает, поэтому он хрустит костяшками пальцев и продолжает. — Хорошо, я созвал это собрание, потому что хотел обсудить добавление специального подразделения в команду, — начинает он, обводя взглядом стол, прежде чем остановиться на своей сестре рядом с ним. — Это была идея Эйвери, так что я собираюсь передать это ей, чтобы она объяснила.

Она выпрямляется немного выше, складывая руки на столе перед собой.

— Итак, точно так же, как спецназ, который был задействован после «стаи теней», я думаю, мы должны добавить подразделение отряда, чтобы справиться с последствиями действий охотников, чтобы гарантировать, что ничего подобного Гильдии больше никогда не повторится, — уверенно заявляет она, поднимая руку в моем жесте. — У Кэма есть все их контакты, и он знает все об их внутренней работе, поэтому наше предложение заключается в том, чтобы мы вдвоем возглавили новое подразделение вместе, с несколькими преданными ИТ-сотрудниками и небольшой командой для выполнения миссий, когда это необходимо.

Я киваю вместе с ней, поглядывая на остальных, чтобы оценить их реакцию. Мэдд уже на борту — мы втроем обсуждали это вчера, и он был на удивление восприимчив к идее о том, чтобы я и Эйвери собрали команду и работали с ней, — но я бы солгал, если бы сказал, что не испытывал ни малейших опасений по поводу представления этого другим командирам отделений. Я привык быть главным, не полагаясь на одобрение других. Ну, за исключением Джонатана, но большую часть времени мы были синхронны. То есть до самого конца.

— Насколько велика команда? — спрашивает Арчер.

— Двенадцать, — отвечает Эйвери. — Десять бойцов отделения и двое ИТ-специалистов, одним из которых, должно быть, Мэтти. Плюс мы с Кэмом, и он тоже поможет с ЭТИМ.

— Звучит разумно, — кивая, бормочет Ло. — Кого бы вы хотели видеть другим сотрудником из ИТ-подразделения?

— Мы подумали, что можем попросить добровольцев, и ты могла бы дать рекомендации, основываясь на том, кто заинтересован, — отвечает Эйвери. — То же самое касается бойцов отделения, мы посмотрим, кто заинтересован, и выберем команду из добровольцев.

— Там осталось достаточно охотников, чтобы хватило на целую дивизию? — скептически спрашивает Арес, выгибая бровь в мою сторону.

— Это не было бы его единственной целью, — уточняю я, не моргая встречая его взгляд. — Нашим первым приоритетом будет обеспечение того, чтобы у бывших членов Гильдии не было возможности перегруппироваться, но мы также будем активно разыскивать выживших после предыдущих атак. Я только что получил полный доступ к средствам Гильдии, и я думаю, что лучший способ их потратить — это возместить ущерб стаям, которые пострадали. Это не вернет им того, что они потеряли, но, по крайней мере, это поможет им восстановиться.

Эйвери накрывает своей рукой мою, переплетая наши пальцы.

— Кэм также пожертвовал оставшиеся средства на стаю, — продолжает она, сияя гордой улыбкой. — Мы можем использовать их, чтобы снова запустить старый горнолыжный курорт, обустроить новую территорию для стаи Хави и, наконец, начать строительство того нового крыла командного комплекса, о пристройке которого мы говорили.

— Черт, о какой сумме идет речь? — Арес с сомнением усмехается.

— Достаточно, чтобы сделать все это и даже больше, — невозмутимо отвечаю я. — Джонатану никогда не было комфортно, если наши счета опускались ниже семизначной цифры, он находил много финансовых спонсоров.

Айвер присвистывает, откидываясь на спинку стула.

— Черт возьми, не стесняйся, добавь немного в мой вкус, я обещал Шайенн роскошный пляжный отдых этой зимой.

Эйвери фыркает от смеха.

— Конечно, потому что это наилучшее использование средств, — поддразнивает она.

— Счастливая пара, счастливая судьба, верно? — Эйвери ухмыляется, пожимая плечами.

— Ну, я думаю, добавление подразделения охотников — отличная идея, — подхватывает Тристан, возвращая встречу в нужное русло и одаривая меня ободряющей улыбкой.

С тех пор как он узнал, что мы двоюродные братья, он, кажется, решил стать приятелями. Не то чтобы я был против. Он кажется порядочным парнем, и мне здесь не помешало бы больше друзей.

— Я согласен, — протягивает Арчер. — Наличие специальной оперативной группы позволит остальным членам отряда переключить свое внимание на повседневные вопросы безопасности, немного облегчить их нагрузку.

— Дайте нам знать, что мы можем сделать, чтобы помочь вам запустить его, — добавляет Тристан.

— Значит, мы все согласны? — спрашивает Мэдд, оглядывая стол переговоров в поисках каких-либо признаков несогласия.

Все кивают и что-то бормочут в знак согласия, а я тихо вздыхаю с облегчением.

— Тогда, думаю, все решено, — заявляет Мэдд, его взгляд останавливается на мне. — Поздравляю. Ты официально назначил себе новое подразделение для управления отрядом.

Эйвери однажды сказала мне, что полная луна делает наших волков сильнее, и в этом утверждении определенно что-то есть. Мой внутренний зверь чувствует себя более бдительным; он ближе к поверхности, чем обычно, и ему не терпится выбраться наружу. В последнее время я добился значительных успехов в принятии своей животной стороны, и Эйвери сказала, что это только вопрос времени, когда мы полностью интегрируемся. Я просто рад, что перекидываться больше не так больно.

Она позаботилась о том, чтобы у меня было достаточно практики перед забегом в полнолуние с ее стаей, поддразнивая меня, сказав, что не хочет, чтобы я ставил ее в неловкое положение, когда придет время переодеваться. Но, честно говоря, я не хочу ставить себя в неловкое положение, поэтому я благодарен за все тренировки. Они заставили меня чувствовать себя чертовски уверенно, отправляясь в бега сегодня вечером, и теперь все, что мне осталось сделать, это сменить позу и заставить мою девушку гордиться собой.

После того, как я вручу ей свой подарок, конечно. Наша первая совместная пробежка в полнолуние кажется знаменательным событием, поэтому я хотел начать все на высокой ноте — вот почему, как только я получил доступ к фондам Гильдии, я отправился в Голденлиф, чтобы кое-что ей купить. Это немного, но если я знаю свою пару, в глазах у нее заиграют сердечки, как только я подарю ей это.

— Готов спуститься вниз? — спрашивает Эйвери, когда она, наконец, отворачивается от зеркала, подол ее сиреневого сарафана развевается вокруг бедер.

Последние полчаса она прихорашивалась. Вряд ли я вижу смысл в том, потому что она проведет большую часть вечера в волчьем обличье, но я далек от того, чтобы выпускать ветер из ее парусов, привлекая внимание к этому факту.

— Да. Но прежде чем мы это сделаем, у меня для тебя кое-что есть, — говорю я небрежно, открывая верхний ящик ее комода, чтобы достать сумку, которую я спрятал туда ранее.

Приближаясь, она подозрительно смотрит на меня, и я вручаю ей коробку с самодовольной ухмылкой, наблюдая, как она заглядывает внутрь.

— Что за черт? — Эйвери смеется, засовывая руку в сумку и вытаскивая пригоршню разноцветных резинок для волос.

— Я все еще думаю, что это немного неубедительно для твоего третьего желания, но это должно стать хорошим началом для пожизненного запаса щеток и резинок для волос, — говорю я, кивая на сумку.

Она улыбается от уха до уха, засовывая их обратно в сумку, прежде чем наклониться и запечатлеть поцелуй на моих губах.

— Мне это нравится, — заявляет она, прижимая сумку к груди. — И я люблю тебя, Кэмерон Нокс.

— Я тоже люблю тебя, бестия, — бормочу я, украдкой целуя еще раз.

Эйвери, нахмурившись, протягивает руку мимо меня, чтобы поставить сумку на комод.

— Теперь мне жаль, что я ничего тебе не купила, — бормочет она.

— Не надо, — отвечаю я, мой разгоряченный взгляд скользит вверх и вниз по ее фигуре. — Единственное, чего я хочу — это снять с тебя это платье в конце вечера.

— Ну, сейчас это определенно происходит, — мурлычет она.

— Раньше этого не было?

— Эх, пятьдесят на пятьдесят, — поддразнивает она, подмигивая мне и разворачиваясь, чтобы направиться к двери. — Да ладно, звучит так, будто большая часть стаи уже здесь.

Я догоняю Эйвери в несколько широких шагов, следуя за ней через дверь спальни в холл. Ее рука скользит в мою, когда мы начинаем спускаться по лестнице, и как только мы достигаем низа, нас засыпают приветствиями члены ее стаи. Она несколько раз представляет друг друга, прежде чем Мэдд замечает нас двоих и машет рукой, приглашая присоединиться к нему и Слоан, свистит, чтобы привлечь внимание толпы, и начинает делать предварительные объявления.

— Я уверен, многие из вас заметили, что сегодня среди нас появилось новое лицо, — говорит он, бросая любопытные взгляды в мою сторону. — Это Кэмерон Нокс, и он сыграл важную роль в том, чтобы помочь нам уничтожить охотников. У него кровные связи со стаей Денвера, но он присоединился к нашей. Он суженый Эйвери.

Толпа разражается возбужденной болтовней, и Мэдд поднимает руку, призывая их к молчанию.

— У вас у всех будет шанс познакомиться с ним после пробежки, но сейчас давайте просто дадим ему почувствовать себя желанным гостем, а?

Раздается хор возгласов и приветствий, Эйвери крепче сжимает мою руку, пока мы вдвоем наслаждаемся похвалой и принятием ее стаи. Наша связь удовлетворенно гудит в моей груди, мой внутренний волк рвется вперед с большей настойчивостью. Я не уверен, из-за полнолуния или из-за огромного количества энергии в этой комнате, но когда Мэдд заканчивает свои объявления стае и ведет группу на улицу, чтобы начать пробежку, мне не терпится последовать за ним.

Эйвери вкратце изложила мне порядок перемещения, и как только наступает наша очередь, я не просто открываю эту клетку в своем сознании. Я разбиваю ее вдребезги, мой внутренний волк рвется вперед, когда рушатся последние из моих ментальных барьеров. Мое перемещение происходит плавно, и как только мои лапы касаются земли, я запрокидываю голову с победным воем. Эйвери воет прямо рядом со мной, затем мы вдвоем срываемся в лес и бежим бок о бок между деревьями.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы смириться с тем, кто я есть. Сначала я хотел как-то отключить это; отрицать существование своей животной стороны и продолжать быть человеком. Теперь, когда я бегу под светом полной луны со своей парой рядом и целой волчьей стаей за спиной, я наконец понимаю это.

Всю мою жизнь мне казалось, что чего-то не хватает, но я никогда не мог понять, чего именно. Этого. Моя пара. Моя стая. Отдаваясь своей истинной природе и принимая то, кто я есть на самом деле; тем, кем я всегда должен был быть.

Адреналин струится по моим венам, когда мои ноги двигаются быстрее, прохладный ветерок треплет мою шерсть, а земляной аромат леса окутывает меня. Я никогда не чувствовал себя более диким и свободным; легче гребаного воздуха, несмотря на огромный размер моего волка. Эйвери остается рядом со мной, мы двое как единое целое. Равны во всех отношениях.

Ее голос внезапно проникает в мою голову через мысле-связь, созданную нашей запечатанной связью, ее волчица игриво покусывает мою.

— Посмотрим, сможешь ли ты поймать меня на этот раз, начальник, — бросает она вызов, вырываясь вперед и резко набирая скорость.

Я хихикаю в ответ по мысленной связи, бегу быстрее, чтобы догнать ее.

— Рассчитывай на это, Луна.

— Ты идешь на поле, Эйвери? — спрашивает Ло, когда они со Слоан идут бок о бок по коридору командного комплекса, направляясь ко мне.

— Да, я просто ищу Кэма, — отвечаю я, глядя мимо них в коридор.

Я предполагаю, что он ИТ-центре, а новый командный центр оперативной группы «Охотник» находится прямо напротив него; бывшая комната для совещаний, которую мы превратили в штаб нашего нового подразделения.

— Он там, внутри?

— Да, Мэдд тоже, — подтверждает Слоан. — Они выглядели занятыми, поэтому я не хотела их прерывать.

— Значит, ты намного вежливее меня, — хихикаю я, проносясь мимо своих друзей. — Увидимся там!

Я обращаюсь к ним через плечо.

Продолжая идти по коридору, я замедляю шаг, подходя к двери штаба нашего подразделения, останавливаясь, чтобы заглянуть внутрь и посмотреть, чем занимаются ребята. Мэдд расположился позади Кэма за его столом в задней части комнаты, перегнувшись через его плечо и указывая на что-то на экране компьютера. Пока они разговаривают слишком тихими голосами, чтобы я могла их расслышать, что бы они ни обсуждали, должно быть, хорошие новости. Кэм говорит что-то, поворачиваясь, что заставляет моего брата расплыться в улыбке, вытягивая кулак, чтобы стукнуть костяшками пальцев по пальцам моей пары. Я не могу удержаться от усмешки про себя, наблюдая за их взаимодействием.

Однако, как бы мне ни хотелось прерывать такой трогательный момент, нам нужно где-то быть.

— О чем вы, мальчики, шепчетесь? — я кудахчу, переступая порог и направляясь к ним.

Они оба вскидывают головы, как пара подростков, которых только что застукали за курением за трибунами, Кэм разворачивает свой стул обратно, а Мэдд отходит от своего стола. Я закатываю глаза в ответ, тихонько посмеиваясь. Я не знаю, почему они не могут просто признать, что нравятся друг другу.

Мэдд тесно сотрудничал со мной и Кэмом, чтобы наладить работу новой оперативной группы, и, несмотря на его обычную угрюмость, он определенно проникся симпатией к моей паре. Я ловила их вдвоем, прижавшихся друг к другу в задней части комнаты и болтающих, больше раз, чем я могу сосчитать. Я думаю, они наконец-то поняли, что у них есть больше общего, кроме меня, и если бы они просто вытащили головы из своих задниц, то увидели бы, что это могло бы стать началом прекрасной дружбы. Но они мужчины, поэтому, конечно, ведут себя странно по этому поводу.

— Просто проверяю, как идут дела, — хрипло говорит мой брат, засовывая руки в карманы своих спортивных шорт.

— И? — спрашиваю я, приподнимая бровь.

Мэдд поворачивает голову в сторону Кэма.

— Мальчик-охотник только что взломал ту новую доску объявлений в темном Интернете, которую мы нашли вчера, и удалил все это.

— Эй, — рычит Кэм, бросая на моего брата свирепый взгляд. — Кажется, я говорил тебе перестать называть меня так.

Мэдд просто пожимает плечами, его глаза весело блестят, а уголок рта приподнимается.

Да, они определенно становятся лучшими друзьями.

— Уже? — спрашиваю я, переводя взгляд широко раскрытых глаз на мужчину, о котором идет речь.

Кэм гордо улыбается, поднимаясь со стула.

— Я же говорил тебе, что я хорош в этом деле, детка. Когда ты начнешь верить в меня?

— Ты знаешь, что я верю в тебя, — усмехаюсь я, закатывая глаза. — Ты человек многих талантов.

— Чертовски точно, — протягивает он, кивком головы подзывая меня ближе. — Иди сюда, я покажу тебе несколько из них.

Мэдд морщится, качая головой.

— И на этой ноте я ухожу, — ворчит он.

— Вообще-то, нам всем лучше идти, — говорю я. — Автобусы только что подъехали; нам нужно спуститься на тренировочное поле.

— Черт, — шипит Мэдд.

Я перевожу взгляд на него, приподнимая бровь.

— Только не говори мне, что ты забыл, что тренировочный лагерь начинается сегодня.

Он испускает вздох, говорящий о том, что так оно и было, протискивается мимо меня и направляется к двери.

После того, как мы приостановили планы на летний тренировочный лагерь, чтобы разобраться с ситуацией с охотниками, мы, наконец, возобновляем его. Хотя я не уверена, что теперь, когда осень не за горами, мы все еще можем называть это летним тренировочным лагерем. Поступают новобранцы с горящими глазами и желанием бороться за место в отряде безопасности, и руководители американских подразделений будут поочередно тренировать их в течение следующих шести недель. Моя двоюродная сестра Ривер среди новобранцев, и она абсолютно взволнована тем, что мы снова запускаем программу.

— Ты готов спуститься? — спрашиваю я Кэма, наклоняя голову и загибая палец.

Он облизывает губы, крадучись приближаясь ко мне, его взгляд опускается к верхушке моих бедер.

— Боже мой, я не это имела в виду! — я смеюсь, игриво толкая его, когда он подходит ближе.

Кэм, спотыкаясь, отступает на шаг, прежде чем броситься вперед, обхватывает меня рукой за талию и притягивает к себе.

— Позже? — спрашивает он, и между нашими губами вспыхивают искры, когда они соприкасаются.

— Позже, — обещаю я, целуя его в губы и вырываясь из его хватки.

Он ловит мою руку, прежде чем я успеваю отстраниться, переплетая свои пальцы с моими.

— Где сегодня Мэтти? — рассеянно спрашиваю я, когда мы вдвоем направляемся к двери.

— Не знаю, — отвечает Кэмерон. — Он был здесь раньше, но потом ему позвонила Блэр и он уехал.

— У бедного парня нет ни единого шанса против этой девчонки, — хихикаю я, бросая взгляд в сторону их столов. Непривычно видеть их пустыми — Мэтти и Блэр потратили бесчисленное количество часов, работая в новом подразделении. Приятно иметь такую преданную делу команду, но им действительно следует время от времени делать перерывы.

— Значит, это просто что-то вроде встречи и приветствия, никакой тренировки сегодня? — спрашивает Кэм, когда мы вдвоем выходим из командного центра и направляемся по коридору.

— В значительной степени, — щебечу я, размахивая нашими соединенными руками. — Мэдд, вероятно, немного помучает их, заставив пробежать круги или что-то в этом роде, но настоящие тренировки начнутся только завтра.

Несмотря на то, что Кэм официально не является командиром отделения, Мэдд пригласил его помочь с обучением новобранцев, сказав, что ему нужно больше рабочих рук, чтобы облегчить его нагрузку в отделении и он мог уделять больше времени своим обязанностям Альфы в нашей стае. Раньше у него никогда не было проблем с балансированием обеих ролей, но я далек от того, чтобы называть его старым добряком. Он не хуже меня знает, что обучение новых рекрутов идеально подходит Кэму, учитывая его опыт работы в Гильдии. Для него это способ сохранить какую-то связь со своей старой жизнью, одновременно продвигаясь вперед в своей новой.

— Мои родители, наверное, тоже здесь, — добавляю я, пока мы идем по коридорам. — Старая гвардия руководства команды всегда выходит в первый день тренировочного сбора.

— Круто, — отвечает он.

Мы спускаемся по лестнице на первый этаж, затем толкаем большие двойные двери, чтобы выйти из комплекса отряда, выходим на тренировочное поле и обнаруживаем, что последние новобранцы выходят из автобусов, которые привезли их с территорий шести стай. На всем поле кипит деятельность, некоторые дети все еще тащат свой багаж к стене здания, в то время как другие сбиваются в группы, болтая между собой. Я машу рукой своим родителям, когда замечаю их в дальнем углу, окруженных своими друзьями и наблюдающих за разворачивающимся действом. Мой дядя Тео пристально смотрит через поле, и мне нужно только проследить за его взглядом, чтобы найти мою кузину Ривера.

Она болтает с парой друзей, но как только поднимает глаза и видит меня и Кэма, шагающих по полю, она подбегает к нам с лучезарной улыбкой.

— Я не могу поверить, что это происходит на самом деле, — визжит она, практически треща по швам от возбуждения.

— Судя по выражению лица твоего отца, он тоже не может, — шучу я, останавливаясь и складывая руки на груди.

Рив закатывает глаза.

— Ну, ему просто придется привыкнуть к этому, не так ли? Он знал, что в конце концов я уйду из дома.

— И все же он это принял? — спрашиваю я, дразняще высовывая язык.

Она отмахивается от меня, переключая свое внимание на Кэма.

— Ты тоже ведешь тренировки? — с надеждой спрашивает она.

— Думаю, да, — кивает он.

— Милый, не забудь поставить мне высокие оценки, — отвечает она, хлопая ресницами.

— Ты знаешь правила, никаких привилегий, — напоминаю я ей.

Она поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, выгибая бровь, и мы обе улыбаемся, прежде чем тихо рассмеяться. Официально мы не должны отдавать предпочтение каким-либо новобранцам перед остальными, но трудно не понимать, что касается моей маленькой кузины. Она знает, что подходит для команды; тренировочный лагерь — всего лишь формальность.

Я окидываю взглядом толпу новобранцев на тренировочном поле позади нее, оценивая новеньких.

— Я вижу, Себ вернулся, — замечаю я, кивая в его сторону.

Рив даже не потрудилась обернуться, чтобы посмотреть.

— Да, неважно, — бормочет она, пренебрежительно махнув рукой.

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, что произошло между вами двумя?

— Тебе нужно спросить его. Это он внезапно стал слишком крутым, чтобы тусоваться со мной.

— Хм, — хмыкаю я, задумчиво прищурившись и глядя на Себа. Он на голову выше всех остальных новобранцев, собравшихся вокруг него, многие из которых — волчицы с глазами лани, заискивающие перед горячим подающим надежды Альфой. — Где его вторая половина? — спрашиваю я, внезапно понимая, что его будущий Бета не рядом с ним, как обычно.

— Эйс не собирается играть за команду, — язвительно замечает Ривер. — Я слышала, что он собирается стать подмастерьем в тату-салоне своего отца или что-то в этом роде.

— Странно видеть Себа без него, — бормочу я, наблюдая за ним еще мгновение, прежде чем снова перевожу взгляд на Рив. — Ну, тебе лучше вернуться к своим друзьям, мы, наверное, скоро начнем, — говорю я. — Я попытаюсь сказать Мэдду, чтобы он был помягче с вами, ребята, сегодня, но ничего не обещаю.

Ривер посылает мне воздушный поцелуй, разворачивается и убегает трусцой, в то время как мы с Кэмом направляемся к другим командирам отделений. По мере приближения мы, естественно, приближаемся к Мэдду и Слоан. Я всегда была третьим мушкетером для них двоих, но теперь Кэм идеально дополняет нашу группу, даже если они с Мэддом не хотят признавать, что становятся друзьями. Однако в «Четырех мушкетерах» просто нет ничего общего.

Когда я на днях упомянула своему брату, что мы с Кэмом подумываем о том, чтобы переехать из дома стаи и обзавестись собственным жильем, он начал делать довольно туманные намеки на то, чтобы сделать нашу нынешнюю ситуацию постоянной. Я предполагаю, что Мейсон был вне себя с тех пор, как он был ранен во время нападения Гильдии, и подталкивал его к досрочному завершению карьеры, так что бета в нашей стае может быть востребован. И хотя у нас никогда раньше не было бета-женщин, Мэдд, похоже, считает, что пришло время все изменить. Что бы ни случилось, я определенно готова принять вызов.

— Готов напугать до полусмерти нескольких детей? — спрашивает Арес, нетерпеливо потирая ладони.

Арчер заливается смехом.

— Это говорит парень, который был в последнем классе новобранцев, — поддразнивает он, игриво подталкивая брата.

— Давай построимся и начнем запугивать, а? — замечает Айвер, бросая взгляд на моего брата. — Ты готов, Мэдд?

— Рожден готовым, — отвечает он с волчьей ухмылкой, проводя языком по верхним зубам.

Мы все отступаем и выстраиваемся в шеренгу перед толпой новобранцев, мой брат по одну сторону от меня, а Кэм по другую. Я выпрямляю осанку, упираю руки в бедра и сурово смотрю на тренирующихся на поле, полностью играя свою роль. Мы всегда строги к новобранцам, чтобы убедиться, что они готовы к тому, что должно произойти.

Им не требуется много времени, чтобы заметить, что мы смотрим в их сторону, толпа на поле немедленно затихает, когда они оборачиваются и с опаской смотрят на нас. Мэдд делает шаг вперед, скрещивая руки на груди и вздергивая подбородок, ожидая, пока утихнут последние остатки пустой болтовни. Затем он хлопает в ладоши, наступает тишина, когда он откашливается и складывает ладони рупором у рта.

— Слушайте сюда, новобранцы! — призывает он, сразу переходя к вступительным объявлениям и произнося их с таким командным тоном, что половина ребят немедленно бледнеет.

Пока он продолжает, я перевожу взгляд на Кэма, наши глаза встречаются, и уголок моего рта приподнимается в улыбке. Он выглядит так, словно полностью в своей стихии. Он прошел долгий путь с тех пор, как я впервые встретила его в качестве своего надзирателя через прутья камеры, но он все еще не утратил того облика плохого парня, который мне так нравится. С каждым днем он все больше приспосабливается к жизни оборотня, он полностью интегрировался со своим волком и добился больших успехов в знакомстве со своей семьей. Он также органично вписался в мою жизнь и даже начал присоединяться к ребятам на их ежедневных тренировках. Я никогда не ожидала, что влюблюсь в своего врага, но теперь я не могу представить свою жизнь без него.

Мэдд заканчивает свою речь, приказывая новобранцам пробежать круги по трассе, и все они быстро убегают, чтобы начать, Кэм подходит ко мне и обнимает за талию.

— Что? — спрашивает он, притягивая меня ближе, пока его бедра не оказываются на одном уровне с моими.

— Ничего, просто приятно, что мы делаем это вместе, — говорю я, с обожанием улыбаясь ему.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы.

— Люблю тебя, — шепчет он.

— Несмотря ни на что, — шепчу я в ответ.

Кэм отстраняется, вопросительно хмуря брови, и я издаю смешок.

— Просто моя семья всегда так говорила, — объясняю я. — Как будто, что бы ни случилось, мы всегда будем любить друг друга.

— Мне это нравится, — размышляет он, улыбаясь про себя, когда наклоняется, чтобы поцеловать кончик моего носа. — Несмотря ни на что.