В превращении злодеяний в предмет ученых штудий есть нечто сомнительное. Под исследовательской лупой кровавые зверства утрачивают свою инфернальную энергию, становясь всего лишь объектом в ряду прочих объектов анализа. Вдумаемся, что означало появление академической дисциплины под названием «исследования геноцида»? Нечто запредельно иррациональное сделалось этапом развития научной рациональности.

Социолог, берущийся за изучение подобных «предметов», рискует попасть в моральную и эпистемологическую ловушку, описанную в свое время Зигмунтом Бауманом. Объясняя геноцид, социальные ученые невольно его стерилизуют, выхолащивают его беспокойное для нашей совести содержание. «Все это случилось “там” — в другое время и в другой стране. Чем больше “виноваты они”, тем в большей безопасности “мы” — остальные, тем меньше нам приходится защищать свою безопасность. Когда распределение вины приравнивается к выяснению причин, чистота и здравомыслие образа жизни, которым мы так гордимся, не вызывают никаких сомнений»[1].

Автор книги, русский перевод которой читатель держит в руках, знает о неудобствах, о которых предупреждал знаменитый социолог. Майкл Манн пускается в свое теоретическое предприятие, опираясь на колоссальный пласт научной литературы (отчасти способствующей «рационализации» иррационального). Но за его плечами не только тонны ученых сочинений. За его плечами новый печальный опыт массового уничтожения людьми друг друга, накопившийся за четверть века после публикации эпохального труда Баумана.

Нашу презентацию книги Майкла Манна мы построим следующим образом. После краткой справки об авторе мы поговорим об академическом контексте, в котором вышла его работа, затем перейдем к ее концептуальным особенностям и аналитическим достижениям (и, возможно, упущениям), после чего затронем моральные и правовые аспекты поднятой им проблематики.

На момент написания этой книги Майкл Манн — британский социолог, живущий в Америке, составил себе научную репутацию двумя томами фундаментального исследования об «Истоках социальной власти» и целым рядом публикаций, к которым его коллеги по академическому цеху продолжают обращаться на протяжении десятков лет[2].

Труд Манна в определенной степени продолжает традицию, заложенную так называемыми genocide studies (исследованиями геноцида) — междисциплинарным направлением, объединяющим усилия историков, социальных антропологов и этнографов, политологов, социальных психологов, юристов и социологов[3]. Однако Манн не стал ограничивать свой предмет геноцидом. Возможно, потому, что он намерен исследовать этнически мотивированное насилие в самых разных его формах (хотя очевидно, что предмет его интереса образуют именно «кровавые этнические чистки», то есть нечто очень близкое геноциду). Понятие «этническая чистка» не случайно отсутствует в юридическом языке. Оно не может быть сколько-нибудь строго определено. В его объем входят и насильственная ассимиляция, и принуждение к эмиграции, и «обмен населением» между странами (по образцу тех, что произошли между Грецией и Турцией по окончании Первой мировой войны). Такие процессы, как правило, либо не связаны с физическим насилием, либо связаны с ним в минимальной степени. Далее следуют депортации, которые опять-таки могут проходить и в относительно мягких формах, и осуществляться предельно жестоким образом — так, что высылка людей из мест их проживания ведет к их массовой гибели от голода, холода и болезней. И наконец, апогей этнических чисток, их, так сказать, высшая стадия — массовые кровопролития (от избирательных убийств с целью устрашения до организованного уничтожения целой этнической группы, включая детей и престарелых). Не используя слова «геноцид», Манн получает возможность обойти неизбежные трудности терминологического свойства. Коль скоро этот термин вошел в международное право, квалификация того или иного деяния как геноцида — процедура крайне ответственная и очень кропотливая (и, как мы знаем из работы международных трибуналов по военным преступлениям, не свободная от обвинений в политизации)[4].

Вместе с тем от внимания читателей не скроется то обстоятельство, что предмет аналитического интереса Манна выходит за пределы этнически мотивированного насилия. Его взор прикован к феномену куда более широкому. Это массовое насилие как таковое, будь то сталинский ГУЛАГ, геноцид, учиненный красными кхмерами в Камбодже, или многомиллионные жертвы в Китае эпохи правления Мао — отчасти напрямую связанные с уничтожением тех, кто считался классовым врагом, отчасти ставшие непреднамеренным следствием революционных экспериментов. (Главы, посвященные большевизму, маоизму и режиму Пол Пота, явно выбиваются из канвы повествования, которое, как следует из названия, посвящено этническим чисткам. Но об этом ниже.)

При всей амбициозности и оригинальности исследовательской заявки Манна его книга вполне органично вписывается в контекст существующих разработок на таких полях, как уже упомянутые genocide studies, а также теория конфликта и социология насилия[5].

Как бы то ни было, гигантский объем проведенной Манном работы не может не впечатлять. Едва ли найдется профессиональный отклик на его книгу, в котором коллеги не отмечали бы почти невероятную эрудицию автора[6]. По способности оперировать информацией, касающейся столь разных географических и исторических областей, Манн, пожалуй, не знает себе равных среди ныне здравствующих макросоциологов (здесь впору вспомнить недавно ушедшего из жизни Чарльза Тилли).

Когда-то Современность отождествляли с просвещением и прогрессом. После Холокоста стало окончательно ясно, что это иллюзия. Современность несет с собой проявления бесчеловечности, которые в досовременных обществах были немыслимы. На сегодня этот тезис не только бесспорен, но и тривиален[7]. Манн идет дальше, увязывая геноцид не просто с модерном, а с сопровождающей модерн формой политического устройства — демократией. Он утверждает, что кровавые этнические чистки, включая геноцид, имеют отношение к сути того, что называется демократией.

Рассмотрим, какие доводы он приводит в пользу этого утверждения.

Они носят преимущественно исторический характер (недаром наш автор позиционирует себя как исторический социолог). Что касается аргументов собственно теоретического свойства, то они подчинены историческому изложению, вплетены в его ткань так, чтобы читатель сам сделал нужные выводы. Манн редко заходит на территорию теоретический социологии, политической теории и политической философии, ограничиваясь общими отсылками к классикам — в частности, к знаменитому пассажу из «Демократии в Америке» Алексиса де Токвиля о «тирании большинства». Из современных авторов Манн видит своего единомышленника в Андреасе Виммере, несколькими годами ранее выпустившем книгу «Националистическое исключение и этнический конфликт: тень современности»[8].

Теоретические аргументы Манна вряд ли можно счесть убедительными. Во-первых, они не всегда безукоризненны с чисто логической точки зрения. В самом деле, как следует понимать высказывание «феномен кровавых чисток современен — потому, что он представляет собой темную сторону демократии»?[9] Современность феномена этнических чисток, их принадлежность к модерну — более или менее очевидный факт[10]. Но где очевидность того, что этот факт вытекает из демократии? Если между демократией и этническими чистками существует связь, носит ли она каузальный характер? Во-вторых, бросается в глаза, что значение понятия «демократия» на страницах книги остается размытым. Автор — похоже, намеренно — не проводит различия между демократией как идеалом общественного устройства (идеалом равенства) и демократией как формой правления. Одно дело — горизонт общественных ожиданий, и совсем другое дело — институциализированное государственное устройство. Манипулирование этой многозначностью «демократии» и дает Манну возможность вбросить в академическое поле столь цепляющий внимание тезис.

Обратимся, однако, к историческим аргументам автора. Первые примеры этнических чисток дают поселенческие общества Северной Америки и Австралии. То, что сделали европейские переселенцы в XVII–XVIII столетиях с коренным населением этих территорий, было, по сути, геноцидом или действиями на грани геноцида. Между тем несомненно, что общества, осуществившие геноцид, были устроены демократически. Массовое этническое насилие в посткоммунистической Югославии развернулось тогда, когда у народов — прежде угнетенных авторитаризмом — появилось право голоса. За этническими чистками 1990-х стояли демократически избранные правительства республик, возникших на развалинах СФРЮ.

На этом, правда, историческая очевидность тезиса о связи этнических чисток с демократией едва ли не исчерпывается. Ведь большая часть этнических чисток — как анализируемых в книге Манна, так и упоминаемых им вскользь — проведена отнюдь не демократическими режимами. Ни Османская Турция, ни царская Россия (изгнание черкесов после Кавказской войны и еврейские погромы), ни кайзеровская Германия (геноцид народа гереро в Западной Африке), ни нацистский Третий рейх, ни его пособники в Восточной Европе, ни Руанда накануне 1994 г. демократиями не были.

Манну это, разумеется, известно. Отдает он отчет и в том, что коммунистические режимы в СССР, Китае и Камбодже также нельзя назвать демократиями. Тем не менее он считает нужным отметить, что массовым уничтожениям во всех случаях предшествовало демократическое движение. Младотурки начинали с веры в возможность полиэтнической республики, основанной на принципах веротерпимости; большевики искренне считали, что власть, которую они захватили в 1917 г., есть выражение воли народа; китайские коммунисты в конце 1940-х и красные кхмеры в Камбодже в начале 1970-х опирались на революционный подъем масс, а значит — на демократическое движение. Последовавшие затем кампании массового террора были результатом краха революционных проектов, неудачей процесса демократизации. Отсюда и вытекает вывод Манна: «чистки» (впрочем, по классовому, а не по этническому признаку) в сталинской России, маоистском Китае и полпотовской Камбодже, равно как и геноцид армян в Турции 1915 г., связаны с демократией хотя бы потому, что представляли собой ее извращение.

Но здесь мы упираемся в принципиально важный пункт: речь идет не о демократии, а о демократизации; не об имплицитном свойстве данной формы правления, а о провале усилий эту форму установить.

За исключением случая с европейскими колонистами (или, скажем прямо, колонизаторами) в Северной Америке и Австралии, все рассматриваемые Манном истории — это истории о несостоявшемся демократическом государстве[11], о неудаче попыток установить политико-правовой порядок, основанный на принципе народного представительства и народного волеизъявления.

Поэтому эффектная сентенция Манна о том, что «демократия убила Югославию», не попадает в цель. Югославию убила не демократия, а нечто совсем иное. Ее убил хаос, воцарившийся в результате коллапса авторитарного режима. На развалинах федерации, созданной Тито и утратившей привлекательность для граждан в 1980-е, возникло несколько центров силы (подчеркнем, не только политической, но и военной), вступивших в борьбу за контроль над территорией. В условиях хаоса можно вести речь лишь о беспощадной борьбе за власть, об устрашении и циничных манипуляциях, но никак не о демократической власти. Короче говоря — об анархии и популизме, а не о демократии.

Источник этнически мотивированного насилия Манн усматривает в перетолковании «демоса» в «этнос». Если народ понимается не как гражданско-политическое сообщество, а как органическое целое, то отсюда необходимым образом вытекает подозрительное отношение к тем группам, которые этому органическому целому не принадлежат. Если наш народ — это своего рода коллективная личность, то соседний народ, с которым мы находимся в напряженных отношениях, — это другая коллективная личность, наделяемая самыми несимпатичными чертами.

Разумеется, идеи сами по себе недостаточны для того, чтобы случилось массовое насилие и тем более кровопролитие. Но идеи радикального этнонационализма служат приглашением к социальному исключению тех, кого считают этнически чуждыми, почвой, на которой произрастают семена отчуждения и ненависти. В ситуации же, если конфликт произошел и вступил в насильственную фазу, эти идеи становятся легитиматором любых злодеяний.

Итак, идеологическим условием этнических чисток является этнический национализм вообще и так называемый «органический национализм» в частности[12]. Здесь, однако, возникает следующая трудность и концептуального, и аналитического свойства: а как быть с коммунистическими режимами, идеологией которых был интернационализм[13]? Это затруднение Манн пытается снять следующим образом. Он вводит расширенную интерпретацию органической общности. Это уже не этническая группа (то есть совокупность людей, объединенных общей историей и культурой), а класс. Народ выступает в результате не как «этнос», а как «пролетариат».

Таким образом, извращение демократии может происходить двумя путями. Первый — через органический национализм (который подменяет демос этносом); второй — через подмену народа как демоса народом как братством трудящихся (из которого изначально исключены все «эксплуататорские» классы»). В обоих случаях имеет место органицистская редукция содержания общности, именуемой «народом». Если народ — это не совокупность граждан, а сообщество происхождения, то все, кто по своему происхождению являются чужими, подлежат исключению. А отсюда совсем недалеко и до истребления. Применительно к первым десятилетиям советской власти это сначала «лишенцы» (люди, пораженные в правах на основании принадлежности к неправильному классу), затем «кулаки», затем «контрреволюционные элементы», судьбой которых был в лучшем случае срок в ГУЛАГе[14].

И все же добавление трех коммунистических режимов к исследованию «этнических чисток» не кажется обоснованным. Что ни говори, а сталинский, маоистский и полпотовский террор — это не этнические чистки. Это классовые чистки.

Читатель, дошедший до соответствующих глав книги Манна, вряд ли избавится от впечатления о размытости объекта исследования. Пожалуй, у автора был шанс добиться хотя бы относительной четкости аналитических рамок: обращаясь к истории большевистского, маоистского и полпотовского режимов, сфокусироваться на этнической составляющей творимых ими преступлений. Например, на депортациях этнических меньшинств в сталинском Советском Союзе, на жестоком, унесшем почти десятую часть населения, подавлении сопротивления тибетцев в маоистском Китае и т. д. Однако Манн не захотел ограничиться собственно «этническими чистками» — его взор прикован к советскому Большому террору и к китайским «большому скачку» и «культурной революции» как таковым. Короче говоря, Манн обращается к масштабным «классицидам» в контексте, предполагающем фокусировку на «этноциде».

Манн предлагает схему, объясняющую происхождение и динамику феномена этнических чисток «как таковых», независимо от того, где и когда они случились. Для того чтобы кровавое насилие на этнической почве произошло, необходимо следующее. Это наличие двух этнических групп (иногда, как в случае с Боснией, — трех), оспаривающих суверенитет на определенной территории; сопротивление более слабой стороны и иллюзия более сильной стороны относительно возможности успешно подавить это сопротивление; распад государства и радикализация правящих групп, опасающихся утраты власти; наличие внешнего игрока, потенциально или фактически поддерживающего более слабую сторону (Россия для армян в Турции, Сербия для сербов в Хорватии и Боснии, Бурунди для тутси в Руанде). Важным фактором сползания в кровавую этническую бойню является также нестабильная внешнеполитическая ситуация. Кризис государства вкупе с наличием по соседству держав, способных использовать внутриполитическую нестабильность в своих целях, — вот принципиальные условия эскалации насилия[15].

Правда, эмпирический материал, с которым работает Манн, столь богат, что не умещается в схему, требуя от автора постоянных уточнений и оговорок. Чего стоит хотя бы случай Холокоста: здесь нет ни двух групп, оспаривающих суверенитет, ни ситуации распада государства (напротив, мощная государственная машина выступает организатором геноцида). Сплошным набором исключений из изложенных тезисов оказываются Индия и Индонезия — не случайно автор называет их «нетипичными случаями».

Когда в начале 1990-х разразилась война в Югославии, реакцией западной прессы — а также, в определенной мере, аналитики — были рассуждения о «неизжитом варварстве» и «атавистических инстинктах». Манн категорически отвергает подобный подход. Попытка увязать этническое насилие со степенью «цивилизованности» ведет к стигматизации целых народов как недостаточно цивилизованных. Сегодняшние разговоры о примитивных народах есть не что иное, как отзвук популярных в XIX столетии мыслей о «неисторических народах» (вспомним, кстати, с какой охотой это выражение употреблял не только Гегель, но и Энгельс). Народы вообще не делятся на «цивилизованные» (и потому застрахованные от жестокостей гражданских войн) и «нецивилизованные». От соскальзывания в пучину кровавого насилия не застрахован никто. (Разве что можно говорить о механизмах перевода конфликтов в институциональное русло, которые удалось создать в Западной Европе и Северной Америке в течение второй половины XX столетия; но, прежде чем эти механизмы появились, было пролито много крови).

Вместе с тем Манн не принимает объяснений этнических чисток (и, шире, теорий конфликта), чрезмерно фокусирующихся на элитах. В таких теориях акты кровавого насилия предстают как результат манипуляций власть имущих, навязывающих простым людям чуждые им модели поведения.

Уйти от крайностей теории элит, с одной стороны, и от спекуляций о «национальном характере», с другой, Манну позволяет аналитическое вычленение конкретных агентов насилия. Таких агентов три: (а) радикализированные элиты; (б) парамилитарные формирования; (в) слои населения, активно поддерживающие лозунги радикального этнического национализма[16]. Кроме того, в определенных обстоятельствах появляется и такой агент насилия, как «обычные люди». Это никогда не большинство населения, но определенная его часть, которая подключается к «чисткам» в качестве мародеров, насильников и т. д., зная, что в обстановке хаоса это почти наверняка не грозит наказанием.

Отдельного разбора заслуживают и криминальные элементы — как правило, образующие на первых порах костяк «незаконных вооруженных формирований». Однако преувеличивать роль уголовников в этнических чистках не следует. Это, во-первых, некорректно с эмпирической точки зрения; имеющиеся данные не подтверждают тезиса, будто профессиональные преступники, намеренно выпущенные из тюрем, составляют до трех четвертей исполнителей кровавых чисток. Во-вторых, это неверно теоретически: переносить центр тяжести на уголовников означает не видеть всего объема проблемы, а именно: относительно широкой поддержки радикального этнонационализма и вытекающих из него практик. За этими идеями стоит далеко не все общество — общество идеологически и социально-психологически раскалывается. Но все же за ними стоит достаточно значительная его часть, что позволяет говорить о «народной поддержке» политики «очищения» территории государства от «чужеродных элементов».

Перспектива социальной науки предполагает максимально возможную дистанцию ученого от исследуемого объекта. Свое «объяснение» кровавых этнических чисток Майкл Манн строит из позиции наблюдателя, запрещающего себе выказывать эмоции. Тем не менее моральное измерение проблемы не остается за скобками. Коль скоро мы констатируем, что деяния, о которых идет речь, представляют собой нарушение базовых нравственных законов, мы не можем не задаваться вопросом об ответственности за эти деяния[17].

Первый вопрос морального свойства, который неявно напрашивается в ходе исследования Манна, — это вопрос о субъекте действий, известных как кровавые этнические чистки. Кто совершает геноцид?

Ответ Манна однозначен: таким субъектом является не «народ» (турецкий, немецкий, сербский, хорватский, боснийский, хуту и т. д.), а конкретные индивиды и группы людей. Обычно их число не так уж велико, как может показаться. Счет палачей — самозваных или назначенных — идет на тысячи или десятки тысяч, что в процентном отношении составляет сравнительно небольшую долю от общества в целом. Убийство невинных, а особенно детей — занятие столь отвратительное, что обычный человек, даже находящийся в экстремальной ситуации, пытается его избежать.

В приведенных цитатах речь идет о нацистском Третьем рейхе. Моральный выбор существовал даже в условиях тотальной идеологической индоктринации.

Итак, геноцид осуществляет меньшинство. Поведение большинства позволяет охарактеризовать одно емкое слово: конформизм. Из опасений за карьеру, а иногда и за жизнь, львиная доля тех, кого называют обывателями, в любой стране и в любое время предпочитают отсидеться в стороне. Иногда они сочувствуют жертвам и даже им помогают, но, коль скоро такая помощь начинает грозить выживанию, снова начинают вести себя «как все».

Впрочем, всегда существует и еще одно меньшинство. Это люди, которые не поддаются националистическому угару и находят в себе силы на моральный поступок. Это те, кто помогает объектам чисток, рискуя собственной жизнью.

Второй вопрос морального — вернее, морально-психологического — свойства, который не может не задать себе исследователь кровавого этнического насилия, связан с «психотипом» исполнителей. Кем были люди, которые непосредственно участвовали в массовых убийствах (в расстрельных командах, в клиниках, проводивших эвтаназию, в концлагерях, отправлявших узников в газовые камеры, в бандформированиях, вырезавших целые деревни)? В распоряжении автора был довольно большой материал, хотя и недостаточный для однозначных и окончательных выводов. Лучше всего изучены случаи бывшей Югославии и нацистской Германии (Манн даже имел возможность работать с биографиями преступников, осужденных соответственно МТБЮ и Нюрнбергским трибуналом). Проведенные Манном разыскания — как на основе вторичной литературы, так и на основе первоисточников — не преподнесли ничего неожиданного по сравнению с тем, что мы знаем от Ханны Арендт[18]. Чудовищные злодеяния совершают обычные люди, находящиеся в необычных обстоятельствах.

Изучение биографий нацистских преступников привело Манна к следующей типологии. Это люди идеи, люди карьеры и конформисты. Первые убивали из фанатичной веры в химеру «этнической чистоты». Вторые делали это из циничного расчета — из надежды как можно выше подняться по социальной лестнице. Третьи пассивно приняли выпавшую участь, заглушая муки совести алкоголем. Они платили за свой выбор депрессией и психическими расстройствами; некоторые из них впоследствии покончили с собой. И среди «идейных», и среди «карьеристов» встречался своего рода подтип исполнителей, которые вершили расправы с удовольствием. Это откровенные садисты. Однако их, как правило, сторонилось собственное окружение.

Похожие типы можно выделить и на основании анализа биографий боевиков, действовавших в бывшей Югославии, и на основании — куда более скудных — сведений о вдохновителях и исполнителях геноцида в Турции 1915 г. и в Руанде 1994 г. Но, как показывает Манн, выделенные типажи редко встречаются в чистом виде. В реальной жизни происходит весьма причудливое переплетение различных мотивов (причем число их много больше трех).

Наконец, еще один вопрос, помещающий нас в моральную область, — вопрос о вдохновителях кровавых этнических чисток (кстати, термин perpetrators, используемый в оригинале, означает не только исполнителей преступления, но и его вдохновителей). Такими вдохновителями выступают, помимо политиков[19], интеллектуалы — писатели, поэты, драматурги, психоаналитики, режиссеры и т. д., участвующие в производстве идеологии органического национализма. Вбрасывая в массы смертоносные идеи «чистоты нации», они, как правило, не грезят о реках крови, которые эту чистоту обеспечат. То, что начинает происходить за стенами кабинетов, является непреднамеренным следствием романтически-почвеннических мечтаний.

После Нюрнбергского трибунала прогрессивная мировая общественность была серьезно озабочена вопросом: что нужно сделать для того, чтобы это не повторилось? На волне этой озабоченности — и решительного never more из уст влиятельных политиков — возникли нормы международного права, включившие в свой состав такие прежде неизвестные юриспруденции категории, как «преступления против человечности» и «геноцид».

Однако само понятие права приобретает смысл только при условии, что существует инстанция, способная применить санкции в случае его нарушения. Здесь и кроется неудобство: если национальное право располагает подобной инстанцией (ею выступает само национальное государство с его судебной системой), то у международного права такой инстанции нет. Его нормы поэтому на практике часто оказываются лишь декларациями — до тех пор, пока некие крупные политические игроки не продавят через ООН создание специального — обычно временного — органа. Этот орган, будь то миротворческие силы в зоне конфликта, призванные остановить массовое кровопролитие, или международный трибунал, собираемый (обычно с большим опозданием) с целью осудить наиболее очевидных виновников, редко бывают эффективными. Масштабное истребление людей успевает произойти прежде, чем в том или ином месте разместятся «голубые каски»; преступники же в большинстве случаев уходят от ответственности.

Проблема, как видно, упирается в коллизию универсальных норм и партикулярных интересов. Носителями первых выступает абстрактное мировое сообщество, носителями вторых — конкретные нации-государства. Победителями из этой коллизии чаще выходят последние. (Симптоматично, что ни США, ни Китай, ни Россия не признают юрисдикции Международного уголовного суда.) Вот почему, несмотря на все международные правовые документы, принятые после 1945 г., случились сначала Югославия, потом Руанда и Бурунди, не говоря уже о целой череде этнических чисток и геноцидов от Либерии до Восточного Тимора.

Итак, эффективному международному вмешательству, позволяющему остановить раскрутку маховика насилия, мешают национальные эгоизмы — Манн не проходит мимо того скандального обстоятельства, что геноцид в Руанде не был прекращен в том числе потому, что резолюция Совбеза ООН о вводе миротворческого контингента была заблокирована Соединенными Штатами. Означает ли это, что мир ни на шаг не продвинулся по сравнению со временами, когда у зачинщиков массовых истреблений людей были полностью развязаны руки?

Наш автор не определился с ответом на данный вопрос. С одной стороны, рассуждая из перспективы универсализма (и разделяющего универсальные ценности «мирового сообщества»), он обращает внимание на сдвиги, внушающие оптимизм. Да, сегодняшние механизмы противодействия преступлениям геноцида вызывают множество нареканий, однако невозможно отрицать, что эти механизмы созданы. Подстрекатели и исполнители геноцида больше не могут быть так же уверены в своей безопасности, как это было до середины XX века. Пусть большинству из них и удается спрятаться от ответственности, но у родственников жертв все же есть надежда, что меч Фемиды когда-нибудь настигнет хотя бы самых одиозных преступников. Да, государство, присвоившее себе функции мирового жандарма (США), само далеко не безгрешно, но лучше плохой жандарм, чем никакого[20]. Да, институты ООН постоянно пробуксовывают, но они худо-бедно работают.

С другой стороны, будучи трезвым аналитиком, Манн прекрасно осознает, что в самом сегодняшнем мироустройстве заложены глубочайшие диспропорции, в силу которых глобальный Юг живет в изоляции от глобального Севера. На Юге нет тех механизмов институционализации конфликта, которые удалось выработать на Севере. А потому многие страны мировой периферии балансируют на грани провала в очередную «черную дыру этнонационализма» и, добавим, религиозного фундаментализма. Обычным результатом таких провалов становится геноцид. Но дело, конечно, не просто в институтах и в дееспособности или недееспособности государств мировой периферии. Дело в структурных параметрах современной мировой системы. И до тех пор, пока эти параметры не изменены, международное право, по большому счету, бессильно.

Несомненно, что публикация компендиума Манна на русском языке — значимое событие для российского академического сообщества. Хотелось бы, однако, надеяться, что эта книга дойдет до более широкой аудитории. Это поспособствует оздоровлению атмосферы в отечественных публичных дебатах. Дело не только и не столько в характерном для них градусе агрессии (в последнее время просто зашкаливающем). Дело прежде всего в некоей нечувствительности к несправедливости, творимой по отношению к тем, кто не считается «своими». Если жертвы несправедливости не «мы», а «они», то несправедливость вообще перестает восприниматься как таковая. Мало того, если виновники неправедных деяний некоторым образом «наши», то эти деяния едва ли не становятся праведными. Их факт либо упорно отрицают, либо, если это невозможно, релятивизируют, указывая на то, что у противной стороны тоже рыльце в пушку. Как если бы преступления, совершаемые «ими», автоматически оправдывали преступления, совершаемые «нами».

Корни этой моральной невменяемости (равно как и правового нигилизма, на которое в свое время указывал один обитатель российского политического Олимпа) уходят в эпоху большевизма. Сначала ленинский цинизм, позволявший объявлять черное белым — и наоборот, в зависимости от конъюнктуры, затем сталинский принцип коллективной вины. Человек, обронивший афоризм «сын за отца не отвечает», рутинным образом обрекал на чудовищные страдания и на смерть сотни тысяч ни в чем не виновных людей — как возмездие за вину их соплеменников. Казалось бы, очевидно: принцип коллективной ответственности абсолютно несовместим с базовыми нормами права и морали. Однако это совсем не очевидно немалому числу наших сограждан, считающих, что Сталин поступал правильно и что все свидетельства о преступлениях большевиков сфабрикованы врагами России с целью ее опорочить.

В этой связи достоинство труда Манна (и его потенциальная способность достучаться до нравственно оглохшей аудитории) заключается в равноудаленности автора от исследуемых материй. Сербы в его экспозиции в той же мере ответственны за преступления гражданской войны, что хорваты и боснийцы. Американцы в свое время провели столь масштабное уничтожение коренного населения континента, что на них могли равняться нацисты (Манн даже позволяет себе сопоставление речей американских губернаторов XIX века с речами Гитлера — причем не в пользу первых). То обстоятельство, что армяне стали жертвами геноцида 1915 г., не отменяет их вовлеченности в кровавые погромы в отношении турок в предшествовавшие десятилетия. Равным образом Холокост не дает евреям индульгенции на, мягко говоря, сомнительные акции по отношению к палестинцам (израильскую политику на оккупированных территориях Манн без обиняков приравнивает к этническим чисткам).

Есть, правда, в книге Манна пассажи, которые насторожат русского читателя. Они касаются Чечни. Я никоим образом не собираюсь заниматься той самой легитимацией «своих», о недопустимости которой только что шла речь. Я лишь хочу обратить внимание на два момента. Во-первых, эту историю Манн знает крайне поверхностно, что влечет за собой множество неточностей в ее изложении. Во-вторых, что гораздо более важно: в своем обращении с российским материалом Манн, к сожалению, следует клише, сложившимся в англосаксонской литературе со времен советологии. Эти клише провоцируют взгляд на современную Россию как на последнюю «мини-империю» и, соответственно, как на политическую аномалию. Нормой же, согласно данному подходу, является «национальное государство», либо моноэтническое, либо добившееся высокой степени этнической однородности за счет ассимиляции меньшинств. В такой оптике (а) любые полиэтничные государственные образования предстают как реликт, который рано или поздно отправится на свалку истории, и (б) любые социальные и/или политические напряжения и конфликты с этнической окраской кажутся проявлениями конфликта между «господствующим этносом» и этническими меньшинствами. Сепаратистские устремления со стороны элитных кругов внутри этих меньшинств выглядят в результате не иначе как естественное желание «угнетенных» покинуть «тюрьму народов». Манн не сумел или не захотел переосмыслить подобные стереотипы, что и повлекло за собой некоторую аберрацию его взгляда на чеченский вопрос.

Пожелать приятного чтения, учитывая непомерные эмоциональные издержки, которых требует усвоение этой книги, было бы ерничеством. Пожелаем читателю силы духа, уберегающей от циничного равнодушия, впасть в которое не мудрено под грузом столь рутинно повторяющейся череды зверств. И еще раз выразим надежду на продуктивную общественную дискуссию.

Вот так кровавая этническая чистка обрушилась на одно из семейств в деревне Беланица, что в Косово, в последний год XX века. Исполнителями были сербы, прибегавшие к убийствам и нанесению увечий, чтобы запугать местных албанцев и заставить их бежать. После этого страну могли занять сербы, как они говорили, «по историческому праву». Сейчас в Косово ситуация изменилась с точностью до наоборот. Начиная с 1999 г. албанцы изгоняют сербов. Косово сейчас очищено, но не от албанцев, а практически от всего сербского населения.

Измените название народов и стран, и такой инцидент мог бы произойти в течение нескольких веков практически везде на земном шаре — в Австралии, Индонезии, Индии, России, Германии, Ирландии, Соединенных Штатах, Бразилии. Этнические чистки — одно из главных зол Современности. Мы знаем теперь, что холокост евреев, хоть и уникальный в ряде отношений, не представляет ничего уникального как случай геноцида. К счастью, геноцид случается редко, но более «мягкие» и все-таки кровавые чистки происходят значительно чаще.

Эта книга предлагает объяснение подобных злодеяний. Для ясности я изложу его здесь вкратце, в форме восьми тезисов общего характера. Они следуют по порядку от наиболее общего к частному, от большого к малому, постепенно дополняя и развивая общую картину. Я надеюсь, что мне удастся обосновать их по ходу книги, подробно рассматривая худшие случаи чисток — те, при которых происходили массовые убийства.

1. Мой первый тезис относится к исторической эпохе, в которую кровавые чистки стали распространенным явлением. Кровавые чистки есть феномен современный, представляющий собой темную сторону демократии. Я хочу с самого начала пояснить, что не считаю их обычным спутником демократического способа правления. Лишь малое число демократических режимов запятнало себя кровавыми чистками. Я вовсе не отрицаю демократический идеал — напротив, я его поддерживаю. Однако демократия всегда предполагала возможность тирании большинства над меньшинствами, и эта возможность оборачивается зловещими последствиями в некоторых разновидностях полиэтнических обществ.

Этот тезис делится на две части — часть, относящуюся к Современности, и часть, относящуюся к демократии. Этнические чистки являются неотъемлемым признаком Современности. Хотя они были известны и в предшествующей истории (и, видимо, имели распространение среди крошечных групп, преобладавших в доисторические времена), именно в Новое время они стали более частыми и разрушительными. В XX веке в этнических конфликтах погибло более 70 миллионов человек — цифра, на фоне которой человеческие потери предыдущих столетий кажутся ничтожными. Кроме того, войны, которые ведутся конвенциональным оружием, во все большей степени делают своей мишенью целые народы. Если в Первую мировую войну доля гражданских лиц среди погибших не достигала 10 %, то во Вторую мировую войну она превысила половину, а в войнах 90-х гг. XX века составляла более 80 %. Войны между государствами больше не являются основной причиной насильственной смерти; на смену им приходят гражданские войны, в большинстве случаев носящие этнический характер. В таких войнах погибло примерно 20 миллионов человек, хотя более точные цифры указать затруднительно (приблизительные оценки даны в: Chesterman, 2001: 2; Fearon & Laitin, 2003; Gurr, 1993, 2000; Harff, 2003; Markusen & Kopf, 1995: 27–34).

Когда я пишу зти строки (2003 г.), этнические и религиозные конфликты продолжают тлеть в Северной Ирландии, Стране Басков, на Кипре, в Боснии, Косово, Македонии, Алжире, Турции, Израиле, Ираке, Чечне, Азербайджане, Афганистане, Пакистане, Индии, Шри-Ланке, Кашмире, Бирме, на Тибете, в китайском Синьцзяне, на островах Фиджи, на Южных Филиппинах, на ряде островов Индонезии, в Боливии, Перу, Мексике, Судане, Сомали, Сенегале, Уганде, Сьерра-Леоне, Либерии, Нигерии, Конго, Руанде и Бурунди. Более чем в половине случаев имеет место серьезное кровопролитие. Когда вы читаете эти строки, один из этнических кризисов, вероятно, взрывается насилием на вашем телеэкране или на газетной странице, тогда как другие взрывы не вызывают достаточного интереса у журналистов. В XX веке хватало ужасов. Видимо, XXI век будет еще хуже.

Травма 11 сентября 2001 г. и вызванная ею «война с террором» довели факт кровавых этнических и религиозных конфликтов до сознания всего мира. Особенно сильным был шок в процветающих странах Севера, которые в течение последнего полувека были защищены от подобных ударов. Ни террористический акт 11 сентября, ни ответные удару по Афганистану и Ираку не имели своей целью этническую чистку, но они сразу же вписались в контекст этнорелигиозных конфликтов, чреватых чистками, — между израильтянами и палестницами, суннитами и шиитами, иракцами и курдами, русскими и чеченцами, мусульманами и индусами в Кашмире, а также между различными афганскими племенами. Эти конфликты подчиняют себе даже международную политику великих держав.

Таким образом, к несчастью для нас, кровавые этнические чистки не являются чем-то «примитивным» или чуждым нам. Они плоть от плоти нашей цивилизации. Большинство справедливо связывает их с ростом национализма в мире. Однако национализм становится очень опасным, только когда он политизирован и когда он представляет собой извращение свойственного Современности стремления построить демократию в рамках нации-государства. Демократия означает власть народа. Но в эпоху Современности слово «народ» относится одновременно к двум вещам. Первая — то, что греки обозначали словом демос, то есть обычный народ, население, массы. Таким образом, демократия — это власть обычного народа, власть масс. Однако в нашей цивилизации слово «народ» обозначает также нацию или, если пользоваться другим греческим термином, этнос, этническую группу — людей, объединенных общей культурой и ощущением общего наследия и отличающихся от других людей. Однако если народ правит в своем национальном государстве и если народ определяется при этом в этнических терминах, то этническое единство может приобретать большее значение, чем гражданское многообразие, без которого невозможна демократия. Если такой народ находится у власти, то что произойдет с людьми, принадлежащими к другим этническим группам? Ответы часто бывали неприятными — особенно если одна из этнических групп образует большинство, потому что тогда ее «демократическая» власть становится также тиранической. Как показывает Виммер (Wimmer, 2002), в эпоху Современности общество структурировано по этническому и националистическому принципу, ибо такие институты, как гражданство, демократия и социальная защита увязаны с исключением на этнической и национальной почве. Я готов признать, что некоторые другие элементы современной реальности играют подчиненную роль в процессах, приводящих к чисткам. Мы увидим, что каста профессиональных военных в некоторых странах подвергается соблазну ведения войн на уничтожение врага, а такие идеологии Современности, как фашизм и коммунизм, в одинаковой степени отличаются беспощадностью. Однако за всем этим стоит представление, что враг, которого нужно уничтожить, — это целый народ.

Для ясности я разобью первый тезис на несколько подпунктов.

1а. Кровавые этнические чистки представляют собой фактор риска в эпоху демократии, потому что в ситуации полиэтничности идеал народной власти привел к переплетению демоса и доминирующего этноса, создавая органические концепции нации и государства, которые поощряли чистки по отношению к меньшинствам. В более поздние времена социалистический идеал демократии также оказался извращен, когда понятие демоса было переплетено с понятием пролетариата, рабочего класса, создавая давление, направленное на уничтожение других классов. Здесь в самых общих чертах намечены пути, на которых демократические идеалы приводят к кровавым чисткам.

1б. В колониях Нового времени демократические режимы, созданные поселенцами, часто оказывались намного более жестокими, чем более авторитарные колониальные правительства. Чем больше поселенцы контролировали колониальные учреждения, тем более кровавыми становились чистки. Это будет показано в главе 4. Здесь яснее всего видна связь между демократическими режимами и массовыми убийствами.

1в. Государства, где процессы демократизации только начались, в большей степени способны на кровавые этнические чистки, чем стабильные авторитарные режимы (об этом пишет также: Chua, 2004). Когда в полиэтническом окружении авторитарный режим ослабевает, демос и этнос, скорее всего, переплетаются. В отличие от этого, стабильные авторитарные режимы стремятся править по принципу «разделяй и властвуй». Это заставляет их стремиться уравновесить требования различных групп, включая этнические группы. Некоторые режимы, отличающиеся высокой степенью авторитарности, представляют собой исключение. Они мобилизуют большинство против «враждебных меньшинств», опираясь на массовую партию власти. Нацистский режим и коммунистические режимы, которые обсуждаются в главах 7–1.1, представляли собой диктатуры, а не демократии, хотя они возникли в контексте кажущейся демократизации, которую они впоследствии использовали в своих целях. Они мобилизовали народ в качестве этноса или пролетариата и представляют собой частичное исключение из этого подпункта.

1г. Стабильные демократии представляют меньший риск кровавых чисток, чем авторитарные режимы или режимы, находящиеся в процессе демократизации. В условиях стабильной демократии гарантированы не только выборы и власть большинства, но и конституционные гарантии для меньшинств. Но прошлое этих стран не было столь похвальным. В большинстве случаев проводились этнические чистки, достаточные для того, чтобы создать гражданский коллектив, носящий в целом моноэтнический характер. В прошлом чистки и демократизация шли рука об руку. Либеральные демократии вырастали на субстрате этнических чисток, хотя за пределами колоний это принимало формы не массовых убийств, а организованного принуждения.

1д. Режимы, в настоящее время осуществляющие кровавые чистки, никогда не являются демократическими, так как это было бы противоречием в терминах. Приведенные выше подпункты, таким образом, относятся к ранним фазам эскалации этнического конфликта. Безусловно, по мере эскалации соответствующие режимы становятся все менее демократическими. Темная сторона демократии, таким образом, представляет собой извращение либеральных или социалистических идеалов демократии, происходящее с течением времени.

Принимая во внимание эти сложные отношения, мы не сможем в современном мире найти простой формулы, связывающей демократию и этнические чистки, как это подтверждают Фирон и Лейтин (Fearon & Lai tin, 2003) в своем количественном исследовании недавних гражданских войн, носящих в большинстве случаев этнический характер. Но я не занимаюсь статическим сравнительным анализом. Мой анализ является историческим и динамическим: кровавые чистки перемещались по миру по мере его модернизации и демократизации. В прошлом они происходили главным образом среди европейцев, которые изобрели демократическое национальное государство. Страны, населенные европейцами, в настоящее время вполне демократичны, но в большинстве своем они также подвергались этническим чисткам (см. подпункт 1г). Сейчас эпицентр чисток передвинулся в южную часть мира. Покуда человечество не примет меры, этнические чистки будут расширяться — до тех пор, пока миром не станут управлять демократии (надо надеяться, не прошедшие этнических чисток). Впоследствии станет легче. Но если мы хотим избавиться от этого явления быстрее, нам придется взглянуть в лицо темной стороне демократии.

2. Враждебность на этнической почве возникает там, где этническая принадлежность вытесняет классовую в качестве основной формы социальной стратификации. При этом чувства, близкие к классовой ненависти, направляются в русло этнического национализма. Этнические чистки в прошлом были редкостью, потому что большинство обществ в истории делилось на классы. В этих обществах доминировала аристократия или какие-то другие разновидности олигархии. Эти правящие классы редко имели с простым народом общую культуру или этническую идентичность. По существу, доминирующие группы презирали народ, практически не считая его за людей. Народ стратифицировался по классовому признаку — класс вытеснял этническую принадлежность.

Даже в первых обществах современного типа доминировала классовая политика. Либеральные государства, основанные на принципе представительства, возникли как форма достижения компромисса в классовом конфликте, давая враждующим группам ощущение принадлежности к единым народу и нации. В этих государствах допускалось определенное этническое многообразие. Но там, где в борьбу за демократию включается целый народ, борющийся с властью, воспринимаемой как чужая, возникает чувство этнической принадлежности, часто вбирающей в себя эмоции классового характера. Народ воспринимает себя как «пролетарскую» нацию, добивающуюся базовых демократических прав в борьбе с империалистическими нациями, составляющими высшие классы общества и претендующие на то, что они несут цивилизацию своим отсталым народам. В настоящее время борьба палестинцев, безусловно, носит «пролетарскую» окраску, причем враг определяется как эксплуататорский, колониальный Израиль, за которым стоит американский империализм. При этом израильтяне и американцы утверждают, что защищают цивилизацию от примитивных террористов. Подобной аргументацией в прежние времена пользовались враждующие классы.

Этнические различия переплетаются с другими социальными различиями — в первую очередь классовыми, региональными и гендерными. Этнонационализм набирает особую силу там, где его подпитывают другие виды эксплуатации. Самым серьезным недостатком недавних работ, посвященных этническому национализму, является почти полное игнорирование классовых отношений (см. Brubaker, 1996; Hutchinson, 1994; Smith, 2001). Другие авторы ошибочно считают класс материальной категорией, а этническую принадлежность — эмоциональной (Соппог, 1994: 144–164; Horowitz, 1985: 105–135). Они делают ошибку, подобную той, которую допускали авторы прежних поколений, считавшие главным классовый конфликт и игнорировавшие этническую принадлежность. В наше время верно обратное, и это относится не только к авторам из академической среды. Наши средства массовой информации широко освещают этнические конфликты, в значительной степени игнорируя классовую борьбу. Тем не менее эти два типа конфликтов подпитывают друг друга. Палестинцы, даяки, хуту и прочие верят, что подвергаются материальной эксплуатации. Большевики и маоисты полагали, что нацию эксплуатируют классы помещиков и кулаков. Игнорирование этнической и классовой принадлежности одинаково ошибочно. Иногда может доминировать та или другая форма конфликта, но она будет поглощать другую. То же самое можно сказать об эмоциях, связанных с гендерной и региональной принадлежностью.

Безусловно, кровавые чистки не происходят между соперничающими этническими группами, которые отделены друг от друга, но пользуются равенством. Одних только различий недостаточно, чтобы создать такой конфликт. Проблемы создает не противостояние христиан мусульманам, а ситуации, в которых мусульмане чувствуют, что их угнетают христиане (или наоборот). Если бы Южная Африка действительно осуществляла свою программу апартеида — раздельного развития рас, пользующихся равенством, — африканцы бы не восстали. Они восстали, поскольку апартеид был прикрытием для расовой эксплуатации африканцев белыми. Для развития серьезного этнического конфликта одна этническая группа должна рассматриваться как эксплуатирующая другую. В свою очередь, имперские угнетатели отвечают праведным гневом на попытку утопить их «цивилизацию» в «примитивизме» — точно так же, как поступают высшие классы общества, когда им угрожает революция.

3. Ситуация оказывается в опасной близости от кровавой чистки, когда (а) движения, претендующие на представительство двух достаточно древних этнических групп, выдвигают заявку на создание собственного государства на одной и той же территории или ее части и (б) эта заявка им кажется легитимной и имеющей определенные шансы на осуществление. Почти во всех опасных случаях в конфликте участвуют две этнические группы, обе группы достаточно сильны, и взаимно противоречащие претензии на политический суверенитет накладываются на давно сформировавшееся ощущение этнического различия — хотя это ощущение и не связано с тем, что принято называть старинной враждой. В результате постоянных взаимопротиворечащих притязаний на политический суверенитет этнические различия раздуваются до серьезной ненависти, и конфликт выходит на опасный уровень чистки. Я выделяю четыре основных истока власти в обществе: идеологический, экономический, военный и политический. Кровавый этнический конфликт связан прежде всего с отношениями политической власти, хотя по мере своего развития он затрагивает также отношения идеологической, экономической и в конечном счете военной власти. Я предлагаю главным образом политическое объяснение этнических чисток.

4. Ситуация оказывается на грани кровавой чистки тогда, когда осуществляется один из двух альтернативных сценариев. (4а) Более слабая сторона получает импульс к борьбе, а не к подчинению (поскольку подчинение делает конфликт менее кровавым), полагая, что помощь придет со стороны — обычно из соседней страны, возможно представляющей собой этническую родину участников конфликта, — как в модели, сформулированной в работе Брубейкера (Brubaker, 1996). При таком сценарии обе стороны предъявляют политические претензии на одну и ту же территорию — и обе верят, что имеют достаточные ресурсы для их осуществления. Так произошло, в частности, в случае Югославии, Руанды, Кашмира и Чечни. Нынешняя американская война с терроризмом именует терроризмом именно такую внешнюю поддержку и стремится положить ей конец.

(4б) Сильнейшая сторона настолько уверена в своей превосходящей военной силе и идеологической легитимности, что считает себя способной осуществить чистку без особого физического и морального риска. Так происходит в случаях колониального поселенчества, которые мы рассматриваем далее: в Северной Америке, в Австралии и на черкесских землях. В случае армян и евреев мы имеем дело со смешанным сценарием, поскольку господствующая сторона — турки и немцы — полагала, что должна нанести первый удар прежде, чем более слабая сторона — армяне и евреи — заключит союз с гораздо более грозными силами извне. Все эти ужасные события были результатом взаимодействия между двумя сторонами. Мы не можем объяснить эскалацию насилия на этнической почве исключительно с точки зрения действий и убеждений исполнителей. Мы должны проанализировать взаимодействие между исполнителями чисток и их жертвами, а также их взаимодействие с другими группами. Ведь совсем не во всех случаях, в которых взаимодействуют две этнические группы, дело доходит до кровавых чисток. Сначала одна из сторон или обе стороны должны сделать выбор в пользу борьбы, а не в пользу маневрирования и поиска компромисса, а такой выбор случается редко.

5. Грань кровавых чисток оказывается перейденной, когда государство, осуществляющее суверенитет над спорной территорией, подвергается расколу и радикализации, находясь при этом в нестабильном геополитическом окружении, которое обычно ведет к войне. Подобные политические и геополитические кризисы ведут к появлению радикалов, призывающих к более жесткому обращению с теми, кого они считают этническими врагами. Там, где этнический конфликт между соперничающими группами имеет давнюю историю, он обычно подвергается определенной ритуализации, носит циклический и управляемый характер. Напротив, настоящие кровавые чистки происходят неожиданно, первоначально не планируются и вызываются к жизни посторонними кризисами, такими как война. В случаях, когда государство и геополитическая обстановка сохраняют стабильность, даже серьезные этнические конфликты обычно цикличны и могут управляться на более низких уровнях насилия (см. главу 16, посвященную современной Индии). В случаях же, когда политические институты нестабильны и затронуты войной, насилие может вылиться в массовые убийства, что подтверждается работой Харфа, посвященной политическим чисткам во всем мире (Harff, 2003).

Существуют различные формы политической нестабильности. Некоторые государства находятся в состоянии раскола и распада (например, государство хуту в Руанде); другие были захвачены и заново подверглись консолидации, решительно подавляя инакомыслие и раскол (как государство нацистов). В некоторых государствах, возникших совсем недавно, консолидация носила очень неровный характер (например, в Боснии и Хорватии). Но здесь речь не идет о стабильных и целостных государствах, неважно — демократических или авторитарных. Не будем мы говорить и о несостоявшихся государствах (failed states), в которых, по мнению политологов, существует наибольшая вероятность возникновения гражданских войн (Конго начала XXI века представляет собой исключение). Этнические чистки в их наиболее кровавых стадиях обычно проводятся государствами, а это требует от государства известной устойчивости и согласованности действий.

6. Кровавые чистки редко являются изначальным намерением виновных. Крайнюю редкость представляют собой злые гении, с самого начала замышляющие массовые убийства. Даже Гитлер не был таким. Намерение осуществить кровавую чистку обычно возникает как План В, который разрабатывается только после того, как проваливаются первые две программы борьбы с тем, что создатели этих планов считают этнической угрозой. План А обычно подразумевает продуманное решение, представляющее собой компромисс, или прямое подавление. План Б носит более репрессивный характер, чем провалившийся план А; он принимается поспешно в ситуации нарастающего насилия и определенной политической дестабилизации. Когда оба плана проваливаются, некоторые из разработчиков государственной политики начинают искать еще более радикальные решения. Чтобы понять эту динамику, нужно проанализировать непредусмотренные последствия серии действий, ведущих к эскалации. Планы, последовательно сменяющие друг друга, могут вести к эскалации, как логически вытекающей из их характера, так и представляющей собой результат более случайных обстоятельств. Создатели планов могут с самого начала обладать решимостью избавиться от тех, кто не принадлежит к их этнической группе; когда более мягкие методы не дают результатов, они с почти логической необходимостью идут на эскалацию, полные твердой решимости преодолевать препятствия все более и более радикальными средствами. Это относится к Гитлеру и его пособникам: окончательное решение еврейского вопроса выглядит не случайностью, а логичной эскалацией идеологии, беспощадно устранявшей все препятствия на своем пути. С другой стороны, для младотурок окончательное решение армянской проблемы в значительно большей степени было результатом привходящих обстоятельств, порожденных ситуацией 1915 г., которую они считали неожиданной и отчаянной.

Утверждение о том, что этнические чистки не всегда были результатом изначального намерения и отчасти порождались случайными обстоятельствами, создает моральный дискомфорт. Мне часто приходится спорить с теми, кто говорит от имени жертв. Безусловно, геноцид евреев, армян, тутси, туземных народов, подвергшихся колонизации, а также некоторых других, был осуществлен намеренно. Доказательств этому существует огромное количество. Однако выжившие жертвы этнических чисток любят подчеркивать, что их палачи действовали по заранее составленному плану. Это, видимо, связано главным образом со стремлением найти смысл в страданиях. Что может быть хуже, чем считать такие крайние формы страдания случайностью? Вспомним слова Эдгара в «Короле Лире»:

Я думаю, что эта теория неплохо объясняет человеческое общество, но вряд ли мое мнение разделяет большинство жертв. Я вовсе не утверждаю, что кровавые чистки носят случайный характер, а только то, что их причины значительно более сложны и в большей степени включают случайные факторы, чем это допускают теории, в центре которых стоит обличение виновных. В конечном счете они осуществляются намеренно, однако путь к этому намерению обычно извилист.

7. Существует три категории виновных в чистках: (а) радикальные элиты, использующие партократические государства; (б) группы активистов, создающие парамилитарные формирования и (в) группы, составляющие социальную базу, обеспечивающие массовую поддержку, хотя это и не поддержка большинства. Элиты, активисты и группы сторонников необходимы для того, чтобы состоялась кровавая чистка. Мы не можем обвинять в ней злонамеренных лидеров или целые народы. В таком случае мы бы приписывали лидерам поистине магические способности к манипуляции или целым народам удивительное единомыслие. И то и другое противоречит всему, что социологи знают о природе человеческого общества. Во всех рассмотренных мною случаях элиты, активисты и группы сторонников сложным способом связаны и образуют общественные движения, которые, подобно другим общественным движениям, отражают соотношение сил, существующих в обыденной жизни. Власть осуществляется тремя путями: сверху вниз в случае элит, снизу вверх в случае давления народных масс и силовым образом «сбоку» в случае парамилитарных формирований. Все эти формы давления взаимодействуют, создавая отношения, существующие в любом общественном движении, в первую очередь иерархические, товарищеские и карьерные. Эти отношения оказывают сильное влияние на мотивы виновных в чистках, как мы это сейчас увидим.

Исследование групп, составляющих социальную базу сторонников кровавых чисток, показывает, что они пользуются большей поддержкой в среде, где популярна комбинация национализма, этатизма и насилия. Основные группы — это этнические беженцы и жители пограничных районов, находящихся под угрозой; люди, больше других зависящие от государства в том, что касается жизнеобеспечения и ценностей; те, кто живет и работает за пределами основных секторов экономики, порождающих классовые конфликты (работники этих секторов чаще предпочитают классовую модель конфликта этнонациональной); люди, воспитанные на том, что физическая сила и насилие представляют собой способ решения социальных проблем или двигатель личного роста, например солдаты, полицейские, преступники, хулиганы и спортсмены; наконец, те, которых привлекает идеология мачо, — молодые мужчины, стремящиеся к самоутверждению и часто подчиняющиеся мужчинам старше себя, которые в юности прошли социализацию на более ранней стадии конфликта. Таким образом, основные оси, по которым стратифицируются участники движений, выступающих за чистки, — это место проживания, экономический сектор, пол и возраст. Радикальные этнонационалистические движения обычно сохраняют нормальную классовую структуру: лидеры происходят из высших и средних классов общества, рядовые сторонники из более низких, тогда как по-настоящему грязную работу часто делает рабочий класс. В этой книге я подвергну исследованию мотивацию карьеры и взаимодействия всех этих групп.

8. Наконец, обычные люди втягиваются в кровавые этнические чистки через нормальные социальные структуры, и их мотивы носят гораздо более обыденный характер. Для понимания этнических чисток социология власти и силы нужна значительно больше, чем специальная психология, представляющая виновников как людей психически неуравновешенных или больных, хотя к некоторым это и может относиться. Как отмечает психолог Чарны (Charny, 1986: 144), «массовые убийцы часто совершенно обычные люди — те, кого, согласно определению, принятому в психиатрии, мы называем нормальными».

Оказавшись в соответствующей ситуации или социальной среде, каждый из нас может принять участие в кровавой этнической чистке. Ни одна нация или этническая группа от этого не застрахована. В прошлом кровавые чистки осуществляли многие американцы и австралийцы; некоторые евреи и армяне — самые пострадавшие народы XX века — недавно осуществляли акты жестокости против палестинцев и азербайджанцев (и, в свою очередь, некоторые представители палестинцев и азербайджанцев также виновны в аналогичных преступлениях). Добродетельных народов не существует. Религия подчеркивает, что во всех людях присутствует первородный грех, способность творить зло. Безусловно, находясь в соответствующих обстоятельствах и принадлежа к соответствующим социальным группам, мы почти все способны на такое зло и, вероятно, даже можем получать от него удовольствие. Однако первородный грех представляет собой недостаточное объяснение, поскольку наша способность творить зло реализуется лишь в обстоятельствах, о которых идет речь в этой книге. В случае этнических чисток такие обстоятельства в меньшей степени относятся к первобытности или древности, чем к Современности. В Современности присутствует нечто, позволяющее данной конкретной форме зла осуществляться в массовом масштабе.

Человеческие общества хаотичны, и каждое из них уникально; поэтому мои утверждения не носят характера научных законов. Они даже не полностью покрывают все конкретные случаи, рассмотренные в книге. Например, нацистский геноцид не соответствует в точности тезису 3, потому что евреи не претендовали на суверенитет над какой-либо частью Германии. В главе 7 я предлагаю модифицированную, непрямую версию тезиса 3, согласно которой немецкие этнонационалисты считали, что евреи в качестве заговорщиков участвовали в притязаниях других групп на политический суверенитет (особенно в качестве так называемых «жидобольшевиков»). В каждом случае я определяю меру, в какой мои тезисы применимы к нему, указывая на неизбежные отличия и модификации. В главах 2 и 3 представлена краткая история этнических чисток с древности до Нового времени и показано, что эти чистки вначале представляли собой редкость, а потом стали обыденным делом в европейском мире — вначале в достаточно мягких формах и как явление, подчиненное классовым конфликтам. На протяжении большей части человеческой истории массовые убийства были вещью распространенной, хотя и из ряда вон выходящей. Но убийства ради устранения («чистки») целого народа в прежние времена представляли собой редкость. Ситуация стала опаснее с подъемом религий спасения, а впоследствии с появлением народовластия. Эмпирическое ядро книги состоит, таким образом, из серии исследований, посвященных худшим проявлениям кровавых чисток Современности. В каждом конкретном случае я перехожу от причин самого общего характера, определяющих зоны опасности, к событиям, приведшим к пересечению опасной границы, и далее к самим кровавым чисткам и их виновникам.

Мой анализ сталкивается с двумя методическими трудностями. К счастью, кровавые чистки представляют собой редкое явление. Как можно делать обобщения, опираясь на такое малое количество случаев? Может ли статься, что в каждом случае причины уникальны? В определенной степени это верно. Нацисты были уникальны в своей ненависти к евреям. Но то же самое можно сказать и о положении тутси и хуту в Руанде, живших вперемешку по всей стране и не имевших возможности переселиться на «собственную» территорию. У всех случаев, которые я рассматриваю, есть особенности, требующие учета. Вторая трудность состоит в том, что я рассматриваю только случаи, когда происходит эскалация, ведущая к массовым убийствам, игнорируя более многочисленные ситуации, когда межэтническое напряжение рассасывается. Иными словами, происходит то, что социологи называют формированием выборки по зависимой переменной. Так, в главе 16 я сравниваю положение современных Индии и Индонезии, чтобы показать, почему различные формы этнического соперничества ведут к разной степени насилия. Наконец, в главе 17 содержится обзор предложенных тезисов и тенденций, существующих в современном мире.

Этничность не является объективной категорией. Этнические группы обычно определяют как группы, разделяющие общую культуру и общее происхождение. Тем не менее культура есть понятие расплывчатое, а происхождение обычно фиктивно. Общая культура может указывать на относительно точные характеристики — такие, как общая религия или язык. Но эти слова могут относиться и к общему образу жизни, который невозможно точно определить. Общее происхождение носит мифический характер для любой группы, большей, чем клан или род (то, что я буду называть микроэтничностъю). В будущем анализ ДНК, наверное, покажет, что сравнительно неподвижные группы населения в значительной степени генетически однородны, но это будет неверно для большинства крупных групп, претендующих на этническую общность. Люди, определяющие себя как сербы, немцы или шотландцы, в действительности происходят от большого числа генетически однородных малых групп, которые перемещались и вступали в смешанные браки со своими соседями. Большие группы, претендующие на общее происхождение, в действительности представляют собой скопление многочисленных и разнородных микроэтносов. В данной книге обсуждаются эти макроэтничности, сформированные социальными отношениями небиологического и неродственного характера. Ни один из этнических конфликтов, которые мы здесь рассматриваем, не является естественным или исконным.

И эти группы, и конфликты между ними социально сконструированы.

Они конструируются разными способами. Общий язык важен для объединения немцев, но не сербов (они говорят на одном языке с хорватами и боснийцами). Религия важна для сербов (православие отличает их от хорватов, боснийцев и албанцев), но не для немцев, которые делятся на католиков и протестантов. Цивилизационные и расовые теории дали европейцам ощущение того, что они цивилизованные и белые, в отличие от подданных европейских колоний. Экономическое доминирование или подчинение может формировать идентичности так же, как военная сила. Имперские завоеватели часто создают макроэтнические сообщества, наделяя особыми ролями группы, которые они определяют как принадлежащие к единому народу или племени. Наконец, повсеместно имеет большое значение общая политическая история независимого государства или провинции. Так, шотландцы по языку и религии не отличаются от англичан, но имеют другую политическую историю. Исходя из этого многообразия, надежнее определять этнические группы субъективно, в терминах, которые используют они сами и/или их соседи.

Этническая группа есть группа, определяющая себя или определяемая другими как имеющая общее происхождение и культуру. В таком случае этническая чистка есть устранение определенной этнической группы членами другой группы с территории, которую они считают своей. Нация представляет собой группу, которая обладает также политическим сознанием и претендует на коллективные политические права на данной территории. Национальное государство возникает там, где такая группа создает собственное суверенное государство. Не все нации, сознающие себя в качестве таковых, имеют национальные государства или стремятся к этому. Некоторые претендуют только на местную автономию или на гарантии права в рамках более крупного полиэтнического государства.

Этнические группы обращаются друг с другом по-разному, и в большинстве случаев их взаимодействие не сопровождается кровопролитием. С тех пор как появились глобальные средства массовой информации, в наше сознание впечатаны малочисленные случаи, связанные с массовыми убийствами. К счастью, такие случаи редки. Западные средства массовой информации обращают внимание на Африку, только если там происходит что-то действительно плохое. Но на континенте, где все государства полиэтничны, имело место всего несколько случаев кровавых этнических чисток. По оценке Фирона и Лейтона (Fearon & Laitin, 1996), все случаи серьезного насилия на этнической почве произошли менее чем в 1 % всех полиэтнических социумов, существующих в Африке. В таблице 1.1 устанавливается степень насилия и чистки в межэтнических отношениях. Это позволяет нам отличить кровавые этнические чистки от бескровных, а также от вспышек массового насилия и массовых убийств, не ставящих своей целью этническую чистку. Речь идет только о насильственной очистке территории от гражданских лиц. При этом исключаются массовые убийства, получающие легитимацию по правилам ведения войны.

Таблица 1.1 содержит два измерения: степень исключения («вычищения») группы из общества и степень использования насилия для достижения этой цели. Следует помнить, что, поскольку этнические группы определяются культурой, они могут прекращать существование, если их культура исчезает, даже если в физическом плане ее носители остаются на месте. Люди могут менять свою культурную идентичность. Я, однако, не стану бросать вызов обычному пониманию термина «этническая чистка», включая в него только уничтожение культуры. В последнем случае слово «чистка» будет браться в кавычки, как это делается в таблице. Тем не менее важно различать многочисленные формы, которые могут принимать настоящие чистки и «чистки».

Термины, представленные в таблице 1.1, будут употребляться на протяжении всей книги. Первая строка таблицы содержит политические меры, не связанные со сколько-нибудь значительным применением насилия. В строке 1, столбец 1, приводится идеальный подход к этническим различиям, основанный на равенстве и уважении ко всем этническим группам, — мультикультурализм, Некоторые государства, придерживающиеся этой политики, попросту игнорируют этничность, относясь ко всем гражданам как к равным, независимо от этнической принадлежности. В их конституциях не упоминаются права этнических групп, а политические партии и общественные движения, за исключением культурных, не организованы вокруг этничности. Это общий идеал в странах, где иммиграция этнически многообразна, таких как Соединенные Штаты или Австралия. Поскольку такие группы иммигрантов не могут претендовать на собственные государства, они не представляют угрозы для государства существующего, и конституция может спокойно игнорировать их этническую принадлежность. Так, многие жители Соединенных Штатов и Австралии стремятся к плюралистической культуре, но «этнически слепой» политической организации. Их политические интересы могут относиться к классу, региону, гендеру и т. д. в значительно большей степени, чем к этничности.

Более опасной представляется ситуация, в которой разные этнические группы преобладают на разных территориях или могут иным способом стремиться к созданию своих государств или региональных автономий. Идеалам мультикультурализма здесь трудно сохранять этническую слепоту на политической арене. В таком случае этничность не игнорируется, а напрямую встраивается в конституцию с помощью коллективных гарантий для разных этнических групп. Это может осуществляться через конфедерацию (этнические группы в разной степени контролируют регионы, как в современной Нигерии) или консоциацию (гарантированное разделение центральное власти, как в Бельгии). Такие гарантии ставят своей целью привязку всех основных групп к государству. Здесь политика касается этничности так же, как класса, региона, гендера и т. д., и надо надеяться, что в этническом плане эта политика также будет компромиссной. Программы позитивной дискриминации (affirmative action) представляют собой значительно более мягкую, либеральную версию этой политики, гарантирующую чужаку защиту на индивидуальном уровне. Толерантность является более слабой и распространенной версией признания многокультурной реальности. Толерантность предполагает, что мы испытываем к чужим враждебные чувства, но делаем все, что в наших силах, чтобы подавить их. К сожалению, перечисленные формы политики больше подходят для идеального мира, чем для грубой реальности. В большинстве случаев межэтнические отношения не отличаются такой терпимостью.

ТАБЛИЦА 1.1.

Типы насилия и чисток в межгрупповых отношениях

Примечание. Темно-серый фон указывает на «центральную зону» с высокой вероятностью кровавых этнических чисток, рассматриваемых в книге, Светло-серый фон показывает «пограничную зону», в которой такие чистки могут иногда случаться.

Следующие два столбца в строке 1 включают случаи, когда этнические группы слабеют или исчезают без насилия, со всеобщего согласия. Это произошло на последней стадии достижения этнической однородности в Западной Европе. К середине XIX века во Франции или Великобритании соответствующим государствам не нужно было прибегать к особому принуждению, чтобы вытеснить языки меньшинств. Меньшинства сами были согласны, что их региональный язык (например, бретонский или валлийский) — язык «отсталый», лишающий их детей шансов на успех в современном обществе. Аналогично большинство иммигрантов, прибывающих в Соединенные Штаты или Австралию, переходят на английский язык добровольно, не обучают детей родному языку и оставляют многие обычаи, связанные с их этническим происхождением. Их потомки могут сохранять только сентиментальную привязанность к немецкому, словацкому или валлийскому народу. Таким образом, добровольная ассимиляция создает этнически очищенное общество, причем очистка эта достигается не враждебными действиями со стороны доминирующей группы, а с помощью позитивных стимулов. Белые иммигранты в Соединенных Штатах или Австралии в основном потеряли свою прежнюю этническую идентичность, добившись экономического и статусного успеха и социальной ассимиляции, становясь американцами или австралийцами. Это вполне безобидная и маргинальная форма чисток, которую не одобряют лишь те, кто ценит сохранение традиционных культур. Безусловно, само слово «чистка» (даже в кавычках) может быть здесь неуместно.

Во второй строке приведены случаи самой «мягкой» эскалации насилия — институционального принуждения. Видимо, самой распространенной формой такой политики является дискриминация. Она ограничивает права «чужаков», но позволяет им сохранить этническую идентичность. Дискриминация обычно включает предпочтение при приеме на работу, ограничения на район проживания, отрицательные культурные стереотипы, оскорбительное поведение и притеснения со стороны полиции. Дискриминация по отношению к тем или иным меньшинствам существует в большинстве стран. Афроамериканцы все еще страдают от дискриминации по прошествии 150 лет после отмены рабства и 50 лет после начала движения за гражданские права. Достаточно упомянуть «правонарушение», которое в Соединенных Штатах иронически именуется «вождение в чернокожем виде». Речь идет о случаях, когда полицейский останавливает чернокожего потому, что тот находится за рулем «слишком хорошей» машины. Подобная дискриминация достойна сожаления, но она значительно лучше, чем то, что приводится в оставшейся части таблицы.

В тяжелых случаях дискриминации могут быть ограничены права на образование, участие в выборах, занятие общественных должностей или владение собственностью. Доминирующая группа может также навязать «чужакам» пользование своим языком в качестве официального в образовании и общественной сфере. Сегрегация представляет собой частичную чистку на географической основе: «чужаки» загоняются в гетто в условиях апартеида или порабощения. Эта форма угнетения может быть значительно тяжелее, чем более мягкие разновидности тотальной чистки. В конце концов, многие рабы с удовольствием убежали бы от своих угнетателей (что создало бы более однородное общество), но их удерживают насильственно. Здесь сосуществуют этническая и классовая политика. Южная Африка эпохи апартеида проводила почти нормальную классовую политику среди белых и элементы такой политики среди африканцев и цветных, но в целом политика строилась по расовому признаку.

В следующем столбце («Подавление культуры») речь идет о тотальной чистке, хотя она производится исключительно посредством институционального принуждения. Общественные учреждения подавляют культуры «чужаков», которым, таким образом, навязывается идентичность доминирующей группы. Язык группы может быть изгнан из школ или учреждений, ее религия запрещена, характерные фамилии ее членов принудительно изменены. Хотя речь идет о принуждении, обычно оно носит законный характер и не требует большого физического насилия, за исключением тех случаев, когда приходится подавлять спорадическое сопротивление этой политике (об этом см. следующую строку таблицы). Такое подавление редко рассматривается как этническая чистка, особенно в случае его успеха. По прошествии времени обе группы могут и не вспоминать об этом как о чистке. Так произошло, например, с ассимиляцией валлийцев в британскую идентичность, в значительной степени определяемую англичанами. Валлийцы обычно гордятся элементами, которые они, по их мнению, сохранили от своей культуры, но, возможно, не более значительными культурными особенностями, которые они утратили. Другой пример представляет почти полная ассимиляция провансальцев или аквитанцев во французскую идентичность. Многие члены подавляемой группы могут реагировать на такое обращение эмиграцией — в качестве примера можно привести массовый исход ирландцев. Здесь мы также имеем дело с частично навязанной, частично добровольной формой чистки.

С физическим насилием мы впервые сталкиваемся в третьей строке, посвященной выборочному подавлению с помощью государственного аппарата принуждения. «Выборочный» характер этих мер обозначает, что, в отличие от политики, представленной в строке 2, здесь она направлена против протестующих и диссидентов. «Использование государственного аппарата принуждения» обозначает, что подавление сохраняет упорядоченный характер и производится путем применения законов с помощью рутинных, легитимных средств, хотя обычно это включает физическое насилие в ограниченных масштабах. Первый столбец посвящен репрессиям, направленным конкретно на протестующих; во втором речь идет о более серьезных мерах, представляющих собой попытку частично подавить идентичность «чужаков». Сюда относится также производимое средствами государственного принуждения переселение доминантной группы, сопровождающееся изгнанием местных жителей из домов, хотя и не из всего общества. В качестве примера можно привести расселение шотландцев-протестантов на фермах Ольстера начиная с XVII века, сопровождаемое насильственным выселением тысяч ирландских фермеров-католиков. В третьем столбце мы имеем дело с тотальным подавлением культуры, обменом населения и депортацией и эмиграцией средствами государственного принуждения. Речь идет о целом спектре чисток, насильственных, но обычно не сопровождающихся большим кровопролитием. Политические меры, которые здесь обсуждались, предполагают наличие достаточно стабильного государства, считающего, что оно осуществляет законный порядок.

В четвертой строке речь пойдет о серьезном физическом насилии. В первом столбце это насилие остается рутинным и упорядоченным. Генерализованное подавление с помощью государственного аппарата принуждения направлено против групп, к которым относятся протестующие, участники беспорядков, бунтовщики или террористы. Оно заключается в кровавом официальном наказании, направленном на то, чтобы принудить основную часть группы к покорности. Если подобные меры носят рутинный характер, государство использует особые парамилитарные формирования, названия которых хорошо известны «чужакам», — такие, как казаки или «черно-коричневые»[26]. В следующих двух столбцах речь идет о насилии, носящем менее контролируемый характер. Эскалация, ведущая к кровавым частичным чисткам, включает поселенчество/выселение, как в большинстве случаев европейской колонизации, а также погромы и волнения, которые представляют собой многообразные формы краткосрочного насилия, включающие беспорядки и грабежи, а также некоторое количество убийств и изнасилований. Мотивы этих действий носят смешанный характер: государственные органы стремятся переключить агрессию на «чужаков», местные жители получают возможность предаваться грабежам и изнасилованиям, а сторонники этнической чистки стремятся спровоцировать массовое бегство. Погромы обычно толкают людей к эмиграции. Наиболее частыми их жертвами были евреи, армяне и китайцы. Следующая ступень эскалации — «дикая» депортация и эмиграция, когда жестокими средствами подталкивают «чужаков» к бегству, как это происходило в бывшей Югославии в недавние годы. Чистки с более сильной расовой доминантой могут использовать политику биологического характера. Здесь «чужаки» лишаются возможности воспроизводства путем ограничений на браки или сексуальной политики, иногда доходящей до стерилизации или изнасилований, ставящих своей целью не допустить рождения детей, несущих «чуждую» идентичность. Биологические чистки сосредотачиваются на женщинах по понятным причинам: материнство достоверно, а отцовство только предположительно.

В пятом ряду представлены случаи массовой гибели, являющиеся незапланированным результатом политики доминирующей группы. В первом столбце речь идет об ошибочной политике, которая часто выражается в навязывании этническим группам условий работы, к которой они не приспособлены. Сюда же относятся действия революционеров, стремящихся осуществить масштабные социальные трансформации непродуманными способами — например, «большой скачок» в Китае, приведший к ненамеренной гибели миллионов людей. Из этого следует, что, когда ошибка осознается, политика прекращается, и, таким образом, «чужаки» не истребляются полностью. Я не хочу оправдывать ответственных за такую политику, поскольку число погибших может быть огромным. Большинство масштабных ошибок граничат со следующей категорией, которую мы назовем «безжалостной» политикой. Речь здесь прямо не идет об уничтожении чужих, но доминирующая группа относится к ним так плохо, что не особенно беспокоится, если это происходит. Это не совсем верно по отношению к руководству, ответственному за «большой скачок», но неторопливая реакция на катастрофу показывает, что жизнь жертв их особенно не заботила. К этой категории в значительной степени относятся войны, в частности гражданские, где речь идет о гибели мирного населения в результате разорения страны или бомбежки городов. Крайний случай представляет собой изначальная колонизация Карибских островов испанцами. Когда колонизаторы поняли, как их действия отражаются на туземцах, практически все туземцы к этому моменту уже погибли. В данном случае, строго говоря, идет речь об этноциде. Этпноцидом. мы называем ненамеренное уничтожение целой группы и ее культуры. Меры при этом могут приниматься крайне жестокие, и доминирующая группа может даже приветствовать уничтожение «чужаков». Этноцидом оборачивались многие встречи между поселенцами-колонизаторами и туземцами, когда большинство смертей было вызвано болезнями, воспринятыми «чужаками» от членов доминантной группы. Положение туземцев усугублялось жизнью в резервациях и чудовищными условиями труда, целью которых не было убийство, но которые доводили туземцев практически до смерти. См. об этом подробнее в главе 4.

Наконец, строка 6 относится к намеренному массовому убийству гражданских лиц. Показательным подавлением я называю самые жестокие средства, использовавшиеся имперскими завоевателями в истории, — например, истребление жителей целого города, чтобы вызвать подчинение других городов. В военных кампаниях новейшего времени использовалась бомбардировка городов без разбора — таких, как Дрезден, Токио и Хиросима. Римляне иногда прибегали к децимации, убивая каждого десятого в непокорной группе населения. На Балканах в 40-е гг. XX века немецкая армия убивала пятьдесят местных граждан за каждого немца, убитого партизанами. Бунтовщики и террористы обычно способны на подобные злодеяния сравнительно малого масштаба, хотя 11 сентября имело место массовая гибель людей. Сегодня все случаи показательного подавления могут в теории преследоваться по международным законам как военные преступления или преступления против человечества, хотя победители в войнах редко подвергаются преследованиям. Гражданские войны обычно приводят к большему числу жертв среди мирного населения, чем войны между государствами.

Далее следуют случаи массового убийства, когда ставится цель частичной чистки. Насильственная смена религии предоставляет жертве выбор: «Смени веру или умри», как говорили сербам хорватские католики-усташи во время Второй мировой войны. Во время погромов евреям тоже часто предлагался такой выбор. Некоторые члены преследуемой группы гибнут — либо из-за своего сопротивления, либо потому, что исполнители преступления хотят показать реальность выбора. Но большинство продолжает жить, подвергшись частичной чистке, лишаясь своей религии, но не всей культуры. Недавно возник термин политицид, обозначающий убийства, нацеленные на руководство и потенциальный руководящий класс преследуемой группы, вызывающей страх (см. Harff & Gurr, 1988: 360). Политицид может накладываться на показательное подавление, хотя стремление к чистке в нем сильнее. Уничтожение лидеров и интеллигенции ставит своей целью подрыв культурной идентичности «чужаков», тогда как города, принужденные к покорности показательным подавлением, могут сохранять свою идентичность. Убивая всех образованных поляков, нацисты стремились стереть польскую культурную идентичность, точно так же как тутси в Бурунди стремились уничтожить культурную идентичность хуту, убивая всех образованных людей, принадлежащих к этой группе.

Я добавляю сюда собственный термин — классицид для обозначения намеренного массового убийства целых общественных классов. Поскольку классицид может быть более кровавым, чем насильственная смена религии или политицид, в таблице я поставил рядом с этим термином стрелку, направленную в сторону клетки, содержащей категорию «геноцид». Худший образец классицида дали красные кхмеры; сталинисты и маоисты прибегали к этой мере на короткое время. Классы-жертвы считались непримиримыми врагами. Классицид, видимо, характерен для левых, потому что только они подвергаются соблазну думать, что обойдутся без противоположных («эксплуататорских») классов. Правые режимы, опирающиеся на капиталистов и помещиков, всегда признают, что им нужны рабочие и крестьяне для работы. Так, массовое уничтожение индонезийской армией и исламскими парамилитарными формированиями по меньшей мере 500 000 сторонников индонезийской компартии в 1965–1966 гг., хотя и привело к гибели непропорционально большого числа бедных крестьян, было направлено скорее на политического, а не классового врага — на коммунистов, а не крестьян или рабочих. Это был политицид, а не классицид. При коммунистических режимах, таких как режим красных кхмеров, а также при Сталине и Мао, классицид переплетался с ошибочной политикой и «безжалостным» подходом. Все три вида политики могут преследоваться как военные преступления или преступления против человечества.

И наконец, геноцид — термин, изобретенный в 1944 г. польским юристом Рафаэлем Лемкиным. Организация Объединенных Наций видоизменила определение Лемкина и понимает геноцид как преступный акт, направленный на уничтожение этнической, национальной или религиозной группы, которая предназначена для уничтожения как таковая. Это определение иногда подвергается критике, поскольку включает одновременно слишком много и слишком мало. В нем добавлено, что «частичное» уничтожение считается геноцидом. Понятие частичного геноцида имеет смысл только в географическом плане. Поселенцы в Калифорнии в 1851 г., пытавшиеся уничтожить всех индейцев долины Оуэнс, пошли на частичный, то есть локальный, геноцид. Решение сербских командиров в Боснии убить всех мужчин и мальчиков в Сребренице в 1994 г. также может получить это название, так как местные женщины не могли бы выжить в одиночку. Но если убийства сопровождаются насильственной депортацией, как во время чисток в соседнем Приедоре, то это, видимо, нельзя назвать локальным геноцидом. Наоборот, геноцид должен ограничиваться только этническими группами (Andreopoulos, 1994: Part I). Геноцид является намеренным действием, направленным на уничтожение целой группы не только физически, но и в культурном плане (разрушение церквей, библиотек, музеев, переименование улиц). Однако если происходит только культурная чистка, я говорю не о геноциде, а о подавлении культуры. Геноцид обычно совершается большинством против меньшинства, тогда как для политицида верно обратное.

Эта книга посвящена содержанию самой тяжелой части таблицы, где клетки выделены темно-серым цветом и которую я определяю как кровавые этнические чистки. Три прилегающие клетки я пометил более светлым оттенком серого, имея в виду, что в этих приграничных зонах тоже иногда происходят кровавые чистки. В отличие от некоторых исследователей (напр., Jonassohn, 1998; Smith, 1997), я не определяю основное содержание этих клеток таблицы как геноцид.

Проводя эти различия, мы обнаруживаем две парадоксальные черты этнических чисток. С одной стороны, в большинстве случаев они были достаточно мягкими. Кровавые чистки представляли собой редкость. Преобладала ассимиляция, поддержанная мягким институционным принуждением. С другой стороны, большинство развитых стран сегодня представляют ситуацию после этнической чистки, поскольку они в основном этнически однородны (то есть по меньшей мере 70 % населения относит себя к одной этнической группе), притом что в прошлом они отличались значительно более выраженным этническим многообразием. Таким образом, перед нами две основные проблемы. Почему происходили такие чистки? И почему только в некоторых случаях они приобретали такие страшные формы? На эти два основных исторических вопроса и должна ответить моя книга.

Тысячи людей участвуют в кровавых чистках наихудшего рода. Свидетелей больше всего интересовал один вопрос: как, казалось бы, обычные люди могут осуществлять кровавые чистки? Часто проблема формулировалась в виде простого противопоставления: это обычные люди, как мы с вами, попавшие в исключительные обстоятельства, или идеологизированные фанатики?

Самый известный ответ на этот вопрос был дан в экспериментах Стэнли Милгрэма. Участникам эксперимента — простым американцам — было предложено проводить тесты на IQ для другой группы испытуемых. Те, кто давал неправильные ответы, должны были получать сильный электрический шок. Испытуемым объяснили, что ученые проверяют, может ли применение шока улучшить результаты (причем экспериментаторы были одеты в белые лабораторные халаты!). 65 % этих обычных людей (между мужчинами и женщинами не было разницы) подчинялись, когда от них требовали причинить сильную боль, нажимая на рычаг в комнате, расположенной по соседству от комнаты жертвы. Нажимая рычаг, они могли слышать, как жертва кричит от боли за стеной. 30 % все равно соглашалось, если им предлагали самим вызвать шок, прижимая ладонь жертвы к пластинке, через которую пропускается электрический ток. Некоторые участвовали в эксперименте с энтузиазмом и, похоже, получали удовольствие от причинения боли. Но большинство пребывало в глубоком смятении. При более сильном шоке испытуемые кричали, чтобы экспериментатор остановился. Но, несмотря на сильный моральный и физический дискомфорт, они продолжали причинять боль, так как были не в состоянии противодействовать авторитету науки. Как комментирует Милгрэм (Milgram, 1974:10), «некоторые были совершенно убеждены, что делают что-то не то, но не могли в открытую противоречить авторитету». Но Милгрэм не был таким садистом, как может показаться из-за его эксперимента. Боль симулировалась, «жертвы» были ассистентами экспериментатора, и электрический ток не передавался.

Милгрэм предполагает, что обычные современные люди способны на убийство, если приказ исходит от легитимного научного учреждения. Большее количество людей может пойти на непрямое убийство (из соседней комнаты), так что бюрократическое убийство из-за письменного стола совершить проще, чем убить самому. Не все исследования, проводившиеся в дальнейшем, подтверждают эти выводы. В одном исследовании обнаружилось, что большинство испытуемых отличает легкую боль от боли, способной причинить жертве вред. Такую боль они отказывались вызывать (Blau, 1993). Однако исследование, проведенное на студентах калифорнийских колледжей, вызывает еще большее беспокойство (по меньшей мере у меня, потому что я им преподаю). Их попросили играть роли заключенных и охранников в тюрьме. Эксперимент пришлось прекратить, когда студенты-охранники начали проявлять тенденцию к жестокости и авторитарности (Haney et al., 1973). Эти эксперименты показывают, что обычные люди способны на жестокость, если им дают на это право легитимные учреждения. Ни в одном эксперименте невозможно симулировать настоящее убийство, но регулярные скандалы показывают, что в таких учреждениях, как тюрьмы, психиатрические лечебницы и детские дома, нужно проявлять бдительность, чтобы работники не начали злоупотреблять своей огромной властью над находящимися там людьми.

В книге Милгрэма содержится много упоминаний «окончательного решения». Но его исполнители, так же как и в других случаях, были весьма многообразны. У исполнителей этнических чисток я нахожу девять основных мотивов.

1. Убийцы по идеологическим мотивам верят в справедливость кровавых чисток. Их особенно легко найти среди верхушки исполнителей, и их действия, по Веберу, носят ценностно-рациональный характер — кровавые средства, как они полагают, оправдываются высокими целями. Такая идеология может оказаться привлекательной в некоторых контекстах (таких, как война) или для групп сторонников — например, беженцев, которые уже пострадали от «чужаков». Эта идеология может привлечь также носителей определенных профессиональных субкультур. Среди врачей и биологов начала XX века были особенно популярны биомедицинские модели этничности и расы. Но наиболее характерным идеологическим мотивом является лицемерное оправдание убийства как самозащиты. Убийца отвергает обвинение и заявляет, что сам является жертвой.

2. Убийцы из ненависти мотивированы более обыденной идеологией. Это особенно верно по отношению к рядовым исполнителям, разделяющим предрассудки своего времени и места и совершающими то, что Вебер называл аффективными (эмоциональными) действиями. Евреи, мусульмане и туземцы в колониях вызывали у своих убийц физическое отвращение. Все мы знаем фанатиков, которые в самых разных контекстах могут оправдывать плохое обращение с меньшинствами, которые им не нравятся, особенно если они чувствуют от них угрозу.

3. Убийц ради насилия привлекает сам акт убийства. Некоторым садистам он доставляет эмоциональное удовольствие. Значительно большее число людей насилие притягивает как возможность разрядиться или освободиться от тревожности. Джек Кац (Katz, 1988) описал «соблазны» насильственных преступлений в Соединенных Штатах. Он пишет, что убийство обычно представляет собой в высшей степени эмоционально насыщенное действие. Чаще всего ощущение угрозы ведет ко всеохватывающему чувству личного унижения, за которым следует праведный гнев, направленный на его преодоление. Как пишет Кац, «гнев питается ощущением униженности». Ненависть на этнической основе может перенести триаду «угроза — унижение — гнев» на коллективный уровень: хуту чувствуют, что власть тутси угрожает им и унижает их, и встреча с каждым представителем этой группы вызывает у них ярость. Власть грубой силы может вызвать ликование, как показывает любой школьный двор. Поскольку с помощью оружия можно преодолеть классовые различия, представители низших классов общества могут испытывать радость от власти над процветающими группами (такими, как евреи, армяне или тутси). Речь идет о худших чертах обычных людей. Существуют, однако, социальные группы, для которых насилие выступает как легитимный способ решения общественных проблем, — такие, как солдаты, полицейские, уголовные преступники, адепты силовых видов спорта или футбольные хулиганы.

4. Убийцы из страха чувствуют угрозу и боятся, что их убьют или покалечат, если они не будут убивать первыми. Они физически принуждаемы к убийству и часто стремятся его избежать. Такая мотивация носит целерациональный характер.

5. Убийцы ради карьеры работают в организациях, участвующих в проведении этнических чисток. Выполнение приказов об убийствах они воспринимают как материально выгодное, открывающее карьерные перспективы — или лишающее таковых, если они не принимают участие в убийствах. Это более характерно для этнических чисток, отличающихся бюрократическим характером.

6. Убийц ради материальной выгоды привлекают перспективы прямого экономического выигрыша, достигаемого грабежом или отъемом рабочих мест, бизнеса или собственности жертвы. Некоторых освобождают из тюрьмы в обмен на согласие убивать.

7. Дисциплинированные убийцы связаны со структурами легитимной власти, где неподчинение приказам считается преступным. Их главный мотив не столько страх, сколько необходимость рутинного подчинения директивам. Люди любой национальности в прошлом, настоящем или будущем могут превратиться в конформистов путем давления сверху. Из них могут выйти традиционные убийцы в веберовском смысле.

8. Убийцы за компанию принуждаются к конформизму в результате давления со стороны группы равных, особенно страха, что такая группа может отказать в эмоциональной поддержке. Тут можно вспомнить аффективные действия в веберовском смысле. Частично этим механизмом Браунинг (Browning, 1993) объясняет массовые убийства, совершавшиеся рядовыми немецкими полицейскими.

9. Бюрократические убийцы встроены в современную бюрократическую машину. Их подчинение носит, скорее, традиционный характер в веберовском смысле и создается институционной рутиной, которая втягивает их в то, что Арендт (Arendt, 1965), как известно, назвала банальностью зла, укорененной в современном обществе. Именно здесь лучше всего применимы результаты экспериментов Милгрэма. Обычные современные люди могут убивать, пишут Бауман (Baumann,1989) и Кац (Katz, 1993). Бартов (Bartov, 1996) согласен с этим и приписывает происхождение этой ловушки «механизированной, рациональной и безличной» машине убийств времен Первой мировой войны.

Таким образом, перед нами большое разнообразие потенциальных убийц — по идеологическим мотивам, из ненависти, ради насилия, из страха, ради карьеры, ради материальной выгоды, дисциплинированных, убийц «за компанию» и бюрократических убийц. Это многообразие подкрепляет мой тезис 8, объясняя, как обычные люди могли принимать участие в кровавых чистках. Некоторые их участники убивали по «идеалистическим», иначе говоря, идеологическим мотивам. Другие просто любили насилие или считали его лучшим способом решения политических проблем. Институции, осуществлявшие убийства, поддерживали дисциплину, дух товарищества, давали возможность сделать карьеру или участвовать в ограблениях, а некоторые из них носили бюрократический характер. Такое большое число участников обязательно включало и совершенно обычных людей. Поскольку мы привели только идеальные типы, следует понимать, что почти у всех исполнителей мотивы были смешанными. И этот список «схватывает» мотивацию в момент убийства. Поскольку малое число исполнителей изначально собиралось идти и убивать (тезис 5), их более ранние мотивы должны были отличаться от более поздних. Таким образом, я прослеживаю карьеры, которые видоизменяют мотивы и осуществляют социализацию в направлении возможности убивать.

Мы не должны также отделять людей от их окружения. Существует соблазн индивидуалистического подхода в этой уникальной сфере человеческого поведения, отчасти из-за огромной важности вопроса о личной вине. Должны ли мы приговаривать и, возможно, казнить определенного человека за действия, которые он совершил лично? Однако мы стремимся к индивидуальному подходу в попытке понять такое поведение. Всякий, кто думал на эти темы, скорее всего, задавался вопросом: «Что делал бы я в таких обстоятельствах, если бы мне приказали убивать мужчин, женщин и детей? Насколько нравственно, насколько смело я вел бы себя?» И тогда мы, наверное, думаем, насколько мы сами трусливы, амбициозны или склонны к конформизму. Тут легко вспоминаются значительно более обыденные случаи, когда мы не смогли помочь человеку в нужде или тому, кто подвергался преследованиям. Такие обычные человеческие слабости, безусловно, имели значение при осуществлении кровавых чисток.

Тем не менее, чтобы ответить на вопрос «Что бы я делал?», мы должны перенестись назад во времени и представить себе, что занимаем сравнимую должность. Профессор вроде меня, помещенный в Германию 1930-х гг., скорее всего, поддерживал бы консервативный национализм и проявлял определенную симпатию к делу нацистов. Студенты находились бы на еще более пронацистских позициях, поскольку нацисты победили на общенациональных студенческих выборах в 1931 г. Если бы я был тогда профессором биологии или медицины, я, наверное, проникся бы идеями научного расизма, перекликающегося с радикальным нацизмом. Будучи в реальности профессором социологии, написавшим книгу о фашизме, я сознаю, что у меня, к сожалению, был предшественник. Профессора Отто Олендорфа академический интерес к фашизму превратил в нациста. Будучи человеком скорее самодовольным, он вначале конфликтовал с нацистским руководством. Но потом он исполнил свой долг, согласившись возглавить одну из айнзацгрупп. Его подразделение убило 90 000 человек. Олендорфа казнили в Нюрнберге в 1951 г. Оказавшись в другом социальном контексте, многие из нас могли бы быть на достаточно близком расстоянии от участия в кровавых этнических чистках.

Для объяснения кровавых этнических чисток нужна всеобъемлющая модель взаимодействия различных форм власти и силы. Я использую модель четырех истоков социальной власти, которая применялась в моих прежних исторических работах (см. Mann, 1986, 1993). Я рассматриваю этнические чистки как результат действия четырех взаимосвязанных сетей власти, каждая из которых необходима для осуществления этих чисток, но ни одна не может считаться их первопричиной.

Идеологическая власть относится к мобилизации ценностей, норм и ритуалов в человеческих обществах. Я не утверждаю, что идеология ложна, а только то что она выходит за пределы как опыта, так и науки и таким образом содержит непроверяемые элементы. Некоторые используют термин «культура» примерно в том же смысле, в каком я использую термин «идеология», хотя я избегаю его как слишком расплывчатого и многозначного. Этнические конфликты сильно идеологизированы. Известное высказывание Бенедикта Андерсона (Anderson, 1983) о том, что нации представляют собой воображаемые сообщества, следует понимать таким образом, что из нашего прямого жизненного опыта не вытекает, что совершенно чужие нам люди могут разделять с нами этническую или национальную идентичность. Такое странное представление создается идеологическими средствами, потому что оно в значительной степени выходит за пределы нашего опыта. Нужна причинно-следственная теория, объясняющая, в каких особых обстоятельствах и с использованием каких механизмов культура/идеология способствует созданию этнической идентичности, замешанной на ненависти. Что такого немцы действительно знали о евреях, из-за чего рассматривали их как угрозу своему коллективному выживанию? Каким образом исполнители чисток переходят к убийствам, преодолевая моральный запрет «не убий»? Каким образом некоторые лидеры и активисты подчиняются ценностнорациональным мотивациям вопреки всем прагматическим соображениям?

Идеологии передаются через коммуникационные сети, некоторые из которых располагают большими ресурсами знаний и возможностями убеждения, чем другие. Они мобилизуют общественные движения и средства массовой информации — массовые марши и митинги, печатное слово и электронные средства коммуникации, которые все могут осуществлять власть над людьми. Но люди не всеядны. Они принимают только идеологии, имеющие какой-то смысл в их мире, и активно их переистолковывают. Идеологии, оправдывающие этнические чистки, укоренены в реальных, развивающихся исторических конфликтах, хотя должны конкурировать с альтернативными идеологиями (либеральными, социалистическими и т. д.), обычно также предлагающими правдоподобные объяснения. Я подчеркиваю интенсивный характер их конкуренции в большинстве случаев, по меньшей мере на ранней стадии эскалации. На более позднем этапе контроль над средствами коммуникации может дать большую идеологическую власть этнонационалистам. Но эта часть процесса требует объяснения.

Экономическая власть тоже имеет значение. Во всех случаях чистки замешаны материальные интересы. Обычно члены этнической группы начинают верить, что у них есть общие экономические интересы, направленные против «чужаков». Согласно моему тезису 2, этничность может перекрывать класс. Классовые чувства смещаются на отношения между этническими группами. Угнетенная группа считает другую имперской эксплуататорской нацией, а себя — нацией эксплуатируемой пролетарской (как хуту в Руанде). Эксплуататоры рассматривают свою имперскую власть как несущую цивилизацию низшим этническим группам. Защиту этой власти от революционной угрозы снизу я называю имперским ревизионизмом. Он очевиден у нацистов, сербов и тутси.

Смещение классовых чувств происходит также в экономиках «этнической ниши», когда меньшинства занимают определенные места в разделении труда — еврейские, индийские или китайские торговцы, ирландские или индийские рабочие. Однако, хотя это может привести к дискриминации и политическому протесту, массовое насилие на этой почве представляет редкость (Gurr, 2000: 229). Подобно языковому вопросу, это вопрос практический, где может быть достигнут компромисс. Как отмечает Чуа (Chua, 2004), по всей видимости, худшие сценарии имеют место, когда классовое недовольство народа может быть правдоподобным образом переключено на группы капиталистов-посредников — таких, как евреи или китайцы. Однако в конечном счете большинство этнических ниш слишком полезно для правящих классов, чтобы поддерживать их уничтожение. Так, Коннор (Connor, 1994: 144164) и Горовиц (Horowitz, 1985: 105–135) утверждают, что экономические интересы редко выступают основной причиной этнического конфликта. Попытки Чуа (Chua, 2004) объяснить геноцид и кровавую чистку в Руанде и Югославии рыночной эксплуатацией в общем-то притянуты за уши.

Но это не так в ситуации, когда рынки ограничены явной монополией, будь то в экономиках, где большую роль играет государство, или при исключительном владении землей. Государство, где доминирует одна этническая группа, может исключать другие этнические группы в том, что касается собственности на землю, получения работы или разрешения на открытие бизнеса. Контроль над государством становится основным способом достижения материального процветания, что заставляет этнонационалистов стремиться к созданию собственного государства. В посткоммунистических экономиках и в развивающихся странах государство может контролировать основные отрасли промышленности и зарубежную помощь и распределять материальные блага в соответствии с этнической принадлежностью. Борьба за государство, представляющее такую ценность, может привести к кровавой чистке среди проигравших. Собственность на землю тоже, по существу, носит характер монополии. В отличие от капитала или труда, земля конечна. Владение землей не дает другим ею пользоваться. Если землей владеет одна этническая группа, это исключает другие. В земледельческих обществах эта ситуация представляет угрозу для жизни. Так, колониальное поселенчество создавало особо кровавые этнические конфликты из-за владения землей. Захват земли без необходимости в труде туземцев часто заканчивался этноцидом или геноцидом. Чистки в колониальных условиях определяются прямым конфликтом за источники экономической власти.

Более прозаические конфликты экономического характера возникают уже в самом процессе кровавой чистки. У жертв отнимают ценные вещи, дома и одежду, когда на яростную этническую ненависть накладывается самая обычная алчность. Однако для этого нужны предварительные условия. Чтобы получить выгоду от ограбления соседей, мы должны быть с военной точки зрения сильнее их. Идеологические и политические санкции также обычно не дают нам грабить соседей. Мы считаем, что это морально неверно, и ожидаем наказания по закону. Вопрос, почему идеологические и моральные ограничения вдруг оказываются неэффективными, требует объяснения. Алчность также не может объяснить, почему в XX веке так широко распространились чистки. Собственность подвергалась насильственному захвату на протяжении всех войн, карательных экспедиций и беспорядков, имевших место в истории. Это историческая константа. В самом деле, захват собственности в ходе чисток обычно носит вторичный характер, редко имеет большое значение при их возникновении и привлекателен главным образом для исполнителей низших уровней в то время, когда чистка уже идет полным ходом.

Если группы идентифицируют себя и свои экономические интересы в этнических терминах, класс может быть вытеснен этничностью. Но для этого нужно, чтобы капиталисты, рабочие, мелкая буржуазия, помещики, крестьяне и другие члены этнической группы считали, что они имеют общие экономические интересы. Убедить их в этом — нелегкая идеологическая задача для этнонационалистов. В Новое время этническое или национальное сознание редко одерживало победу над классовым. Даже в случаях, которые я рассматриваю, националистам приходилось спорить с либералами и социалистами, утверждавшими, что в материальном плане главный конфликт носит классовый или секторальный характер.

Военная власть представляет собой социально организованное, концентрированное насилие, несущее смерть. Она играет решающую роль на последних стадиях в худших случаях этнической чистки. Армии, полицейские силы и нерегулярные негосударственные парамилитарные формирования являются основными носителями военной власти. Я буду рассматривать их финансирование, набор и обучение. Кто имеет доступ к оружию и военной выучке и кто предпочитает насилие как способ решения общественных проблем? Можно ли на насилии сделать карьеру, которая представляла бы форму социализации, связанную с убийством?

В XX веке этнические чистки в большинстве случаев происходили во время войн или хаотического перехода от войны к миру (Melson, 1992: гл. 9; Naimark, 2001: 187). Обычные войны могут подчиняться правилам, регулирующим обращение с пленными и гражданскими лицами, однако в правилах есть лакуны. В настоящее время нет четких законов, касающихся бомбежек гражданского населения и психологических пыток, а в прежние времена таких законов не было относительно осады городов и существования за счет сельских жителей. Если война идеологически окрашена, количество общих правил может уменьшиться, и гражданские лица превращаются во врагов. Во время Второй мировой войны на Тихоокеанском фронте имели место злодеяния на расовой почве, направленные против вражеских солдат и гражданского населения. На Восточном фронте жестокости совершались со стороны фашистов и коммунистов. Гражданские войны и войны за независимость, содержащие сильный этнический компонент, представляют опасность для этнических групп, оказавшихся в ловушке за линией фронта. Соблазн проведения кровавой чистки увеличивается, когда ее можно провести без особых военных усилий и страха возмездия (см. мой тезис 4б). В ходе военных кампаний на тактическом уровне может возникать соблазн совершения заранее не планировавшихся жестокостей по отношению к гражданским лицам. Длительная осада может вызвать искушение разграбить город после его захвата. Партизанская война может соблазнить ее участников на убийство гражданских лиц. Армия, имеющая превосходство в фиксированных ресурсах и сталкивающаяся с более мобильным врагом, может нападать на гражданские поселения, чтобы принудить врага к более статичной обороне. Подобную тактику применял генерал Шерман против индейцев Великих равнин. Всё это особенности военной власти, способные привести к кровавым чисткам.

Политическая власть представляет собой централизованное регулирование общественной жизни на определенной территории. Я утверждаю, что к эскалации насилия приводит главным образом столкновение притязаний на определенную территорию (ср. Horowitz, 1985; Wimmer, 2002). Мои тезисы находят подтверждение в количественных данных, собранных в рамках проекта «Меньшинства под угрозой» («Minorities at Risk»). Переменные, лучше всего объясняющие волнения на этнополитической почве в конце 90-х гг., — это наличие политического протеста в течение предшествующих пяти лет, нестабильный, расколотый, но репрессивный режим, концентрация населения на определенной территории, всеохватывающая политическая организация и поддержка из-за рубежа. Все эти факторы, помимо концентрации населения, носят политический характер. Результаты показывают, что экономическая, культурная и политическая дискриминация могут приводить к этническому протесту, но редко приводят к волнениям (Gurr, 2000: 234–236).

Политическая власть по своей сути носит территориальный, принудительный и монополистический характер. Идеология имеет отчасти приватный характер и существенным образом добровольна, экономическая жизнь предполагает рыночный выбор, а военная власть в норме носит институциональный характер и далека от нашей повседневной жизни. Но мы обязаны каждый день подчиняться распоряжениям государства, причем не можем выбирать, какого именно (за исключением случаев эмиграции). Столкновение претензий на суверенитет труднее всего поддается компромиссу и скорее всего приводит к кровавым чисткам. Такие чистки происходят чаще всего, когда группы, обладающие властью внутри обоих сообществ, стремятся создать легитимные соперничающие государства «от имени народа» на одной и той же территории, причем цель выглядит реальной, и более слабая сторона получает помощь извне. Ситуация ухудшается при наличии нестабильных, расколотых партократических государств. В этом состоит основное положение данной книги, указывающее на то, что в этой особенно жестокой сфере человеческого поведения в конечном счете решающую роль играют отношения политической власти.

Цель этой главы — показать, что, поскольку в государствах древности и Средневековья этничность обычно перекрывалась классом (тезис 2), этнические чистки происходили редко (тезис 1). Хотя массовые убийства, очевидно, не представляют ничего нового для человеческой истории, в прошлом были крайне редки случаи, когда ставилась цель истребить или изгнать целую группу гражданского населения. Завоевателям обычно нужны были люди, чтобы ими править; целью было подчинение и порабощение, а не уничтожение. Некоторые авторы, однако, с этим не согласны и полагают, что кровавые чистки были так же характерны для досовременных, как и для современных обществ. При этом в качестве примеров приводятся пресловутые ассирийцы, а также такие случаи, как разрушение греческих городов-государств карфагенянами или разрушение Нуманции и Карфагена римлянами (Chalk & Jonassohn, 1990; du Preez, 1994: 4–5; Freeman, 1995; Jonasson, 1998: гл. 17). Смит (Smith, 1997) считает, что «геноцид существовал во все исторические эпохи», хотя он выделяет различные его типы — связанный с завоеваниями, религиозный, колониальный и современный — в зависимости от исторического периода.

Ни одна историческая эпоха не располагает монополией на массовые убийства. Прежние времена, может быть, отличались большей жестокостью, чем нынешние, — например, тогда публичные пытки и казни были в порядке вещей. Мы, современные люди, предпочитаем непрямое, хладнокровное убийство на расстоянии. Мы бомбим с безопасной высоты, но нас отталкивает резня, использующая топоры и мечи (Collins, 1974: 421). В прежние времена обращение с низшими классами общества, включая рядовых солдат, было значительно более жестоким, чем сегодня. Дисциплина была жесткой и образцовой, порка была обычным делом, казни происходили часто. С низшими классами врага обращались еще хуже. Войска питались за счет сельского населения и занимались грабежом и насилием в покоренных городах. Однако, как замечает Смит (Smith, 1997), в войнах прежних времен людей убивали за то, где они находятся, а не за то, кто они. В убийстве нет ничего современного, но убийство с целью очистки территории от определенной группы населения — черта Современности.

Однако даже когда речь идет о чистках, это высказывание требует уточнения. Завоеватели-мигранты, стремящиеся сами заселить землю и использовать ее для земледелия или скотоводства, наделены сильной экономической мотивацией, нацеленной на изгнание туземцев из страны, и могут заняться «дикими» депортациями, которые, в свою очередь, могут перерасти в этноцид, если результатом становится голод. В некоторых случаях дело может дойти до локального геноцида, как это происходило во время некоторых набегов гуннов, монголов и англосаксов. Если набеги совершались скотоводами на районы с оседлым населением, процент погибших местных жителей мог быть высоким, так как скотоводам для хозяйства нужно больше земли, чем земледельцам. Тем не менее большинство массовых движений древности, обычно описываемых как завоевания, носило совсем другой характер.

Индоевропейцы, от языка которых происходят почти все европейские языки, видимо, распространялись на запад не путем завоевания, а благодаря многовековому процессу распространения неолитического земледелия, передового для тех времен. Ренфрю (Renfrew, 1992) приходит к выводу, что ни один человек на протяжении своей жизни, возможно, не переезжал дальше, чем на несколько миль. Большинство предполагаемых завоевателей ранней истории приходило к власти постепенно. Долуханов (Dolukhanov, 1994: 374) пишет, что ближневосточные семиты впервые появились в качестве кочевников-скотоводов, живших рядом с оседлыми земледельцами. Они в значительной степени заимствовали культуру этих земледельцев, проникая в их города в качестве рабочих, наемников и торговцев. Впоследствии они восставали и завоевывали оседлое население. Позже они создавали великие империи — аккадскую, хеттскую и др., — управляя земледельцами, но не изгоняя их.

Большинство наших знаний относится к завоевателям, более близким нам по времени, таким как варвары, покорившие Римскую империю. Вестготы, покорившие долину Гаронны, представляли собой довольно типичный случай. Они составляли лишь одну шестую часть коренного населения долины. Как пишет Браун (Brown 1996: 57–62), их воспринимали не как «пришельцев из космоса», а как хорошо знакомых соседей, которые часто раньше участвовали в защите империи от других завоевателей. Они набирали в свое войско римских изгоев, бедняков, стремившихся улучшить свое положение с помощью насилия. За исключением «редких больших набегов, внушающих ужас» (таких, как набег гуннов Аттилы), которые могли носить в высшей степени разрушительный характер, речь обычно шла о «потраве лугов, вырубке сельскохозяйственных угодий и уничтожении масличных рощ» как способе принуждения к покорности. Сопротивляющихся убивали, женщин насиловали, а голод и болезни довершали дело. «Цель состояла в причинении вреда ровно настолько, сколько необходимо, чтобы местные лидеры подумали, стоит ли им продолжать сопротивление; вместо этого им предлагалось платить дань или открывать ворота новым хозяевам». Готы не хотели устраивать чистки цивилизованных народов, они сами хотели цивилизоваться. Как лаконично сказал остготский король Теодорих, «преуспевающий гот хочет быть похожим на римлянина; только бедный римлянин хотел бы стать готом». Он описывал латеральную ассимиляцию, происходящую между сравнимыми общественными классами двух народов. Готы из высших классов становились римлянами, а некоторые римляне из низших классов превращались в готов. То же самое происходило между монголами и китайцами в периоды относительной слабости Китайской империи. Эти варвары практиковали показательное подавление, за которым следовала не чистка, а частичная классовая ассимиляция. В этом, видимо, состояла самая распространенная схема завоевания варварами более цивилизованных народов. По мере покорения они ассимилировали все больше народов в свою культуру и идентичность. Когда наследники Чингисхана достигли Ближнего Востока, войска «монгольских» завоевателей состояли главным образом из тюркских воинов, подобранных по дороге. Получившееся государственное образование отличалось крайней этнической пестротой — и обратилось в ислам.

Поскольку цель цивилизации состояла (и до сих пор состоит) в том, чтобы избежать тяжелой работы, варварам нужны были люди, которыми они могли бы управлять и которые бы работали и создавали материальный избыток. Если бы они убили этих людей, им пришлось бы тяжело работать самим. В крайнем случае они могли убивать или изгонять целые элиты, причиняющие беспокойство, жителей строптивых городов и некоторые группы местного населения. Истребление жителей города обходится в несколько тысяч человеческих жизней, как в Нуманции и двух греческих городах-государствах, о которых речь шла выше. Их сделали примером в назидание другим. Однако элиты, согласившиеся покориться, были завоевателями ассимилированы. Поскольку большинство империй и варваров-завоевателей покоряло своих близких соседей, те не считали покорителей чужаками. Кровожадность древних завоевателей служила сигналом, побуждающим к сдаче другие города и районы; цель более систематического истребления жителей не ставилась.

В большинстве городов в истории проживало очень разнородное население, и существовала этническая и религиозная напряженность, которая вела к беспорядкам. В худших случаях они перерастали в погромы — необузданные вспышки насилия, направленные на то или иное меньшинство и происходящие как от напряжения внутри сообщества, так и в результате стратегии «разделяй и властвуй», применяемой правителями. Очевидные примеры — обвинение христиан в римском пожаре при Нероне и нападения на евреев в средневековой Европе. В те времена, так же как сейчас, война иногда переходила в этноцид. Разорение больших территорий, сожжение урожая и домов и убийство домашних животных приводят к массовой гибели гражданских лиц, которая считалась приемлемой ценой. Гнев, мстительность, паника, пьянство или паранойя некоторых правителей (очевидные примеры — Аттила, Тимур или Иван Грозный), возможно, приводили к еще большим ужасам. Крайние случаи насилия оплакивались уже современниками. Смит (Smith, 1997: 232) неправ, утверждая, что такие действия начали вызывать «ощущение морального ужаса» только в Новое время.

Рим воевал с Карфагеном примерно сто лет. Когда Рим начал побеждать, им руководила сильная жажда мести. Проводилась политика, выражаемая формулой Carthago delenda est («Карфаген должен быть разрушен»). Город был разрушен до основания, а земля посыпана солью, чтобы на ней ничего не росло (видимо, эти сведения носят легендарный характер, учитывая количество соли, которое для этого было нужно). Это привело к массовой гибели жителей Карфагена. Тем не менее речь идет об исключительном случае, потому что римские завоеватели толерантно относились к пунической культуре. Она просуществовала в Испании по меньшей мере еще три века, а в Северной Африке и Сардинии еще пять веков, практически до конца Римской империи. Высшим классам пунического общества была почти сразу же предоставлена определенная политическая автономия, и они начали ассимилироваться, причем за ними последовали и другие классы общества (Lopez Castro, 1995: 157–159, 210–219).

Общее объяснение этому феномену найти нетрудно. Как заметили Эрнест Геллнер (Gellner, 1983) и я (Mann, 1986), большинство крупных государств исторически представляли собой частное владение социальной элиты, культура которой отличалась от культуры масс. В терминах Гидденса — это были классово-разделенные общества. Этнические группы существовали, но в больших обществах одна или две такие группы управляли другими. Таким образом, массовая чистка одного народа другим или во имя другого представляла собой исключительный случай. Такой опасности подвержены лишь общества, в которых весь народ разделяет одну и ту же коллективную идентичность и политические притязания. Возникновение таких народов проходило в два этапа. Первый совпадает с возникновением религий спасения с их проповедью, что люди, принадлежащие ко всем классам и регионам, одинаково наделены душой и в одинаковой степени могут быть спасены. Таким образом, была демократизирована сакральная, но не секулярная сфера. Макроэтнические группы в полной степени сформировались на второй стадии с ее стремлением к секулярной демократии и вытекающим из него потенциалом серьезных этнических чисток, которые, таким образом, характеризуют прежде всего Современность.

Ощущение этнической принадлежности очень распространено в человеческой истории. Основные «кубики», из которых складывается общество, — это родство и соседство. Если такие связи сохраняются в течение поколений, создается ощущение этнической общности. Многие клановые и племенные группы, изучаемые антропологами, представляли собой такие микроэтнические сообщества. При должных условиях они могут расширяться, образуя небольшие народы. Крупные государства ранней истории обычно состояли из большого количества таких маленьких этнических групп. Но можно ли назвать более крупные сообщества макроэтническими? Можно ли сказать, что аккадцы, хетты или ассирийцы обладали ощущением общей идентичности, выходящей за пределы региона и класса?

Долуханов (Dolukhanov, 1994) подытожил археологические знания об этничности в наиболее ранних цивилизациях древнего Ближнего Востока. Неолитическая революция, произошедшая около 8000 г. до н. э., создала широкие и нежесткие «социокультурные сети» взаимодействия, соединяющие множество мелких групп. Для этого времени не была характерна культурная обособленность или коллективное переживание этнической принадлежности. Только появление небольших, сравнительно прочных вождеств между 4000 и 3000 г. до н. э. вызвало к жизни определенные формы этнического самосознания. Однако когда эти вождества были поглощены большими цивилизациями, обладающими письменностью, этнические границы оказались размыты. Правящая элита, жреческий класс и торговцы могли принадлежать к различным этническим меньшинствам, чуждым основной массе местного земледельческого населения. Так происходило в Аккадской, Хеттской, Ассирийской и Урартской империях, которые скрепляла военная власть, а не общая культура и тем более не этническая солидарность. Безусловно, поскольку большинство завоевателей в регионе говорили на семитских языках, письменная форма одного из них, аккадского, превратилась в общий язык элит по всему Ближнему Востоку, хотя массы на нем нигде не говорили.

В те времена этническая принадлежность не цементировала государства.

Безусловно, социальные и географические расстояния играли решающую роль: насколько далеко вниз и в стороны может распространиться ощущение общей этнической идентичности? Чем меньше расстояние, плотнее население и меньше расслоение на классы, тем скорее возникало чувство общей этнической принадлежности. Давайте рассмотрим инфраструктуры четырех истоков социальной власти.

1. Идеологическая власть передавалась главным образом через язык, грамотность и религию. Простой народ в крупных обществах прежних времен не располагал общим языком и был неграмотен. Элиты могли использовать один или два официальных общих языка, которые обычно не были для них родными и разговорными. Подобно аккадскому, греческий, латынь и персидский не имели отношения к большинству разговорных языков соответствующих империй.

Древние религии отличались разнообразием. Некоторые из них были связаны с определенным классом. В Месопотамии религиозные ритуалы проводились специально для правящих элит во дворцах и храмах, куда не пускали простых людей. Синкретические религии поглощали многочисленные местные культы и формировали на официальном уровне слабооформленный пантеон. Вызывает сомнение наличие такой интеграции на народном уровне, хотя некоторые культы могли быть широко распространены. Правители обычно толерантно относились к народным и местным религиям. Когда Александр Македонский прибыл в Мемфис, соображения политической целесообразности потребовали от него почтить египетских богов. В ответ он был принят как новый фараон. Римский император Август, как утверждают, испытывал отвращение к египетским жертвоприношениям животных, но сохранились стелы, изображающие, как он приносит жертвы. Покуда группа оказывала почтение официальным божествам, она могла исповедовать любую религию. Поскольку христиане этим требованиям не подчинялись, их преследовали. До появления монотеистических религий спасения для большинства империй характерны были толерантность или синкретизм, причем ислам так и остался толерантным, а индуизм синкретическим. Религии укрепляли мультиэтничность, а не макроэтничность. Некоторые религиозные культуры даже распространились на несколько государств, как в Шумере и Греции, и дали представителям большинства общественных классов (возможно, за исключением рабов) ощущение этнической принадлежности к грекам или шумерам. Но с политической точки зрения это не имело большого значения. Города-государства тратили много времени на борьбу друг с другом, и греки объединились против Персии, только когда столкнулись с угрозой персидской гегемонии. Если бы этого не было, одни из них вступили бы в союз с Персией, а другие воевали бы против нее.

Существовали ли протонациональные религии, которые способствовали цементированию макроэтнической идентичности? В качестве основного примера обычно приводится иудаизм. Действительно, богом всех евреев стал Яхве. Его культ превратился в ядро еврейского ощущения этнической идентичности и стремления евреев к политической свободе. Однако археологи и лингвисты считают, что это произошло значительно позже, чем утверждает библейская традиция, — после падения израильского государства и отчасти потому, что персидские правители поддерживали покоренные народы в их стремлении вырабатывать стабильную коллективную идентичность. Даже тогда это относилось только к Палестине — части страны Израиль (Thompson, 1992: 422). При римлянах евреи, действительно, представляли собой этническую проблему, являясь необычайно сплоченной группой, оказывающей сопротивление и подвергающейся преследованиям. В более поздней истории такой случай представляли собой армяне. Но я сомневаюсь, что подобных случаев было много.

2. Экономическая власть также имела значение. В большинстве ранних случаев преобладало мелкомасштабное натуральное хозяйство, включавшее деревни и поместья, расположенные в пределах расстояния, которое можно было пройти пешком. Богатые люди могли проехать на более дальнее расстояние; люди, проживавшие возле рек, озер и морей, пригодных для навигации, могли доставлять товары значительно дальше. Торговцы перевозили дорогостоящие товары на большие расстояния, но экономический горизонт большей части населения носил сугубо локальный характер. Вокруг городов, особенно столиц, возникали более густые сети путей сообщения, разраставшиеся глубоко внутрь сельских районов. Ирригация, особенно в экономиках, основанных на орошении, связывала друг с другом и с центрами большие сельскохозяйственные площади. Столицы и сельские районы, необычные экологические условия, высокоэффективные имперские режимы, а также тесные связи между торговцами, ремесленниками и правителями могли порождать определенную степень интеграции, хотя культура торговцев носила космополитический и транснациональный характер. В европейских странах эпохи раннего Нового времени национальное сознание пробуждалось в районах, окружающих столицы, — например, вокруг Лондона и Парижа. Однако в более ранних обществах экономика, достигшая такой степени интеграции, чтобы создать солидарность на макроэтническом уровне, представляла собой большую редкость. В экономических терминах здесь можно говорить об обществах, разделенных на классы.

3. Большинство крупных государств в истории было создано с помощью военной власти. Обычные семьи сильнее всего чувствовали тяжесть государственной власти из-за военной службы. Военная служба также представляла собой возможность проявить лояльность государству. Однако большинство армий формировалось из воинских каст или феодальных рекрутов, в большей степени проявлявших верность своей касте или господину, чем государству, тем более нации. При сплочении макроэтнических сообществ большую роль играл воинский призыв, особенно в тех обществах, где норму представляли граждане-солдаты, хотя обычно они должны были обладать богатством, чтобы идти на войну с собственным оружием, доспехами и лошадьми. Ассирийская империя опиралась на хорошо обученных пехотинцев, которых набирали из крестьян ее центральных районов. Возможно, они частично разделяли воинскую культуру своих правителей и получали определенную долю военной добычи; таким образом, у разных классов общества возникало ощущение принадлежности к ассирийцам.

В этом случае империя начинала напоминать этнократию — власть определенной этнической группы над разными группами населения. Некоторые черты этнократии существовали и в Риме в ранний, республиканский период. Однако по мере того, как Ассирия и Римское государство расширялись и превращались в полноценные империи, в их армиях начинали служить представители всех этнических групп. Их верность империи вряд ли перерастала в этническую идентичность.

4. Последним фактором выступает политическая власть. Монархии властвовали, деля людей на «своих» и «чужих» по отношению ко двору и собраниям, обычно организованным по региональному принципу, отвлекающему от формирования макроэтнической идентичности на территории всего царства. Частичное исключение представлял римский сенат и существенное исключение — греческий полис, активно формировавший чувство преданности коллективу среди граждан города-государства. В конфедерациях городов-государств, существовавших, например, в Греции, Шумере и Финикии, политические инфраструктуры подрывали возможность появления этнической идентичности, создавая более сильную идентичность местного уровня.

Государственная администрация обычно стремилась к частичной гомогенизации населения. Своей интегрирующей силой славилось китайское чиновничество, хотя его действия носили классовый характер, вырабатывая имперскую ханьскую идентичность только у провинциальной аристократии. Необычайная долговечность и преемственность основной территории китайских империй, видимо, превращали их в исключение. После столетий китайской власти обычные крестьяне, видимо, также считали себя китайцами. Подобно многим другим завоевателям, греческие и римские элиты часто вступали в принудительные смешанные браки с представителями покоренных элит и направляли детей высших классов в столицу и ко двору для обучения греческому языку или латыни и греко-римской культуре. Считается, что, благодаря такой политике, через столетие римского правления уже невозможно было определить изначальную этническую идентичность элит, особенно среди менее цивилизованных народов. Римских солдат также женили на представительницах покоренного населения и расселяли в приграничных районах. Исчезновение туземных элит сопровождалось строительством дорог, урбанизацией, известной экономической интеграцией на государственной основе и унифицированными условиями военной службы и налогообложения. Таким образом, ощущение римской принадлежности среди населения распространялось довольно быстро. Начиная с 212 г. н. э. гражданство стало всеобщим, хотя лишенным реального содержания из-за одновременного углубления классовых различий. Правители и подданные никогда не принадлежали к одной и той же этнической общности. Как почти во всех империях, римская культура носила аристократический характер и распространялась «по горизонтали».

Исследователи, утверждающие, что геноцид можно было найти и в Древнем мире, неизменно указывают на пример Ассирии. Смит (Smith, 1997: 224) полагает, что «Ассирия устраивала геноцид почти каждый год» (ср. Bell-Fialkoff, 1996: 7; Rummel, 1994: II), что наводит нас на недоуменный вопрос, как там могли остаться хоть какие-то подданные. Действительно, ассирийцы сделали ошибку, плохо обращаясь с евреями, чьи летописи стали священными текстами основных мировых религий. В книгах Исайи и Царей подробно описаны зверства ассирийцев, а их собственные барельефы и надписи, кажется, подтверждают эти рассказы. Пришедшие им на смену режимы вавилонян и персов вели себя мягче. Однако при покорении новых земель и впоследствии при подавлении восстаний ассирийцы делали то же, что и другие завоеватели, хотя проводили свою политику более последовательно. Когда государство добровольно складывало оружие перед ассирийской армией, оно получало вассальный статус и попадало под непрямое правление Ассирии. Государство сохраняло политическую автономию, обычно под тем же туземным правителем, но платило дань. Его народ становился одним из многих в этой полиэтнической империи. Если вассалы восставали, но потом быстро покорялись, имперские власти могли казнить правителя и его ближайших союзников, заменить его другим туземным правителем и повысить дань. Чем сильнее было сопротивление, тем более жестокие следовали репрессии. Длительные войны или восстания могли завершаться истреблением всего правящего класса и установлением прямого правления, так что вассальное государство включалось в состав собственно ассирийской империи в качестве провинции. Большинство народов, включенных таким образом в состав империи, тем не менее, сохраняли культурную самостоятельность в течение долгого времени. Непрекращающиеся мятежи или тяжелые осады могли приводить к показательному подавлению, в худших случаях оборачивавшемуся политицидом, за которым следовали депортации.

Вавилонское восстание, длившееся пять лет, вызвало пятнадцатимесячную осаду, закончившуюся в 689 г. до н. э., когда ассирийское войско Синаххериба взяло штурмом Вавилон. Улицы были заполнены трупами, те, кто остался в живых, подверглись изгнанию, а город обращен в руины. В других вавилонских городах некоторые из вождей восстания подверглись пыткам, с них была живьем содрана кожа и срезано мясо. Край подвергся разорению, а урожай сожжен, что обрекало население на голодную смерть. Одним из мотивов такого жестокого подавления была месть, так как сын Синаххериба погиб в результате неверности вавилонян. Но за этим варварством стояла и прагматичная политика — надо было запугать других подданных, чтобы им неповадно было восставать. Такая тактика принесла плоды. В Вавилонии больше не было восстаний до 652 г., после которого депортации в небольших масштабах были сочтены достаточным наказанием. То же самое произошло и после следующего восстания, произошедшего в 627 г. Для ознаменования подобных событий ассирийцы устанавливали барельефы и высекали надписи, где указывались уровень применяемых репрессий и их причина. Отсюда следует, что эти действия носили показательный характер.

Известно, что иудейский царь Езекия понял, что совершил большую ошибку, присоединившись к одному из восстаний. Его сообщники предали его и заключили сделку с Синаххерибом. Оставшись в изоляции в Иерусалиме, Езекия наблюдал, как ассирийские войска захватывают другие города в его царстве и подходят к столице. Ассирийский военачальник предложил иудеям выбор (он говорил по-еврейски, чтобы защитники города могли его понять) — продолжать борьбу и погибнуть или перестать подчиняться Езекии:

Он предлагал повстанцам традиционную ассирийскую альтернативу: смерть или принудительное выселение. Ассирийцы специализировались на выселениях. Всего они переселили, возможно, более миллиона человек. Однако эти депортации включали сравнительно малое число смертных случаев, в отличие от большинства депортаций Современности, обсуждаемых в этой книге, — от «долины слез» индейцев чероки до чеченцев, депортированных последними царями и Сталиным, и еврейских маршей смерти 1945 г. На ассирийских барельефах показано, как воины гонят депортируемых, но по дороге местные власти обязаны были их кормить и давать им жилье. На месте прибытия их расселяли семейными группами в сельской местности или городах, где они имели возможность заниматься работой, соответствующей их профессиональным навыкам, в большинстве случаев в том же свободном или полусвободном статусе, как и местные жители. Эта политика носила целерациональный характер. С помощью депортаций уничтожались непокорные государства, а не народы. Элиты и воинов могли убивать или порабощать, а изображения богов непокорной страны разбивать в целях уничтожения идеологии соответствующих государств. Но люди представляли собой ценный ресурс, и депортации способствовали восстановлению Ассирии. Постоянные войны приводили к уменьшению числа населения, особенно в основных районах, где происходили битвы и набирались люди в войско. Предпочтение отдавалось людям, имеющим квалификацию, требующуюся для экономики, которые могли восполнить квалифицированную рабочую силу. Со временем они могли смешаться с местным населением, но, как пишет Одед (Oded, 1979: 86), отношение к человеку в Ассирии определялось прежде всего его политической принадлежностью и территорией, на которой он жил, а не его этнонациональной идентичностью. Политику ассирийских царей по отношению к покоренному населению определяла, скорее, потребность в территориальном единстве, а не в национальной чистоте.

Вопреки тому, что обычно думают, даже самые воинственные из древних империй не проводили этнических чисток (Becking, 1992: 61–93; Frame, 1992; Gallagher, 1999; Grayson, 1982; Yamada, 2000).

Я показал, что макроэтничность и этническое сознание в древности были редкостью. Большие общества управлялись с помощью «горизонтальной» ассимиляции аристократии, носившей классовый характер. Покоренные элиты растворялись в культурной идентичности новых правителей, так что макроэтническая идентичность ограничивалась правящим классом. Массовое насилие присутствовало, но почти никогда не выражалось в чистке целых народов.

Положение начало меняться с появлением религий спасения, обещавших членство в одной и той же религиозной общине представителям всех общественных классов и областей. Монотеизм еще более усилил эту динамику: все должны были поклоняться одному и тому же Богу с помощью одних и тех же ритуалов. Главы государств начали получать титулы «защитник веры», «католическое величество» и т. д. Христос проповедовал спасение для всех и, казалось бы, предпочитал бедных и угнетенных богачам и правителям. Безусловно, церкви и государства извратили эту идею даже по отношению к душам, а в секулярной сфере никакого равенства и не было. Государства принадлежали не народам, а князьям и аристократам. Демократизации подверглись души, а не тела, и они же могли приобретать этническую идентичность. В исламе было больше дифференциации и больше терпимости. В индуизме классы, статусы и этнические группы превратились в мелкие касты, поскольку религия носила синкретический характер и принимала в пантеон местные божества. Подобно буддизму, индуизм удерживал дистанцию между священным и секулярным, религией и государством. Христианство превратилось в наименее толерантную из мировых религий спасения (Moore, 2000). Оно практиковало чистки по религиозному принципу, убивая людей за то, кем они являются, а не за то, где они находятся (Smith, 1997: 233).

Тем не менее основными меньшинствами, предназначенными для чистки, были не этнические группы, а христианские еретики, мусульмане, прокаженные и иудеи. Часто их обвиняли в нечистоте, которую они якобы распространяли в пределах государства. Мусульман иногда карикатурно изображали в качестве собак и волков; евреев представляли в виде свиней и утверждали, что они приносят в жертву христианских младенцев. Большинство ересей было распространено в определенных регионах, и их носителей с известной натяжкой можно назвать этническими меньшинствами. Но все потенциальные жертвы могли обратиться в «истинную» веру.

Альбигойцы в Южной Франции приняли катарскую ересь в конце XII — начале XIII века. Большую роль при этом играли обиды, специфические для определенных областей и городов. Альбигойцев отлучали от общины, подавляли и отменяли по отношению к ним моральные обязательства. По сообщениям средневековых хроник, при взятии их твердыни в Безье было убито большинство жителей города, в котором проживало 8000 человек — мужчины, женщины и дети. После взятия другой твердыни, как утверждают хронисты, был убит ее правитель и 400 рыцарей. В третьем случае жену смотрителя замка раздели, издевались над ней, сбросили в яму и похоронили заживо. Большинство исследователей считает, что авторы хроник преувеличивали, но эти зверства особенно шокировали современников потому, что нарушали классово обусловленные правила средневековой войны. Убили аристократов, рыцарей и одну знатную даму. «Такого раньше никогда не происходило», — пишет автор одной из хроник. Но на самом деле большинству членов религиозной элиты катаров — совершенным (perfecti) — был предложен выбор: покаяться или умереть. Если они искренне каялись в своей ереси, их прощали. Если нет, их сжигали на костре (Barber, 2000; O’Shea, 2001). В этом не было ничего хорошего, но это не был геноцид, как утверждают Смит (Smith, 1997: 231) и Йонассон (Jonassohn, 1998: 51). Речь шла о жестокостях во время войны и насильственном религиозном обращении. Религия рассматривалась как верования. Измените свои верования, и вы спасены.

Хотя евреев убивали в ходе погромов, значительно большее их число было насильно обращено в христианство, а еще больше обратилось «добровольно», из страха. Во времена позднего Средневековья некоторые государства, обычно под давлением народа или церкви, изгоняли евреев; дело сводилось к религиозной чистке путем насильственной депортации. Это может говорить о представлении, согласно которому евреев нельзя исправить, их идентичность не сводится к вере, но также и о том, что их нельзя убивать. Тем не менее, хотя религия была первичным мотивом, на евреев нападали также за предполагаемую экономическую эксплуатацию. Не имея права на земельную собственность, большинство преуспевающих евреев становилось торговцами, предпринимателями и банкирами, вызывая возмущение представителей большинства общественных классов. Но самые большие преследования происходили, когда евреи оказывались вовлечены в более широкую политическую борьбу (в точности как в XX веке) — такую, как крестовые походы против еретиков и мусульман, а также в периоды борьбы со сборщиками налогов и кредиторами. Оба отождествления обладали минимальной степенью правдоподобия. На самом деле евреи переселялись из мусульманских империй и сохраняли хорошие отношения с исламом, а еврейских финансистов государство использовало для предоставления займов и сбора налогов (Nirenberg, 1996; Roth, 1995: гл. 2, 3).

Религии спасения приводили к «демократизации души» и, безусловно, оказывали влияние на макроэтнические идентичности. Религии спасения представляли собой религии книги. Они поощряли массовую грамотность на разговорных языках, что подталкивало распространение общей культуры среди различных классов и областей каждого европейского государства. Другая ситуация была в исламе, потому что ни арабский, ни тюркские языки, с помощью которых распространялся ислам, не были ограничены государственными рамками. Хастингс (Hastings, 1997) утверждает, что таким образом в конце XIV века возникло ощущение английской национальной идентичности. Он отмечает, что к тому времени единый местный разговорный язык преобладал во всех районах, кроме окраинных и что существовало достаточное число экземпляров Библии, переведенных на английский, чтобы обеспечить эффективную англизацию католической религии. К этому религиозному ядру английской идентичности прибавлялись общее право (правовой обычай), единая система управления городами и графствами, доминирование королевской власти в католической церкви и возникновение грамотных средних классов (таких, как паломники в «Кентерберийских рассказах» Чосера). Существовало даже отрицательное отношение к иностранцам. Как пишет Хастингс, английская идентичность была окончательно институционализирована, когда Генрих VIII добился национальной независимости в области религии, а в исторических пьесах Шекспира национальное чувство проявилось со всей полнотой. По мнению Хастингса, англичане были первой нацией, сформировавшейся в Европе; за ними последовали голландцы на рубеже XVI–XVII веков и французы в конце XVIII века (ср. Greenfeld, 1992, где предлагается другой взгляд на возникновение раннего английского национализма).

Однако все сказанное не учитывает классовых различий. Только от 30 до 40 % населения были грамотны. В действительности, как считает Питер Берк, распространение грамотности увеличило культурный разрыв. По его словам, различные классы средневекового общества разделяли народную культуру, состоящую из праздников, карнавалов, уличных театральных представлений, травли медведей, сожжения ведьм, баллад, застольных песен и др. Элиты участвовали в этом, но охраняли собственную культуру от масс, на которые смотрели с презрением как на «многоглавое чудовище» и «ненадежную, изменчивую чернь». Как писал Гвиччардини в «Книге о придворном», «говорить о народе — все равно что говорить о безумном звере» (Burke, 1978: 27). При этом, по словам Берка, книжная религия расширила культурный зазор между классами. Религия стала более догматичной, более эзотеричной, более удаленной от народных ритуалов. Таким образом, по его мнению, элиты постепенно отдалились от народной культуры, которую раньше разделяли. Так что вызывает сомнение, действительно ли в Англии класс был перекрыт этничностью.

Горски (Gorski, 2000) утверждает, что все сказанное в еще большей степени относится к Нидерландам XVI–XVII веков, где, по его словам, уже присутствовали все элементы национализма, возобладавшего после Французской революции. Он выделяет два националистических мифа. В одном голландцы рассматривались как библейский избранный народ, новый Израиль, призванный Богом для защиты истинной веры. В другом голландцы были представлены как потомки древнего народа батавов, который сопротивлялся имперской тирании. При этом народ, нация, суверенитет и государство слились воедино. Как считает Горски, поток националистических сочинений был настолько мощным (среди народа, грамотного на 80 %), что почти все голландцы должны были подвергнуться влиянию этих мифов. Его мнение выглядит правдоподобным по причинам, связанным с региональной геополитикой. Голландцы приняли лютеранство, и особенно кальвинизм с его всеуравнивающим взглядом на спасение и особым значением, которое придается чтению Библии. Но это поставило голландцев под удар их мощных католических суверенов — испанцев и австрийцев. Голландские элиты должны были мобилизовать народ, чтобы иметь шанс на победу, тогда как народу требовалось военная и политическая организация элит. Ощущение духовного равенства сплотило общественные классы в национально-освободительной борьбе — наверное, первой в Новое время. Как отмечает Горски, сходная динамика в Англии была сорвана разразившейся гражданской войной на религиозной основе. Англичане защищались не от чужестранцев, а друг от друга. Таким образом, религия ослабляла их ощущение общей национальной идентичности вплоть до XVIII века. Только после того, как протестантизм выработал общепринятую ортодоксальную версию, он смог послужить питательной средой для английского/британского национализма (Colley, 1992).

Хастингс и Горски правы в том, что теории, привязывающие создание наций к Современности, представляют процесс перехода к национализму как слишком единообразный и происходящий в слишком позднее время. Политическая преемственность, геополитика, социальные и географические дистанции — все это имеет значение. Англия и, в меньшей степени, Шотландия долгое время существовали в качестве королевств с относительно неизменными границами и весьма стабильным престолонаследием. Оба королевства время от времени вели войны друг с другом, что приводило к усилению их чувства взаимного отличия. Равнинное ядро Шотландии было невелико, центральные и юго-восточные районы Англии, составлявшие ядро английской территории, — немногим больше. Территория Голландской республики тоже была маленькой. В XVI–XVII веках во время иноземных вторжений для средних классов этих стран было достаточно естественно ощущать известную общность с господами, духовенством и всей страной и называть все это вместе суверенным народом. Однако в политической жизни это пока не находило выражения. Правители отвергали представление, что средний класс может активно участвовать в политике. Короли управляли, иногда опираясь на парламент, состоящий из аристократии, дворянства, церковной верхушки и городских купцов. Иначе говоря, в географическом ядре небольших европейских государств «горизонтальная» ассимиляция аристократии постепенно распространялась вниз. К XVI веку некоторые из этих государств могли считаться национальными и апеллировать к своему географическому и социальному ядру по национальным мотивам. Но это не были национальные государства в современном понимании. Более крупные государства представляли собой конгломерат территорий, отличающихся по культурной традиции и приобретенных с помощью завоевания или династического наследования. Французские, австрийские, испанские и русские элиты могли тянуться либо к династическому центру государства, либо к собственной исторической провинции. Ни одно из этих тяготений не носило национального характера.

Таким образом, в течение обсуждаемых веков этнические чистки, в отличие от религиозных, оставались редкостью.

Элиты по-прежнему подвергались ассимиляции, массы игнорировались — при условии, что ни те, ни другие не отступали от религиозной ортодоксии. Однако в приграничных зонах, где сталкивались разные религии, элементы протонациональной идентичности появлялись раньше. Армстронг (Armstrong 1982: гл. 2) считает границу ислама и христианства главным местом, где «нации существовали до национализма». Менее глубокие разломы проходили между Западной и Восточной церковью, а также между католиками и протестантами. Здесь продолжались чистки, впервые начавшиеся в Испании.

В средневековой Западной Европе Иберийский полуостров был местом уникального религиозного разнообразия. За исключением небольшого северного анклава, он был покорен мусульманами в VIII и IX веках, но исламские правители терпимо относились к религиозным меньшинствам (если те сохраняли лояльность) и поощряли иммиграцию евреев. Возможно, в Испании было больше евреев, чем во всей остальной христианской Европе. Многие мусульмане (мавры) и евреи попали под христианскую власть в результате реконкисты. В христианском королевстве Валенсия мавры оставались подавляющим большинством населения. Иногда происходили еврейские погромы, а мавров порой преследовали как пятую колонну во время войн с мусульманскими государствами. Тем не менее преобладала convivencia (совместное проживание), в известной степени омрачаемая институциональным принуждением, выражавшимся в дискриминации, подавлении языка и культуры и осуществляемом время от времени давлении, направленном на перемену религии. Даже conversos (обращенные) сохраняли известную обособленность, приобретая при этом значительное богатство и власть. Многие другие оставались мусульманами и иудеями, которых непосредственно защищал и контролировал монарх. В ответ на это они платили ему более высокие налоги.

В конце XV века Испания начала объединяться. Короны Арагона и Кастилии, представленные Фердинандом и Изабеллой, были соединены в 1479 г. Однако общее правление не было гладким. Усиливалось давление турок-османов на христианские государства Средиземноморья, испанская аристократия сопротивлялась монархам, и все участники борьбы стремились заполучить военную добычу нового королевства. На одной из осей конфликта находились «старые христиане», завидовавшие власти и богатству conversos. Рот (Roth, 1995) пишет об укреплявшемся союзе против conversos между старыми христианскими аристократами, мелкими рыцарями и церковниками. Процесс объединения усилил власть испанского духовенства и ослабил контроль папы. В католицизме выражалось как единство Испании, так и способ ее защиты. В 1481 г. власть инквизиции Арагона была распространена на все королевство в стремлении утвердить чистоту учения. Посреди этих внутренних конфликтов монархи начали войну против последнего оплота мавров — Гренады. Война оказалась неожиданно долгой, дорогостоящей и тяжелой и усилила напряженность внутри элиты, а также враждебность к маврам и другим меньшинствам. Когда в 1487 г. была взята Малага, обращение с ее жителями-маврами было необычайно жестоким и сочетало резню и порабощение.

В это же время начала интенсивнее действовать инквизиция. Более 90 % ее расследований были направлены на обнаружение ереси среди conversos. В 1491 г. действие инквизиции приняли публичный характер, и показательные процессы стали использоваться для государственно-церковной пропаганды против еретиков. Неясно, были ли обвинения инквизиции против conversos основаны на реальных фактах. Но многие conversos были обвинены в тайном исполнении иудейских ритуалов и создании совместных заговоров с евреями, оставшимися верными иудаизму. Утверждалось также, что появились еврейские пророки, говорящие, что Мессия пришел и что это турецкий султан. В 80-е гг. XV века было казнено порядка тысячи conversos. Из-за расходов, связанных с войной, появился и экономический мотив для подобных преследований — отъем собственности осужденных. Даже мертвых conversos посмертно судили, чтобы конфисковать их собственность. Инквизиция утверждала также, что сохранившиеся еврейские общины представляют собой источник нечистоты и совращают conversos к возвращению в иудаизм. Начиная с 1483 г. еврейские общины в Хересе, Севилье и Сарагосе были обвинены в совращении соседей. Членов этих общин рассеяли по всей Испании. В 1490 и 1491 г. происходили разрозненные нападения на евреев, причем во главе погромщиков стояли юноши из нижних слоев дворянства (кабальеро).

В январе 1492 г. Гренада, наконец, сдалась, и Испания стала единой и католической. 31 марта 1492 г., сразу же после высадки Колумба на Американском континенте, Фердинанд и Изабелла выпустили эдикт, требующий от всех евреев покинуть Испанию в течение четырех месяцев. Этот указ так плохо согласовывался с большинством предшествующих действий Фердинанда и Изабеллы, что он всегда вызывал трудности при объяснении. Он не был хорошо продуман. Евреи писали об атмосфере католического триумфализма, сопровождавшей завершение реконкисты. Давление на монархов оказывал глава инквизиции Торквемада, которому помогали религиозные военные ордена. Эти ордена в течение веков возглавляли борьбу с исламом и отличились во время жестокостей крестоносцев. Некоторые группы при дворе чувствовали, что стало возможным создание более католического и воинственного государства. Создается впечатление, что монархи скорее уступали давлению, чем проводили собственную политику.

Целью эдикта было заставить евреев не уехать, а перейти в христианство. Ожидалось, что большинство так и сделает. Если бы они остались в Испании, из них по-прежнему можно было бы выжимать налоги. С другой стороны, ассимиляция conversos более не затруднялась бы существованием общин, сохраняющих верность иудаизму. Согласно эдикту, евреи больше не смогут «сбивать верных христиан с пути святой католической веры». Монархи писали в указе, что изгнания местного масштаба не смогли предотвратить «зло и вред, происходящие для христиан от общения и разговоров со сказанными евреями». Насилие происходило не от давления снизу — его источником были элиты, а не массы. Даже среди элит не было согласия по этому поводу. Мало кто из эмигрантов потерял собственность, потому что они могли продавать ее, а традиционный для испанцев запрет на вывоз золота и серебра из страны на практике игнорировался. Вероятно, из общего еврейского населения Испании, составлявшего 80 000, страну за последовавшие два года покинуло не более 10 000. Большинство перебралось в соседнюю Португалию, откуда они по-прежнему могли вести дела. Когда в 1497 г. Португалия начала проводить собственную политику массового насильственного крещения евреев, некоторые испанские евреи вернулись в Испанию и формально приняли христианство там (Kamen, 1993а: 44; Roth, 1995: 285, 303–307). Речь идет о жестокой чистке, представляющей собой смесь институциональной ассимиляции и насильственной депортации.

При этом инквизицию, власть которой распространялась на всю страну, было не так просто обуздать. Эскалация носила хаотичный, но неуклонный характер. В 90-е гг. XV века под давлением оказались иудеи, conversos и мавры. Некоторые сопротивлялись с оружием в руках, усугубляя положение. Неудачные восстания мавров в Гренаде и Валенсии вели к насильственным обращениям и депортации из Испании. Испанская политика перекинулась на другие средиземноморские государства, что привело к росту напряженности во всем регионе. Западное Средиземноморье представляло собой христианское пограничье, находящееся под угрозой. Давление ислама снаружи приводило к давлению на всех нехристиан внутри. В течение последующих двадцати лет эмиграция испанских евреев возросла и составила в конечном счете от 40 000 до 100 000 человек (среди ученых нет согласия ни по поводу общего числа евреев в Испании, ни по поводу количества покинувших ее). Существовала также эмиграция из Португалии, Прованса и некоторых итальянских государств. Большинство перебралось на восток, в более толерантную Османскую империю. Многие conversos тоже эмигрировали, расселяясь по всему христианскому миру, где они чувствовали себя менее заметными. В 1502 г. та же политика была применена к маврам, все еще находившимся в Испании — от них потребовали уехать или креститься.

Во всем этом появились этнические нотки, которых не было раньше. Еще до 1492 г. католические экстремисты пытались «доказывать» наличие ереси с помощью простой улики — крови. Появилось выражение limpieza de sangre, «очищение крови». Поскольку испорченная «семитская» кровь могла заразить добрых христиан, следовало изгнать всех евреев. Это был настоящий антисемитизм Нового времени, отождествляющий религию с расой. В прежней европейской истории такое встречалось редко. Любого человека, имеющего предков — евреев или мавров, следовало насильственно изгнать из Испании. Хотя такая позиция вызывала большое сопротивление и так и не стала официальной королевской политикой, многие частные общества лишали людей с «нечистой» кровью возможности вступать в военные и религиозные ордена, доступа к определенным соборам, университетам и гильдиям. Одновременно происходила эскалация и в другом плане. В 1576 г. инквизиция расширила свою деятельность, обретя то, о чем давно мечтала, — власть над крещеными маврами, так называемыми морисками. Королевскими эдиктами 1609–1610 гг. все мориски, остающиеся в стране, были изгнаны. Насильственному изгнанию было подвергнуто порядка 300 000 человек. В ходе неудачного вооруженного восстания в Валенсии погибло примерно 10 000 морисков. Чистка Испании была завершена (мои источники в этом разделе: Dominguez Ortiz & Vincent, 1994; Edwards, 1999; Friedman, 1994; Kamen, 1993a, 1993b; Kriegel, 1994; Roth, 1995).

Фердинанд, Изабелла и их наследники не были фанатиками. Как бы они ни хотели выступать защитниками веры, они были прагматичными политиками, для которых евреи и мавры, находившиеся в их подданстве, не составляли главной проблемы. Они уступали давлению со стороны людей, обладавших властью и требовавших религиозных чисток; возможно, утверждение, что (бывшие) иноверцы представляют собой пятую колонну, казалось им достаточно убедительным, и они готовы были ошибаться ради безопасности. Так закончились века относительной религиозной терпимости в Испании. В процессе религиозной чистки последняя приобрела национальную и даже расовую окраску. Хотя многие испанцы имели смешанную кровь (у самого Фердинанда была еврейская кровь как со стороны отца, так и со стороны матери), одна из придворных партий успешно доказывала, что новообращенным евреям и маврам нельзя доверять. Это не был геноцид, поскольку людей убивали лишь после суровых (хотя и часто сомнительных) судебных процессов или при вооруженном сопротивлении. Но это была тотальная религиозная чистка, по своему ходу принимавшая все более этнический характер. Для Европы она представляла собой нечто исключительное. В ней не отражалась темная сторона демократии, с которой я связываю более поздние чистки. На самом деле Испания двигалась в противоположном направлении — в сторону абсолютной монархии, хотя монархи не были главными инициаторами чисток. Тем не менее новым было представление, что государство и народ должны быть объединены единой национальной конфессией. Эта идея на целое столетие опередила Вестфальский договор. Как в этническом, так и в национальном смысле изгнание евреев и мавров представляло собой уникальный переход к Новому времени.

Однако в начале XVI века западное христианство раскололось. Во Франции, Германии и Ирландии это привело к гражданской войне на религиозной основе. Германия и Богемия были разорены Тридцатилетней войной 16181648 гг. Население Священной Римской империи уменьшилось на 3–4 миллиона, то есть на 15–20 % (Parker, 1984; Rabb, 1964). В числе погибших было значительно больше гражданских лиц, чем военных. Большинство скончалось от недоедания и болезней, вызванных безжалостным характером войны. В военно-тактическом отношении жестокости имели смысл. Поскольку государство не могло финансировать войну в достаточной степени, войска жили за счет крестьян по принципу «война сама себя прокормит». Солдаты уничтожали урожай, разоряли дома, деревни и городки. Среди гражданского населения они убивали мужчин и насиловали женщин. Их жестокость подпитывалась негативными стереотипами религиозного свойства. Протестанты обвиняли католиков в идолопоклонстве, отсталости, суевериях и служении дьяволу; католики считали, что протестанты «околдованы» ересью, практикуют детоубийство, людоедство и разврат (Burke, 1978: 168–169). Насильственные обращения были обычным делом. Когда протестантскую Богемию опять захватили католические войска, страна была насильственно возвращена в католицизм и 150 000 протестантов покинули ее. Многие беженцы-мужчины, обнищавшие и обозленные, записывались в солдаты. Классовые различия теряли значение — убийство угрожало людям любого общественного положения.

Самые страшные жестокости происходили в Магдебурге, служившем оплотом протестантов. Когда католические войска взяли его штурмом в 1631 г., примерно 30 000 мужчин, женщин и детей были вырезаны или погибли в пожарах, устроенных захватчиками. Город обезлюдел на долгие годы. И дело здесь не только в религиозном фанатизме. Разграбление города, где армии оказывалось сопротивление, допускалось правилами ведения войны того времени. В эпоху крайнего классового расслоения эти правила отличались полным пренебрежением к жизни людей нижних и средних классов. Это была обычная форма мести, а грабеж являлся обычным способом вознаграждения солдат. Во время долгих осад, таких как осада Магдебурга, войска, осаждающие город, часто испытывали больше лишений в своих траншеях, чем осажденные жители города. Они жаждали мести и грабежа. Однако то, что произошло в Магдебурге, все равно вызвало шок в Европе; в памфлетах и проповедях, как католических, так и протестантских, произошедшее именовалось дикостью, противоречащей заповедям христианства. Такие зверства редко планировались заранее. Самым худшим, что могло быть запланировано в религиозных войнах, было насильственное обращение в свою веру или депортация, хотя соблазны тактического характера могли приводить и к более страшным вещам. Речь шла не об этнической чистке, а о религиозной, и жестокости не планировались заранее, поскольку лучшим решением считалось религиозное обращение.

Тридцатилетняя война велась между многонациональными коалициями с полиэтническими армиями. Но решение конфликта носило национальный характер. В Вестфальском договоре 1648 г. был зафиксирован принцип Cuius regio, eius religio: вероисповедание правителя становилось вероисповеданием его государства, и правитель мог внедрять его в принудительном порядке. Иностранные державы не могли больше приходить на помощь религиозным меньшинствам. Однако при институционально утвержденной государственной власти в религиозных вопросах чистки производились уже не с помощью оружия, а с помощью государственных учреждений. Несколько мучеников сгорело на кострах, несколько сект было рассеяно, но большинство обратилось в официальную религию или поклялось в верности правителю и согласилось на статус граждан второго сорта. Большинство протестантских церквей теперь управлялось государством и носило протонациональный характер. Хотя католицизм оставался по существу своему транснациональным, католические государства тоже подчиняли местную церковь своим целям. Чистки сместились с религиозной почвы на национальную из-за частичной «национализации» в духовном плане. Началось это с Испании, но за ней последовала остальная Западная Европа, а в Восточной Европе обнаружились различия между национальными ответвлениями православной церкви.

Тем не менее на границах европейской цивилизации, где были обнаружены более примитивные народы, религиозные чистки могли переплетаться с этническими и национальными чувствами. Это относится к Литве на востоке и к Ирландии на западе. Я подробнее рассмотрю ирландский случай. Здесь религия пришла на помощь английскому государству в его попытках подчинить страну, которую оно рассматривало как отсталую и варварскую. Ирландские кельты, особенно в западной части страны, были беднее, менее грамотны и использовали более простые (дикие) методы ведения войны. Англичане имели основания считать ирландцев менее цивилизованными, так же как и шотландских горцев того времени. Начиная с 1250 г. большая часть Ирландии управлялась англо-нормандским и/английскими феодалами. Но поселенцев было мало, а феодалы стремились освободиться от власти английской короны. Многие из них ассимилировались с туземцами, что привело к возрождению ирландского языка. Центральная власть ответила принуждением к ассимиляции. Устав Килкенни (1366) запретил ирландский язык, ирландские фамилии и ирландские игры. Прибытие новых поселенцев привело к прямым столкновениям за владение землей (как во время колонизации, которая обсуждается в главе 4); некоторые ирландцы были выселены на запад острова. Тем не менее английских поселенцев было еще мало, и многие из них ассимилировались и перешли на гэльский язык. Они стали известны как «старые англичане» (Old English), то есть бывшие англичане. В XVI веке Англия и Шотландия приняли протестантизм, но ирландские кельты и большинство «старых англичан» остались католиками.

Поэт Эдмунд Спенсер, служивший в Ирландии государственным чиновником, считал, что решение проблемы состоит в кровавой чистке: «Орудием должна быть большая сила, но средством должен быть голод, потому что, покуда Ирландия не вымрет от голода, ее нельзя будет покорить… Не может быть подчинения государству, покуда нет подчинения в религии… Не может быть прочного согласия между двумя равными противниками — англичанами и ирландцами» (Hastings, 1997: 82–84). Началась беспощадная война, которую англичане выиграли в 1607 г. Гэльский язык был в значительной степени вытеснен из общественной сферы. Прибыли новые поселенцы-протестанты — англичане и шотландцы, и большее число коренных ирландцев было принудительно переселено на запад.

Гражданская война возобновила конфликт, придав ему менее этнический, более религиозный и в какой-то степени протонациональный характер. Война была также имперской, потому что королевства Шотландии и Ирландии оказались, наконец, под властью Англии. Борьба в религиозной сфере придала более массовый характер протонациональным обидам высших классов шотландского и ирландского общества. Большинство протестантов в Ирландии в той или иной степени принадлежали к Высокой церкви и поэтому поддерживали короля, так же как Ирландская католическая церковь (как кельтско-ирландская фракция, так и фракция «старых англичан»). Этот союз дал преимущество сторонникам короля в Ирландии. Война началась с восстания кельтов, в ходе которого были вырезаны 4000 ольстерских протестантов, и еще порядка 8000 умерло от голода, лихорадки и других испытаний. Среди жертв было немало женщин и детей. Клифтон (Clifton 1999: 109) называет произошедшее «бойней, произошедшей от дурного командования» и не считает ее спланированной. Однако эти зверства отразились на дальнейших событиях, потому что протестантские пропагандисты убедили англичан в том, что в Ольстере погибли сотни тысяч людей (Connolly, 1992: 16; Wheeler, 1999: 8-12).

Гражданская война продлилась дольше в Ирландии. Однако в 1649 г. в страну вторгся Кромвель во главе своей мощной пуританской армии нового образца. Он завершил покорение Ирландии актами показательного подавления, которым придавали дополнительную жестокость жажда мести за резню 1641 г. и презрение к «варварскому» народу, находящемуся в плену у «диких папистских предрассудков». Он объявил, что возглавит великое дело борьбы против кровожадных ирландских варваров, их союзников и приспешников, за распространение Христова Евангелия, установления истины и мира.

Он призвал сдаться город Дроэда. Видя, что командир гарнизона медлит с ответом, Кромвель приказал артиллерии пробить стены и лично возглавил штурм. В те времена разорение городов было обычным делом во время войны. Кромвель докладывал парламенту о случившемся:

Сотни людей, сдавшихся в плен, были убиты вскоре после этого. Кромвель комментирует:

Когда гарнизонный командир в Уэксфорде тоже начал медлить со сдачей, Кромвель повторил прием. Город был подвергнут безжалостному штурму; а некоторые мирные жители, спасавшиеся бегством, были убиты солдатами, вошедшими в раж. Кромвель особо и не пытался их остановить. Он опять все приписал Богу:

В этих двух городах погибло примерно 4500 человек, включая три четверти гарнизона и 200–300 мирных жителей. Гарнизон в Уэксфорде был ирландским, но половина солдат в Дроэде принадлежала к английским протестантам и роялистам. Однако когда гарнизонный командир в Россе выразил готовность капитулировать при условии, что будет дарована свобода совести, Кромвель дал резкий ответ:

В Манстере Кромвель выпустил антикатолическую прокламацию, сколь бессвязную, столь же и ядовитую. Он писал, что не собирается «искоренять католическую религию», но лишь потому, что «слово искоренять предполагает наличие чего-то устойчивого и укорененного». Весь тон документа подводит к мысли, что Кромвель готов был изгнать католицизм из Ирландии любыми средствами (цитаты из Кромвеля даются по: Abbot, 1939: II, 107, 126–127, 142, 201).

Так выглядели первые сражения Кромвеля в Ирландии. Он посылал своим врагам сигнал — сдавайтесь или погибнете. Иначе говоря, речь идет о показательных репрессиях в ассирийском стиле. Тактика дала результаты — ирландцы в конце концов сдались. Но это была еще и крайне беспощадная война — примерно 15 % ирландского населения, более 300 000 человек, погибли за два десятилетия войны, главным образом от недоедания и болезней.

В Англии гражданская война носила более джентльменский характер. Несколько гарнизонов, отказавшихся сдаться, были вырезаны, но большинство мирных жителей не пострадало, за исключением случаев, когда они попадали в ловушку при разграблении взятых городов. Как пишет Костер (Coster, 1999), резня была особенно жестокой там, где сопротивление оказывалось сильнее, так что больше всего рисковали солдаты-католики и солдаты-ирландцы, отличавшиеся наибольшей решимостью. Самый жестокий генерал имел репутацию и самого опытного — это был роялист принц Руперт. В этой войне всего погибло от 4 до 5 % населения Англии — примерно 180 000 человек. Нужно сказать, что в ходе своей шотландской кампании Кромвель вел себя со своими врагами по-джентельменски, щадя побежденных и оказывая помощь раненым. Даже после того, как шотландская армия вторглась в Англию и дошла до Вустера, ее разгром не привел к особо жестоким репрессиям. Горстка руководителей была казнена, и несколько сот солдат отправлено в Новый Свет. Однако в Ирландии религиозный фанатизм, презрение на этнической почве и желание отомстить за 1641 г. направили его неукротимую волю к победе в другое русло. Против партизан-католиков в Ольстере была применена тактика выжженной земли. Местным жителям предлагалось покинуть этот район — в противном случае их расстреливали. Некоторые офицеры вели себя особенно безжалостно. Сэра Чарльза Кута его противники-католики описывали как «трижды жестокого мясника и кровопийцу». Полковник Тотхилл приказал своим солдатам перебить всех ирландских пленных. Но консервативно настроенный Айртон, сменивший Кромвеля на посту главнокомандующего английских сил в Ирландии, когда тот покинул страну, предал Тотхилла военному суду и разжаловал с позором. Айртона, однако, беспокоили смешанные браки между его солдатами и местными католичками — в Ольстере к этому моменту обнаружилась нехватка мужчин-католиков. Тогда он издал указ об изгнании всех женщин, чье обращение в протестантизм не было искренним, и о понижении в чине их мужей (Wheeler, 1999). Здесь видна разница между радикальными и умеренными протестантами.

Религиозная чистка, проводимая Кромвелем, велась также во имя борьбы цивилизации с варварством. Но Дроэда отличалась от Магдебурга. Кромвель уничтожил гарнизон, не спешивший сдаваться, но не убивал мирных жителей. Такое поведение укладывалось в правила ведения войны, принятые в то время (Clifton, 1999: 119). Каждый город «корректно» призывался к сдаче, и Кромвель не стремился убивать женщин и детей. Таким образом, речь не идет о кровавой чистке, направленной на целую этническую группу. Скорее, это была попытка подавить вооруженное сопротивление, чтобы проводить религиозную чистку более мягкими институционными средствами.

Так и случилось. Акт об устроении Ирландии 1652 г. экспроприировал собственников двух третей ирландской земли — якобы за их участие в резне 1641 г. Их земли перешли к лондонским купцам, солдатам Кромвеля и поселенцам-шотландцам — все они были протестантами. В 1600 г. 90 % земли в Ирландии принадлежало католикам; к 1685 г. эта цифра сократилась до 22 %, а к 1800 г. всего до 5 %. Вплоть до 70-х гг. XVIII века антикатолические карательные законы в значительной степени отличались дискриминационным характером, заставляя наследников собственности и будущих профессионалов формально переходить в протестантизм (Connolly, 1992: 145–147). Тем не менее практически все ирландцы, подвергшиеся экспроприации, остались на месте в качестве рабочих, лишенных собственности. Некоторых собственников-католиков депортировали на западное побережье, где они получили меньшие земельные наделы (Clifton, 1999: 123). Ирландский язык потерял позиции в общественной сфере, но сохранился в качестве диалектов низших классов. К середине XIX века ирландские родители из всех общественных классов прониклись желанием, чтобы их дети учили язык современности и жизненного успеха — английский. Хотя примерно четверть населения Ирландии происходила от английских или шотландских поселенцев, Ирландия была не вполне колонией. Как отмечает Конноли (Connolly, 1992: Ш-22, 294–313), Ирландия располагалась рядом с Англией и Шотландией, и ее жители были европейцами по внешности, религии и культуре. Через узкий морской пролив между Англией и Ирландией шло интенсивное движение в обоих направлениях и происходила активная ассимиляция. Гэльское кочевое скотоводство уступило место землевладению английского образца. Попытки массового обращения носили непоследовательный характер. Среди элит имело место насильственная ассимиляция, а в массах жестокая дискриминация. Тем не менее англичане не проводили массовых чисток. Как видно из сегодняшних конфликтов, в Ирландии оставались две религиозные общины.

Между 1969 и 2000 г. в этих конфликтах погибло примерно 3300 человек, хотя ни одна из сторон не пыталась изгнать другую.

С конца XV века и по XVII век в зонах религиозного пограничья Европы проходили жестокие религиозные чистки с элементами этнической чистки. В Испании эти явления усиливались, а в Ирландии шли на убыль. Это, видимо, было связано главным образом с различной степенью серьезности угрозы на границе: исламская угроза христианским государствам Средиземноморья оставалась серьезной на протяжении всего периода чисток (она начала ослабевать только после морской битвы при Лепанто в 1572 г.), тогда как угроза ирландского католицизма на западе постоянно уменьшалась. Далее на восток, вдоль границ враждующих Российской, Османской и Персидской империй, кровавые чистки происходили также между христианами, мусульманами-суннитами и мусульманами-шиитами (Lieven, 2000: 149). Этнорелигиозные чистки вспыхивали только тогда, когда политическая и религиозная угроза усиливали друг друга. Но даже в этом случае убийства не носили заранее запланированного характера. Они начинались тогда, когда события выходили из-под контроля. Чистки были систематическими (особенно в Испании), но о кровавых чистках этого сказать нельзя. Магдебург и Дроэда напоминали бесчисленные осады городов, происходившие в более ранней истории, в большей степени, чем события, описанные в следующих главах моей книги.

Не было никакой связи между религиозными чистками и формой режима. В Испании очистку страны от евреев и мавров инициировали секулярные и религиозные элиты, хотя и не сами монархи. Во время религиозных войн протестанты обычно предпочитали форму правления, основанную на ограниченном представительстве, тогда как католики поддерживали более широкие полномочия монархов; при этом обе стороны в равной степени проявляли жестокость. В Англии пуритане склонялись к самой репрезентативной форме правления с самым низким имущественным цензом, но они же фанатичнее всего ненавидели папистов и испытывали наиболее сильное желание очистить от них страну. Непропорционально представленные в армии, они располагали также военной силой, позволявшей добиться этой цели. Но в целом речь не идет о стадии этнических чисток, которую можно приписать демократизации (кроме демократизации в духовном плане). Эта эпоха закончилась, когда почти все государства стали религиозно однородными примерно на 80 %.

В этой главе я рассмотрел большой исторический период, для которого, как я полагаю, этнические чистки не были типичны, поскольку для него не была типичной макроэтничность. Этничность в те времена редко распространялась географически или по социальной вертикали. Но по мере распространения религий спасения они начали преодолевать классовые и другие границы, ведя к протонациональной демократизации и чистке в духовной сфере. Тем не менее в области мирских дел решающую роль по-прежнему играли классовые различия и другие оси стратификации. Когда закончились религиозные чистки, стало казаться, что ситуация в Европе улучшается.

Самое знаменитое определение народовластия заключено в следующих словах: «Мы, народ Соединенных Штатов, дабы образовать более совершенный Союз, установить правосудие, гарантировать внутреннее спокойствие, обеспечить совместную оборону, содействовать всеобщему благоденствию и закрепить блага свободы за нами и потомством нашим, торжественно провозглашаем и устанавливаем настоящую Конституцию для Соединенных Штатов Америки».

«Народ», описанный так в Преамбуле к Конституции США, является основой легитимации почти всех современных государств. Априори «народ» в этом контексте выступает как носитель добра и коллективной морали. И наверное, это по сей день самая безупречная форма государственного правления из всех изобретенных людьми. Но если понятие «народ» расчленено на демос и этнос, для различных этнических групп, проживающих на общей территории, возникают проблемы. Гражданские права, единые для всех, не всегда распространяются на этнических «чужаков». И в самом крайнем случае чужеродная группа может быть подвергнута дискриминации, чистке и даже изгнанию.

У разных народов понятие «нация» может рассматриваться двояко: как стратифицированная и органическая. Если народ представляется стратифицированным, основная роль государства заключается в том, чтобы объединить и примирить интересы различных групп. В этом случае возникающие проблемы будут решаться поиском компромисса, а не применением грубой силы. Такие народы мы видим на северо-западе Европы. Но если народ воспринимается как нечто монолитное, как единый и неделимый этнос, то вполне вероятно, что «чистоту крови» будут оберегать, подавляя меньшинства, что может привести к чисткам. В Европе эта угроза сейчас нависает над центральной и восточной частью континента.

Большинство либералов исповедуют идею индивидуализма. Либеральные демократии восхваляют за то, что конституции этих стран обеспечивают прежде всего права личности. Но это далеко не так. Либеральная демократия на самом деле ставит во главу угла защиту групповых интересов и поиск консенсуса между соперничающими группировками. Борьба между подобными группировками, и прежде всего классовая борьба, была в свое время введена в законодательные рамки, что способствовало толерантности и ограничению насилия. Этот подход помог рождению стратифицированной нации, которая утратила свою органичность. Тем не менее либеральные демократии не раз проводили массированные чистки, переходившие в геноцид. Как правило, это происходило в период колониальных завоеваний, когда значительные группы населения не считались органической частью социума.

Конечно, народ не «провозглашал и не устанавливал» американскую конституцию. Этот документ составили 55 белых джентльменов преклонных лет, высокого социального статуса и немалого состояния, уединившихся на две недели в Филадельфии. Они утверждали, что своими персонами представляют народ 13 американских колоний. Но что это был за народ? Отцы-основатели не посчитали народом женщин, рабов и коренных американцев. Многие из них упрямо отказывали в праве на гражданство неимущим, хотя революционная атмосфера в рождающемся государстве буквально принуждала их к этому решению. Британские политики той эпохи определяли понятие «народ» как нечто, возвышающееся над «простонародьем» — толпой, плебеями, изгоями, не достойными считаться частью нации. Тогдашнее понятие «мы, народ» включало в себя сословие имущих или так называемых «людей дела», к которым относили джентльменов, торговцев, промышленников, представителей свободных профессий. Их интересы часто противоречили друг другу, и было необходимо достичь межсословного согласия, чтобы каждый смог получить свой кусок пирога. Гражданское общество той эпохи также было внутренне стратифицировано. Права граждан не были унифицированы, поскольку «мы, народ» претендовали на активную общественную роль, в то время как простонародье, демос считали «пассивными» гражданами. Социальные низы имели юридические и гражданские права, но прав политических они были лишены.

Движение за равные права проходило под знаком борьбы классов в капиталистической экономике эпохи первой промышленной революции. В дебатах по поводу расширения избирательных прав ставились и такие вопросы: что такое минимальный имущественный ценз? Могут ли наемные рабочие и батраки (многие не считали этих людей способными иметь независимое суждение) пользоваться правом голоса, стать присяжными в суде, занимать общественные должности? Должен ли соблюдаться принцип «один человек — один голос»? Могут ли наиболее уважаемые представители сословий иметь гражданские привилегии перед другими, менее авторитетными его членами? Делались успешные попытки уравновесить интересы и противоречия различных социальных групп, но искоренить их было невозможно. Народ не был единым и неделимым, он был разобщенным и многоликим. В итоге противоборствующие интересы были институционализированы политическими партиями. Фракции и группы интересов существовали уже тогда — буржуа и землевладельцы, виги и тори, но классовые конфликты индустриальной фазы капитализма наполнили исконные противоречия новым содержанием: «левые против правых», «религия против светского государства». Это были прообразы политических партий Современности. Принималось как само собой разумеющееся, что такие противоречия нельзя уничтожить, но можно сгладить. И поскольку либеральное государство выступает посредником между конфликтными группами, то оно является ограниченным государством с урезанными и немногочисленными полномочиями. Либерализм сдерживал и национализм и этатизм, поэтому классы и нация тесно переплелись в своем развитии.

К классовым вопросам быстро добавились возрастные и гендерные. Только лишь глава семьи обладает полными гражданскими правами? В каком возрасте человека можно считать взрослым и самостоятельно мыслящим? Женщина какого возраста и сословия может считаться полноценным гражданином? Так возникли ограничения второго порядка. Сословие, возраст и пол разделяют людей, но в редком случае приводят к общественной сегрегации. Люди, объединенные или противопоставленные по этим признакам, живут, работают, любят и ненавидят вместе. Даже во время жестоких классовых конфликтов рабочие и их наниматели не были разделены китайской стеной. Люди разного возраста, женщины и мужчины живут вместе, создают семьи. Хозяева роскошных особняков и жители трущоб так или иначе зависят друг от друга. Эта взаимозависимость гасит естественную враждебность между элитарным «мы, народ» и сословными, возрастными и гендерными группами, ущемленными в правах.

Сглаживание классовых антагонизмов стало важнейшим политическим достижением современного Запада, породившим либеральные, а потом социал-демократические государства. Классовая принадлежность, возраст и пол остаются источником конфликтов среди людей, но эти естественные противоречия решаемы и решаются в рамках общественных институтов и многопартийной системы. Либеральный капитализм не стремится упразднить эксплуатацию, поэтому угнетенные группы неизбежно будут предъявлять обществу все новые и новые требования. Конечно, социальные конфликты в условиях либерализма не решаются с помощью тактики «выжженной земли» и массового истребления непокорных. Но если вместо компромиссного решения на головы недовольных вдруг обрушивается железный кулак государства, это может привести к трагическим результатам. Набравший обороты маховик классовой борьбы порождает революции, как это случилось в Центральной и Восточной Европе (Mann, 1993, гл. 16–18). Победившая революция провозглашает органическим народом пролетариат (смотрите главу 11 настоящей книги).

К исходу XVIII столетия государства Северо-Западной Европы достигли обнадеживающих результатов: религиозные конфликты пошли на спад (мы рассказали об этом в предыдущей главе), либеральные и классовые институции начали размывать этническую сплоченность. С утверждением единой религии в этих странах ослабились и межэтнические конфликты. Они приобрели более светский, чем религиозный характер и утратили былую жестокость. Важное значение приобрел вопрос языка. Мы принадлежим к одной религии спасения, но мы можем говорить не только на одном языке, тем более если он не имеет сакрального статуса. Я могу выучить государственный официальный язык, чтобы добиться успеха в обществе. Овладев этим языком, я приобретаю новую этническую идентичность. На протяжении последних 500 лет в большинстве европейских стран стремились утвердить один язык в качестве государственного. Это привело к размыванию культурной идентичности этнических меньшинств. Европа становилась все более гомогенной по мере того, как исчезали локальные и региональные языки и культуры. Эта унификация была достигнута далеко не самыми свирепыми способами. В большинстве случаев насилие не выходило за рамки институционального принуждения.

Этот же процесс не миновал и социальные структуры. Так же, как и в Средние века, ассимиляция шла постепенно, захватывая одно сословие за другим, начиная с аристократии. Давайте вспомним судьбу Уэльса. Эта этническая территория была захвачена в XII и XIII столетиях английскими и норманнскими завоевателями. Вскоре в городах-сеттльментах обосновались английские поселенцы. Новые хозяева периодически запрещали валлийский язык, препятствовали смешанным бракам, не позволяли аборигенам занимать общественные должности. И все же эти репрессии были не столь целенаправленны и жестоки, как в Ирландии. Короли были счастливы иметь уэльских лучников в своем войске. Именно большой уэльский лук стал самым страшным оружием в битвах с французами при Креси и Азенкуре.

Начиная с 1400 г. Уэльс перестали считать чужеродной провинцией (в отличие от Ирландии), наоборот, в начале XVI столетия к валлийцам стали относиться как к верноподданной и даже консервативной провинции британского королевства. В 1509 г. английские поселенцы в Конуи, одного из уэльских городов, потребовали еще большего ограничения прав коренных жителей. «Можно ли помыслить, чтобы валлиец имел те же права, что и француз в Кале или шотландец в Бервике?» Курьез ситуации заключался в том, что петиция попала в руки английского короля Генриха VII, который сам по происхождению был валлийцем. В его правление взаимная ассимиляция уэльского и английского дворянства достигла высшей точки. Окончательное слияние Уэльса и Англии произошло при его сыне Генрихе VIII, который установил в стране единое законодательство, администрацию и язык. В Акте об Унии 1536 г. говорилось, что человек, владеющий лишь валлийским языком «не вправе занимать общественную должность и получать за службу какое-либо вознаграждение на земле Уэльса». Тем не менее этот акт не привел к возникновению организованной оппозиции, поскольку уэльские джентри с одобрением восприняли уравнение в правах с английским дворянством (Jenkins et al., 1997; Roberts, 1997; Smith 1997).

По всей вероятности, не менее 90 % населения владели лишь валлийским языком (даже в 1880 г. их было почти 70 %!). Эти люди законодательно были лишены права занимать публичные должности. Но они об этом никогда и не помышляли! Ведь и в самой Англии 90 % жителей находились вне политической жизни. Реальной властью располагали оставшиеся 10 %: знать, джентри, купечество, члены гильдий. Региональная элита прекрасно понимала значение английского языка — языка юриспруденции, науки, торговли. И те, кто стремился сделать карьеру, учили английский как второй язык. (Примерно то же самое происходит в мире и сейчас.) Валлийский начал умирать как язык государственный, оставаясь, тем не менее, языком бытового общения.

Институциональное принуждение Уэльса к английскому языку было и средством эксплуатации покоренного народа, и явным предательством уэльской знати. Берк констатирует «отречение высших сословий» от народной культуры, процесс, который шел во всей Европе в XVI-XVIII столетиях (Burke, 1978: 270–272). Богемская знать переходила с чешского на немецкий язык, образованные норвежцы учили датский, финны переключались на шведский язык и тому подобное. Уэльское дворянство находилось в иной ситуации: двуязычие, с одной стороны, помогало им занять достойное место среди английских элит и, с другой стороны, не разрушало их связи с коренной этнической группой. Тот же прагматизм демонстрировали и англичане. В 1563 г. Англиканская церковь признала — для того, чтобы обратить уэльсцев в протестантизм, необходимо перевести Библию на валлийский язык, единственный язык, понятный народу. Это решение впоследствии способствовало развитию национальной литературы. По мере того как средние и низшие классы обретали гражданские права как в Англии, так и в Уэльсе, английский язык получал все большее распространение. В XIX веке английский стремительно вытесняет валлийский на всех уровнях. До этого языковая ассимиляция затрагивала лишь высшие слои общества. Валлийский, в отличие от шотландского, не искоренялся насильственно, это был естественный процесс, приведший к созданию пусть стратифицированного, но уже национального государства.

К началу XX столетия почти вся Северо-Западная Европа прошла через языковую унификацию. Этнические меньшинства Франции восприняли идеи якобинцев, они гордились, что их дети получают образование на французском, языке новой эпохи и высокой культуры. Старшее поколение бретонцев стало считать язык своих предков отсталым и лишенным будущего. В общественной жизни бретонский и валлийский языки уступили первенство французскому и английскому. Языковая чистка была завершена. Этот процесс прошел через три этапа: насилие, институциональное принуждение, добровольная ассимиляция. В той же Ирландии вначале самыми суровыми способами искореняли национальный язык, а потом и сами ирландцы с энтузиазмом включились в этот процесс.

Лишь в начале XIX столетия в Британии, в середине и ближе к концу XX века в других странах демос, народные низы стали воспринимать в полной мере свою национальную идентичность. Юджин Вебер написал классический труд на эту тему с характерным названием «Из крестьян во французы» (Weber, 1976). В этом труде он утверждает, что французские крестьяне даже в 1870 г. не считали себя частью французской нации. Предместья Парижа, центральные кантоны Франции являлись частичным исключением, поскольку обслуживали нужды столицы. Но, как считает Вебер, большинство жителей удаленных провинций дальше деревенской околицы ничего не видели. Крестьяне превратились во французов лишь тогда, когда государственные институты вторглись в их каждодневную жизнь через военную службу, народное образование, железные дороги, автомобильный транспорт. Я бы добавил к этому единый экономический рынок, промышленное производство, национальные политические инфраструктуры (прежде всего политические партии), другие государственные институты и национальную религию. В 1864 г. министр образования Дюрюи поручил инспекторам училищ выяснить, на каких языках говорят граждане страны. Министерство выполнило эту задачу, составив карты распространения языков и диалектов по различным департаментам Франции. В Бретани, Эльзас-Лотарингии и почти по всему югу Франции более 40 % населения не говорило по-французски. Эта цифра падала вдвое, если речь шла о школьниках от 7 до 13 лет (две карты воспроизведены в: Certeau et al., 1975: 271–272). Один из инспекторов, побывавший в сельском французском департаменте Лозер на юге страны, спросил у учеников деревенской школы: «Дети, в какой стране находится Лозер?» Ему не ответил никто. В 1880 г. другой инспектор обнаружил у детей явный прогресс. В его отчете написано: «Они сказали, что они из Лозера, а там за горами будет Франция». Эти дети уже знали о существовании Франции. Но явно считали ее заграницей.

Коннор (Connor, 1994: 221) обратил внимание на своеобразные ответы европейских иммигрантов 1880–1910 гг. на вопросы американских иммиграционных чиновников. На вопрос, откуда они приехали, подавляющее большинство называло провинцию, кантон, департамент, но не страну проживания. Еще более убедительные доказательства предъявляют нам статистические исследования семьи и брака. Сьюзан Котт Уоткинс (Watkins, 1991) сравнила данные опросов 1870 и 1960 гг. по примерно 500 регионам 15 европейских стран. Она собрала информацию по рождаемости, бракам, внебрачному сожительству. Как часто женятся люди? Много ли у них детей, есть ли незаконнорожденные? Это чрезвычайно интимные вопросы, которые решают сами люди, мужчины и женщины, следуя исключительно своим желаниям. Даже в этой деликатной сфере были выявлены определенные общие тенденции. В 1870 г. различия наблюдались в большей степени внутри самих стран, нежели между странами. Можно было говорить не столько о французском или немецком типе брака, сколько о локальном типе семьи, который часто перехлестывал через государственные границы. Но к 1960 г. обозначил себя национальный стереотип института брака по всем трем вопросам. Теперь можно было уже говорить о французской, британской, немецкой семье как о социальном стандарте: сколько в семье детей, родились ли они после заключения брака, сколько браков заключается ежегодно. Ничего подобного в 1870 г. не было. Нации рождаются поздно — законно или незаконно!

В реальности ни одно государство не бывает моноэтническим, поскольку лишь правящий класс в сердце страны объявлял себя единым народом, навязывая свою власть окраинам государства и его этническим группам. На протяжении столетий правящая элита центра насильственными или ненасильственными способами ассимилировала периферийные этнические меньшинства, начиная с местной аристократии, захватывая впоследствии более широкие социальные круги. В 1688 г. в Британии все имущие сословия протестантского вероисповедания были объявлены политически полноценными гражданами вне зависимости от того, говорили ли они на английском языке, валлийском или гэльско-шотландском. Еще через 140 лет был отменен запрет на гэльско-ирландский язык, перестали преследовать протестантских и католических диссидентов. В 1832 г. после стандартизации избирательного права все англичане, валлийцы, шотландцы, ирландцы мужского пола, обладающие собственностью, приносящей не менее 15 фунтов годового дохода, были признаны полноценными гражданами. Они все чаще называли себя «британцами», хотя и не забывали о своих английских, уэльских, шотландских или ирландских корнях. На этом фоне этнические конфликты стали куда менее ожесточенными, чем конфликты классовые.

В разных странах класс и этничность переплетались по-разному. Три европейские страны отличались особой этнической разнородностью. В Бельгии избирательное право принадлежало вначале фламандской буржуазии, чьим статусным языком был французский — язык прогресса и современности. Фламандские и французские элиты с необыкновенной легкостью взаимно ассимилировали друг друга. Фламандские буржуа не имели особого желания идентифицировать себя со своим народом; в свою очередь, французская аристократия была счастлива приобщиться к высокой фламандской культуре. В Испании доминирующая кастильская элита не смогла успешно ассимилировать басконское и каталонское дворянство. В этих провинциях социальные, политические, этнические движения по сей день не утратили силу. В 30-е гг. XX века во Второй испанской республике каталонские и баскские националистические партии разделяли себя на левых, правых и центр. В многоязычной Швейцарии центральная власть была слаба, управление осуществлялось на уровне кантонов. И поскольку лишь 18 из 22 кантонов были моноязычными, Швейцария напоминала федерацию крохотных наций-государств, где доминировал высший политический класс, а этническое сотрудничество происходило на куда менее важном федеральном уровне (Rabushka & Shepsle, 1972: 208–212). Представительные правительства Бельгии, Испании и Швейцарии попытались решить проблемы полиэтничности характерным способом — через консоциативные и конфедеративные формы представительства, но параллельно с классовыми институциями. Этот опыт государственного строительства может быть чрезвычайно полезен сейчас для многонациональных стран Юга.

Жесткие чистки, как правило, протекали на периферии Западной Европы, где этнические конфликты усугублялись классовыми и наоборот. Эксплуатируемые классы рассматривались вдобавок как этнически чужеродные, неполноценные в культурном и цивилизационном смысле. Так случилось в 80-е гг. XVIII столетия во время «очистки земель», когда англизированные шотландские лендлорды сгоняли с земель мелких арендаторов. Это обернулось кровопролитиями, вынужденной эмиграцией в Новый свет, массовым оттоком гэльского населения на северо-западную окраину Британских островов. Французская революция дала схожие результаты в отдаленных провинциях страны. Отголоски тех прискорбных событий живы до сих пор в сознании шотландцев, уэльсцев, бретонцев, которые склонны считать себя «пролетарскими нациями» под гнетом британского и французского империализма. Наиболее ярким примером стала Ирландия, где религия объединила и этническую, и классовую принадлежность. Британцы подвергали дискриминации католических ирландских фермеров и арендаторов в пользу землевладельцев-протестантов. Это усугубило трагические последствия Великого картофельного голода 1840-х гг. И хотя главной причиной череды неурожаев была сельскохозяйственная монокультура и вызванная этим болезнь картофеля, разыгравшаяся драма была многократно усилена отсутствием государственной помощи и наплевательским отношением британских властей к судьбе ирландцев-католиков. В результате погибли сотни тысяч человек и десятки тысяч отправились искать спасения в Америку.

Это, наверное, самая черная страница в истории ранней либеральной демократии в Европе. В других странах этнические изгои могли подвергаться дискриминации, но не насильственному выселению и еще реже — геноциду. Как правило, этнические элиты ассимилировались господствующей элитой добровольно или в рамках институционного принуждения. Вслед за элитой следовал народ. И если Западная Европа представляет собой сейчас относительно гомогенные национальные государства, то это было достигнуто в основном умеренными чистками. Темная сторона европейского либерализма проявила себя главным образом в колониях.

Позднее, по мере развития капитализма и промышленности, идеалы либерализма стали проникать в Центральную и Восточную Европу. Эти страны были вдохновлены демократическим опытом Севера и Запада. Но обнаружились три фактора, которые привели к созданию органической, а не либеральной концепции нации-государства, дав шанс национальным движениям возобладать над классовыми. Во-первых, стремления к демократии в этих странах обнаружили себя много позднее, когда политическая теория породила идею, что власть должна принадлежать всему народу, и демосу, и элите, хотя под понятием народ все-таки подразумевалось взрослое мужское население. Принцип избирательного права по имущественному цензу — то, с чего начиналась англо-американская демократия, — с порога отметался широкими народными массами. Стремясь удержать народ в узде, элиты выработали иную форму усеченной демократии, ограничивая не право голоса, а права самого парламента. Да, все мужчины могли голосовать, но избранные депутаты были обязаны делиться властью с монархом. Немецкая монархия (Kaiserreich) стала прототипом такого государства. Рейхстаг, парламент, избранный всеобщим голосованием граждан мужского пола, делился полномочиями с Кайзером и его министрами. В дуалистическом государстве такого рода усиливалась исполнительная власть, и идеи этатизма преобладали над идеями либерализма.

Во-вторых, граждане ожидали от государства более активной роли в национальной и хозяйственной жизни, будь то строительство дорог и коммуникаций, экономическое развитие, социальные гарантии, оборона. По словам Перес-Диас (Perez-Diaz, 1993), государство становилось «носителем национальной идеи». В 1890-е — 1900-е гг. этатистские проекты возникали как в стане крайне правых, если говорить о протофашистах, так и в правоцентристских партиях социал-католицизма, в левоцентристских движениях типа немецких социалистов, среди британских неолибералов, французских радикальных республиканцев и русской земской интеллигенции. К ним не примыкали только левые радикалы. Вплоть до конца Первой мировой войны и большевистской революции в России большинство социалистов исповедовали утопическую идею «минималистского постреволюционного государства». В XX веке идеи этатизма приобрели еще большую актуальность во всем мире.

В третьих, в регионе доминировали многонациональные династические империи. Австро-Венгерская империя Габсбургов, Российская империя Романовых и Оттоманская империя поглотили многие государства. Династии не стремились к гомогенизации и к легитимизации себя в качестве наций. В действительности они поощряли дальнейшую иммиграцию некоторых меньшинств — таких, как немцы или евреи, — считая, что эти переселенцы обладают большими трудовыми навыками и деловой хваткой, чем коренные жители. Приветствовалась любая этническая группа, готовая охранять границы империи в качестве военизированных поселенцев. Назвать империю мультикультурным государством в полной мере нельзя, поскольку династия зависела от элиты основной этнической или религиозной группы, и патрон-клиентских отношений между различными этническими и религиозными элитами. При этом применялась и дискриминационная практика по отношению к некоторым меньшинствам. И когда угнетенные классы потребовали политического представительства, возник сложнейший клубок имперско-классово-этнических противоречий.

Вначале лишенные привилегий элиты требовали представительских прав только для себя, как это было в Северо-Западной Европе. Но, ощутив давление снизу, они начали выступать от имени «всего» народа против имперского владычества и верных престолу клиентел (Mann, 1993: гл. 10). Это способствовало появлению левацких форм национализма. Утверждалось, что народы должны подняться против своих угнетателей в качестве пролетариата. В 1911 г. итальянский фашист Коррадини придумал термин «пролетарская нация». Это понятие как нельзя лучше описывает идеологию нацменьшинств, угнетенных враждебной имперской властью. Хорваты, словенцы должны бороться против боснийских мусульман и власти сербов, румыны должны выступать против венгерских угнетателей, словаки бороться с чехами и все вместе воевать против еще более могущественных врагов — германцев, русских, турок. Три имперских народа — немцы, русские, турки, а после 1867 г. еще и венгры — отвечали на эти вызовы великодержавным национализмом, заявляя, что эти мятежи ставят под угрозу их собственное существование. Впоследствии (как это было недавно с сербами в Югославии) они стали проявлять озабоченность положением своих единоплеменников на чужих территориях, где «братья по крови» являются изгоями среди доминирующего народа. Но вначале сформировалась идея органического государства-нации. Давайте вспомним Австрию 1880-х гг. (Schmidt-Hartmann, 1988). В 1882 г. три молодых австрийских политика провозгласили Линцскую программу, основополагающий документ для создания Немецкой народной партии (Deutsche Volkspartei). В программе мирно уживались германский национализм, всеобщее избирательное право и прогрессивное социальное законодательство. В ней осуждались равным образом либерализм, «дикий» капитализм и марксистский социализм. Троица утверждала, что либерализм плох уже потому, что консервирует классовые противоречия, в то время как их программа обращена к самой «сердцевине» демократии. Австрийские теоретики утверждали, что ратуют за единство народа, за «общее благо», за интересы нации. Предполагаемая партия так и не была создана. Их пути разошлись, и каждый из трех стал основателем собственной партии. Адлер стал лидером социал-демократов, Люгер стал основателем Католической партии христианских социалистов, а Шёнерер возглавил Пангерманскую партию. Это были три самые массовые партии в предвоенной Австрии, и две из них стали предтечами немецкого нацизма.

Эти молодые австрийцы были приверженцами органической концепции нации и государства. Народ, заявляли они, — это единая и неделимая общность. Поэтому государство не должно основываться на принципах институционализации конфликтов и противоречий. Единое национальное движение должно представлять весь народ и уничтожить со временем конфликты интересов между всеми социальными группами. Классовые конфликты и корпоративные противоречия нельзя примирить, но можно сублимировать, переместив их в плоскость борьбы с внешним врагом. В начале XX столетия появилась вера в то, что инструментом преодоления таких противоречий может стать нация-государство. Из идеи трансцендентной нации и государства вылупилась как из яйца философия довоенного фашизма. Фобии доминирующих и подчиненных этнических групп взаимно подпитывали друг друга, создавая неразрешимую «дилемму безопасности». Австро-германцы подбрасывали горючий материал в костер чешского национализма в 1890-е гг. И немцы, и чехи подпитывали словацкий национализм. Тисо, возглавлявший словацких националистов в период между двумя мировыми войнами, выразил общую для всех идею с предельной ясностью: «Нация — это общность людей, объединенная одним происхождением, одним антропологическим типом, одним характером, одним языком, общими традициями, единой культурой, общими целями. Нация являет собой органическое целое в пределах одной территории» (цитата взята из: Nedelsky, 2001: 221–223). Национализм, как и классовые конфликты, живет в постоянной борьбе за идею.

Органический национализм представляет две потенциальные угрозы. Во-первых, он подменяет демократию авторитарным этатизмом. Партии, левые или правые, нуждаются во внутренней партийной демократии. Если этого не происходит, политическая партия вырождается в элиту или диктатуру. Так кто же может взять на себя миссию быть рупором якобы единого народа? Учитывая многогранность любого человеческого сообщества, выражать несуществующее общее мнение, глас народа может только диктатор и его окружение.

Заместитель Тисо, Киршбаум заявил: «Нация сама по себе не может шагать в ногу по предначертанному ей пути, ибо интересы у людей разные, и всегда есть искушение свернуть в сторону. Из этого логически вытекает необходимость в твердом, авторитарном руководстве». Во-вторых, идея органической нации всегда предполагает, что этническое меньшинство или политические оппоненты могут быть лишены равноправного членства в сообществе.

Катехизис националиста включает в себя три главных пункта:

1) национальный характер, ментальный код народа неизменны и отличают его от других народов;

2) созданное народом государство выражает его единую волю;

3) у народа есть право избавиться от «чужаков», разлагающих дух нации.

Националисты косо смотрели на полиэтнические государства и даже ассимиляцию не считали достаточной мерой. В конце XIX века меньшинства Восточной Европы испытывали постоянное давление по возрастающей — добровольная ассимиляция сменялась принудительной, принудительная — изгнанием. Между 1870 и 1910 г. свыше 5 миллионов восточных европейцев несемитского происхождения были вынуждены эмигрировать из тех районов, где они составляли этническое меньшинство. В особенности это касалось словаков, хорватов, немцев и словенцев (Marrus, 1985; Pearson, 1983). Положение становилось совсем отчаянным, если людей традиционно иной веры вдобавок клеймили новым расово-национальным тавром. Так произошло в Европе с евреями и мусульманами. Здесь я сосредоточусь на еврейском вопросе, проблему мусульман мы разберем в следующей главе.

Евреи столетиями были объектом религиозного и экономического давления. В экономике «христопродавцы» были обречены исполнять не слишком выгодную роль торговых посредников и менял, поскольку у них не было права владеть землей и занимать общественные должности. Народное раздражение против эксплуататорских классов часто выплескивалось на евреев. Еврейские погромы были тем клапаном, через который выпускался пар из перегретого социального котла. Погромы сопровождались избиениями, грабежами и изнасилованиями. Если проносился слух, что евреи похитили христианского младенца, чтобы совершить ритуальное жертвоприношение, погром обычно заканчивался массовыми убийствами. Но многие ли хотели избавиться от евреев? Ведь это были очень полезные люди. Периодически евреев пытались обратить в христианство (равно, как и мусульман), но это был традиционный способ ассимиляции и других народов. Новое время добавило новые методы дискриминации. Во-первых, когда в Европе стали создаваться демократические институты, евреев лишали права гражданства или объявляли неполноценными гражданами. Во-вторых, согласно органическим расовым теориям, евреев стали рассматривать скорее как расово неполноценную группу, чем как просто адептов другой религии.

Евреям пришлось хуже всего там, где их оказалось больше всего, — в России. Погромы приобретали характер кровавых и беспощадных чисток. В 1881–1883 гг. после убийства императора Александра II из евреев сделали козла отпущения — выяснилось, что одна из заговорщиц была еврейкой. Общественные деятели и пресса нагнетали всеобщую истерию, а блюстители порядка предпочитали не марать рук. Не исключено, что министр внутренних дел Плеве был причастен к организации еврейских погромов, хотя публично заявлял лишь о своем желании ассимилировать богоизбранный народ в русскую национальную культуру. И все же погромы были делом рук социальных низов. Чаще всего они происходили в промышленных центрах, на железных дорогах, погромщиками были в основном заводские и фабричные рабочие. Можно даже усмотреть сходство погромов с тогдашними русскими стачками, яростными мятежами, в которых участвовали молодые, неженатые рабочие (недавние выходцы из деревни), пьяная разнузданная толпа, обуреваемая темными инстинктами. В последующие десятилетия противоречия между трудом и капиталом постоянно подпитывали ненависть к евреям (Friedgut, 1987; Klier, 1993; Wynn, 1992). Большей частью это были избиения, изнасилования, грабежи, преднамеренные убийства случались гораздо реже.

Позже массовые беспорядки в России стали более политизированными и еще более кровавыми. Волна народных мятежей прокатилась по всей стране в 1905–1906 гг., чему способствовали русско-японская война и революция 1905 г. По убеждению многих, за спиною врагов нации стояли опять-таки евреи. Погромы учащались, зреющее недовольство мобилизацией в армию вымещалось на евреях, расправы стали еще более кровавыми, когда евреев объявили социалистами и они стали жертвой контрреволюционеров-черносотенцев, вскормленных самой консервативной частью российского политического спектра. Царское правительство было встревожено размахом насилия (погибло 3000 евреев), но было убеждено, что погромы можно использовать для консолидации народных монархических настроений. В личной переписке царя прослеживается беспокойство тем, что среди революционных лидеров чрезвычайно много евреев. С той поры антисемитизм стал неотъемлемой частью политической идеологии российских правых. В свою очередь, все больше молодых евреев примыкало к левым движениям или поддерживало идею политического сионизма — воскрешения еврейской государственности в Палестине. До 1914 г. более двух с половиной миллионов евреев Восточной Европы эмигрировали на Запад.

Первая мировая война еще больше обострила проявления органического национализма на этих огромных территориях. Война разрушила многонациональные государства, нанесла удар по традиционному консерватизму народных масс, укрепила концепцию всеобщего государства во благо народа и успешного планируемого экономического развития. Огромные армии той эпохи стали горючим материалом для будущей вооруженной борьбы за социальные и национальные идеалы, борьбы, в которой были задействованы и военные, и парамилитарные формирования. В своей работе «Фашисты» я показал, как много ветеранов фронта и политических активистов вступало в парамилитарные организации. За исключением гражданской войны в России и Испании, оружие в руки брали правые, а не левые. В Италии, Германии, Австрии, Венгрии, Румынии (и даже в Испании) потери левых убитыми в массовых беспорядках в два раза превосходили потери правых. Левые много говорили о революции и вооруженной борьбе, но это были только разговоры. Когда чернорубашечники Бенито Муссолини устраивали вооруженные вылазки, итальянские левые выходили на демонстрации — и не более. Идеология левых отторгала идею милитаризма, и это обрекло их на поражение.

Ультраправые все чаще расценивали своего главного политического врага, большевизм, как внешнюю угрозу. Немецкие и итальянские правые обрушивали репрессии на славян, при этом евреи оставались их традиционным врагом во всей Восточной Европе. Возник противоестественный симбиоз двух понятий — жидобольшевики. Большевики не были антисемитами. В 1921 г. при Ленине 6 из 21 члена Центрального комитета партии были евреями. Более того, евреи заполонили собой высшее управление ЧК — советской тайной полиции. Это давало козырь в руки правых антисемитов — они получили основание считать евреев убийцами и садистами. У евреев не было преобладания в партийных структурах низового уровня, но это уже не имело никакого значения. Был важен сам факт — впервые в истории евреи стали играть выдающуюся политическую роль за пределами собственной общины. Сразу после окончания Первой мировой войны правые в России, на Украине, в Польше, в балтийских государствах, в Румынии, Венгрии начали провоцировать местное население на уничтожение евреев (Marrus, 1985: 62–64). Среди ультралевых тоже хватало антисемитов, но их лидеры не разделяли идею антисемитизма в принципе, поскольку юдофобия противоречила идеалу социалистического или анархического интернационализма. Русское рабочее движение возглавили марксисты, и антиеврейские настроения масс резко пошли на убыль по сравнению с временами царизма.

Гражданская война на Украине спровоцировала кровавые еврейские чистки, что стало провозвестником еще более страшного геноцида евреев во Второй мировой войне. В гражданскую войну — по некоторым подсчетам, было уничтожено от 50 до 150 тысяч евреев, что составляло от 3 до 10 % их общей численности на Украине. Примерно 10 % украинских евреев были уничтожены Красной армией и украинскими повстанческими отрядами. Примерно четверть уничтоженных евреев — дело рук украинских националистов. И более половины погибших — на совести Белой армии. Гражданская война шла с предельным ожесточением. Жители сел и городов подвергались беспощадным репрессиям при малейшем подозрении в сотрудничестве с врагом. Еврейские общины часто поддерживали Красную армию, потому что красноармейцы гораздо милосерднее относились к простому люду, чем их противники. Евреям пришлось ответить и за это. Они составляли меньшинство среди коренного населения, не сочувствовавшего красным. Погромы последовали незамедлительно.

Идеология правых часто признавала чистки необходимыми. Украинские воинские предводители (гетманы) объединяли восставшее крестьянство под лозунгами «Смерть жидам и коммунистам!», «Смерть жидам! За веру и Отечество!», «Евреи — пособники наших вековых врагов». В этой ненависти смешались разные чувства: бунт против засилья русских (теперь уже большевиков), которым прислуживают безродные космополиты-евреи, и православная юдофобия против тех, «кто распял Христа». Лидеры белого движения проповедовали более изощренный политический антисемитизм: все беды России проистекают «от тлетворной бациллы жидобольшевистского заговора». Стилистически это близко к языку эсесовцев. Даже более либеральные сторонники Белого движения кадеты не осуждали погромы, поскольку антисемитизм и им приносил политические дивиденды. Шульгин, близкий к белому генералу Деникину политик, был потрясен жестокостью погромов, отмечая: «древнее средневековое зверство захлестнуло улицы Киева». Но и он настаивал, что «евреи должны признаться и покаяться перед всем миром (за свое) активное участие в большевистском безумии». Шульгин говорил, что «испытание ужасом должно наставить евреев на путь истинный». После поражения русские белоэмигранты познакомили Запад с пресловутыми «Протоколами сионских мудрецов», фальшивкой, которая должна была разоблачить несуществующий мировой сионистский заговор. Русские эмигранты подлили масла в огонь тлеющей этнорелигиозной ненависти среди «народных националистов». Молодой Генрих Гиммлер прочитал «Протоколы». В своем дневнике он написал: «Книга превосходно объясняет все и указывает нам на тех, с кем мы будем бороться в следующий раз» (Altshuler, 1990: 284; Kenez, 1992; Levene, 1993; Mayer, 2000: 377–389, 513–526).

Более респектабельные личности поддерживали менее жестокие способы этнических чисток. Переселения, отчасти добровольные, но главным образом под давлением, стали общепринятой и узаконенной практикой в 1918 г. в соответствии с доктриной Вудро Вильсона о национальном самоопределении. В своих речах президент постоянно путался в понятиях либеральной и органической демократии. Страны Антанты, говорил он, «борются за представительную демократию» и за «национальное самоопределение» — такая комбинация на практике означала демократию для каждого этнического большинства. В тот период США находились на гребне иммиграционной волны — за предшествующее десятилетие туда приехало рекордное число переселенцев. Но новые иммигранты не несли в себе угрозы полиэтническому государству, поэтому американцы считали разумным (и считают по сей день) рассматривать права меньшинств как индивидуальные, а не коллективные. Личные права гражданина защищены конституцией. Американские политики той эпохи, как Вильсон и его британские и французские коллеги верили в то, что достаточно создать унитарную нацию-государство, где права личности будут увековечены в конституции. Участники Версальского конгресса перекроили карту Европы. На месте Австро-Венгрии, Оттоманской империи и в европейской части России возникла добрая дюжина новых государств. Если не считать Чехословакии и Югославии, в каждой новорожденной стране имелась доминирующая этничность, составлявшая не менее 65 % от общего населения. А те, кто были этим довольны, получали право на переселение в течение одного года. Расчет заключался в том, что меньшинства устремятся на свою этническую родину, где они примкнут к большинству. Через год те, кто остались, быстро поняли, что их страны не спешат соблюдать статьи договора, которые должны были обеспечить им этническое равноправие. Государства Антанты не были в этом заинтересованы, а Лига Наций не имела полномочий принудить их к этому. Секретарь Лиги габсбургский историк Чарльз Макартни обнажил суть проблемы. Вопрос нацменьшинств мог решаться следующими способами: пересмотр границ, чтобы сократить численность этнической группы, эмиграция и обмен переселенцами, «физическое уничтожение», поправки в конституцию, противоречащие доктрине «нации-государства». Сам Макартни предпочитал четвертый вариант, но не мог поступиться дорогим для него идеалом «нации-государства».

Незамедлительным результатом стала дискриминация меньшинств и принудительная эмиграция. Война разбросала людей по всему свету, но послевоенные годы стали воистину великим переселением народов. К 1926 г. Европа насчитывала 10 миллионов перемещенных лиц. Среди них — полуторамиллионный обмен населением между Грецией и Турцией. Греция и Болгария разменяли 280 тысяч переселенцев, два миллиона поляков покинули свою родину, оставили Россию свыше двух миллионов русских и украинцев, Германия потеряла почти один миллион своих граждан, 250 тысяч человек выехали из Венгрии, их судьбу разделили 200 тысяч эстонцев, латышей и литовцев. До 1914 г. свыше 60 миллионов европейцев жили в государствах, которые не считали своими, после войны эта цифра снизилась до 25 миллионов. В Восточной Европе подчиненные меньшинства сократились с половины до четверти общего населения. Гражданство стало идентифицироваться в основном как национальность, в то время как меньшинства мало-помалу превращались в граждан второго сорта. Такую ситуацию считали менее взрывоопасной, чем полиэтническое государство. Для этого были основания. Этнические конфликты в Оттоманской империи привели в свое время к геноциду армян и «диким» депортациям греков. Теперь Оттоманская империя превратилась в Турецкую республику без армян, греков и почти без арабов. Обмены населением, сопровождавшиеся некоторой дискриминацией, считались обоснованным решением национального вопроса, а великие державы как европейские, так и США всячески способствовали этим процессам.

Органические национальные государства создавались по всей Европе. Это были Германия, Австрия, Италия, Испания, Польша, Литва, Латвия, Эстония, Румыния, Венгрия, Болгария, Греция, Чехословакия и Югославия. Народные движения, требующие национального освобождения от враждебной власти, поднимали голову в Словакии, Украине, Хорватии. Брубейкер (Brubaker, 1996: гл. 3) утверждает, что этнические отношения в межвоенный период выдвинули на авансцену трех основных акторов: национальные меньшинства (то есть составляющие меньшинство в государстве своего проживания), национализирующиеся государства (где титульное большинство требует от государства признания лишь собственной идентичности, то есть органический национализм) и «утраченная родина» (страна, где когда-то проживали иммигранты). К четвертому типу ученый относит цыган и евреев — это нации-парии, меньшинства, лишенные родины. Но самой опасной тенденцией раннего предвоенного периода стали респектабельные консерваторы, которые неожиданно взяли себе на вооружение органический национализм. Вместо умеренного этатизма во благо достаточно пассивного народа, нуждающегося в мудром руководстве (так было в прошлом), консерваторы начали соперничать с левыми, мобилизуя народ под знаменем национализма (Mann, 1995). Консерваторы и националисты бок о бок выступили в качестве авторитарных партий и захватили власть во всех странах и политических контекстах, перечисленных выше, за исключением Чехословакии и Болгарии. Это обострило конфликт между меньшинствами, национализирующимися государствами и отверженными евреями и цыганами.

Органические националисты также обвиняли левых как квазиэтнических врагов нации. Либералы были прокляты как чуждые национальному делу интернационалисты, социалистов заклеймили как международных пособников большевиков, причем понятие «большевик» несло в себе и европейскую, и азиатскую коннотацию. Религиозные и этнические меньшинства задыхались в чужих для них государствах. К 1930 гг. попытки просто ассимилировать меньшинства практически сошли на нет. Немцы, чехи, поляки, украинцы, хорваты, сербы во весь голос заявили о своем национальном «я», отчасти биологическом, отчасти культурном, но нерушимом и неизменном. Чтобы сохранить органическое единство нации, они подвергали дискриминации меньшинства в образовании, гражданской карьере, запрещали диаспорам самоорганизовываться, всячески подталкивая их к эмиграции. Но геополитическая ситуация эпохи отчасти сглаживала и эти конфликты. Почти каждое национальное меньшинство представляло большинство в другом государстве — как правило, в соседнем.

Во избежание возмездия дипломатия стран-соседей делала все, чтобы снизить градус национального противостояния. Только евреи и цыгане, лишенные родины, были беззащитны перед органическим государством-нацией. При этом все меньшинства становились уязвимыми, если менялся геополитический баланс в Центральной и Восточной Европе.

Новое время породило две разные концепции национализма. Северо-западные страны Европы рассматривали группы интересов и классовые конфликты в рамках гражданского общества. Они стремились институционализировать их, а не подавить. Таким образом, были достигнуты либеральные, неорганические формы демократии. Социальные структуры преобладали над этническими, как это и было на протяжении всей истории этого региона. В Центральной и Восточной Европе в битвах за демократию народы часто выступали врагами чуждой им имперской власти. Этнические противоречия часто преобладали над классовыми, хотя и не вытесняли их совсем, поскольку консервативные, либеральные и социалистические партии доминировали вплоть до начала Первой мировой войны. Но в многонациональном государстве титульная нация могла управлять страной через мажоритарные выборы, если право голоса этнических меньшинств было ограничено. Белл-Фиалкофф справедливо отмечает: «Настоящие виновники — это идеалы свободы, самоопределения и представительной демократии» (Bell-Fialkoff, 1996: 48). У демократизации есть и обратная сторона. И она может быть очень темной, ибо этнические группы, в отличие от классов, не столь взаимозависимы. Они могут жить на очищенной от пришлых территории в своем собственном органическом государстве.

Рано или поздно возникает искушение создать гомогенное государство, предварительно проведя тотальную чистку. Эта идея вдохновила Европу решать этнические споры и пресловутый «еврейский вопрос» с помощью переселения народов. Такая практика породила толпы озлобленных беженцев, уповающих на свое национальное государство-защитника. Появились и теоретические обоснования расизма.

Первая мировая война покончила с крупнейшими многонациональными империями, в гражданских войнах родилось повстанческое движение и парамилитарные организации. Политическая оппозиция была под запретом и подавлялась репрессивными методами. Этнические и религиозные меньшинства страдали от дискриминации и принуждались к эмиграции. Антисемитизм проявлял себя спорадически, погромы были исключением, а не нормой. Движение патриотов-почвенников не приобрело размаха, кровавый разгул парамилитарных формирований вскоре сошел на нет. Будущая нацистская политика геноцида прослеживается и в этой предыстории. Ведь нацисты — чудовищное порождение современной им науки, современной политики, современного общества. Но тогда никто не знал и даже не догадывался, чем обернется со временем политика этнических репрессий. Лишь с высоты прожитых лет мы можем понять, «кто и как протоптал извилистую дорогу к Освенциму», кто породил самый кровавый и человеконенавистнический режим из всех, какие только знала история.

«Если мы беремся за топор в войне против любого племени, то мы не опустим этот топор, пока племя не будет полностью уничтожено или вытеснено за Миссисипи… В этой войне они убьют некоторых из нас — мы уничтожим их всех до единого». В этой главе мы познакомимся с исполнителями и вдохновителями кровавых этнических чисток, подобных человеку, сказавшему эти слова. Этот человек не был извергом-колонизатором. Он был третьим президентом Соединенных Штатов, и звали его Томас Джефферсон.

В двух предыдущих главах мы утверждали, что кровавые этнические чистки были редким явлением вплоть до недавнего времени. Мы отметили возникновение опасных концепций органической демократии в Восточной и Южной Европе в XIX столетии, противопоставив их толерантной либеральной демократии в Северо-Западной Европе. Но и самые либеральные государства тоже имели колонии. Органические и либеральные версии концепции «мы, народ» вполне уживались друг с другом. С одной стороны, колонисты сознавали, что они разделены на разные сословия, руководствуются разными интересами и что их политические партии воплощают все разнообразие либеральных общественных структур. С другой стороны, весь народ обладал имманентным качеством, имя которому — «цивилизованность», в отличие от «аборигенов», «дикарей», «индейцев» и так далее. Этот водораздел впоследствии был назван расовым. «Низшие расы» не были частью «мы, народ».

Таким образом, некоторые государства, которые мы по традиции считаем либеральными, имели весьма двойственную природу, и за много миль от метрополии демократия оборачивалась своей самой темной стороной. Социальные компромиссы, представительное правительство, толерантность европейских наций ничуть не умеряли их ненависти, направленной против обширных групп «чужаков». Самые кровавые страницы в мировую историю этноцида вписали Соединенные Штаты Америки и Австралия. Эти зверства совершали колонисты-поселенцы вначале de facto, а потом и de jure. Об этой трагической истории колониальных чисток и пойдет речь в этой главе.

Достигнув Карибских островов, испанцы не обнаружили мощных государств. Каперы и корсары уничтожали племенную знать, беспощадно эксплуатировали индейцев на плантациях и в шахтах. Они принуждали к сожительству местных женщин, чтобы их дети уже не были индейцами. Свиньи и овцы разрушали экосистему, которая поддерживала жизнь аборигенов. Что хуже всего, животные, привезенные из Европы, распространяли заболевания, которые буквально выкашивали туземцев, даже тех, кто и в глаза не видел конкистадоров. Это был чудовищный этноцид; местное население было практически стерто с лица земли, не умышленно, но бессердечно.

На материке испанцы столкнулись с развитой цивилизацией. Как заметил Кортес: «Эти индейцы были гораздо умнее, чем индейцы с островов. Мы встретили людей, обладающих разумом обычного человека, живущего в христианской стране». Кортес знал, что ацтеки могут вывести на поле битвы огромное войско. Но он знал и их слабости, цитируя евангелиста Марка: «Если царство разделится само в себе, не может устоять царство то» (Thomas, 1993: 576,245). Кортес привлек в качестве союзников города-государства, выступающие против власти ацтеков. Его План А состоял в том, чтобы, провозгласив власть испанской короны, оставить союзникам-коллаборантам часть политической автономии и безнаказанно грабить, заселять земли и крестить язычников. Хронист Берналь Диас дель Кастильо радостно писал: «Принести свет погруженным во тьму безверия и снискать себе блага земные — не это ли есть общее желание всех людей?» (Цит. по: Farris, 1984: 29.)

Во время завоевания испанцы творили зверства и устрашающие репрессии. В 20 мексиканских городах, заподозренных в измене, было вырезано все мужское население, женщины и дети обращены в рабство, дома сожжены. На жертв натравливали собак, и те рвали их в клочья. Испанцы стыдливо уводили глаза в сторону, когда их племенные союзники кромсали на части тела своих бывших господ и пожирали их. Об этом свидетельствует Бартоломе де Лас Касас, епископ Сан Кристобаля. Конкистадоры отрицали лишь детали. Один из них оправдывал разрушение города Тепеака (в ответ на гибель 12 испанских солдат) в таких словах: «Возмездие было необходимо для усмирения непокорных… и чтобы вселить в их души страх, дабы эти дикари впредь не чинили зла испанцам». Испанцы впадали в ярость, если подозревали, что кто-то скрывает от них золото. Богатых ацтеков пытали, чтобы те показали свои тайники, некоторым вспарывали животы в поисках проглоченных алмазов. Вспышки звериной жестокости шли на фоне хорошо продуманной и спланированной военной кампании. После падения столицы ацтеков Теночтитлана многие его защитники были обезглавлены. Другим разрешили беспрепятственно покинуть разоренный город (Thomas, 1995: 243–245, 262, 434–439, 459, 527, 544).

Помимо массового уничтожения испанцы прибегали и к тактическим уловкам. Они вели войну в окружении дружелюбных, нейтральных и враждебных аборигенов. Союзники были нужны как воздух. В этой войне испанцы знали, кого щадить, кого привечать и кого убивать. Бессмысленно жестоких репрессий не было, велась классическая колониальная война, далекая от преднамеренного этноцида. Поселения превращались в латифундии, где индейцы делали всю работу, при необходимости в принудительном порядке. Опыт колонизации Карибов был успешно перенесен на материк, и в Мексике возникла система энкомьенды. Испанская корона дарила поселенцам землю вместе с рабочей силой. Фактически это было крепостное право. Пеоны были привязаны к земле, формально латифундисты были обязаны о них заботиться, но условия труда от этого легче не становились.

Поселенцы были в основном мужчинами и, конечно, нуждались в женщинах. Испанцы спокойно воспринимали чуждые им народы, наложницы становились женами, в браках рождались метисы. Метизация зашла так далеко, что рождалось больше детей от смешанных браков, чем в чистокровных семьях. Уровень рождаемости среди туземцев вскоре восстановился. Колонизация проходила с благословения «Их Католических Величеств», и церковь активно участвовала в ассимиляции туземцев. Священники и церковные законы сильно влияли и на отправление правосудия. Новое испанское дворянство боролось за посты в колониальной администрации. Обвинение в дурном обращении с туземцами могло испортить им карьеру (такое обвинение было предъявлено самому Кортесу). И смешанные, и чистокровные, и туземные браки заключались в церкви. Все это помогло смягчить режим колонизации.

Испанские губернаторы опирались на туземную аристократию, которая охотно им подчинялась, стараясь сохранить богатство и власть. Они принимали крещение, но часто это был не более чем спектакль. Наедине они отправляли те обряды, какие хотели, а испанцы не сокрушали их кумиров. Коренные элиты часто участвовали в военных экспедициях испанцев, получали поместья и титулы, их дочери выходили замуж за испанских офицеров. Аборигены становились священниками, церковными певчими, они смело обращались в суды, и испанцы нередко проигрывали им иски. Их потомки уже ничем не отличались от конкистадоров ни по поведению, ни по языку (Thomas, 1995: 559–560, 577, 589–590). Региональные вариации зависели от соотношения численности пришлых и местных. В 1800 г. испанцы составляли половину жителей Мехико-Сити и управляли напрямую. На Центральном плато и в Юкатане их было не более 4 %, и управление было непрямым. Оно шло через вождей майя, которые сохраняли номинальную власть. Индейцы майя утверждают, что именно они ассимилировали испанцев, а не наоборот (Farris, 1984: гл. 1, 2). Так действительно произошло в Юкатане.

Испанский План Б — создание долговременных поселений — включал в себя аристократическую ассимиляцию, смешение элит. Южный и Центральный Юкатан был завоеван лишь в середине XIX века (индейские республики еще долго существовали по всей Южной Америке). Были и периоды мятежей, репрессий, обострения расовых фобий и борьбы за этническую чистоту. Но в конечном счете появился новый этносоциальный класс — метисы (mestizo), которые управляли индейцами (indios). Мексика, Гватемала и Перу пережили этапы этнических чисток, когда белые или метизированные элиты сгоняли с земли и даже уничтожали племена индейцев (Centeno, 2001). Тем не менее в Южной Америке выжила куда большая часть коренного населения, чем на северной части континента. Этнические группы и сословия перемешивались, как это происходит и по сей день в Мексике и в большинстве стран Латинской Америки.

Беспощадное первоначальное завоевание, ограбление, эксплуатация снискали испанцам репутацию свирепых создателей колониальных империй. В Долине ацтеков в первый век испанского владычества от болезней погибло более 90 % коренного населения. Это, безусловно, этноцид. И все же испанцы, будучи в меньшинстве, нуждались в поддержке местной элиты и в рабочей силе. Поэтому испанское правительство и католическая церковь впоследствии ограничивались умеренным принуждением. Испания ослабила свою железную хватку. Австралия и Соединенные Штаты пошли другим путем.

Колонизация Австралии началась в 1788 г. и достигла апогея в XIX столетии. В тот период военное и политическое могущество Британии бесконечно превосходило возможность сопротивления аборигенов. Туземцы могли сколотить лишь небольшие отряды и пользовались самым примитивным оружием. План А был довольно своеобразным: каторжанские поселения с использованием труда аборигенов. Предполагалось, что туземцы будут торговать с колонистами, помогать им обрабатывать землю и приобщаться к благам цивилизации. При необходимости можно было и показать свою силу, но ни о каком уничтожении речи не заходило. Материк находился под властью британской короны. На острове каторжников размещалась и армия. Даже церковь была подчинена военным властям. Каторжники, искупившие свою вину, становились фермерами, из метрополии приезжали добровольные переселенцы. В результате новая колония почти не нуждалась в туземцах в качестве рабочей силы. Природные условия Австралии благоприятствовали скотоводству, а не земледелию, поэтому пастбища были огромными. В свою очередь, аборигены были охотниками и собирателями и нуждались в еще более обширных угодьях для поддержания жизни. Фундаментальный конфликт возник вокруг земли, в особенности рек, водоемов, дичи, съедобных растений. Туземцы не имели ни военной, ни политической организации, чтобы вести войну. Зато они совершали набеги, угоняли коров и овец, крали мешки с мукой, а иногда и убивали белых.

Эти собиратели и охотники казались европейцам чрезвычайно примитивным народом. Они ходили голыми и немытыми, у них не было закона и единого бога, не было и письменности. Некоторые поселенцы считали их разумными животными, другие — детьми в образе взрослых, более радикально настроенные видели в них просто паразитов, рассадников мерзости и болезней. В середине XIX века интерпретаторы теории Дарвина создали социал-дарвинизм, и большинство европейцев уверовали в то, что существует два вида Homo sapiens (Haebich, 1988: 54, 80; Markus, 1994: гл. 1). Социальная структура аборигенов не имела разделения на классы, никто не превосходил другого «цивилизованностью». Это не давало возможности для ассимиляции элиты. Хотя между белыми были большие классовые различия, все они стояли на голову выше аборигенов. Этничность подавила класс. Церковь на континенте была слаба и не могла гуманизировать такую идеологию. По мнению поселенцев, туземцы не трудились на земле, а значит, и не имели права ею пользоваться. Сельского хозяйства они не вели, а значит, были бесполезны для колонистов и как рабочая сила. Лишь в конце XIX века нехватка рабочих рук вынудила белых австралийцев привлечь аборигенов к фермерскому труду. А до той поры туземцев считали бездельниками, беспечными бродягами, не способными ни к какой трудовой организации. Проку от них не было, а от бесполезных вещей избавляются. И поселенцы ввели в действие План Б: коренных жителей сгоняли с их территории, это называлось рассеиванием, иными словами, это была насильственная депортация.

Вначале такая практика не казалась излишне жестокой — на огромном континенте хватало места для обеих рас. Но потом в метрополии началась индустриальная революция, потребовалось много шерсти, а значит и овечьих пастбищ, потребовался и крупный рогатый скот (войны в индустриальную эпоху требовали много ружейной смазки, для ее изготовления был нужен говяжий жир). Завезенные овцы и коровы вытаптывали луга, загаживали источники воды, вытесняли диких животных. Аборигенов оттеснили в пустыню, где их ждала голодная смерть. Утраченную землю они все равно считали своей и продолжали красть у белых коров, овец и все, что плохо лежало. Иногда они просто уничтожали имущество белых, чтобы те ушли, а то и просто их убивали. Возмездие не заставило себя ждать, европейцы повели войну на уничтожение, называлась она «истреблением черных демонов». Поселенцы убили не меньше 20 тысяч аборигенов, а возможно и гораздо больше, в пограничных стычках, часто похожих на карательные экспедиции, которые продолжались до 1920-х гг. Потери белых, скорее всего, не превысили 200 человек. Так выглядел План В, приведенный в действие поселенцами: «дикие» депортации, вылившиеся в локальный геноцид. Колонисты считали, что аборигены вынудили их к этому своим упорством и посягательствами на собственность. Это была «самозащита», на дальнем фронтире поселенцы истребляли людей превентивно, не дожидаясь разрешения свыше и с минимальным риском для себя.

Итак, этноцид тоже имел место, хотя и не был вызван эпидемиями, как в Испанской Америке. Он был следствием долгого контакта аборигенов с поселенцами, и самыми опасными болезнями стали социальные. На австралийском фронтире преобладали белые мужчины, и они принуждали к сожительству местных аборигенок. Были и официальные браки, и неофициальные добровольные союзы, но гораздо больше было похищений, изнасилований и проституции за корку хлеба. Пришло время, когда колонистов стало гораздо больше, чем аборигенов, у которых резко упала рождаемость. Молодых женщин силой забирали из племени, и в сожительстве с белыми они рожали метисов, а не детей своего народа. Венерические болезни опустошали стоянки австралийцев, если они находились на границе с поселениями белых, постоянное недоедание и непривычный для аборигенов алкоголь вели к физическому вырождению и ранней смерти. К 1850 г. большинство белых колонистов считали, что раса аборигенов вымирает.

То, как вели себя поселенцы, кардинально расходилось с намерениями колониальной администрации. Губернаторы не раз высказывали благие пожелания, что «нужно примириться с аборигенами», создать для них протектораты (резервации). Официально туземное население находилось под защитой британского закона. До середины столетия администрация всячески ограничивала поселенческое самоуправление и самоуправство, да и после этого препятствовало, как могло, чисткам. Когда в 1889 г. Британия предоставила Западной Австралии автономию, метрополия оставляла за собой право контролировать национальный вопрос. На самом деле Вестминстеру было не очень интересно, что происходит на другом краю земли, да и возможностей что-либо контролировать там тоже не было. De facto у переселенцев была безраздельная власть, особенно на дальних границах. Один золотодобытчик и фермер, избранный «протектором» аборигенов в своем округе заявил следующее: «Если правительство на полгода закроет на все глаза и позволит нам разобраться с аборигенами, как мы умеем, то с грабежами и набегами будет покончено навсегда» (Haebich, 1988: 97). У правительства не было ни средств, ни поддержки на местах для проведения политики благожелательного патернализма. В реальности от нее пришлось отказаться (Markus, 1994: 23–29; Rowley, 1970: Part I).

Военные возможности местных поселенцев и туземцев были просто несопоставимы: ружья против копий, белые всадники против пеших аборигенов. Стандартная акция возмездия за угнанный скот выглядела так: ночью белые окружали становище, на заре атаковали его, поголовно вырезая мужчин, женщин и детей. Это был своего рода суд Линча. После одной случившейся кражи становище аборигенов атаковали со всех сторон. «Они убивали всех подряд: мужчин, женщин, детей. Некоторые бросились к реке, их расстреливали в воде. Их трупы проплыли вниз по течению мимо сеттльмента». Как выяснилось позднее, в краже был повинен белый (Rowley, 1970: 112–113). Голодающие туземцы часто похищали муку, и колонисты специально подбрасывали им мешки с отравленной мукой. Они не часто звали на помощь, они расправлялись с аборигенами сами. Вот как вспоминает об этом один коренной австралиец из Квинсленда:

После создания ответственного государства поселенцы полагались на собственные вооруженные формирования — охранные отряды, — где командирами были белые, а в подчинении у них — ассимилированные аборигены. Это позволило переложить вину с больной головы на здоровую и еще раз убедить себя в том, что туземцы — первобытные дикари. Подчиняясь приказу, они расправлялись со своими соплеменниками залпами из винтовок. У одного офицера спросили: «Вы действительно думаете, что кроме убийства нет других способов выяснить отношения?» Тот ответил: «Пули — вот то единственное, что они способны понять» (Rowley, 1970: 158–163). Такую бойню деликатно именовали «рассеиванием» или даже «пикником с дикарями», в отличие от прямолинейных североамериканских колонистов, которые то же самое у себя называли «ликвидацией». Суды аборигенам ничем помочь не могли. До 1840-х гг. аборигенов держали вне рамок закона. Позже колониальная администрация позволила туземцам свидетельствовать в суде, но белые присяжные к таким показаниям были глухи и слепы. Белые очень редко отвечали перед законом за свои злодеяния (Markus, 1994: 46–48).

Если использовать термин Роули, возник «треугольник напряженности» между поселенцами, миссионерами и британским правительством: колонисты проводили политику «твердой руки», церковь звала к примирению и христианизации язычников, правительство искало компромисса. Все споры с аборигенами обычно решало «авторитетное лицо», которое «хорошо знало их нравы» и обыкновенно выносило вердикт: «С ними надо пожестче». Хорошим идейным подспорьем был и социал-дарвинизм. Австралийские аборигены были исторически обречены: будущего у них не было, и от них избавлялись. Б. Д. Морхед, впоследствии премьер-министр, заявлял:

Охотничьи племена в центре и на севере Австралии выжили и дали чистокровное потомство в XX столетии. Метисы и их потомки жили у границ сеттльментов белых поселенцев, презираемые, влачащие жалкое существование, умирающие от болезней и алкоголя. Начиная с 70-х гг. XIX столетия в Австралии стали быстро развиваться промышленность и сельское хозяйство. Это дало шанс цветному населению найти себе хоть какую-то работу. После 1900 г. правительство начало борьбу за «белую Австралию» и «чистоту расы». После того как поток мигрантов из Азии снизился, некоторые работодатели проигнорировали возражения юнионистов и лейбористов и обратили взор на аборигенов. В начале XX века начала проводиться политика протекционизма, то есть сегрегации, — своего рода План Г. Закон запрещал аборигенам появляться в городах и поселках без специального разрешения. В некоторых штатах появились законы, запрещавшие браки между коренными жителями или белых с метисами. Тем не менее рождаемость несколько увеличивалась, и возникла уверенность, что аборигены все-таки не вымрут. Массовые убийства остались в прошлом, но этническая проблема никуда не делась.

Принудительная ассимиляция (План Д) проходила с 40-х по 70-е гг. XX века на фоне глобальной деколонизации и борьбы с расизмом. Ассимиляция была признана допустимой, в особенности это касалось метисов, но чистокровные аборигены получали гражданские права лишь в том случае, если они покидали племя и отказывались от своей культуры. Во всех штатах, за исключением Виктории, по закону можно было забрать ребенка из туземной семьи, чтобы воспитывать его как сироту в детском приюте или в белой семье. Все это закончилось лишь в 1972 г. с приходом к власти лейбористского правительства Гоу Уитлама. Аборигенов наделили полными гражданскими правами, было заявлено о необходимости «восстановить попранные права аборигенного населения Австралии в экономической, социальной и политической жизни». В наши дни аборигены являются полноправными гражданами своей страны, сохраняется их культурная идентичность, но на практике за фасадом мультикультурализма по-прежнему скрывается дискриминация (Haebich, 1988; Hunter, 1993; Markus, 1994; Rowley, 1972). Все это далеко от совершенства, но много лучше, чем было когда-то.

Острову Тасмания, к югу от материка, не повезло гораздо больше. По климатическим условиям эта земля очень подходила европейским переселенцам, и освоение ее началось рано. На примере Тасмании мы поймем, что может произойти с туземным населением, если переселенцам не нужны рабочие руки. На острове жило 4 с половиной тысячи человек, когда в 1804 г. туда приплыли первые колонисты. Через 80 лет не осталось ни одного чистокровного аборигена. Последний мужчина умер в 1869 г., последняя женщина в 1876 г. Сохранились немногочисленные метисы. «Увидел — убил», «охота на крупного зверя», отравленная мука — эти методы геноцида применялись здесь еще чаще, чем в Австралии. Колониальная администрация острова настаивала на примирении, но в 1830 г. лейтенант-губернатор Артур уступил требованиям поселенцев в Законодательном собрании и объявил «массовую чистку». Остров надлежало прочесать, зажать аборигенов в кольцо и вывезти их в резервации. План провалился, туземцы сумели просочиться сквозь цепи загонщиков. Потом дело было доверено Джорджу Робинсону, известному «миротворцу», человеку, который безоружным жил среди островитян и утверждал, что они неопасны. Доверчивых туземцев на сей раз удалось собрать вместе. Если бы они и дальше жили по соседству с белыми фермерами, те их рано или поздно уничтожили бы. Но и насильственная депортация, проведенная Робинсоном, привела к тем же печальным результатам. Аборигенов доставили на небольшой остров, где им не хватало ни земли, ни пищи. Через два десятка лет болезни и голод покончили с последними, и это никого не взволновало (Cocker, 1998: гл. 7-11; Hughes, 1987: 414–424; Rowley, 1970: 43–53; Smith, 1980: 70). Тасмания — это самый трагический пример того, что происходит с народом, который не нужен поселенцам как рабочая сила. Это был геноцид, растянутый во времени, его никто не планировал, зато каждый приложил к нему руку. Колониальная администрация спрятала голову в песок, а поселенческая демократия сделала свое страшное дело.

То же самое происходило и в Австралии. С 1850-х гг. поселенцы обладали реальной властью. Как указывает Роули, «везде и всегда коренное население становилось абсолютной жертвой поселенческой демократии, если поселенцы и правительство проводили одну и ту же политику» (Rowley 1972: 23, 72,132,137). По мере того как осваивались все новые земли, каждая волна переселенцев несла с собой истребление и депортации, яростные вспышки геноцида, часто ненамеренного. Планы А, Б и В могли переплетаться и варьироваться в зависимости от изменчивых, полуанархических условий жизни на фронтире. И планы эти осуществлялись, пока не возникла необходимость в рабочих руках. Менялся политический и гуманитарный климат — на смену политике уничтожения пришла мягкая ассимиляция и даже мультикультурализм.

В некотором отношении колонизация Северной Америки является чем-то средним между Австралией и Мексикой. Аборигенное население представляло средней уровень опасности. Индейцы были отважны в бою, упорны в обороне, но немногочисленны и разрознены. Их уровень цивилизации был ниже европейского. Торговля с местным населением в Америке шла оживленнее, чем в Австралии, при этом там не было мощного государства и изобилия золота, как в Мексике. Не было и первоначального стремительного завоевания и порабощения, равно как и масштабной ассимиляции, как в Испанской империи. Но жажда экспансии, захвата земли была не меньшей, чем в Австралии.

Процесс набирал силу постепенно, он шел стихийно, а не осознанно, переселенцы волна за волной накатывались на Дальний Запад, осуществляя и этноцид и геноцид. Вначале, когда первопоселенцев было мало и вооружены они были плохо, сильные племена ирокезов и гуронов могли играть на противоречиях между французами и англичанами. Но победа Британии в 1763 г. заполнила эту геополитическую лакуну на востоке континента. То же самое произошло и на Западе, когда американцы одержали победу над испанцами в Калифорнии и Техасе. Торговля редко приводила к фатальным последствиям. Нэш (Nash, 1992) отмечает, что образ кочующего индейца-торговца был не таким свирепым, как его оседлого собрата. Торговля создала определенный стереотип индейца в глазах белых: милый дикарь, невежественный, иногда опасный, но восприимчивый к европейским идеям и товарам. Индейцы, занимавшиеся торговлей, считались полезными, их не стоило обижать.

В ту пору среди белых преобладали не торговцы, а фермеры. Им были нужны рабочие руки, но попытки привязать индейцев к земле потерпели полный крах. Охотники-собиратели не трудились на пашне, не холили и не лелеяли ее, а значит, были явными бездельниками. Начиная от Джона Локка до современных израильтян, изгоняющих палестинцев с их территории, все европейцы непоколебимы во мнении: тот, кто пашет землю, тот и должен ею владеть. Новый Свет был для них vacuum domicilium или terra nullius — «пустая земля, земля, которую Господь подарил цивилизованным людям». Они не особенно пытались приобщить индейцев к труду, обратить их в христианство, взять их женщин в жены, культурно ассимилировать их. Пуритане хотя бы в теории считали, что их надо приобщить к истинной церкви, но у них не было возможностей это сделать, и свои зверства — сожжение заживо стариков, женщин, детей — они объясняли одной фразой: «Пусть Бог посмеется над своими врагами» (Nash, 1992: 84).

Первые акты геноцида последовали в 1622 г. в Виргинии и в 1637 во время Пекотской войны в Новой Англии. Год за годом, волна за волной все новые переселенцы высаживались на берегах Америки. Некоторые распахивали индейские земли, другие выпасали скот, третьи занялись горными разработками. Девственный континент рассекли шоссе, появились фактории, позже строились и железные дороги. Все это уничтожало и распугивало фауну. Белые вели хищническую охоту на полное уничтожение популяции, продавая мясо и меха ненасытным горожанам. Естественная среда деградировала, и индейцы вымирали, даже если их не истребляли сознательно. Те, кто выжил, зависели от подачек власти, и за эти подачки аборигены продавали или отдавали свою землю, не думая о последствиях. Поселенцы, в свою очередь, добивались всего, чего хотели, не рискуя практически ничем. Проводились форсированные массовые депортации полуголодных и изнуренных индейцев, их шансы выжить за пределами родной земли были практически равны нулю. Индейцев оттесняли на все более скудные охотничьи угодья и резервации. Многие европейцы понимали беспощадность такого этноцида, но ничего не делали. От голода и отчаяния краснокожие воины выходили на тропу войны и сжигали дотла поселения белых. Ответный удар новых американцев не заставлял себя ждать, и он был страшен. Некоторые напрямую требовали полного геноцида.

Европейцы ощущали огромную цивилизационную пропасть между собой и индейцами. Дикари были «невежественными», «язычниками», «злокозненными», «бесстыжими», «грязными». До пришествия европейцев это была «земля зверей и дикарей», «забытая Богом глухомань». Поселенцы понимали разницу между гордыми и воинственными индейцами Великих равнин и полуголыми охотниками-собирателями Калифорнии. Их называли «зверье», «свиньи», «собаки», «волки», «гадюки», «мразь», «бабуины» и «гориллы». Но прежде всего индейцы были «дикарями». И их постигла кара божья. Джон Уинтроп назвал эпидемию оспы 1617 г. «божественным провидением ради умерщвления краснокожих и благоденствия пуритан на освободившихся землях». Уильям Брэдфорд писал: «Господу было угодно посетить земли индейцев и навести на них страшный мор, так что из каждой тысячи умирало 950 человек». Истинные христиане, писал он, могут лишь благодарить Господа «за эту великую милость» (цит. по: Nash, 1992: 136; Stannard, 1992: 238). Все, что бы ни творили белые с индейцами, — все это находило идеологическое оправдание. Некоторые утверждают, что англичане обрели жестокость в борьбе с «ирландскими варварами», но я сомневаюсь в этом. Как показано во второй главе, англичане пытались насильственно ассимилировать ирландцев, а не уничтожить их. Считалось, что соседство индейцев оскверняло белого человека, поэтому смерть угрожала даже женщинам и детям. Такая идеология несла в себе явные элементы геноцида.

Концепция изменилась в конце XVIII и в начале XIX столетия. Повешенное на индейцев клеймо «дикарей и язычников», сравнение их с животными было заменено клеймом расовой неполноценности — сказался опыт порабощения невольников из Африки. Научная классификация рас как разных видов Homo sapiens или как тысячелетняя адаптация к климату, природным условиям, болезням создала теоретический базис расизма. Внешний вид, темперамент, моральные качества считались производными расовой принадлежности, и все расы делились на «дикарские» и «богоизбранные» (Smedley, 1993: гл. 4–7). Негр мог цивилизоваться, но что он мог поделать с цветом своей кожи! Религия и наука, подкрепленные экономической, военной и политической силой, сделали практически невозможным мирное сосуществование индейцев и белых. Прямо противоположные тенденции, возобладавшие в испанских колониях, в Северной Америке не ощущались. Государственные мужи Британии проявляли большую толерантность, чем поселенческие общины, возможно в силу геополитических требований колониальной эпохи. Соперничающие державы пытались привлечь индейцев на свою сторону в качестве военной силы. Правительства Британии, Франции, Испании пытались не нарушать договоров с индейцами, в отличие от поселенцев. В то время индейские воины могли существенно увеличить военный потенциал белых, войдя с ними в союз, как это сделали ирокезы на Севере и крики на Юге. Но после того, как война закончилась, победившая Британия уже не могла так жестко контролировать колонистов, как это делала Испания. Англиканская церковь тоже не занимала монопольного положения. Разные церкви обслуживали интересы разных сеттльментов. И хотя священники были милосерднее своей паствы, с ними мало кто считался. В Австралии из среды клириков выдвигались миссионеры, которые со временем стали очень влиятельной силой и смогли убедить колонистов, что ассимилировать лучше, чем убивать.

Исключение все же было: квакеры Пенсильвании и Нью-Джерси. Их непоколебимый пацифизм не только спасал местных индейцев на протяжении ряда поколений, но и помог выжить многим другим племенам, которые отовсюду бежали под защиту квакеров, спасая себя от истребления. Но добродетельный пример квакеров не смог остановить всеобщей эпидемии насилия. Да и сами они недолго удерживались в своих штатах. Пришло время, и индейцы на землях квакеров тоже погибли. Эпоха Просвещения оказала влияние и на Северную Америку. Как и миссионеры, просветители старались цивилизовать индейцев при помощи образования. Конечно, аборигены были дикарями, но они принадлежали к роду человеческому, обладали разумом и благородством, храбростью и достоинством и были способны воспринимать новое. Обучившись грамоте, они могли бы понять смысл частной собственности, необходимость труда, ценность литературы и религии. Образовательная ассимиляция требовала от индейцев отказаться от прежнего уклада жизни, племенных порядков и общинного владения землей. Смешанные браки в принципе приветствовались, но культурный компромисс не предусматривался, равно как и полиэтничность (Sheehan, 1973: 10; Wallace, 1999). Это могло бы стать добровольной ассимиляцией — ведь цивилизация так притягательна для дикарей. Президенты Вашингтон и Джефферсон, военные министры, федеральные агентства по делам индейцев плотно взаимодействовали с миссионерами и школами, чтобы осуществить этот проект. Они предостерегли, что всякое сопротивление будет подавляться, но не считали, что ассимиляция должна стать принудительной. Кампания вызвала раздражение у поселенцев, которые ни о какой ассимиляции и слышать не хотели. Программа показалась привлекательной некоторым индейцам, но она вступала в очевидное противоречие с оказываемым на них экономическим, политическим и военным давлением. Индейцы на личном опыте убедились в жадности, корысти, жестокости белых и относились к ним с тем же презрением, что и белые к индейцам. Ассимиляция не могла принести аборигенам Америки и материальных выгод до тех пор, пока они не отказались от идеи племенного коллективизма, который они впитали с молоком матери. В отличие от Мексики, социальная структура североамериканских индейцев была эгалитаристской. Вожди не обладали заметной собственностью, которую они могли бы сохранить и приумножить в случае горизонтальной аристократической ассимиляции. Раса перевесила класс. Индейские общины не стремились к смешанным бракам, хотя колонисты и торговцы заботились о своих детях, рожденных от индианок, пусть и редко усыновляли их официально. Постоянные межрасовые союзы часто возникали на фронтире Дальнего Запада и на Юге, где мужское белое население было в избытке. Индейские племена спокойно относились к метисам, зато белые пресекали все их попытки войти и закрепиться в новом социуме (Nash, 1992: 280–285). В 1820-х гг. чероки получили право на мелкую земельную собственность, но белые штата Джорджия подвергали их такому же остракизму. Штат настойчиво лоббировал депортацию индейцев и добился этого в 1834 г. (Champagne, 1992: 133, 143–146).

В 20-е гг. XIX века филантропы были вынуждены признать провал ассимиляции и стали ратовать за протекцию — принудительную депортацию индейцев на новые земли к западу от Миссисипи. Это лучше, утверждали они, чем шаг за шагом захватывать индейские земли, убивать краснокожих, обрекать их на деградацию. Их надо спасти, чтобы было кого ассимилировать потом. Депортации были осуществлены в 1830-е гг. и стали фатальными. Многие индейцы умерли в пути, выживших оттесняли все дальше и дальше на Запад. Поселенцы не желали иметь по соседству никаких индейцев, ассимилированных или нет. Да и сами индейцы противились ассимиляции в том виде, в котором она проводилась.

В конце XIX века репрессии приобрели сглаженную форму, это была комбинация культурного подавления и сегрегированной ассимиляции, суть этой политики хорошо выражала фраза «убей в нем индейца — родишь человека». Теперь индейцев ассимилировали как неполноценный народ в далеких резервациях. По иронии судьбы именно эта жестокая политика, как считает Хокси (Hoxie, 1984: 243244), спасла индейскую культуру, пусть и в бесчеловечных условиях. Именно такие резервации сделали возможной современную программу Национального возрождения индейцев Америки.

В Калифорнии отчетливо прослеживалось испанское влияние. 80 лет этот штат осваивали испанские колонисты, пока он не был завоеван североамериканцами в 1848 г. Испанская колониальная администрация была слаба, лишь горстка солдат и чиновников содействовала немногочисленным поселенцам и миссионерам. Если говорить о государственных институтах, то индейцами занимались исключительно калифорнийские миссионеры-францисканцы. Заботились они главным образом о спасении индейских душ, но не забывали и о спасении тел, объединяя индейцев в сельские общины и приучая их работе на земле. Францисканцы преследовали благородную цель, осуществляя ее весьма жесткими способами.

Отец Фермин Ласуэн, баск по национальности, принял сан в возрасте 15 лет. Когда ему исполнилось 24 года, он отправился миссионером в Мексику, потом 30 лет служил в калифорнийской миссии, стал ее главой. У него были самые добрые намерения. Он стремился спасти индейцев через обращение и ассимиляцию и понимал, насколько это трудно. У индейцев не было «образования, религии, уважения к власти, и бесстыдно алчут они всего, к чему зовут их низменные страсти». Как мог он превратить «дикарский народ в людей очеловеченных, христолюбивых, воспитанных и работящих»? Такого можно было добиться только с помощью денатурализации. Легко представить, какое тяжкое бремя взвалил на себя этот священник, ведь он должен был победить в индейцах их природное начало. Огромными усилиями и бесконечным терпением испанский падре многого добился. Индейцы от рождения пребывали в «естественном состоянии», в отличие от испанцев, gente de razon, «людей разума». Но и в «естественном состоянии» индейцы были божьими тварями, и относиться к ним надо было милосердно, как к свободным людям. Даже дикарей не следовало угнетать, тем паче убивать или сгонять с земли. Но все менялось, как только индейцы обращались в истинную веру. Теперь они должны были подчиниться закону, и закон стал их тюрьмой. Нескончаемые часы принудительной работы на плантациях и столь же долгие часы молений на латыни, из которой они не понимали ни слова. На ночь индейских девушек запирали. И если индейцы проявляли непокорность, отказывались от работы или молитвы, их заковывали в кандалы, били плетью и снова заставляли читать Псалтирь. Иногда им отрезали уши и клеймили лоб. Обращенным индейцам дороги назад не было, их вольные братья не принимали их. И испанцы, и индейцы жили в страшной монастырской тесноте, их недокармливали и заставляли много работать. Индейцы из миссии выглядели крайне истощенными по сравнению со свободными индейцами Калифорнии и во множестве умирали от болезней (Stannard, 1992: 138–139). Это было то, что в таблице 1.1 мы называем «революционными проектами», попытками с фанатическим упорством осуществить всеобщую социальную трансформацию во имя достижения цели (или «ценностной рациональности» по Веберу). Все это привело к плачевным результатам. Францисканцы совершили локальный этноцид, непреднамеренный, но убийственный. В период их миссионерской деятельности погибла половина калифорнийских индейцев, в основном от болезней, вызванных скудным питанием и изнурительным насильственным трудом.

Европейские путешественники рассказывали, что обращенные индейцы выглядели понурыми, вялыми, утратившими радость и смысл существования. Сэр Джордж Симпсон некогда был главой «Компании Гудзонова залива», он благожелательно относился к местным индейцам, всячески способствовал их смешанным бракам со своими подчиненными. Оказавшись в 1841 г. в Калифорнии, он оставил такую запись: «Сыновья и дочери рабства! Многие из них столь сломлены духом, что даже не заводят семьи — они стремительно уходят в мир иной, и скоро на земле их отцов не останется ни одного индейца. Так происходит всегда, когда дети природы соприкасаются с губительной для них цивилизацией во всех ее обличьях. Этот печальный исход возможно объяснить лишь неисповедимой мудростью божественного Провидения» (La Perousse, 1989: 18–19; Paddison, 1999: 249–250). Даже этот милосердный белый человек объяснял гибель индейцев божественной волей. Но волю проявили францисканцы. Маоисты XVIII столетия жаждали усовершенствовать мир, но привели его к катастрофе.

Испанские ранчерос в Калифорнии были более прагматичны. Обнищавших индейцев можно было превратить в пеонов. Испанцы чаще женились на индианках и реже убивали их братьев и отцов. Их план предусматривал принудительную ассимиляцию и частичную сегрегацию уцелевших индейских общин. Ситуация значительно улучшилась, когда в 1821 г. Мексика завоевала независимость от Испании. Новое мексиканское правительство под влиянием идей Просвещения освободило в 1826 г. всех индейцев из миссий, сами миссии были секуляризованы в 1833 г., и половина их земельных владений была распределена среди индейцев. К сожалению, доброе начинание далекой метрополии было отдано на откуп хищнической колониальной бюрократии, чиновники сами прибрали землю к рукам — еще одно проявление поселенческой демократии (Phillips, 1975: гл. 2). В те времена почти все прибывающие переселенцы были англичанами. В 1848 г. они отвоевали Калифорнию у Мексики и провозгласили ее новым штатом Северной Америки. С их появлением преднамеренные кровавые чистки резко увеличились. Убийства не были главной причиной уничтожения индейцев. Хотя у нас нет точной статистики, мы вправе утверждать, что это были болезни. В Калифорнии в результате эпидемий, недоедания и голода погибло около 60–80 % индейцев, 10 % были убиты, еще одним отрицательным демографическим фактором стало резкое снижение рождаемости. Индейцев убивали осознанно и хладнокровно, кроме того, убийством можно назвать и такую ситуацию, когда при неравном соотношении сил гибель слабого становится неизбежной. Эти понятия неразделимы. Недоедание, голод, низкая рождаемость были предсказуемым результатом политики поселенцев, болезни тоже не были случайными. Эпидемии особенно стремительно распространялись там, где полуголодные индейцы жили скученно, как это было в калифорнийских миссиях или в североамериканских резервациях. Колонисты знали, как и почему распространяются болезни, но мало что делали, чтобы предотвратить те заболевания, к которым у них самих был развит иммунитет.

Нельзя сказать также, что их очень огорчали результаты. Нэш (Nash, 1992: 300–301) сравнивает реакцию белых на распространение болезни среди индейцев и черных рабов. Поскольку рабы были ценным товаром, белые хозяева помогли им справиться с эпидемией. Рабов вакцинировали против оспы. Индейцев нет. Некоторые поселенцы даже способствовали распространению заразы. Известны случаи, когда индейцам дарили зараженные оспой одеяла.

Еще распространеннее (как и в Австралии) была сексуальная эксплуатация женщин и болезни, с этим связанные. Индейских женщин насиловали или принуждали к проституции. Они становились передатчиками венерических заболеваний, куда более опасных для индейцев, чем для белых. С этим не боролся никто. Алкоголь был причиной вырождения и высокой смертности среди индейских мужчин. И хотя правительственные организации и миссионеры пытались поставить под контроль оборот спиртного, поселенцы предпочитали расплачиваться с индейцами за землю и работу бутылками виски. Это было бессердечным коварством. Они либо сознательно хотели их смерти, либо им была просто безразлична их судьба. Катастрофическое падение рождаемости у индейцев — тоже вина белых поселенцев. С 1848 по 1860 г. аборигенное население Калифорнии сократилось со 150 тысяч до 31 тысячи, число белых возросло с 25 до 350 тысяч. Перепись 1860 хозяйств показала, что резкое падение численности индейцев было вызвано насильственной гендерной сегрегацией. Молодые уцелевшие индейцы могли хоть как-то влачить существование, работая на белых. Более многочисленным индианкам разрешали рожать, но от белых. В репродуктивном возрасте индейцы не могли создать семью и дать потомство. Демографическая катастрофа достигла пика между 1850 и 1860 г. Она была вызвана нашествием англосаксонских золотоискателей, изголодавшихся по женщинам. В районах золотодобычи индейских мужчин не нанимали на работу, их убивали (Hurtado, 1994).

Кто проводил эту истребительную политику? Британское колониальное правительство, а потом федеральное правительство США вначале хотели ограничиться Планом А. Он предусматривал частичную депортацию и частичную ассимиляцию, выселение индейцев, их обращение в христианство и возведение расовых барьеров, чтобы воспрепятствовать полной ассимиляции. Столкнувшись с новой волной иммигрантов, Соединенные Штаты переключились на План Б насильственной депортации в сочетании с сегрегацией. В теории считалось, что в резервациях индейцы смогут и выжить, и сохранить свою культуру. Федеральное правительство и Верховный суд могли быть сколь угодно гуманными, дело все равно решали местные власти, действовавшие в интересах поселенцев. Верховный суд признал, что представительные органы индейцев, надлежащим образом сформированные, имеют юридическое право заключать с поселенцами договоры по земле. Режим сегрегации и притеснений смягчился, когда на Востоке появились политики, зависящие от электората, благожелательно настроенного по отношению к индейцам. Индейцы перестали мешать, и жить им стало лучше. Достаточно рано федеральное правительство учредило Индейское бюро. Чиновники этой организации часто относились к индейцам мягче, чем это требовалось от них по службе. Но местные представители бюро часто присваивали себе деньги, которые выделялись на нужды индейцев, процветали коррупционные сделки на всех уровнях между бюрократами, поселенцами и торговцами (Nichols, 1978: 10–19). По сути, об индейцах не заботился никто, но нравы смягчались, особенно среди федеральных чиновников высокого ранга.

Но на периферии дела обстояли хуже. Выборные должностные лица проводили жесткую политику. Повторяющиеся захваты земель, неослабевающее сопротивление индейцев заставили их выработать более целенаправленную политику. В 1820-е и ранние 1830-е гг. законодатели настаивали на депортациях и успешно их осуществляли, и никого при этом не заботило, что станет с индейцами к концу их скорбного пути. Лишь немногие политики поддерживали передачу индейцам хорошей земли или введение специального налога, что могло бы облегчить им жизнь в резервации. Наоборот, местные политиканы считали, что антииндейская риторика и депортации, а не призывы к милосердию и защите помогут им собрать больше голосов на выборах. Не могло идти и речи о субсидиях, грантах, налогах в пользу индейцев. Поселенческая демократия снова показала свою темную сторону.

Особенно отчетливо это проявилось в Калифорнии. По конституции штата от 1850 г. все белые мужчины имели право голоса — огромное демократическое достижение той эпохи. Та же конституция требовала ареста и пожизненных принудительных работ для индейцев-бродяг, сбежавших из резервации. То же самое относилось и к детям. Отрядам добровольческой милиции выделили в 1850 и 1851 г. один миллион сто тысяч долларов на проведение облав. Крохотные резервации на скудной земле не могли ни вместить, ни прокормить депортированных индейцев, и волонтеры убили ровно столько, сколько выслали. Избранники народа никогда этому не противились. Калифорнийские власти и калифорнийские представители в Конгрессе заблокировали несколько попыток президента США и Бюро по делам индейцев заключить с аборигенами Калифорнии более-менее справедливые договоры, отвести им обширные наделы земли, выплатить субсидии и оказать гуманитарную поддержку. Калифорнийцы категорически отказывали индейцам в любом праве на землю. Это твердолобое упрямство привело к плачевным результатам, когда все земли оказались занятыми и индейскую проблему стало невозможно отодвинуть еще дальше на запад.

Губернатор Бернетт, отвергнув план перемещения индейцев в нормальные резервации, оказался в сложном положении. Поселенцев было мало, и они были плохо вооружены. Постоянные захваты индейских земель довели их хозяев до крайнего озлобления. Индейские отряды, раньше слабые и разобщенные, начали избирать «вождей войны» (Phillips, 1975: гл. 3–5). Индейская угроза нарастала. Бернетт не искал мира, он начал истребительную войну. Вот, что заявил губернатор: «Война на истребление между двумя расами будет вестись до тех пор, пока индейцы не будут уничтожены». Его преемник губернатор Мак-Дугалл с этим был согласен: в войне «нам по необходимости придется уничтожить много индейских племен» (Hurtado, 1988: 134–136). Заметим, что Гитлер никогда не делал публично столь чудовищных заявлений, как эти два калифорнийских губернатора. Даже фюрер понимал, что большинству немцев такое не понравится. Губернаторы точно знали, что калифорнийцам это понравится. В отличие от Гитлера, их идеалом был дымящийся кольт. Новый губернатор Биглер в чем-то даже превзошел своих предшественников. Вот, что он пишет об индейской проблеме в обращении к армии:

Биглер завершил воззвание к армии призывом депортировать всех индейцев из четырех округов штата. Куда именно, не сказал. От милиции он потребовал помочь армии (Heizer, 1993: 189–191).

В пограничных штатах многие политики, поселенцы, газетчики разделяли эти настроения. Губернатор Миннесоты Рэмси заявил: «Индейцы сиу должны быть уничтожены или выселены за пределы штата». Появился популярный девиз «уничтожить или запретить». Милицией штата командовал генерал Сибли, ранее торговец пушниной, известный индейцам и федеральному правительству как отъявленный жулик. Он провел успешную истребительную войну против племени санти сиу. 770 выживших индейцев депортировали на пароходе из Сент-Пола в 1863 г. Белые миннесотцы выстроились на берегу, забрасывая индейцев камнями и выкрикивая проклятия (Brown, 1970: 50–65). Губернатор штата Колорадо был не лучше их. Он имел поддержку в денверской прессе; в 1863 г. в 10 из 27 опубликованных статей губернатор открыто призывал к уничтожению индейцев (Churchill, 1997:172). В 1871 г. индейцы угнали лошадей и скот, четверо белых было убито. Карательный отряд под предводительством двух горожан из Тусона атаковал деревню апачей, которые никакого отношения к набегу не имели. В той бойне погибло 144 апача, из них лишь 8 были мужчинами. Многие женщины перед смертью были изнасилованы. Газета Denver News поздравила карателей, добавив: «Мы жалеем лишь о том, что вы не убили вдвое больше». Эта резня обеспокоила президента Улисса Гранта. Он назвал ее «откровенным убийством» и потребовал суда. На слушаниях обвинение предъявило исчерпывающие доказательства. А присяжным потребовалось лишь 19 минут, чтобы вынести вердикт: не виновны (Brown, 1970: 202–205; Cocker, 1998: 220–221). Жюри присяжных почти никогда не признавало убийц индейцев виновными, ведь и сами присяжные были местными поселенцами, кроме того, во многих штатах показания индейцев против белых не имели юридической силы (Heizer, 1993: 11–14).

Федеральное правительство и армия часто защищали индейцев, громко протестовали миссионеры, их поддерживали и некоторые поселенцы, местные политики и газеты. Но все споры среди белых тут же утихали, стоило индейцам убить белую женщину или мужчину. Могавки из штата Орегон заманили генерала Кэнби на переговоры и убили его. По всей стране прокатился вопль ярости. Генерал Уильям Текумсе Шерман услышал его. Он потребовал уничтожить не только тех немногих, кто был повинен в преступлении, но и все племя, «чтобы от имени могавков не осталось и следа». Когда племя сиу-лакота восстало и истребило в одном набеге 80 американских солдат, Шерман проделал то же самое. Он написал: «Сиу заслуживают кары, пусть погибнут все, даже женщины и дети». Смерть Джорджа Армстронга Кастера в Литтл Бигхорн в 1867 г. вызвала общенациональную истерику. За этим последовала беспощадная война, изгнание индейцев сиу с их земли и капитуляция Сидящего Быка в 1881 г. (Uttley, 1994).

Индейское сопротивление привело к тому, что даже просвещенные президенты склонялись к Плану В. Вспомним пятерых самых знаменитых президентов до начала XX века. Вашингтон и Джефферсон забыли о Просвещении, как только индейцы поддержали британцев. Вашингтон потребовал от генералов «напасть на ирокезов и стереть с лица земли их становища», и не «слушать мольбы о пощаде, пока все их селения не сожгут дотла». Он сравнивал индейцев с волками, «и те, и эти — хищники, только разных пород». Он заявил, что индейцев надо вытеснить за Миссисипи, а тех, кто останется, вывезти силой. Просвещенный Джефферсон тоже заговорил по-другому, когда разразилась война с индейцами. Он неоднократно советовал или вырезать до последнего человека враждебные племена, или оттеснить их на запад от Миссисипи: «и нет для нас ничего более желанного, чем растоптать этих наглых дикарей и покончить с их преступлениями», «пришло время разделаться с ними», «варварскими злодействами они заслужили себе смерть», «если мы беремся за топор в войне против любого племени, то мы не опустим этот топор, пока племя не будет полностью уничтожено или вытеснено за Миссисипи… В этой войне они убьют некоторых из нас — мы же уничтожим их всех до единого». В 1813 г. он считал, что разгромленные крики «согласятся уйти за Миссисипи и жить там, где мы им укажем». О своих противниках англичанах ни Вашингтон, ни Джефферсон никогда не говорили языком палача. Джефферсон также одобрял захват индейских земель белыми. Во время его президентства 200 тысяч квадратных миль индейских территорий перешли в руки поселенцев. Метод, говорил он своим подчиненным, совсем прост: надо опутать индейцев долгами, а потом выкупить у них землю за бесценок. Когда охотничьих угодий у них не останется, им придется научиться фермерству, а потом ассимилироваться. Если они станут сопротивляться, их надо сокрушить. И то, что они сейчас прозябают и голодают, есть лишь свидетельство их приближающегося конца. Джефферсон во главу угла ставил ассимиляцию, потом депортацию, но если не получалось ни с тем, ни с другим, начиналась война на уничтожение. Президент также сказал, что верит в изначальное расовое равенство между белыми и индейцами (в отличие от черных), но высшая цивилизация всегда побеждает низшую (Wallace, 1999: 78). Многие нынешние американцы знают, что эти президенты лично владели рабами, но мало кто помнит, с какой жестокостью они относились к индейцам.

Эндрю Джексон пользовался еще более сомнительной репутацией. В годы его правления избирательное право было предоставлено всем белым мужчинам. Но в истории он остался как непримиримый противник индейцев. Ревизионисты утверждают, что он был умным прагматиком и, уступая давлению южных штатов, соглашался на депортации индейцев, хотя всегда был готов защитить их от скваттеров и прочих несправедливых посягательств. Но потом он понял, что депортации — единственный способ спасти индейцев от белых (Prucha, 1994). Попытки обелить Джексона несостоятельны. Когда индейцы сопротивлялись, Джексон был неумолим. Когда крики захватили в плен белую женщину, он заявил: «Я войду в города криков, и они выдадут мне и похищенную и похитителя, и я вправе обречь огню и мечу их стоянки, убить их воинов и увести в рабство их женщин и детей, если мне не отдадут похищенную и похитителя». Пруха (Prucha 1994: 212) определил характер президента так: «Прямолинейный, бьющий наповал, он держал в ежовых рукавицах непокорных индейцев». Уклончивые эпитеты чем-то напоминают мне те эвфемизмы, которые можно увидеть в досье высших эсесовских чинов, виновных в другом, менее давнем геноциде. Оборот «бьющий наповал» не совсем адекватно передает картину массовых убийств, которые санкционировал президент. Джексон яростно клеймил индейцев как «вероломных и безжалостных варваров»: «Кровь, пролитая нашими согражданами, должна быть отомщена. Головорезам не место на этой земле». И еще он хвастался: «Я храню скальпы всех, кого я убил». Он искренне верил в то, что «индеец лучше понимает кнут, чем пряник». Он призывал солдат убивать женщин и детей. Щадить их было все равно, что «преследовать волка в лесной чаще, не зная, где укрылись его волчица и волчата». Афоризмы Джексона громко прозвучали во время индейской войны и очень поспособствовали ему стать президентом. Придя к власти, он разорвал договоры с индейцами и начал массовые депортации. Он утверждал, что его Закон о выселении индейцев от 1830 г. был актом милосердия, при этом 10 тысяч криков, 4 тысячи чероки и 4 тысячи чокто погибли на страшной Дороге слез.

Линкольн был меньше других вовлечен в индейские проблемы (Nichols, 1978: 3, 76-128,187). В бытность молодым политиком, он часто вспоминал свои заслуги во время Войны Черного Ястреба, чтобы создать себе имидж борца с индейцами. Однако во время его правления индейцы были второстепенной проблемой. Он принял лишь одно серьезное решение: санкционировал военные экспедиции ради захвата земель в Миннесоте. Это вызвало восстание сиу в 1862 г., 309 индейцев были взяты в плен. Президент должен был решить, разрешать казнь или нет. Губернатор Рэмси и местное население настаивало на казни всех 309 пленных. Разве не погибли белые, разве пролитая кровь не взывает к отмщению? На Линкольна давили и ястребы войны, и голуби мира. Похоже, что он больше симпатизировал вторым, но (как всегда) Линкольн пошел на компромисс: он разрешил казнить 39 индейцев. Такое решение никого не устроило, но разрядило обстановку. Президент был рад покончить с этим делом, которое он назвал «очень неприятным предметом». Это была самая большая массовая казнь в истории Америки, а свидетельства против каждого приговоренного в отдельности были весьма шаткими. Тем не менее поступок Линкольна снискал ему репутацию достаточно либерального президента, хотя он и разделял всеобщее убеждение в том, что индейцы должны исчезнуть перед лицом высшей белой расы. В 1863 г., встречая посланцев одного индейского племени в Белом доме, президент высказался с предельной откровенностью:

Но в 1863 г. Гражданская война шла именно между белыми! И бледнолицые были очень склонны убивать друг друга и своих краснокожих братьев.

К концу XIX века, когда волны геноцида почти улеглись, пятый великий президент и демократ Теодор Рузвельт мог почивать на лаврах своих предшественников. Индейцы были практически истреблены. Но и он заявил, что истребление индейцев «в конечном итоге было столь же благотворным, сколь и необходимым» и что уничтожение краснокожих было благороднейшей из войн. «Я не буду заходить столь далеко, чтобы утверждать, что лишь мертвые индейцы — хорошие индейцы, но мне кажется, что в девяти из десяти случаев это именно так. Да и с каждым десятым индейцем хотелось бы разобраться повнимательнее»[28]. Президенты, в особенности президенты-демократы, очень чуткие к голосам своих избирателей, не стеснялись представать откровенными империалистическими расистами. Их политика выходила за рамки показательных репрессий (а репрессии — это вполне прагматичные, осознанные действия) и превращалась в геноцид.

Жизнь диктовала им правила игры — любой ценой нужно было оправдать захваты земель и подавить сопротивление индейцев. Сколько таких президентов могли бы сесть сегодня на скамью подсудимых международного трибунала по расследованию военных преступлений? Я думаю, четверо, исключая Рузвельта, который много говорил, но мало делал. Линкольн, возможно, получил бы более мягкий приговор.

А как обстояли дела с обычными переселенцами на фронтире, ведь именно из их среды выходили палачи и каратели? Чистки накатывались волна за волной, по мере того как прибывали новые иммигранты. Каждой новой партии поселенцев предстояло избавиться от кучки дикарей, чтобы получить вожделенную землю. Потом приходили другие, им тоже была нужна земля, и снова следовали чистки, и так до тех пор, пока индейцев не зачищали полностью. Процесс мог идти долго — от 5 до 50 лет, при этом размах насилия, жестокость карательных акций зависели от соотношения сил между белыми и индейцами, скорости экспансии и способности индейцев к самообороне. Убивать и захватывать землю могли и немногие, и, конечно, далеко не все из них расплатились за это своей жизнью. Их потомки наслаждались миром, ибо индейцы были побеждены и депортированы. Вряд ли стоит утверждать, что поселенцы руководствовались четкими Планами А, Б или В. Специфические местные условия, рыхлая структура социальной организации на фронтире, жадность, корысть, идиосинкразии — все это могло повлиять и влияло на способы проведения чисток и их размах.

Прошло время, и все они стали тихими американцами. Их дети уже не несли на себе каинову печать. Тем более что не все отцы-основатели были палачами.

Каратели обычно оправдывали свои действия необходимостью самообороны или возмездием за зверства индейцев, совершенные ранее. Это оборачивалось эскалацией насилия. Если индейцы жестоко мстили за изнасилованную женщину племени или когда они голодные угоняли корову, поселенцы отвечали им сторицей. Вот что поведал один калифорнийский фермер: «Думаю, что за каждого забитого быка убивали 10–15 индейцев». Сан-Францисский «Бюллетень», газета, издаваемая в Калифорнии вдали от фронтира, была голосом здравого смысла и умеренности. Издание призывало к протекции, то есть к сегрегации, а не к поголовному уничтожению. Героем одной редакционной статьи стал некто Мак-Элрой, у которого украли убитого оленя. За это он убил индейца, его скво и ранил еще одного человека. В ответ индейцы прикончили Мак-Элроя. За смерть белого решила поквитаться калифорнийская милиция. Мстители окружили индейский лагерь, убили 9 индейцев-мужчин (остальные убежали) и перерезали 40 беззащитных женщин и детей. Газета также писала и о другом случае, когда отряд волонтеров численностью 36 человек, разыскивая убийц одного белого мужчины, наткнулся на индейскую деревню. Из 150 человек спаслось двое или трое, все остальные были убиты — женщины, старики, дети. Капитан одного армейского подразделения гордо докладывал: «:С достоверностью могу сказать, что мы уничтожили не менее 75 краснокожих, но, скорее всего, эту цифру можно помножить на два». Другой армейский капитан, видимо человек доброго сердца, выбранил калифорнийского фермера, который убил двух или трех индейцев за якобы украденную корову. На следующий день корова нашлась, а родственники убитых индейцев покончили с фермером. Капитан-гуманист приложил немало усилий, чтобы предотвратить дальнейшее кровопролитие (Heizer, 1993: 42–43, 63–79, 84–90, 95–97, 156–157, 245, 249–250).

Возмездие всегда было слепо и направлялось против всех индейцев без разбора. Трое белых из Миссури сказали, что убьют первого встречного индейца, потому что какие-то индейцы угнали у них лошадей. Другой, более здравомыслящий поселенец заметил: «Слепая месть всему племени за грехи всего лишь одного из них — это причина половины всех столкновений с индейцами» (Madsen, 1994: 316). Индейцы отвечали ударом на удар. Месть была обоюдной, и каждая сторона утверждала, что драку начала не она. Но чаще свирепствовали белые, при этом массовые убийства без разбора противоречили официально заявленным целям, поскольку это еще больше ожесточало индейцев. Или гнев затмил им разум, или их истинная цель была истребить всех. Эскалация репрессивных действий со стороны белых объяснялась не только превосходством оружия и организации. Это была естественная, психологически понятная реакция высшей, «цивилизованной» расы, крайне раздраженной яростным сопротивлением дикарей, «низшей расы». Ненависть усугублялась и «культурным шоком», который испытывали все белые, сталкиваясь с примитивными, «грязными» аборигенами. Мир окончательно сошел с ума: паника, ненависть, эскалация кровопролития никак не соответствовали реальной угрозе, в чем мы убедились, познакомившись с высказываниями американских президентов, и на приведенных примерах односторонних кровавых чисток. Призывы очистить территорию от индейцев, вне всякого сомнения, были популистскими предвыборными лозунгами. Не было и протестного движения в защиту краснокожих, сравнимого с тем, которое развернули в стране аболиционисты, требовавшие отмены негритянского рабства. Движение за права индейцев (Indian Rights movement) оформилось лишь в 1880-е — когда уже мало кого можно было спасти.

В вооруженных рейдах принимали участие и армия, и милиция. Армейские подразделения, имея превосходство в оружии и связи, могли уничтожить гораздо больше индейцев, чем волонтеры. Армии ставилась задача быть на страже мира, противостоять набегам индейцев, подавлять мятежи и проводить форсированную депортацию в резервации. Армейский План А представлял собой комбинацию кнута и пряника: ведение мирных переговоров с последующей полицейской депортацией в отдаленные резервации и показательные репрессии в отношении тех индейцев, которые договариваться не желали. Проводя эту политику, военные иногда объединялись с индейцами против поселенцев. История Калифорнии помнит много случаев, когда армейские офицеры выступали против кровавой бойни, которую устраивали белые фермеры. Пресекая конфликт, некоторые армейцы угрожали оружием фермерам, а не индейцам, другие делились с ними армейскими пайками или покупали голодающим еду на свои деньги (Heizer, 1993). На юго-западе генерал Крук вел сдержанную и даже примирительную политику с апачами, предпочитая переговоры, а не перестрелки. И таких генералов было достаточно много.

После окончания гражданской войны армия начала проводить в жизнь План Б — крайне жестокую тактику ведения боевых действий, хорошо отработанную в войне между Севером и Югом. План Б часто смыкался с Планом В — локальным геноцидом индейцев Великих равнин, апачей и еще более воинственных племен. Шерман был тогда начальником штаба, а Шеридан командующим армией. В 1866 г. Шерман так объяснил свою тактику военному министру:

Шерман не хотел распылять силы, потому что это было на руку индейцам, великолепно умевшим вести партизанскую войну. Поэтому генералы предпочитали развертывать наступление зимой, когда индейцы сосредотачивались на своих зимних стоянках. В этой трагической ситуации воины должны были защищать свой скудный скарб, детей и жен. Армейцы были убеждены, что их огневая мощь подавит любое сопротивление загнанных в угол индейцев (Uttley, 1994). В результате под пулями погибали и стар и млад, и мало кому удавалось спастись. А если кто и спасался, то ненадолго — потеряв все имущество, люди были обречены на голодную смерть. Подчиненный Шермана генерал Санборн был возмущен этой геноцидной тактикой. В письме министру внутренних дел он сообщает:

Но генерал Шеридан легко отмахивался от обвинений в истребительной тактике: «Все это не более чем вздорная богословская болтовня слезливых баб, защитников дикарей, тех самых, которые беспощадно убивают наших мужчин, женщин и детей». Так оправдывалось возмездие. Шеридан еще более откровенно выразил свои мысли на знаменитой встрече с команчами, когда те пришли сдаваться. Вождь представился Шеридану на ломаном английском: «Я — Тосави, хороший индеец». Шеридан ответил: «Все хорошие индейцы, которых я видел, были мертвыми индейцами». Именно Шеридану приписывается авторство этой знаменитой фразы, столь популярной на Диком Западе. Афоризм передавался из уст в уста, пока не приобрел чеканную форму: «Хороший индеец — мертвый индеец» (Brown, 1970: 157-158, 170–171). Шерман и Шеридан оставались бессменными командующими в период индейских войн. Гнева Небес не воспоследовало, действия генералов (очень успешные) одобряли и простые жители, и местная администрация далекого фронтира.

Как и следовало ожидать, военная тактика выродилась в рутинные массовые убийства. Это была не только ненависть к врагу, но и трезвый практический расчет. Чтобы разгромить противника, надо было лишить его материальной базы — помощи невоюющих соплеменников, нужно отсечь индейских воинов от баз снабжения, не позволить краснокожим партизанам растворяться среди своих. Все это и осуществилось в XIX веке во время великих индейских войн. Индейцы не носили воинских мундиров, а значит, любой индеец мог быть врагом. На всякий случай стоило убить их всех. Тактика была успешной — сковать индейцев боем в родной деревне, заставить их закрывать от пуль своих жен и детей. Такие тактические приемы выходили за рамки устрашающих репрессий — они становились геноцидом.

Милиция финансировалась правительством штата или округа и несла главную вину за геноцид индейцев. Это были добровольческие нерегулярные формирования, получавшие вознаграждение, иногда в виде скальпов убитых. «Моя цель — убивать всех индейцев, которые встретятся мне на пути», — говорил полковник Чивингтон, бывший священник методистской церкви, командующий 3-м Колорадским добровольческим полком. Он призывал своих подчиненных «скальпировать всех, и больших, и малых». «Малые» означало дети. «Из гнид вырастают вши», — объяснял полковник. Когда один армейский офицер попытался убедить губернатора Колорадо Эванса вступить в переговоры с индейцами, тот ответил: «А что мне делать с 3-м Колорадским полком, если не будет войны? Они подготовлены, чтобы убивать индейцев, и они будут убивать индейцев». В бойне на Сэнд Крике в 1864 г. солдаты именно этим и занимались. Полк Чивингтона уничтожил 105 индейских женщин и детей, 28 мужчин, потом над их телами надругались. Каратели вырезали себе на память женские влагалища и другие части тела. Действия Чивингтона были бессмысленными и вредными: он отвратил от себя вождей чейенов и арапахов, которые были склонны к переговорам с белыми (Brown, 1970: 86–93; Stannard, 1992: 171-174). Устрашающая карательная операция достигла прямо противоположных целей. Она стала попыткой локального геноцида. Возмущенная общественность пыталась отдать его в руки правосудия, но это не удалось. Чивингтон навсегда остался легендой Денвера. Уоллас (Wallace, 1999: 218) пишет, что все поселенцы так или иначе формировали боевые отряды, и горе было тому политику, который выступал против них. Сторожевые посты, милиция, рейнджеры называли себя «свободными людьми с оружием». В этом кровавом деле были нужны пастухи и охотники. Предводители отрядов звали на службу «опытных трапперов», охотников за скальпами с Дикого Запада. Среди них были и профессиональные убийцы. Кокер (Cocker, 1998: 187–188) рассказывает историю о «Джеке Сахарная Нога», международном киллере. Мальчиком его привезли из Англии в Тасманию, там он убивал аборигенов. Потом он перебрался в Калифорнию, воевал в отряде милиции, садистски убивал детей апачей в Аризоне.

Сто лет ждали американские гуманисты и историки, чтобы поведать миру об ужасах колонизации. В отличие от рабов, коренные жители Америки оставили мало потомков. Геноцид оказался успешным. Терминаторы утверждали, что, лишь уничтожив индейцев, можно было дать жизнь новой цивилизации. Это была теория социал-дарвинизма в ее самом беспощадном варианте. Гитлер и Гиммлер внимательно изучили опыт геноцида в Америке, готовясь повторить в другую эпоху его на другом континенте.

Колониальные чистки не могут продолжаться до бесконечности. В XX столетии аборигены в колониях с самым жестоким режимом стремительно исчезали, на их земли приходили новые хозяева. Новорожденные нации легко забывали свою кровавую родословную и гордились исключительным миролюбием. Опоздавшие к дележу мира Россия, Германия и Италия повторили этот кровавый путь позднее. В главе 10 мы обсудим действия Италии в Эфиопии. Здесь мы оценим политику России на Кавказе и политику Германии в Юго-Западной Африке (сейчас Намибия).

В конце XIX века колониальные империи были более могущественными и лучше вооруженными. Российская колониальная экспансия была почти исключительно континентальной: власть России простерлась над значительной частью Азии. Миллионы русских переселялись на завоеванные территории, право на землю было основой экономических конфликтов между русскими и коренным населением, решались они не в пользу аборигенов. Идеологическое оправдание земельных захватов заключалось все в той же парадигме «цивилизация против отсталости». У казахов и других кочевников земля «гуляла», поэтому их пастбища должны была перейти в руки российского земледельца. Один из российских наместников на Кавказе утверждал: «Снисхождение в глазах азиата — знак слабости, и я прямо из человеколюбия бываю строг неумолимо. Одна казнь сохранит сотни русских от гибели и тысячи мусульман от измены»[29]. Обычно русские ограничивались показательными репрессиями: покажи кулак тем, кто сопротивляется, чтобы остальные подчинились не ропща. В худшем варианте эта политика проявила себя в Чечне, где воинственных горцев привели к покорности после изнурительных и кровавых войн конца 1850-х гг. Но тюркские народы Западного Кавказа, особенно черкесы, представляли еще более трудную проблему, они были менее цивилизованны и раздроблены на мелкие враждующие кланы. Партизанская война не затихала, и ни одна сторона не желала договариваться с другой о мире. Западный Кавказ был стратегически важен, там жили мусульмане, регион граничил с Османской империей и пользовался ее поддержкой в пику христианской России.

Россия попыталась решить проблему военной силой (Holquist, 2003; Lieven, 2000: 304–315; Shenfield, 1999). Лихорадочно вооружая армию, чтобы не отстать от западных соперников, российский Генеральный штаб разделял общепринятую тогда стратегию «окончательной», тотальной войны против целых народов. Внимательно изучалась статистика, штабные офицеры предлагали ограниченные, четко спланированные депортации на основе подсчета численности населения и имеющихся военных возможностей. Их идейный вдохновитель генерал Милютин стал военным министром в 1862 г. и закусил удила. В следующие три года русская армия захватила и сожгла множество черкесских деревень, сопротивлявшихся уничтожали, оставшихся сгоняли с земли. Провозглашенной целью была очистка территории, а не уничтожение населения. К 1865 г. в районах боевых действий осталось не более 10 % от первоначального полумиллионного населения. Предположительно, полтора миллиона черкесов были выдворены, и на их землях поселились русские колонисты. Примерно 150 тысяч черкесов были расселены по всей России, и еще 500 тысяч принудительно высланы в Османскую империю.

Куда делся еще миллион? Скорее всего, они погибли, и эти потери составили предположительно не менее половины всего черкесского населения[30]. Главной причиной смертности были голод и болезни. И все же это были кровавые чистки, но не геноцид. Русские войска сжигали деревни и урожай, лишали людей крова и пищи, зная, что многие погибнут. Ужаснувшиеся русские протестовали и получали ответ, что уже поздно. «Но разве от кого-нибудь зависит отвратить это бедствие?» — ответил граф Евдокимов одному из таких критиков. Россия и раньше вела жестокие войны и проводила показательные репрессии против беспокойных и «примитивных» народов Сибири, Казахстана и Кавказа. Война с черкесами была еще беспощадней.

В ней объединились имперская репрессивная политика, современный милитаризм и современный колониализм на его ранней стадии. У меня нет информации о том, как вели себя на Кавказе русские переселенцы, и я считаю, что главными вдохновителями чисток были царское правительство и русский генералитет — мощные авторитарные институции, управлявшие страной многие десятилетия. Это тот случай, когда кровавые колониальные чистки, типичные для той эпохи, опирались на милитаризм, современный, беспощадный, высокотехнологичный. Вскоре мы познакомимся с еще одним примером этого. Это была борьба за суверенитет над территорией — борьба, при которой поддержка внешнего союзника еще больше ожесточала сопротивлявшихся, заведомо обреченных на поражение. В этом контексте применимы мои тезисы 4 и 5 (выселение черкесов проводилось по договору с Османской империей). В результате военных действий более полумиллиона озлобленных черкесов, чеченцев и других мусульман нашли убежище в Османской империи. Последствия войн, подобных Кавказской, мы обсудим в следующей главе.

В Юго-Западной Африке я бы выделил три главные действующие силы. Первой, идеологической, силой было Рейнское миссионерское общество. В 1904 г. немецкие клирики призывали к мягкой колонизации, их целью было обращение аборигенов в христианство, что могло бы способствовать частичной ассимиляции. Институциональное принуждение — дальше этого церковь идти не хотела. Опираясь на поддержку либеральных и социалистических депутатов в немецком парламенте (рейхстаге), церковь резко выступила против кровопролитий 1904-1905 гг. и потребовала у Берлина остановить репрессии. Хотя эти фракции были в меньшинстве, их призыв к милосердию прозвучал резко и громко, он смутил немецкое правительство, отчасти вынудив его смягчить колониальную политику.

Второй действующей силой, попавшей между двух огней и раздираемой противоречиями, была колониальная администрация, подчиненная берлинскому Департаменту по делам колоний, который, в свою очередь, находился в двойном подчинении — перед канцлером и кайзером. Кайзер проводил внешнюю политику и командовал вооруженными силами независимо от рейхстага. Но поскольку тогдашний кайзер был человеком слабодушным, у армейских командиров были развязаны руки, что вылилось в эскалацию печальных событий 1904 г. Местная администрация стремилась к тому, чтобы колонии жили в мире, но при этом расширялись, то есть ставила перед собою взаимоисключающие цели. Колониальные чиновники были даже готовы поделиться полномочиями с местными вождями. Формально это был протекторат с непрямым управлением, а не колония в чистом виде. Немецкая администрация хотела, чтобы африканцы научились работать, и предоставила им юридические, но не политические права. Изначально это была дискриминационная политика и даже частичная сегрегация, совмещенная с протекционизмом. Она не предполагала кровавых чисток. Но белым переселенцам была нужна земля, и это с неизбежностью приводило к земельным экспроприациям, насильственным депортациям и сопротивлению коренного населения.

Майор Теодор Лейтвайн был губернатором протектората с 1894 по 1904 г. Он старался не раздражать аборигенов, понимая, что назревающий земельный конфликт прежде всего затронет народ гереро, второе по численности племенное объединение. Гереро были скотоводами и нуждались в обширных пастбищах. Расселяясь все дальше, белые прибирали к рукам лучшие земли. Способы были разными: прямое насилие, обманные договоры, махинации с кредитами, когда у африканцев отбирали землю за невозвращенные долги. Расовая вражда разгоралась. Лейтвайн пытался снизить ее градус, сталкивая лбами африканских вождей и ограничивая притязания белых поселенцев. Когда было надо, он примирял вождей, наделял их большей властью над племенем, разрушая таким образом основы племенной демократии. Такая стратегия вполне устраивала берлинское руководство. Племенной аристократии внушалась мысль, что она ничем не уступает своим белокожим «коллегам» и даже превосходит малообразованную массу белых переселенцев (Bley, 1971: 88–91). Колониальные власти пытались проводить политику горизонтальной аристократической ассимиляции, но просчитались. Горе-теоретики даже хотели претворить в жизнь опыт испанцев в Мексике и создать новую управленческую элиту на основе метизации, смешения кровей пришлых и местных. В Африке этого не могло получиться. Расизм был слишком силен. Африканские вожди не могли встать вровень с белыми простолюдинами, хотя из политического прагматизма это до поры до времени скрывалось.

Лейтвайн понимал внутренние противоречия немецкой политики и знал, что он балансирует на краю пропасти. Колониальные администраторы, с одной стороны, должны были «отнять землю у туземцев с помощью юридически небезупречных договоров и тем самым… поставить под угрозу жизнь своих соотечественников, с другой стороны, разглагольствовать о гуманистических принципах в рейхстаге» (Bley, 1971: 68). Д-р Пауль Рорбах, экономический советник в колониальной администрации, высказался значительно откровеннее:

Доводы морали Рорбах отметал с порога, указуя на все то же благо всего человечества. Прогресс, объяснял он, заключается в том, чтобы «африканские расы» служили «белым расам» «с максимальной трудовой отдачей». В самых возвышенных научных терминах он призывал к беспощадной эксплуатации и ограблению, к рабовладельческим по сути своей трудовым отношениям. Он не стремился истребить аборигенов. Не желала этого и колониальная администрация.

Третьей силой были поселенцы, в основном те, что расселились в предместьях столичного города Виндхук, сегрегированного расистского белого анклава, и те фермеры, которые жаждали заполучить племенные земли, но без такого довеска, как племя гереро. Депутаты рейхстага выразили неудовольствие тем, как фермеры обращаются с туземным населением, вот их ответное послание:

Поселенцы требовали новых депортаций любыми возможными средствами. Один миссионер подверг их суровой критике:

Поселенцы не разбирали, где вождь, а где простой туземец, и вели себя соответственно, сводя на нет все усилия Лейтвайна. Майор был в ужасе, когда немецкий булочник избил до крови и пинками выгнал из своего заведения одного из вождей гереро. Торговец получил выговор за оскорбление «достойного и уважаемого человека и очень богатого владельца скота» (Bley, 1971: 86; Drechsler, 1980: 136). Такие инциденты разрушали горизонтальную аристократическую ассимиляцию. Не удивительно, что этот вождь стал одним из предводителей восстания 1904 г. Поселенцы чувствовали свою уязвимость. Любой признак сопротивления порождал панический страх перед «черными дикарями». Даже малейшее непослушание наказывалось мгновенно и беспощадно. Для некоторых фермеров это было поводом к захвату новых земель и собственности доведенных до отчаяния аборигенов. Действия немецких колонистов можно расценивать как преднамеренные провокации.

Поселенцы не были вовлечены в управление. Административные функции в колонии были возложены на губернатора, и колонистов страшно раздражало, что они ничего не могут поделать с политикой «глупой сентиментальности», проводимой Лейтвайном. Вот что говорится в еще одной петиции: «Это обязанность правительства установить контроль над аборигенами. И достичь этого можно, лишь располагая реальной силой. Невозможно лишь одними увещеваниями заставить черную расу соблюдать наши законы» (Bley, 1971: 79–81, 84–85). У колонистов было два достаточно сильных инструмента влияния. Во-первых, они были присяжными мирового суда и рассматривали все жалобы аборигенов на бесчинства белых — избиения, насилия и прочее. Практически никогда они не выносили обвинительный вердикт белым и никогда не считались с доказательствами, основанными лишь на показаниях черных (Drechsler, 1980: 133–136). Во-вторых, белые бесконечно превосходили черных, ибо имели в своем распоряжении капитал, знания, юриспруденцию. Они могли с легкостью обвести чернокожих вокруг пальца и отнять землю на вполне законных основаниях. Колониальная администрация ничего не могла с этим поделать. Отвратительный судебный произвол и земельные захваты подталкивали туземцев к мятежам.

В январе 1904 г. верховный вождь гереро Самуэль Магареро, спившийся человек, послушная марионетка в руках немцев, был взят в оборот другими вождями. Они вынудили его благословить народ на восстание. Верховный вождь запретил воинам убивать женщин, детей, миссионеров, англичан, буров, метисов и народ Нама (соседняя племенная группа). И этот приказ соблюдался. Среди 120–150 убитых белых были лишь три женщины и семь буров. Восставшие не смогли взять штурмом города и казармы, зато от души поквитались с хозяевами отдаленных ферм (Bridgman, 1981: 74). Восстание застало белых врасплох — расисты не считали черных способными на сопротивление. Немцам-мужчинам пощады не было. Гереро не брали в плен и уродовали тела убитых. Разъяренные воины шли в бой, понимая, что это их последний шанс отстоять свободу. Победить или умереть, — так говорил Магареро. Вначале им сопутствовал успех — они вытеснили фермеров со своих племенных земель и захватили весь скот.

Зная, что такое колониальные войны, мы легко можем представить себе сокрушительную силу ответного удара поселенцев — ведь было убито больше ста белых, распространялись слухи, что африканцы вырезали женщин и детей. Вот как один миссионер описывал состояние колонистов:

В дело немедленно вмешался Берлин, поскольку ситуация была крайне тяжелой. В правящих кругах произошел раскол во мнениях. Лейтвайн и Колониальный департамент были сторонниками показательной карательной акции и последующих переговоров. Но генералы настаивали на более жестком варианте. Халл (Hüll, 2004) пишет, что немецкая военная мысль разработала идею наступательной войны до абсолюта. Победа мыслилась как полное уничтожение противника (Vernichtung). Не совсем ясно, что вкладывалось в это понятие, тем более в контексте колониальной войны, где трудно отличить противника от нонкомбатантов того же народа. И как достичь победы в этих условиях? Ответ был прост. Немцы повторили истребительную тактику генерала Шермана, который нападал на индейские деревни, чтобы заставить воинов защищать свой дом и семьи. Сюда же добавилась и тактика колониальной войны, разработанная незадолго до того британцами и испанцами: изолировать мирное население в концентрационных лагерях и лишить инсургентов их поддержки. Шли споры о том, кто возглавит экспедиционный корпус для отправки в колонию. Умеренные имели доступ к рейхсканцлеру Бернгарду фон Бюлову, но радикалы имели непосредственный выход на кайзера через начальника Генерального штаба фон Шлиффена (Bridgman, 1981: 63). По рекомендации фон Шлиффена кайзер назначил командующим генерала фон Тротту. Африканский опыт у него был, он жестоко подавил восстание 1896 г. в Восточной Африке и утопил в крови Боксерское восстания в Китае 1900–1901 гг. Фон Тротта говорил:

Народ гереро надо было устрашить кровью, сломить навсегда их боевой дух и отбить охоту у остальных племен поднимать руку против белых. Задача была страшной сама по себе, но реальность оказалась еще страшнее. Побуждаемые колонистами, отравленные расизмом, Тротта и его войска совершили акты геноцида. В октябре 1904 г. генерал объявил, что будет платить премию за каждую голову убитого гереро. В воззвании говорилось:

Войскам сообщалось: «Во исполнение моего приказа не брать в плен никого». И солдаты убивали женщин и детей. Вот что вспоминает один из свидетелей:

Большинство гереро не были вооружены и не могли оказать сопротивления. Они пытались спасти свои жизни и увести с собой скот. Фон Тротта не признает, что отдавал приказ расстреливать женщин и детей, но спокойно подтверждает, что распорядился изгнать всех гереро в пустыню на верную смерть. Он считал, что среди них было много заболевших, и, скорее всего, так оно и было — люди были измучены и умирали от голода. «Я поразмыслил и решил, что пусть лучше все они сдохнут, чем заразят моих солдат… а кроме того, любой жест снисхождения с моей стороны они бы истолковали как слабость». К армии присоединились добровольческие отряды поселенцев, эти убивали с удвоенной жестокостью. Один миссионер вспоминал: «Они были злы, как все демоны ада. Многие из них лишились всего. И вот пришло время мести».

Превосходство в вооружении позволило немцам изгнать гереро (мужчин, женщин, детей) в пустыню и заблокировать их там. Отравленные колодцы принесли скорую смерть всем, кто еще был жив. Гереро умирали на глазах у немецкого оцепления. Когда племя нама, воодушевленное восстанием гереро, присоединилось к мятежу, немцы карали их столь же жестоко, хотя до прямого геноцида дело не дошло. В письме Шлиффену фон Тротта объяснял, почему он отверг совет Лейтвайна и «других знатоков Африки» вступить в переговоры с гереро. «Они считают, что аборигены могут быть полезны как рабочая сила, — писал Тротта, — я совершенно иного мнения. Я считаю, что гереро должны быть уничтожены как народ». Это утверждение он трижды (!) повторил в одном письме. Солдаты подчинялись приказам командующего безропотно, а многие и с энтузиазмом (Bley, 1971: 163–164, 179; Drechsler, 1980: 156–161; Hull, 2004).

Официальный военный отчет прозвенел победной фанфарой:

Эти восторги геноцида разделяли не все. Канцлер фон Бюлов доложил кайзеру, что «кампания велась противу всех правил христианского милосердия». Он также добавил, что такая война контрпродуктивна, ибо до предела ожесточает африканские народы (Bley, 1971: 163). Фон Бюлов, Колониальный департамент, миссионеры и некоторые депутаты парламента настаивали на отставке Тротты. Ужаснулись даже некоторые поселенцы. Общественное негодование заставило фон Шлиффена отменить расстрел пленных в декабре 1904 г. В ноябре 1905 он отозвал фон Тротту.

Но все это уже не спасло гереро и нама. Выживших поместили в концентрационные лагеря, где голод, непосильная работа, болезни быстро свели их в могилу. В 1903 г. было 6080 тысяч гереро, к 1911 осталось 16 тысяч, из них лишь две тысячи мужчин. Нама повезло больше — их численность упала «только» на 50 % (Bley, 1971: 150–151; Drechsler, 1980: 244; Hull, 2004). Гереро были уничтожены как народ. Те немногие, что остались, были рассеяны и утратили способность к самоорганизации. Немцы одержали полную победу. В декабре 1905 г. кайзер подписал Указ об экспроприации, разрешив захват «всей движимой и недвижимой собственности племени» (Bley, 1971: 166). В 1907 г. все земли гереро и почти вся территория нама были объявлены государственной собственностью, а Юго-Восточная Африка провозглашена колонией. Геноцид был проведен успешно. Как выразился Рорбах, «кладбищенская тишина повисла над Юго-Восточной Африкой». Изначально германская колониальная политика предполагала принудительные депортации и соответствующий им уровень насилия. Массовое уничтожение не предусматривалось. Но многие поселенцы были радикальнее, из-за их нетерпимости происходили столкновения и чистки, их расовые предрассудки сделали невозможной ассимиляцию, их провокации подняли на восстание гереро. Зверскими убийствами отомстили белые за смерть ста своих соотечественников. Немецкая политика, скорее всего, в любом случае привела бы к экспроприации собственности и Исчезновению народа гереро, и ударной силой, острием этой политики были колонисты. После победы немецкие поселенцы быстро воспользовались ее плодами и развернули экспансию на другие африканские земли. Можно ли обвинить их в преднамеренном, спланированном геноциде? Думаю, что нельзя.

Конфликт прошел через три стадии эскалации, что и привело к геноциду. Во-первых: гереро восстали неожиданно, опрокинув сложившиеся стереотипы поселенцев, вызвав у них панические страхи, ярость и жажду мести. Во-вторых: восстание привело к фракционной борьбе в самой Германии, где партия войны оказалась сильнее, чем партия мира. Ястребы назначили главой экспедиционного корпуса генерала фон Тротту, человека, превосходно зарекомендовавшего себя в репрессиях против местного населения, но не в геноциде. Третья эскалация произошла тогда, когда фон Тротта в 1904 г. появился на театре боевых действий и понял, насколько серьезна там ситуация и сколь беспомощен немецкий гарнизон. Генерал начал закручивать гайки, и количество перешло в новое качество — геноцид. Подчиненные ему войска были дисциплинированы, настроены расистски и с охотой выполняли его приказы, а фон Шлиффен оказывал ему всемерную поддержку. Под давлением либералов кайзер и фон Шлиффен все-таки сдали Тротту, но было уже поздно. Таким образом, стремительная эскалация конфликта внезапно завершилась геноцидом. Если бы Международный военный трибунал существовал в 1905 г., фон Тротта, конечно, был бы осужден по обвинению в геноциде, причем на основе собственных признаний. На скамью подсудимых сели бы и офицеры, и некоторые поселенцы из добровольческой милиции, если бы против них нашлись весомые улики. Вряд ли бы предстали перед судом кайзер Германии и генерал фон Шлиффен.

Описанная ситуация лишь отчасти согласуется с моими тезисами. Немецкое государство оставалось устойчивым и мощным, что не вполне соответствует тезису 5. Исполнителем чисток была высокодисциплинированная, обученная современная армия, но она появилась на сцене как карательная сила лишь после того, как поселенцы жестокими притеснениями спровоцировали народное восстание. Двойственность ситуации объясняется тем, что в события были вовлечены традиционная военная авторитарная монархия с одной стороны и молодая представительная демократия с другой. Восстание гереро раскололо немецкое общество на две группы, при этом возобладали ястребы войны — полицейское принуждение и милитаризм, что вполне вписывается в План Б (показательные репрессии). Третья фаза эскалации конфликта не была неизбежной, но неконтролируемый генерал Тротта по собственному произволу запустил в действие План В — геноцид. Беспощадность его тактики смутила даже партию войны, но, стиснув зубы, они дали ему карт-бланш. Гражданское общество Германии, воспитанное на принципах религиозной и светской терпимости, пыталось этому противостоять. Сломив сопротивление народов гереро и нама, немецкие колонисты вернулись к самой беспощадной версии Плана А — депортациям. В позднеколониальный период правил бал откровенный милитаризм в обличье поселенческой демократии.

Возникает вопрос, можно ли считать эти чистки провозвестником эпохи гитлеризма, окончательного решения расовой проблемы, геноцида, развязанного Германией в другую эпоху? Многие считают, что уничтожение гереро было одним из проявлений специфически германского расизма. Но был ли этот расизм уникален в своей жестокости? Бриджмен (Bridgman, 1981: 166–167) считает, что все колониальные державы той эпохи, опьяненные чувством расового превосходства, столь же беспощадно подавляли покоренные народы. Генерал фон Тротта лишь довел эту политику до крайности. У карателей были развязаны руки, и немцы, не завися от контроля общества, проявили себя во всей красе. Внутренняя связь между германским милитаризмом и нацизмом имманентна, как мы убедимся впоследствии. Некоторые немецкие офицеры с африканским опытом были военными советниками в Турции во время Первой мировой войны, когда творился геноцид против армян. Среди нацистских преступников я отыскал и тех, кто в свое время подвизался в Юго-Восточной Африке и в Турции. Трудно установить их прямое влияние на события в последних двух случаях, за исключением Пауля Рорбаха — именно он был ярым защитником имперских амбиций Германии и внимательно присматривался к депортациям армян в Турции, хотя и был категорически с ними не согласен (Kaiser, 2001b: xxi-xxii).

В 1905 г. еще одна припозднившаяся колониальная держава, с армией, более подконтрольной гражданским структурам, провела карательную операцию в Минданао, Филиппины, против исламского меньшинства моро[31]. Марк Твен был там корреспондентом. Он написал: «Враги, численностью шестьсот — включая женщин и детей — были уничтожены нами полностью, мы не оставили даже ребенка, плакавшего над своей убитой матерью».

В этой главе я проиллюстрировал свои тезисы конкретными примерами, хотя и с некоторыми оговорками. Тезис 1 получил обширную доказательную базу: колониальные чистки действительно представляют собой темную сторону молодой, рождающейся демократии. Там, где колонисты de facto устанавливали самоуправление, там процветало самое демократическое правление тогдашней эпохи. Демократические поселенцы проводили чистки с куда большей жестокостью, чем монархи Испании, Португалии, Британии, их наместник и губернаторы, католическая и протестантская церковь, с их конгрегациями и орденами. В Калифорнии массовые преднамеренные убийства стали происходить чаще, когда испанская корона и католические миссионеры уступили реальную власть американским переселенцам. В войне за независимость большинство индейских племен поддерживало британскую корону, а не поселенцев-революционеров. Уоллас (Wallace, 1999: 17–18) отмечает, что Британская империя была иерархичной и авторитарной, но этнически инклюзивной, в то время как доктрина Джефферсона «мы, народ» была эгалитарной, демократической и этнически нетерпимой, поскольку под народом подразумевались лишь цивилизованные носители определенной культуры. Чем больше развивалась поселенческая демократия, тем острее становилось чувство национальной исключительности, тем жестче были и репрессии. Кавказ и Юго-Восточная Африка, примеры позднеколониальной эпохи, отличны от предшествующих. Хотя немецкие поселенцы проявили больший экстремизм, чем колониальное правительство, и в том и в другом случае инструментом массовых чисток на грани геноцида стала современная армия, овладевшая беспощадной, научно выверенной технологией убийства.

Вопреки теории «демократического мира», изложенной в первой главе, в большинстве случаев это были войны между демократиями. Общественные институты туземных народов были более демократическими, чем у поселенцев, и филантропически настроенные колонисты даже восхищались этим. «Индейцы — это настоящие республиканцы», — сказал Боудинот, президент Континентального конгресса Америки во время Войны за независимость. «У них каждый человек свободен следовать своим наклонностям», — восхищался Джефферсон (Sheehan, 1973: 111). Демократия индейцев была скорее прямой, чем представительной, она обеспечивала права мужчин (а иногда и женщин) в большей мере, чем в представительных демократиях. Каждый индеец мог выступить на совете племени. Если воины не соглашались с вождем, они могли отказаться воевать или прервать войну в любой момент. У них даже было право уйти из племени. На советах требовалось полное единодушие, а значит, вождь должен был обладать даром убеждения и уметь не принуждать, а уговаривать. То же можно отнести и к другим аборигенным группам, но в меньшей степени к гереро и черкесам. Это, конечно, никоим образом не относится к ацтекам и другим государствам Мезоамерики, но и их противники тоже не отличались демократичностью. Я не пытаюсь сейчас реанимировать голливудский образ благородного индейца. Индейцы вели частые и беспощадные междоусобные войны и жестокостью ничуть не уступали белым. Во время резни Феттермана 1865 г. {Fetterman Massacre) индейцы Великих равнин вспарывали животы, отрубали руки и ноги и, «глумясь над телами, отрезали интимные части». Даже если сбросить со счетов фантастические истории об индейской жестокости, возникшие в воспаленном воображении устрашенных поселенцев, некоторые индейские племена действительно практиковали пытки как изощренный ритуал, приводя этим в ужас европейцев (Brown, 1970: 137; Cocker, 1998: 201, 213–214; Sheehan, 1973: гл. 7).

Теория «демократического мира» не принимает в расчет индейские народы, поскольку у них не успели созреть; устойчивые, дифференцированные, представительные государства. И все же индейцы создавали государственные образования. Дальше всех ушли по этому пути чероки в 1820-е гг. Индейцы чокто, чикасо и крики в 1856–1867 гг. тоже начинали строить сословно-представительную модель, хотя и не продвинулись в этом далеко (Champagne, 1992). Попытки создания какой-то организации не могли их спасти, наоборот, это вызывало ярость местной администрации. Теория «демократического мира» не применима к колониям. Америка и Австралия были демократическими странами, что не помешало им уничтожить миллионы людей. Кровавые этнические чистки, доходившие в худших случаях до геноцида, стали вехами на пути развития либеральной демократии в Новое время. Вначале массовые убийства творили поселенцы в колониях, потом независимые «новые нации». Эти процессы шли в Северной Америке, Австралии, некоторых странах Южной Америки. И когда уничтожать стало некого, жалкие остатки истребленных племен были помещены в резервации. Не только государство, но и «мы, народ» (с помощью местных политиков и добровольческой милиции) стали вершителями этого зла. К метрополии обращались тогда, когда требовалась армия, а требовалась она для поддержки экспансии местной поселенческой демократии в процессе безостановочного захвата земель, грабежей, набегов, подавления восстаний и ответных акций возмездия. Вооруженные банды поселенцев делали все что хотели, поляризуя общественное мнение. Создавалась нравственная атмосфера, когда люди, лично непричастные к происходящему, были обязаны сделать свой выбор. Если убивали поселенца или угоняли его скот, сторонние наблюдатели с трудом могли сохранить хоть какую-то объективность, с них в момент слетала шелуха цивилизации — достаточно вспомнить, что говорили и что делали первые президенты США.

Кровавый экстремизм поселенческих демократий можно объяснить рядом причин. Две этнические группы сталкивались лоб в лоб в борьбе за монопольное право над экономическими ресурсами и территориями. При этом большинство поселенцев не нуждалось в местном наемном труде. Экономические отношения были главным двигателем колониальных чисток. Добиваясь имущественных прав, колонисты требовали политического суверенитета на той земле, которая исконно принадлежала местному населению (тезис 3). Это политико-экономическое противоречие усугублялось военно-идеологическим дисбалансом силы (тезис 4в). Поселенцы могли легко уничтожить противостоящих им без особых военных или моральных издержек. Начиная с 1860-х гг. военная мощь стала решающим фактором. На милитаристскую машину массового уничтожения опирались и генерал Шерман, и Милютин, и фон Тротта. Взаимную идиосинкразию вызывало и то, что разные народы впервые в истории вступали в контакт (за исключением Кавказа). И если не принимать в расчет Мексику, то цивилизационные противоречия между поселенцами и местными преобладали над этническими и классовыми различиями внутри каждой группы. Унизительные эпитеты «дикари» или «низшая раса» оправдывали любое насилие во имя процветания «цивилизации» или «высшей расы». В отличие от предыдущей эпохи для морального оправдания современных чисток прибегают к таким понятиям, как неонационализм или этатизм. В наши дни колониальные чистки продолжаются в Палестине, в этнических анклавах Латинской Америки и Азии, где продолжают притеснять коренное население. Не так давно некоторых политиков и военных Гватемалы пытались привлечь к суду за уничтожение деревень индейцев майя. Но согласно тезису 6, даже вполне мотивированная на насилие группа не совершает кровопролития в рамках заранее обдуманного плана. Аборигены гибли в силу случая или из-за черствости и равнодушия белых, которые, осознанно не желая того, несли им смерть. Кровавые чистки шли волна за волной, из поколения в поколение в самых разных географических точках. Реальных убийц в действительности было немного, и они не вынашивали злодейских планов, более того они считали, что к убийствам их вынуждают сами туземцы, проявляя непокорство и агрессию. Разрабатывались и более умеренные планы, большей частью обреченные на провал, и на смену умеренности пришла радикализация. В качестве непримиримых выступили почти все поселенцы. Это было фрагментированное общественное движение, требующее от гражданской власти и военного руководства решительных мер (тезис 8). Изгои, маргиналы, бродяги, туземная полиция часто делали самую грязную и кровавую работу, что встречало неизменное одобрение у белой общины. Объективная причина кровопролитий — это и непрекращающаяся территориальная экспансия поселенцев, как указано в тезисе 7. На линии фронтира всегда царили насилие и страх.

Тезис 5 тоже получил доказательную базу. Кровавые чистки были в ходу там, где поселенцы контролировали фронтир, при этом их общественные институты находились вне рамок государственных и не располагали монополией на военную силу. Центральная власть (и церковь) часто осуждали акты насилия и убийства, но их законы не работали на местах. Поселенческая демократия в зоне фронтира была размытой и анархичной. Любой горлопан мог собрать толпу, воззвать к ее оскорбленным чувствам и повести людей на убийство, в то время как законная власть колебалась и беспомощно взирала на происходящее. Туземная племенная организация теряла прочность. Агрессия белых, обман, нарушение договоров — все это разрушало единство племени и дробило на фракции племенной совет (Champagne, 1992). Молодые вожди и воины самовольно сколачивали отряды мстителей, провоцируя белых на кровавую расправу. Институционализированные поселенческие и индейские демократии реже обращались к кровавым чисткам, чем дестабилизированные и пораженные геополитическим кризисом государственные институты, где вакуум власти стремились заполнить радикалы. Осознанно или бессознательно, на уровне идеи или инстинкта геноцид в Новое время стал одним из первых кровавых проявлений власти народа — темной, обратной стороны демократии. Палаческие ипостаси Вашингтона, Джефферсона, Джексона, нравственные метания Линкольна оставили несмываемое пятно на светлом челе величайших демократов мира.

Так написал Верно, американский агент Нью-Йоркской нефтяной компании, для которого деловая поездка в Анатолию в 1915 г. обернулась нежданным кошмаром (U.S. Documents, 1993: III, 131). Этот геноцид был осуществлен задолго до прихода к власти Гитлера. Массовые убийства творили не «ужасные турки» и не «дикие азиаты», как в то искренне верили европейцы. Это было делом рук «младотурков», светских, современных, европейски образованных националистов. Турецкая Османская империя активно участвовала в делах европейской политики, воевала на стороне Германии и Австро-Венгрии в Первой мировой войне. Этот геноцид был порождением Европы, хотя большая часть кровопролития произошла по ту сторону Босфора, в Азии. Этот геноцид не был кульминацией застарелой национальной распри, хотя межэтническое напряжение накапливалось веками. Преступление совершила полиэтническая Османская империя, с ее традиционной терпимостью к национальным меньшинствам. Правда, эта терпимость уже дала первые трещины в конце XIX века, но младотурки здесь были ни при чем. Незадолго до геноцида они выступали плечом к плечу с армянами против турецкого султана. И если дорога в Освенцим была «извилистым путем», то путь в Дейр-эз-Зор стал дорогой пыток. В этих главах я попытаюсь проследить прихотливые повороты этой скорбной дороги[32].

Как и в предыдущих главах, я попытаюсь реконструировать те процессы, которые вначале подводили к опасной зоне кровавых чисток, а потом перерастали в массовые убийства. Большая часть исследований о массовых насилиях и тем более о геноциде грешат однобокостью и необъективностью. О предшествующих событиях и решениях часто судят по их чудовищным результатам. Такой метод приводит к поверхностным оценкам сложного и противоречивого исторического процесса. Нам кажется, что одно событие, вытекая из другого, приводило к эскалации насилия, но в действительности это могло быть далеко не так. С точки зрения армян, геноцид имел глубокие корни: зарождение турецкого органического национализма, резня 1909 г., создание «боевых дружин» и так далее. Именно так, постепенно и последовательно, Турция и готовилась к окончательному решению «армянского вопроса» (Dadrian, 1997, Kévorkian, 1999). Да, эскалация была, но было ли это зловещим замыслом преднамеренного уничтожения? Давайте не будем принимать на веру даже то, что как будто бы очевидно.

Кровавым событиям предшествовало долгое противостояние великих держав на Балканах и Кавказе, в результате которого Османская империя силой оружия была почти полностью вытеснена из Европы и России. Победу торжествовали христианские государства — империи Габсбургов и Романовых, а также молодые страны — Греция, Сербия, Румыния, Болгария. (Туда же можно включить и мусульманскую Албанию.) Сейчас нам трудно представить, как много мусульман жило тогда в Европе, лишь некоторые их анклавы напоминают нам об ушедшей эпохе, как, например, косовары или босняки. Нам трудно представить, что пережили они, когда начала разваливаться Османская империя. В третьей главе я рассказал о том, какая напряженность возникла в Европе в период религиозных чисток в зоне цивилизационных конфликтов — в Ирландии и Литве. В эпоху этнонационалистических чисток борьба стала еще ожесточеннее, ибо водораздел пролег уже между христианством и исламом.

Эти процессы по-разному протекали на Балканах и на Кавказе. На Кавказе врагом была Россия. Как указывает Ливен (Lieven, 2000), Россию и Османскую империю роднили черты, резко отличавшие эти страны от европейских империй. Они были более отсталыми и автократичными, их ядро (Московия и Анатолия) было более традиционалистским, чем угрожаемые провинции (Западная Россия и Балканы). Вступив в геополитический спор с великими державами, Россия и Турция увеличили налоговое бремя для своих подданных и усилили роль государства в ущерб свободному рынку. А взимать налоги легче всего со слабых и беззащитных. Под государственным ярмом оказались низшие классы и национальные меньшинства. Показательным репрессиям в случае необходимости подвергались все этнические группы. Государства этим не брезгуют.

Статистика насильственной смертности на Балканах — вопрос до сих пор спорный. В дальнейшем я буду основываться на подсчетах Маккарти (McCarthy, 1995: 1, 91, 162–164, 339), считается, что этот ученый симпатизирует турецкой стороне. Но даже если мы сократим эти цифры вдвое, результат будет ужасающим. Маккарти утверждает, что в период с 1821 по 1922 г. 5,5 миллиона мусульман были депортированы из Европы, еще 5 миллионов были убиты или умерли от болезней и голода в своих скитаниях. Освободившиеся сербы и греки развернули полномасштабные чистки в 1830-е гг., то же самое произошло и в независимой Болгарии в 1877 г., то же творилось и на всех Балканах вплоть до 1912 г. Хотя новые государства подвергали репрессиям и уничтожению мусульманские меньшинства, они также пытались и ассимилировать их. Некоторых мусульман обращали в христианство принудительно, некоторые оставались гражданами второго сорта — с этой категорией мы познакомимся в 12-й главе, где речь пойдет о Югославии. Но большинство мусульман было убито или изгнано из страны. Между 1877 и 1887 г., уверяет Маккарти, 34 % мусульман Болгарии покинули страну, еще 17 % — погибли. В Балканских войнах 1912–1913 гг., по мнению ученого, исчезло 62 % мусульман (27 % — уничтожены, 35 % — бежали). Эта катастрофа произошла на землях, завоеванных Грецией, Сербией и Болгарией. Это были кровавые этнические чистки, в масштабах доселе невиданных в Европе, что подтверждает и отчет Фонда Карнеги от 1914 г. Для османских турок это стало национальной травмой. Не менее полумиллиона христианских подданных Османской империи бежали на север, спасаясь от аналогичных репрессий, развязанных турками на все еще подвластных им территориях. Много христиан было убито мусульманами, и такие события, как «Болгарская резня», беспощадно описанная в памфлете Гладстона, становились известными всей христианской Европе.

Как и в большинстве исторических империй, этническая принадлежность подданных не слишком волновала правителей Порты до тех пор, пока они им подчинялись. Это не было гуманным проявлением мультикультурализма. Национальные восстания подавлялись железной рукой, как свойственно всем историческим империям. Ливен считает, что Османская империя проводила все более жесткую политику — постоянные поражения вынуждали ее закручивать гайки и от налогового бремени страдали беднейшие слои. При угрозе мятежа Порта, как и ее исторический предшественник — Ассирия, прибегала к показательным репрессиям (см. таблицу 1.1), включая убийства как инструмент сохранения политической стабильности. В некоторых случаях, как и в Ассирии, это сопровождалось насильственными изгнаниями (часто перераставшими в «дикие» депортации). Мятежники-иноверцы выселялись, а их место занимали исламские поселенцы. Подобная имперская тактика периодически сопровождалась жестокими боевыми действиями с обеих сторон, как это не раз происходило на Балканах. Карательные экспедиции и массовые депортации целых городов и сел проводились с расчетливой жестокостью, с презрением к человеческой жизни. Такая практика, давным-давно забытая в миролюбивой Европе, снискала Османской империи дурную репутацию страны варварской и отсталой. С другой стороны, балканские христиане делали то же самое и в тех же масштабах, не переходя, впрочем, грань между репрессиями и геноцидом. Порте, как и всем современным ей империям, были нужны живые, а не мертвые верноподданные. Озлобленность на христиан и на христианские страны для мусульман не канула в историческую Лету и по сей день. Это чувство несли и несут в своей душе исламские беженцы. Даже в наши дни в Малой Азии проживает не менее 400 тысяч мухаджиров, мусульман европейского происхождения. Беженцы когда-то были уважаемыми и состоятельными гражданами, в одночасье они стали нищими и отверженными (Bryce Report, 1972: 499). К изгоям с Балкан добавлялись беженцы из России. Российские мусульмане переселялись целыми племенными общинами, поставляя отличных воинов для «диких», нерегулярных формирований. Среди беженцев из Европы было немало людей образованных, офицеров, государственных служащих, способных выразить свой протест в рамках создаваемых ими идеологических и политических организаций.

К 1914 г. население Османской империи стало более моноэтничным и монорелигиозным, чем в прошлом. В 1820 г. в стране проживало 60 % мусульман, в 1914 г. — уже 80 %. По мере того как империя утрачивала свои владения, укреплялось национальное государство; впервые за всю историю турки составили почти большинство населения, взяв в руки бразды военного и государственного управления. Государство-нация повсюду расценивалось как самый современный и мощный тип государства. Неудивительно, что на этом фоне возник и расцвел турецкий национализм с «камнем за пазухой». Последствия этого процесса могли стать угрожающими для армян. Тем не менее вплоть до 1914 г. среди политических лидеров преобладало имперское, а не националистическое чувство. Национальные меньшинства империи весьма долго жили в атмосфере веротерпимости и пользовались автономией. Все приверженцы «религии священной книги» пользовались правом миллета (в переводе с тюркского это означает «самоуправление, народ, община») под управлением своей церкви. На местном уровне это подкреплялось тайфой, системой прав и привилегий для всех меньшинств. Христианские армяне, греки, болгары, сербы, влахи, евреи знали, что они отличаются от турок, албанцев, арабов, курдов или черкесов (народы ислама). Сознание своей идентичности закладывалось веками совместной жизни, это не было новым конструктом. Каждая этническая община самостоятельно решала все насущные дела, включая юридические и правовые отношения между своими членами. Взамен от них требовалась безусловная лояльность государству — малейшее отступление от этого правила каралось беспощадно. Статус национальных меньшинств был близок к мультикультурализму, лояльность центральной власти вознаграждалась такими правами, которые и не снились тогдашней просвещенной Европе. Это не было «плавильным тиглем», это была имперская форма консоциативного устройства, а сама империя несла в себе культурное ядро, с которым мог слиться каждый, кто почувствовал себя турком-османом. Система не была эгалитарной, формальное равенство среди мусульман скрывало в себе неформальную дискриминацию. Более отсталых курдов и кавказцев допускали к делам государственным и военным, но под верховенством турок. Арабские эмиры и шейхи были полновластными правителями у себя, но не в столице. В государстве доминировала турецкая элита. Они были турками лишь по крови и османскими имперцами по духу. В конце XIX века турецкий национализм ограничивал себя рамками национальной культуры и не ставил под сомнение государственную идентичность Османской империи (Poulton, 1997: гл. 3). Христианские греки и армяне имели сильные экономические позиции и мощных геополитических покровителей. Европейские государства вели торговлю с Азией морским путем, минуя Средний Восток. В результате торговые связи Турции с Востоком, жизненно ей необходимые, пришли в упадок вместе с торговой буржуазией. Торговля все больше и больше ориентировалась на Европу, и эта торговля процветала. Накануне Первой мировой войны 14 % ВНП Турции шли на экспорт главным образом в Европу и Россию. Христианским меньшинствам лучше, чем кому-либо подходила роль посредников в этой торговле, им с легкостью удавалось получать протекционистские тарифы по дипломатическим каналам. Таким способом государства Европы содействовали экономическому усилению христианских диаспор на мусульманском Востоке. Это была обычная практика великих держав того времени: принудить Порту предоставить торговые концессии и даже право экстерриториальности — ненавистные капитуляции. Впрочем, и Турция получала от этого некоторые дивиденды. Французы, британцы, потом и немцы, сцепившиеся друг с другом в межимпериалистической борьбе, старались поддерживать на плаву Османскую империю, чтобы та не упала в объятия России или Австрии. Эта тактика была обоюдоострой. Чтобы обезопасить займы, предоставленные Турции, великие державы оставляли за собой право секвестра около трети налоговых поступлений в стране. Налоги перечислялись непосредственно в Управление Оттоманского государственного долга, подконтрольного европейским странам. Такое налогообложение было разорительным для крестьян, при этом деньги уплывали за пределы страны[33].

Как и в других странах, турецкий национализм родился в среде исламской интеллигенции, влиятельной силы в государстве. По своим умонастроениям они были этатистами, видя в государстве источник силы и экономического развития Турции.

Нельзя сказать, что турецкие армяне занимали некую специализированную этническую нишу в экономике Турции. 70 % из двухмиллионного армянского населения были крестьянами. 80 % всех турок тоже работали в сельском хозяйстве. И те и другие отличались от греков, живших на побережье и объединившихся в торговые и ремесленные общины под контролем Греческой православной церкви. Константинопольский патриарх выступал от имени всех греков. Он проявлял либерализм в общественных и экономических вопросах, оставаясь консерватором в сфере законодательства. Греки выступали за сохранение системы миллета, которая обеспечивала им торговые преференции (и была основой патриаршей власти). Богатые армяне и армянский католикос преследовали схожие с греками интересы, но имели меньшее влияние в своей диаспоре из-за сильного классового расслоения в армянских общинах. Масса армянских крестьян, большинство торговцев и ремесленников из внутренней Анатолии практически не были охвачены системой миллета. Кроме того, между ними, турками и анатолийскими курдами шли бесконечные распри из-за земельной собственности, часто сопровождавшиеся вспышками насилия. Армянский национализм родился в том числе и как попытка решить назревший земельный вопрос. Борьба за землю стала яблоком раздора, экономический конфликт разрастался и приобретал зловещие очертания, усугубляя этнорелигиозные и классовые противоречия. Перед Первой мировой войной экономический фактор главенствовал над этническим (тезис 2). Богатые армяне во всех отношениях стояли выше на иерархической лестнице, чем бедные турки, и при обострении кризиса можно было легко перевести реальные экономические противоречия на язык этнической ненависти. Османская власть основывалась на, обоих принципах стратификации. Отталкиваясь от тезиса 2, можно сказать, что турецкая политика оставалась амбивалентной: религиозно-этнические и классовые отношения были двумя параллельными осями, вдоль которых стратифицировалась общество. Совсем рядом, рукой подать, находилась Российская империя, где национальные противоречия разрешались в революционной, классовой борьбе. Могло ли то же самое произойти и в Османской империи?

Христианские меньшинства в Турции можно было легко ассоциировать с внешней угрозой. Проигрывая долгую борьбу за Балканы, турки обрели горький опыт поражений и предательств со стороны христиан. С опозданием османы поняли, как мало турков осталось на самых уязвимых пограничных территориях: на фракийском юго-востоке Европы и в восточной Анатолии вблизи от России. В связи с этим переселенческая политика Оттоманской империи была возобновлена. С 1911 г. и далее боснийских беженцев начали расселять в Македонии, вытесняя местных христиан (Derogy, 1986: 36). В 1913 г. на пограничье с Балканами разместили турецких беженцев, вывезя оттуда греков. Переселение народов сопровождалось значительным насилием, но, по мнению турок, оно было лишь бледной тенью того насилия, которому до того подверглось исламское население на Балканах.

Геополитическое положение двух христианских общин разнилось. Грекам достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться своей исторической родины. Греция всегда могла защитить своих сыновей дипломатическим путем, опираясь при этом на силу всей Европы, где были государственные деятели, говорившие на классическом греческом! У греков был выбор. Если в Турции их дела обстояли благополучно, они оставались. Если хотели вернуться на родину, достаточно было постучаться в соседнюю дверь. Также не было опасений, что греки попытаются создать свое государство на турецкой территории. И если бы вдруг система миллета перестала существовать, им легко было воссоединиться с исторической родиной на противоположном побережье. И хотя Греция осторожно покусывала Турцию в Эгейском море, о полномасштабном вторжении в Османскую империю и речи идти не могло. Потребовалась Первая мировая война и крах Турции, чтобы Греция начала захватывать турецкую территорию, на что Порта ответила кровавыми репрессиями против османских греков.

Армяне не были так защищены (как и небольшая община христиан-маронитов). Разделенные на две части Османской и Российской империями, армяне не имели своего государства. Любое армянское государство могло родиться лишь в недрах России или Турции. Российские власти часто притесняли армян (что породило первые армянские националистические движения) и подумывали о том, как обратить себе на пользу недовольство армянской диаспоры в Турции. Российская экспансия представляла собой самую страшную угрозу существованию Османской империи. Тактическим приемом в этом противостоянии могло стать создание армянской пятой колоны внутри Турции. Российские правители все чаще стали призывать к защите армянских братьев во Христе. Сан-Стефанский мирный договор 1878 г. вынудил Турцию к территориальным уступкам в восточных анатолийских провинциях. Кроме того, Россия потребовала от Турции обеспечить безопасность армян во все той же восточной Анатолии. Все послевоенные договоры той эпохи непременно включали в себя статью о защите прав христианского населения. «Но почему только христианского?» — задавались вопросом многие турки. Один из армян, выживших после резни, вспоминал предсказания своего дяди о возможных последствиях: «Чем чаще мы будем плакаться в жилетку христианским нациям, тем беспощаднее нас будут резать турки, когда все-таки решатся это сделать» (Kazanjian, 1989: 351). В тяжелые армяно-турецкие отношения были заложены изначально и экономическая, и геополитическая составляющие.

Подозрения турок относительно ненадежности армян были подкреплены, когда некоторые из них подхватили вирус национализма, гулявший тогда по всей Европе. Армянские националисты приезжали работать в Россию, собирались и обсуждали вопросы стандартизации национального языка, развития армянской литературы, вспоминали златые дни Великой Армении и другие близкие их сердцу мифы, грезили о создании своего государства, независимого и от Турции, и от России. Против националистического вируса в Турции существовала вакцина — система миллета. Состоятельных членов армянской диаспоры и самого патриарха вполне устраивала та автономия, которая была у армян в Османской империи. Им хватало этих привилегий. Но идеалом их молодых, небогатых, политизированных соплеменников стало создание независимого государства. Консервативные националисты уповали на русского царя, либералы — на русских реформаторов, немногие радикалы брали за образец русских революционеров-террористов и начинали вооружаться. Традиции Османской империи звали их к борьбе, а не к компромиссам. Их будущее рождалось в прошлом и настоящем (Dadrian, 1995). Они хорошо усвоили горький опыт христианских меньшинств, стремящихся к реформам при поддержке христианских государств. На всех Балканах сербские, албанские, греческие и болгарские реформаторы не требовали ничего большего, чем региональная автономия, с чем охотно соглашалась Османская империя. «Ни одна часть нашей империи не пользовалась такой степенью свободы, как остров Крит, — писал Джемаль-паша в своих мемуарах. — Но разве мы смогли убедить киприотов отказаться от своей мечты воссоединиться с греками?» «Нет, — с горечью пишет он, — мы не смогли этого сделать ни в Румелии, которую захватили болгары, ни в Египте, оккупированном британцами. Науськанные европейскими государствами, эти обласканные нами народы добились независимости или были поглощены христианскими державами, истребив и изгнав при этом многих мусульман». Джемаль рассматривал такую политику как основополагающую тенденцию современности. Политическая децентрализация не спасла империю Габсбургов, как нс спасла она и Османскую империю. Национализм, продолжал он, можно обуздать лишь твердой рукой, централизацией, «османским единством» под руководством титульного народа империи — турок. Армян можно было удержать лишь таким способом, — подытоживает он (Djemal Pasha, 1922: 250–251). Хотя турецкие правители знали, что большинство армян — верноподданные империи, их грызли сомнения. Было бы странно, если бы армянские и турецкие лидеры не пошли бы по балканскому пути. Все предпосылки для этого были. Чтобы сохранить статус-кво, Турции была нужна более эгалитарная консоциация, которую не мог обеспечить традиционный миллет. К сожалению, обе группы, воспитанные в духе Современности, отвернулись от консоциативной модели в пользу идеала органической нации-государства.

В XIX веке межнациональные конфликты обострились из-за борьбы за политическую демократию. Турецкие правители прибегли к политике «разделяй и властвуй», сталкивая религиозно-этнические группы в попытке сохранить единодержавие. Бывали случаи, когда они просили христианские общины оплатить издержки по подавлению восстаний турецких крестьян, а взамен подтверждали христианам их привилегии. В 1839 г. либерально настроенный великий визирь подготовил манифест, где провозглашалась идея гражданского равенства и прав человека. В 1856 г. было официально заявлено о равенстве мусульман и немусульман. Это нанесло удар по исламским законам и традициям и озлобило многих турок, поставив под сомнение их привилегии. Любая политика предпочтений могла вызвать раздражение той или иной этнической группы. Что касается христиан, то, по общему мнению, они не заслуживали никаких дополнительных прав, ибо и так имели явные экономические привилегии. В дальнейшем султаны умело манипулировали этими настроениями, чтобы выпустить пар из социального общественного котла и переложить вину за социально-экономические трудности на ненавистных христиан. Ту же политику проводили и русские цари, правда, козлом отпущения у них были евреи.

Турецкие султаны подняли градус национальной напряженности до погромов. Жертвами первого крупного погрома стала небольшая община христиан-маронитов. Это случилось в 1856–1860 гг. в Ливии и Сирии. Было убито 40 тысяч человек и лишь военное вмешательство Франции остановило эту мясорубку. Абдул-Хамид II, «красный» (то есть «кровавый») султан, правивший с 1876 по 1909 г., стремился к модернизации, опираясь на идеологию панисламизма. Он расширил сеть школ, где преподавание велось на стандартизированном оттоманском турецком языке (со значительными вкраплениями арабских и персидских элементов), укрепил армию. Он упразднил конституцию и гражданские права, создал карательные военные отряды, укомплектованные курдами и занимавшиеся подавлением внутренних мятежей. Все это позволило туркам и курдам присвоить себе чужую землю. В 70-е гг. XIX века армянские националисты начали отвечать насилием на насилие. В 1894 г. некоторые армянские общины отказались платить налоги как османскому правительству, так и местным курдским вождям. Народные волнения были жестоко подавлены. Огромное число армян (от 60 до 150 тысяч) было убиты. Показательным репрессиям подверглись города в Киликии и на Востоке, где армянская националистическая агитация проявила себя с особой силой. Причиной конфликта был земельный вопрос. Классовая ненависть к богатым армянам проявилась в невиданных грабежах, которыми сопровождался погром. Султан послал в зону конфликта карательные войска, якобы для того, чтобы развести враждующие стороны, но на самом деле курдские полки сами ввязались в драку. Как и евреи в императорской России, турецкие армяне служили предохранительным клапаном режима. Пролив достаточно крови, чтобы утолить народную ярость, султан снова перекрыл вентиль, запретив дальнейшие убийства. Впоследствии либеральные турки и армяне вспоминали о том погроме как об окончательном отчуждении армянской диаспоры от турецкой родины. Пути назад уже не было (Izzet Pasa, 1992; Miller & Miller, 1993: 61). Эти печальные события произошли задолго до того, как турецкий националисты вошли во власть. Тогда они были противниками таких методов. Как мы убедимся, армянские и турецкие националисты были союзниками. До поры до времени…

Когда империя находится в процессе распада, ее подтачивают изнутри народное недовольство и требования реформ. Турция прошла сквозь череду бунтов против налогов, голодных мятежей в больших городах, волнений в армии, когда солдаты сидели на голодном пайке. Люди, которые возглавили это движение, получили имя «младотурки». Этот термин используется и по сей день. Мы называем так молодых, решительных, искренних радикальных реформаторов. На ранней стадии реформаторского движения это обозначение было достаточно условно, потому что молодые адепты реформ считали себя османами, а не турками. «Османский либерализм» — вот, что владело их умами. Они жаждали модернизации по-европейски, распространения просвещения и других гражданских институций, частичного признания культурной автономии и (хотя это и сомнительно) политического равноправия этнических меньшинств.

Но либерализм страдает от трех недостатков. Во-первых, в нем заложен конфликт между индивидуальными и коллективными правами. Это противоречие либералы никак не могли разрешить, что ослабляло их сплоченность. Во-вторых, права этнических меньшинств и других групп они склонны были рассматривать на конфедеративном, а не на консоциативном уровне, иными словами, права меньшинств должны были быть реализованы внутри их автономий, а не всего государства. Это кредо всех либералов. Модернизирующиеся государства XIX — начала XX столетия косо смотрели на конфедерацию. Считалось, что сильные централизованные страны лучше смогут защитить свои геополитические интересы. В-третьих, либералы тяготели к реформам, которые им подсказывали западные державы, и многим казалось, что реформаторы играют на руку иностранным интервентам и выступают против султана как приспешники чужеземных врагов. В это охотно верилось еще и потому, что либерализм был светской, западной, антиисламской доктриной. На него тут же ополчились различные группировки: исламисты, придворные лоялисты, те же младотурки, но не либералы, а этатисты, выступавшие за централизованную национальную власть, враждебную западным влияниям. Раскол между фракциями обозначился, но четко не определился — и либералы и радикалы продолжали совместно выступать против консервативного двора. Разношерстные группировки во многом перекрещивались и вербовали адептов из одной социальной среды — высокообразованных мусульман из государственной бюрократии, системы образования и армии. На съезде младотурков в 1902 г. (он прошел за рубежом) разграничительные линии обозначились четче, но, тем не менее, либералы и радикалы продолжали совместную борьбу против придворных консерваторов. Обе фракции глубоко прониклись европейскими политическими идеями. В Европе либерализм и национализм были главенствующими течениями наряду с такими этатистскими доктринами, как французский социальный позитивизм и листианская экономика в Германии. Турецкие деятели переосмыслили эти достижения европейской политической философии применительно к опыту Османской империи, изведавшей на себе все прелести империализма либерального Запада. В результате национализм и этатизм в турецком варианте начали вытеснять либерализм. К этому движению примкнули государственные служащие, учителя, офицеры, но не торговцы и промышленники. События 1905 г. придали этому тренду более азиатский колорит. Азиатская страна, Япония, впервые нанесла сокрушительный удар по европейской державе, давнему врагу Турции — России. В Японии процветали идеи национализма и этатизма, а не либерализма. Восхитившись унижением, которое Европа претерпела от Азии, многие младотурки решили пойти тем же путем.

Поскольку интеллигенция находилась под сильным влиянием глобальной националистической идеологии, первые теоретики турецкого национализма были по существу космополитами. Среди них выделялись те, кто получил образование за рубежом, особенно во Франции, мусульманские выходцы из России и Балкан; все они сначала даже не считали себя турками. Такими же были и евреи, в особенности из космополитичных Салоник. Социализм и франкмасонство тоже содействовали зарождению турецкого национализма. Некоторые ведущие деятели националистического движения несли в себе смешанную кровь (турок-курд, турок-татарин, болгарин-турок и т. д.). Не исключено, что они сделали свой выбор, изведав на личном опыте напряженность межэтнических отношений в империи, как предполагает Цюрхер (Zürcher, 1998: 136–137). Дальних провинций, по сути, уже не было. Курды узнали о гибели русского флота под Цусимой на следующий день по телеграфу.

Наиболее влиятельным теоретиком был Зия Гёкалп (Astourian, 1995: 28–29; Landau, 1995: 37; Melson, 1992: 166167). Наполовину курд, он родился в 1876 г. в Диярбакыре в восточной Анатолии. Закончил ветеринарный колледж, был поэтом, профессором социологии, испытал влияние Дюркгейма и Тённиса. Доказывал, что общество проходит в своем развитии через три исторических стадии. Первая — родоплеменная община, объединенная языком и этничностью, механическая солидарность ее членов (по Дюркгейму) является стержнем любого общества. Племенная общность сменяется более широкой религиозной солидарностью, в Турции это ислам. И наконец, третья современная стадия, где уже органическая солидарность зиждется на национальной культуре и национально-государственных институтах. Только национальная культура и государственный корпоративизм могут разрешить классовые конфликты и обоюдный паразитизм, привнесенный в полиэтническое общество постоянно растущим разделением труда. Греко-армянская буржуазия и турецкая бюрократия паразитируют друг на друге, вдвоем высасывая соки из нищего анатолийского крестьянина. Только нация, заключал он, способна создать то, что Дюркгейм называл коллективным сознанием, моральный императив, цементирующий общество, разобщенное разделением труда[34]. Гёкалп вслед за Тённисом проводит различие между культурой (нормы, ценности, поведение в сообществе людей) и цивилизацией (рациональная, глобальная система научно-технологического знания). Турецкая культура все еще находилась в тенетах средневекового ислама и византийских традиций. Ее было необходимо заменить европейской научно-технической цивилизацией. Но национальная идентичность не должна стать жертвой модернизации. Турки будут проводить модернизацию, бережно сохраняя культурные традиции. Свою социологическую теорию Гёкалп изложил в стихах, сильно воздействовавших на сознание образованных турок[35].

Его концепция нации стала в большей мере турецкой, чем османской. Учитывая традиции народа и угрожающий геополитический контекст, Гёкалп выдвинул идею милитаризованного автократического государства, делая ставку на молодое чиновничество и офицерство. Полиэтничность он считал удавкой на шее турецкого национального духа.

Турки выиграют войны, но проигрывают мир, когда наследуют культуру побежденных, — обычный рефрен всех имперских реваншистов (примеры — немцы и сербы, о которых речь пойдет ниже). Физически мы завоевали многих, но духовно они завоевали нас. От ассимиляции надо отказаться. Христианские меньшинства можно наделить турецкой гражданственностью, но не этничностью, «они всегда будут оставаться инородным телом внутри турецкого государства». Турецкая нация-государство нуждается в военной дисциплине:

Это было органическое понимание государства, в котором не остается места этническим меньшинствам как полноправным гражданам. Накал милитаризма тоже понятен, учитывая геополитическое положение страны в ту эпоху.

Еще одним влиятельным теоретиком был Ага-оглы Агаев, родившийся в 1869 в состоятельной мусульманской семье в российском Азербайджане. В молодые годы он считал себя не турком, а персом, как это делали многие мусульмане, гордившиеся древней славой персидской культуры. Он знал, что Россия эксплуатирует тюркские народы, угнетенные и политически, и экономически. В ранних статьях он требовал политических прав для тюркского населения России, еще воздерживаясь от националистической терминологии. Образование он получил в Париже, был увлечен религиозно-националистическими идеями Ренана и арийской теорией. Впоследствии это привело Ага-оглы к восприятию шиизма и персидской идентичности как краеугольного камня национальной модернизации (персы были арийцами, а турки — нет). Во время Русской революции 1905 г. он стал свидетелем тех зверств, которые творили в Азербайджане русские и армяне против местных турок. Он был убежден, что армяне не хотят равноправных отношений с турками. В 1908 г. после военного переворота в Турции (см. ниже) он объявил себя младотурком. Стал инспектором народных училищ, отказался от персидской и исламской идентичности в пользу тюркской. Изменение фамилии на Ага-оглы знаменовало принятие идей пантюркизма. Его национализм был окрашен в иные тона, чем у Гёкалпа. Он знал, как Россия умеет угнетать, разделять и властвовать, стравливать между собой христиан и мусульман. Этот опыт привел его и многих других эмигрантов к идеям тюркского национализма. Таких, как он, было немного, но именно они активно публиковались в появившейся тогда националистической прессе (Arai, 1992: 55; Landau, 1995: 35–36; Poulton, 1997: 68–75; Shissler, 2003).

Заслуга этих интеллектуалов состояла в том, что они смогли воплотить и теоретически оформить то революционное брожение умов, которое испытывало молодое поколение образованных турок, стремящихся к модернизации. Именно они представляли среднее управленческое звено в гражданских и военных учреждениях. Они закончили одни и те же учебные заведения: Академию гражданской службы, Военную академию, Военно-медицинский колледж, все они жили в Константинополе. Выпускники, овладевшие теорией национализма, быстро смогли применить ее на практике — в армии, управлении провинциями, в особенности в европейской, но все еще турецкой Македонии и Фракии. Гёкалп и Ага-оглы были удостоены избрания в Центральный комитет партии «Единение и прогресс», полуподпольной организации, которая со временем оформилась как левое, радикальное крыло движения младотурков, еще их называли иттихадистами (унионистами).

Иттихадисты проделали эволюцию в трех направлениях. Вначале они создали теорию идеологической власти. Реформаторы утверждали, что современному государству нужен культурный и образовательный фундамент. Они были истовыми приверженцами идеи меритократии, основанной на приобретении технических и научных знаний. Они были вполне светскими людьми. Им не хватало дерзости открыто выступать против ислама, более того, они сознавали, что именно эта могущественная религия служит объединяющим началом столь же могучей империи. В вопросах образования и языка младотурки сполна проявили себя как убежденные националисты. Они требовали упростить турецкий язык и письменность, очистить их от арабских и персидских заимствований, создать поэтический размер, исходя из законов турецкого языка, чтобы поэзия стала ближе и понятнее народу. Стихи самого Гёкалпа служили образцом новой народной поэзии. Вопросы языка стали чуть ли не главными темами в националистических журналах (Arai, 1992). Младотурки мечтали о бесплатном обязательном образовании на модернизированном турецком языке. Турецкий был провозглашен языком государственного просвещения, то есть инструментом принудительной ассимиляции, что характерно для всех органических националистов. Движение в основе своей было меритократическим. Вот кто впоследствии вошел в «триумвират». Талаат-паша родился в Болгарии, в семье новообращенных мусульман. Его мать омывала покойников, что считалось презренным занятием. Был учителем турецкого языка в еврейской школе, потом стал почтальоном и телеграфистом. Имел карьерный рост — стал старшим телеграфистом. Энвер-паша родился в бедном квартале Стамбула в семье мелкого железнодорожного чиновника. Поступил в военный лицей и учился блестяще. Образование завершил в Военной академии Генерального штаба. Джемаль-паша тоже вышел из низов. Его дед был палачом, отец — солдатом. Он тоже хорошо учился в военном колледже и сделал стремительную карьеру. В Османской империи родовая аристократия слабела, новая элита восприняла модернизацию через европейскую культуру, французский язык и дипломатию. Это вызвало конфликт поколений между старой элитой и младотурками. Вот как писал об этом Штюрмер: «Эти парвеню презирают турок благородного происхождения» (Stuermer, 1917: 255; Barton, 1998: 190–191; Derogy, 1986: 34–39; Mardin, 1971: 201; Shaw, 1977: гл. 4).

Меритократические идеалы младотурков находили поддержку, но их политика и идеология отчуждали даже близких им по духу албанцев, арабов и христиан. После их выхода из движения, младотурки начали проводить политику отуречивания. К 1910 г. оформилась так называемая теория экономической силы. Иттихадисты отвергли экономический либерализм в пользу национальной экономики, возглавляемой органической национальной буржуазией, сцементированной государством во имя процветания государства. Заимствовав теорию немецких экономистов в традициях Фридриха Листа, они выступали за государственный протекционизм, отказ от свободной торговли и за вытеснение «иностранного» капитала, то есть христиан. Эта идеология была популярна среди многих мусульман, она изолировала армян и греков, она же вызывала противодействие со стороны либералов. Особый успех эта политика приобрела в 1912–1913 гг. после массовых бойкотов греческих и армянских торговцев (Adanir, 1998: 59–60; Kaiser, 1997; Keyder, 1987: 53–54; Zürcher,1998: 127–131). Ситуацию усугублял и земельный вопрос. Именно таким образом классовые противоречия сублимировались как этнонациональные.

Третьим направлением стала теория военного и политического господства на основе технократизма и централизации, следовавшая все той же немецкой модели. Технократами были все реформаторы, за централизацию выступала в основном титульная нация, но не национальные меньшинства. Младотурки формально поддерживали представительную демократию и сходились с либералами в том, что империя далека от совершенства. Появились голоса, утверждавшие, что только турки и мусульмане способны защитить мусульманское государство от внешнего врага. Это вело их в сторону органического национализма, признававшего полноправными гражданами лишь турок. Но в практической плоскости еще тревожнее был тот факт, что младотурки все более отходили от демократии. По сути, они становились милитаристами, исламистами и пантюркистами. Военные кампании на Балканах и в Северной Африке превратили часть младотурков в ястребов всенародной войны — фидаинов[36]. Партизанские отряды Энвера-паши беспощадно уничтожали население Балкан. Империя содрогалась под ударами извне, и не удивительно, что радикалы настаивали на депортации сомнительных этнических меньшинств из наиболее уязвимых районов страны, а освободившиеся земли предполагали заселить коренными турками. Тем не менее и такая политика считалась вполне реформаторской, поскольку была направлена против стамбульского двора. Армяне, греки, арабы и турецкие либералы были не согласны с новыми веяниями, поскольку те ставили под угрозу исконные привилегии, предоставленные христианским общинам старым режимом (Astourian, 1995: 27–31; Shaw, 1977: 301–304). Турецкие националисты были удивлены резкостью их реакции. Сами себя они считали вполне свободными от национальных предрассудков. В их журналах появлялись пространные статьи об этническом многообразии, но мало что сообщалось об этнических конфликтах (Arai, 1992). В некоторых публикациях указывалось на необходимость создания новой тюркско-османской этничности, что предполагало принудительное изучение турецкого языка и не более. В тот момент еще не прослеживалось явного противостояния между различными этнонационалистическими группировками, претендующими на одну и ту же территорию (как указано в тезисе 3).

К 1906 г. режим султана утратил народное доверие, казна оскудела, вспыхивали мятежи против налогов, голодные бунты, солдаты требовали уплаты жалования. У двора уже не оставалось надежных войск для подавления массовых беспорядков. Реформаторы требовали конституционного правления, ссылаясь на пример революций в России (1905–1906 гг.) и Иране. Радикальные националисты (в том числе партия «Единение и прогресс» и националистические ассоциации турецкой культуры в Анатолии) активно участвовали в народных волнениях. Эти организации были солидарны с греками, армянами и либеральными фракциями парламента, поскольку разделяли их радикальные представления о фискальном и конституционном вопросах (Ahmad, 1982; Kansu, 1997: 29–72, 78–79). Фидаины партии «Единение и прогресс» и армянские националисты сражались бок о бок в анатолийском городе Ван против султанской армии. Арабские шейхи были более консервативны, поскольку исламский (племенной) статус калифа (шейха) был необходим для поддержания власти. В тот период мусульмане и христиане не стояли по разную сторону баррикад. «Единение и прогресс» и армянские националисты были хотя и с оговорками, но союзниками.

Иттихадисты нашли опору в младшем и среднем офицерском корпусе армии, расквартированном в Европе, в основном в Салониках, Эдирне (бывшем Адрианополе), Монастыре (ныне Витола в Македонии). 63 % ячейки партии «Единение и прогресс» в Салониках были офицерами. Почти все они были исламистами и турками. Нелегальная организация работала в подполье, накапливала оружие и вербовала бойцов. В 1908 г. они двинулись на Константинополь. Поддержанные уличными демонстрантами путчисты произвели полупереворот, направленный против султана Аб-дул-Хамида. Султан остался на троне, но власть его была ограничена (Kansu, 1997: 87-113, 221). Назвать это событие революцией можно лишь в узкоидеологическом смысле. Массового народного движения не было, крови пролилось немного, младотурки добились ряда уступок. Это было столкновение военной и политической элиты, без активного участия масс. Младотурки стремились восстановить конституцию, водворить мир и покой, но не хотели допускать к власти «темный и неразвитый» народ. Они делали ставку на меритократические реформы и секуляризацию, которые должны были цивилизовать страну и привести ее к демократии (Mardin, 1971). Энвер-паша живописал новый режим в довольно демократических и мультикультурных терминах:

Некоторые греческие, албанские и болгарские повстанческие отряды добровольно сложили оружие в первые месяцы после переворота (Kansu, 1997: 100–101). «Единение и прогресс» и прогрессивные христиане объединились, поддержав конституцию. Была проведена чистка среди коррумпированных чиновников, восстановлена конституция, вышли из подполья политические партии. Состоялись полудемократические выборы. Мужчины-налогоплательщики старше 25 лет проголосовали за коллегию выборщиков, куда вошла местная знать. Выборщики избирали депутатов. В непрямых выборах участвовали и широкие массы, но их результат в значительной мере определила национальная элита. Избранный парламент делил власть с исполнительными органами. Эта полудемократическая система оставалась в основе своей неизменной до 1915 г. В таблице 5.1 дана подробная информация о представленных в парламенте партиях.

Следует отметить, что названия партий не всегда отражали их суть. Кандидатами от младотурков были все те же имперские сановники, успевшие вскочить на подножку уходящего поезда.

ТАБЛИЦА 5.1.

Депутаты, избранные в Османский парламент в 1908 г.

Указаны национальность и численность

Источник: Kansu, 1997: appendix 1.

Мои подсчеты несколько расходятся с выкладками Кансу в отношении численности партий, которую он приводит на страницах 238–239. Этническая и партийная принадлежность трех депутатов не определены (общее число депутатов парламента определить с точностью тоже невозможно). Турки, арабы, курды и албанцы были мусульманами. Болгары, сербы, греки и армяне — христианами. Греческие депутаты обычно голосовали списком. По социальным и экономическим вопросам они выступали как центристы и как консерваторы в поддержку монархии и сохранения системы миллета.

Некоторые депутаты переметнулись в другую партию, едва оказавшись в парламенте. Набрав голоса на популистских лозунгах, они присоединялись к правым. Таблица 5.1 указывает на преобладание независимых центристов, которые не являлись сплоченной фракцией. Большинство депутатов от «Единения и прогресса» (младотурки) были турками по национальности, при этом за них голосовало много евреев, армян, албанцев. Младотурки также пользовались поддержкой болгарских и армянских социалистов. Греки не примыкали к младотуркам, потому что желали оставить при себе традиционные привилегии миллета, арабы и курды, лояльные султану, тоже оставались в стороне. Партия «Единение и прогресс» имела сильное влияние в европейской части страны и в западной Анатолии. В восточной Анатолии армянские кандидаты, которые могли бы поддержать младотурков, уступили своим соперникам — турецким и курдским консерваторам (Ahmad, 1982: 405–421). «Единение и прогресс» апеллировала к более либеральным, менее религиозным слоям общества и находила поддержку среди нетурецких этнических групп. Фракция младотурков почти на две трети состояла из офицеров и учителей, в других фракциях их число не превышало и трети[37].

Члены других фракций чаще были юристами или крупными землевладельцами (включая арабских шейхов). Исламских муфтиев и улемов можно было отыскать во всех партиях, включая «Единение и прогресс», хотя высшие церковные иерархи поддерживали трон. Среди младотурков преобладало государственное чиновничество и деятели образования.

Парламенту не хватало консенсуса. «Единение и прогресс», как самая сплоченная фракция, могла провести тот или иной закон, лишь опираясь на независимых депутатов. Это требовало определенной изворотливости, не исключались и коррупционные сделки. Младотурки сохраняли поддержку разных этнических групп, а влияние двора падало. Но когда дело дошло до созидательных реформ, возникли трудности. «Единение и прогресс» поддерживала государственную централизацию и образование на турецком языке, христиане и некоторые мусульмане были против. Христиане, албанцы, арабы выступили в полной боевой националистической раскраске после того, как старый режим был побежден. И все же до 1913 г. не раз делались попытки примирения, ведь младотурки нуждались в любой поддержке. Они были немногочисленны и не очень влиятельны на общенациональном уровне. В большинстве городов реформаторы старались опереться на местную знать и церковь. Бывало и так, что рядовые руководители на местах не выказывали должной преданности идеям движения. Хотя проведенные чистки нанесли ощутимый удар по политической и военной бюрократии, влияние младотурков в армии оставалось шатким. Многие молодые высокообразованные офицеры никогда не были в бою и не имели должного авторитета среди солдат. В этнической сфере их План А (см. таблицу 1.1) из последних сил цеплялся за мультикультурализм: союз со всем врагами султана, включая армян.

Дремлющий вулкан проснулся в следующем году. Вслед за армейскими мятежами в апреле 1909 г. последовали кровавые чистки в Киликии рядом с городом Адана. Толпа растерзала более 20 тысяч армян (и около тысячи мусульман). Не нашлось доказательств, что погромы были инспирированы двором или иными властными кругами в Константинополе. Некоторые свидетели считали, что за этой резней стояли радикальные младотурки из Салоник и лично д-р Назим (о нем мы расскажем позже) (Вадпап, 1997Б: 246–247). Дадрян (Вадпап, 1992: 274–275) уверяет, что это кровопролитие стало генеральной репетицией тотального геноцида, к которому готовилась партия «Единение и прогресс», но не предъявляет никаких доказательств. Кеворкян (КёуогИап, 1999), в свою очередь, приводит доказательства, что местные младотурки (среди них журналисты иттихадистской газеты в Адане и партийные лидеры в Адане и Тарсусе) выступили подстрекателями погрома вместе с консервативными политиками, офицерами и духовенством. У некоторых были подозрения, что армяне готовят вооруженное восстание, многие в это верили, но вряд ли это было так. В любом случае, вся информация контролировалась младотурками и, скорее всего, им удалось убедить константинопольские власти в своей правоте.

На подавление беспорядков были посланы войска, бунт был почти усмирен, но кто-то начал стрелять в солдат, и те присоединились к погромщикам. Положение было очень напряженным. Адана тогда был промышленно развитым и этнически разобщенным городом. Греки были крупными магнатами, армяне представляли собой среднюю буржуазию, специалистов, квалифицированных рабочих. Мусульман раздражало богатство их христианских соседей. Армяне, уехавшие за границу еще до начала событий, массово возвращались после подавления беспорядков и требовали возврата собственности, захваченной турками и курдами. В 1908–1909 гг. много мусульманских беженцев из Европы и с Кавказа начали заселять этот регион. Таким образом, этнорелигиозный конфликт имел серьезные экономические предпосылки. События в Адане очень напоминают кровавые мятежи, которые не так давно прокатились по Индии (см. Brass, 1997; Tambiah, 1996). Эту тему подробнее мы обсудим в главе 16. Как и в Индии, в Адане ситуация была крайне напряженной, слепые фанатики сработали как провокаторы, произошли кровавые инциденты, спровоцировавшие насилие (молодой армянин застрелил двух турецких головорезов, которые на него напали), множились слухи, один зловещее другого, резня развернулась при попустительстве или подстрекательстве местных политиков, военных и полиции.

События в Адане выделяет то, что (в отличие от Индии) верховная власть не приняла сразу суровых мер для пресечения кровопролития и не наказала потом виновных. Кеворкян полагает (но не может доказать), что младотурки и были истинными вдохновителями этой бойни. Я же более склонен верить, что мятеж произошел из-за слабости и внутренних противоречий правящего режима. Младотурки еще не накопили сил и были вынуждены лавировать между либералами, исламистами и придворной бюрократией. И хотя младотурки были формальными союзниками армян, они считали, что, в отличие от турецких фракций, армянам больше некуда податься. Видимо поэтому они не поспешили к ним на помощь. Три инстанции, расследовавшие обстоятельства, разошлись во мнениях, что еще раз подчеркивает раскол в правящих кругах. Военный трибунал обелил власти и во всем обвинил армян, две парламентские комиссии умудрились составить три разных доклада. Кабинет снял вину с армян, которых он признал «жертвами беспочвенных подозрений и провокаций».

Ну а потом наступило глухое молчание. Именно это бездействие, по мнению Дадряна и Кеворкяна, подкрепляет их версию о том, что массовые убийства были провокацией правительства. Но при таких обстоятельствах замалчивание является обычной государственной практикой и не может служить доказательством вины режима. Турецкие лидеры очень хотели положить это дело под сукно. Лишь некоторые деятели (под давлением армян и греков) пытались привлечь виновных к ответу. Для видимости были казнены второстепенные исполнители, а главные организаторы получили лишь легкий шлепок по мягкому месту. Армейские офицеры, убивавшие армян, быстро пошли в гору, в отличие от тех военных, которые пытались их остановить.

Эта резня сплотила турок, но для этнических меньшинств она стала катастрофой. «Не верь никакому турецкому правительству» — вот какой урок вынесли армяне. Их отношения с младотурками резко испортились (Ahmad, 1982: 421–423; MacFie, 1998: гл. 2). Возрастающие трения с армянами осложнили жизнь умеренного крыла партии «Единение и прогресс». Компромисс партии с дворцовыми ретроградами и либералами укрепил тюрко-исламскую идентичность режима в ущерб демократии. Альянс между младотурками и армянами начал трещать по швам.

Неустойчивое коалиционное правительство потерпело и геополитическую катастрофу. Австрия аннексировала Боснию и Герцеговину, Болгария объявила о полной независимости, Крит присоединился к Греции. Эти потрясения сыграли на руку партиям центра и исламистам-националистам. Пошатнувшаяся империя нуждалась в твердой руке. Ради безопасности государства младотуркам пришлось смирить свои демократические порывы. Политика централизации — увеличение государственных полномочий в сфере военной мобилизации и налогообложения — была враждебна не только христианам. Не они, а албанцы (среди них и младотурки) в 1911 г. подняли первое восстание, за которым последовали мятежи вождей йеменских племен. В результате младотурки были вынуждены смягчить политику.

Воспользовавшись слабостью империи, Италия посягнула на ее провинции в Северной Африке. Коалиционное правительство стремилось к компромиссу с агрессором, но офицеры-младотурки устроили бунт на корабле. Они позвали под свои знамена воинов-фидаинов, арабских шейхов и отбросили итальянцев к морю. Для радикалов это стало моментом истины, доказательством того, что армия, осененная знаменами исламистской идеологии, может поднять народ на борьбу против христианских захватчиков. Но в большинстве своем младотурки были прагматичными политиками, приверженными идеям пантюркизма, панисламизма и турецкой государственности. Умело манипулируя идеологией, они контролировали оппозицию и удерживали власть. Вопрос национальных меньшинств не был для них приоритетным. Две другие задачи считались главными: отстоять конституционное правление под натиском монархистов и отстоять страну под натиском великих держав. Военные поражения и территориальные потери накаляли внутреннюю напряженность, чередою шли мятежи и погромы. Поражение лишало доверия любую партию, возглавлявшую правительство. Автократия был разгромлена после восстания либерального офицерства. Иттихадисты боялись за свои жизни. Исламисты утрачивали позиции под напором светского национализма. Когда в январе 1913 г. либеральное правительство уступило настоянию великих держав и передало Болгарии город Эдирне (Адрианополь), оно было сметено восстанием радикальных младотурков.

Власть перешла в руки победителей-младотурок, составивших триумвират: Энвер-бей (всего лишь 31 год), Талаат-паша (возраст 39 лет) и Джемаль-паша (возраст 41 год). Посол Моргентау назвал эту троицу «упряжкой битюгов». С демократией было покончено. В Константинополе Джемаль беспощадно разделался с оппозицией. Хунта также не признавала христиан с их стремлением к автономии и имела мощный репрессивный аппарат, чтобы подавить любое сопротивление. С 1908 по 1913 г. младотурки проделали большой путь и усвоили суровую реальность жизни. Начав политическую карьеру идеалистами, пройдя через перевороты, восстания, войны, они оказались на темной стороне Блистательной Порты — там, где именем государства военный и полицейский аппарат творил насилия и проливал кровь. Националисты радикализировались и резко ужесточили режим. Некоторые иттихадисты, ставшие впоследствии главными организаторами геноцида, получили высокие назначения в полицейско-репрессивных структурах (Dadrian, 1997b: 259; Kaiser, 2000b). Армия прошла через чистку, 1100 ненадежных офицеров были отправлены в отставку, остальных задвинули в тень, в том числе и Мустафу Кемаля, который по прошествии лет под именем Ататюрк возглавил страну. В этом смысле ему повезло — он не был запятнан участием в геноциде. Молодые иттихадисты начали военную подготовку в армейских лагерях (Astourian, 1995: 26; Dadrian, 1995: 195–198, 214; Zürcher, 1998: 19–44; 1998: 90-115). Власть султана стала сугубо номинальной. В правительстве все еще оставались умеренные и нетурки — один еврей, обратившийся в ислам, один черкес, один араб-христианин и один армянин. Все они сидели на «мягких» должностях — финансы, общественные работы, торговля и сельское хозяйство, почта и телеграф (Morgenthau, 1918: 121). Силовые структуры страны были под контролем националистов, готовых пойти на крайние меры для достижения поставленных целей. Турция превращалась в партийно-тоталитарное государство.

В соответствии с моделью, описанной в первой главе, в 1913 г. Османская империя приближалась к опасной зоне кровавых этнических читок. Вожди двух этноконфессиональных групп начали предъявлять взаимные претензии (см. тезис 3). Одни были хозяевами существующей страны, другие тешили себя воспоминаниями об утраченном государстве и стремились воскресить его, надеясь на помощь извне. Младотурки восприняли идеи органического национализма и ужесточили репрессии. Экономические проблемы были переведены в плоскость этнонационалистических конфликтов (см. тезис 2). Два сообщества вступили на путь конфронтации.

Этот путь был извилист и непредсказуем. Турки, радикальные органические националисты, полностью контролировали государство. Армяне добивались национальной независимости, в том числе и террористическими методами — взрывами бомб, ограблениями банков, убийствами. Сам султан Абдул-Хамид чудом уцелел при покушении в 1905 г. Террористы ушли в подполье, карательным органам стало трудно наносить прицельные удары по истинным виновникам, поэтому от репрессий страдали ни в чем не повинные армяне, что еще больше отчуждало их от ненавистной власти. Некоторые турки считали, что под кнутом репрессий армяне научатся если не патриотизму, то послушанию. Другие, более умеренные, чем ультранационалисты, утешали себя тем, что все это не раз случалось в прошлом. Они полагали, что революционный национализм, если его не разрушить сегодня, завтра охватит еще больше армян. А посему воспитательно-принудительные меры должны быть еще строже. Так возник более радикальный План Б, где предполагалось среди прочего и насильственное отуречивание армян.

Конфликт начал переходить в горячую фазу. Должен ли он был стать еще более кровавым, чем традиционная для Турции политика показательных репрессий — наказание непримиримых армянских радикалов и приведение к покорности колеблющихся? Совсем необязательно, но большая мировая политика распорядилась иначе.

Радикальные иттихадисты начали разрабатывать варианты Плана Б — насильственного отуречивания. В 1910–1914 гг. пламенные младотурки выступали за проведение поголовной тюркизации или «османизации», в том числе и насильственными методами в случае необходимости.

Нет оснований предполагать, что радикалы имели в виду именно геноцид; скорее всего, они собирались ограничиться принудительной ассимиляцией, выборочными репрессиями и ограниченными депортациями. Контуры этой политики обозначились в результате двух войн, которые шли встык друг за другом. Напряжение военного времени радикализировало общество и правительство. За эти два года Османская империя пересекла границу опасной зоны и вплотную подошла к геноциду. Балканские войны завершились унизительным миром, навязанным великими державами в феврале 1914 г. Турецкая армия под командованием Энвера-паши завоевала часть Фракии, но по договорам турки были вынуждены отказаться от этих приобретений и предоставить большую независимость армянской диаспоре. Впервые в истории наблюдатели от западных стран следили за выполнением этих договоренностей. Неудивительно, что на армян начали смотреть как на пособников европейских держав и виновников военного поражения. Утратив территории по кабальному договору, Турция стала более однородной по религиозно-этническому составу. Османизм как государствообразующая идея оказался несостоятельным, власть султана ограничили конституцией, и на этом фоне усилился секулярный национализм.

Младотурки приняли на вооружение этнический национализм. Не имея широкой поддержки, теоретики движения придумали себе таковую. В их умах носителями национальной идеи стало доселе презираемое, темное, малокультурное крестьянство Анатолии — коренное население коренной провинции. Если государство кто-то и мог спасти, то только верный ему народ. Понятие буржуазно-бюрократической эксплуатации угнетенного класса крестьян было подменено понятием национально-религиозного притеснения обездоленных масс со стороны иностранной и компрадорской буржуазии (Keyder, 1987: 61). Национальные лидеры должны были возглавить народное движение сопротивления. Так родился новый имперский миф. Такие теоретики, как Гёкалп, Текиналп (урожд. Моисей Коэн, еврей из Салоник) и Аксура (выходец из русских татар, учился в Военной академии, потом в Париже) идентифицировали себя не как оттоманы, исламисты и даже турки, они называли себя «туранцами» или «пантюрками». Сюда включалось все тюркоязычное население от Восточной Анатолии до русского Кавказа, Средней Азии и Западной Сибири (см. «туранские карты»: Baghdjian, 1987: 19; Landau, 1995: 3, хотя они относятся и к более позднему времени). Стихотворение Гёкалпа «Туран», написанное в 1912 г., заканчивается так: «Для турок родина не Турция и не Туркестан, наше отечество носит имя Туран». В преддверии первой мировой войны Гёкалп призывал: «Мы опустошим земли врагов, Турция раздвинет свои пределы и станет Тураном. Разве не были туранцами великие воители Аттила, Чингисхан, Тимур (Тамерлан)»? Будущую туранскую экспансию Гёкалп называл «чингизизмом», беспощадным завоеванием с принудительной тюркизацией. Так выглядела в ту эпоху азиатская версия европейского органического национализма. Даже в Европе появился претендент на скипетр «Туранской империи» — венгерский фашизм. Туран должен был спасти Турцию от тлетворного влияния Европы, переориентировав страну на Азию. После переворота 1908 г. пантюркисты начали преподавать в турецких университетах. В то смутное, предгрозовое время их идеи оказали большое влияние на молодые умы. Пантюркисты, османисты, панисламисты продолжали ожесточенно спорить между собой. Разошлись во взглядах и триумвиры: Энвер был приверженцем туранизма, Талаат скорее государственником и оппортунистом, готовым надеть любую личину в зависимости от конъюнктуры, Джемаль был склонен к компромиссам; по его словам, будучи по духу османистом, он хотел, чтобы именно турки создали великую империю (Arai, 1992: гл. 4; Landau, 1995: 31–52). Но гораздо безопаснее для самих себя было акцентировать тюркскую, а не исламскую идентичность. Это не раздражало Британию и Францию (обе страны опасались, что панисламизм может взорвать их империи), но это крайне раздражало русских. Во время Первой мировой войны немцы всячески натравливали турок на Россию, благополучно прикрывшись от них самих нейтральной Грецией и союзной Австрией. Во время войны туранская идеология еще больше укрепилась среди иттихадистов.

Это не сулило ничего хорошего анатолийским армянам, тоже проникнутых духом национализма. Их отношения с турками и курдами были далеко не добрососедскими. Восточная Анатолия примыкала к России и блокировала пути сообщения с другими туранскими народами. Армянские националисты ждали защиты от России, ведь именно русские обещали им подарить маленькое, но свое государство. В результате пантюркисты начали расценивать этот макрорегиональный конфликт как борьбу турецкой нации против союза русских и армянских христиан. Известный радикал д-р Назим (выпускник Военно-медицинского колледжа) утверждал: «Османское государство должно быть сверху донизу турецким. Чуждые нам элементы могут стать поводом для европейской агрессии. Все они должны быть принудительно тюркизированы». И он, и Гёкалп предлагали насильственную ассимиляцию, о депортациях и массовом уничтожении речи пока не было, но жестокие репрессии так или иначе подразумевались. После подписания мирных договоров турки почувствовали себя жертвами. Христианские страны, сетовали они, причинив нам столько страданий и унижений, продолжают называть нас угнетателями, милитаристами и кровопийцами. Танер Акчам (Akçam, 1992: 43–50; ср. Akçam, 1997; Dabag, 1994: 104–107) пишет, что турки начали страдать от психоза исчезновения — ужаса перед окончательным распадом турецкого государства и национальной идентичности, и социетальной паранойи — убежденности в том, что иностранные государства и национальные меньшинства несут им гибель. Они возмущались (и вполне справедливо) двойными стандартами Запада. Они убедились в том, что христианская диаспора — ненадежный союзник во время войны и может играть на руку врагу. Теперь туркам предстояло решить, в какую сторону им надо изменить свои моральные нормы и что для этого надо сделать. Всеобщее возмущение стало моральным оправданием жестокости.

С этим парадоксом нам часто приходится сталкиваться — слабеющие империи считают себя жертвами. Они рассуждают следующим образом: «Вчера мы были великой державой, сегодня мы несчастная жертва. Вы клеветнически называете нас угнетателями? Что ж, мы отбросим в сторону нравственные устои и возродим нашу мощь и славу теми способами, которые сами сочтем моральными». В этом есть своя чудовищная логика. Я ни на йоту не соглашусь с теми турецкими историками, которые вину за геноцид взваливают на жертву самого геноцида. И все же до 1915 г. обе стороны конфликта имели право считать себя жертвами. Армяне пережили страшные погромы. Но и выживание Турции как государства было под угрозой, при этом часть армян сообща со своими зарубежными покровителями действительно расшатывали основы государственности. Начиная с июля 1913 г. армянские представители — далеко не радикалы — начали встречи с иностранными дипломатами внутри страны и за ее пределами, уговаривая их воздействовать на турецкое правительство, с тем чтобы то предоставило армянам большую независимость. Просьбы Талаата и других лидеров не делать этого армяне проигнорировали. Как отмечает Дадрян (Dadrian, 1997: 254–257), армянские контакты с российским правительством представляли особую угрозу. Теперь младотурки осознали, что опасность может исходить не только от национал-радикалов, но и от почтенных, консервативных лидеров армянских общин. И если все армяне стали врагами, то что тогда?

Судя по всему, наиболее радикальные иттихадисты уже сделали свой страшный выбор. Мы располагаем свидетельствами некоторых австрийских и немецких офицеров (включая австро-венгерского военного атташе Помянковского), находившихся в Турции в годы Первой мировой войны, о желании младотурков после Балканских войн в следующий раз исправить допущенные ошибки, а именно — устранить или уничтожить предательские меньшинства, прежде всего армян (Dadrian, 1994а). Столь угрожающая риторика могла и не указывать на непосредственный геноцид, но явно предполагала кровавые чистки, тюркизацию и депортации. «Следующего раза» надо было просто дождаться. Перед младотурками стоял выбор. Они могли закрепиться во власти и договориться по всем пунктам с либералами всех мастей и национальными меньшинствами. Такой компромисс позволил бы им эффективно управлять страной, а также пойти навстречу великим державам, требовавшим решить армянский вопрос. Младотурки могли разыграть и второй вариант — провести столь привычные Для осман показательные репрессии, уничтожить пастырей национализма, чтобы привести к покорности их паству. Неуклюжая попытка пойти по пути компромисса была хотя бы обозначена: в середине 1914 г. в Турцию приехали европейские представители — норвежец и голландец. Наблюдатели от великих держав пожелали выяснить, как осуществляются реформы в центральной и восточной Анатолии. Иттихадисты всячески чинили им препятствия, но не желали ссориться со всей Европой. В то еще мирное время у них пока не было возможностей провести кровавые чистки и спрятать концы в воду.

В следующий раз инспекторы отправились домой, не успев ничего проинспектировать. В августе 1914 г. разразилась Первая мировая война, которая вбила стальной клин между европейскими державами. 2 августа Турция подписала тайный договор с Германией и вскоре выступила на стороне Тройственного союза. Для Турции было совершенно логичным войти в альянс именно с Германией, поскольку она была единственной великой державой, не покушавшейся на турецкую территорию. Британия традиционно поддерживала Османскую империю, но в 1880-е гг. с молчаливого согласия России стала прибирать к рукам азиатский континент. Партия «Единение и прогресс» переоценила силу Германии — как и Германия, младотурки сделали ставку на этатизм и милитаризм, а не на либерализм, и германская мощь не вызывала у них сомнений. Диссидент от младотурков Бацария считает, что союз с Германией был импульсивной импровизацией наиболее радикальных младотурков, которым важнее было ввязаться в драку, чем не спеша подумать о ее последствиях (Karpat, 1975: 297). Но Карш и Карш (Karsh & Karsh 1999: гл. 7) не сомневаются, что радикалы, направляемые властной рукой Энвера-паши, верили в возрождение Турции с помощью войны; их союз с Германией был осознанным и трезвым расчетом. Если Германии суждено победить, то надо присоединиться к ней как можно раньше, чтобы принять участие в дележе трофеев среди первых. И когда соседняя Болгария встала на сторону немцев, у младотурков исчезли последние сомнения. Что касается самой Германии, то союз с Турцией сулил ей драгоценный стратегический подарок — Босфорский пролив, запирающий Черное море так, что ни Англия, ни Франция не смогли бы оказать помощи России на море (Djemal Pasha, 1922: 113–115; MacFie, 1998: гл. 5, 6). И действительно, это удалось сделать благодаря немецкому флоту, турецкой береговой артиллерии и мужеству турецкой пехоты, разгромившей английский десант на полуострове Галлиполи. В первую неделю после заключения тайного договора с Германией младотурки решили в последний раз попытаться провести План А. Они подвергли армян испытанию на верность. Партия «Единение и прогресс» предложила лидерам армянских националистов организовать восстание среди кавказских армян Российской империи. Если бы это удалось, то, по уверениям турок, завоеванная территория стала бы землей обетованной для всего армянского народа, их полноправной автономией под турецким протекторатом. Армянская делегация ответила отказом, указывая на то, что во время войны армянский народ, разделенный государственной границей, обязан хранить верность государству-метрополии (Jafarian, 1989: 76). У армян на это были резоны, ведь в случае восстания против могущественных империй они были бы попросту смяты и той, и другой стороной. Очевидным было и то, что, выбирая из двух зол меньшее, армяне выбрали Россию, а не осман, столь беспощадно расправившихся с ними совсем недавно. Вот детские воспоминания одного армянина из турецкого Сиваса: «Взрослые говорили — придут наши христианские братья из России и спасут всех армян Анатолии» (Bedoukian, 1978: 7; см. Jafarian, 1989: 41–44; Kazanjian, 1989: 48). Конечно, осовремененная система миллета, система традиционных многовековых привилегий для армян, могла бы укрепить их единство с турецким государством. Но теперь армянские радикалы желали свободы от власти центра и вступили в роковое противоречие с иттихадистами, насаждавшими централизацию по той простой причине, что на их глазах децентрализация привела к потерям значительной части турецких территорий. В 1914 г. они были правы. Региональная автономия привела бы к сецессии — армяне требовали не чего-нибудь, а собственной государственности. По пути автономизации шла и Европа. Для национал-радикалов армяне были политическими врагами государства и этническими врагами туранской нации. Экзамен на лояльность оказался для армян слишком тяжел и они его провалили. Иттихадисты знали почему: из-за армянской жадности и националистического эгоизма.

Османская империя официально вступила в Первую мировую войну в октябре 1914 г. В манифесте были заявлены и ее цели: «уничтожение московитов» и «единение всех народов нашей расы», то есть туранцев. Четыре нетурецких члена кабинета в знак протеста подали в отставку. Великий визирь (знатный египтянин по происхождению и очень сомнительный младотурок), поколебавшись, остался. Отставки усилили влияние иттихадистов в правительстве. Скверно управляемая турецкая армия воевала мужественно и часто успешно. Британский экспедиционный корпус потерпел неудачу в Месопотамии. Высадка английского десанта в Галлиполи была провалена. Как выяснилось, государство было способно к обороне, но на Кавказе произошла катастрофа. В январе 1915 г. 3-я армия Энвера-паши была полностью разгромлена. Его попытка завоевать российские земли оказалась столь же безрассудной, как и его мечтания о создании Туранской империи (Stuermer, 1917: 76–77). Лишь четверть из 90-тысячной армии вернулась в Турцию. И только очень суровая зима помешала контрнаступлению русских. Около 150 тысяч российских армян вызвались служить в царской армии, некоторые из патриотизма, другие — выбрав Россию как меньшее зло. Третьим было нужно оружие, чтобы сражаться потом за армянское национальное дело. Некоторое количество турецких армян, среди которых были и опытные бойцы, перешли границу и присоединились к русским. По армянским источникам, их было от одной до двух тысяч, по более достоверным данным — не менее 5 тысяч, а по подсчетам Генерального штаба Турции — от 6 до 15 тысяч (Chalabian, 1988: 218–229; Documents on Ottoman-Armenians, 1983: II: 13, 45–46, 63). Оценка Дероджи (Derogy 1986: 44) -5-8 тысяч — кажется нам наиболее близкой к истине. Но о какой бы цифре ни шла речь, она ничтожна по сравнению с 200 тысячами армян, призванных в турецкую армию. И лишь немногие из них дезертировали. Хотя на стороне русских сражалось мало армян, русские их очень ценили. Армяне знали местность, расположение турецких частей, они пользовались симпатиями местного населения. Кавказ был для Турции самым опасным направлением за всю ‘ войну, вплоть до революции 1917 г., когда русский фронт рухнул, и армяне усугубляли эту опасность.

Радикализация Османского государства, армянское (пусть и численно незначительное) участие в войне против Турции стали причиной новой эскалации насилия; на сей раз кровавые чистки были направлены исключительно на армян. Армяне казались более опасными и при этом более уязвимыми, чем греки и евреи. Турецкие греки понимали, что в условиях войны система миллета, которая давала им привилегии, работать не будет. Теперь они ориентировались на Афины. Но и турки не собирались провоцировать нейтральную Грецию. Евреи были рассеяны по всей стране (за исключением сионистов в Палестине) и никак не могли быть связаны с врагами Турции, многие евреи выступали заодно с младотурками из-за страха перед христианами. Германия как союзник Турции была готова защитить евреев и греков, но только не армян (Dadrian, 1996: appendix С). Австрийские и немецкие офицеры, американские консулы в европейских провинциях Турции, венесуэльский наемник Рафаэль де Ногалес, сражавшийся на стороне турок, — все они были уверены, что младотурки доберутся в свой черед до каждого из национальных меньшинств. Христиане пострадали достаточно сильно. По словам Ногалеса, проезжая через христианские деревни, он видел там растерзанные трупы несториан. В отличие от армян, пишет он, христиане ничем не угрожали Турции. В докладе Брайса пространно и скрупулезно перечислены все случаи кровавых расправ. Тем не менее американские консулы докладывали, что греки практически не пострадали от репрессий. Некоторые из них бежали, других ограбили, было много насилий над молодыми гречанками (Вгусе, 1972: 99-192; Dadrian, 1994; de Nogales, 1926: 136–137, 206208; U.S. Documents, 1994: 65–70). В греко-турецкой войне 1922 г. греки казались туркам очень опасными и в то же время беззащитными. Это привело к резне в Смирне, где турки уничтожили не менее 30 тысяч греков. Но в этой войне христианская угроза исходила от армян, живущих в центральной и восточной Анатолии. Курды не представляли явной опасности; они, как и армяне, были уязвимы, но их не поддерживало ни одно иностранное государство. Свою чашу страданий курдам довелось испить гораздо позже как в Турции, так и в других странах. Политика Турции по отношению к курдам предполагала принудительную ассимиляцию и ограниченные депортации, а не массовое уничтожение. Курдам повезло хотя бы в том, что они были мусульманами. При этом турки считали их более примитивным, племенным народом, чем армян. Их легко можно было подкупить и отуречить, а значит, они не представляли непосредственной политической угрозы. А еще курды были настолько нищими, что даже не имело смысла их грабить. Между 1916 и 1917 г. вся конфедерация курдских племен была выселена. Освободившаяся территория стала объектом тюркизации. Но курдам сохранили жизнь. Считалось, что они постепенно ассимилируются в турецкое население на новых землях (Adanir & Kaiser, 2000: 14–15). Лишь армяне стали жертвами кровавых репрессий и депортаций. Последняя Балканская война и первый год Первой мировой стали для Османской Турции вхождением в опасную зону, где в полную силу развернулись кровавые этнические чистки.

В этой главе у меня не было ни малейшего намерения доказать, что переход к кровавым этническим чисткам был неизбежным и предумышленным. Но он стал возможным в результате синхронизации двух объективных факторов и еще двух, не вполне объективных причин.

1. Европейские страны, христианская цивилизация обратили всю мощь своих военных и геополитических структур на разжигание национальных восстаний в Османской империи. Хотя Европа и не хотела окончательного крушения этого государства, она с отвращением относилась к туркам, которые были его хозяевами. Турецкая империя была «больным человеком Европы», под управлением «ужасных турок», «фанатичных мусульман», «азиатских варваров». Такую страну надо было цивилизовать, в противном случае она не имела права на существование. Но либеральные рецепты цивилизаторов, хотя и преследовали благую цель, совершенно не подходили для государства этого типа и не способствовали его выживанию. На практике цивилизаторство обернулось захватом земель и экономической эксплуатацией. Прослеживалась лишь одна альтернатива: или распад Османской империи, или ее возрождение на основе пантюркизма, что, в свою очередь, было совершенно неприемлемо для христиан.

2. Давление Запада усилило традиционное недовольство турок-османов экономическими привилегиями христианских общин в Турции. Глас народа утверждал: мусульмане, хозяева на этой земле, превратились в рабов. Доля истины в этом утверждении была, поэтому турецкий органический национализм с легкостью объединил и направил народные массы против христианских меньшинств. Во внутренней Анатолии среди местных турок и курдов нарастало озлобление против армян, скупавших их землю. Обладая властью и политической, и военной, турецкое большинство отвечало на это насилием. В обоих случаях классовые противоречия сублимировались как этническое противостояние. Эти два популистских мусульманских движения возникли в разных частях страны и среди разных классов, так что они могли бы и не объединиться. Тем менее вероятно, что такое объединение могло бы состояться под эгидой младотурков. В предвоенный период младотурки выступали в союзе с армянами, а не с озлобленным турецким простонародьем. Никто из них не собирался подменять класс этничностью.

3. Но младотурки стали более радикальными, когда военный и политический кризис заставил их проводить модернизацию через централизацию государственной власти, чего они раньше делать не хотели. Многонациональный оттоманизм уступил дорогу тюркскому национализму. Турки достаточно долго сопротивлялись органическому национализму. Мощь империи заключалась в единстве всех народов. Потребовалось много поражений, чтобы джинн национализма был выпущен из бутылки. Османские политики зависели не столько от массовых движений, сколько от небольших элитарных групп, сосредоточивших ресурсы власти. Экономическая модернизация Турции находилась в руках нетурков, зато туркам принадлежала политическая и военная сила; идея провести реформы, опираясь на национализм и этатизм, становилась все более притягательной. Мобилизовав армию и полицию, оседлав широкое народное движение, младотурки захватили власть в два приема: в 1908 и в 1913 г. Последовавшие чистки радикализировали государство и самих младотурков. В общем и целом события развивались по той схеме, которую я привел в тезисе 1, но не только по ней. Это время стало закатом новорожденной демократии, демос и этнос слились воедино, младотурки реанимировали старые, проверенные методы империи: разделяй народы и властвуй над ними, и не стесняйся пролить кровь.

4. Первая мировая война подхлестнула милитаризм и усилила геополитическую нестабильность, в силу чего слияние демоса и этноса сделалось еще более взрывоопасным. К концу 1914 г. Германия была единственной страной, сохранявшей влияние в Турции, но немцев совершенно не волновала судьба армян. Единственный защитник — «большой русский брат» — воевал с Турцией, пользуясь поддержкой некоторых армян. И хотя турки обладали безраздельной властью над армянами внутри империи, сложившийся альянс армян и русских вызывал у них самые худшие опасения. Война также означала, что никакая сила извне больше не сможет вмешаться во внутриполитические и этнорелигиозные распри в Турции. Давление европейских государств нарастало, но турки мучительно колебались, страшась вступить в большую войну. Их решение присоединиться к воюющим государствам стало ошибкой, которой можно было бы и избежать. Итак, геополитическая дестабилизация (тезис 5), наложившаяся на национальные фобии, породила османский пантюркизм. Не раз и не два геополитические кризисы давали возможность радикалам выкручивать руки умеренным реформаторам. Еще в 1908 г., когда младотурки и армянские националисты были союзниками, План А казался вполне осуществимым. Прошло шесть лет, и буря войны не оставила от него камня на камне. Первая мировая способствовала крайней радикализации общественной жизни. Два успешных переворота дали в руки радикалам надежный инструмент власти, государственная бюрократия сумела объединить два популистских движения против привилегий христиан и сделать органический национализм средством решения внутренних проблем. Внутренняя политика резко ужесточилась. Лишь после второго переворота, совпавшего с войной, над армянами нависла реальная угроза. Армяне в восточной Анатолии встали стеной против Туранского национального проекта, чтобы сохранить привычную им империю. При этом как националистические, так и консервативные армянские лидеры укрепляли контакты с Россией. Напряженность между армянами и турками достигла точки кипения. Как мы покажем ниже, к кровавым этническим чисткам привела не атипичная комбинация объективных и случайных обстоятельств. Как обычно, главным и решающим фактором скатывания ситуации в убийственное русло была политическая власть, которой принадлежит контроль над государством.

Заметьте, как поздно слились воедино органический национализм, этатизм и насилие. То, что именно младотурки, а не султан и не исламские реакционеры станут инструментом уничтожения, сильно удивило бы армян в 1912-м, а может быть и в 1913 г. Вплоть до августа 1914 г. младотурки пытались привести в действие свой вариант Плана А — союз с армянами. Как мы увидим из следующей главы, их План Б — массовые, но строго избирательные депортации — возник стремительно и еще стремительнее превратился в План В — еще более массовые и кровавые депортации. Логика кровопролития вызвала к жизни План Г — геноцид. Он не был продуманным, организованным, сознательным истреблением людей, как это обычно утверждается. Что вполне соответствует моему тезису 6: кровавые чистки редко бывают изначальным намерением их исполнителей. И не впервые в истории многообещающее политическое движение выродилось в вакханалию насилия. В этом мы убедимся в последующих главах.

Геноцид имеет место там, где есть массовость жертв и массовое стремление убивать. Мы не знаем точного числа армян, убитых после 1915 г. Мы даже не знаем, сколько армян проживало в Турции[38]. 1,2–1,4 миллиона погибших в 1915–1916 гг. — цифра наиболее близкая к истине. Резня вспыхивала и после ухода британских и французских оккупационных войск, когда погибли еще тысячи человек. Вполне возможно, что армяне потеряли две трети своего населения. Многим удалось спастись, уехав заграницу. К 1922 г. в Турции оставалось не более 10 % армян, живших там в 1914 г. А значит, это был едва ли не самый страшный геноцид XX столетия. Погибло гораздо больше мужчин, чем женщин и детей. Из тех 180 тысяч армян, что выжили в лагере Дейр-эз-Зор в мае 1916 г., лишь 10 % были мужчинами (в основном пожилого возраста), 30 % — женщинами, 60 % — детьми (Kévorkian, 1998: 224). Но и мужчин, и женщин, и детей убивали в огромных количествах, выживших детей и женщин насильственно обращали в ислам, и то, что произошло, было не чем иным, как попыткой уничтожения армянского народа. Слова «геноцид» тогда еще не существовало, но, судя по цифрам, произошел именно он.

Был ли он преднамеренным? Был ли он заранее разработанным планом правительства?

Многие исследователи говорят, что да (напр., Dadrian, 1995; Melson, 1992). Некоторые с ними не соглашаются (Adanir, 2001; Suny, 1998). Я отчасти разделяю точку зрения последних: и планирование, и организация массовых убийств могли быть спонтанной реакцией на изменчивые обстоятельства кризиса. Но неопровержимого доказательства, что четкий приказ на геноцид был отдан верхушкой государственной власти, не существует (нет таких доказательств и во всех остальных случаях, рассматриваемых в этой книге)[39].

Тем не менее правящая партия «Единение и прогресс» в 1914 г. становилась все более радикальной, что впоследствии подтолкнуло ее к проведению геноцида. Кое-кто из правящей верхушки говорил, что война — это уникальный шанс устранить армян и раз и навсегда решить армянский вопрос. Что под этим подразумевалось, не вполне ясно. Младотурки пока не имели большинства, не было у них и безоговорочной поддержки двух столпов турецкой политики — Энвера и Талаата. Энвер явно склонялся к радикалам после возвращения в Константинополь с Кавказа, где он потерпел поражение от русских. Еще 22 января 1915 г. он похвалил армян и армянских солдат за верность родине, а через месяц гневно обрушился на них же, переложив вину за свои стратегические ошибки на армян. Некоторые немецкие военные советники предлагали выселить армян из пограничных районов, чтобы они не сотрудничали с русской армией (Dadrian, 1995: 34–42). Впоследствии Талаат-паша сказал американскому послу, что вопрос о депортациях «решился не сразу… это был итог долгих и трудных размышлений» (Morgenthau, 1918: 333).

Да, депортации планировались в 1915 г., но что именно предполагалось? Некоторые турки использовали это слово как эвфемизм, обозначавший нечто куда более страшное, но остальные-то нет. Принудительные депортации можно было провести в рамках Плана Б, после того, как рухнул План А — совместная борьба с армянскими националистами против общего врага. Первоначально План Б предполагал переселение потенциально неблагонадежных армян из зоны, где велись боевые действия, чтобы они не смогли в них участвовать. Подобная акция таила в себе то, что я бы назвал тактическим капканом: раз начав что-то делать, трудно остановиться на достигнутом. Этот план мог легко перерасти в План В: депортацию армян подальше от уязвимых коммуникаций и оперативного тыла, что означало бы выселение почти всех армян из Анатолии. Их могли бы отправить в более «спокойные» и почти не приспособленные для жизни пустыни на юге. После военных катастроф начала 1915 г. произошло именно это. В январе Восточный фронт трещал по всем швам под натиском русских, британцы одержали победы в феврале в зоне Суэцкого канала и в апреле в Месопотамии. Высадка английского десанта на побережье Сирии становилась практически неизбежной. Вместо этого 18 марта флот Антанты нацелился на Константинополь, войдя в Дарданелльский пролив. Операция провалилась, и тогда 25 апреля англичане высадились в Галлиполи, всего в нескольких милях от столицы. Это была попытка окончательно вывести Турцию из войны. Константинополь был охвачен паникой. Последнюю ставку власти сделали на Анатолию, этот редут должен был устоять любой ценой, если войну вообще можно было выиграть.

Чтобы понять, почему Османская империя перешагнула через грань и обратилась к кровавым чисткам среди армян, будет полезно взглянуть на карту 6.1. Обратите внимание на связь между расположением фронтов и армянскими депортациями.

Среди турецких правителей было распространено убеждение, что армяне могут стать коллаборантами, отсюда и их желание очистить от армян турецкую Анатолию. Массовые депортации вначале рассматривались как временная необходимость, но радикалы считали, что они могут стать долгосрочным и окончательным решением армянского вопроса в Османской империи.

План Б был (и остается) для турок рациональным выбором, тем более в той ситуации, когда армяне начали помогать русским (напр., Izzet Pasa, 1992: 200–209; Yalman, 1970: 326–332). План В оправдать труднее, хотя Халил Берктай (Milliyet, 20 окт. 2000) обосновывает его в жестких терминах военного времени:

Карта 6.1. Геноцид армян в Турецкой империи, 1915 г.

Предоставлено Армянским национальным центром (ANI). https://armenian-genocide.org

Размер кругов, выделенных розозовым, соответствует количеству уничтоженных.

ѻ — концентрационные лагеря

План В ни в чем не противоречил традиционной османской практике выселения непокорных народов. В 1913 г. христианские деревни в восточной Фракии были сожжены войсками специального назначения (подробнее об этом позже), чтобы устрашить и принудить к бегству всех окрестных христиан. В середине 1914 г. некоторые греческие поселения и фермы по побережью Эгейского моря тоже подверглись разгрому. Осенью полицейские силы обрушились на сионистские общины в Палестине. Приказ об этих репрессиях поступил от губернатора Яффы (Kaiser, 2000b, 2001а; Karsh & Karsh, 1999: 166–167). Это чем-то напоминает кровавые этнические чистки в Югославии в 1990-е гг.: резня, поджоги, изнасилования для того, чтобы вселить ужас в оставшихся в живых, но не для того, чтобы уничтожить народ. Исходила ли эта политика от всего правящего режима или лишь от радикальной фракции партии «Единение и прогресс», которая в годы кризиса контролировала весь репрессивный аппарат? С уверенностью я этого сказать не могу, хотя и склоняюсь к последнему варианту. Думаю, что позже, в конце 1915 г., военные поражения заставили Энвера и Талаата пойти именно на такие беспощадные меры.

Но даже и в военное время План В не проводился как единое целое и не помещался в отведенные ему рамки классических полицейских депортаций. Ведя войну, одряхлевшая империя из последних сил старалась обеспечить армию. По сравнению с другими воюющими великими державами, куда большая часть прибавочного продукта в Турции шла на нужды войны. И этот продукт часто отбирался у народа силой. Во время войны около 240 тысяч турок умерли от голода и болезней, в боевых действиях погибло 325 тысяч (Ahmad, 1993; McCarthy, 1983). Это был невероятно высокий уровень страданий[40]. В условиях общей разрухи массовые депортации сотен тысяч армян должны были привести к столь же массовым жертвам. Нам неизвестно о каких-либо организованных планах их переселения, их просто вышвырнули в безлюдную пустыню. Армянам было запрещено владеть собственностью, они не получали государственной помощи и, конечно, не имели навыков выживания в пустыне. Большинство было обречено на смерть. Даже если мы согласимся с турецкой интерпретацией этих событий, мы все равно обнаружим все те же кровавые депортации с элементами политицида, беспощадным обращением с жертвами и переходом к этноциду. Кто автор этих планов? По непроверенным воспоминаниям Хусейна Кахита, Центральный комитет в середине февраля 1915 г. принял решение о геноциде. Он пишет, что трое из десяти присутствовавших членов (Гёкалп, Кара Кемаль и Митхат Шукру) голосовали против. Он пишет также, что в Комитете преобладали радикалы, как то Энвер-паша, Талаат-паша и три лидера «Специальной организации» Тешкилят-и Махсуса (Teskilat-I Mahsusd), которые уже были причастны к зверствам на Балканах и которые впоследствии совершили большую часть актов геноцида. Это были д-р Бехаэддин Шакир, д-р Назим и Атиф Реза. Третий триумвир в тот день на заседании отсутствовал. Многие наблюдатели считали, что он был в ту пору сторонником насильственной тюркизации (Morgenthau, 1918: 172–174). Оценка Кахита, пусть и слишком эмоциональная, представляется нам достаточно точной.

Шукру, бывший бухгалтер из Салоник, по политическим взглядам был умеренным, о протесте интеллектуала Гёкалпа у нас нет достоверной информации. Радикализм Энвера и Талаата нам хорошо известен по документам 1915 г. По более ранним источникам то же самое можно сказать и об Атифе Реза и о двух докторах наук — Назиме и Шакире.

Д-р Назим заявлял, что его предшественники во власти «не оказались столь дальновидны, чтобы очистить страну от христианского элемента» (Bryce, 1972: 8)[41]. Один немецкий генерал обвинил Шакира за резню в Эрзеруме в апреле 1915 г. Турецкие источники приписывают Шакиру такой ответ: «Депортации противоречат государственным законам и законам милосердия. Я готов взять на себя личную ответственность за нарушение этих законов и заплатить за это жизнью». В будущем, говорит он, его «вспомнят как человека, который пожертвовал собой во имя родины» (цит. по: Yalman, 1970). Удивительно, но среди турок даже такой человек пользовался репутацией гуманиста. В 1916 г. он организовал лекторские выступления в Константинополе. Врачи, социологи, политики привлекли внимание к положению в Анатолии, где обнищавшие крестьяне страдали от малярии, сифилиса и других болезней, от беспросветной бедности и неграмотности. Его собственная лекция произвела особое впечатление и заставила анатолийские власти заняться социальными и санитарными реформами (Stuermer, 1917: 172–173).

Разброд и шатания раскололи партию «Иттихад» на три течения. Небольшая часть по-прежнему желала компромисса с армянами — Плана А. Центристы выступали за принудительные депортации из прифронтовой полосы. Но поскольку русские и англичане не прекращали наступления, депортации стали распространяться на всю Анатолию. Планы Б и В (депортации) оказались неэффективными. План Б потерял смысл, когда фронты начали перемещаться вглубь страны, а План В неизбежно приводил к массовым жертвам. Третья и самая радикальная фракция партийной верхушки настаивала на Плане Г — полном уничтожении. Радикалы и выиграли давний спор, который начался еще в последнюю Балканскую войну. Первая мировая потребовала депортаций. Категорический отказ армян поднять восстание на российской территории, усугубленный военными неудачами, сыграл на руку радикалам и дал им возможность перейти к массовым депортациям по Плану В с последующей эскалацией в План Г — геноцид. Две последние эскалации координировала верхушка — министр внутренних дел Талаат и военный министр Энвер. Никто заранее не попытался оценить возможные последствия этих репрессий: подавить сопротивление, депортировать армян на юг от зоны боевых действий и даже из Анатолии, насколько беспощадно это нужно сделать, как осуществить это технически, что станется с переселенцами на новом месте? Мало кто предполагал такие последствия изначально, за исключением, возможно, самых махровых радикалов, считавших План Г самым простым и самым оправданным[42]. Этот сценарий кажется мне наиболее правдоподобным. Он не предполагал тщательно спланированного геноцида, но он неизбежно привел к нему.

Воистину, это был геноцид спонтанный, хаотичный и стремительный.

Геноцид был эволюционным процессом. Последовательность его этапов изучил Кайзер (Kaizer, 2001а), то же можно проследить по карте 6.1. Первый инцидент произошел в конце февраля в Дортиоле, крупном армянском поселении неподалеку от сирийского побережья. Там высадились два британо-армянских лазутчика, местные оказали им гостеприимство, а потом шпионы попали в руки турок. Дортиол считался оплотом армянских националистов. Власти полагали, что лазутчики должны были поднять восстание, когда английская морская пехота высадится на берег. Британцы знали, что могут рассчитывать на поддержку армян, и хотели, чтобы турки поверили, что высадка будет произведена именно в том месте, что на самом деле в их планы не входило. Многие местные армяне уклонялись от призыва в армию. Правительство негодовало и нервничало. Ходили слухи о готовящемся крупном восстании, и власти решили предотвратить его превентивным ударом. Губернатор Аданы направил в Дортиол большую воинскую команду. Большинство армянских мужчин были схвачены и отправлены на принудительные работы. Потом этот инцидент послужил оправданием приказа Энвера-паши от 27 февраля о разоружении двухсот с лишним тысяч армян, призванных в армию. Взамен их заставили служить в трудовых батальонах. Ту же участь разделили и другие немусульмане. Ааронсон (АагопвоЬп, 1916) вместе с другими палестинскими евреями был призван в трудовую армию, где часто приходилось работать в чудовищных условиях. Это была явная попытка обезвредить и разоружить опасных армянских коллаборантов в стратегически важной зоне, особенно тех, кто уже встал под ружье. Было ли это сделано, чтобы предотвратить угрозу мятежа, или для того, чтобы лишить армян возможности сопротивляться чему-то худшему, что уже планировалось? Давайте разберемся, какой сценарий лучше вписывается в канву последующих событий. После Дортиола последовало затишье, прерванное другим инцидентом, который наводит на мысль не о некоем разработанном плане, а о вынужденной реакции.

Первая полномасштабная депортация гражданского населения произошла 26 марта в городе Зейтун, в киликийской провинции Мараш. На карте 6.1 видно, что город находился далеко от линии фронта, но на важной линии коммуникации, по которой шли поставки в турецкую армию. В городе проживала многочисленная и самодостаточная армянская община с немалым числом вооруженных националистов. В окрестных горах действовали боевые армянские отряды, в которые стекались и дезертиры из армии.

Когда в середине марта инсургенты начали громить армейские интендантские обозы, армянских старейшин вынудили участвовать в совместной воинской операции на окружение. Это сработало; большинство повстанцев было убито, взято в плен или разогнано, после чего власть ослабила давление. Когда активность партизан снова усилилась, власти (с некоторыми основаниями на это) решили, что местное население больше не помогает местным чиновникам. Немецкий офицер, служивший там, пишет жене, что местные армяне ненавидели тупого и жестокого начальника жандармерии. Это привело к перестрелке, несколько жандармов было убито. Офицер считает, что местные жители оказались тогда между двух огней. «Власти они больше не доверяли, но очень боялись, что бандиты будут им мстить, если они их не поддержат. Жители не понимали, насколько взрывоопасна была ситуация, — пишет немец, — ведь это был важный стратегический район, и власть не могла спокойно взирать на происходящее» (Kaiser, 2001b: 13).

Правительство решило покончить с проблемой раз и навсегда — уничтожить опасность, которую представляли собой непокорные горцы. Зейтун атаковали крупными силами, армянских мужчин убивали три дня подряд начиная с 8 апреля. Немногие укрылись с оружием в горах, где они продолжали обороняться, что вызвало раздражение у старейшин армянских общин, опасавшихся еще более тяжкой кары. Но все уже было решено, и кара последовала незамедлительно — начались депортации. Большую часть мужчин выслали в Сирийскую пустыню, к югу от города Дейр-эз-Зор. Женщины, дети, старики были депортированы в другом направлении, на северо-запад от городов Султания и Конья, что отличалось от последующих депортаций. По дороге никого не убивали, обе группы добрались до места назначения, чего тоже не случалось впоследствии. Выжившие рассказывали, что власти не знали, что с ними делать. Акции устрашения в Дортиоле и Зейтуне были разделены во времени, обращение с депортируемыми было не таким, как при более поздних депортациях, мы вправе предположить, что это была показательная спецоперация, оставшаяся страшным примером в памяти армян. То, что власти разоружили армянских солдат, свидетельствует об их недоверии ко всем армянам. Тем не менее армянские новобранцы продолжали служить в трудовых батальонах, не началось пока и массовое истребление армян.

И снова было затишье, но только на 10 дней, после чего одновременно, но в разных местах произошли еще две трагедии. Первая случилась в крупном, стратегически важном городе Ван в восточной Анатолии недалеко от границы с Россией и Персией. Там проживала большая колония армян. К концу 1914 г. относительно либеральный губернатор Ташин-паша сдал свой пост радикальному иттихадисту Джевдет-бею, шурину Энвера-паши. Разъяренный поражением своих войск на фронте, Джевдет во всем обвинил армян. 16 апреля он вызвал якобы на переговоры пятерых армянских старейшин и убил их. Возмущенные армяне начали строить баррикады. Обе стороны изготовились к обороне. В окрестностях озера Ван начались расправы с армянами. 20 числа после попытки насилия над армянской женщиной в городе началась стрельба, армянский квартал подвергся осаде. Беспорядки переросли в настоящие боевые действия, а к городу тем временем приближалась наступающая русская армия, в передовых отрядах шли армянские добровольцы. Ван был взят 19 июня, но отбит в августе турецкой армией и курдскими иррегулярными войсками. Ван стал городом, где развернулась полномасштабная этническая и гражданская война, где фронт и тыл слились воедино.

Это событие страшно обеспокоило режим, все симпатии которого были, естественно, на стороне турок, а не армян. Губернатор-радикал отправлял панические отчеты. 19 апреля, когда противостоящие стороны начали строить укрепления, турецкое правительство известило Германию о том, что больше не доверяет армянам. События в Ване всегда использовались впоследствии как оправдание всех массовых депортаций армян и как пример справедливого возмездия за измену (Documents on Ottoman-Armenians, 1983). В парламенте некоторые депутаты обвинили правительство в несоразмерном применении силы. Некоторые турецкие офицеры говорили о том, что генерал Камиль, командующий 3-й турецкой армией, сам спровоцировал беспорядки и исказил факты, чтобы выставить армян предателями общего дела и добиться их физической ликвидации (Dadrian, 1994b: 93). Депутат из умеренных Ахмет Из-зет-паша был потрясен размахом репрессий, но и он, став командующим Восточного фронта, утверждал, что армяне действительно совершали злодеяния (Izzet Pasa, 1992: 200209). Де Ногалес, венесуэльский солдат удачи, командир турецкой батареи близ города Ван, достоверно рассказывает об обоюдной жестокости сторон. Никто никому не уступал и пяди, всех пленных ждала смерть. Освободив город в июне, армяне залили его кровью. Когда в августе их выбили турки и курды, последовал ответный локальный геноцид (сведения о событиях можно найти в следующих источниках: Bryce, 1972: 32–77; Dadrian, 1996: 31–34; de Nogales, 1926; McCarthy, 1995: 188–192, 223–230; Morgenthau, 1918: 296–300).

Ван захлестнула волна насилия, в столице тоже было неспокойно. Правительство ожидало неизбежного наступления Антанты. Десант в Галлиполи шел на прорыв. Лихорадочная политическая активность развернулась в Константинополе. 20 апреля вышел приказ о переселении мусульманских беженцев из Европы в Зейтун: этот город очистили от армян навсегда, но судьба их оставалась неясной. 22 или 23 апреля лидеры «Иттихада» и военные приняли ряд важных решений. Константинополь готовился к городским боям, было решено выслать из города свыше 200 армянских лидеров и очистить от радикальных националистов другие города. 25 апреля эти люди были заключены в концентрационные лагеря. Вторая волна депортаций армянских руководителей последовала после высадки войск Антанты.

24 апреля депортированные из Зейтуна, высланные первоначально на северо-запад от Конья, были перенаправлены в Дейр-эз-Зор. Это изменило их судьбу. В Конья они могли бы уцелеть, но шанса выжить в Сирийской пустыне практически не было. 27 апреля Талаат-паша известил посольство Германии, что политическая автономия всех религиозных общин отменяется. Между 25 и 30 апреля опустели города и села Киликии, оплота армян, и населенные пункты на армейских коммуникациях. Изгнанников отправили на юг. Когда в апреле сошел снег на Армянском нагорье, османские войска и силы Специальной организации начали резню близ Вана, Муша и по всем поселениям, граничившим с русским фронтом. Неясно, когда начали убивать депортированных армянских лидеров. Вероятно, радикал-националистов вначале пытали, чтобы выбить из них информацию, и уничтожали потом. Большинство из них были живы до конца мая — начала июня. Неясно также, когда начались убийства армянских солдат из трудовых батальонов, но к концу мая эти экзекуции шли вовсю. К июлю были казнены почти 200 тысяч армянских военнослужащих. Лишь немногие армяне пустились в бега, остальные остались верными присяге. После тотальной чистки Османская армия уменьшилась, а силы Антанты начали ставить под ружье армянских беженцев. Армянский легион Франции насчитывал 4500 бойцов. Турция оказалась в капкане собственной паранойи. Подобную ситуацию мы рассматривали в главе 1. Хотя вероятность восстания армянских солдат была и невелика, последствия могли бы быть чудовищными. И лучше ударить первым, чтобы не пожалеть потом, — вероятно, так и решили турецкие власти. На самом деле далеко не все армянские общины угрожали обороноспособности страны. Режим наносил не точечный удар по реальной угрозе, а тычок растопыренными пальцами, упредительный и устрашающий. Потом Талаат-паша сквозь зубы признал и это.

Итак, до 23–25 апреля четко проработанного плана, скорее всего, не было, проводились показательные репрессии там, где их неумолимо требовала ситуация. Но за эти три дня план был составлен. Он был нацелен на армянских лидеров, солдат, сплоченные общины в деревнях и городах в стратегически важных районах. От показательных репрессий и ограниченных насильственных депортаций турецкое правительство переходило к политициду: уничтожению армянского военного и политического руководства во избежание измены и сотрудничества с врагом. Полиция провела обыски в армянских кварталах в поисках оружия, и оно было найдено. Закон разрешал владеть оружием, и многие армяне хранили его для самообороны. Если оружия не было, полиция его подбрасывала и «находила» потом. После этого следовал арест. До сих пор неясно, сколько людей при этом было убито.

Ширились казни и депортации. — К маю почти вся Киликия была зачищена, армянское население выслано на юг, куда позже отправили и всех остальных (Bryce, 1972: 465491, 646–648). Массовые убийства и высылки прокатились к западу от Вана. Разрозненное сопротивление вызывало особую ярость карателей, но большинство армянских общин были застигнуто врасплох. Позже уцелевшие националисты и дезертиры объединились в отряды и смогли оказать существенное сопротивление, укрывшись в горах. Впрочем, в полноценную партизанскую войну это не превратилось, к ней армяне готовы не были (Bryce, 1972: 84–95; U.S. Documents: 1,24–25,49-50; II, 108; Barton, 1998:100–103, 108–112; Kaiser, 2001b: 20–28; Kévorkian, 1998: 323; cp.: Miller & Miller, 1993: 74–75). К тому времени все симпатии армян были на стороне противников Турции, ибо только турецкое поражение могло спасти их от уничтожения. Трудно сказать, что именно изначально планировала власть, но в мае эскалация насилия вплотную подошла к Плану Г — геноциду.

В последнюю неделю мая правительство развернуло лихорадочную активность. 24 мая страны Антанты известили Турцию, что все виновные в геноциде предстанут перед судом после завершения войны. Все последующие административные распоряжения мы можем интерпретировать как попытку упорядочить депортации, придать им видимость юридической силы и законности. Возможно, этими приказами систематический геноцид возводился на уровень государственной политики, но возможно, что режим таким образом пытался обезопасить себя на случай, если война будет проиграна. О физическом уничтожении в приказах не было ни слова. 26 мая Талаат-паша распорядился депортировать армянские общины вблизи от Восточного фронта, а также армян из провинции Адана и округа Мараш. На следующий день правительство обнародовало более общий «Приказ о депортациях», предписывающий меры борьбы с коллаборационистами, включая насильственное переселение. Никаких упоминаний о конкретных районах или этнорелигиозных группах там не было. Но тремя днями спустя правительство разрешило мусульманским беженцам селиться в брошенных домах, при этом собственность армян изымалась и выставлялась на торги. 9-10 июня власти в провинциях получили распоряжения о депортациях и изъятии собственности (Kaiser, 2001а; Institut Für Armenische Frage, 1988: 12–13).

Власть старательно делала вид, что проводит План Б — депортации, связанные с военной необходимостью. На самом деле это был геноцид. В начале сентября от армянских общин ничего не осталось, кроме тех, что находились в крупных городах, таких как Константинополь, Смирна, Алеппо. Талаат-паша практически признал геноцид в телеграмме губернатору Диярбакыра:

Талаат пытался остановить избиения христиан, но не армян. Опираясь на дневник протестантской миссионерки и учительницы Берты Морли Хильмар Кайзер смогла восстановить последовательность событий, произошедших в небольшом городе Марсован (Kaiser, 1999а). Ее отчет дополняет соответствующая глава из отчета Брайса (Bryce, 1972: 331–377). Марсован не был стратегическим пунктом. Тучи сгустились над городом 29 апреля 1915 г., когда, как вспоминает Морли, были арестованы 13 армянских мужчин, еще 21 взяли под арест 10 мая. В мае и июне полиция прочесывала город в поисках дезертиров и тайников с оружием. Тайник с гранатами, найденный в одном винограднике, тут же навлек подозрения на армян. В отчете Брайса (Bryce, 1972: 332) говорится, что оружие было никуда не годным, и тем не менее «ярость турок дошла до белого каления». Морли вспоминает, что тех людей, на чьей земле нашли злополучный тайник, арестовали и сослали в местность, где свирепствовал тиф. Она не пишет, было ли это настоящим оружием, в ее дневнике мы также не находим ни одного упоминания о сопротивлении армян. 10 июня губернатор заявил, что не хочет прибегать «к крутым мерам», но «на него сильно давят со стороны». 23 июня стало началом всеобщей депортации. Всем пришлым армянам было велено вернуться в свои родные места, оставшихся загнали в оцепление и малыми группами стали выводить из города.

1 июля пронесся слух, что многих изгнанников убили по дороге. 3 июля турецкий юрист из миссии обмолвился, что «скорее всего, с ними покончат в пути». Морли вспоминает: «У меня было чувство, что они хотят стереть с лица земли весь народ». На следующий день, пишет она, всем армянам приказали покинуть город. Когда одна армянка хотела купить себе хлеба в дорогу, булочник рассмеялся и сказал: «Столько тебе не понадобится». Местные турки прекрасно знали, какая судьба ждет армян. 5 июля армяне впопыхах начали распродавать свое имущество. Некоторые турки усмехались: «Не стоит покупать все это. Оно и так скоро будет нашим». И уже 6 июля до них дошла «достоверная информация», что все армяне были уничтожены при этапировании. 6 июля в городе возникла «серьезная угроза» погрома. Мэр обратился к местному партийному комитету, и был водворен порядок. Серьезных кровопролитий в городе не произошло. Женщины были депортированы через две недели, и в Марсоване осталось лишь несколько сотен армян из 12 тысяч. Для всех стало очевидным: «правительство решило уничтожить армян как народ, и они не в силах себя защитить» (Bryce, 1972: 334).

Мисс Морли ничего не рассказывает об ужасах геноцида. Она не была свидетелем сцен кровавой резни. Хищные мародеры грабили дома высланных, а дружелюбные турки уговаривали армян принять ислам и тем сохранить свою жизнь. Такие скоропалительные обращения ничем помочь уже не могли, местные власти не позволяли себя дурачить. И мисс Морли это радовало! Для пастыря душ вероотступничество было едва ли не страшнее, чем смерть. Она пишет, что 12 июля некоторые турки пришли в ужас от всего происходящего и тут же подыскали этому объяснение: «Наша вера никогда бы не позволила нам творить такие жестокости, во всем виноваты Германия и христиане». Брайс (Bryce, 1972: 348) сообщает, что двое турок были повешены за то, что укрыли у себя своих армянских друзей. По воспоминаниям Морли, убийства в городе начались 14 июля. Турецкий солдат пожалел армянского протестантского священника и спрятал его. Обозленные солдаты пригрозили ему смертью, и тот убежал, оставив клирика на произвол судьбы. Начался спор. Некоторые не хотели поднимать руку на пастора и настойчиво предлагали ему принять ислам. Тот отказался и принял мученический венец вместе с псаломщиком, который тоже не захотел изменить своей вере.

17 июля городской мэр попытался найти хоть какое-то оправдание происходящему. Он сказал: «Это лишь малая доля того, что армяне делали с турками повсюду… а в городе Ване в колыбели не осталось ни одного живого турецкого младенца». 20 июля, пишет Морли, армянские женщины благодарили своих турецких конвоиров за то, что те защитили их от черкесских мародеров. Машина репрессий работала беспощадно, но упорядоченно. У миссии потребовали выдать других армян-протестантов (как и католиков, их вначале щадили). 18 июля власти занялись экспроприацией собственности армянских общин. В августе 1915 г. один чиновник поведал о том, что видел и казни, и трупы по берегам Евфрата. Мисс Морли ведет свой скорбный дневник еще месяц. Через месяц армян в Марсоване уже не осталось.

Из таких источников возникает картина последовательного осуществления общего плана, который родился в июне 1915 г. (может быть немного раньше). Вначале — быстрая изоляция политических и духовных лидеров и тех, кто владел оружием. Некоторые были брошены в тюрьмы, другие успели уехать и исчезли бесследно. Оставшиеся армянские мужчины призывного возраста были согнаны, построены в колонны и депортированы на юг, во внутренние районы страны. Локальные чистки были проведены в Киликии и вдоль границы с Россией. Так происходило не везде. Да, вначале это выглядело как депортации, но почему первыми жертвами всегда были мужчины? Ответ простой — их доводили до безлюдных мест и там убивали. Через несколько недель то же самое происходило с женщинами, детьми и престарелыми — их угоняли в пустыню. Прямой угрозы для Турции они не представляли, поэтому их не убивали сразу, смерть поджидала их на долгом и трудном пути. Некоторые умирали от голода и болезней, многие погибали под саблями кочевников и бандитов, нападавших на колонны. В европейских провинциях Турции все происходило иначе. Депортированных из Европы грузили в вагоны и без особых проблем довозили до пунктов назначения на юге. Проблемы начинались потом — Анатолия и прилегающие к ней районы были полностью очищены от армян-переселенцев с Запада. Их уничтожили физически.

Американский консул Лесли Дэвис был свидетелем событий в Харпуте и в провинции Мамурет-ул-Азиз, которую он назвал «скотобойней». Консульские вояжи позволили ему увидеть (и сфотографировать) до 10 тысяч, по его оценке, трупов армян, валявшихся в пустыне. Большинство из них были раздеты или полураздеты, местная голытьба не погнушалась снять одежду с убитых (Davies, 1989: 86–87; U.S. Official Documents, 1995: гл. III). Выжившие изгнанники описывают сцены бесчеловечной жестокости, иногда сменяемые приливами жалости. Молодых женщин постоянно насиловали, некоторых делали проститутками или брали во временные наложницы.

Жены турецких офицеров отбирали из маршевых колонн себе в прислугу женщин помоложе и покрепче. Нищие турки и курды угоняли армянских девушек для своих сыновей, за таких невест не надо было платить огромного калыма. Этим молодым женщинам выпала очень нелегкая доля, но им хотя бы сохранили жизнь. Многие ассимилировались и вскоре забыли, что когда-то были армянками. Потомство считалось по мужской линии, и дети от таких браков получали новую этническую идентичность. Мы не знаем, сколь; ко армянок смогло выжить таким образом. Возможно, статистику общей смертности стоит несколько пересмотреть. В этом этническом геноциде практически не прослеживается расовый подход. Полезных и неопасных армян можно было принудительно ассимилировать. Пол и возраст, как правило, решали, жить тебе или умереть. Поэтому выживали молодые женщины, мужчин и стариков уничтожали беспощадно.

Эскалация развивалась стремительно. Эпизодические убийства и тотальный геноцид разделили всего лишь три месяца, гораздо быстрее, чем решение «еврейского вопроса» Гитлером. На карте 6.1 показано, что убийства и депортации начались в районах максимального сосредоточения армян в Киликии, на северо-восточной границе, потом они распространились внутрь страны, в центральные районы Турции у черноморского побережья и на юго-восток вдоль Багдадской железной дороги. От 600 до 800 тысяч армянских мужчин были убиты в первой волне геноцида в Анатолии. Многих других в 1915 г. привезли по железной дороге из европейской части Турции. Эти не погибли сразу. Женщин, детей, стариков вывезли на юг в Сирийскую и Месопотамскую пустыни. Обратные потоки наблюдались редко, за исключением самой первой депортации из Зейтуна.

Потом прокатилась вторая волна истребления — вероятно, еще 630 тысяч человек погибли в лагерях смерти в Сирии и Месопотамии, обозначенных знаком (кружок и точка) на карте. Там большинство людей умерли от истощения и болезней (Kévorkian, 1998). В окрестностях этих лагерей убийства продолжались с апреля по сентябрь 1916 г. К тому времени армянские общины практически полностью были вырезаны. Только в Константинополе, Смирне и Алеппо армян пощадили — видимо, из-за того, что эти города были на виду у всех. Британские войска появились в Сирии в начале 1917 г., и им удалось спасти многих в южных районах. Но истребление армян шло вплоть до 1923 г., массовые расправы продолжились после отступления англичан и французов и после освобождения самых отъявленных головорезов из-под британского ареста (Marashlian, 1999).

На сей счет мы располагаем самой полной информацией. В 1916 г. лорд Брайс направил британскому Министру иностранных дел большую подборку свидетельских показаний, как армянских, так и иностранных — свидетельствовали миссионеры, медсестры, путешественники, консулы и другие люди[43]. Это лучший источник информации о ранней стадии геноцида, подкрепленный свидетельствами выживших армян (Kazanjian, 1989; Kévorkian, 1998; Miller & Miller, 1993) и другими документами, заслуживающими доверия. Отчеты независимых американских консулов, бизнесменов и миссионеров написаны в обвинительном ключе (подборка в работе Barton, 1998; U.S. Official Documents, 1993–1995). Эти свидетели находились в северной части Турции и видели в основном облавы, депортации и эпизодические убийства. Они располагали достоверными сведениями о массовых уничтожениях и маршах смерти, но сами их не видели. Иной вес имеют свидетельства тех, кто был на юге и воочию видел, как это происходило. Среди них консулы Дэвис и Джексон, а также мистер Верно, которого я цитировал в начале предыдущей главы.

Еще более впечатляют отчеты союзников — высокопоставленных немецких и австрийских офицеров, которые видели все, что происходило за кулисами большой политики. Вначале они искали оправдание союзникам, мучились сомнениями, потом они пережили шок и омерзение к тому, что сами потом назвали «истреблением», «уничтожением», «искоренением», «систематической резней» армянского народа. Большинство соглашаются с тем, что это была «сознательная политика правительства младотурков» или (как вариант) «значительной части движения “Иттихад”»[44]. Немецкий персонал Багдадской железной дороги видел все воочию. На поездах перевозили тысячи депортированных, и станции часто превращались в концентрационные лагеря и лагеря смерти. Кайзер (Kaiser, 1999b) приводит страшные свидетельства железнодорожных служащих. Высшие чины среди путейцев знали и о том, что Талаат-паша — один из руководителей геноцида. Иногда он делал вид, что прислушивается к протестам, публично он даже осуждал кровопролития, но среди своих был откровенен и требовал от подчиненных неуклонного продолжения политики геноцида.

Во время осады Вана солдат удачи из Венесуэлы майор Рафаэль де Ногалес был начальником штаба турецкой полевой жандармерии. И он потребовал отставки:

В 1919 г. турки тоже признали тяжесть совершенного преступления. Новое османское правительство инициировало судебные разбирательства в трибунале. Министр внутренних дел без обиняков написал:

К сожалению, то правительство было свергнуто другим, более националистическим, и судебный процесс был остановлен. С тех пор все турецкие правительства либо отрицают геноцид, либо замалчивают его, хотя немногим мужественным турецким историкам и журналистам удается доносить до общественности свою точку зрения. Танер Акчам (Yeni Binyil, 8 окт. 2000) пишет: «Вне всякого сомнения, события 1915 г. следует квалифицировать как геноцид по Конвенции ООН от 1948 г.». Акчам добавляет, что сам Ататюрк назвал эти преступления бойней, что означает именно геноцид, поскольку тогда это слово еще не существовало. Халиль Берктай (Radical, 9 окт. 2000) столь же откровенен. Он проводит разницу между «армянскими бандами», способными на «ограниченное насилие», принесшими смерть «одной или двум тысячам» мусульман, и систематическими депортациями, которые осуществил режим с помощью кровавых карателей из Специальных войск, убивших «по меньшей мере 600 тысяч человек».

В настоящее время турецкие власти признают лишь насильственные депортации, а не геноцид и даже не массовые расправы. Талаат решил просветить американского посла Моргентау следующим образом:

Моргентау обратил его внимание на катастрофические экономические последствия депортаций. Талаат быстро нашелся с ответом:

Конечно, обобранные до нитки женщины и дети не могли выжить в пустыне. Талаат объяснил немецкому журналисту, почему репрессии должны распространяться на весь армянский народ.

Талаат признал, что депортации были направлены против не только реально существующей, но и против потенциальной угрозы. Турки наносили превентивный удар и оправдывали его исторической необходимостью. Та же логика, как мы вскоре узнаем, была и у Гиммлера. Энвер-паша был столь же откровенен с Моргентау:

Моргентау дал ему шанс снять с себя часть вины. Посол сказал, что, по его ощущению, ретивые исполнители перестарались и сделали много больше, чем требовал от них Комитет. Эти слова возмутили Энвера:

Депортации были ширмой, за которой разыгрывался куда более кровавый спектакль. Для победы в войне годились все средства. Мораль и экономика могли катиться к черту.

Для турок в роли угнетенной, униженной жертвы перед лицом завоевателей депортации могли показаться разумным решением. Отправить армян туда, где они не смогут снюхаться с врагом и где не надо будет держать войска, чтобы за ними присматривать, — что может быть лучше? Принудительные переселения были османской традицией; они стали частью военной стратегии в XX веке. Нам доподлинно неизвестно, как и когда разрабатывался план депортаций, мы также не знаем, когда именно ему на смену пришла политика массового уничтожения. Многие сходятся на том, что решение о геноциде все-таки было принято официально. Он не проводился с немецкой методичностью, как геноцид в годы нацизма. В Турции много было по-другому. Как мы уже знаем, сочувствующие пытались задержать этот процесс и даже спасти армян, предложив им обращение в ислам. Во многих местах щадили армян протестантского или католического вероисповедания, но не всех и не всегда (на адептов Армянской апостольской церкви это вообще не распространялось; см. подробное описание в: Barton, 1998; Bryce, 1972). И все же нескончаемые колонны армян, которых гнали в одном направлении, две «фазы» депортаций, растянувшихся от апреля до сентября, — все это говорит о едином, четком плане, который последовательно выполнялся.

Я мало знаю о биографиях отдельных преступников. Среди тех первых, кто предстал перед английским судом, преобладали мужчины среднего возраста, женщин не было, видимо, потому что исполнители геноцида были людьми высокого статуса.

Среди членов партии «Единение и прогресс» преобладали учителя и преподаватели. Как мы знаем из предыдущей главы, они были основной социальной базой, на которую опирались младотурки. На более высоком уровне встречались офицеры, особенно военные врачи. Несколько врачей входили в Центральный комитет, из 100 главных организаторов геноцида 23 были врачами. Некоторые явно проводили над армянами бесчеловечные эксперименты (вводили им инъекции с возбудителями болезней), есть свидетельства (не вполне достоверные), что на обреченных испытывали отравляющие газы. Доктор Резид заявил:

С захваченных турецких территорий хлынул поток беженцев, в основном с Балкан, а также с Кавказа. Указ о депортациях разрешал беженцам селиться в домах депортированных армян. Штюрмер считает, что исламские беженцы (мохаджи) стали главным тараном репрессий (Stürmer, 1917: 53, 166–168). Дэвидсон (Davidson, 1985: 77–78) пишет, что начальник полиции в Адане «был родом с Балкан, и когда он встречал армянина, то впадал в ярость, как бешеный пес». Еще один уцелевший свидетель утверждает, что партию «Иттихад» заполонили турецкие чиновники, «во множестве бежавшие с Балкан в конце войны» (Merdjimekian, 1920: 5). Турецкий писатель Танер Акчам (Akçam, 1992: 77) обращает внимание на неутоленное чувство мести, которое привезли с собой турецкие беженцы после балканской войны: «Они уцелели в резне для того, чтобы обрушить еще более беспощадную кару на христиан в Анатолии, на армян прежде всего». Беженцы по этническим мотивам, появляющиеся чуть ли не в каждой главе этой книги, были участниками почти всех политических или этнических чисток. В репрессиях участвовали и турки, жившие в неспокойных приграничных областях — это стандартная ситуация при подобных обстоятельствах. Во время судов, инициированных турецким правительством после войны, одним из главных доводов защиты был примерно такой: мой подзащитный мстил за тестя, которого замучили русские солдаты, а армяне помогали этим русским (Bedrossyan, 1983: 161; Dadrian, 1996: 229; 1997Ь; Yeghiayan, 1990, 1991).

Информации явно недостаточно. Но можно сделать вывод: главными исполнителями геноцида, если не считать рядовой состав Специальных сил, были убежденные сторонники турецкого органического национализма. Эта тема нуждается в более углубленном изучении.

Страны Антанты косвенно виновны в судьбе армян. Они подыгрывали армянам в их стремлении к независимости, они пытались использовать их как троянского коня в начале войны. Беспощадный ответный удар турок по армянам был в какой-то степени реакцией на взаимную симпатию армян и христианской Антанты. И когда это произошло, Антанта уже ничем не могла помочь. Для союзников это был второстепенный театр войны, ограниченное наступление России и Британии погоды не делало и жизни армян спасти не могло. Армяне, затаив дыхание, следили за ходом боевых действий, надеялись на победоносное наступление союзников, молились за успех британского десанта в Галлиполи (такая удача могла бы положить конец войне вообще). Европа дала армянам надежду, а потом бросила их на произвол судьбы. Мы еще не раз убедимся в том, что великие державы не способны остановить кровавые чистки в военное время. Вина Антанты относительно невелика, если учесть, что основные силы воюющих держав были сосредоточены на других, жизненно важных фронтах.

Куда весомее была ответственность Германии и Австрии. Германия, главный союзник Турции, была единственной страной, которая могла бы охладить ее пыл. Большинство немцев и австрийцев в Турции к концу 1915 г. прекрасно понимали, что означают депортации. Их осуждали миссионеры, офицеры, консулы. Немецкое посольство заявило формальный протест, указывая на то, что депортации обоснованны лишь тогда, когда есть военная необходимость. Турецкое правительство тут же ответило, что такая необходимость есть, и немецкое посольство вполне удовлетворилось этим ответом. Но протесты немцев в Турции продолжали поступать непосредственно в Берлин, что сильно обеспокоило Вильгельмштрассе — германское Министерство иностранных дел. Канцлер Бетманн Хольвег отверг план своего министерства хоть как-то приструнить турок. На сей счет он высказался без сантиментов, но с неопровержимой геополитической логикой: «Предложенное вами публичное осуждение союзника во время войны стало бы беспрецедентным демаршем во всей истории. Наша единственная цель — удерживать Турцию на нашей стороне вплоть до окончания войны, независимо от того, погибнут армяне или нет» (Kaiser, 1996: 43–44). Немецкий журналист Штюрмер охарактеризовал немецкую политику как «безграничное предательство» (Stürmer, 1917: 65). Тем не менее большинство немецких дипломатов и офицеров осуждали массовые репрессии, особенно когда стали понятны и их масштабы, и их очевидная бессмысленность (Dadrian, 1994а; Trumpener, 1968). Некоторые немцы продолжали демонстрировать лояльность союзнику. Впрочем, среди тех, кто был свидетелем трагедии Багдадской железной дороги, полного единодушия не было, заключает Кайзер (Kaiser, 1999b). Такие несхожие настроения были свойственны всему немецкому дипломатическому корпусу в Турции.

Имеем ли мы право изменить каузальность и возложить на младотурок часть вины за нацистский геноцид? Сходство отчетливо прослеживается (Astourian, 1995; Melson, 1992). Отношение к армянам как к политико-этнической угрозе для государства, их беззащитность в военное время, их относительно крупные состояния — все это напоминает положение евреев в нацистской Германии. Дадрян (Dadrian, 1993: 80) также обращает внимание на смертельно опасный симбиоз «политического милитаризма и милитаристской политики» младотурок — столь же отчетливо проявивший себя в войсках СС и в истребительной политике вермахта на Восточном фронте. Мелсон также указывает и на различия между двумя геноцидами (Melson, 1992). Турки не были расистами в той же степени, что и нацисты. Они не угрожали стереть с лица земли всех армян, в отличие от нацистов, которые обещали сделать с евреями именно это. Мелсон предполагает, что геноцид армян осуществлялся во имя очищения нации, но это не распространялось на незначительные и «безобидные» армянские общины в турецком Ливане и Палестине. Армянские женщины и дети имели куда больший шанс уцелеть, чем еврейские женщины и дети в нацистской Германии, а это главный индикатор того, что турки не были обесчеловечены биологическим расизмом. Исполнители геноцида свято верили, что патриархальное турецкое общество сможет поглотить и ассимилировать армянских женщин и детей. Множество богатых армян в больших городах смогли выжить — взятка открывала им путь к спасению. И все же идеология младотурок была инфицирована расизмом, достаточно вспомнить процитированные рассуждения турецкого врача. Позже националисты повели наступление на другие армянские общины, а также на греков. И армяне, и греки могли получить шанс на спасение, если бы им удалось бежать из страны, но они не успели и пали жертвой последней резни. В результате страна прошла почти через тотальный этнический геноцид (Graber, 1996: 140-50; Rummel, 1994: 233–235). Впрочем, даже если с натяжкой сравнить «Иттихад» младотурок с НСДАП Германии, а Специальные силы с Ваффен-СС, то в Турции было гораздо меньше идеологически зомбированных палачей. Лишь немногие из прямых исполнителей разделяли идеи «Иттихада», скорее, ими руководила пролетарская ненависть к армянско-иностранным эксплуататорам. Кроме того, эсесовцы сочли бы турецкие методы геноцида варварскими, в отличие от своей технологии уничтожения, упорядоченной и педантичной.

В ту эпоху технология геноцида была далека от современной. Да, с помощью телеграфа можно было отдавать распоряжения и координировать депортации. Но наряду с винтовками и пулеметами фигурировали топоры и ножи. Использовались железные дороги, но не автотранспорт (в стране его было очень мало). Большая часть депортированных брела по этапу пешком под конвоем жандармов, тоже пеших. Турецкое правительство приберегало технику уничтожения для войны, чего не скажешь о нацистах. Организаторы депортаций погрязли в коррупции и бюрократии. Очевидно, что нацисты использовали более современные методы убийства, как и положено было высокоразвитой нации поколение спустя. И все же геноцид в Турции был современен хотя бы в одном, но очень важном аспекте. Далее я постараюсь доказать, что в этом они ничем не уступали нацистам. Младотурки совершили массовые убийства, отравленные современной идеологией органического национализма, которая предстала в смешанной пролетарско-имперско-ревизионистской форме. Геноцид осуществляло характерное и для нашей эпохи партократическое государство. Так что окончательное решение еврейского вопроса — событие для истории не уникальное. Но трагедия еврейского народа, как мы вскоре убедимся, стоит особняком среди других попыток геноцида. Их общий генезис — массовые движения органического национализма, прогрессирующие в условиях национального и глобального кризиса и нарастающего антагонизма социальных и этнических групп. Переплетение таких множественных факторов часто приводило к этническим чисткам и даже к геноциду.

Так есть ли каузальная связь между турецким и нацистским геноцидом? Вряд ли. Мирный договор с Советским Союзом в 1922 г. и с Грецией в 1923 г., устойчивое правление Ататюрка привели к ослаблению внутренней напряженности и отказу от практики этноцида. Европа оказала влияние на движение младотурков, то же воздействие испытало и правительство Ататюрка, но обратной связи не было. И хотя Европа знала об армянской трагедии, она рассматривала ее в терминах «ориентализма», как порождение варварской азиатской отсталости, а не как современное политическое явление. Турцию, союзника Германии по Первой мировой войне, посетила большая немецкая делегация. В ее составе было несколько человек, ставших впоследствии убежденными нацистами, среди них — Рудольф Хёсс, будущий комендант концлагеря Освенцим (эти персоналии перечислены у Дадряна (Dadrian, 1996: 199–204), биографию Хёсса см. в главе 8 настоящей книги). Маловероятно, что турецкие события оказали на германский нацизм большее влияние, чем события на других фронтах Первой мировой. Нет у нас и доказательств того, что немецкие офицеры, наблюдавшие геноцид армян, сделали из этого некие выводы для себя. Нам известна лишь одна прямая связь между двумя явлениями, и это заставляет задуматься. В обращении к немецкому генералитету накануне нападения на Польшу Гитлер призывал к уничтожению польского гражданского населения (тогда еще не евреев!) в таких словах:

Но большинство европейцев восприняло армянскую трагедию совершенно иначе — она не прозвучала для них грозным предупреждением наступления органического национализма в других странах. Точно так же, как нацистский геноцид часто объяснялся некими качествами, имманентно присущими немецкому народу — Sonderweg (особый путь), так и геноцид армян интерпретировался как своеобразие турецкого национального характера — традиционной восточной жестокости страшных турок. Это далеко не так. Я объясняю эти массовые убийства в контексте объективных социально-исторических процессов — соперничающие претензии на политический суверенитет, антагонизм великих держав, борьба политических фракций, непропорциональное распределение политической и военной власти внутри общества и старые как мир человеческие инстинкты — страсть к наживе, карьеризм, страх, ненависть.

Было ли это темной стороной демократии? Было, но не в прямой форме поселенческих демократий и даже не в искаженной форме демократизации по югославскому образцу. Это было перерождением политического движения, изначально выступавшего за демократическое правление, а потом скатившегося к авторитаризму и милитаризму. Возникла и победила идея государства-нации в его самых экстремистских проявлениях. В течение Первой мировой войны Турция оставалась все той же Османской империей, и младотурки взяли себе на вооружение ее худшие методы — политику «разделяй и властвуй» между мусульманами и этническими меньшинствами, показательные репрессии против несогласных, депортации мятежных и ненадежных народов. К началу Первой мировой войны младотурки пришли как создатели уникального симбиоза всех пороков современного государства — нации и средневековых рудиментов древней многонациональной империи. Лишь после геноцида и окончания Первой мировой войны новая когорта младотурков смогла заняться построением органического национального государства. Власть Ататюрка была достаточно мягкой и прогрессивной, хотя бы потому, что главное дело было сделано — в Турции почти не осталось национальных меньшинств.

Мой следующий этнический тезис более конкретно объясняет геноцид. В его основе лежит неравное по силам столкновение двух соперничающих этнонационалистических движений, претендующих на идеологически обоснованный и практически достижимый суверенитет над одной и той же территорией. В силу традиции турки-османы легитимно владели землей, на которой жили армяне. Турки располагали достаточными военными силами и средствами, чтобы сохранить свой суверенитет над этими территориями. Армянские националисты начали претендовать на создание своего собственного национального государства, предъявляя в качестве идеологического обоснования древнюю историю армянской государственности. Обладая недостаточными политическими и военными ресурсами, армяне получили поддержку извне: великие державы вторглись на территории, где проживали миллионы армян. Россия, выступая в качестве квазиродины армян, давала им призрачную надежду на справедливое будущее и независимость. Армяне были слабейшей стороной, но, как и все в мире, верили в победу современного политического национализма. У турецкого правительства были все основания опасаться и того и другого. Османский режим со страхом наблюдал за проармянской политикой России, ибо это угрожало Анатолии — сердцу всей империи. Турецкие националисты ненавидели армянский национализм, ибо и те и другие были игроками на одном поле — их светлым идеалом было создание национального государства.

Таким образом, столкнулись лоб в лоб партийные фракции двух этнических групп, претендующих на одну и ту же территорию; одну из них поддерживала великая держава с большим армянским анклавом. Последующие события развивались по смешанному сценарию моего тезиса 4: упреждающий геноцид, развязанный все еще доминирующей группой, боящейся утратить свои исторические позиции, что требовало самых радикальных мер. Цена армянского вопроса для Турции была высока, в решении его были задействованы могущественные структуры государства, что привело к геноциду.

Были и вторичные, более субъективные причины. Ослабление политических и геополитических институций изменило первоначальные планы основных действующих сил, как показано в тезисе 5. Это не было конфронтацией двух внутренне монолитных организованных и непримиримых противников. Как указано в предыдущей главе, Османская империя начала распадаться под натиском христианских националистов и великих христианских держав. Череда катастроф, политические кризисы, следовавшие один за другим, привели к междоусобной войне между различными группами, при этом их идентичность, влияние, цели менялись в зависимости от политической ситуации. Турция, как и большинство стран Европы, взяла курс на органический национализм, но этот курс не был прямолинейным. Перевороты 1908 и 1913 гг. привели к власти младотурок. Внутри этого политического течения вскоре возобладали патриоты-государственники. Оборотной стороной стремления к централизации стал «Иттихад», с его органическим национализмом и нетерпимостью к национальной автономизации. Это поставило под угрозу союз, который пытались заключить турецкие конституционалисты с этнонационалистическими группировками, включая армян. Два тяжелейших кризиса стали результатом грубейших ошибок младотурок — авантюристическое решение вступить в Первую мировую войну и самоубийственное вторжение армии Энвера-паши на территорию России. Военные катастрофы усугубили кризис, озлобили младотурок и выдвинули на политическую и военную авансцену крайних радикалов.

Этничность была базовым структурным принципом османского общества. Конфликты различных групп, классовые противоречия, конфессиональные разногласия выстраивались вдоль этой оси. И все же этнические отношения полностью возобладали над классовыми лишь во время войны. Война сделала часть армян предателями. Вспышки насилия в Ване и Киликии раздули большой пожар национально-гражданской войны, перемешав тыл и фронт воюющего государства. Классово-имущественное расслоение между армянами решало лишь один вопрос: можешь ли ты купить себе жизнь и спасение? Возрастные и гендерные различия тоже могли дать шанс на выживание. Молот войны обычной и этнической, гражданская мобилизация выковали из турок-османов единую идентичность: турки против армян (или курдов, или черкесов). Этничность подавила и социальные, и все иные различия, согласно тезису 2.

Как указано в этой и в предыдущей главе, геноцид как политический выбор оформился не сразу, но эскалация была стремительной — в соответствии с тезисом 6. План А младотурок оставался в силе больше двух десятилетий, до начала августа 1914 г. Это была попытка альянса с армянскими националистическими партиями против их общих оппонентов. Между августом 1914-го и февралем 1915 г. План А сменился более жестким вариантом Плана Б — принудительными депортациями. Ситуация была нестабильной, турецкие войска откатывались назад, военные действия могли развернуться и в сердце Турции, где тоже проживало опасное меньшинство. В 1915 г. началась схватка именно за эту территорию, решающе важную для обеих этнических групп. Для турок, имеющих подавляющее военное превосходство, ситуация казалась критической. Чтобы разрешить кризис, надо было любой ценой провести этническую чистку. Опираясь на превосходящую военную мощь, как кадровую, так и парамилитарную, турки потопили армянское сопротивление в крови. Точная дата неизвестна, но между 23 апреля и концом мая 1915 г. османское правительство начало проводить геноцид. Для этого была задействована вся мощь государства, потрясенного военными поражениями, внутренним кризисом, фракционной борьбой в правительстве. Если бы не совокупность этих обстоятельств, трагедии такого размаха можно было бы избежать.

Геноцид был устрашающе-беспощадным. Решения принимались наверху, и исполнялись нижестоящими. Турция не была в полной мере партократическим государством, опиравшимся на широкое народное движение. Власть находилась в руках немногочисленной националистической элиты. Ее главной социальной опорой были военные и политизированный средний класс, среди них наибольшую активность проявляли беженцы и репатрианты. В руках этих радикальных националистов оказались главные рычаги аппаратной власти, и им удалось убрать треть провинциальных администраторов, несогласных с геноцидом. Из их среды вышли компетентные и лояльные управленцы, заменившие ушедших в отставку. Правительству подчинялись все репрессивные органы — полиция, специальные войска, армейские части. Это был ударный кулак репрессивной системы. Туда входили и искренние фанатики идеи, и честолюбцы, спешившие сделать карьеру на крови (см. тезис 7). Через два с лишним года офицеры Специальных сил были морально и идейно готовы к палаческой работе.

Спекулируя на низменных человеческих инстинктах, вооруженные радикалы смогли созвать под свои знамена и обычных турок, и других людей. Преступники вступали в Специальные силы, получая в награду свободу и право на грабеж. Курдские и черкесские вожди получали больше автономных прав и землю, а их воины становились мародерами. Они и тысячи турок из народа использовали геноцид как способ обогащения. И те и другие, убивая армян, утоляли ненависть и зависть к чужакам, а также чувство военного патриотизма. Это были дисциплинированные убийцы, безукоризненно исполнявшие приказы. Простые турки, курды, черкесы участвовали в геноциде (см. тезис 8), причем ярко выраженной мотивацией их действий была алчность. Такая комбинация факторов привела к утрате рациональности. Исполнителями были не «турки» (как постулируется националистическими теоретиками). Скорее, некоторые турки (и другие национальности) были втянуты в процесс кровавых этнических чисток, начатый сверху вниз вертикалью власти (согласно теориям этатизма). Но и сам этатизм стал побочным продуктом фракционности и радикализации, вызванных серией кризисов, порожденных неудачной войной и тяжелыми геополитическими обстоятельствами. Геноцид не был очередной вспышкой застарелой вражды (как то утверждают теории примитивизма или теория «перрениализма»), и тем не менее в конфликте переплелись две исторические фазы этнического противостояния. Достаточно долго (по меньшей мере столетие) между христианами и мусульманами сохранялась этноконфессиональная напряженность. Современный органический национализм обострил ее до пределов общенациональной взаимной ненависти и задал нужный вектор, на что потребовалось всего два года. Геноцид осуществлялся акторами, преследующими рациональную цель (согласно теории рационального выбора), но в той ситуации они не были способны ни контролировать процесс, ни принимать рациональных решений. Психология «битвы в последнем окопе» вызывала у всех действующих лиц особое ожесточение.

Младотурки погрешили не только против морали, но и против истины. Армяне не представляли смертельной угрозы, и их уничтожение лишь ослабило военный потенциал государства — геноцид способствовал поражению. Правители страны отправились в изгнание, и там их настигали пули армянских мстителей. Как утешительное оправдание приводится тезис, что в долгосрочной перспективе исчезновение армян сделало страну более устойчивым и централизованным государством. Но и по сей день дамокловым мечом нависает над Турцией наследие младотурок: военный авторитаризм и органический национализм, ныне преследующий курдов, а не армян. Проводя политику органического национализма, младотурки подорвали основы турецкого государства, в их тени продолжают ту же работу последователи.

Мы подошли к самому известному и наиболее документированному проявлению геноцида. В моей книге «Фашисты» доказывается, что фашизм был по существу движением экстремистского органического национализма и этатизма, ставящим целью искоренение социально-групповых, и в особенности классовых, конфликтов методами военного и государственного насилия. У нацизма есть две особо опасные черты, отличающие его от других фашистских движений: концепция нации как расы, а не культуры и агрессивный имперский реваншизм, ставящий целью восстановление утраченной германской мощи. Я постараюсь доказать, что германская экспансия, обращенная на Восточную Европу, опиралась на эти две идеологемы, что и привело к нацистскому геноциду, но не ранее, чем лидеры рейха и исполнители его политики прошли через фазы последовательной радикализации. Эта глава посвящена радикализации нацизма, две последующие главы — геноциду.

Почему Германия так терзалась из-за «расовой проблемы», которую нацисты потом пытались решить самыми бесчеловечными способами? Это и есть Немецкий вопрос. Впрочем, у данного вопроса более широкая география, ибо в этом смысле Германия не была единственной страной. Расовый вопрос не давал покоя и Северной Европе. Как мы выяснили в главе 4, испанцы и португальцы с большей охотой ассимилировались с аборигенами (в том числе и через смешанные браки), чем колонисты из Северной Европы. Расовая теория овладела многими умами в конце XIX и в начале XX века. Социал-дарвинизм, помноженный на современную биологию, медицину, социологию и психологию, породил расово-генетические представления о человеческом прогрессе. Многие уверовали в то, что немцы или англичане генетически отличаются от славян и евреев, что одна раса может превосходить другую и что такие социальные проблемы, как преступность или психические расстройства, можно искоренить методами евгеники в рамках борьбы за «чистоту расы». Нацистская политика уничтожения умственно неполноценных людей логически вытекала из практики принудительной стерилизации, широко применявшейся тогда в Северной Европе. Третьим фактором стал общий подъем органического национализма по всей Европе в конце XIX века — тема, которую мы уже обсуждали ранее.

Но между этими тремя предпосылками и геноцидом как таковым пролегает немалая дистанция. Почему Германии удалось ее преодолеть в кратчайшие сроки? Некоторые находят ответ в специфике немецкого национализма. Национализм принято делить на два типа: этнический и гражданский. Немцы сделали выбор в пользу расового, наиболее радикального национализма (напр., Brubaker, 1992: 180). Тот, кто долго прожил во Франции или Италии, может с полным основанием считать себя представителем французской или итальянской нации. Такая дефиниция гражданства позволяет ассимилироваться людям различного этнического происхождения. Но в Германии только этнические немцы вне зависимости от места проживания могли называть себя законными сынами немецкого народа. В этом и усматривают корень немецкого национализма, значительно более узколобого и агрессивного, чем гражданский национализм. Здесь есть доля правды. Но, как мы отмечали в главе 1, не существует объективных критериев этничности. Поэтому Германии еще предстояло решить: а что такое истинный немец? Ответ на вопрос определялся двумя условиями: немецкий язык как родной и немецкая кровь. Язык можно выучить, но кровь достается тебе только от предков. Неукоснительное следование этим критериям определило исключительность немецкого национализма. В конце XIX столетия евреи и поляки, жившие в Кайзеррейхе, были частично ассимилированы немецким народом через немецкий язык и культуру. При этом поляков все равно дискриминировали и считали гражданами второго сорта. Евреи и славяне прошли через чистилище добровольной ассимиляции и институционального принуждения. Антисемитизм в Германии накануне Первой мировой войны мало чем отличался от антисемитизма французов. И для того чтобы понять, почему финал был таким трагическим, нам придется разобраться с первопричинами, предопределившими специфику немецкого национализма.

Так чем же была тогдашняя Германия? Чем-то большим, чем «географической метафорой» предшествующих столетий. До 1914 г. существовало две Германии, причем миллионы немцев не жили ни в одной из них. Германия была незавершенным государством. Поэтому, анализируя немецкий национализм, необходимо рассмотреть геополитические отношения (между государствами) и межнациональные отношения (между немцами и между немцами и остальными), учитывая притом, что эти отношения не совпадали с линиями государственных границ. Такой подход будет справедливым при рассмотрении всех стадий немецкой радикализации. Геополитические амбиции и раздражающий Германию восточный вопрос стали причиной радикализации немецкого национализма и антисемитизма.

Немецкие националисты стремились объединить всех этнических немцев в одном государстве. Этого события ждали с радостным предвкушением и нетерпением, ибо большинство немецких земель находилось под юрисдикцией двух великих держав — немецкой Пруссии и габсбургской Австрии. Но вожделенная мечта — все немцы под крышей единой Германии — непреложно требовала имперской экспансии на территории, принадлежавшие другим этническим группам. Поэтому отличительной чертой немецкого национализма конца XIX века был не только его этнический (а не гражданский) характер, но и имперский дух — победоносная Германия, устанавливающая свои порядки на новых землях. Империалистические захваты не были чем-то новым для Европы, но Германия опоздала к дележу пирога, поэтому ее притязания приобрели более выраженную этническую окраску, чем у более «зрелого» английского или французского империализма. Демократия означала власть народа, а не только высших классов, а значит, классический империализм мог мобилизовать массы под знаменем этнонационалистического реванша. Социал-дарвинизм давал подсказку: лишь война является окончательной проверкой жизнеспособности сильнейших наций.

В Германии теоретики расизма утверждали, что голландцы и французы несут в себе арийскую кровь, в отличие от евреев и славян, живущих к востоку от немецких границ. Эти восточные этничности можно и нужно было рассматривать как чуждые германской расе.

Оба германских государства были династическими монархиями, исключающими народовластие. Но между ними была разница. Экспансия Пруссии вобрала в себя в основном немцев и породила этническое немецкое государство-нацию, kleindeutsch-Германию (малую Германию). Незначительные этнические меньшинства пользовались ограниченным суверенитетом, усеченным гражданством и подвергались ассимиляции. В отличие от Пруссии, Австрия раздвигала свои пределы на восток и на юг, покоряя в основном ненемецкие народы и создавая gгossdeutsch-Германию (большую Германию), «лоскутное одеяло», этнически неоднородную империю. Полиэтническим государством управляла немецкая династия. Габсбурги не могли быть националистами. Им приходилось управлять страной, сочетая ассимиляцию (навязывание немецкого языка и культуры) и мультикультурный конфедерализм (раздел власти с этнически чуждыми элитами). Первоначально австрийский вариант немецкого государства был gгossdeutsch-империализмом, далеко не органическим. Это продлилось недолго. Как показано в главе 3, борьба подчиненных этнических групп за демократические права в империи Габсбургов вылилась в органический национализм. В ответ на это немцы и мадьяры начали отстаивать свое уже этническое, а не только культурное доминирование. Таким образом, к 1900 г. австрийские немцы создали мощное движение немецкого органического национализма в противовес национальным претензиям подчиненных этнических групп.

Две этнические группы внушали особые опасения. В основном немецкая экспансия была устремлена на Восток, а значит, Россия представала в образе могучего соперника — огромного по территории, малоцивилизованного и, что хуже всего, славянского. В воспаленном воображении немцев дикие славянские орды могли в любой момент разделаться с «высшей» немецкой расой. Вторая угроза исходила от евреев, давних врагов истинной веры и «плутократических эксплуататоров» всей Европы. При этом в европейских странах развивался процесс секуляризации, и евреи успешно ассимилировались, что было видно на примере той же Пруссии. Далеко не так обстояли дела в Восточной Европе. Австрийскую монархию раздражал всякий национализм, немецкие националисты не были исключением; в противовес национализму автократическая власть поддерживала религиозную терпимость и такие космополитические группы, как евреи. Оба немецких государства старались ассимилировать евреев, при этом в Габсбургской монархии отношения между немецкими националистами и евреями были более конфронтационными, чем в Пруссии. Напряженность возросла, когда российские евреи, спасаясь от погромов, перетекли в Австро-Венгрию. Их непонятный язык, необычная одежда, пейсы казались странными и дикарскими. Неприязнь немцев к восточным славянам и евреям усилилась к концу XIX века.

Объединившись, эти тенденции радикализировали агрессивность немецкого национализма, в основном в Австрии и в меньшей степени в Германии. Первая мировая война принесла трагические перемены. Австрия и Германия потерпели сокрушительное поражение. Военный разгром покончил с обеими немецкими династиями и их имперскими геополитическими проектами. Империя Габсбургов прекратила свое существование, а сама Австрия превратилась в небольшое государство, коим оно остается и поныне. Осколки империи унаследовали новые государства с гомогенным доминирующей этнической группой, в основном славянской. В странах-наследницах уже немцы подвергались дискриминации как неполноценные граждане. Прусская Германия тоже стала республикой, но оставалась великой державой, хотя и уменьшившись в территории, населении и утратив автократический контроль над национализмом. В обеих республиках произошла политическая поляризация между левыми марксистами и правыми националистами. Оскорбительный для Германии Версальский мир разбудил этнический имперский ревизионизм — стремление пересмотреть границы, вернуть «утраченные территории», создать национальную Германскую империю. После расчленения Австро-Венгрии только прусская Германия, известная уже как просто Германия, могла справиться с этой задачей. Габсбургский мультикультурный проект был мертв, а прусский этнический идеал трансформировался в великогерманский (grossdeutsch) экспансионизм. Как подчеркивает Майкл Бёрли (Burleigh, 2000), Третий рейх вырос на «дрожжах национального унижения».

Вторым последствием войны стала большевистская революция, воскресившая в Европе призрак великих классовых битв и посеявшая явный страх. Европа рассматривала этот катаклизм как сугубо русский, а также еврейский, поскольку среди революционных лидеров России было много евреев. В 1918–1919 гг. Германия, Австрия и Венгрия подавили коммунистические восстания, в которых активную роль играли все те же евреи. В связи с этим русских и евреев стали рассматривать чуть ли не как этнополитический тандем, угрожавший Германии. Помимо этого, евреи олицетворяли финансовое могущество и союз с враждебными западными олигархиями. Советский Союз оставался главным препятствием на пути немецкой экспансии, а «жидобольшевистский» альянс расценивался еще и как внутренняя угроза. Многие верили, что этнические и классовые враги тайно объединились, чтобы основать свое государство на руинах поверженной Германии. Естественно, евреи не собирались создавать свою государственность (во всяком случае, в Европе), но считалось, что именно они натравливали на Германию славян и коммунистов, которые были способны это сделать.

Великая депрессия довела обнищание народа до предела. Нацисты оседлали власть не только на волне антисемитизма, они смогли предложить внятную программу экономического роста за счет примирения классовых конфликтов. Все это было густо замешано на националистической риторике. На выборах 1928–1932 гг. обозначилась слабость либеральных центристов и партий-лоббистов групповых интересов — немцы проголосовали тогда за консервативных националистов. На тех выборах нацисты набрали символическое число голосов. Но вскоре почва начала уходить из-под ног консерваторов, и главными бенефициарами этого стали нацисты. В отличие от консервативного национализма, идеология нацизма представлялась внеклассовой, общенародной и в высшей степени органичной. Гитлер обещал править Германией твердой рукой, обеспечить немцам классовый мир, примирить групповые интересы, объединить нацию и воссоздать Великую Германию. Во время предвыборной кампании нацисты умерили антисемитскую риторику, но мало кто сомневался, что когда-нибудь их руки дойдут и до евреев. Многие немцы с этим были вполне согласны. Национал-социалисты не призывали в тот момент к войне, такой лозунг был бы крайне непопулярным, но большинство немцев ждало и жаждало восстановления германской мощи и возврата утраченных земель. Новые выборы принесли нацистам свыше трети голосов, и лишь социалисты и коммунисты смогли сформировать весомую оппозицию. Остальные консервативные партии тоже радикализировались, чтобы не проиграть конкуренцию Гитлеру. Заключив коалицию с консерваторами, будущий фюрер получил парламентское большинство, с помощью которого нацисты провели почти легальный захват власти. Да, они пришли к власти формально демократическим путем, только демократия эта уже была органической (Mann, 2004: гл. 4). После этого с «народовластием» было сразу покончено. Лишь меньшинство немцев предполагало такой исход событий, и большинство из этого меньшинства проголосовало за социалистов и коммунистов. Никто не ожидал тогда мировой войны и геноцида.

В какой-то степени эти выборы были похожи на сербские 1990–1991 гг. Избиратели голосовали за Гитлера или за Милошевича с теми же надеждами и по тем же причинам. Оба лидера обещали сильную экономическую политику, оба выступили с позиций народного органического национализма. Имперский ревизионизм, переформатирование классового самосознания, геополитическая нестабильность и экономический кризис породили в высшей степени органический немецкий национализм. Либеральные и социалистические принципы гражданского народовластия потерпели поражение при этом с полным соблюдением демократической процедуры и уступили место органическому государству. Демократия была раздавлена, а этнонационализм приобрел чудовищный облик расистского фашизма. В Германии и Австрии понятия демоса и этноса как источника власти вначале слились, а затем партия этноса уничтожила демос. Была создана партийная диктатура — будущий инструмент геноцида. Немецкие националисты не были одиноки в неприятии славян и евреев, враждебность к ним была вызвана геополитическими проблемами на Востоке и общей международной ситуацией. В ходе «окончательного решения» евреи уничтожались не просто как евреи, а как пособники тех, против кого сражалась немецкая нация. Лишь в этом опосредованном смысле нацистский геноцид подпадает под мой третий тезис: угроза кровавых чисток возникает тогда, когда два соперничающих этнических движения претендуют на одну и ту же территорию, причем каждый из них считает свое право истинным и практически осуществимым. С точки зрения нацистов это могло выглядеть именно так. Пусть евреи даже и не тешили себя надеждой получить государственность или автономию на немецких землях, но (в этом были убеждены немцы) именно они стояли за спиной русско-большевистской угрозы. Исходя из этого, немецкий нацизм (опять-таки с некоторыми оговорками) является частным случаем моего четвертого этнического тезиса. Считая мировой еврейский заговор объединяющим началом враждебных Германии держав, нацисты обрушили превентивный удар на эту беззащитную группу, чтобы успеть задушить «жидобольшевизм», пока тот не задушил Германию.

Нацистский режим находился у власти 12 лет. За последние четыре года нацисты уничтожили приблизительно 20 миллионов человек мирного населения[47]. И хотя главной жертвой стали евреи, они составили меньше трети всех потерь, кроме того, геноцид евреев был далеко не первым в череде массовых убийств.

Первыми были жертвы городских погромов и уличных столкновений, полицейских репрессий, уничтоженные в концентрационных лагерях Германии в 1930-х гг.

Все это лишь несколько тысяч погибших, но для исполнителей тот период был полезен как отработка карательных навыков и как психологическая адаптация населения к государственному насилию. На первом этапе пострадали не столько евреи, сколько политические противники режима, в особенности левые. Было важно очистить политическое пространство от умеренных, что обычно и происходит при всех случаях кровавых чисток. И хотя это были политически неизбежные, избирательные репрессии, врагам навешивались ярлыки в духе органического национализма — «чужие», «антинемцы» и так далее.

В 1938 г. во время Хрустальной ночи и аншлюса Австрии ярость нацистов обратилась на евреев, но в следующем году главной задачей стало первое в истории нацистской Германии систематическое уничтожение людей в рамках так называемой программы умерщвления (эвтаназии) под кодовым названием Т4 (штаб операции находился в берлинском квартале Тиргартенштрассе, 4).

Согласно «Акции Т4» уничтожались умственно отсталые, люди с психическими расстройствами, чтобы лишить их потомства. По некоторым оценкам, нацисты умертвили не менее 250 тысяч беззащитных жертв — значительную часть умственно и физически неполноценных во всей Германии (Burleigh, 1994; de Mildt, 1996; Klee, 1983). По определению ООН, это был геноцид, но он не был геноцидом этническим. Расово-биологические идеи нацизма также требовали уничтожения «асоциальных элементов», (включая преступников-рецидивистов), гомосексуалистов, наследственно отягощенных больных, людей с дефектами телосложения (таких, как карлики), иными словами, всех тех, кто одним лишь фактом своего существования нарушал биологическую чистоту арийской расы. Убийства проводились слишком хаотично, чтобы стать геноцидом, многие сумели выжить, но достаточно серьезно пострадали малочисленные неарийские меньшинства, такие как кашубы и немецкие сорбы.

Вскоре дошла очередь и до цыган. Цыгане представляли для нацистов этнографическую дилемму. В 1939 г. некоторые нацистские лидеры считали цыган такими же недочеловеками, как евреев или поляков. Из-за кочевого образа жизни и склонности к мелкому воровству цыган определяли как антисоциальный элемент. При этом некоторые теоретики Третьего рейха прослеживали в цыганах арийские корни. Гиммлер посчитал нужным сохранить как образец «древнюю чистоту расы» и вычленить из цыганских племен прямых потомков ариев для содержания их в специальных резервациях. Но его евгеническим экспериментам положил конец Мартин Борман (по требованию Гитлера). С 1942 г. в Освенциме цыган расстреливали, морили голодом и непосильной работой, на них ставил свои чудовищные эксперименты доктор Иозеф Менгеле. Газовые камеры для цыган заработали в 1944 г. Были уничтожены цыгане из Бельгии, Хорватии, Эстонии, Голландии, Литвы, погибло три четверти австрийских и германских цыган. Остальные каким-то образом спаслись. По некоторым оценкам, было уничтожено от 200 тысяч до 260 тысяч цыган, четвертая часть всех цыган Европы, хотя определить, кого следует относить к цыганам, довольно трудно (Crowe, 1996; Hancock, 1996; Höss et al., 1978: 62–68; Kenrick & Puxon, 1972: 183–184; Pearson, 1983: 200). Много спорят, действительно ли цыгане были подвергнуты геноциду. Такое решение было принято, но многие потенциальные жертвы сумели спастись, так что речь идет лишь о попытке геноцида. Он был бы завершен, если бы нацисты выиграли войну. Славян убивали больше, чем кого бы то ни было (Hunczak, 1990: 122–124; Kumanev, 1990: 140). В 1939 г. при оккупации Польши жестокость нацистов превзошла все мыслимые пределы, чего не было за всю историю европейских войн. Генерал-майор Эрвин фон Лахузен на Нюрнбергском трибунале признал, что Гитлер требовал установить над Польшей двойной военно-гражданский контроль для «уничтожения населения» и «политического очищения территории» (Nuremberg Tribunal, 1946: VIII: 588). Нацисты убили почти всех высокообразованных поляков, которые попали в их руки. Генерал СС Готтлоб Бергер советовал: «Лучше убивать по два поляка в день, чем одного раз в два дня. Дикой страной нельзя управлять цивилизованными способами». Были уничтожены чуть меньше трех миллионов поляков нееврейского происхождения — возможно, это самый крупный в истории XX века политицид — истребление национальной элиты. Поляки, свидетели геноцида евреев, понимали, что после войны очередь дойдет и до них (Gordon, 1984: 101; Gutman, 1990). В действительности нацисты предусмотрели более сложный план — политицид для трети населения, сегрегацию еще для одной трети, а треть оставшихся ждали дикие депортации в Россию.

Когда в середине 1941 г. Германия напала на Советский Союз, массовому уничтожению подверглись советские граждане и евреи[48]. Истребительную политику проводили айнзацгруппы («специальные войска»), расстрельные команды, СС, полиция, войска вермахта. Были созданы и лагеря смерти. Нацисты уничтожили от 6 до 7 миллионов советских мирных граждан нееврейского происхождения (около 4 миллионов украинцев, почти два миллиона белорусов, полтора миллиона выходцев из других республик) плюс к этому 3,3 миллиона советских военнопленных — 57 % всех, оказавшихся в плену. Для сравнения: Британия и США потеряли лишь 4 % военнопленных погибшими в немецких лагерях (англосаксы рассматривались как арийская раса). Около трети советских гражданских лиц и военнопленных были расстреляны или уничтожены в газовых камерах; остальные как «расходный материал» погибли на принудительных работах или просто умерли от голода и болезней (Streit, 1978: 10). Медленной смертью умерли «лишь» 15 % украинцев, около 10 % поляков и 10 % белорусов, в то время как 90 % польских евреев были просто уничтожены. Если говорить не о процентах, а об абсолютных цифрах, то результат бросает в дрожь. Назвать это геноцидом в чистом виде нельзя, потому что русских было слишком много, чтобы истребить их всех. Целью нацистов было уничтожение тех, кто мог им противостоять организационно (политицид), часть населения нужно было депортировать в восточные районы страны и оставшуюся треть изолировать в резервациях. Русские должны были разделить судьбу поляков, но у них хватило сил вырвать победу.

Итальянский писатель Курцио Малапарте, сопровождавший немецкие войска в качестве военного корреспондента, дает фотографически точную картину происходившего. В разоренной украинской деревне немцы заставили 118 советских военнопленных вслух читать газету «Правда». Им было сказано, что те, кто лучше других с этим справится, получат административную работу в учреждениях по делам военнопленных, что конечно, гораздо лучше, чем надрываться в каменоломнях. 31 человек успешно справились с заданием и стояли отдельной группой, «радостно возбужденные удачей». Потом их выстроили у ближайшей стены и расстреляли. Сержант расстрельной команды объяснил Малапарте:

В терминологии расизма политические жертвы были унтерменшами (Untermenschen), недочеловеками; евреев иногда вообще не считали людьми и тоже навешивали им политические ярлыки. Гейдрих говорил: «Иудейство породило большевизм, и поэтому должно быть стерто с лица земли». В карательных директивах указывались и политические, и расовые цели: «евреи, цыгане, расово неполноценные, люмпены и советские политические комиссары» или «все расово или политически нежелательные элементы среди заключенных» или «второсортные азиаты». Хэдленд (Headland, 1992: 54) перечисляет 44 перекрещивающиеся «целевые группы», упомянутые в документации айнзацкоманд, определяемые по этническим, политическим и другим, более расплывчатым признакам (враждебно настроенные, саботажники, агитаторы). Пресловутый «Приказ о комиссарах» предписывал немедленное уничтожение советских политработников: «политические комиссары — инициаторы варварских азиатских методов ведения войны». Многих советских граждан с «азиатскими чертами лица» тоже убивали (Gordon, 1984: 143; Jacobsen, 1968: 530; Krausnick, 1993: 62–63,532). По сравнению с евреями, психически больными и цыганами в меньшей степени уничтожали славянских женщин и детей — полный геноцид народа не входил в намерения нацистов. Но почти все их жертвы были мирными гражданами, невооруженными и даже не коммунистами. Отсюда и парадоксальная статистика донесений СС и вермахта: в обычной акции, где было уничтожено 1500 партизан, лишь у ста из них были винтовки. Нацисты подвергли русских двойной политико-этнической чистке с элементами геноцида. В отношении евреев применялся полный геноцид.

С 1939 по 1941 г. славян было убито больше, чем евреев. В сентябре 1941 г. на советских военнопленных в Освенциме был впервые опробован газ «Циклон Б». В следующем месяце на 40 русских пленных в лагере Заксенхаузен впервые был испытан газенваген. В машину смерти загнали раздетых догола людей и повезли на местное кладбище. Через 20 минут стуки и крики изнутри прекратились. Потом дверцы открыли и извлекли тела. К удовлетворению эсесовцев кожа сохранила розовый цвет, что означало отравление выхлопными газами, а не асфиксию (Browning, 1985: 62–65). Газенвагены-душегубки использовались по всей Восточной Европе от Польши до Сербии. Технология уничтожения совершенствовалась и достигла своего предела в газовых камерах лагерей смерти, где нашли свой конец миллионы евреев.

В 1942 г. окончательное решение еврейского вопроса, известное также как Шоа или Холокост, стало краеугольным камнем нацистского геноцида. Удушение в газовых камерах предназначалось для евреев, славян большей частью расстреливали или заставляли умирать голодной смертью. Смерть приходила в разных обличьях и была одинаково беспощадной. Были ликвидированы гетто, созданы пять лагерей смерти, ударными темпами шло уничтожение евреев в тысячах других лагерей. При приближении наступающей Красной армии начались поспешные эвакуации, превратившиеся в марши смерти для тех, кто еще мог идти. Узники умирали и после освобождения — они были слишком истощены, чтобы выжить. 6 миллионов жертв Холокоста кажется оценкой несколько завышенной. Хилберг (Hilberg, 1978) дает цифру в 5,1 миллиона, Сергей Максудов (Maksudov, 1993) добавляет к ним еще 300 тысяч советских евреев. Вероятно, цифра в 5,5 миллиона погибших евреев является наиболее точной. В Европе были убиты почти три четверти евреев, выжить удалось в основном тем, кто проживал в странах, лишь частично контролируемых нацистами. Смерть собрала более обильную жатву на Востоке, но и на Западе уничтожение было не менее беспощадным. Это был явный геноцид, самый масштабный геноцид из всех, осуществленных нацистами.

«Окончательное решение» стало самой целеустремленной попыткой тотального геноцида за всю историю человечества. Нацистские лидеры собирались убить всех евреев в Европе. Мечтая о мировом господстве, они ставили задачу уничтожить всех евреев и повсюду, этой цели они добивались с фанатическим упорством. С точки зрения инструментальной рациональности это было полной бессмыслицей. Это также не имело смысла ни в военном, ни в экономическом отношении. Это отвлекало от военных задач огромные ресурсы в людской силе, транспорте, снабжении. И этот абсурд продолжался до последнего дня войны. Это было не инструментальной рациональностью, а ценностной рациональностью (по Веберу), раздутой до гипертрофированных размеров. Для некоторых нацистов это стало высшей целью, целью всех их усилий, величайшим достижением, благодаря которому они должны были остаться в памяти человечества. Так и случилось, но в совершенно противоположном смысле. В их чудовищных злодеяниях, как в зеркале отразилось лицо нацизма, а многие люди и по сей день отождествляют нацистов с немцами.

Память о величайшем из зол породила огромный поток мемуаров, свидетельств уцелевших, расследований военных преступлений. И поскольку множество людей сочли своим моральным долгом рассказать нам об этом ужасе, мы можем читать и читать эти страницы, пока не закружится голова и к горлу не подкатит тошнота. По своим огромным масштабам, непреклонной решимости, бесчеловечной жестокости истребление евреев является тягчайшим злодеянием, которое отторгает наш разум — безвинных, ничего не понимающих, еще на что-то надеющихся людей как скот вели на убой. Судебные материалы и мемуары помогают нам приблизиться к пониманию сущности зла. Почему был геноцид? Почему люди могли убивать и убивали с такой беспощадностью? Никто не способен исчерпывающе ответить на эти вопросы, но ключ к ответу у меня, кажется, есть. Изучив и сам процесс, и его участников, можно понять, как развивался геноцид и как мотивировали свои действия его исполнители. Как и в других случаях, мы будем оценивать каждую фазу этого процесса как часть логической цепи последовательных эскалаций, либо спланированных заранее, либо связанных друг с другом в упорядоченной прогрессии. Можно также предположить, что никакого плана не было изначально, а эскалация развивалась под воздействием внешних непредвиденных факторов. Я снова обращаюсь к методологии поэтапного и раздельного анализа всего процесса, идентифицируя в нем План А, План Б, План В и так далее. Объект моего изучения — разработчики и исполнители геноцида, я также попытаюсь проанализировать их меняющуюся мотивацию на каждой стадии этого процесса.

При анализе ситуации бросаются в глаза две контрастные предпосылки, из которых можно сделать первоначальные общие выводы. Во-первых, обреченных на смерть уничтожали в строгом соответствии с бесчеловечной идеологией: очищение немецкой расы и рейха. Эта мысль неотвязно преследовала нацистскую элиту. В книге «Фашисты» я подчеркивал, что с самого начала нацизм развивался как экстремистский проект нации-государства (крайний национализм плюс крайний этатизм). В этой главе мы рассмотрим, как с 1933 по 1941 г. этот проект эволюционировал в идеологию массовых убийств во имя «расовой гигиены».

Проект потребовал исполнителей, причем в массовых масштабах и во всех государственных структурах: эвтаназии в больницах, айнзацгруппы в тылу, подразделения Ваффен-СС и вермахта на фронте, сотни ликвидированных гетто, пять лагерей смерти и еще свыше 1000 концентрационных лагерей, трагические «марши смерти», персонал и его руководители, транспорт и снабжение. Большинство исполнителей (хотя и не все) были немцами. Их общее число неизвестно, хотя Даниэль Гольдхаген (Goldhagen, 1996: 168) называет приблизительную цифру в 330 тысяч человек. На долю каждого профессионального палача приходилось таким образом 65 убитых. Это были массовые и постоянные экзекуции, к которым были привлечены тысячи людей, вначале слабо или никак не связанных с нацизмом. Обычные люди при необычных обстоятельствах становятся убийцами (тезис 8).

В главе 1 дано перечисление таких мотивов. Фанатичные убийцы были заражены предрассудками, свойственными всей Германии. Заурядные бюргеры были кровавыми антисемитами, пишет Гольдхаген (Goldhagen, 1996), нацистам даже не приходилось натравливать их на евреев. Такими же были и обычные украинцы, предполагает Сэбрин (Sabrin,1991: 242). Остальные тоже вполне обычные люди были вынуждены делать то, что делали их коллеги из организаций, которые мы описали выше. Попытка остаться непричастным могла быть сурово наказана вплоть до увольнения из рядов организации. Люди убивали, потому что их вынуждали убивать, утверждает Кристофер Браунинг (Browning, 1993), ссылаясь на случай 101-го полицейского батальона, приданного для усиления айнзацгруппе. Р. Б. Бирн (Finkelstein & Birn, 1998: 98-100) подтверждает мнение коллеги: «исполнителями казней были вполне нормальные люди, знающие разницу между добром и злом», «обычные мужчины и женщины, такие же, которых можно найти в любой стране» и которые «могут совершать величайшие преступления в истории». Бирн подытоживает: «…и это есть самая сенсационная правда об исполнителях “окончательного решения”». Это могли быть убийцы из ненависти, убийцы по долгу службы, убийцы «за компанию». Это могли быть и функционеры бюрократического аппарата. Их причастность к геноциду мотивировалась не идеологическим или институциональным принуждением, а рутинной работой государственного механизма, что очень точно подметила Ханна Арендт (Arendt, 1965) в своем определении «банальности зла», воплощенного в кабинетных убийцах. И наконец, убивать можно ради карьеры или просто чтобы иметь надежную работу в трудное военное время. Другая категория — это хладнокровные прагматики, мародеры, убивавшие в целях личного обогащения — это убийцы ради наживы. В чистом виде такие типы встретить трудно, исполнителями двигали смешанные мотивы, меняющиеся применительно к обстоятельствам.

Исполнителей геноцида нам следует рассматривать в меняющемся историческом и социальном контексте эпохи, их собственной карьеры и биографии. Определив базовые составляющие нацизма, можно будет понять и разнообразие мотиваций. Исполнители были детьми своей эпохи — они прошли через Первую мировую, Веймарскую республику, нацистскую Германию, Вторую мировую войну. Нацистские представления об образе врага могли быть политическими, расовыми, антисемитскими. В зависимости от обстоятельств они могли меняться. Ганс Моммзен (Mommsen, 1991, 1997), Мартин Бросцат (Broszat, 1981) и другие исследователи про следили последовательность кумулятивной радикализации нацистского движения в 1933–1941 гг. Разберем, какое влияние это оказало на исполнителей.

Напомним также, что массовые казни начались далеко не сразу. Усиление кровавых репрессий шло по нарастающей в течение всего периода нацистского правления — единичные убийства, убийства десятков, потом сотен, потом тысяч людей… В 1930-е гг. граждане погибали в массовых уличных столкновениях, и число жертв постоянно росло. Людей уничтожали в учреждениях, где понятие смерти было привычным — в больницах и тюрьмах, и это были убийства по долгу службы, а не в приступе ярости. В 19401941 гг. массовые убийства переместились на поля сражений и были обусловлены логикой и законами войны. И лишь начиная с 1942 г. уничтожение людей стало институализированной практикой, резко отличной от убийств, узаконенных юридическими нормами или традицией. Впоследствии пролитие крови потребовало еще большей жестокости от исполнителей, да и сами они успели пройти к тому времени хорошую практику и закалку. Мы не должны впадать в ошибку теории демократии и считать, что глобальные результаты являются прямым продуктом личностной мотивации или идеологии отдельных лиц. Это наивная социология. Массовые движения опираются на институты власти, где идеология определенных людей в какой-то момент становится главенствующей. Лидеры, активисты и простые обыватели, ставшие случайно или осознанно исполнителями государственного проекта, могут иметь разные ресурсы власти и разные мотивы действий. Даниэль Гольдхаген (Goldhagen, 1996) явно заблуждается, утверждая, что немцы всегда были приверженцами истребительного антисемитизма. Критику этого положения мы находим у Финкельштейна и Бирн, а также у Поля (Finkelstein & Bim, 1998; Pohl, 1997). До 80-х гг. XIX века в Германии не было еврейских погромов. В период перед Первой мировой войной антисемитизм в Германии достиг пика в конце XIX века. Даже сами нацисты воздерживались от антисемитских лозунгов на выборах, поскольку 0,7 % населения страны было невозможно обвинить во всех бедах, переживаемых тогдашней Германией. Антисемитские «почвеннические»[49] партии перед Первой мировой войной большой популярности не имели, исключая разве что Австрию. Антисемитизм существовал в Германии на бытовом уровне и никогда не претендовал быть краеугольным камнем государственной идеологии. Между бытовым антисемитизмом и расстрельными рвами для евреев — дистанция огромного размера. Лишь немногие семиты уезжали тогда из Германии. Большинство считало, что все скоро снова войдет в свою колею. Нацизм, внезапно пришедший к власти, вызывал разноречивые оценки. Уинстон Черчилль писал:

Черчилль до конца не понимал Гитлера и его мотивы. Не понимал этого и Сталин. Не понимало большинство евреев. Не понимали потому, что к тому времени нацизм еще не завершил весь цикл радикализации. В этом процессе были кульминационные моменты. Немецкий расизм и антисемитизм обозначились в 1920-х гг. вначале среди крайне правых, потом в 1930-х гг. внутри рядов активистов нацистского движения, с 1939 г. эта идея овладела умами рядовых нацистов и немцев как таковых, в 1941 г. эта политика стала основополагающей. Перечисленные всплески радикализации мы можем объяснить лишь тем, что нацизм есть порождение фашизма, но при ином соотношении политических сил и с иной социальной базой. Нацистское движение как организационная структура базировалось на иерархии и военизированном товариществе. Эти факторы воздействовали на нацистское руководство, на массовое движение активистов и на радикализацию немцев вообще.

Он старался отдавать поменьше письменных приказов, своими руками он никого не убивал и даже не присутствовал на казнях, но именно он, Гитлер, был главным виновником геноцида. Соратники объясняли это так: «Гитлер приказал» (Gordon, 1984: 141). У Гитлера было две почти равновеликие страсти: ненависть к евреям и имперский этнический реваншизм. И то и другое было направлено на Восток. Он утверждал, что евреи виновны в Первой мировой войне и Русской революции. С 1919 по 1945 г. он твердил одно и то же: «Очистить нашу нацию от евреев». Его реваншизм не ограничился довоенными границами 1914 г., ему было нужно «жизненное пространство» (Lebensraum) на Востоке. Но «жидобольшевистский» режим стоял на его пути. С 1919 г. он призывал к уничтожению и евреев, и большевиков силами возрожденного рейха. Эта тема неизменно присутствовала в его речах, двухтомном «Майн кампф», «Застольных беседах».

Оставалось лишь определить дату «похода на Восток» и способ уничтожения его народа. Гитлер и элита рейха варьировали термины — Vernietung (истребление), Entfernung (устранение), Verbannung (запрещение). Термин Ausrottung (ликвидация) нечасто фигурировал до 1940 г., но и он не всегда означал физическое уничтожение. Было время, когда Гитлер ратовал за такие меры, которые бы вынудили евреев к «добровольной эмиграции» (Naimark, 2001: 62–64). Но то, что он неизменно называл евреев недочеловеками и паразитами, большевиков — непримиримыми врагами, а славян — низшей расой, говорит о том, что этот человек был начисто лишен морали, что бы мы ни подразумевали под этим словом. В «Майн кампф» он написал, что «можно было бы сберечь миллионы жизней в Первой мировой войне, если бы 12–15 тысяч еврейских предателей нации уничтожили отравляющим газом». Вероятно, это и было первоначальным планом Гитлера — уничтожить несколько тысяч, чтобы остальные в ужасе бросились вон из страны (Kershaw, 1998: 151–152, 249–250; 2000: 41–42,146,151).

Надо думать, что гитлеровский План А означал тотальную этническую чистку через вынужденную эмиграцию. Затем он перерос в План Б — «дикие» депортации. Политика в отношении славян и большевиков была не столь определенной, но от этого война на Востоке не стала менее бесчеловечной. Ведь речь шла о «жизненном пространстве» для немцев. Приверженность Гитлера к этническим чисткам и империалистической агрессии была ценностной рациональностью в чистом виде: политика подчиняется высшей цели, ценность которой абсолютна, а жертвы не принимаются в расчет. Теории рационального выбора для Гитлера не существовало: ради конечной цели он был готов поставить на карту все — судьбу страны и собственную жизнь.

Когда Гитлер стал канцлером Германии, он получил возможность сделать мечту явью — начать большую войну за жизненное пространство на Востоке и массовое уничтожение этнически враждебного населения. Отвращение к прогнившим западным демократиям побудило его вести войну и на этом фронте. По мнению Гитлера, это была война с мировым еврейским заговором, и, когда выяснилось, что его планы невыполнимы, ярость фюрера не имела пределов. В январе 1939 г. прозвучала страшная угроза:

Без Гитлера могли быть и еврейские погромы, инспирированные нацистами, и жестокая война, но, возможно, не было бы геноцида. Без Гитлера люди с физическими недостатками влачили бы жалкую жизнь, евреи и цыгане скитались бы, не находя себе пристанища, время от времени случались бы и погромы, на левых надавили бы так, что им пришлось бы капитулировать, вполне вероятно, были бы восстановлены и довоенные границы Германии. Сегрегация, принудительные депортации меньшинств во благо титульного большинства стали бы желанной и неизбежной политикой в авторитарно-националистических государствах Европы — могло быть все что угодно, но не геноцид. Геноцид принес Гитлер, человек, по которому можно судить не столько о роли личности в обществе, сколько о самом обществе, которое, обожествив Государство, выдвинуло личность на роль абсолютного диктатора как крайнюю форму фашистского Принципа лидерства.

Геноцид не является изобретением только Гитлера. Крайний этатизм, антисемитизм и антикоммунизм объединяли все правые силы в Австрии и Германии. Огромное влияние на Гитлера и на первых нацистов оказали выходцы из Католической партии, литераторы и журналисты Баварии, Австрии, Богемии и Моравии. Их идея создания Grossdeutschland (Великой Германии), союза всех немцев в едином рейхе, своим острием была направлена на Восток. Предтечи нацизма считали евреев особо опасными из-за их космополитизма и обособленности. Евреев связывали с коммунистическими восстаниями 1918–1919 гг. в Будапеште, Вене, Берлине, Мюнхене. Семиты и большевики вместе угрожали Западу и арийской цивилизации с Востока. Шауль Фридлендер (Friedländer, 1997: 87) называет это искупительным антисемитизмом (redemptive anti-Semitism).

После Первой мировой войны подобные идеологи из Юго-Восточной Европы объединились с немецкими реваншистами и австрийскими ветеранами войны, которые отказывались признавать поражение и создавали иррегулярные военные формирования, участвуя в полупартизанских действиях у немецких границ. В середине 1920-х гг. эта идеология начала пользоваться все более широкой поддержкой избирателей. В то время влияние антисемитизма еще не было ощутимым. Лишь немногие нацисты примкнули к движению, привлеченные юдофобскими лозунгами. Лучше всего это доказывает конкурс сочинений на тему: «Почему я стал нацистом» (Mann, 2004: 144)[50]. Неофиты в два раза чаще указывали своим главным врагом большевиков, а не евреев.

Пока нацисты были не у власти, их антиеврейские настроения сводились большей частью к агрессивной риторике, и мало кто из них помышлял о реальных этнических чистках. В течение двух лет после захвата власти репрессиям подвергались в основном коммунисты. К 1935 г. коммунисты, социалисты, либералы были разгромлены, и в концентрационные лагеря стало больше некого сажать. Нужен был новый враг, и он нашелся. Это были евреи. Нацисты воспринимали этот народ не как культурную или религиозную, а как расовую угрозу. Евреев (в отличие от коммунистов) нельзя было перевоспитать или ассимилировать. После прихода Гитлера к власти в 1933 г. повсеместно начали применяться законы, ущемляющие права евреев. Их изгоняли из государственных учреждений, армии, систем народного образования, искусства. Запреты на профессии множились. В 1935 г. как из рога изобилия посыпались запреты на посещение евреями театров и кино, стадионов и бассейнов. Нюрнбергские расовые законы определили понятие «еврей». Были запрещены смешанные браки между евреями и немцами (Friedländer, 1997: 141–151). Режим начал проводить политику жесткой дискриминации на грани сегрегации. Делалось все, чтобы вынудить евреев к бегству из страны. Так в Германии начал разворачиваться План А. Более консервативные нацисты, включая высшую элиту, считали вполне достаточной политику частичной сегрегации евреев как подданных Германии, но не полноценных и не полноправных граждан рейха. Так гласил новый закон о гражданстве. Внутри нацистского движения произошел раскол: часть рассматривала еврейскую проблему исключительно в правовом поле, другая часть стремилась к бесконтрольному насилию. Нацисты-консерваторы (и большая часть немцев, не входящих в движение) выступали за первый вариант, немногие нацистские радикалы — за последний. Прошло 8 лет, и радикалы победили. На то было четыре главных причины.

1. Между 1933 и 1938 г. Гитлер выбил почву из-под ног национальной элиты, не разделявшей идеи нацизма. Он подчинил себе политические партии, гражданские организации, большой бизнес, церковь и, наконец, генералитет. Это были силы прозападной ориентации, и с их разгромом в рейхе усилилась ориентация на экспансию в восточном направлении. Внутри нацистской верхушки изменился баланс сил. Отпала нужда искать компромиссы с умеренным крылом, что ослабило позиции таких нацистских консерваторов, как Шахт, умело решавших подобные задачи. Консерватор Герман Геринг стал радикалом, чтобы сохранить свои позиции. Воодушевленные успехом радикалы приняли новый пакет законов в 1938 г. Евреи были выведены из системы социального страхования, еврейских детей отчисляли из школ, большая часть еврейской коммерческой деятельности оказалась под запретом. Многие еврейские предприятия были экспроприированы. Некоторые консерваторы среди нацистов одобряли и такие законы, считая, что они в какой-то степени защищали евреев от прямого, народного, «погромного» насилия. Жить евреям в Германии становилось все труднее, но большинство все еще на что-то надеялись. Они по-прежнему считали себя немцами и не могли поверить, что нацисты думают иначе.

2. Между 1936 и 1938 г. Гитлер возвратил утраченные территории. Это был успех радикалов, вызвавший раздражение у консерваторов. После присоединения Рейнской области внимание Германии приковал к себе восток Европы, вначале Австрия, потом Судеты и Польша, где якобы томились миллионы якобы порабощенных этнических немцев. Это усилило позиции «восточников», этнических немцев за пределами Германии, стремившихся к расширению Германии (Lebensraum). Это усилило и ощущение потенциальной опасности «жидобольшевизма» в самой Германии. Аншлюс Австрии спровоцировал мощный выплеск политического австрийского антисемитизма, по стране прокатилась волна погромов, каких не было за последние сто лет. Тысячи евреев бежали за границу, многих выдворяли насильственно, у некоторых за возможность эмигрировать требовали взятку. Пришло время Плана Б — «диких» насильственных депортаций. В ноябре немецкое руководство решило применить эту политику и в Германии. Гитлер в приватной беседе сказал: «Евреи должны понять и почувствовать гнев народа». Дело было доверено разнузданным штурмовикам СА, а не дисциплинированным СС (Kershaw, 2000: 138–139). В погромах Хрустальной ночи погибло более 100 евреев, 80 тысяч бежали из страны. Разгул насилия был таков, что смутил и самих нацистов, и обычных немцев. Кто-то из гауляйтеров даже отказался выполнить приказ о погроме. Михаэль Мюллер-Клаудиус в 1947 г. написал книгу, где в деталях воспроизведены споры в нацистской элите по этому вопросу. В 1938 г. из 41 крупных функционеров партии 28 (63 %) выразили крайнее неодобрение, и только два человека (5 %) полностью одобрили преследования евреев (см. Gordon, 1984: 263–265). Геринг был обеспокоен тем, что погромы нанесли большой ущерб экономике, и даже Гитлер тревожился из-за того, что беспорядки вышли из-под контроля. И режим отыграл назад.

3. Радикалов усилила абсолютизация «принципа лидера». Все больше и больше нацистов практиковало то, что Ян Кершоу (Kershaw, 1997, 1998: гл. 13) называл «слиянием с фюрером». Надо было предугадать и предвосхитить его желания, а желания вождя были радикальными. Нацисты рассматривали массовое уничтожение как допустимый вариант, и когда пробил час геноцида, то фюреру воспротивились очень немногие: никто не захотел рисковать карьерой. Слепые исполнители, дисциплинированные карьеристы были даже полезнее, чем убийцы по идеологическим мотивам. В нацистской иерархии все больший вес приобретали «люди, умеющие делать свое дело», они заражали своим примером более осторожных и умеренных коллег. Радикализация стала диффузным, внебюрократическим процессом. Открытого неповиновения практически не наблюдалось, а несогласные попадали в опалу.

4. Война с Польшей и странами Западной Европы в 1939 г., начало войны с Советским Союзом в 1941 г. дали радикалам новую точку опоры — милитаристский патриотизм. Война стала концом любой антигитлеровской оппозиции. Мюллер-Клаудиус фиксирует тот факт, что в 1942 г. из 61 члена высшей элиты рейха 15 человек (26 %) одобряли расовые чистки, 42 (69 %) относились к этому безразлично и только три человека (5 %) выражали свое несогласие (Gordon, 1984: 263–266). Когда в 1939 г. началась война, и в особенности когда в 1941 г. она распространилась на Россию, рейхсляйтеры, гауляйтеры, члены СС, гражданские власти и генералы начали осуществлять массовый террор.

Ближайшее окружение Гитлера единодушно поддержало эту политику. В 1938 г. Гиммлер в речи перед высшими эсесовскими чинами заявил: «В следующем десятилетии мы станем свидетелями идеологического наступления еврейства, франкмасонства, марксизма и церковников всего мира. И если эти силы — а их идейными вдохновителями и источником всякого зла я считаю евреев — если им не удастся сломить Германию и Италию, то мы уничтожим их… и сделаем это с беспрецедентной жестокостью» (Kershaw, 2000: 130). Когда начались массовые уничтожения, Гиммлер доверительно признался своему врачу, что он чувствует на себе то же бремя, что несли на себе американские первопоселенцы: «Это проклятие великих наций, что мы вынуждены шагать по трупам, чтобы построить новую жизнь. Но мы должны создать новую жизнь, для этого мы должны очистить почву, иначе она никогда не принесет плодов. Это тяжкое бремя, и мне его приходится нести». В 1941 г. Геринг, Гиммлер и Гейдрих сформулировали принципы «окончательного решения». Геринг говорил: «Это не Вторая мировая война, это Великая расовая война». Геббельс в дневнике пишет: «Арийская раса ведет войну не на жизнь, а на смерть с еврейской заразой». Немцы должны «жестоко» управлять восточными нациями. Потом, исходя из тактических соображений, Геббельс предлагал проводить более сдержанную политику вплоть до окончательной победы в войне, когда можно будет вернуться к прежней политике порабощения низших рас (Goebbels, 1948: 126, 148, 185, 225, 246; Gordon, 1984: 100; Kersten, 1956: 120). Лидеры Третьего рейха понимали, какую ненависть они вызывают у своих современников, но при этом считали, что их поступки исторически детерминированы и морально оправданны. В будущем, говорили они, нас поблагодарят за то, с каким мужеством мы перешагнули через условности общечеловеческой морали. Это были идеологически мотивированные убийцы.

Чтобы понять все возрастающую агрессивность нацистского движения, мы должны обратиться к его истокам, к тем радикальным организациям, которые опирались на насилие. Образно выражаясь, они были похожи на зверей, которые попали в клетку и начали беситься. Эти группы были связаны между собой, их члены свободно перетекали из одной организации в другую по мере того, как шли дела и развивалась их карьера. В двух первых «клетках» обретались те, кто и породил нацизм как таковой.

1. Парамилитарные ветеранские организации. Эти полувоенные организации появились в 1918 г. Их создали ветераны Первой мировой, не пожелавшие смириться с поражением Германии. Фрайкоры (добровольческие корпуса) продолжали воевать на Востоке, стремясь вытеснить славянское население с бывших немецких земель. Wehrverbände (отряды обороны) тренировались, накапливали оружие, вели партизанские боевые действия против французских и бельгийских оккупантов на западе Германии, а также подавляли выступления немецких и австрийских коммунистов. В эти отряды в основном входили немцы-беженцы с утраченных немецких территорий. Евреи не были их главными врагами, хотя эти бойцы вполне разделяли идеи «народного» антисемитизма. Сто тысяч молодых немцев уверовали в то, что политические проблемы можно решить силой оружия. Элиас (Elias, 1996: 182–197) считает, что это «стало началом конца немецкой цивилизации», ибо были смещены моральные понятия и стерта грань между законом и беззаконием. Так обычно и происходит со всеми добровольческими парамилитарными формированиями. Немцы и австрийцы хотели вернуть утраченные земли, и многие из них винили коммунистов в том, что они «воткнули им нож в спину». Они восхищались мужеством отрядов обороны, считая их насилие и убийства законными и справедливыми. Социальная структура парамилитарных отрядов была эгалитарной и внесословной. Офицеров уважали за доблесть, а не за погоны, дух товарищества и равноправия притягивал новых членов из разных социальных кругов. Для этих людей идея нации стала важнее идеи класса.

Из Wehrverbände вышло много нацистов (о чем я писал в книге «Фашисты», глава 4). Кэмпбелл (Campbell, 1998) пишет, что из Wehrverbände вышло много лидеров СА, а почти 30 % высших командиров Ваффен-СС Второй мировой войны начинали как бойцы фрайкоров. Именно эти ветераны из довоенных парамилитарных организаций стали основными исполнителями геноцида. Путь к этому был долог, но они его прошли. Итальянским аналогом немецких боевиков были фашистские squadristi (чернорубашечники), расправлявшиеся с социалистами. После захвата власти они успокоились и почили на лаврах. Американский легион в США (точнее его радикальное крыло) ограничился убийством нескольких коммунистов. Так что же способствовало националистической радикализации в Германии? Посмотрим на обитателей другой «клетки».

2. Лагеря/ассоциации беженцев. В конце войны в Германию хлынули миллионы беженцев. В лагерях для беженцев, в создаваемых организациях культивировался озлобленный национализм, а в немецком обществе они продолжали оставаться изгоями. Большинство этнических немцев раньше жили в Польше, Дании, Эльзас-Лотарингии. Некоторые бежали из Советского Союза и балтийских государств. Была и категория полубеженцев из западных районов Германии, живших под управлением стран Антанты. Убежденные этнические немцы стремились в Германию, другие ждали, когда Великий рейх сам придет к ним, вернув проигранные земли. Восточные немцы считали евреев советскими коллаборантами, они и заразили Германию ненавистью к «жидобольшевизму». В 1934 г. после неудавшейся попытки переворота Дольфус выдворил из Австрии в Германию 4 тысячи радикальных нацистов. Ну а те немцы, что остались на оккупированных территориях, оказались весьма восприимчивыми к идеям Гитлера. Его прорыв к Рейну вызвал бурю восторгов. На Саарском плебисците 1935 г. 91 % проголосовал за воссоединение с Третьим рейхом. Многие беженцы-репатрианты вошли в состав СА, СС, Австрийского легиона, НСДАП. Насилие и кровопролитие стали нормой их жизни, профессией, вырвав их традиционного социума. Эти «старые бойцы» или «испытанные ветераны» (члены партии до 1933 г.) начали свою нацистскую биографию рано и закончили ее, пройдя через все круги ада. Как мы узнаем из следующей главы, полицейско-репрессивные органы рейха были до отказа забиты именно такими вернувшимися этническими немцами. Большинство были мужчинами, женщин было немного, все они вышли из разных социальных слоев.

Проследим судьбу этих людей, их биография в общем типична для тех, кто осуществлял геноцид. Семья Густава Соржа, в исследовании Дика (Dick, 1972) выступающая под псевдонимом S2, была насильственно выселена из родной Силезии в 1919 г., после того, как они отказались принять польское гражданство. 8-летнего Густава и его тетю оставили, чтобы сохранить права на домовладение и маленький земельный надел. Из-за того что «они не учили нас на немецком языке», немец Густав и его друзья невзлюбили поляков. Мальчик боготворил ветерана из фрайкоров, который научил его плавать. В 1930 г. подростка депортировали из Польши. Он жил в немецкой Силезии вместе с дядей, нацистским активистом. В партию и в СС юноша вступил в 1931 г.: «Все наши парни инстинктивно объединились против поляков и чехов». Работы он себе не нашел, зато проявил себя в уличных стычках с коммунистами и вскоре стал профессиональным боевиком СС. Это дело ему нравилось. Связи с родственниками были давно утрачены, и его новой семьей стал СС. Он был телохранителем видного эсесовца и участвовал в «ночи длинных ножей» в 1934 г., когда Гитлер провел кровавую чистку рядов СА. Потом он стал охранником концентрационного лагеря, дорос до звания унтер-офицера и получил прозвище Железный Иозеф. Это был фанатик и беспощадный убийца. На этом примере видно, как униженный немецкий беженец стал мстительным палачом.

3. СА (штурмовые отряды). До конца 1930-х гг. это была самая крупная нацистская парамилитарная организация. Никакой региональной структуры у нее не было, СА охватывал всю Германию. После 1930 г. в СА шли рабочие, в основном это была безработная молодежь. В отличие от СС, более идеологизированной организации, в СА любили конкретику и специализировались на уличных потасовках. В штурмовых отрядах безработные молодые мужчины получали все, в чем нуждались: еду, жилье, эмоции, чувство товарищества. Для них это стало чем-то вроде пролетарской общины, родным домом, братством близких по духу и по судьбе. Для Эрнста Рёма и некоторых офицеров СА было и надежным прикрытием для гомосексуальных контактов. Есть сведения, что Гитлер считал гомосексуалистов подходящим материалом для осуществления репрессивных акций. До 1933 г. СА был в сложных отношениях с полицией, которая использовала боевиков то как подстрекателей, то как козлов отпущения. В 1933 г. Германия стала нацистской, и СА превратились во вспомогательные полицейские силы главным образом для кровавых репрессий против левых. От них доставалось и другим политическим партиям и, конечно, евреям. СА патрулировали улицы, устрашали, избивали, проводили облавы против политических врагов рейха, отправляли их в наспех построенные лагеря, где по меньшей мере 500 заключенных были убиты, а многие другие подвергались пыткам. Кстати, и в современном обществе насилие, санкционированное государством, привлекает прежде всего молодых. Вскоре СА начали раздражать армию, и Гитлер решил подыграть вермахту, чтобы умиротворить генералитет. Он отдал приказ провести «ночь длинных ножей», во время которой Рём и его сподвижники были убиты. Состав СА сократился на 40 %, организация утратила былую силу и влияние.

Получив хороший урок тоталитарной дисциплины и покорности лидеру, СА все же уцелели. Для нацистов эта организация стала школой товарищества, где коллективное насилие, часто переходящее в массовые, хотя и не преднамеренные убийства, становилось нормой. К 1935 г., когда с левыми было покончено, боевики, натасканные на насилие и погромы, вдруг оказались без врагов. Я уже писал (Mann, 1997) о противоречиях «перманентной революции» фашистского или коммунистического толка: с одной стороны, после прихода к власти победители должны провести радикальные преобразования, с другой стороны, режиму необходимо институционализировать свое правление через компромисс с элитами — в случае с Германией это была буржуазия, армия и церковь. С этими могущественными структурами лучше было не враждовать. Это противоречие понимали и нацисты, и обычные немцы. Большинство тяготело к компромиссу и порядку, а не к революционному хаосу. Надо было сместить, перенаправить революционную ярость на других потенциальных врагов, этим способом можно было снять диалектическое противоречие между радикализацией и компромиссом, чтобы продвигаться вперед. Жертва была выбрана — ярость народа была направлена на расово чуждых евреев (Kershaw, 1984: 275–276). Так осуществилась (в очередной раз) подмена классового конфликта этническим.

Нацистский активист всегда выступал в образе уличного громилы. Теперь можно было бить витрины еврейских лавок и глумиться над евреями. Именно так делали себе успешные карьеры боевики из СА (в меньшей степени из СС) и гитлерюгенда с середины 1930-х гг. В движении преобладали молодые люди из рабочего класса, они «играли бицепсами», подчеркивали свою брутальность — как сейчас футбольные фанаты, — но с дозволения государства. Хрустальная ночь стала новым витком эскалации узаконенного бандитизма. Называть это самозащитой было нелепо, потому что евреи, в отличие от коммунистов, не оказывали коллективного сопротивления. Жертвами погромщиков стали уважаемые коммерсанты и квалифицированные специалисты — сословие людей, которое в нормальном государстве всегда защищено от люмпен-пролетариев. Погромы шли рука об руку с ужесточением антиеврейского законодательства, деградировали понятия нравственности и закона со всеми вытекающими последствиями для общественных устоев. В 1938 г. рядовые нацисты начали безнаказанно убивать людей публично. Фанатизм, карьеризм, боевые навыки — все это соединилось в гремучую смесь ненависти и насилия. После Хрустальной ночи СА снова отстранили от активных дел, но многие особо рьяные штурмовики нашли себе место в других репрессивных органах. СА были первыми штурмовыми отрядами нацизма, беспощадными, фанатичными, сплоченными, сделавшими себе карьеру на крови.

4. СС (отряды охраны). Главным инструментом массового уничтожения впоследствии стали СС. Свой путь они начали как личная охрана Гитлера, и в ту пору их было немного. Численность, функции, влияние этой организации стремительно росло в 1930-е гг. С 1934 г. в ведении СС оказались концентрационные лагеря. С 1936 г. под их контролем находилась большая часть сил безопасности в рейхе. В 1941 г. СС отдавало приказы айнзацгруппам. На оккупированной территории СС осуществляли массовые казни в тылу. И если СА можно отнести к раннему этапу стихийного насилия, то СС представляли собой хорошо отлаженную идеологическую машину, которая подчинила себе почти весь государственный аппарат и несла ответственность за геноцид. Трудно было оставаться в СС, не запачкав руки в крови. СС имело куда более сложную идеологию, чем СА, сложностью и изощренностью эта структура апеллировала к среднему классу и образованным слоям населения. Ядро организации строилось по региональному принципу. Большая часть верхушки не были выходцами из протестантской Пруссии. Гиммлер и Гейдрих были католиками из Мюнхена и Галле. Розенберг был балтийским этническим немцем, Бергерт, католик из Швабии, имел родственников в Восточной Европе. СС обладали сильным влиянием на востоке и юго-востоке, эти территории были их вотчиной.

Идеология СС базировалась на биологическом расизме, принципе харизматического лидера и милитаризме. В пропагандистской литературе для эсесовцев объяснялось, что «тевтонские арийцы» обладают «расовой чистотой» и несут с собой высокие принципы «идеализма» и «добродетели». Менее арийские народы, как англичане или французы, растлили себя декадентской, прогнившей демократией, а посему должны стать вассалами Великой Германии. Неарийские народы были «низшими расами», биологически неполноценными и грязными, «недочеловеками», «паразитами», «вшами». Против них нужно вести войну на уничтожение. В 1940 г. была сделана важная поправка. Низшие расы, обладающие государственностью, следовало завоевать и очистить от враждебных элементов. Расы, не имеющие своего государства, необходимо было уничтожать полностью. Для СС это были в первую очередь евреи, потом цыгане и, наконец, африканцы — так был подписан смертный приговор многим темнокожим солдатам из колониальных войск Франции, попавших в руки эсесовцев в 1940 г. Главари СС оправдывали массовые убийства с точки зрения морали. Гиммлер заявлял: «У нас есть моральное право перед нашим народом уничтожать тех, кто мог бы уничтожить нас»[51].

Рядовые эсесовцы не слишком интересовались расовым оккультизмом нацистской элиты. Даже Эйхман раздраженно заметил: «Тевтонско-германские партийные шишки ведут себя так, как будто обросли шерстью и отрастили себе рога». Но любой из эсесовцев был готов повторять как мантру простейший расистский девиз: славяне — недочеловеки, евреи — вообще не люди. Эсесовский генерал Бах-Зелевски так объяснил причины геноцида на Нюрнбергском трибунале: «Если из года в год, из десятилетия в десятилетие вдалбливать в головы, что славяне — это низшая раса, что евреи вовсе не люди, это неизбежно приводит к страшному взрыву».

Во-вторых, эсесовцы обожествили принцип Вождя. Гиммлер провозгласил два схожих девиза СС: «тот, который подарил нам Фюрер: “Верность — это моя честь”» и старинный немецкий девиз «Моя честь называется верность». Членам СС внушалось, что Гитлер олицетворяет нацию, что его воля — закон, а неподчинение — национальное предательство. Гитлер был превыше Бога, законы СС — превыше любых других законов. Принцип Вождя пронизывал фею структуру СС. Ряды СС росли стремительно, по образу и подобию главного вождя множились карликовые фюреры, и над всеми над ними нависала титаническая фигура Гитлера (Buchheim et al., 1968: 320, 366).

Ссылка на бездумное повиновение всех немцев стала попыткой снять с себя вину после поражения. Победителям объясняли, что вся нация была зомбирована и что военные преступники рефлекторно воспринимали как истину государственную идеологию. Принцип Вождя снимал вину с каждого, давал индульгенцию всем. Идеализация Фюрера стала своего рода национальной психотерапией.

И наконец, в-третьих. СС как рыцарский орден заполнял пустоту между личным «я» и Вождем. «Политические солдаты» были «знаменосцами национал-социалистической революции» и несли коллективную ответственность как боевое содружество единомышленников. Вегнер пишет, что защита и очищение рейха нуждались «в элитарной организации «политических солдат», свободных от общепринятых норм и законов и возвышавшихся над «обычными» государственными институтами» (Wegner, 1990: 126–127). Элитарность СС создавала его членам корпоративную Нишу, где они чувствовали себя свободными от морали и закона. Убийца мог испытывать раскаяние, но еще мучительнее было чувство стыда, если ты не смог убить, если переложил эту ношу на плечи своих товарищей и заслужил их справедливое презрение как трус и слабак, недостойный великого предназначения братства СС. Такое воспитание выковывало из обычного человека идеального, убежденного убийцу.

Отбор и подготовка эсесовцев подчинялись трем принципам. В 1930-е гг. гораздо важнее была расовая чистота кандидатов, чем их умения и боевые навыки. Эсесовцы должны были доказать расовую безупречность своих предков вплоть до 1800 г., быть совершенными образцами человеческой породы и иметь «арийскую внешность». Это внушало чувство превосходства над остальными, давало право на власть. Идеологическое воспитание занимало чуть ли не пятую часть всей общей подготовки. Как сказал один эсесовский генерал, «каждый боец должен стать фанатиком ненависти». Идеология СС восприняла и традиционные ценности: верность, послушание, боевая дружба, исполнительность, честь, патриотизм. Эти понятия были привычны и дороги сердцам тех, кто составил костяк СС, — бывшим полицейским, солдатам-ветеранам, гражданским чиновникам, образованным специалистам. Считается, что ряды СС пополняли в основном выходцы из Австрии и Баварии (Wegner, 1990: 15, 206–207). К 1937 г. «черный орден» насчитывал 20 тысяч членов, эта была сплоченная элитарная организация, куда входили только мужчины. С началом войны армейские призывы ослабили монолитность организации, зато у СС появились две новые зоны ответственности — там, где насилие переросло в убийство.

5. Концентрационные лагеря. Довоенные лагеря в Германии находились в основном на востоке. Шесть из семи концентрационных лагерей середины 1939 г. располагались по дуге на востоке и юге страны. Дахау и Флоссенбург были в Баварии, Маутхаузен находился недалеко от Линца в Австрии, Заксенхаузен и Равенсбрюк располагались в Пруссии к северу от Берлина, а Бухенвальд был ближе к центру — в Веймаре. Исключением был Нейнгамм, построенный рядом с Гамбургом. На западе страны лагерей не было. Поскольку шесть из этих семи лагерей изначально предназначались для немцев (а не для евреев), не очень понятно, почему они их сосредоточили на юге и на востоке, разве что потому, что именно эти районы поставляли основных добровольцев в СС.

Лагеря создавались не для массового уничтожения, хотя режим был очень суров. В 1933 г. на открытии первого концентрационного концлагеря Дахау комендант произнес зажигательную речь:

Когда палачи вконец разнуздались, командование СС обеспокоилось и назначило нового коменданта, чтобы тот восстановил порядок.

Теодор Айке был беженцем из Эльзаса, сыном начальника железнодорожной станции. Во время Первой мировой войны 17-летний патриот добровольцем ушел на фронт. Когда ему было 20 лет, он бежал из Эльзаса, не нашел себя и в Веймарской республике, которую ненавидел за утрату своей малой родины. Он сражался в отрядах фрайкоров. Как ветеран войны, имел право служить в полиции Германии, но его отовсюду выгоняли как ярого националиста. Стал нацистом в 1928 г. и непримиримо враждовал с местным нацистским гауляйтером, которому почти удалось упечь своего подчиненного в психиатрическую больницу (о докторе Хайде, который вызволил Айке, мы расскажем в главе 9). Был судим за хранение взрывчатки и бежал из Германии. В 1933 г. его призвал сам Гиммлер для участия в «ночи длинных ножей». Он лично расстрелял Рёма, и в поощрение был назначен комендантом Дахау, где и стал одним из первых создателей страшной нацистской машины уничтожения. В лагерную охрану он предпочитал брать эсесовцев со стажем и ветеранов фрайкоров. Позже, когда система лагерей разрослась и обнаружилась нехватка профессионалов из СС, Айке начал рекрутировать молодых членов НСДАП, которые, по его мнению, лучше других подходили для этой работы. Унтер-офицеров вермахта он отвергал, потому что им не хватало твердости. Отбирая лучших из лучших, Айке считал, что, пройдя через такую школу, эсесовцы начнут считать концентрационный лагерь не просто работой, а родным домом. Вот так в лагерном капкане оказались не только жертвы, но и их палачи. Вершиной его карьеры стало командование дивизией Ваффен-СС. Он был убит в начале 1943 г. на Восточном фронте.

Режим, который создал Айке, стал эталоном для всех предвоенных немецких лагерей и впоследствии для лагерей смерти. В Дахау проходили подготовку офицеры и унтер-офицеры, которые потом продолжили службу в других крупнейших лагерях, за исключением лагерей смерти, созданных в ходе выполнения «Операции Рейнхардт» (см. главу 9).

Айке требовал от лагерных охранников, чтобы они не избивали заключенных и не глумились над ними в припадках ярости, а делали это хладнокровно и систематически, чтобы сломить их морально. Подчиненным он объяснял, что узники являются «унтерменшами и врагами рейха».

Хёсс, комендант Освенцима, прошел подготовку у Айке и вспоминал потом, как его спрашивали заключенные: «Почему эсесовцы нас так ненавидят? Мы такие же люди, как и они». Режим Айке был беспощадным. Его подчиненные были убийцами и насильниками по должности, связанными круговой порукой. У них были унифицированные взгляды, они говорили на одном лагерном жаргоне и принадлежали к одной лагерной субкультуре. Они делали свое дело, не задумываясь о том, что делают (Orth, 2000).

Франц Хоффман был типичным лагерным охранником. Не доучившись в ремесленном училище, он в 1932 г. в возрасте 26 лет вступил в нацистскую партию и в СС. В 1933 г. прошел суровую школу в Дахау, был замечен самим Айке и удостоился его похвалы. Застрелил старого еврея, когда обнаружил его в туалете после комендантского часа. Вместе с другими соратниками участвовал в традиционной эсесовской забаве: заключенных гнали на колючую проволоку и убивали «при попытке к бегству». Хоффман отслужил в лагерной охране год, получил звание капитана, был комендантом второстепенных концлагерей. Цыгане вызывали в нем особую ненависть. Оправдываясь на послевоенном трибунале, он утверждал, что был «маленьким человеком», повиновавшимся еврейской и эсесовской верхушке. В 1965 г. был приговорен к пожизненному заключению за участие в уничтожении двух тысяч человек, из которых 30 он убил лично.

Охранникам была дана абсолютная власть. Они пользовались ею садистски, ежедневно. Эта власть «освобождала их от всех моральных устоев». Беспредельное насилие стало рутиной, оно «создавало привычку убивать людей бессмысленно и рефлекторно, стирая грань между пытками, чтобы выбить из жертвы нужную информацию, и пытками ради пыток». Террор стал нормой поведения, объединившей всех в одну группу, а личная ответственность охранника растворялась в коллективной ответственности его соратников по лагерной охране (аналог «принципа вождя»). Никто не нес дисциплинарной ответственности за насилие, что давало право действовать бесконтрольно. Лагеря множились и укрупнялись, условия содержания становились все хуже, все больше и нагляднее становилась социальная дистанция между откормленными, затянутыми в красивую униформу охранниками и дрожащими от холода, завшивевшими, умирающими от голода, беспомощными заключенными. В глазах охранников эти ходячие полутрупы переставали быть людьми. Убийства в лагерях смерти были поведенческой нормой (Sofsky, 1997: 16–24, 223–240).

Существовало еще около тысячи принудительных трудовых лагерей разного типа. В некоторых местах заключения даже евреи находили себе место под солнцем, входя в особые отношения с охранниками и администрацией, — таким удавалось выжить (Straede, 1999). Но и трудовые лагеря были все теми же лагерями, поставщиками рабского труда. Заключенные как неквалифицированная рабочая сила находились под государственным контролем. До 1941 г. во всех лагерях применялась практика обычного террора. Позднее лишь в лагерях уничтожения практиковался геноцид. Цепочка из последовательных звеньев: избиения и издевательства — периодические убийства отдельных лиц — тотальный геноцид — не требовала от исполнителей особого насилия над собой. С 1941 г. для немца в военной форме концентрационный лагерь был землей обетованной, там хорошо кормили и платили, там можно было и отсидеться от Восточного фронта. В обычных лагерях, по принятой нами классификации, мы находим исполнителей разных психологических типов: убийц «ради идеи», убийц «ради карьеры», убийц «потому что все такие», убийц «потому что так приказали». Эти люди могли потакать своим самым темным инстинктам, у них не было ни моральных, ни профессиональных запретов.

6. СД (служба безопасности). В 1935 г. СС установили контроль над крипо (криминальная полиция) и гестапо (политическая полиция). На их основе была создана СД, полиция безопасности, еще одно ответвление СС. Гиммлер говорил, что назначение СД — это «защита нации изнутри в «величайшей битве человеческой истории» против «разрушительной силы мирового большевизма». Вернер Бест, один из руководителей гестапо, назвал СД «санитаром» на страже «политического здоровья нации» (Kershaw, 1998: 541). Лишь немногие сотрудники крипо или гестапо были до переворота членами нацистской партии или СС (эти организации тогда стояли вне закона), но 20–40 % примыкали к пронацистским организациям. В 1933 г. из рядов полиции вычистили недовольных, и их место заняли ветераны движения. Но большинство кадровых работников полиции подчинились новому нацистскому порядку (Browder, 1996; Gellately, 1990: 50). Нацистская идеология борьбы с врагами государства нашла отклик в их сердцах, и немецкие полицейские с удвоенной энергией взялись за искоренение крамолы. Гиммлер и его заместитель по СД Гейдрих не желали усиления влияния НСДАП и в рядах полиции предпочитали видеть жестких и опытных профессионалов, а не плохо контролируемых партийных фанатиков.

Генрих Мюллер стал для них идеальным вариантом. Мюллер отличился как летчик в воздушных боях Первой мировой, потом пошел по стопам отца и начал работать в мюнхенской полиции, где заслужил репутацию непримиримого борца с коммунистами, часто нарушая закон, чтобы состряпать следственное дело. Мюллер ненавидел левых, но не примыкал ни к одной политической организации, утверждая, что политика его не интересует. По своим убеждениям был правым, сторонником твердой руки, правду и справедливость ставил выше юридических норм и судебного крючкотворства. Его считали тупым и твердолобым. Шелленберг, сотрудник СД, считавший себя интеллектуалом, пишет в мемуарах, что он был шокирован, когда Мюллер начал разговаривать с ним «с ужасным баварским акцентом», а потом доверил шефу заветную мечту: «Как бы я хотел сунуть всех этих грамотеев в угольную шахту и взорвать их всех» (Schellenberg, 1956: 8). Верный новым хозяевам, Мюллер был счастлив проявить все свои таланты на службе у СС. Он дорос до поста шефа гестапо и до звания группенфюрера СС. В 1945 г. он исчез, оставив за собой шлейф самых невероятных домыслов. Кто-то считал Мюллера тайным узником в американской тюрьме, кто-то предполагал, что он укрылся в Южной Америке. Судьба его так и осталась неизвестной, но, скорее всего, шеф гестапо уже умер.

Вильгельм Харстер был более политизированной личностью. Его биография — еще одно доказательство того, какую притягательность имел нацизм для выходцев из полицейско-репрессивного аппарата. Харстер тоже был сыном полицейского, жил в предместьях Мюнхена, успешно учился в университете, где присоединился к молодежной секции фрайкоров. Он закончил университет с дипломом юриста и в 1929 г. поступил в полицию. В его досье написано, что он был «сознательным и исполнительным сотрудником». Был он также и ярко выраженным консервативным националистом. В 1932 г. он вступил в ряды партии и СА и радостью принял приход нацистов к власти. Для него это означало конец «уличным потасовкам, безработице и версальскому позору». Вскоре его перевели в гестапо, где Харстер показал себя во всем блеске: Берлин и Вюртемберг в 1930-е гг., Австрия во время и после аншлюса, Польша в 1939 г., оккупированные Бельгия и Голландия, где он был куратором депортаций. После войны его признали причастным к смерти 82 956 человек (среди них Анна Франк). Нет свидетельств, что он когда-либо проявлял личную жестокость и ненависть. Харстер утверждал, что среди его друзей были и евреи, при этом он считал, что «евреям не место среди немцев».

Судебная власть и судопроизводство в Германии тоже претерпели пагубные изменения. Старшие офицеры полиции имели тесную связь с государственными прокурорами — дипломы они получали в одних и тех же университетах. Из тех и из других выросла генерация «нацистов-идеалистов» с моральными принципами. Одним из таких «идеалистов» был Вальтер Шелленберг из Саара, сын разорившегося владельца фабрики музыкальных инструментов. Семейный бизнес был утрачен после того, как Саарскую область захватили французы. Но вскоре семья оправилась после этого удара и продолжала жить в мире и согласии. Вальтер рос под сильным влиянием образованной и религиозной матери. Мальчик был талантливым ребенком, бегло говорил по-французски, был, честолюбив и считал себя космополитом. Диплом юриста он получил в 1933 г. По его воспоминаниям, некий судья посоветовал ему связать будущую карьеру с нацистским движением. (Не исключено, что Шелленберг лукавит, он явно был много ближе к нацизму, чем говорит.) В 23 года он вступил в партию и в СС, завороженный, по его словам, элегантностью эсесовской формы и перспективой «соединить свою судьбу с элитой нации». Он читал лекции членам СС, его нападки на католическую церковь привлекли одобрительное внимание Гейдриха, и вскоре Шелленберг оказался в местном отделении СД, что очень встревожило католическую оппозицию. Вскоре он возглавил внутреннюю разведку СД, стал правоверным наци, составлял аналитические доклады, занимался сбором разведывательной информации. Он работал в белых перчатках и был одинаково далек и от грязной полицейской работы, и от расистского радикализма Гиммлера. После войны он утверждал, что несколько раз отказывался от назначений в айнзацгруппы. Он принял нацизм как идею, но не запятнал себя как нацистский палач. Ему повезло — став во главе внешней разведки СД, он оказался вдали от лагерей и расстрельных команд СС. Большинству членов СД такая удача не улыбнулась.

По мере того как ослаблялись юридические ограничения, ужесточались методы полицейской работы СД. К 1939 г. немецкая полиция научилась выбивать показания и «нейтрализовать» врагов режима такими способами, которые в большинстве демократических стран считались бы противозаконными. С 1939 г. понятие «враг» приобрело угрожающую коннотацию, связанную с военным временем. Когда верхушка СС приступила к формированию истребительных айнзацгрупп, их ядро составили члены СД — высокопрофессиональные, идеологически мотивированные, честолюбивые, дисциплинированные убийцы.

7. Проект эвтаназии Т4. До начала войны единственным проявлением геноцида стала программа умерщвления как часть евгенической политики Третьего рейха. Речь шла не о славянах и не о евреях — уничтожению подвергались неполноценные граждане по биометрическим данным, генетическим и антропологическим характеристикам, клиническим исследованиям и другим достижениям современной науки. Психиатры и врачи считали, что некоторые неизлечимые больные — тяжкое бремя для государства, а посему они заслужили «уничтожения жизни, недостойной жизни». Программу Т4 инициировал сам Гитлер, потом она расширилась, распространившись на новые группы безнадежно больных. Программа принудительной эвтаназии мобилизовала многих администраторов, врачей, медсестер, санитаров, чиновников, солдат, преданных рейху и готовых отдать ему свой опыт, знания и силы. К этому проекту были причастны больницы, медицинский, управленческий персонал, университеты. В нем участвовали женщины-врачи, медсестры, священники. Программа имела и географическую привязку — санации подверглись в основном восточные и южные области Германии. Т4 познакомил нацистов и немцев как таковых с еще одним понятием — «расовой гигиеной» народа с помощью легитимированного убийства. При исполнении этого проекта была апробирована технология засекречивания, свойственная рейху: устные, а не письменные приказы, анонимная документация, коды, шифры. Был отшлифован и метод скрытного, методичного «научного» убийства людей без пролития лишней крови. Это был хороший тренинг для тех, кто потом работал в лагерях смерти в Польше, проводил медицинские эксперименты на евреях и славянах.

Доктор Ханс-Бодо Горгасс, сын железнодорожного инспектора из Лейпцига, родился в неблагополучной семье, но ему удалось выйти в люди. В 1933 г. в возрасте 24 лет он вступил в СА и стал убежденным нацистом. С 1937 работал в государственной больнице под началом доктора Бернотата, энтузиаста эвтаназии, этот доктор и порекомендовал в 1939 г. задействовать своего подчиненного в программе Т4. Нацистский чиновник Виктор Брак откровенно сказал ему, что ему нужен «особо доверенный врач» для эвтаназии душевнобольных, что никаких колебаний тут быть не должно, ибо в программе участвуют известнейшие врачи Германии. Позже в Бухенвальде Ханс-Бодо Горгасс действовал уже «не как врач, а как мясник».

Доктор Георг Ренно, сын чиновника, был эмигрантом из Эльзаса. Еще студентом он стал нацистом, в партию вошел в 1930 г. в возрасте 23 лет, в 1931 вступил в ряды СС. Он играл на флейте в эсесовском оркестре и ничем иным не прославился. В 1930-е гг. пациенты называли его «добрым, внимательным доктором». Он попался на глаза директору эсесовской больницы Ницше, который пригласил его на работу. Некоторое время Ренно был полковым врачом Ваффен-СС, а затем с 1940 г. начал официально работать в программе Т4. На суде он сказал: «В то время я считал эвтаназию актом милосердия для моих больных». И еще: «Мне и в голову прийти не могло, что государство может принять противозаконный закон». Ну а потом, расслабившись, он все же не удержался: «Пустить газ в камеру не такое уж и страшное дело». В Т4 работали убийцы и рангом пониже. Пауэль Рёйтер батрачил на ферме, потом устроился садовником в Гессен-Нассау. В партию нацистов вступил в 1930 г., «чтобы преуспеть в жизни». Постоянно участвовал в партийных сходках в Нюрнберге. В 1936 г. поступил в медучилище. Служил в Польше, потом был переведен в центр эвтаназии Т4. Работал в транспортном отделе, убеждал больных, что их ведут в ванную, там вводил им смертельную инъекцию, сам и хоронил. По его словам, ему сказали: «Это приказ фюрера, и мы должны выполнять его приказы».

Паулина Кнайсслер эмигрировала из Одессы в 1918 г., когда город был захвачен большевиками. Семья купила небольшую ферму в Вестфалии, но в годы Великой депрессии ее пришлось продать. Отец устроился работать на железную дорогу, Паулина была швеей, потом санитаркой. Стала нацисткой только в 1937 г. в возрасте 37 лет, до того была активисткой пронацисткой Церкви евангелических христиан, участвовала в работе Союза немецких женщин. В конце концов она пришла к выводу, что «церковь противоречит законам природы». С такой биографией ей нетрудно было найти себя в программе Т4. Ее удручало, что обреченных на смерть больных надо было обманывать, она жаловалась, что постоянные убийства действуют ей на нервы, тем не менее Кнайсслер уничтожила больше людей, чем любая другая медсестра.

В следующих главах мы увидим, как все эти проявления насилия, «узаконенные беззакония» закалили и ожесточили нацистов, чьей профессией стало убийство. Это были представители всех социальных слоев Германии. Большинство были мужчинами, значительная часть — выходцами из южных и восточных районов страны — такова была социальная география нацизма. Образ врага в их глазах менялся. До середины 1930-х это были большевики, потом евреи. И когда от них потребовали массовых убийств, многие были морально к этому готовы. Не все они были идейными нацистами, но диктатура социума неизбежно превращала их в беспощадных, сплоченных, дисциплинированных, усердных убийц. Бесконечная эскалация насилия — этот закон стал общим и для нацистов, и для простых немцев Германии.

Немцы были очень разными. Они могли голосовать за нацистов не только по идеологическим, но и по более тривиальным мотивам. В работе «Фашисты» я проанализировал социальную базу поддержки нацистов и не обнаружил выраженных классовых или гендерных составляющих. Нацизм опирался на военных, полицию, государственных служащих, на экономический сектор, лежащий вне классовых столкновений между трудом и капиталом (мелкая буржуазия, но не крупная промышленность, заводы, шахты и проч.); опорой мог быть и образованный средний класс, и этнические немцы, проживавшие на бывших германских или австрийских территориях; по конфессиональному признаку они скорее протестанты, чем католики. Представители таких общественных групп считали авторитарный национализм и этатизм панацеей от всех бед Германии. Это и привело их к нацизму. До 1933 г. не было явных предпосылок, что все это закончится массовыми репрессиями и убийствами. Но в сложившихся исторических условиях некоторые обычные немцы могли пойти по этому пути. За исключением немцев-протестантов, так оно со многими и случилось.

Оппозиция в Германии была разгромлена в середине 1930-х гг. Половина из 300 тысяч немецких коммунистов оказалась в концентрационных лагерях. Поскольку протестовать публично было крайне опасно, истиной в последней инстанции для всех немцев стала идеология нацизма, опиравшаяся на мощный пропагандистский аппарат. Лучше всего о настроениях в обществе свидетельствуют материалы гестапо и ушедших в подполье социал-демократов, а также многочисленные воспоминания очевидцев (Bankier, 1996; Gellately, 1990; Gordon, 1984; Kershaw, 1984; Kirk, 1996). Ян Кершоу (Kershaw, 1984) афористически подытоживает: «Дорога в Освенцим была построена ненавистью, но вымощена безразличием». Немногие немцы участвовали в грабежах и приватизации собственности жертв нацистского режима. Их занимали семейные дела, работа, церковь, в своем кругу (с некоторым риском) можно было и подшутить над бонзами рейха. Нюрнбергские законы, запретившие евреям занимать общественные должности, лишившие их права на высшее образование и предпринимательство, вызывали скорее одобрение, чем негодование. Так же к этому отнеслись и по всей Европе. Отчасти это можно объяснить завистью и алчностью, а отчасти и тем, что немцы ждали от Нюрнбергских расовых законов порядка, прекращения дикого, бесконтрольного нацистского насилия. Большинство немцев с возмущением отнеслись к указу 1941 г., обязавшего евреев носить желтую звезду, многие публично выражали евреям сочувствие. Началом беззакония стала Хрустальная ночь, которая вызвала всеобщий прилив энтузиазма. Немцы считали, что еврейское влияние необходимо ограничить дискриминационными законами. Пришло время, и они уже не возражали против физического уничтожения евреев, но только по закону. Так считало и большинство нацистов.

Новый режим пользовался популярностью, Гитлер прочно встал на ноги. Треть избирателей проголосовала за нацистов, пятая часть поддержала авторитарные националистические партии. На политический Олимп Гитлера забросила волна народной надежды на Новый порядок. Гестаповский офицер, позже причастный к заговору против Гитлера, вспоминает: «Редкий народ с такой готовностью жертвует всеми правами и свободами, как это сделали мы, захлебываясь от восторга, опьяненные надеждой в первые месяцы нового “тысячелетнего рейха”» (Gisevius, 1947: 102). Гитлер построил кейнсианскую милитаризованную экономику, он дал людям работу, порядок и чистоту на улицах. Перегрев экономики в конце 1930-х гг. вызвал некоторое недовольство, язвительные замечания о самом фюрере, многие были недовольны нападками нацистов на церковь. Но гестапо держало ухо востро и с недовольными разбирались быстро. Положительную реакцию вызвали триумфальные военные успехи Гитлера в 1936–1941 гг. Они восстановили попранную немецкую гордость и утвердили великодержавный этнический национализм как государственную идею. С 1933 г. массовое вступление в ряды НСДАП или СС свидетельствовало о проснувшейся национальной гордости, при этом не исключались и карьерные амбиции. «Я хочу участвовать в строительстве новой Германии» — эйфорическое слияние личности с государством было сильнее всех подспудных опасений, которые все-таки внушал немцам нацизм. Начиная с 1939 г., война и мобилизация сплотили народ вокруг правящего режима. Евреев объявили пособниками врагов, их ждали лагеря и гетто. На них можно было возложить вину за бомбардировки, нехватку продовольствия, смерть родных и близких на фронтах. Евреев расчеловечили, превратили в пропагандистский жупел и, наконец, превратили в ничто, отправив в тюрьмы и в изгнание. Банкиер (Bankier, 1996) считает индифферентность механизмом психологической защиты. Раздумья о судьбе евреев могли вызвать внутреннее беспокойство, даже угрызения совести, значит, лучше о них вовсе ничего не знать. Ученый считает, что это бессознательное чувство усилилось, когда начались массовые истребления. iO массовых расстрелах рассказывали вернувшиеся с фронта солдаты, сообщало Би-би-си, с самолетов разбрасывали листовки. Немцы знали об этом, но старались спрятать эту информацию в самом дальнем уголке сознания. Иногда это прорывалось наружу. Когда Геббельс объявил народу о катынском расстреле польских офицеров, информаторы СД сообщали о такой реакции: «Некоторые немцы бормочут, что не стоило бы нам об этом говорить… мы сами разделались с поляками и евреями так, как русским и не снилось». И все же большинство считало, что Восточный фронт — это «битва не на жизнь, а на смерть» с «жидобольшевиками», а английские бомбардировки немецких городов тоже дело рук «еврейских плутократов». Это не было гражданской войной, но взрывы бомб стирали грань между фронтом и тылом. Быть немцем, невзирая на социальную принадлежность, означало общую судьбу. Быть евреем означало смерть. Этничность стала бесконечно важнее классовой и любой другой стратификации. Начиная с 1941 г. в Германии появилось много иностранных рабочих. Невыносимые условия, в которых они трудились, вызывали жалость у многих немцев. Но с первыми поражениями 1942 г. у народа появились нехорошие предчувствия. Если Германию победят, месть союзников будет ужасной. Некоторые считали, что англо-американские бомбардировки были возмездием за концлагеря. Антирусские и антисемитские разговоры вышли из моды: немцы предпочитали теперь держать язык за зубами и думать про себя; молчать было безопаснее, чем говорить. Мы не знаем, что стояло за этим молчанием. Трудно понять, считали ли немцы евреев смертельными врагами, заслуживающими смерти. Но поскольку режим истерически винил во всем евреев, поскольку на немецкие города падали бомбы, неся смерть и разрушения, поскольку уже исчезнувшие евреи по-прежнему были символом зла, многие немцы продолжали в это верить. Сделав такое допущение, мы поймем мотивы обычных немецких исполнителей геноцида, о которых речь пойдет в следующих главах. До 1942 г. в Германии никто не сомневался в нацистской идеологии. Внутренние успехи Гитлера дополнялись исключительными геополитическими выгодами. Фюрер находился в военном экстазе, Германия — в военной мобилизации. Гитлер обладал широчайшей базой поддержки, оппозиция попросту отсутствовала. Классовые отношения были вытеснены расовым этнонационализмом — сработал этнический тезис 2 в новой версии. К концу войны поведение немцев изменилось: охранники шли на послабления для заключенных или, наоборот, уничтожали свидетелей, немецкая армия стремительно отступала, гражданское население было озлоблено и деморализовано. Но прежде чем опустился занавес истории, обычные немцы прошли еще через одну стадию радикализации. Мировая война сделала почти всех соучастниками одного преступления.

Окончательный переход к геноциду был осуществлен внутри нацистского движения. Общество не предъявляло таких требований и крови уже не жаждало. На более поздней стадии обычные немцы участвовали в массовых уничтожениях, но к началу геноцида они не были причастны. Радикализация нацизма была перманентным процессом, поэтому мы не можем привязать ее к определенным датам. Историки потратили много сил, чтобы обнаружить приказ или распоряжение об окончательном решении еврейского вопроса, но документ так и не был найден. Гитлер стремился уничтожить евреев, но до 1941 г. репрессии ограничивались принудительной эмиграцией с переходом в «дикие» депортации. В 1939–1940 гг. Адольф Эйхман разрабатывал планы депортации евреев в Палестину и на Мадагаскар. Подразумевалось, что большинство изгнанников не выживут в пути и не доберутся до пункта назначения. Но Британия была владычицей морей и могла легко воспрепятствовать такому плану. Эйхман начал вычерчивать новую схему.

Еврейский вопрос решался не сам по себе. В 1939 г. судьба евреев увязывалась с судьбой поляков. Война с Польшей не была обычным захватом территории, потому что поляков не собирались германизировать в границах рейха. Гитлер заявил:

Из записок Геббельса: «Гитлер обрек поляков на уничтожение. Они скорее животные, чем люди… Они грязь под нашими ногами». Гитлер сказал, что не повторит ошибки былых германских завоевателей. Ассимилируя поляков, они произвели на свет нечистых «славянизированных» немцев. «Теперь, когда нам стали известны расовые законы, мы будем действовать соответственно с ними». Западная часть Польши (треть ее территории), предварительно очищенная от поляков и евреев, должна была войти в рейх. Вторая треть должна была стать протекторатом с поляками в качестве дешевой рабочей силы, расселенными в славянских кварталах. Польских евреев предполагалось изолировать в гетто вместе с немецкими евреями, что и стало бы решением еврейского вопроса. Восточная треть Польши должна была отойти Советскому Союзу и не тревожить немцев до поры до времени.

Все это было сделано ценой беспощадных депортаций и массового уничтожения польской интеллигенции по Плану В — политицид. Моральным оправданием (как и во всех подобных случаях) было «возмездие», хотя элита рейха понимала, что это явная ложь. Из этнических немцев СС создали народную милицию. Вот призыв одного командира: «Теперь вы раса господ… Не будьте мягкотелыми, будьте жестокими, очистите эту землю от всего ненемецкого». Начальник штаба Верховного командования Франц Гальдер признавал: «У фюрера и Геринга было намерение ликвидировать, уничтожить поляков». И добавил: «Но в письменном виде на это нельзя было даже намекнуть» (все цитаты даются по: Kershaw, 2000: 237–252).

Тут же начались проблемы с логистикой. Свыше миллиона евреев и несколько сотен тысяч поляков нужно было переселить на территорию генерал-губернаторства, но у нацистов не было возможности разместить их там. Кроме того, новые хозяева очень не хотели, чтобы их вотчину превращали в мусорную свалку для унтерменшей, что свело бы на нет все усилия установить новый порядок на завоеванной территории. В высшем руководстве рейха началась яростная грызня, от ее исхода зависела судьба евреев и поляков. Когда началась война с Россией, судьбы русских и евреев переплелись. Война на Востоке стала войной на уничтожение. Первыми жертвами должны были стать пленные коммунисты и «жидобольшевистская» интеллигенция. Об этом прямо говорилось в плане «Барбаросса» — операции по разгрому России. Кристиан Герлах утверждает, что немецкая армия должна была обеспечивать себя за счет оккупированной Белоруссии. Это обрекало население на массовый голод «на грани геноцида». Большинство белорусских евреев были городскими жителями, а значит, страдали бы вдвойне. Как пишет Герлах, «это стало последним, окончательным толчком к полной ликвидации евреев» (Gerlach, 1999: 44–81). Молниеносная победа рейха, вероятно, решила бы еврейский вопрос, не прибегая к геноциду. В этом случае планировались массовые депортации всех евреев и миллионов поляков на восточные территории разгромленного Советского Союза. Гейдрих по требованию Геринга или Гиммлера должен был составить план «окончательного решения» к январю 1941 г., но и тогда речь шла, скорее всего, о территориальной депортации, а не геноциде. Эйхман разрабатывал планы переселения для 5,8 миллиона человек. Но даже письмо Геринга к Гейдриху от 31 июля не раскрывает, какими средствами это должно было быть сделано:

О средствах не говорится ни слова. Но нацистские бонзы и функционеры СС знали, что нужно делать: выселяемые народы должны были голодать, мерзнуть, работать до изнеможения, как рабы. Официального решения о геноциде принято пока не было, но он уже осуществлялся. Из Западной Польши, ставшей частью рейха, высылали на восток евреев и славян, но и на землях генерал-губернаторства их тоже не хотели видеть. Было принято решение, которое устроило всех: поляков и евреев надо было загнать еще дальше, на восток бескрайней России. Через два дня после начала «Барбароссы» Гиммлер потребовал у подчиненных подготовить к переселению на Восток 31 миллион человек, главным образом славян. Цифра почти невероятная! Но для евреев и других возмутителей спокойствия разработчики предлагали нечто иное, хотя прямо об этом не говорилось, — «ликвидация всех, но за пределами Европы». Виктор Брак, ответственный за план эвтаназии Т4, признался после войны, что «уничтожение евреев… было секретом полишинеля в высших партийных кругах».

В начале лета 1941 г. офицеры айнзацгрупп получили приказ убивать коммунистов и партизан. Опыт СС в Польше 1939 г. подсказывал командованию, что часть армейских подразделений откажется участвовать в расстрелах мирного населения. Оптимистичный план молниеносной войны предусматривал создание айнзацгрупп общей численностью всего лишь в 3 тысячи человек. Они физически не могли убить всех евреев на столь обширной территории. Спецподразделениям помогла армия — офицеры вермахта, устрашенные активностью партизан, хорошо усвоили нацистскую догму: главный враг Германии — «жидобольшевики». Некоторые из них убивали с энтузиазмом (Streit, 1978). То же делали и местные коллаборанты. Так Гейдрих получил помощь, откуда он ее не ожидал. В июле 1941 он увеличил численный состав айнзацгрупп и масштаб репрессий. Командиры получили приказ убивать всех взрослых еврейских мужчин, а в некоторых случаях детей и женщин. Количество жертв резко возросло (в некоторых районах десятикратно) в середине августа. К концу 1941 г. численный состав айнзацгрупп увеличился в 11 раз, мясорубка геноцида работала безостановочно, такое количество жертв нельзя было себе представить даже в случае самых жестоких депортаций. Складывается впечатление, что никакого Генерального плана все-таки не было. Кто-то убивал мужчин во цвете лет, а где-то убивали стариков, неспособных трудиться. Разнообразные службы и структуры — СС, вермахт, оккупационная администрация — действовали достаточно независимо друг от друга, но то, что всех их объединяло, это: нацизм, карьеризм, ненависть к евреям, ужас перед партизанами и колоссальная работа по уничтожению огромных масс людей. Они соревновались друг с другом в технологиях массового убийства: расстрелы, газовые камеры, голодная смерть (Gerlach, 1999; Lower, 2002; Musial, 1999; Pohl, 1996; Sandkühler, 1996). Ожесточенное сопротивление Красной армии, застывшая линия фронта к концу 1941 г. означали, что все версии Плана А — депортации из рейха на Восток — стали неосуществимыми как минимум на ближайшее будущее. Возникло неразрешимое противоречие — восточные депортации были необходимы, но депортировать было некуда. План Г — геноцид — стал неизбежностью. Только таким способом можно было избавить Германию и подвластные ей территории от физического присутствия евреев. Любое иное решение стало бы предательством нацистской идеи. «Окончательное решение» было принято нацистской верхушкой в конце 1941 г. и согласовано со всеми эшелонами бюрократической иерархии на Ванзейской конференции в январе 1942 г. Принятые документы прямой уликой, тем не менее, не являются, и никакого письменного приказа о геноциде, скорее всего, не было. Но на практике геноцид на Востоке уже давно осуществлялся, и немцы не имели и тени сомнения в том, что именно этого от них ждет Гитлер[52]. Геноцид не был упорядоченной чередой решений и приказов, это был общий процесс эскалации насилия, осуществленный фанатичной элитой, чьи первоначальные планы были сорваны.

Из всех разобранных нами случаев нацистский геноцид менее других вписывается в разработанную мною систему тезисов. Насилие имело ярко выраженный государственный и предумышленный характер. Само государство было стабильным и идеологически последовательным. Его бессменный диктатор стремительно и не колеблясь переходил от одного плана к другому. Уже в 1919 г. Гитлер хотел очистить будущий Великий рейх от коммунистов и евреев. Чтобы достичь этих «конечных целей», фюрер был готов пойти на любое насилие. Судя по всему, у него не было Генерального плана, но стадии его осуществления — вынужденная эмиграция, насильственные депортации, политицид, геноцид — быстро сменяли друг друга, когда наталкивались на какие-либо препятствия. Гитлер никогда не уклонялся от заданной цели, разве что из тактических соображений, как, например, в 1930-е гг., когда ему было нужно подавить оппозицию. Но даже ему не приходила в голову мысль о геноциде вплоть до начала войны. Грустно сознавать сейчас, что великие державы объединенными усилиями могли бы сдержать экспансию Германии в 1936-1939 гг., и тогда миллионы жизней были бы спасены. Последующая эскалация насилия оправдывалась как самозащита с подачи Геббельса, Гиммлера, Гейдриха и других. Современные немецкие историки утверждают, что молодая поросль нацистов с высшим образованием разделяла те же самые ценности и так же, как и старшее поколение, считало, что в отчаянные времена нужны отчаянные средства. Поэтому План Г, геноцид, стал закономерным исходом. Когда все немецкие усилия на Востоке рухнули, как карточный домик, оставалось обратиться к последнему средству — геноциду. Классическая война и истребительная политика объединились, чтобы навсегда покончить с «жидобольшевизмом».

Холокост не был прямым следствием крайнего антисемитизма. В глазах нацистских радикалов истребление евреев было лишь частью общей этнонационалистической политики и борьбы с врагами рейха. Для нацистов и простых немцев этот процесс разворачивался необычайно стремительно. План А, ассимиляция, никем даже не рассматривался, в том числе и самими немецкими евреями. Надо было приложить немало сил, чтобы создать армию послушных исполнителей преступных приказов. Как и через какие стадии шел этот процесс, мы узнаем в двух следующих главах. Речь пойдет о биографиях конкретных исполнителей геноцида.

Информацию о конкретных исполнителях преступных приказов мы черпаем главным образом из материалов и приговоров послевоенных судов над нацистскими преступниками. В этом есть определенные трудности. Появляется искушение принять за чистую монету три способа самооправдания, о которых мы говорили в предыдущей главе: обвиняемые ссылались на то, что подчинялись приказам, боясь наказания, также повинуясь дисциплине или просто бюрократическим нормам.

Все обвиненные в кровавых преступлениях с пеной на губах отрицали, что они были антисемитами, нацистами, убежденными убийцами. Все они как один повторяли: «Я боялся за себя», «Я был маленький винтик в государственной машине», «Я все время работал в гараже» (или в отделе кадров, или поваром на кухне). Никто не сознался в том, что ему нравилось убивать, почти никто не рассказывал о своих нацистских подвигах и успешной карьере в СС. Мало кто признавал себя виновным, более того — обвиняемые даже не сознавались в том, что вели какие-то разговоры со своими коллегами о творящемся повсюду геноциде.

Принимать на веру все эти объяснения было бы по меньшей мере наивно. Если истинная мотивация скрыта от наших глаз, трудно понять и невозможно проанализировать психологический тип убийцы. Были ли они предрасположены к насилию, получали ли от этого удовольствие? Судебные психиатры провели тщательную экспертизу обвиняемых и пришли к выводу, что это были вполне вменяемые люди. Один из психиатров Нюрнбергского трибунала констатировал: «Отклонений не наблюдается, это адекватные люди, таких можно найти в любой стране мира». Большинство выживших узников концлагерей согласны в том, что среди лагерной охраны была лишь горсточка явных садистов, которым доставляли наслаждение муки и страдания людей. Но был и коллективный, узаконенный садизм как порождение условий жизни и среды, и этот феномен, конечно, нуждается в социологическом анализе. Мы должны откровенно признать, что у нас нет возможности детально проанализировать личностные характеристики исполнителей — для этого мы не располагаем достаточной психологической экспертизой.

Попытаемся дать оценку, к примеру, коменданту Освенцима Рудольфу Хёссу, самому добропорядочному из палачей. В 1945 г. он оставил нам мемуары (Höss et al., 1978), вполне откровенные, ибо скрывать ему было нечего — в любом случае его ждала петля. Приговоренный к смертной казни Хёсс не скрывает чудовищных масштабов истребления людей, которым он руководил. Его мемуары это обстоятельное, педантичное перечисление всех организационных мероприятий в лагере смерти, начальник которого был психически совершенно вменяемым человеком. Более того, человеком вполне заурядным. Кац (Katz, 1993: 61–79) называет Хёсса «нацистским бюрократом», «административным управленцем», «приверженцем порядка, организованности, чистоты и послушания начальству». Это идеальный образец, пишет Кац, «обычного современного бюрократа».

Но было бы большой экстравагантностью назвать обычным бюрократом коменданта Освенцима. Совсем еще мальчишкой Хёсс ушел добровольцем на фронт во время Первой мировой войны. После войны в возрасте 19 лет он вступил во фрайкор. Убивал поляков, латышей, немецких коммунистов. Его отряд был расформирован, когда они убили одного из своих соратников, заподозрив его в измене. Исполнитель приговора Хёсс был признан виновным в убийстве, арестован и освобожден в 1928 г. Вступил в Лигу артаманов (Artamen League), пронацистскую аграрную организацию. Был ее активным членом до 1934 г., когда получил новое назначение и начал работать охранником в одном из первых концентрационных лагерей Дахау. Оставался в структуре управления лагерей до 1945 г. В наши дни Хёсс вполне мог бы стать эффективным менеджером, но в свои дни он был убежденным, идейным нацистом, начавшим свою карьеру в нацистских и протонацистских организациях, связанных с насилием. Поэтому язык не поворачивается приравнять такого человека к обычному управленцу современной «эпохи менеджеров». Собственно в этом и заключается мой метод: я изучаю исполнителей, обращаясь к заурядным, тривиальным обстоятельствам их биографии и карьеры. Какие события в их жизни предшествовали чудовищным преступлениям? Как рождались их мотивации?

Исследования моих предшественников не дают исчерпывающего ответа на этот вопрос. Ни в одной работе не приводится полного анализа репрессивного аппарата, изучены лишь отдельные подгруппы. Но внимание большинства исследователей привлекают три характерных феномена: все исполнители жили обычной человеческой жизнью, совершая при этом необычные, страшные дела. У них были семьи, они писали любовные письма, соблюдали семейные традиции, увлекались женщинами. 72 % всех судимых в 1945 г. за военные преступления были женатыми людьми (Oppitz, 1976: 170). Во-вторых, это были заурядные люди, и никто из них не обладал исключительными талантами. Арад (Arad, 1987: 198) подтверждает мнение своих коллег в работе «Операция Рейнхардт». В-третьих, их изначальные профессии и занятость типичны для всех немцев. Хилберг пишет: «Нацистская машина уничтожения представляла все социальные слои, типичные для всей Германии. Среди военных преступников были представлены все профессии, возрасты и социальное происхождение» (Hilberg, 1978: 649). Александр Ласик (Lasik, 1994а: 279) пишет, что «персонал Освенцима имел обычную биографию среднестатистического немца» (см. Browning, 1993; Goldhagen, 1996; von Hentig, 1977). Недавние исследования об истории нацизма сходятся в том, что нацисты рекрутировали активистов во всех социальных слоях Германии (см. мою работу «Фашисты», гл. 4, 5; Fischer, 1995). Лишенные парадных мундиров, чванства и самоуверенности, те, кто сидел на скамье Нюрнберга, ничем не отличались от обычных немцев, которых можно увидеть везде и повсюду. Нам было бы спокойнее, если бы чудовищное зло массовых убийств предстало бы перед нами в свирепом обличье их исполнителей. Тогда бы мы увидели — они ничего общего с нами не имеют. Но это не так.

И все-таки мы мало знаем о биографиях людей, совершивших преступления против человечности. У нас нет точных сведений, насколько тесно они были связаны с бизнесом и производством. Хотя мы точно знаем, что большинство из них были государственными служащими. Исследователи согласны в том, что они были выходцами из всех земель Германии, хотя география нацизма представлена в слишком общих терминах (север — юг, Пруссия — Австрия и т. д.), подо что можно подвести любую теоретическую базу. Меркль еще раз исследовал данные по нацистам 1930-х гг., собранные Абелем (Abel, 1975: 133–138). Он обнаружил непропорционально большое число нацистов среди выходцев из бывших немецких территорий и угрожаемых пограничных земель, именно там идеи нацизма пользовались максимальной поддержкой у населения. Это то, что я называю базой рекрутирования или кадровым резервом нацизма. Многие ученые также считают, что кузницей нацистских кадров была Австрия. Много нацистов было и среди этнических немцев-репатриантов. Коэл (Koehl, 1983) считает, что СС с особым успехом рекрутировал членов организации среди австрийцев и судетских немцев, но точной статистики не приводит. Банах (Banach, 1998: 50) высказывает мнение, что в этом отношении ни Австрия, ни Судеты, ни другие территории Германии ничем не выделялись среди других земель, за исключением католических Бадена и Баварии, где нацистов было статистически меньше. По его мнению, в репрессивных структурах Германии вообще было мало католиков (Banach, 1998: 142). Ласик (Lasik, 1994а), исследовав конфессиональную принадлежность персонала Освенцима, приходит к прямо противоположному выводу, опровергая общепринятый тезис, что нацисты в основном были протестантами. В то же время Ласик в своем исследовании не разграничивает немцев и австрийцев и признает, что австрийские католики могут исказить общую картину.

Были ли исполнители изначально причастными к нацистским организациям и насилию? Лучше остальных нам известны исполнители плана Т4. Они уничтожали немцев нееврейского происхождения и ответили за свои преступления на послевоенных трибуналах. Исследователи обращают внимание на то, что это были очень разные люди: тщательно отобранные надежные нацисты высокого статуса, посвященные в тайну, и обычные члены партии, даже не знавшие, чем им придется заняться (Horwitz, 1990: 64–68). В то же время де Милдт (de Mildt, 1996: 311) уверяет, что у тех и у других была карьерная мотивация:

Банах (Banach, 1998), Броудер (Browder, 1996) и Джеллатели (Gellately, 1990) указывают, насколько разнородным был кадровый состав гестапо и любой другой полиции. Да, они мало чем отличались от обычных людей и были не очень похожи на фанатичных нацистов, но их деятельность не противоречила их убеждениям, с чего я, собственно, и начал свой мотивационный анализ. Этика и методы обычной полицейской работы никак не расходятся с ценностными ориентациями нацизма. Лишь немногие из исполнителей были нацистами до 1933 г., но почти все мастера сыска были счастливы, что им дали особые полномочия в деле розыска и в методах допроса подозреваемых. Броудер не согласен с тем, что всесилие тайной полиции есть порождение и необходимое условие существования исключительно нацистского государства. Обычные полицейские, ощутив свою значимость в тоталитарной Германии 1930-х гг., были благодарны радикальному нацизму за то, что он снял все ограничения с применения насилия, традиционно свойственного любой полицейской деятельности. Порядок — превыше всего. Эта мысль, сидящая в голове у любого полицейского, идеально совпадала с нацистской идеей этатизма. Два вполне обычных, изначально далеких от нацизма полицейских стали исполнителями его самых кровавых дел. Это Адольф Мюллер и Артур Небе.

Проктор (Proctor, 1988) то же самое относит и к медицине Третьего рейха. Германская раса, расовый отбор были предметом заботы немецкого здравоохранения еще до того, как нацисты пришли к власти. Немецкие врачи не нашли ничего криминального и чудовищного в биологических экспериментах нацистов, в их потугах добиться расовой чистоты по последнему слову науки. Нацизм был им профессионально близок. Аллен (Allen, 2002) обратил внимание на то, что научные сотрудники Главного административно-экономического управления СС (SS-WVHA), ответственного за концентрационные лагеря, не видели противоречия между своими идеями эффективного менеджмента и стремлением нацистов создать упорядоченное, рациональное общество. Так, целые профессиональные сообщества и субкультуры смыкались с нацизмом, благонамеренные граждане становились исполнителями геноцида. Социологическая наука рассматривает идеологию не как абстрактную, отвлеченную доктрину, но как инстинктивный выбор того или иного поведения, основанного на накопленном опыте прожитой жизни — так размывалась грань между обычным человеком и убежденным нацистом. И этот тезис я попытаюсь обосновать. Обычные полицейские, врачи, инженеры и не вполне обычные люди могли иметь предрасположенность к радикальному нацизму.

Два исследования айнзацгрупп (мобильных карательных отрядов) показывают, что вспомогательный полицейский батальон 101 не имел в своем составе ярко выраженных нацистов. Браунинг утверждает, что это были обычные люди, проводившие геноцид, повинуясь иерархической дисциплине и чувству товарищества. Гольдхаген предполагает, что это были обыкновенные немцы, которые убивали, ослепленные (как и все немцы) идеей окончательного решения еврейского вопроса. Впрочем, мой коллега не говорит, какие мотивы двигали ими, когда они убивали русских. Оба исследователя сходятся в том, что в полицейский батальон они были мобилизованы, а не отобраны по какому-то принципу; лишь немногие были нацистами перед войной, и оба исследователя также утверждают, что у них были профессии, типичные для Гамбурга, откуда они все были родом. В следующей главе я попытаюсь оспорить некоторые из этих утверждений. И все же очевидно, что исполнителей идейно мало что объединяло, как справедливо указывает Браунинг. Но были и неопровержимые закономерности. Чем выше ранг, тем больше ты нацист. Истинных нацистов было гораздо больше в аппарате СС и НСДАП, чем в приданных полицейских частях (Browning, 1993: 45–48; Jansen & Weckbecker, 1992: 79–81; Lichtenstein, 1990; Pohl, 1996: 81–96; Sandkühler, 1996). Высшие офицеры айнзацгрупп были убежденными нацистами (и высокообразованными людьми — Headland, 1992: 208). Высокое положение в нацистской иерархии предполагало идейную убежденность и значительный стаж. Бирн предлагает нашему вниманию биографии 45 гестаповцев высшего ранга. Все эти люди когда-то были связаны с политическим насилием. Их отбирал сам Гиммлер и «сравнивал себя с садовником — отбор, прополка, подкормка удобрениями» (Brin, 1986; 1991: 351). Сегев рассказывает, с какой тщательностью, хотя и не без ошибок, отбирали комендантов 30 концентрационных лагерей. То же пишет и Ханс Сафрян (Safrian, 1993) о подчиненных Эйхмана.

Исследователи также заметили, как менялись во времени институты геноцида. Их основатели понимали, насколько кровавы их задачи, и отбирали людей, которые, не дрогнув, смогут их выполнить — «старых борцов», надежных, холодных как лед, испытанных и проверенных. Новые карательные органы укомплектовывали кадрами из старых профессионалов, прошедших через огонь и воду. После аншлюса среди австрийцев особым доверием пользовались те, кто участвовали в провалившемся нацистском мятеже 1934 г., укрылся в Германии и проходил боевую подготовку в Австрийском легионе. Когда открылись первые лагеря смерти (Собибор, Белжец, Треблинка), их персонал был сформирован из 97 человек, ранее задействованных в программе эвтаназии Т4. Кадровый состав Освенцима был сформирован из тех эсесовцев, которых так хорошо натаскивал комендант концлагеря Дахау Айке в еще довоенные времена. Кандидаты в СС должны были быть ветеранами нацистского движения как минимум с середины 1930-х гг. Но потом критерии отбора перестали быть такими жесткими. Началась война, хлынул поток пленных, концлагеря множились, как грибы после дождя. Нацисты уже не могли позволить себе роскошь отбирать лишь самых достойных и надежных и начали вербовать кого ни попадя: полицейских резервистов, вышедших на пенсию и раненых солдат, которые не могли продолжать службу в вермахте. Все больше обычных, случайных людей попадали в карательные структуры по мере того, как они расширялись. Нам следует проанализировать, как выстраивались отношения субординации между офицерами и рядовыми, между убийцами со стажем и новичками без подготовки. Софски (Sofsky, 1997) утверждает, что отношения «старший — младший» лишь способствовали выполнению задачи геноцида. Так ли это?

В работах моих предшественников исполнители геноцида предстают как некая аморфная масса случайных и не совсем случайных людей. Чтобы структурировать эту мешанину, нам предстоит сделать статистическую выборку среди всего корпуса исполнителей. В противном случае исследователи будут до бесконечности спорить, опираясь на изученные подгруппы, биографии отдельных лиц и выстраивать на этой основе свои любимые доморощенные теории. Но некой «популяции» военных преступников, откуда можно было бы сделать выборку, в природе просто не существует. Разумнее всего было бы опереться на материалы послевоенных трибуналов. Некоторые несомненные преступники погибли на войне, другие бесследно исчезли, иных и вовсе не судили; они счастливо избегли наказания, либо потому, что уничтожили всех потенциальных свидетелей, либо потому, что суд проявил непостижимую мягкость (некоторые врачи, осуществлявшие программу умерщвления Т4, были оправданы, «ибо не ведали, что творили»). В некоторых странах правосудие было более либеральным, чем в других, так как руководствовалось своим национальным законодательством. Так, суды Западной Германии предъявляли обвинение в убийстве лишь при наличии «преступной мотивации» (например, антисемитизм) или «жестокости» (что предполагало прямой контакт с жертвой)[53].

Учитывая такие особенности судопроизводства, нетрудно предположить, что некоторая категория преступников имела больший шанс предстать перед судом, чем остальные. Основной удар Фемиды пришелся по тем, кто возглавлял лагеря смерти или исполнял их преступные приказы, если оставались живы свидетели (как правило, обвинения предъявляли лагерным врачам — против них свидетельствовал медперсонал из уцелевших узников.).

Многие рядовые исполнители, беспрекословно исполнявшие приказы, не были выявлены и остались на свободе. Таким образом, среди приговоренных военных преступников преобладают офицеры, а не рядовые, и мужчины, а не женщины, поскольку женщины не имели права на офицерское звание.

У нас остаются таким образом две несовершенные методологии отбора данных. Наиболее объективна та скудная информация, что содержится в личных делах всего персонала самых известных лагерей смерти. Именно такую методологию применили Ласик (Lasik, 1994а), изучая Освенцим, и Браунинг (Browning, 1993) в своем исследовании о полицейском батальоне 101. Это лишь небольшая часть материалов, на которые я могу опереться. Среди них — биографические сведения об участниках двух групп, коллективно вовлеченных в акции геноцида, хотя далеко не все они могут считаться военными преступниками.

1а. Офицеры концлагерей. В эту группу я включаю весь офицерский состав концентрационных лагерей, отслеженный по всему реестру офицеров СС от 1945 г.[54] Поскольку женщины не могли быть офицерами СС, мы получаем исключительно мужскую группу в 357 человек. Мы располагаем неполной информацией о 80 из них. Почти все эти 80 человек начали службу в системе лагерей в 1944 г. Они недавно получили звание лейтенанта или капитана. Родились около 1900 г. и вскоре после. Это были мужчины среднего возраста, призванные в вермахт или в Ваффен-СС и получившие фронтовые ранения, вследствие чего их перевели в тыловые структуры СС, такие как концентрационные лагеря. Это был самый текучий состав офицерской охраны. Некоторые вполне могли участвовать в массовых уничтожениях, большинство, скорее всего, не были прямыми участниками акций геноцида. Это позволяет мне сконцентрировать внимание на оставшихся 257. Мне известны их звания, дата вступления в НСДАП, место рождения и дата рождения. Точность данных о 39, входящих в основной список, вызывает сомнения — их стаж в нацистской партии обозначен неверно. В общем реестре СС 12 человек обозначены как беспартийные. В реальности шестеро из них были членами партии. Этих персонажей я исключаю из выборки.

На вершине пирамиды стоял Рихард Глюке, группенфюрер СС, главный инспектор концентрационных лагерей.

Сотни и тысячи других сотрудников этой системы не оставили своего имени в истории. Большинство из них не были судимы. Но именно эти безвестные офицеры несут вину за акции геноцида в полном объеме, хотя некоторые из них лично не совершали военных преступлений.

1б. Офицеры СД в 1945 г. На основе тех же источников по СС я обнаружил еще одну группу офицеров, призванных в лагеря из состава СД, службы безопасности Германии.

Я выбрал мужчин, чьи фамилии начинаются на Н и (во избежание региональной или конфессиональной погрешности). Выборка дает биографические данные на 406 человек, как и в случае 1а[55]. Эта группа офицеров занималась более разнообразной активностью, чем их коллеги по лагерю. Они выискивали евреев, большевиков и других врагов рейха, внедряли провокаторов, допрашивали, пытали, расстреливали и так далее. Из досье на офицеров СД видно, что не все они в прошлом были профессиональными полицейскими, с неохотой подчинялись культу грубой силы, царившей в СС, и придерживались более цивилизованного кодекса поведения офицера разведки. Из них лишь 15 находятся в моей выборке прямых исполнителей. В этом я усматриваю существенное различие. Члены СД, служившие в Германии, гораздо реже привлекались к акциям геноцида, чем их коллеги в Польше или Югославии.

Эта выборка основана на материалах судов над военными преступниками. Даже если эти суды не были вполне беспристрастными, они располагали обширной информацией. Это поможет нам узнать много нового о возможных преступниках среди тех, кто не был найден, и среди тех, кто, к своему счастью, был убит. Речь идет о реальных военных преступниках или о тех, чья вина окончательно не доказана, что и является предметом нашего изучения. Я собрал биографические данные о 1581 предполагаемом военном преступнике, основываясь на судебных отчетах, газетных публикациях и работах моих ученых коллег[56]. Justiz und NS-Verbrechen («Право и нацистские преступления»), 22-томный свод материалов судов, состоявшихся в Западной Германии с 1947 по 1965 г., дал мне свыше трети имен, вошедших в выборку. Остальные взяты из широкого круга источников (как правило, опубликованных и обозначенных звездочкой в библиографии к: Mann, 2000).

Моя работа является вторичным исследованием и представляет собой первую попытку количественного анализа. В будущем собранный материал может и должен быть дополнен первичными архивными исследованиями. В свою выборку я включаю людей, виновных в убийствах или в пособничестве убийствам, осужденных на послевоенных трибуналах в разных странах (993 человека), а также тех людей, чья вина практически очевидна, но они либо погибли на войне (101 человек), либо совершили самоубийство (62 человека), либо бежали от правосудия (339 человек), либо их судьба неизвестна (87 человек).

Моя личная оценка виновности или невиновности объектов исследования по этим четырем категориям может быть и не вполне объективной.

Я мог бы избежать этого, основываясь лишь на обвинительных приговорах судов, но это привело бы лишь к большей достоверности выборки за счет уменьшения ее обоснованности.

В список входят самые крупные нацисты: высший командный состав СС (RuSHA — Главное управление СС по вопросам расы и поселения), гауляйтеры НСДАП, старшие офицеры айнзацгрупп. В более низких эшелонах сведения о конкретных исполнителях становятся обрывочными и неполными. Самые известные персоналии в среднем офицерском составе — это такие люди, как Эйхман и Клаус Барбье; Иозеф Менгеле — самый известный из врачей-убийц. Исполнителей низших званий в основном помнят по их страшным прозвищам — Второй Ангел Смерти (первым был Менгеле), Чудовище из Бельзена, Бухенвальдская Ведьма и так далее.

Их палаческая биография известна, это были мужчины и женщины, которые отдавали приказы или сами неоднократно убивали евреев, славян, цыган, душевнобольных и прочих. Эта выборка небезупречна в том смысле, что в ней присутствуют скорее ведущие, чем ведомые, многие из них были судимы и осуждены, их хорошо помнят заключенные. Поэтому я не рискую утверждать, что эта выборка репрезентативна для всех повинных в массовых убийствах, это, скорее, лидерская группа, с помощью которой мы выясним, как складывались отношения между ними и обычными, рядовыми исполнителями. И именно эта группа дает наибольший массив информации о массовых убийствах.

Я собрал данные о дате и месте рождения, вероисповедании, обстановке в семье (нормальной или аномальной), трудовой занятости, профессии родителей, начале нацистской карьеры, причастности к насилию, деятельности во время войны и их послевоенной судьбе. Главный изъян этого исследования — это вариабельность данных, исчерпывающих для одних и неполных для других объектов исследования. Можно составить более подробную выборку и найти недостающую информацию в архивах СС и НСДАП, хранящихся в Берлине, следственных делах прокуратур Людвигсбурга и Вены и в послевоенных архивах бывших социалистических стран. К этим источникам я не обращался, надеюсь, что кто-то это сделает вместо меня.

В этом исследовании я стремился выявить четыре опорных пункта биографии:

(1) Были ли исполнители ветеранами нацистского движения? До 1933 г. в ряды нацистской партии вступали в основном офицеры, полицейские, государственные служащие, представители экономического сектора, где не было выраженного конфликта между трудом и капиталом (то есть крупные производства, добывающая промышленность, где классовый антагонизм преобладает над этничностью); высокообразованный средний класс; люди, проживавшие на утраченных или угрожаемых территориях. Во всех этих подгруппах преобладали скорее протестанты, чем католики. Эти факторы толкали людей к крайнему национализму или крайнему этатизму, этот сегмент и был социальной опорой нацистов до 1933 г.[57] До прихода Гитлера к власти мало кто мог предположить, что эта идеология приведет к массовому уничтожению. Но, может быть, перечисленные предпосылки жестко и необратимо сформировали их идеологию? И можем ли мы считать, что их участие в геноциде было обусловлено лишь идейными принципами?

(2) Они присоединились к нацистскому движению на его ранней стадии и/или в юные годы?

(3) Были ли они вовлечены на раннем этапе и/или в юности в противозаконные, насильственные и кровавые акции до начала главной фазы массовых убийств? Ответ позволит выяснить, была ли у них природная склонность к насилию.

(4) Были ли они жертвами социальной маргинальности, безработицы, тяжелых семейных отношений? То, что Стауб (Staub,1992: гл. 3) называет психологией тяжелых времен, может подтолкнуть людей к агрессии или к поискам виноватых. Не располагая данными психологических исследований, я все же могу себе позволить опереться на эту посылку: люди с тяжелой судьбой, искалеченной психикой могли быть склонны к насилию. Обратите внимание, что при наложении пункта (1) на пункт (3) боевик штурмового отряда, привыкший к насилию, через социализацию с единомышленниками мог превратиться в идейного нациста. Так складывались карьеры профессиональных убийц. И наоборот, обычные немцы с обычной судьбой, никак не укладывающиеся в вышеописанную схему, могли становиться исполнителями преступных приказов в массовом порядке.

ТАБЛИЦА 8.1.

Нацистские преступники: выборка исполнителей по характеру преступной деятельности

(а) — эта цифра занижена. Из источников не всегда ясно, работали ли врачи ранее в общественном или частном секторе, (б) — сюда же включены и те, кто заслуживал такого приговора, но был убит или смог скрыться, (в) — сюда не включены врачи и дантисты, которые обозначены отдельной колонкой, (г) — Сюда не включены врачи и дантисты, которые обозначены отдельной колонкой, (д) — сюда входят 72 гражданских служащих, 58 военных (главным образом из Ваффен-СС) и 70 человек других профессий (журналисты, бизнесмены и т. д.).

В таблице 8.1 представлена выборка исполнителей геноцида, их характеристики и их принадлежность к различным организациям, проводившим геноцид[58]. 95 %, представленных в выборке, — мужчины. Женщины превышают 5 % рубеж только в программе Т4 (медсестры и секретарши) и в лагерях (надзиратели женских лагерей). Это отражает реальный уровень участия женщин в нацистском геноциде. Женщины составляли около 10 % персонала лагерей уничтожения и всех лагерей вообще (Schwarz, 1994: 35).

Учитывая подчиненную роль женщин в ту эпоху и невозможность их полноценного членства в СС, их причастность ограничивалась вспомогательной административной работой. В этой выборке женщины менее образованны, чем мужчины. Их социальный статус ниже. Только шесть женщин-врачей имели звание, эквивалентное званию офицера. В нацистской партии состояли немногие. По документам только 16 % женщин вступили в нацистские структуры до 1939 г. Никто не участвовал в актах насилия до начала своей карьеры, и лишь немногие добровольно ее выбрали. Большинство лагерных надзирательниц указывали, что пошли туда по мобилизации и имели краткосрочную подготовку в одном из главных лагерей (Schwarz, 1994). Послевоенные обвинители, как правило, не могли доказать, что обвиняемые были нацистами по убеждениям. Но их родственники часто были активными нацистами (в моей выборке присутствует зловещая супружеская пара Кохов из Бухенвальда). Выжившие узники утверждали, что лишь немногие женщины-надзирательницы выражали свою приверженность идеям нацизма. Пример с женщинами отражает методологические трудности такого рода исследований. Но разве нехватка информации доказывает ее отсутствие? Совсем необязательно. Некоторые женщины могли быть преданы идеям нацизма еще до того, как им представилась возможность показать это на деле, хотя очень немногие были ветеранами движения и участвовали в актах насилия перед войной. Патриархальность немецкого общества и та роль, которая отводилась в нем женщинам, были естественной преградой, препятствующей участию женщин в геноциде, даже если у них и были такие намерения.

ТАБЛИЦА 8.2.

Нацистские преступники: социальная мобильность среди мужчин в разных поколениях.

Процентное соотношение всех мужчин в каждой категории

Примечание. Нам известно, что в общей сложности 581 военный преступник переместился из одного статуса в другой (вертикальная мобилизация). Обозначенное социальное положение распространяется на отца и на его потомка до начала его нацистской карьеры. Трудовая занятость и социальное положение представлены по переписи 1933 г. Элитная занятость (профессия): крупные землевладельцы, предприниматели, топ-менеджеры, крупные чиновники, профессионалы с высшим образованием. Нижний средний класс: люди свободных профессий, средний технический персонал без высшего образования, «белые воротнички», государственные чиновники низшего звена, мелкие торговцы, фермеры. Рабочие: неквалифицированные, со средней и высокой квалификацией.

Во втором ряду таблицы 8.1 обнаруживается, что в выборке преобладают офицеры (или люди с гражданским званием, приравненным к офицерскому чину). Хотя они не составляют абсолютного большинства в колонке «лагеря», их все же непропорционально много — по сравнению с данными, приведенными Ласиком (Lasik, 1994а: 282) по лагерю Освенцим. Я обладаю достаточно полными данными о крупнейших концентрационных лагерях. Возможно, мой коллега включил в свою выборку лишь преступников, привлеченных к суду, а не весь кадровый состав. Принципы формирования моей выборки иные. Тем же можно объяснить и разночтения по профессиям в моей таблице (по сравнению с Ласиком). За исключением колонок «лагеря» и «программа Т4», рабочие в моей выборке немногочисленны, тогда как исполнители с высоким социальным статусом превосходят их десятикратно. Примерно 41 % в выборке составляют люди с университетским образованием.

Геноцидом заправляла элита.

Таблицы 8.1 и 8.2 не содержат достаточной информации о житейских драмах и психологических травмах и не подтверждают гипотезу 16 о том, что подобные люди чаще других склонны к насилию. Только 16 %, представленных в выборке, пережили до 19 лет семейную травму (смерть родителей, грубое обращение, побои, развод). Эта цифра невелика, учитывая среднюю продолжительность жизни в 50 лет и последствия Первой мировой войны. Только 30 человек (4,6 %) среди 650, выросших в нормальных семьях, потеряли родителей или встретили их психологическими сломленными после войны (22 отца, 5 матерей, в 3 случаях — гибель обоих родителей). Тяжелая биография гестаповского садиста Клауса Барбье хорошо известна (Linklater et al., 1984). Его отец вернулся с войны совершенно деморализованным. Он много пил и избивал семью. У Клауса не было счастливого детства, и, возможно, его юношеское благоговение перед Гитлером вытеснило сыновью привязанность к отцу. Однако в моей выборке таких примеров немного, что идет вразрез с теорией Лоуэнберга (Loewenberg, 1983: 259–280), по которой потеря отца вызывает у сына тоску по сильной руке и преклонение перед авторитарным лидером. Если принять эту теорию всерьез, то все военные преступления можно было бы легко списать на непростые отношения Гитлера с его отцом. Как бы то ни было, главный пункт в биографии Барбье — это его сотрудничество с гестапо начиная еще со школьных времен. Потом он стал кадровым сотрудником этой организации и никогда уже с нею не расставался. Гестапо стало его домом, его убежищем. От потери работы пострадало 24 % (таблица 8.1, ряд 7). Опять-таки это небольшая цифра. Ведь в 1933 г. безработица зашкаливала за 30 %. Броудер (Browder, 1996) обнаружил, что 32 % будущих офицеров СД были в свое время безработными. Мой пункт «неудачи в карьере» помимо безработицы включает в себя банкротство и обвинения в должностных хищениях. Что же касается безработицы в Германии, то штурмовики СС и СА должны были стать ее первыми жертвами: их выгоняли с работы, потому что в ущерб профессии они были страстно увлечены своей деятельностью (есть и такая теория). Для половины из них нацизм стал прибежищем после «неудачи в карьере» как следствие потери жизненной ориентации, для ⅙ части житейские беды и приверженность к нацизму слились воедино так, что им трудно было понять, где причины, а где следствия. Таким образом, 16 % из моей выборки могли пережить такой кризис, ожесточиться и стать психологически предрасположенными к экстремистским действиям. Но большинство из них не были неудачниками. В донацистской Германии от безработицы страдал в основном рабочий класс. Многие говорили потом, что стали нацистами лишь ради того, чтобы найти себе какую-то занятость. Это служило дежурным оправданием на послевоенных судебных процессах («Я же не нацист, я простой немец, я пошел к ним, чтобы получить работу»), но это было и мотивом для тех, кто поспешил вскочить на подножку поезда, для тех, кто примкнул к нацизму в 1933 г. исключительно из карьерных побуждений.

Мы не находим свидетельств, что сколь-либо значительная часть довоенных нацистов вышла из уголовной среды. Лишь 10 % из них проходили по уголовным, а не политическим делам. Но реальная цифра могла бы быть гораздо выше, если бы эта информация не утаивалась. Если бы я включил в свою выборку капо, привилегированных лагерных бригадиров, то получилась бы совсем иная картина. Эти личности никогда не работали, бродяжничали, занимались мелким воровством, бросали семьи. Они немало отсидели в лагерях, и отсидели по заслугам, но вряд ли они примыкали к нацистам в довоенные годы. В таблице 8.2 дана общая картина социальной мобильности среди нацистских преступников. Большинство (60,6 %) из них не проявили ни вертикальной, ни нисходящей мобильности по сравнению со своими отцами. И даже наоборот, социальный спуск продемонстрировали 25,2 %, в то время как карьерный рост — 14,1 %. Но примерно в половине этих наиболее документированных случаев объяснение этого феномена лежит на поверхности: нацисты, преданные своему делу, не заботились о служебной карьере. В отличие от нацистского руководства (в особенности гауляйтеров; Rogowski, 1977), рядовые члены движения вертикальной мобильности не проявляли. Примерно такую же картину дает Ямин (Jamin, 1984) в своем исследовании о довоенных СА: карьерного роста у них не наблюдалось, скорее, наоборот (но тут есть доля преувеличения). Таким образом, лишь немногие исполнители испытали житейские трагедии, которые могли бы привести их к фрустрации, агрессии или поиску виновных за личные несчастья. Это лишь частный феномен, не типичный для остальных рассмотренных случаев. Маргиналы и преступники к генезису нацизма отношения не имели.

При множестве переменных необходимо выяснить, насколько наша выборка характерна для всего немецкого населения. Таким образом можно вычислить репрезентативное соотношение — процентное отношение исполнителей определенной категории к немецкому населению или рабочей силе той же категории. Соотношение, равное единице (1.0), означает избыточную долю исполнителей с определенной характеристикой, а соотношение менее единицы — недостаточную. Были ли военные преступники выходцами из определенных регионов? Место рождения я привязывал к регионам и субрегионам, обозначенным в переписи населения рейха от 1933 г. (Statistisches Reichsamt, 1935), туда же я включил территории за пределами рейха, населенные этническими немцами, которые потенциально могли стать исполнителями акций геноцида: 6,4 миллиона австрийцев (немцы составляли 94 % из 6,8-миллионного австрийского населения), 1,5 миллиона немцев на землях, отошедших Польше и Чехословакии после Первой мировой войны, и 600 тысяч немцев на территории собственно Польши, 3,2 миллиона судетских немцев, 2 миллиона немцев на территории Чехословакии, Венгрии, Югославии, балтийских стран и Италии. А также 350 тысяч на утраченных землях Шлезвиг-Гольштейна, Эльзаса и Лотарингии и Мальмеди в Бельгии. Точно вычислить число этнических немцев затруднительно. Я считаю, что моя цифра в 14 миллионов недалека от истины. На карте 8.1 обозначено расселение этнических немцев с их долей в общем населении.

Я ввожу еще два параметра для земель Третьего рейха: доля исполнителей среди немецких граждан рейха (рейсхнемцы) и доля проголосовавших за нацистов на выборах в рейхстаг в июле 1932 г.

Я выдвинул как гипотезу, что на утраченных территориях и на других землях рейха проживало значительное количество немцев с национал-шовинистическими настроениями, направленными против врагов немецкой нации. Это могли быть немцы, живущие во враждебном этническом окружении за пределами своей метрополии, а также немцы, живущие в непосредственной близости от угрожаемых границ. Германия потеряла часть территорий практически по периметру всей своей границы: на северо-западе (северный Шлезвиг, население 166 тысяч), на северо-востоке (Данциг, «данцигский коридор» и восточная граница Пруссии с Литвой, население 3 миллиона); на востоке (часть Силезии, население около одного миллиона); на юго-западе (Эльзас-Лотарингия и небольшие участки, переданные Бельгии, население 1,9 миллиона). На западе Саар находился под юрисдикцией победителей, а Рейнская область была оккупирована с 1923 г. Кроме того, страны-победители грозили военным вторжением на 50-километровой полосе по правому берегу Рейна. На карте 8.1 указаны эти участки. Могла ли дискриминационная политика победителей на аннексированных территориях породить будущих нацистских военных преступников?

Потрясающим откровением (см. карту 8.1) стало то, что все этнические немцы за пределами Германии, за исключением Судет, дали очень высокую долю нацистов и нацистских преступников. В наибольшей степени отличились «западники», прежде всего Эльзас-Лотарингия и немецкие территории, отошедшие Дании и Бельгии. На втором месте — этнические немцы Польши и других утраченных восточных территорий. Тут мы наблюдаем избыточную долю по сравнению с любым регионом самой Германии. В несколько меньшей степени представлены австрийцы, но это можно объяснить тем, что в Австрии было меньше послевоенных судов, чем в Германии, и многие преступники австрийского происхождения так и остались нам неизвестны.

Мы также должны разграничить два потока этнических немцев, вернувшихся в Германию: до и после «освобождения» немецкой армией (1938 г. — Австрия и Судеты, далее — повсюду). После Версальского мира немцы, отторгнутые от родины, хлынули в Германию не от хорошей жизни, часто они жили в лагерях для беженцев, где сама атмосфера подогревала настроения агрессивного реваншизма. В предыдущей главе я отметил, что это стало одним из главных источников нацизма в его крайних, насильственных формах. Большая часть беженцев появилась в Германии вскоре после Первой мировой войны. Многие австрийские нацисты бежали из страны после неудавшегося переворота 1934 г. Впоследствии многие из них заняли ответственные посты в НСДАП и СС. За исключением австрийцев, Германия приняла 100 тысяч беженцев, и многие стали на путь нацизма задолго до начала Второй мировой войны. Они были старше среднего возраста, обозначенного в таблице 8.1, присоединились к нацистскому движению в раннем возрасте или на ранних его стадиях, так что успели принять участие в ранних насильственных акциях, достигли высокого положения в нацистской иерархии, получили суровые приговоры на послевоенных судах[59]. Среди австрийских военных преступников 45 % получили смертные и пожизненные приговоры, беженцы — 42 %, судетские немцы и все этнические немцы на освобожденных территориях — только 31 %. Немцы рейха составили среднюю долю — 36 %. На карте 8.1 показано, что беженцы дали наибольшую долю военных преступников. По переписи 1933 г. немцы, рожденные за границей и считавшие немецкий язык родным, составляли менее 1 % населения Германии. Тем не менее среди них оказалось 6 % преступных исполнителей (и еще почти 6 % среди тех, кто вернулся после 1933 г.). Эта группа включала почти всех немцев из Эльзаса и Лотарингии, Шлезвиг-Гольштейна, большинство немцев из прибалтийских стран, почти половину польских немцев и некоторых немцев из других районов. Вне всяких сомнений, эта этническая группа прошла через жесткий внутренний отбор, очень рано и очень рьяно поддержала нацизм в надежде на насильственный возврат утраченных территорий и была готова пойти на крайние меры для осуществления этих целей. То же, пусть и в меньшей степени, относится и австрийцам, указанным в моей выборке. Это были убежденные и даже фанатичные нацисты.

Картина несколько меняется в отношении 108 тысяч этнических немцев (за исключением австрийских и судетских немцев), оставшихся у себя и ждавших освобождения. Их степень участия в преступлениях значительно ниже, но все же достаточно высока — 1,5. Они были моложе, у них не было опыта участия в актах насилия на заре появления нацизма, по происхождению они были рабочими и не имели высоких воинских званий во время войны. По нашей выборке 70 из них служили в концентрационных лагерях обычными охранниками (некоторые к концу войны стали сержантами). Соответственно, и судебные приговоры в отношении их были мягче, чем средний по выборке. Можно предположить, что их участие в геноциде было эпизодичным и случайным. Небольшая часть могла служить в вермахте, но зато они могли уйти в СС, что обрекало их на соучастие в геноциде. Этнических немцев эсесовцы отбирали по критериям расовой чистоты (например, безупречное владение немецким языком), полезным навыкам и политической благонадежности. Но нацистами становились немногие. Лишь немногих из местных этнических немцев тревожило, в каком государстве они живут.

КАРТА 8.1.

Репрезентативное соотношение немецких военных преступников и электоральная поддержка нацизма в Германии и среди этнических немцев за ее пределами

После освобождения территорий их чаще всего ждала трудовая повинность в рейхе (мало чем отличавшаяся от барщины), судьба колонистов на фермах, конфискованных у славян (шанс заманчивый, но рискованный) или служба в СС — смертельно опасная в случае призыва во фронтовые Ваффен-СС и вполне комфортная в качестве лагерной охраны. Выносливость и состояние здоровья, как правило, определяло и назначение; раненных на фронте часто переводили в лагерную охрану. Такая селекция дала вполне репрезентативную региональную картину: местные рабочие и крестьяне с физическими дефектами, ограниченно годные к военной службе, вливались в ряды тех, кто осуществлял геноцид (Komjathy & Stockwell, 1980; Lumans, 1993).

Многих использовали на низовой работе, далекой от экзекуций, хотя некоторые становились блокфюрерами, наблюдающими за порядком в бараке. Эта группа дала многих военных преступников. В малых лагерях этническим немцам доверялась «грязная работа», включая убийства и расправы. Выжившие узники рассказывали, что «истинные» немцы рейха свысока смотрели на своих этнических собратьев, презирая их за варварский акцент и грубые крестьянские манеры. На послевоенных судах в Польше свидетели по-разному отзывались о поведении этнических немцев из лагерной охраны: некоторые утверждали, что это были неплохие ребята, закрывавшие глаза на многие вольности заключенных и свирепствовавшие напоказ лишь в присутствии начальства. Некоторые даже помогали лагерному подполью. Другие были очень жестоки, и зверства их объяснялись не нацистскими взглядами, а безграничной властью СС, которая дала им вожделенный шанс поквитаться с теми, кто раньше стоял выше их: польскими офицерами, еврейскими лавочниками, интеллигенцией. Такие мотивации были очень характерны для восточных немцев.

Немцы рейха тоже находились во власти этнического ревизионизма. Регионы, граничившие с утраченными территориями, с оккупированными и/или демилитаризованными зонами, в 1918 г. дали наибольшее число военных преступников. Сюда можно отнести Шлезвиг-Гольштейн, Восточную Пруссию, Верхнюю Силезию и (выборочно) Баден/Саар/Рейнланд-Пфальц. Изъяв этнических немцев из калькуляции, мы можем сравнить их с коренными немцами рейха. Во второй корреляции, указанной на карте, обозначена доля нацистских преступников по отношению лишь к немцам рейха. Рейнская область дает долю, превышающую единицу. Восточная Померания и Бранденбург — ровно единицу. Обратите внимание, что внутренние, центральные земли Германии дают значительно меньшую долю, чем все приграничные территории. Центральная Германия дала меньше военных преступников, лишь два немецких города — Бремен и Оснабрюк — выбиваются из общего ряда. По контрасту Восточная Пруссия и Верхняя Силезия, практически окруженные иностранными государствами, показывают высокую долю. Восточная Померания и Бранденбург дают усредненную долю, в то время как Нижняя Силезия и Саксония — заниженную долю (подтверждение того, что соседство с Судетами они не считали опасным).

Карта иллюстрирует поразительный факт: практически все утраченные территории и угрожаемые границы дали непропорционально высокое число преступных исполнителей. В особенности выделяются в этом смысле западные этнические немцы и беженцы, в этом они превосходят немцев из освобожденных территорий. Так что же стало главным фактором, усугубившим кровавые преступления нацизма: административный произвол и издевательства оккупационной власти, выпавшие на долю немцев после Первой мировой войны, или закоренелый немецкий антисемитизм? Обнаруженные данные подтверждают выводы, сделанные в предыдущей главе: причины истребительной политики рейха лежат в озлобленном этническо-имперском реваншизме, а настроения антисемитизма лишь усугубили ее жестокость. Неожиданным исключением предстают Судеты. Можно ли объяснить этот феномен тем, что довоенная Чехословакия относилась к немецкому меньшинству с большей терпимостью? Эта страна была куда более демократична, чем ее соседи по Восточной Европе, и в Судетах немцам была предоставлена большая автономия и гражданские права, чем где бы то ни было. Две трети этнических немцев проголосовали за Судетскую германскую партию в 1935 г., но лишь для того, чтобы добиться больших прав в границах Чехии и Словакии. Когда Гитлер захватил Судеты, меньше 2 % немцев были членами нацистских организаций (Komjathy & Stockwell, 1980). Чешские охранники лагеря Терезиенштадт считались самыми большими добряками среди лагерного персонала. Немногочисленные судетские немцы в моей выборке в основном были рабочими, зачисленными в СС, они служили лагерными надзирателями.

Судебные приговоры для них были мягче, чем в среднем по выборке. Возможно, что высокопоставленные судетские нацисты еще не вошли во вкус власти и их труднее было вовлечь в практику геноцида.

Когда я выяснял места рождения членов СД и лагерной администрации, я не ожидал таких поразительных находок. Там резко снижена доля зарубежных этнических немцев. Была избыточно представлена лишь небольшая группа западных беженцев (в основном из Эльзаса и Лотарингии). Австрийские и польские немцы служили в СД в среднепропорциональном количестве; оставшаяся часть этнических немцев была представлена недостаточно, в том числе из наиболее угрожаемых приграничных областей, как Восточная Пруссия. Прослеживаются и некоторые особенности в составе офицерского корпуса рейха. Главным поставщиком офицеров для лагерной охраны был юг Германии, в особенности католическая Бавария. Среди немцев севера весомо были представлены лишь выходцы из Шлезвиг-Гольштейна. В рядах СД было избыточно много немцев из католической Баварии и протестантского Шлезвиг-Гольштейна, протестанты Центральной Германии были представлены чуть слабее — в общем и целом резких девиаций не наблюдалось. Складывается впечатление, что офицеры лагерей были в основном южанами, чаще всего баварцами, в то время как СД (с некоторыми исключениями) сформированы из рейхснемцев.

Напомню, что две контрольные группы включают в себя практически только тех, кто никогда не находился под судом. Многие из офицеров СД и даже лагерной охраны не совершили уголовно наказуемых преступлений. И хотя эсесовцев трудно считать обычными немцами — достаточно вспомнить, чем они занимались во время войны, — эта группа в целом гораздо меньше причастна к кровавому насилию, чем главный объект моей выборки. Вряд ли они чем-то отличались от тех немцев, что вступили в СС: убежденные нацисты, но не обязательно палачи. Итак, в СС наблюдался некоторый избыток южных немцев, в частности баварцев, а во всем остальном эта организация была типичной для всего немецкого рейха. Возможно, рядовым эсесовцам не хватало неукротимой жажды убийства и мести, которые испытывали немцы, утратившие родину, и тех, кто жил в беспокойном приграничье. Но сейчас мы должны остановиться и сосредоточиться на специфической проблеме Баварии — вероисповедании.

Баварцы в избытке присутствуют в числе военных преступников и членов СС, из Верхней Баварии (включая Мюнхен). У них были вполне безопасные соседи: Швейцария, Судеты и Австрия. От этих стран не исходило никакой угрозы. Но баварцы преимущественно католики. Так неужели католицизм породил эсесовцев и исполнителей преступных приказов? На карте 8.1 указаны немецкие регионы с восьмидесятипроцентным преобладанием католического населения. Они дали в сравнительном отношении больше карателей, чем соседние протестантские земли. Эту картину несколько искажает близость внешней угрозы. Верхняя Силезия, преимущественно католическая, ощущает большую угрозу извне, чем Нижняя Силезия. В Южном Бадене и в некоторых районах Рейнской области внешняя угроза и католицизм тоже являются взаимодействующими факторами напряженности.

В таблице 8.3 представлена перепись населения по конфессиональному признаку. В категории «религия по месту рождения» территориальные единицы делятся на протестантские (свыше 80 % протестантов), католические (свыше 80 % католиков) и смешанные. Протестантские территории представлены недостаточно. Католические и смешанные — избыточно. Вполне возможно, что окончательный итог не учитывает специфику местных и конфессиональных особенностей. В основной выборке большинство преимущественно протестантских территорий представлены слабо, в то время как одна Бавария объединяет две трети всех католических земель Германии. Лишь четыре провинции населены преимущественно католиками, представителями смешанного вероисповедания и протестантским меньшинством. В трех из них (Бавария, Силезия, Рейнская область, но не Вестфалия) протестантские районы дали меньшую долю нацистских преступников, но протестанты были в явном численном меньшинстве на католических землях (поэтому лучше воздержаться от дальнейшего анализа двух контрольных выборок). И вполне вероятно, что военные преступники из католических районов принадлежали к протестантскому меньшинству, озлобленному притеснениями местных католиков.

ТАБЛИЦА 8.3.

Нацистские преступники: семейная религия и религия по месту рождения

(а) — городское и сельское месторождения по рейхспереписи 1933 г. (Statistisches Reichsamt, 1935). Вероисповедания, кроме протестантизма и католицизма, из подсчета исключены, (б) — это процентная доля нацистских преступников данного вероисповедания по отношению ко всем рейхснемцам того же вероисповедания. Цифра выше единицы означает избыточную долю представительства в этом секторе. Менее единицы — недостаточную. Данные о распределении рабочей силы по секторам занятости приведены по переписи 1925 г.

Второе соотношение в таблице 8.3 более иллюстративно — семейное вероисповедание нацистских преступников. Этой выборке не хватает данных — мы располагаем сведениями лишь о 22 %. Но среди этой группы католики представлены в неоспоримом большинстве. Они же получили и более суровые приговоры: 56 % были приговорены к смертной казни и пожизненному заключению, на долю протестантов приходится 42 % таких приговоров (примерно половина из них были зарубежными этническими немцами). Эти данные косвенно подтверждают заключения Ласика по концлагерю Освенцим. Католики, возможно католики-ренегаты, чаще становились исполнителями преступных приказов, чем протестанты, ставшие нацистами еще до переворота. Это заключение достаточно шатко и нуждается в более подробном статистическом материале. Архивные первичные исследования помогут разрешить эту проблему.

Эти данные могут зависеть и от промежуточных переменных. Поэтому в таблице 8.4 я рассматриваю урбанизацию, этнорелигиозные меньшинства и институциональные проблемы.

ТАБЛИЦА 8.4.

Нацистские преступники: городское/сельское происхождение

Мы видим, что среди католиков, баварцев, жителей угрожаемых приграничных областей Германии число военных преступников не зависит от соотношения городского и сельского населения. Крупные города дают чуть большую долю военных преступников, чем по всей Германии. Угрожаемые католические регионы дают такой же процент преступников из больших городов и большую долю военных преступников из сельской местности (32 % к 25 %), чем безопасные регионы. Среди офицеров лагерной охраны (выборка 1а) чуть больше выходцев из сельской местности, офицерские кадры СД (выборка 16) ближе к общенемецкой репрезентативной норме. Это опровергает мнение Броудера (Browder, 1996: 135–136) о том, что до войны офицеры СД в основном рекрутировались из крупных городов. И в военное время офицерами СД становились люди, не выбивающиеся из общего ряда обычных немцев, в то время как лагеря (средоточие и символ уничтожения) втягивали в свою орбиту ущербных людей, предрасположенных к насилию. На их долю приходится половина военных преступников.

Не имеет подтверждения и то, что каратели были выходцами из районов с преобладанием еврейского населения. По переписи 1933 г. евреи составляли лишь 0,7 % немецкого населения, и вряд ли их будущие палачи имели какой-либо опыт общения с этим народом. Треть немецких евреев жила в Берлине, городе с низкой долей военных преступников. Остальные евреи жили крохотными общинами во всех крупных городах. Хотя много евреев проживало в Силезии (7 % от общего еврейского населения), большинство обосновалось в Нижней, а не Верхней Силезии, которая выдала наибольший процент военных преступников. За исключением восточных этнических немцев, большинство жителей Германии контактов с евреями не имели, до того как они их начали массово уничтожать. Славяне, без сомнения, были хорошо известны восточным немцам и пруссакам. За исключением этих территорий по всему северо-востоку рейха военных преступников было немного. Как были расселены цыгане, мне неизвестно, но совершенно невероятно, что такая маленькая этническая группа могла спровоцировать нацистский психоз у всего немецкого народа.

Могут ли результаты моей выборки зависеть от бюрократических случайностей? Например, волевым решением лагеря уничтожения были созданы именно в католических районах Германии, там, естественно, и набирали рабочую силу для их обслуживания. В предыдущей главе я обратил внимание, что больницы по программе эвтаназии тоже располагались в южных католических регионах. Но ведь и центры геноцида, и их преступный персонал со временем расползлись по всей Германии и вышли далеко за ее пределы. Именно за пределами Германии находились крупнейшие лагеря смерти, на северо-востоке Европы, далеко от Баварии и юго-западной Германии. Кадры для этих лагерей подбирались в том числе и из местных этнических немцев. Но Освенцим был в Польше, где этнические немцы исповедовали протестантизм, а лагерная охрана и администрация была сформирована из католиков. Еще один топографический парадокс указывает на то, что я, возможно, преуменьшил роль католиков в исполнении нацистских злодеяний. Баварские и австрийские суды упирались изо всех сил и отказывались рассматривать дела нацистов, в то же время такие протестантские города, как Гамбург, Франкфурт и Дортмунд, к нацистам были беспощадны. Если бы можно было равномерно распределить все судебные процессы во всей территории Германии и Австрии, число подсудимых-католиков резко бы увеличилось[60].

А если этот вопрос поставить как общеевропейский, очевидно, что в ту эпоху католицизм ассоциировался с консерватизмом и в особенности с антисемитизмом. Время от времени католическая церковь поднимала голос против нацизма, но, как указывают ее критики, только для того, чтобы отстоять собственные интересы, а не спасти жизни обреченных людей. Вероятно, что католики-ренегаты вначале объединились на почве реакционного католического антисемитизма, а потом и вовсе отвернулись от своей Церкви. Это не более чем гипотеза. Сам я придерживаюсь менее схематичного объяснения, которое я изложил в главе 7. Ось «Вена — Мюнхен» создала ядро раннего нацизма, лидеров и теоретиков этого движения в обрамлении типично австрийского антисемитизма. В новой идеологии переплелись габсбургские монархические идеалы grossdeutsch-национализма (единение всех немцев в одном рейхе с прицелом на Восток), по вине нацистов произошла подмена культурно-политического союза союзом расово-этническим. Именно эти нацисты начали борьбу габсбургской полиэтничностью с еврейским космополитизмом.

В конце 1920-х и начале 1930-х г. немецкий и австрийский нацизм развивались порознь. Среди немецких правых и нацистов доминировали протестанты, посвятившие себя борьбе против внутренних врагов Веймарской Германии, особенно коммунистов. В 1936 г. Рейнская область была занята снова, внутренние враги рейха были повержены, и австрийские нацисты-беженцы потоком устремились в Германию. Гитлер стремился решить в свою пользу «судетский вопрос» в контексте все того же жизненного пространства на Востоке. Нацистский режим также опасался мятежного радикализма СА — оставшись без внутренних врагов, штурмовики не знали, как дать выход своей кипучей энергии. И тогда нацизм развернулся лицом к Юго-Востоку. Это была идея построить Великую Германию на расовой основе. Экспансионизм утверждал себя в расовом превосходстве немцев, а смертельными врагами нации были назначены евреи, славяне и большевики. Нацистский геноцид нашел отклик в душе бывших grossdeutsch-католиков, нацеленных на восточную экспансию.

Таким образом, этнические немцы-репатрианты, приграничные немцы, австрийско-баварские католики стали благодатной почвой для осуществления геноцида, ибо он был вполне созвучен их этническому вели ко германскому империализму. Это был расизм, обращенный на Восток, несущий смерть славянам и евреям. Их обрекал на уничтожение имперский этнический ревизионизм. Именно евреи и славяне стояли преградой на пути создания великой и единой немецкой нации. Давние устремления восточных немцев вошли в резонанс с нацистской идеологией как таковой, при этом ее антисемитский компонент был для них не самым главным.

Таблица 8.5 содержит данные о секторах экономики, в которых заняты только мужчины. Небольшое количество женщин обычно работало в легкой промышленности (чаще текстильной), медицинских учреждениях, магазинах, гостиницах, кафе. Соотношения крайне неравномерны. Те, кто раньше работал в сельском хозяйстве или промышленности, представлены крайне недостаточно. То, что в выборке мало работников физического труда, объяснением служить не может, поскольку рабочие составляют половину занятых в строительстве, сфере обслуживания (транспорт, торговля, гостиницы, рестораны) и в армии/полиции/тюрьмах — где виновники в преступлениях представлены с избытком. Во время войны квалифицированные рабочие и управленцы в ключевых секторах экономики были освобождены от призыва в армию. Но это не помешало военным преступникам в исполнении их кровавых дел. Хотя в выборке преобладает средний класс, коммерческий сектор (торговля, банки, страховые агентства) представлены в средних величинах. Эти результаты подкрепляют мой общий тезис (см. работу «Фашисты», глава 5) о том, что нацистская идеология предполагала растворить классовые противоречия в купели государства-нации: нацисты действительно пользовались поддержкой групп, далеких от главных классовых битв между трудом и капиталом, среди которых главенствовала идея социального примирения во имя единства и могущества нации.

Дипломированные специалисты и государственные служащие представлены со значительным перевесом. Работники образования представлены учителями и преподавателями, в юриспруденции трудились юристы, в здравоохранении, естественно, врачи. Из этих профессий вышло много нацистов (Jarausch, 1990; Proctor, 1988: 66–67), и они были тесно связаны с институтами власти. Адвокаты проводили немало времени в органах прокуратуры и находились в тесном контакте с полицией. И наоборот, 62 % работников нацистской полиции безопасности имели высшее юридическое образование (Banach, 1998: 79). Большинство врачей работало в государственных клиниках. Эти институции были пропитаны духом нацизма, им доверяли самые ответственные роли в осуществлении массовых убийств.

И гражданский, и военно-полицейский секторы дали очень высокую долю военных преступников. Испытывали нацисты кадровый голод? Были им нужны свежие люди? Нет, среди госслужащих серьезных чисток не проводилось. Все остались на своих местах и все пригодились — Германия слишком долго воспитывала народ в духе авторитаризма и нацизма. Свыше четверти нацистских активистов, по оценке Абеля (MerkI, 1975: 50–61), больше трети сотрудников служб безопасности (Banach, 1998: 42), более половины высокопоставленных эсесовских офицеров (Wegner, 1990: 240–241) были выходцами из военной и гражданской службы. Государственные служащие, привыкшие с субординации (может быть не сразу), отождествили себя с нацизмом (Caplan, 1988; Mommsen, 1991). Нацизм стал воплощением их веры во всемогущество государства, как это показывает Браунинг (Browning, 1978) на примере Министерства иностранных дел. Ключевая роль чиновников бюрократического аппарата объясняет также, почему среди нацистских преступников было так много высокообразованных людей.

Все выборки демонстрируют, что виновные в преступлениях рекрутировались из главной базы социальной поддержки нацизма. Таковых было немного в сельском хозяйстве и промышленности, где разворачивались основные социальные конфликты, их было мало в ортодоксальных левых и правых партиях. В основном вербовались занятые в строительной промышленности, в сфере обслуживания и государственном секторе; что касается среднего класса, на службу к нацистам шли опять-таки чиновники государственного аппарата. Можно ли предположить, что отдельные представители этих социальных групп были не очень склонны к военной службе, зато с охотой шли в СС? Вполне возможно. В любом случае все они были кадровым резервом нацистов еще до того, как те пришли к власти в 1933 г. Это были представители тех социальных групп, которые тяготели к нацистской идеологии нации-государства: сильное государство цементирует органическое единство народа, подавляя классовые, политические и этнические конфликты. Монолитная нация, которая положит конец всем социальным противоречиям, — это и стало идеалом сторонников нацизма.

ТАБЛИЦА 8.5

Нацистские преступники: анализ избыточного и недостаточного представительства по разным видам трудовой занятости

Примечание Доля более 1.0 означает избыточную долю военных преступников в данном экономическом секторе. Доля менее 1.0 — недостаточное представительство. Сведения по видам занятости работающего населения взяты из немецкой переписи от 1925 г.

Идею геноцида по вполне понятным причинам достаточно хладнокровно воспринимали люди определенных профессий. Преступники из СД когда-то служили в полиции, то же относится и к айнзацгруппам, и к охране лагерей. Поднаторевшие в задержаниях, арестах, допросах с пристрастием уголовников и экстремистов, немецкие полицейские были морально готовы выполнить и другую миссию — план геноцида. Если мы исключим полицейских из графы «военные, полиция, тюрьмы», доля преступников среди оставшихся (в основном военных) падает до 1.65. Врачи, занимавшиеся программой Т4, медико-научными экспериментами в лагерях, следователи и прокуроры, полицейские и гражданские служащие стали офицерами айнзацгрупп. Убийц не выращивали в пробирках, они изначально были готовы сделать геноцид реальностью. Будущие палачи были встроены в институциональные и профессиональные субкультуры, готовые выжечь все социальные язвы общества самыми радикальными способами: репрессивными, юридическими, биологическими — еще до того, как начался геноцид. Массовое уничтожение не стало проблемой для нацистов — в их руках был послушный инструмент.

Анализ раннего нацизма и связанного с ним насилия я проведу по пяти параметрам[61]. Вначале я делю выборку на три возрастные группы. Рожденные до 1901 г. могли воевать в Первой мировой (категория 1) и в отрядах фрайкоров (категория 2). В категории 3 указывается возраст нацистов и год их вступления в НСДАП, СА или СС. За исключением 16 %, все рейхснемцы, австрийцы и беженцы были членами той или иной организации, что свидетельствует об их твердой нацистской ориентации. Вторая возрастная группа, мужчины, рожденные между 1901 и 1912 г., были слишком молодыми, чтобы участвовать в войне и послевоенных отрядах фрайкоров, но могли присоединиться к нацистскому движению до захвата нацистами власти. Людей, вступивших в партию до января 1933 г., называли «старыми борцами». Входящие в третью возрастную группу родились после 1912 г.

Тех, кто вступил в партию после 1933 г. в возрасте моложе 25 лет, называли «молодыми национал-социалистами». Людей постарше, вступивших в партию в 1933–1938 гг. (когда нацисты были уже у власти), я называю «примкнувшими к победителям». Нацисты военного времени стали таковыми в 1939 г. из патриотических побуждений или внутренней незрелости (как приятно стать членом такой могущественной и зловещей организации, как СС до чего же красива их униформа; стоит вступить в партию, потому что там все мои друзья, — таких мотивов могло быть множество). Юноши, становившиеся нацистами во время войны, назывались «молодняком». «Старые борцы» и «молодые национал-социалисты» были ближе к истинному нацизму, чем «примкнувшие», хотя во всех группах могли сосуществовать нацисты самых разных оттенков.

В категорию 4 я помещаю лиц, которые были кадровыми, профессиональными нацистами на протяжении как минимум трех предвоенных лет — это их оценочная характеристика. Категория 5 представляет тех, кто участвовал до войны в насильственных акциях или имел репутацию особо фанатичного нациста. У меня есть информация лишь о половине тех, кто вошел в эту категорию. Из 784 человек в довоенных насильственных актах участвовал 101, а 81 характеризуются в предвоенных досье как особо фанатичные. Насилие подразумевает участие в уличных схватках и подготовку в довоенных лагерях. Этих штурмовиков использовали в таких кровавых акциях, как «ночь длинных ножей» (устранение Рёма) или в Хрустальной ночи (еврейские погромы). Боевиков, прошедших испытание кровью, называли в партийных досье «крепкими», несгибаемыми» и проч. Можно привести как пример Германна Флорштедта (после пьяных уличных побоищ он часто попадал в полицию) или Гейнца-Карла Фанслау — он прикончил несколько боевиков СА, когда расправлялись с Рёмом. Фанатики проявляли себя и делами, и словами, как доктор Курт Хайсмейер, который проводил эксперименты на детях в лагере и прославился фразой «Я не вижу разницы между евреем и морской свинкой», или Эрнст Вейнманн — этот человек в своем предвоенном досье имел лестную характеристику «бескомпромиссного национал-социалиста».

Представленные категории иллюстрируют последовательность и эскалацию радикального нацизма. Хотя деятельность членов нацистских организаций тщательно документировалась, свидетельства насилия или фанатизма присутствуют лишь в половине выборки. Возможно, что виновники геноцида преследовались по суду и, вероятно попали в мою выборку как члены НСДАП или СС. Принадлежность к партии и к карательным органам была важным отягчающим обстоятельством на послевоенных судах. Союзники рассматривали СС как преступную организацию. В 1945 г. эсесовцы легко вычислялись и шли под суд, потому что имели характерную татуировку. Тем не менее я не нашел в судебных архивах дел, где приговор автоматически выносился по факту принадлежности к нацистским организациям, это могло лишь усугубить суровость приговора.

В таблице 8.6 информация представлена последовательно. Указан процент тех, кто вначале принадлежал к одной категории, а потом переместился в другую. Ранняя карьера указана в левой части таблицы, более поздняя — в правой. Стартовая точка — Первая мировая война. В представленной выборке 89 %, родившихся между 1875 и 1900 г., — участники Первой мировой войны.

Процент совпадает с выборкой Броудера (Browder, 1996: 138) по офицерам СД, и он значительно выше, чем средний по Германии 81 % (Winter, 1988: 27, 30). Такая высокая цифра может означать и прилив патриотических настроений, а патриоты, умеющие обращаться с оружием, быстро превращались в радикалов. Среди немцев, рожденных до 1901 г., 30 % воевали во фрайкорах (а также 30 % австрийцев и 24 % рожденных после 1901 г., слишком молодых для участия в войне). 3,5 % из 11,1 миллиона уцелевших немецких ветеранов могли служить во фрайкорах. Таким образом, ветераны движения занимались политическими убийствами задолго до того, как они стали нацистами.

ТАБЛИЦА 8.6.

Карьеры нацистских преступников (включены только рейхснемцы, австрийцы и этнические немцы-беженцы)

Примечание. Стрелка означает переход группы преступников от одной активности к другой. Что есть «Да — 50 %» в первой колонке и «Да — 20 %» во второй говорит о том, что 20 % из предыдущих 50 % перешли в новое качество (деятельность). «Все “да”» означает общий процент всех, вошедших эту категорию. Ч означает число индивидуумов в каждой группе, по которой собрана информация.

Две трети боевиков фрайкоров были активистами нацистского движения до 1933 г. В трех возрастных группах 57, 71 и 64 % (65 % в среднем) были «старыми» и «молодыми» нацистами. 71 % и 55 % во всех группах стали потом кадровыми нацистами. Таким образом, большинство были явными сторонниками нацизма и на каждой переходной стадии были избыточно представлены те, кто проявил себя в раннем насильственном экстремизме или нацистской активности. В биографиях нацистских преступников прослеживаются все признаки последовательной радикализации. Алгоритм несколько меняется, когда мы рассматриваем понятия «насилие» или «фанатизм». В эту категорию вошли лишь 37 %, а в двух из трех возрастных групп «ярые фанатики» дали меньший процент «кадровых нацистов», чем можно было ожидать. Возможно, что к геноциду вели две дороги: по одной шли нацисты на государственной службе, по другой — фанатики идеи, головорезы и насильники. По моим вычислениям, две трети рейхснемцев, австрийцев и немецких беженцев могут быть квалифицированы как убежденные нацисты, и более трети из них проявили себя как насильники или слепые фанатики. Этих людей ждали суровые послевоенные приговоры. Многие из технического персонала больниц и врачей программы Т4 нацистского прошлого не имели, зато они раньше многих были задействованы в актах государственного геноцида. Попавши в такой капкан, они уже не могли из него выбраться. Это становилось карьерой.

В таблице 8.7 отображена прямая и закономерная связь между биографией и карьерой. Почти все высокопоставленные нацисты принадлежали к когорте «старых бойцов». Более половины солдат и унтер-офицеров стали нацистами лишь во время войны. Большинство унтер-офицеров времен войны были «старыми бойцами» или «молодыми нацистами». Рядовые, вступившие в партию во время войны, назывались «молодняком». Тут снова видна иерархия: лишь нацисты со стажем отдавали приказы.

Таблица 8.8 содержит информацию о вдвое большем числе нацистских преступников, чем таблица 8.1; по трем возрастным группам в ней на 6-11 % меньше «старой гвардии» и «молодых нацистов». Вероятно, что те, по которым я собрал наибольшую информацию, были самыми кровавыми палачами. Если это так, то моя оценка тех, кого вообще можно назвать нацистами, должна быть снижена до 55–60 %, третья часть из которых была фанатична и вовлечена в кровавые репрессии.

ТАБЛИЦА 8.7.

Соотношение нацистов по воинским званиям

(исключительно рейхснемцы, австрийцы и немецкие беженцы)

Примечание. Типы нацистов, разделенные по дате вступления и возрасту, первыми присоединились к нацистским организациям для совершеннолетних (НСДАП, СА, СС, нацистские фронтовые организации в других странах).

Из таблицы 8.8 видно, что одни лишь «старые бойцы» составляют 44 % всей выборки. Взрослые нацисты военного времени составляют 29 %, а вот в категории «новички» их совсем немного (в основном это были освобожденные этнические немцы и женщины). В выборке преобладают убежденные нацисты со стажем, поднимавшиеся в своей карьере от меньшего уровня насилия к большему. Лишь 10 % совершивших преступления были сторонниками левых, либеральных или центристских партий. Несомненно, что большинство голосовало именно за эти партии, а некоторые (хотя и немногие) утверждали, что восприняли эти идеи от своих родителей и близких. Из политических партий эпохи Веймарской республики лишь правая Немецкая национальная народная партия (DVNP) дала большой процент военных преступников. Это свидетельствует о том, что значительная часть немецкого политического истеблишмента была относительно непричастна к военным преступлениям.

ТАБЛИЦА 8.8.

Типы нацистов по возрастным группам (только рейхснемцы, австрийцы и этнические немецкие беженцы)

Собранные данные еще раз подтверждают изначальный тезис: люди, совершившие бесчеловечные преступления, вышли из социальных слоев, поддержавших нацизм. Лишь немногие пришли из сельского хозяйства и промышленности, где политическое движение возглавляли традиционные левые и правые партии, где классовые конфликты вытесняли идеи национализма. В значительно большем количестве пополняли ряды работники строительной промышленности, сферы обслуживания и государственные служащие; средний класс был представлен в основном специалистами и администраторами. Самыми беспощадными военными преступниками среди лагерной охраны и полиции безопасности были этнические немцы, жившие на аннексированных территориях и в угрожаемых приграничных зонах. Профессия и место проживания закономерно предопределяли их приверженность радикальному нацизму. Мы вправе предположить, что эти преступники были убийцами по идеологически мотивам, хотя эта мотивация подкреплялась и другими соображениями, о которых мы поговорим в следующей главе. Многие преступники сформировали свои взгляды в институциональных и профессиональных субкультурах, где полицейское насилие, дискриминационные законы, расовый отбор считались панацеей от всех болезней общества задолго до эпохи геноцида. Приблизительно две трети вошедших в выборку были закоренелыми нацистами, чья профессиональная карьера вела их по пути все возрастающего насилия. Нацисты не испытывали дефицита кадров, в их распоряжении была сплоченная группа беспощадных, идеологизированных убийц. Их кровавые карьеры мы разберем более подробно в следующей главе.

В предыдущей главе нацистские преступники предстали в качестве статистической выборки индивидуумов без учета их институциональной принадлежности. Но для того чтобы понять, как развивался процесс геноцида, необходимо знать, в рамках каких институций действовали исполнители, какие ограничения это на них накладывало и какие карьерные возможности перед ними открывались. Некоторые исследователи рассматривают геноцид как в высшей степени институциональную и даже бюрократическую процедуру. Известен тезис Баумана о том, что Холокост есть порождение Современности и современных технологий:

Фейнгольд детализирует этот тезис:

Бюрократическая процедура и упорядоченный геноцид — таким был Холокост. Действительно, в памятках, инвентарных описях, расписаниях поездов слово «смерть» не появлялось, его заменяли эвфемизмы: «окончательное решение», «особое обращение», «эвакуация», «переселение». В документах говорилось о транспортировке евреев, их собственности, складировании одежды, использовании волос, золотых зубов — терминология напоминала отчетность крупной оптовой компании, перевозящей грузы по всей Европе, без какой-либо идеологической риторики. Разве складские работники и транспортные диспетчеры нуждаются в идеологии? Надо ли им объяснять свои действия? Нет, — они просто выполняют свои обычные профессиональные обязанности. Документация составлялась на обычном канцелярском языке клерков и менеджеров, далеких от мотивации и идеологии. Эта тривиальность была уловкой, скрывавшей истинную реальность. В бюрократической писанине намеренно избегали слова «убийство», чтобы скрыть массовое уничтожение людей. Но в центрах уничтожения работали не хладнокровные бюрократы. Действительно, Германия была высокоразвитой страной с жестким и эффективным управлением и лучшей в Европе армией. Да, у нее были железные дороги, отлаженное бюрократическое управление и современное вооружение. У Германии были табулирующие машины Холлерита, перфокарты — новейшая офисная технология архивировала лагерную документацию. Тем не менее союзники Германии, румынские и хорватские фашисты, прекрасно обходились без высоких технологий, но почти с тем же убийственным результатом. Хорватские усташи крошили черепа топорами, дубинами и ломами, подрывали динамитом расстрельные рвы, чтобы покончить с уцелевшими. Так погибли тысячи. Как мы узнали из предшествующих глав, турки резали армян ножами, насаживали их на вилы и штыки — результат был примерно тот же. В главе 15 мы узнаем, что самый стремительный геноцид — более полумиллиона убитых за три месяца — был проведен в Руанде, и сделано это было мотыгами и мачете. Каждая группа преступников использует ту современную технологию убийства, которая находится в ее распоряжении. Это единственный и довольно банальный вывод, который можно извлечь из работ Баумана и Фейнгольда.

Методичное и хладнокровное уничтожение началось не сразу и не среди всех. Довоенные штурмовики СА и СС в запале забивали людей насмерть, но не расстреливали их. Программа эвтаназии начиналась как рациональное, научно обоснованное, деловитое уничтожение людей в духе современных модернистских кошмаров. Потом она переродилась в циничное и жестокое убийство больных вне зависимости от диагноза. Процедура осталась столь же бюрократичной, но более лживой. Непрерывный поток вранья вводил в заблуждение общество — подделывались диагнозы якобы неизлечимых психических больных, фальсифицировались причины смерти, родственникам вручалась урна с фальшивым прахом. Когда больные осознали чудовищную правду, они стали кричать, отбиваться, бороться за жизнь и всячески нарушать покой и порядок медицинского учреждения. Потом айнзацгруппы начали расстрелы славян и евреев — выстрелами в упор, в затылок, это была кровавая бойня, жертвами которой стало больше миллиона беззащитных людей. Стрелковое оружие, грузовики, рации — все это достижения современной техники, но массовые расстрелы нельзя назвать бесстрастными, технологичными, рутинными или бюрократическими убийствами.

Пять лагерей смерти, в особенности их газовые камеры, стали кошмарным сном современной эпохи. Говорить о высоких технологиях здесь не приходится. Газ «Циклон Б» достаточно давно использовался в Германии для уничтожения насекомых и грызунов. Газенваген был создан квалифицированными автомеханиками, химиками, техниками. Ни те, ни другие не были великими изобретателями. А вот отбор и поиск жертв по всей Европе действительно нуждался в разветвленной и эффективной бюрократической системе. По иронии судьбы этому сильно посодействовала повсеместная система учета и контроля в странах всеобщего благосостояния. Немцы получили доступ к налоговой и банковской информации в Германии, Бельгии, Голландии и в других странах. Зная адреса, имена и вероисповедание, им было нетрудно вычислить евреев.

Сам процесс уничтожения бюрократическим, конечно, тоже не был. В лагерях смерти пьяные охранники прикладами и дубинками вколачивали в газовые камеры вопящих, голых, окровавленных людей. Палачи сознавали ужас всего происходящего и глушили себя потом алкоголем, который они употребляли в огромном количестве. Железнодорожники видели, как людей избивали до смерти, кладовщики, складировавшие одежду лагерников, замечали пятна крови, вырванные волосы, выбитые зубы. И лишь нацистская верхушка была ограждена от этих душераздирающих зрелищ — традиционная, историческая привилегия высшего начальства, руководящего геноцидом. В тысяче трудовых лагерей творились те же убийства, избиения до полусмерти, люди умирали от голода и непосильной работы — вряд ли это можно назвать современными технологиями (за исключением смертельных инъекций, которые безболезненно отправляли людей на тот свет). Военные преступники, оправдываясь перед судом, часто сравнивали себя с летчиками союзной бомбардировочной авиации. Действительно, ковровое бомбометание — вполне эффективное и современное средство уничтожения людей, легкое и щадящее для пилота, хотя бы потому, что исполнитель не видит своей жертвы. Но нацисты убивали по-другому и прекрасно понимали разницу. В 1941 г. в директиве Гейдриха вермахту об уничтожении евреев и большевиков сказано: «Особый статус Восточной кампании требует особых мер, которые следует проводить безо всякого бюрократического и административного вмешательства, с готовностью принимая на себя ответственность» (Trials of the War Criminals Before the Nuremberg Military Tribunals, 1946, The Einsatzgruppen case, Part IV, 127). Во всех случаях массовых казней на Востоке местной оккупационной администрации давалась полная свобода рук без каких-либо юридических ограничений (см.: Herbert, 2000). Инициатива на местах только приветствовалась. Это не было бюрократией.

Даже «убийцы за письменным столом» знали, что они делают и почему. Мотивы могли быть разными — карьера, страх перед вышестоящими, конформизм, наслаждение безнаказанностью, ненависть к славянам и евреям, нацистская идеология. Более значимым фактором здесь была идеология, а не технология Современности. Теория Баумана опирается на веберовскую концепцию инструментальной или технической рациональности. Это неверно. Разработанное Вебером понятие ценностно-рационального действия — вера в абсолютную ценность конечной цели — в гораздо большей степени приложимо к рассматриваемой ситуации. Нацисты верили, что уничтожают врагов во имя справедливой идеи. Все зло, что принесла нам современная эпоха, выступало как идеология, часто забрызганная кровью, а не как прагматичная бюрократия. Бюрократизированные государства не проводят кровавых чисток, но радикализированное общество к этому готово, и у исполнителей геноцида всегда найдется шанс на быструю карьеру.

Высокопоставленные нацисты и примкнувшая к ним ненацистская элита сделали выдающиеся карьеры; кабинетные убийцы имели очевидную привилегию — им не надо было убивать лично. До того как начались массовые уничтожения, нацисты находились у власти уже больше шести лет, так же как и первоначально ненацистские элиты. У двух группировок было достаточно времени, чтобы сблизиться. Решение о проведении геноцида было принято в узком кругу Гитлера и приближенных к нему лиц и осуществлено несколькими сотнями крупных партийных и эсесовских функционеров. Практически все они были «старыми бойцами», ветеранами партии до 1933 г. Это были идеологические кабинетные убийцы, и нацистами они стали вовсе не потому, что рвались в палачи целых народов. Это пришло к ним не сразу.

В компетенции СС находились концентрационные лагеря под контролем Главного административно-хозяйственного управления (WVHA). Его возглавлял Освальд Поль, который отчитывался непосредственно перед Гиммлером. Он родился в Рурской области (впоследствии оккупированной), его отец был мастером на сталелитейном заводе Тиссена. Потом он служил на флоте, проявил себя талантливым администратором, которого раздражала бюрократическая косность, рано заинтересовался националистическими и нацистскими идеями. В партию вступил в 1922 г. в возрасте 30 лет. Освальд Поль был ярым нацистом с большими организаторскими способностями. Он внедрил в СС эффективный бюджетный контроль, перевел трудовые лагеря на самоокупаемость, сделав их независимыми от государственного бюджета. При нем исправительно-трудовые лагеря начали производить продукцию и приносить прибыль. По мнению Освальда Поля, от хорошо накормленного раба было больше проку, чем от трупа. При этом он никогда не позволял себе усомниться в справедливости кровавых приказов Гиммлера. Флотская дисциплина и боевое товарищество СС помогали ему преодолевать сомнения. Когда на вершине власти шла оживленная полемика на тему, что лучше — казнь или рабский труд, элита СС принимала коллективную ответственность за «окончательное решение», каким бы оно ни было.

Непосредственно Полю подчинялись три куратора концлагерей. С главой гестапо Генрихом Мюллером мы познакомились в седьмой главе. Рихард Глюке тоже был выходцем из оккупированного Рура, служил в отрядах фрайкоров, в нацистскую партию вступил в 1926 г., в 1930-е гг. работал в лагерной администрации под началом Теодора Эйке. Глюке был фанатиком массовых убийств, лично составлял расстрельные списки, но предпочитал не присутствовать на экзекуциях. Герхард Маурер был бизнесменом из Саксонии, нацистом стал в 1928 г. Будучи начальником исправительно-трудовых лагерей, предпочитал живых рабов, а не мертвых, но никогда не обсуждал публично свои предпочтения. В отличие от Мюллера, эти бонзы принадлежали к старой нацистской гвардии. Их приверженность к нацистской идеологии была бесстрастной и холодной. Из своих кабинетов эти нацисты высшего эшелона руководили строительством идеального государства, новой, очищенной от скверны Германии. Вдали от крови и зловония трупов им было легче сохранять свою суровую идейность. Еще одним эсесовским филиалом геноцида было Главное управление имперской безопасности (РСХА). Преемником Гейдриха на посту главы этой организации стал Эрнст Кальтенбруннер. Своим назначением он был обязан знакомству с Гитлером еще в Австрии, прямолинейностью и ненавистью ко всем политическим интригам. Вышестоящие не видели в нем соперника. Экстремизм и антисемитизм он унаследовал от отца. В юности физически очень сильный Кальтенбруннер вовсю молотил красных, католиков и евреев. Он казался вполне обычным человеком, женился и стал хорошим семьянином, успешно начал карьеру адвоката. К австрофашистским хаймверам (отрядам самообороны) он присоединился в 1929 г. в возрасте 26 лет, на следующий год вступил в нацистскую партию. Заявив, что хочет быть «стопроцентным национал-социалистом», Кальтенбруннер в 1931 г. вступил в СС и выступал с «захватывающими и зажигательными речами о смысле и целях национал-социализма». После нескольких арестов и отсидки в тюрьме он стал профессиональным революционером. Работая в СД, он курировал карательно-репрессивные акции, неизвестно, правда, убивал ли он сам. Он был ярым антисемитом и славянофобом. Нацизм для него был мировоззрением, охватывающим жизнь во всех ее проявлениях. А «раса — ниспосланной свыше основой мироздания». На суде он признал лишь то, что «истинный нацизм был искажен», а Гитлер допустил геополитические ошибки. Кальтенбруннер считал себя «идеальным политическим солдатом СС» (Black, 1984). Судьба вела его от насилия к геноциду, и он верил в справедливость своего дела.

Большинство сотрудников РСХА не имели практики насилия. Они принадлежали к одному поколению, родились в первом десятилетии XX века, были слишком молоды, чтобы участвовать в Первой мировой войне. Они сделали успешные карьеры, были образованными людьми, две трети обладали университетскими дипломами, треть — докторскими степенями. Большинство стали нацистами или правыми радикалами еще в студенческие годы, вступили в НСДАП до 1933. К середине 1930-х они были готовы к переустройству мира в соответствии с нацистской расово-национальной доктриной. Они знали, что от них ждут конкретных действий, и очень немногие спрятались в кусты, когда пробил их час (Herbert, 2000: 26–27; Wildt, 2002).

Адольф Эйхман был известен как человек, который любое дело доводил до конца. Он был главным организатором депортации евреев в лагеря смерти. Осуществляя эту задачу, он координировал работу нацистских, военных и гражданских организаций. На суде в Иерусалиме психиатры сказали, что Эйхман — вполне нормальный человек и хороший семьянин. «Более нормальный, чем я сам, по результатам проведенной экспертизы!» — воскликнул один из врачей. Эйхман родился в Рейнской области. Когда ему минуло 8 лет, семья после смерти матери перебралась в Австрию. В школе он учился неважно и никак не проявил себя в бизнесе. В австрийскую нацистскую партию он вступил в 1932 г. в возрасте 26 лет, в нелегальные тогда СС вошел в 1934 г. по рекомендации и настоянию Кальтенбруннера. Свое решение он объяснил несправедливым Версальским договором, массовой безработицей и неудачами в карьере. В 1934 г. в звании сержанта он прошел практику в концлагере Дахау, в следующем году начал работу в отделе «Евреи» Главного управления СД, где стал экспертом по проблемам сионизма. По его собственной оценке, он был человеком «неэмоциональным и объективным». Ханна Арендт (Arendt, 1965) назвала его случай «банальностью зла» (фраза, о которой она потом пожалела). Она считала, что нравственно «он не осознавал, что делает». Это было не так. Эйхман был явным антисемитом, изучение «еврейского вопроса» и его возможных решений привело его к последней черте. Хёсс, комендант Освенцима, вспоминал их беседы во время войны:

Своим знакомым Эйхман часто повторял, что евреи ни на что не годны, кроме как быть рабочими, да и то на тяжелый физический труд способны лишь 20–25 % из них. Дитер Вислицени (о нем расскажем позже) говорил:

«Холодный как лед» означает беспощадность, а не манеру держаться. На суде Эйхман прибегал все к тем же банальным оправданиям, ссылаясь на долг и слепое исполнение приказов. Но часто он сам брал инициативу в свои руки. Он возражал против депортации сербских евреев, его коллега оставил запись в протоколе: «Эйхман предложил их расстрелять». В 1942 г. он не соглашался с депортацией иностранных евреев из Венгрии. Лучше, сказал он, немного подождать, а потом покончить с 700 тысячами венгерских евреев одним махом. И в том, и в другом случае его советы были приняты к исполнению. Немецкая бюрократия не была построена по принципу единоначалия: она была гибкой и давала простор для инициативы сотрудников (см. Losowick, 2000).

Рассмотрим, как проводились депортации на примере одной страны. Два нациста с безупречным прошлым работали бок о бок с Эйхманом, организуя депортацию венгерских евреев. Эдмунд Веезенмайер крупный чиновник из Министерства иностранных дел, был католиком родом из Нижней Франконии (Бавария). Он читал лекции по экономике и был успешным предпринимателем. Будучи радикальным националистом, вступил в НСДАП в 1932 г. В 1933 г. начал дипломатическую карьеру под эгидой СС. Дослужился до чина оберфюрера. Был ключевой фигурой в переговорах с венгерским правительством о массовой депортации евреев. Он докладывал по начальству: «Евреи — наш враг № 1. 1 миллион 100 тысяч евреев — это все саботажники, и они могут навредить нам не меньше, чем большевики». Крупной фигурой из СД был обергруппенфюрер СС Отто Винкельман. Он родился в Шлезвиг-Гольштейне в семье чиновника. В 1923 г. еще студентом он воевал с французами в Руре, отбыл тюремное заключение. Будучи консервативным националистом, вступил в нацистскую партию в 1932 г., когда ему было 28 лет. Дитер Вислицени возглавлял венгерский сектор в отделе «еврейской эмиграции». Родился в 1911 г., вступил в НСДАП в возрасте 22 лет, в 23 года стал членом СС и СД. Их подчиненные, такие личности, как Бургер, Грелль, Гюнше, Крумей, Новак и Спринц, были «старыми борцами» или «молодыми нацистами», воевали во фрайкорах, участвовали в личных стычках в Германии или Австрии (Крумей был исключением; родом из Судет, он стал националистом в середине 1930-х, потом вступил в нацистскую фронтовую организацию). Депортации в Венгрии были доверены самым надежным людям, как и во всех странах оккупированной Европы. Все исполнители были идейными нацистами, а их усердие вознаграждалось стремительной карьерой. Их роднило многое с административной элитой концентрационных лагерей: целеустремленность, эффективность, последовательность, идейная непреклонность, жажда «морального очищения». Все это означало гарантированную смерть каждому еврею или большевику. Как пишет Яков Лозовик, это была элитарная организация, которой была доверена всемирно-историческая миссия, они были борцами за идею, а не банальными бюрократами. Они знали, что делают, и были готовы сражаться до последней капли крови (Losowik, 2000: 8).

Оккупационная администрация и офицеры полиции руководили расстрелами на местах. Это были убежденные нацисты, в прошлом до переворота — часто штурмовики. В отличие от кабинетных убийц, они принимали участие в кровавых бойнях и с гордостью истинного расиста повторяли: «Мы раса господ, и даже самый бедный немецкий рабочий расово и биологически в тысячу раз превосходит местное население». Это сказал Эрих Кох, гауляйтер Восточной Пруссии с 1920-х гг., назначенный потом рейхскомиссаром Украины. «От евреев мне ничего не надо, кроме того, чтобы они исчезли» — это сказал Ганс Франк из Бадена, ветеран фрайкоров, адвокат, рейхскомиссар Министерства юстиции, генерал-губернатор Польши. Йозеф Бюркель был немного человечнее, чем его соратники. Родом из Рейн-Пфальца, сын мастерового, ветеран фрайкоров, учитель, с конца 1920-х гг. партийный функционер. Он был консервативным, законопослушным нацистом. В 1938 г. был назначен гауляйтером Вены, пытался защитить евреев от диких погромов и грабежей. Но когда узнал, что это воля Гитлера, тут же изменил свои взгляды. Слово фюрера было для него законом.

Эрих фон дем Бах-Зелевски был генералом и командующим полиции на Востоке. Родился в Померании, в юнкерской семье, участвовал в Первой мировой войне, воевал во фрайкорах, служил в армии Веймарской республики. Завороженный личностью Гитлера, ушел в отставку и в 1930 г. вступил в НСДАП в возрасте 31 года. В следующем году присоединился к СС. 12 лет был депутатом нацистского рейхстага, участвовал в операции по устранению Рёма, быстро продвигался по службе в СС и гестапо, заслужил особую благосклонность Гитлера: «Доверяю тебе стереть коммунистическую оппозицию в порошок». После одной операции айнзацгруппы с удовлетворением отметил: «Теперь в Эстонии не осталось ни одного еврея». Впоследствии он ликвидировал Варшавское гетто. Но и у него были сомнения. В 1941 г. Гиммлер наблюдал за экзекуцией, проводимой айнзацгруппой. Он нервничал, вздрагивал при каждом залпе и отводил глаза. Когда дело было сделано, Бах-Зелевски не сдержался и сказал:

После этого Гиммлер обратился с прочувствованной речью к расстрельной команде. Он признал, что на их долю выпала омерзительная работа. Он сказал, что был бы расстроен, если бы немцы делали это с радостью. Но они не должны испытывать угрызений совести. Солдат обязан исполнять приказы неукоснительно. И что лишь он один несет за это ответственность перед Богом и Гитлером. «Присутствующие, наверное, заметили, что мне было противно видеть эту кровавую баню, что в моей душе все перевернулось. Но надо подчиняться высшему закону и исполнять свой долг. Взгляните на природу. Везде идет борьба за выживание, не только среди людей, но и в мире животных и растений. И тот, кто проигрывает в этой борьбе, погибает. Разве нет своего предназначения у клопов и крыс? Но человек должен защищать себя от этих паразитов» (Hilberg, 1978: 218–219).

В 1942 г. Бах-Зелевски слег от нервного истощения, в галлюцинациях ему виделись расстрелы евреев. Он предложил Гиммлеру прекратить геноцид. Гиммлер, уже вдали от трупов и крови, ответил резко: «Это приказ фюрера. Евреи разносчики большевистской заразы… Если захочешь помешать нам разобраться с евреями, мы сами разберемся с тобой» (Lifton, 1986: 15,159, 437). Бах-Зелевски выздоровел и возобновил расстрелы. В Нюрнберге он во всем сознался и покаялся. Суровый наци пожалел и себя самого. Один из подсудимых тоже пустил слезу: «Если кто и достоин сострадания, так это мы, исполнители. Психологически нам было гораздо тяжелее, чем тем, кого мы выводили на расстрел» (Dicks, 1972: 61).

Иная судьба была у Фридриха Кацмана, начальника полиции. Сын шахтера из Рура, выучился на столяра, вступил в партию и СА в 1927 г. в возрасте 21 года. Активист движения скоро остался без работы. Он был командиром охранного отряда штурмовиков СА, занял высокий пост явно не по способностям, зато он был политическим солдатом, фанатиком идеи, сторонником самых суровых мер и всегда доводил дело до конца. Одило Глобочник родился в Триесте в семье среднего достатка, его отец был капитаном австрийской армии, тщательно скрывавшим свое полусловенское происхождение. Глобочник закончил кадетское училище, после войны переехал в Австрию, работал администратором на строительстве. Рано присоединился к австрийским нацистам — в 1922 г. в возрасте 18 лет, в СС вступил в 1932 г. В 1933 г. за политическую активность его выгнали с работы, и он стал профессиональным революционером. Фанатичный нацист и антисемит, он был нечист на руку и лишился поста гауляйтера Вены за валютные махинации. Его покровитель Гиммлер прикрыл его и предложил возглавить «Акцию Рейнхардт» — создание первых лагерей смерти. Он гордился своей кровавой работой и настаивал на том, что не надо жечь трупы, чтобы скрывать преступления:

Но и он испытывал муки совести. «Всякий раз, когда я смотрю на свою маленькую племянницу, я вспоминаю детей, которых я убил» (Hilberg, 1978: 332, 628; Höffkes, 1986: 92–94).

Некоторые высокопоставленные нацисты участвовали в массовых казнях, не испытывая моральных терзаний. Они старались убедить себя, что высокая цель оправдывает и такие средства. Бирн (Birn, 1986) объясняет это казарменной, военной дисциплиной, ожесточением войны, непоколебимой верой в национал-социализм и беспрекословным повиновением Гитлеру. Повиновение вождю было объединяющей идеей, личные чувства приносились в жертву общему делу. Такой извращенный идеализм сформировал сознание многих высокоинтеллектуальных палачей. Диктатура идеологии заставляла их выполнять поставленные задачи, отметая в сторону все сомнения.

Ненацистские институты власти тоже были вовлечены в общую работу. Без помощи гражданских учреждений мало что могло быть сделано. Немногие государственные служащие были причастны к геноциду, фанатиков среди них тоже было немного. Браунинг (Browning, 1978) выделяет две группы сотрудников в Министерстве иностранных дел, причастных к нацизму. К первой относились интеллектуалы, ставшие нацистами еще до 1933 г. и до начала своей дипломатической карьеры. Мартин Лютер родился в Берлине в семье крупного государственного служащего. После службы в армии занимался экспортом и импортом мебели. В нацистскую партию и СС вступил в марте 1932 г., когда ему было 37 лет. Он был знаком со многими нацистами, дружил с Риббентропом. Вскоре он стал консультантом по экономическим вопросам в Берлине. Браунинг называет его «аморальным технологом власти», но это не совсем так. Он был карьерным нацистом до того, как стал карьерным дипломатом, в министерстве начал работать лишь в 1936 г. и быстро пошел в гору.

Вторая группа (по Браунингу) включала в себя беспринципных карьеристов, вступивших в НСДАП (но не в СС) в качестве «попутчиков» после 1933 г. Там были аристократы, консервативные дипломаты, такие как Отто фон Нейрат, и выдвиженцы типа Франца Радемахера, сына железнодорожного инженера из Мекленбурга. В партию он вступил в 1933 г. и вскоре обосновался в Отделе по делам евреев. Браунинг считает, что подобные люди лучше, чем Эйхман, воплотили в себе «банальность зла». В Министерстве иностранных дел работало много людей, вышедших из военной и бюрократической среды, весь дипломатический корпус был проникнут духом антисемитского консервативного национализма. Радемахер считал расизм научной теорией. Неудивительно, что этот человек вначале разработал план переселения евреев на Мадагаскар, а потом активно участвовал в «окончательном решении». Дипломаты не произносили пламенных речей о верности идеологии нацизма и не участвовали лично в экзекуциях. Вместо этого они профессионально занимались своим ремеслом в авторитарном нацистском государственном учреждении.

В 1942 г. на печально знаменитой Ванзейской конференции СС и другие ветви власти рейха приняли совместное решение об окончательном решении еврейского вопроса. Нацистские лидеры опасались, что гражданские служащие этому воспротивятся, но все прошло гладко — никто не сказал ни слова против, за исключением Вильгельма Критцингера (этнического немца из Польши). Правда, много споров вызвали такие чисто схоластические вопросы, как смешанные браки между христианами и иудеями. Что делать с ними? Ровно через полтора часа конференция завершилась скромным банкетом. Новость о принятом «окончательном решении» просочилась в недра всевозможных министерств и ведомств и не вызвала особого ажиотажа (Hilberg, 1978: 264–265). Перед будущими участниками акции разворачивалась ослепительная карьера. Начальники, боясь потерять свое кресло, обязали подчиненных разработать детальные планы ликвидации, исполнители среднего звена рвались в «еврейские отделы», которые появлялись повсюду, как грибы после дождя. Министерство финансов составляло инвентарные описи собственности депортируемых и отправляло их в Налоговый департамент, Министерство труда выписывало трудовые книжки, Министерство управления недвижимостью распоряжалось освободившейся жилплощадью, Министерство транспорта прокладывало железнодорожные ветки к концентрационным лагерям и занималось перевозками заключенных.

Бюрократы не убивали. Лишь очень немногие запятнали себя кровью самолично.

Браунинг (Browning, 1978) характеризует эту ситуацию как «слияние обезличенного бюрократического управления, организаторской эффективности бюрократизированного общества и идеологической индоктринации». Правая идеология исполнителей с легкостью вошла в симбиоз с государственным нацизмом, придав особый оттенок всему процессу. Бюрократия стала инструментом осуществления геноцида. Пусть государственный сектор был далек от его непосредственного исполнения, но нацистская идеология связала всех круговой порукой. На Востоке никаких компромиссов быть уже не могло. Госслужащие знали, каких поступков от них требует лояльность идеологии, карьерных амбиций тоже никто не скрывал. Назначения в Польшу или в Россию не вызывали энтузиазма, они считались наказанием за служебную провинность и даже уголовные преступления. Богдан Мусял (Musial, 1999) считает этих функционеров и коррумпированными и откровенно расистскими. Чтобы искупить вину и восстановить подмоченную репутацию, они проявили убийственное рвение в прямом смысле этого слова.

В промышленности дела обстояли по-другому. Я уже писал в книге «Фашисты», что ни столица, ни рабочий класс не являлись социальной опорой нацизма. Лишь немногие предприниматели были нацистами по убеждению, большинство вошли в когорту «примкнувших» после 1933 г. Они управляли заводами, где в рабских условиях трудились заключенные, и их интересовала только прибыль. Почти все они стали соучастниками преступлений, когда в ходе войны обнаружилась критическая нехватка рабочей силы. Воротилы бизнеса с нацистскими связями, такие как Порше, очень хотели, чтобы на них трудились заключенные — вначале из Западной Европы, потом славяне, потом евреи. К концу 1942 г. треть немецкой рабочей силы состояла практически из рабов. Относились к ним по-разному. На некоторых фабриках с евреями обращались даже лучше, чем с французами и голландцами. I.G. Farben потребовало, чтобы заболевшие или обессилившие рабочие тут же заменялись здоровыми, при этом все понимали, что больные будут обязательно уничтожены. Вербовщики постоянно разъезжали по концлагерям, отбирая все новых рабов (Straede, 1999).

Но даже те немногие промышленники и администраторы, которые предстали перед судом за военные преступления, редко вступали в партию до 1933 г. Густав Крупп «пустил в дело» десятки тысяч русских военнопленных и еврейских рабов, за это его освободили от налога на наследство, при этом он никогда не был членом партии. Курт Шрёдер и Фридрих Флик финансировали нацистов с 1932 г., но тот же Флик щедрее субсидировал другие правые партии, а в НСДАП вступил только в 1937 г. Шрёдер стал нацистом в 1933 г. И даже «свирепый и наглый» Эрих Диттрих, польский этнический немец, который набирал себе рабочих из местного гетто, а нетрудоспособных евреев отдавал в гестапо на расстрел, вступил в партию только в 1935 г. Промышленники и финансисты также занимали доходные места в сфере управления государственной экономикой, часто работая бок о бок с СС. Директор банка Ганс Фишбёк был членом австрийского кабинета министров после аншлюса, а потом был назначен комиссаром по экономике оккупированной Голландии. Он всегда придерживался правых взглядов, но в партию формально вступил лишь в 1940 г. и получил высокое звание штандартенфюрера СС. Немецкий капитализм ближе всего стоит к понятию «банальный геноцид» — тысячи смертей как побочный продукт рутинной и легитимной производственной деятельности: извлечение максимальной прибыли ценой минимальных вложений капитала. При дефиците и дороговизне свободной рабочей силы капиталисты с охотой использовали рабов. Предприниматели, управленцы и даже фабричные бригадиры не запачкали себя кровью: обессилевших рабов они передавали в руки СС и старались о них больше не вспоминать. Они являлись экономическими пособниками военных преступников.

Инакомыслящие были и среди элиты. Они хихикали над такими реляциями, как «среди 6 тысяч уничтоженных партизан обнаружено 480 винтовок»; они принимали уклончивые решения, стараясь оттянуть исполнение чудовищных приказов (Buchheim et al., 1968: 346, 377–379). Генералы, экономисты, промышленники считали рабский труд более полезным, чем бесполезные трупы рабов. Многие не желали мириться с сегрегацией «низших рас», некоторые предлагали пощадить еврейских ветеранов Первой мировой войны. Но когда они осознавали, что решение принято на самом верху, может быть, и самим Гитлером, они капитулировали. Принцип верховного вождя (вождизма) оправдывал любые сделки с совестью. Повиновение было сакральным принципом, оно же возносило тебя вверх по карьерной лестнице и приносило хорошие дивиденды. Кое-кто просил о переводе на другую работу, но в отставку все же не уходил. Некоторые крупные нацисты, попав в опалу, задвигались на второй план. Эйхман утверждал, что всеобщее служение великой цели отметает все личное как ненужное. Для нацистов партия стала родным домом. Они не могли представить свою жизнь иначе. Лояльность приносила и земные блага, от которых и мы не отказываемся.

Что касается несгибаемых оппозиционеров, то те нуждались в иной, альтернативной идеологии. Окружной врач из Варшавы Вильгельм Хаген вел долгую тяжбу с эсесовской администрацией, стремясь улучшить условия жизни в гетто (хотя как немецкий врач своего времени, считал, что именно евреи виновны в распространении тифа). Некоторые консервативные офицеры тоже проявляли неповиновение. Генерал-лейтенант Мозер был командирован в Восточную Польшу. Он учуял (в прямом смысле) запах лагеря смерти и отправился выяснить, что там творится. Ужаснувшись увиденному, он сказал: «Каждый честный немец должен дезавуировать то правительство, которое отдало приказ об организованном массовом уничтожении» (Boehnert, 1981: 211–212). Генерал перешел линию фронта и сдался русским[62]. Братья Штауффенберги, осуществившие покушение на Гитлера, тоже были военными старой школы. Офицер СС Курт Герштейн остается загадочной фигурой. Выходец из Пруссии, он был глубоко верующим человеком, что давало ему опору в жизни. Он поставил на карту все, передав церкви и шведским дипломатам всю информацию об «окончательном решении». Подполковник Гросскурт, профессиональный военный, сын лютеранского священника, протестовал против расстрелов женщин и детей айнзацгруппами и был смещен с должности высшим руководством. Альберт Хартль, бывший католический священник, с отвращением отказался от своего поста в СС. Заговорщики и противники режима были людьми левых взглядов, религиозными активистами или потомственными военными (Hoffmann, 1988). Но большинство из тех, кто когда-то был в оппозиции к нацизму, держали рот на замке — нонконформистов преследовали беспощадно.

Очень немногие нацисты высшего ранга осмеливались не соглашаться с генеральной линией партии. Карл-Зигмунд Лицман был сыном генерала и сам стал офицером. После Первой мировой войны участвовала во фрайкорах, был членом союза фронтовиков «Стальной шлем». В нацистскую партию вступил в 1929 г. Был командиром обергруппы отряда СА, лишился этой должности из-за политических взглядов. Во время Второй мировой войны был назначен Генеральным комиссаром по Эстонии, политику массовых репрессий отвергал, считая, что она превращает во врагов потенциальных друзей Германии. Когда все его инициативы были отвергнуты, Лицман покорно с этим согласился (Kersten, 1956: 223–225). Вильгельм Кубе, генерал-комиссар, руководитель оккупационной администрации Белоруссии, проявил более определенное неповиновение. Его фашистские убеждения имели скорее культурную подоплеку, чем расовую, поэтому он возражал против уничтожения «культурных» евреев Запада:

Когда штандартенфюрер Штраух расстрелял 70 «культурных» евреев, то, по его словам, Кубе принялся оскорблять его начальство:

Вскоре после этого диалога Кубе был убит[63]. В любом случае он бы плохо кончил. Гиммлер говорил, что его поведение «граничит с изменой». Кубе был значительно старше своего окружения и укорял молодых нацистов за то, что те утратили ранние идеалы движения. Сын сержанта пехоты, Кубе родился в Польской Силезии, получил университетскую степень по истории, проявлял интерес к довоенным националистическим движениям. Отвоевав в Первой мировой, он вступил в консервативную Немецкую национальную народную партию (DNVP). Стал нацистом в 1927 г., в уже зрелом 40-летнем возрасте. Возможно, он был слишком стар для полной социализации (Black, 1984: 175; Hilberg, 1978:233, 253–254; Höffkes, 1986: 195–198). Кубе был, скорее, исключением из правила. Классический нацист умел ненавидеть врагов, без остатка отдавать себя движению и молиться на фюрера. Это была их жизнь, жизнь в борьбе и насилии еще до начала массовых убийств. Именно таким людям была доверена роль исполнителей геноцида. Их идеология была системной и последовательной, изначально она несла в себе латентную идею геноцида. Коэл считает, что от силы 2 тысячи эсесовских офицеров принимали непосредственное участие в казнях, руководили экзекуциями менее 200 офицеров в ранге майора и выше. «Это были псы войны, великолепно вымуштрованные, специально отобранные, готовые сражаться до победного конца, это были исчадия ада, которые сломили морально и повели за собой сотни тысяч других вольных или невольных пособников» (Koehl, 1983: 167,177–186). Элите жилось проще. Они были кабинетными убийцами.

В концентрационных лагерях дело обстояло иначе. Там убийцами были мужчины и женщины в невысоких чинах, а подсобный персонал — нижний средний класс и рабочие — имел надежную занятость, хороший заработок и тоже был причастен к уничтожению людей. Они не были светочами ума и плохо разбирались в нацистской идеологии. Их расистские и антисемитские взгляды были порождением слепого фанатизма. Концлагеря были трудовыми коллективами, профессиональными сообществами. Некоторые жили здесь с семьями. Дружеские вечеринки, совместные попойки, любовные интрижки — все это было сильным фактором социализации и конформизма как нормы группового поведения. Поскольку в лагерях уничтожения «Акции Рейнхардт» использовались другие методы рекрутирования, я остановлюсь на этом отдельно. Довоенные немецкие лагеря, такие как Освенцим, Майданек и многие другие, были устроены по общему принципу. Именно в довоенных лагерях обычное насилие переросло в рутинное массовое уничтожение. В них проходили службу 8 % военных преступников из моей выборки (115 мужчин). До этого никто из них не занимался уничтожением людей в массовом порядке, но там их этому научили. Все, кроме трех, были членами нацистской партии, СС или СА. По моей выборке, 286 человек служили в лагерных комплексах Освенцим и Майданек. Только 14 % были новобранцами и рядовыми, среди них — почти все этнические немцы с возвращенных территорий, призванные в 1942 г. Все остальные были эсесовцами или членами партии. 41 человек также служили в довоенных лагерях, 35 — в трудовых лагерях, 14 — в айнзацгруппах, 12 — в лагерях смерти «Акции Рейнхардт» и один в программе эвтаназии Т4. Это были очень хорошо обученные специалисты.

Всего за время войны в трудовых лагерях прошли службу 295 человек. Из них только 5 % были обычными призывниками, в массе своей — этническими немцами. 22 % до лагерной карьеры служили в дивизиях Ваффен-СС и были переведены в лагерную охрану после ранений на Восточном фронте. Еще 22 % были членами партии или СС. 44 % имели весомый опыт: 5 человек — из Т4, 14 — из айнзацгрупп, 66 — из довоенных лагерей, 40 — из лагерей уничтожения. Все они, кроме 9 человек, были также членами партии или СС. Эта подборка схожа с кадровой структурой Освенцима, за исключением раненых офицеров из Ваффен-СС. Мы снова убеждаемся, как тщательно формировался кадровый состав, в лагерную охрану переводили лишь за особые заслуги или нужные навыки и опыт.

Режим, установленный Эйке в Дахау, стал образцовым для всех лагерей. Выслужив повышение, подопечные Эйхе переводились в другие лагеря, в том числе и лагеря смерти. По меньшей мере девять комендантов крупных лагерей и восемь их первых заместителей прошли школу Дахау. С особой придирчивостью отбирались старшие офицеры для Освенцима, трагически знаменитой фабрики смерти. Три коменданта лагеря — Хёсс (уже упоминавшийся), Артур Либехеншель (нацистский ветеран из польской Силезии, мелкий чиновник, как и его отец) и Рихард Баэр (кондитер из Баварии, вступивший в НСДАП в 1930 г. в возрасте 20 лет) — все они начинали свою карьеру как унтер-офицеры в Дахау. Так же как и заместитель коменданта Ганс Аумейер (токарь из Баварии, ветеран нацистского движения и СС, впоследствии стал комендантом Освенцима), адъютант Баэра Карл Хекер (из Вестфалии, сын строительного подрядчика, банковский клерк, вступил в НСДАП в 1933 г. в 22 года), уже упоминавшийся Франц Хоффман (сотрудник политического отдела (гестапо) лагеря), Карл Фриче (судетский немец, вступил в партию и СС в 1930 г., высоко ценил эсесовское братство, семь лет прослужил в Дахау, в Освенциме первым испытал газ «Циклон Б», потом возглавил лагерь Флоссенбюрг, где «превысил полномочия», иными словами — творил зверства в степени, чрезмерной даже для лагерей). Иозеф Яролин, эльзасец, отслужил 9 лет в Дахау, потом получил пост коменданта в сублагере Аллах (филиал Дахау), вступил в нацистскую партию в 1933 г., когда ему было 29 лет, заключенные отзывались о нем как о фанатике. Карл Кох испытанный ветеран из Рура, в 1920-е гг. участвовал в уличных столкновениях с коммунистами, позже жестокий и коррумпированный комендант Бухенвальда, палаческие навыки оттачивал в довоенном лагере Заксенхаузен. Его жена Ильза Кох, Ведьма Бухенвальда, шила абажуры из татуированной кожи заключенных. Гермина Браунштайнер, домохозяйка из Вены, работала на авиационном заводе, в 1939 г. в 20 лет вступила в ряды СС. Была тюремной надзирательницей в Равенсбрюке, позже возглавила женскую зону лагеря смерти Майданек. Кроме патологической жестокости, других заслуг у этих людей не было. Баварец Иозеф Крамер, сын мелкого государственного служащего, нацист с 1931 г., по службе продвигался медленно. Практиковался в Дахау, работал писарем, потом охранником и палачом. Дорос до заместителя коменданта Маутхаузена, служил в Освенциме, был начальником лагеря Нацвейлер, руководил расстрелами в Освенциме-Биркенау. Узники называли его «бельзенским зверем». Его жена рассказывала: «Движение дало ему надежду… Нацизм стал для него сильнейшим эмоциональным переживанием, чувство сопричастности общему делу вернуло ему веру в себя. Он рассказывал мне, что больше всего в СС его восхищало теплое чувство товарищества, дружбы, общей судьбы» (Segev, 1987: 50–51, 218).

Меньшая часть попала в лагерную охрану из других структур СС. Амон Гёт был комендантом концентрационного лагеря в Плашуве (Польша), был протагонистом фильма «Список Шиндлера». (Любопытно, что актер, исполнивший его роль, был невысоким, а сам Амон был ростом в 193 см.) Родился в Вене в семье печатника. Хорошо учился в колледже, быстро увлекся идеями нацизма. Предположительно, вступил в партию в 1925 г. в возрасте 17 лет, в СС — в 1930 г. Обвинялся в нелегальном хранении оружия, бежал от преследования властей. Активно проявил себя в нелегальной деятельности, был причастен к покушению на канцлера Австрии Дольфуса. После этого перебрался в Германию. Прекрасно зарекомендовал себя в уличных боях, за что его высоко оценило руководство. Он был фашистом до мозга костей, командовал отрядом этнических немцев, проводил ликвидации гетто, после чего был назначен комендантом лагеря в Плашуве. Был обвинен в уничтожении 8 тысяч человек. По приговору трибунала Польши был повешен. «Он умер с чистой совестью, как политический солдат», — сказала его вдова.

Офицерский состав лагерной охраны объединяло насилие, они чувствовали себя избранными, элитой, рыцарским орденом суровых воинов. Орт (Orth, 2000) показывает, что они были весьма образованными людьми и далеко не маргиналами. Большинство вступило в нацистскую партию в сентябре 1931 г. и захотело заниматься не словоблудием, а конкретными делами. Орт пишет, что в их иерархии ценностей насилие стояло на первом месте.

Йозеф Клер, унтер-офицер, родился в Верхней Силезии, в семье школьного учителя, учился на столяра, потом на санитарного врача. Прошел путь от Бухенвальда и Дахау до Освенцима. Стал сержантом. Поставил рекорд по убийствам — лично расстрелял 475 человек. Считался «ярко выраженным психопатом». Герберт Шерпе из Верхней Силезии, работал на скотобойне, потом помогал отцу-шорнику, служил в полиции и на таможне. Потеряв работу, вступил в НСДАП в 1932 г. в возрасте 24 лет, через год стал кадровым эсесовцем. С 1936 г. — лагерный охранник, в Дахау — с 1939 г. После ранения на Восточном фронте направил рапорт с просьбой перевести его в Освенцим. С помощью смертельных инъекций убивал детей. Когда у него однажды сдали нервы, он крикнул: «Я не могу этого больше делать!» После чего был переведен на более щадящую лагерную работу. Бернхард Вальтер, штукатур из Баварии, нацист с 1933 г., карьеру начал в Дахау, в Освенциме проводил селекцию новоприбывших узников. Нетрудоспособных убивали. Эти нацисты высоких постов и званий не имели, определить степень их идейной приверженности нацизму невозможно, но эти унтер-офицеры добросовестно убивали людей во все возрастающем количестве.

Некоторые из них были очень молоды. Йоханнес Штарк родился в Дармштадте, его отец, полицейский и сторонник жесткой дисциплины, любил повторять: «Тот, кто не умеет повиноваться, никогда не научится приказывать». В 17 лет Штарк стал охранником в Бухенвальде, потом в Дахау, пик его кровавой карьеры пришелся на Освенцим. Лагерный психиатр вынес такое заключение: «Он ничего не умел делать, кроме как охранять заключенных, на этой работе он утратил понятие о совести, а сострадание называл слабостью». Капрал Перри Брод известен тем, что оставил «Записки об Освенциме» (Höss et al., 1978). Он вступил в гитлерюгенд, затем в СС, в возрасте 21 года был направлен в Освенцим, пытал заключенных и проводил казни. Освенцим стал его школой жизни и его единственным представлением о реальности. Выжившие рассказывали о его жестокости, но сам он заклеймил своих коллег как «кровавых мясников», «жестоких садистов», «фанатиков». Он писал о том, что расстрельная команда между залпами насвистывала песенки, переговаривалась, делая вид, что им ничего не стоит «прикончить эту мразь», что они действительно «крутые парни». «Крутизна» была в почете, это повышало социальный статус.

Йозеф Швамбергер был беженцем из австрийского Южного Тироля, переданного Италии в 1918 г. Его отец работал на почте, сам Йозеф служил лаборантом в химической лаборатории, работу потерял в 1931 г. Он стал активным нацистом, но долго не вступал в партию. Участвовал в уличных схватках, в 1933 г. был вынужден бежать в Германию. Получил боевую подготовку в СС, но из-за проблем со здоровьем перешел на штабную работу. Затем его откомандировали в оккупированную Польшу, где ему пригодились навыки опытного штурмовика с военной подготовкой. Получив звание сержанта, он продолжил службу в небольшом трудовом лагере для евреев. Через несколько месяцев в живых не осталось ни одного. Он уничтожал один за другим еврейские гетто, где подчиненные ему украинцы-националисты устраивали чудовищную резню. Один из выживших рассказывал: «Я не могу назвать его зверем, чтобы не оскорблять животных. Он убивал оттого, что ему нравилось убивать».

Наверное, невозможно распутать этот психологический клубок, где в одном человеке переплелись нацизм, садизм и карьеризм, где насилие стало профессией.

Более молодое поколение, этнические немцы — мужчины и женщины — были, скорее, маргинальными нацистами, а может быть, и вовсе не нацистами, это трудно определить, потому что мы имеем крайне скудные сведения об их послужных списках. 20-летний Гюнтер Хинце недолго повоевал на Восточном фронте, получил тяжелое ранение в голову, в партию вступил в 21 год и был назначен охранником лагеря Фюрстенгрубе, когда ему было 22. Там им овладела жажда мести. «Вы знаете, почему мы расправляемся с евреями? Потому что они начали эту войну» (Jacobs, 1995: 144–145). Эмиль Хантл родился в семье судетского рабочего. Был ткачом, массовая безработица вынудила его стать батраком. Несильно интересовался политикой, занимался спортом в гимнастическом клубе, где было много националистов, был призван в Ваффен-СС в 1940 г., откуда его перевели в Освенцим в качестве охранника. Потом он стал санитаром. Был причастен к уничтожению 350 заключенных, хотя выжившие и называли его «одним из самых порядочных врачей». По их мнению, он исполнял свои обязанности с крайней неохотой. После ликвидации 120 детей из Польши «он впал в состояние полного коллапса, пережил тяжелое нервное потрясение и начал проклинать войну».

Женщины-нацистки предпочитали ни с кем не связывать свою судьбу, впрочем, многие из них, в особенности молодые, своей карьерой были обязаны мужчинам, товарищам по партии. Ирма Грезе родилась в Померании в крестьянской семье. Отец отлупил ее, когда в 1942 г. в возрасте 19 лет она вступила в СС. Службу начала в Равенсбрюке, потом перевелась в Освенцим, потом в Берген-Бельзен. Была пламенной патологически жестокой нацисткой, за что получила прозвище Гиена Освенцима. Признавалась, что «убийства заключенных воспринимает как спорт». Хильдегард Лэхерт родилась в Берлине в семье рабочего-металлиста. Состояла в нацистской молодежной организации, в 1938 г. в возрасте 18 лет вступила в Союз немецких женщин. Работала на заводах, на фронте стала любовницей вначале офицера люфтваффе, потом офицера СС. И он, и она были откомандированы в Майданек, потом служили в Освенциме и Равенсбрюке. Родила двух детей и отдала их на воспитание матери. Была известна под кличкой Кровавая Бригида. Нам не хватает информации о женщинах-эсесовках, поэтому проследить их мотивы трудно.

В главных лагерях врачи проводили селекцию среди заключенных, обрекая на смерть больных и нетрудоспособных. Узники служили им также подопытными при проведении страшных медико-биологических экспериментов. Врачи, и женщины и мужчины, были самыми образованными людьми среди лагерного персонала. Энно Лоллинг, уроженец Рейна, вступил в нацистскую партию и СС в 1931 г., служил в Освенциме. Был фанатичным нацистом, по мнению многих, был запойным пьяницей. Карьеру начал в Дахау, потом поднялся до начальника медицинского отдела Главного административно-хозяйственного управления СС. Как главный санитарный врач инспектировал лагеря. Фридрих Энтресс начал службу в довоенном лагере Гросс-Розен. Он бежал из Польши, присоединился к нацистам в 1935 г. в возрасте 21 года, через год вступил в СС. Считался «идеологически безупречным» нацистом. Высказывался за повсеместное уничтожение славян как унтерменшей и евреев как «нелюдей». Наполовину поляк, он стыдился и скрывал свою «польскую половинку», делал вид, что не понимает по-польски, и крайне жестоко обращался с польскими заключенными. Такими были истинные нацистские врачи.

Другие персонажи были скорее людьми карьеры, чем идеи. Иоганн Пауль Кремер, врач Освенцима, долгое время вел странный дневник, который, прямо скажем, не изобиловал событиями. Мы узнаем о том, что доктор ел на обед, о том, как сильно он обижен, что университет не присуждает ему очередной степени, о том, как огорчает его отсутствие патриотизма у его шурина. Но о лагере смерти мы узнаем мало. Кремер родился в Рейнской области, в семье фермера. В Освенциме он был, наверное, самым пожилым врачом, по убеждениям — правым националистом. В 1927 г. он возглавил Институт анатомии Вестфальского университета. Увлеченный расово-биологической теорией нацизма, вступил в НСДАП в 1932 г. и в СС в 1934 г. Был фронтовым врачом, потом недолгое время проводил эксперименты в Освенциме. Он производит впечатление озлобленного неудачника, несильно политизированного человека, националиста, увлеченного евгеническими расистскими экспериментами.

Фридрих Меннеке родился в Вестфалии в семье каменщика, социалиста. С необычайным усердием учился в медицинском колледже, вступил в нацистскую партию в 1932 г. в надежде на хорошую карьеру. К радости Меннеке, надежда не заставила себя долго ждать. Поучаствовав в программе Т4, он начал умерщвлять людей в Бухенвальде. В его отчетах о проделанной работе сквозит антисемитизм, приправленный традиционным нацизмом, но в глубине души он был карьеристом, и не более. Среди нацистов встречались и люди идеи. Пресловутый Йозеф Менгеле родился в Баварии. Его отец был хозяином компании, производившей сельскохозяйственное оборудование. Менгеле был отличником в школе, националистом, несокрушимо верящим в теорию расовой гигиены и биомедицины. В НСДАП вступил в 1937 г. в возрасте 26 лет. Служил военврачом на Восточном фронте, был ранен и награжден. Его перевели в Освенцим для проведения экспериментов над заключенными. После отвратительных опытов он лично убивал «подопытный материал», демонстрируя «абсолютную идеологическую твердость». Коллеги считали его человеком «открытым, честным, прямым», лишенным чрезмерной жестокости, заботливым к лагерным детям и притом малопьющим, что в той компании было большой редкостью. Как указывает Лифтон (Lifton, 1986: 377), Менгеле «был адептом нацистской революции в биологии и расовой селекции через убийства. Эдуард Вирте был сыном масона, состоятельного человека и пацифиста. Он воспринял идеалы «почвеннического национализма» еще студентом и вскоре стал пламенным, идейным нацистом. В партию он вступил в 1933 г. в возрасте 25 лет. В следующем году уже был эсесовцем. Заявлял, что готов «выполнить биологические задачи, поставленные СС». Был принципиальным антисемитом, утверждая, что «евреи вредоносны для Германии», но продолжал лечить евреев даже тогда, когда это стало запрещено. Он служил военврачом на Восточном фронте, потом был переведен в Дахау, где подвизался в той же профессии и, наконец, в 1942 г. был назначен главным врачом гарнизона СС в Освенциме. Коллеги говорили, что он был «лучшим терапевтом всех концентрационных лагерей» (Хёсс с этим соглашается). Он заботился о пациентах-узниках, пытался поднять уровень медицинского обслуживания, однажды вспылил и наорал на чудовищную Ирму Грезе: «Не смей бить моих женщин!» Но он всегда исполнял приказы по уничтожению заключенных, причем делал это лично, проводил эксперименты над людьми, участвовал в селекции новоприбывших и упрекал коллег, если они проявляли малодушие. Лифтон (Lifton, 1986: гл. 18) считает, что у него было раздвоение личности: одна половина была нацистом, вторая — милосердным врачом. Вирте воплощал «нацистский принцип уничтожения: это мерзко, но это необходимо». Врач из бывших заключенных вспоминает о нем так: «Он был идейным нацистом, но ненавидел газовые камеры… Он был нацистом по сути своей, но не жестоким человеком». Вирте стал жертвой нацистской идеи, которая вынуждала образованных фашистов осуществлять геноцид «из принципа», превозмогая в себе стыд и отвращение.

В программе умерщвления Т4[64] статусные отношения были иными, чем в обычных лечебных учреждениях. Это повлияло на характер проведения геноцида. Его основными центрами были профессиональные сообщества — больницы и местные общины в изолированных сельских районах. Коллеги работали вместе и жили по соседству. Это укрепило связи между двумя социальными группами: врачами/ администраторами и рядовым и офицерским составом СС. Исполнители плана Т4 отбирались тщательно. Из 118 человек в моей выборке свыше 90 % были нацистами со стажем или членами СС. 9 человек служили в полиции, 13 — в лагерях или айнзацгруппах. 41 % имели друзей или родственников, уже работавших в программе эвтаназии, 47 % получили рекомендации от вышестоящих.

Это были люди с безупречным, с точки зрения нацистов, послужным списком, пусть они и не были непосредственно замешаны в убийствах. 17 администраторов штаб-квартиры Т4, за исключением Бекера, принадлежали старой нацистской гвардии. По крайней мере, 10 из них получили назначение благодаря семейным или дружеским связям. Все они были уважаемыми административными работниками, нацистами с хорошими связями наверху. Адлере пишет, что большинство устроилось по протекции. Они узнали, что открывается проект, «связанный с Канцелярией фюрера», и это звучало очень заманчиво. Потом выяснилось, что за работу очень неплохо доплачивают и освобождают от фронтового призыва. Идейные убеждения и материальные стимулы совпали. Медицинская наука легитимировала и сам проект, и его методы, и его руководство. Генетики, психиатры, антропологи сошлись в том, что физические и ментальные особенности человека передаются по наследству (Muller-Hill, 1988). В немецких университетах в понятиях «наследственность» и «раса» большой разницы не видели. Нацистский режим выделял немалые субсидии на научные исследования в области расовой теории. Расовая наука была поставлена на службу идеологии. В исполнителях недостатка не было. Нам известно, что пять крупных немецких ученых отказались участвовать в проекте. Но как сказала дочь одного исследователя о своем отце: «А что еще было от него ждать? Он продал бы душу дьяволу, чтобы заполучить дополнительные фонды для своего института и своих экспериментов». Наука не всегда дружит с моралью — например, мои коллеги из Калифорнийского университета получили значительные гранты на исследования в области ядерного оружия.

Четыре прославленных немецких медика с нацистскими убеждениями формировали штат специалистов, исходя из их профессиональных достоинств, преданности нацизму и идее эвтаназии. Из 27 врачей, допущенных к программе Т4, 18 были ветеранами нацистского движения, четверо были очень молоды, не старше 24 лет, а еще двое, Паул Ницше и Мауте, еще до 1933 г. были сторонниками биолого-медицинского расизма. Итак, из всего состава исполнителей остается ориентировочно лишь трое «примкнувших» к нацистскому движению. Из вышеперечисленных пятеро воевали во фрайкорах, остальные, вероятнее всего, до программы Т4 не были причастны к насилию. Так или иначе, теперь все они вступили в СС. Ответственным за исполнение программы был доктор Карл Брандт. Он родился в 1904 г. в семье полицейского, бежал из Эльзаса, когда тот был оккупирован французами, хотел работать вместе с Альбертом Швейцером во Французской Африке, но этого не допустили французы. Убежденный националист, он вступил в НСДАП в 1932 г. В нацизме он видел «партию отмщения и надежды». Его кумирами были Альберт Швейцер и Адольф Гитлер! Брандта представила Гитлеру его невеста, чемпионка мира по плаванию из Мюнхена. С этого момента Брандт становится сопровождающим врачом фюрера и получает потом высший пост в программе умерщвления Т4. Он принял это лестное предложение из честолюбия, благоговения перед Гитлером и желания сделать все для «национального воскрешения Германии». Не будучи ни садистом, ни антисемитом, он имел репутацию идеалиста, нациста «в белых перчатках» и всячески старался обуздать рвение своих более брутальных коллег. Одним из таких был Вернер Хайде. Он родился в Польской Силезии в семье текстильного фабриканта, 16-летним ушел добровольцем на Первую мировую войну, затем воевал в отрядах фрайкоров. Был участником Капповского путча и других военных переворотов. В 1933 г. его попросили провести психиатрическую экспертизу Теодора Эйке. Хайде признал его вполне вменяемым. В 1936 г. получил звание гауптштурмфюрера СС. Работал в концлагерях, где имел доступ к «уникальному материалу для исследований», а также консультантом в гестапо, разрабатывая, вероятно, новые способы пыток. Из всех врачей Вернер Хайде уничтожил наибольшее число жертв по программе Т4. В его досье в СД упомянуто и о его сексуальной ориентации. В 15-летнем возрасте его совратила родственница, много старше его. После этой психологической травмы юноша стал гомосексуалистом. Может быть, из-за этой ущербности он беспрекословно подчинялся приказам. Но убийцей его сделали крайний национализм и биолого-медицинский расизм.

В среднем звене исполнение программы Т4 в центрах уничтожения было возложено на капитанов и лейтенантов СС. Из 12 (по моей выборке) 10 ранее работали в полиции, 10 принадлежали к старой нацисткой гвардии или тайно сочувствовали движению (не всегда можно установить, когда именно полицейские открыто присоединились к нацистам). Среднему офицерскому составу подчинялись нижние чины, которые большей частью жили там, где и проходили службу. Унтер-офицеры тоже были убежденными нацистами. Они распределяли алкоголь (в немалых количествах) и часто устраивали дружеские попойки. О самом нижнем уровне мы знаем немного. Рядовой немедицинский персонал (санитары, повара, кочегары, строители, писари) были рабочими с начальным образованием. Все они были членами НСДАП, в большинстве своем — эсесовцами. Треть (а среди унтер-офицерства половина) уже имели опыт насильственных акций. По этим людям тяжелее всего ударила безработица, и многие вступили в партию, чтобы найти новое место в жизни. Девушки-машинистки и больничные санитарки вряд ли имели нацистское прошлое, но их тщательно проверяли на лояльность и рекрутировали из нацистской среды. Еще до начала санации многие санитарки работали в больницах или прислугой в домах нацистских боссов, и самых надежных привлекали к делу. Поэтому женский персонал мог быть более нацистским по убеждениям, чем это следует из немногих архивных документов. Очень немногие знали с самого начала, что именно означает программа Т4. Когда до них доходила правда, им тут же давали понять, что отказ от участия будет грозить им большими проблемами. Но главной причиной соучастия был не страх, а полная убежденность в законности этой акции. К этим людям из низов, мужчинам и женщинам, нацисты были великодушны. Адвокаты по делам военных преступников оправдывали своих подзащитных именно тем, что они подчинялись законным для них приказам. Этот довод подкреплялся тем, что в системе здравоохранения медсестры и санитары просто не могут ставить под сомнение распоряжения врачей и больничной администрации. Государство узаконило геноцид как медицинскую практику, и выдающиеся врачи проводили ее в жизнь. Снять с себя личную ответственность и спрятаться за спиной вышестоящего — этот нехитрый прием помогал избавиться от психологического стресса.

К конкретным именам я обращусь позже, когда речь пойдет о лагерях «Акции Рейнхардт». Пока лишь один пример. Австрийка Ирмгард Хубер была домашней служанкой, потом стала медсестрой. В больницу Хадамар она устроилась в 1932 г. задолго до того, как там начались массовые убийства. Она была активисткой женских нацистских организаций и имела любовную связь с нацистским врачом. Когда на повестку дня встал проект эвтаназии, выбор пал на нее, хотя были и более квалифицированные медсестры. Единственное, что ее огорчало, так это то, что приходилось убивать немцев, а не русских или поляков. Анна Катченка, уроженка Вены, из семьи социалистов, никогда не была членом нацистских организаций, но после развода с мужем-евреем вступила в интимную связь с врачом-нацистом. Психиатрическая экспертиза на послевоенном суде признала ее слабовольной и легко внушаемой. Медсестры вообще не прекословили врачам — такова была традиция. Программа Т4 чем-то напоминала эксперименты Милгрэма (описаны в первой главе). Непререкаемый авторитет медицинской науки, подкрепленный авторитетом врача в белом халате, вынуждал персонал низшего ранга становиться убийцами.

Вначале это даже не рассматривалось как убийство. Программа эвтаназии отбирала «безнадежных больных», для которых «милосердная смерть» стала бы «облегчением». Согласие на эвтаназию давали и семьи. Исполнители свыклись и с новой работой, и с денежными премиями за нее. Дик де Милдт (De Mildt, 1996) обращает внимание на их карьеризм. Саул Фридландер (Friedländer, 1995: 187) считает, что исполнители были «заурядными людьми с полным отсутствием воображения», жившими «филистерской» жизнью. В то же время Майкл Берлей (Burleigh, 1994: 125) утверждает, что «тех, в чьих руках был шприц, тщательно отбирали по таким критериям, как жестокость и идеологическая лояльность». Эти взаимоисключающие оценки вполне справедливы, поскольку среди исполнителей были люди самых разных психологических типов и мотиваций, и все они были связаны служебной дисциплиной и корпоративной солидарностью. Иерархия поддерживалась нацистской властью и медицинской традицией, солидарность обеспечивалась одной профессией, а быт, нравы и социальную атмосферу определяли «испытанные бойцы» (старые нацисты).

Когда программа Т4 выродилась в рутинное убийство всех больных, научная респектабельность была выброшена вон за ненадобностью. Врачи, медсестры, санитары, водители, истопники, секретарши занимались серийными убийствами и подделкой историй болезни. Врачей старой школы чаще посещали сомнения, чем тех, кто впитал нацизм с молоком матери. Но уколы совести заглушались привычной рутинной работой, корпоративной солидарностью, стремительными карьерами и верностью режиму. На судах обвиняемые заявляли, что они подчинялись официальным приказам, даже если они были отталкивающими и несправедливыми: «Я делал свое дело как немецкий служащий, и Бог мне судья». Чтобы не скатиться в бездну морального падения, этим людям был нужен другой источник социальной идентичности или другая идеология. Ни того, ни другого не было: нацизм подмял под себя и профессиональную, и социальную жизнь в Германии.

Когда в 1941 г. программа эвтаназии была официально прекращена, она, тем не менее, продолжилась тайно: в газовых камерах уничтожали умственно отсталых, военнопленных, политических противников режима, и это продолжалось всю войну. 97 человек из программы Т4 впоследствии нашли себе работу в «Акции Рейнхардт» — лагерях уничтожения Белжец, Собибор и Треблинка. Их выбрали за лояльность и опытность; люди с такой квалификацией могли научить многому новичков на поприще массового уничтожения. Лагеря смерти оказались в надежных руках.

В моей выборке нацистских преступников 67 человек служили в лагерях «Акции Рейнхардт». Две трети были задействованы в программе Т4. 31 были нацистами со стажем, тоже участвовавшими в Т4, и еще 11 человек были и нацистами-ветеранами, и убийцами по программе эвтаназии, и лагерными охранниками или членами айнзацгрупп. Только трое были обычными призывниками. Берлей (Burleigh, 1994: 232) лаконично характеризует их как «патологических психопатов». Высокую должность занимал Дитрих Адлере из Шлезвиг-Голштейна, сын прокурора, погибшего на войне. Он вступил в нацистскую партию в 1932 г., когда ему было 22 года. Воспользовавшись семейными связями, он получил назначение в программу Т4. Этот нацист не обнаружил признаков раскаяния даже после 1945 г. Он заявил, что персонал Т4 мог отказаться от перевода в лагеря смерти, ибо все знали, что им придется массово уничтожать евреев: «Их попросили, но у них был выбор». Адлере не скрывал своего антисемитизма: «Пресса, банки, бизнес — все в Берлине было в руках евреев. Это несправедливо. Хоть в чем-то должны были проявить себя и немцы» (Sereny, 1974: 60–90, 225–226).

Немцы «проявляли себя» на протяжении всей войны. Отслуживших в польских лагерях смерти переводили на новую, столь же кровавую работу — лагеря в Италии и Триесте.

Кристиан Вирт, «беспощадный христианин», отличался необычной для штурмбанфюрера СС грубостью и вульгарностью. Он был назначен комиссаром программы по эвтаназии, затем курировал лагеря смерти в Польше. Он ужасал даже своих коллег. Франц Штангль, комендант концлагеря Треблинка, терпеть не мог Вирта за его издевательства над теми, кто «распускал сентиментальные слюни» по поводу эвтаназии. «Меня тошнит от этих слабаков, — заявлял Вирт. — Мы просто освобождаемся от лишних ртов». Однажды Вирт приехал, чтобы выяснить причины задержки с монтажом газовых печей в Собиборе. Он наорал на Штангля и его подчиненных за несоблюдение графика. Нужно было немедленно убить всех нетрудоспособных евреев: «Если вам это не нравится, исчезнете. Но под землей, не на земле». Когда ему сказали, что газовые камеры еще не вполне готовы, он ответил: «Опробуем их на этих 25 еврейских работягах, впихните их туда». Евреев загнали в камеру и газировали. При этом Вирт страшно разгневался из-за того, что двери не закрывались герметично. Эйхман содрогался, когда Вирт «на его чудовищном немецком кричал, что надо удушить газом всех евреев». Узники лагеря рассказывали, что его боялись все эсесовцы. Жена Дитриха Аллерса, тоже работавшая в программе Т4, описывала Вирта как «вульгарного, ужасного человека, беспощадного к своим подчиненным». Сам Аллерс считал, что Вирт был просто неотесанным вюртембержцем, «грубым, крикливым, с нелепыми жестами», но при этом «хорошим солдатом», выбранным на свой пост «за то, что он был надежным и непреклонным». Он действительно таким был. Увешанный наградами унтер-офицер Первой мировой войны, старый нацист, гестаповский офицер, привлеченный к суду за зверства штутгартским ландтагом. Но что интересно, впоследствии, ревизуя трудовые лагеря, он увеличивал пайки и улучшал условия труда заключенных. И если не считать хамских манер, чем он был хуже корректного Эйхмана и осторожного Штангля? Чудовищный Вирт привлек к себе пристальное внимание историков (напр., Arad, 1987: 182–184; Goldhagen, 1996: 305–306; Sereny, 1974: 54, 80, 97, 110; Wistrich, 1982: 341–342).

Ирмфрид Эберль был первым комендантом Треблинки. Член нацистской партии с 1931 г., профессиональный боевик времен нацистского подполья в Австрии, муж столь же ярой нацистки, он как медик принимал участие в программе Т4. Незадачливый комендант лагеря не распорядился убрать трупы, валявшиеся вокруг Треблинки, за что был отстранен от должности. На посту коменданта его заменил Франц Штангль, еще один участник программы эвтаназии. Вслед за ним пришел Франц Рейхлейтнер, кадровый офицер полиции и ветеран НСДАП. Этих трех австрийцев, как самых надежных, выбрал сам Вирт, он знал их лично. Штангль был талантливым управленцем. Его отец, бывший солдат, бил смертным боем своих детей и умер, когда сыну было 8 лет. Штангль выучился на ткача, но решил служить в австрийской полиции. «Там нам вколотили в головы, что нас повсюду окружают враги и что все люди — мерзавцы». Штангль шел добровольцем в штурмовые отряды, подавлял политические протесты и получал награды. В 1936 г. он, по некоторым предположениям, тайно вступил в Национал-социалистическую партию Австрии. Ему была доверена особая миссия: подготовка к захвату Чехословакии и первые антиеврейские акции. В гестапо и СС он вступил в 1939 г., отрекшись от католического вероисповедания. Его вдова не смогла сказать, было ли это решение связано с идеологией или карьерой (Sereny, 1974: 232–233). Впрочем, Штангль был слишком ограниченным человеком, чтобы придавать особое значение идеологии. Как бы то ни было, нацизм оставил неизгладимый след в карьере спецагента полиции.

Среди унтер-офицеров «Акции Рейнхардт» выделяется Курт Франц, выходец из оккупированного Рура, приемный сын радикального националиста. Повар по профессии, он вступил в нацистскую партию в 1932 г. в возрасте 18 лет. Подготовку прошел в Бухенвальде, участвовал в Т4, служил в лагерях Белжец и Треблинка, где он выдрессировал своего пса отрывать мужские гениталии. Это был его лагерный юмор: натравливая собаку, он говорил: «Человек, укуси этого зверя». В его фотоальбоме из Треблинки были собраны: «лучшие моменты моей жизни».

Вилли Менц был беженцем, этническим немцем из Польши. Он работал на лесопильном заводе, где его отец был бригадиром. В партию вступил в 1932 г., когда ему было 28 лет. Хотя его партийный стаж был и невелик, ему доверили участвовать в программе Т4, где он был подсобным рабочим. Сам он не убивал, но к зрелищу убийств привык. В Треблинку его перевели в 1941 г., где он стал одним из самых беспощадных надзирателей. Его называли «Франкенштейном», «зверем, «садистом». Густав Мюнцбергер, плотник из Судет, вступил во фронтовую партийную организацию и позже в СС. В программе Т4 он работал поваром, в эвтаназии не участвовал, но, оказавшись в Треблинке, он загонял обреченных в газовую камеру, работая так через день больше года. Еще один надсмотрщик рассказывал про него:

Сын Мюнцбергера рассказывал: «Мой отец? Мне кажется, что к работе в Треблинке он относился с такой же дотошностью, как у себя на лесопилке. Аккуратность — это было его главным профессиональным качеством» (Sereny, 1974: 221–225).

Густав Вагнер из Вены вступил в партию в 1931 г. в возрасте 20 лет. Был активистом, попал под арест, бежал в Германию в 1934 г. Вступил в СС, был взят в программу Т4, потом его перевели в Собибор, где он удостоился Железного креста за образцовую службу и клички Зверь среди узников. Он убивал даже детей из чистой прихоти. «Убийства и пытки приносили ему наслаждение. Он убивал с улыбкой на устах». «Не убив кого-нибудь, он не садился за обед. И так было каждый день — топором, ломом, и голыми руками. Его пьянила кровь». Сам Вагнер говорил о себе так: «Я не испытывал никаких чувств. Это была обычная работа. Вечером мы никогда не обсуждали служебные дела, просто выпивали и играли в карты».

Карл Френзель, один из самых беспощадных охранников, «человек с длинным хлыстом». Он вступил в партию и в СА в 1930 г., когда ему было 19 лет. На суде он заявил: «В условиях войны… я, к несчастью, верил, что все, что происходит… вполне законно. Горько это сознавать сейчас, но я был убежден в необходимости наших действий».

Выжившие свидетели часто проводили различие между немногими «приличными» эсесовцами, которые не свирепствовали, если рядом не было начальства, и «монстрами», которые убивали по собственной прихоти. Один из свидетелей отзывается о Франце Сухомеле, судетском немце из программы Т4, как о «почти порядочном человеке». «Это не значит, что он нас не бил. Били все. У них было потрясающее безразличие к человеческой жизни, сознание своей безраздельной власти и животные инстинкты». Но некоторых эсесовцев тревожили сомнения. Жена Штангля вспоминает, как Людвиг крикнул ей в лицо: «С евреями покончено… Покончено газом… Огромное число евреев…» «Он продолжал надрывно, со слезами кричать, как все это ужасно, но мы делаем это ради фюрера. Мы жертвуем собою, мы все прокляты, но мы повинуемся его приказам… Ты можешь себе представить, что будет с нами, если евреи до нас когда-нибудь доберутся?» Когда жена начала подробные расспросы, Штангль дал типичный ответ бюрократа: «У меня чисто административная работа… Да, я все понимаю, но лично я никому не приношу вреда» (Sereny, 1974: 136, 178–182).

Сам воздух в лагерях смерти был пропитан мучениями — женщин насиловали, если у охраны появлялось такое желание, заключенных избивали по малейшему поводу и без повода, ради прихоти; выдирали золотые зубы и коронки, раздевали узников догола и прикладами гнали в расстрельную зону, плачущих детей разбивали о дверные косяки. Но формально СС признавали разницу между истреблением во имя «исторической необходимости» или «по политическим мотивам» и убийствами «бессмысленными, ради удовольствия или секса». Если охранник убивал еврея только лишь потому, что ему так захотелось, такой поступок считался предосудительным, антиарийским, низменным (Buchheim et al., 1968: 349–363; Hilberg, 1978: 214; Littman, 1983: 44). Те же, кто не находился в эпицентре ликвидаций, старались спрятать голову в песок. Газенвагены обслуживали механики из СС. В их отчетах видна попытка сохранить кажущуюся невозмутимость даже в самом аду геноцида. Страшные дела они маскировали эвфемизмами: задыхающиеся люди, пытавшиеся выбить заднюю дверь, назывались «проблемным грузом»; экскременты, моча, рвота, менструальная кровь именовались «твердыми отложениями» или «текучей жидкостью», все это, к их досаде, означало тщательную уборку и отскребание ржавчины (Browning, 1985: гл. 3). Насилие в лагерях не имело пределов. Один из охранников Собибора признал: «Я не могу назвать никого из лагерного персонала, кто бы не принимал участия в массовых убийствах. Мы были членами одной банды, нас повязали кровавой порукой на чужой, не нашей земле» (Arad, 1987:198).

Эскалация геноцида началась в 1941 г. Около шести тысяч человек прошли через подразделения айнзацгрупп, те же задачи выполняли 15 тысяч человек в усиленных батальонах фельдполиции и 25 тысяч человек из Ваффен-СС. Объединенными усилиями они уничтожили свыше одного миллиона евреев. Убивали не все — к этому, вероятно, не были причастны связисты, фельдъегери, штабные офицеры или секретарши. Но большинство мужчин прошли ротацию через батальоны смерти. В некоторых частях весь наличный состав был обязан присутствовать при расстрелах, чтобы, как говорил Блатткит, «побрататься кровью» (Arendt, 1965: 105, 141; Hilberg, 1978: 189–196, 214–218). Никто из них не заранее не знал, что им придется расправляться со славянами или евреями. Их просто поставили перед фактом. Джеральд Рейтлингер (Reitlinger, 1968) считает, что даже приближенные Гиммлера, такие как Бергер, Вольф, Лоренц и Шелленберг, были застигнуты врасплох, никто не был готов к геноциду: «Все они были чудаковатые дилетанты с интеллигентскими комплексами, явно не на своем месте, амбициозно настроенные идеалисты с явным отвращением к тем задачам, которые их ожидали». Хилберг (Hilberg, 1978: 649) предполагает, что для большинства причиной вступления в СС был национализм пополам с карьеризмом. Но те задания, которые они последовательно получали, постепенно превращали их в убийц. Ученый утверждает, что в такой организации, как СС, юрист мог в любой момент оказаться в айнзацкоманде, а бухгалтер — в администрации лагеря смерти. Впрочем, среди них были и убежденные нацисты. По моей выборке, из 311 человек в составе айнзацгрупп лишь 35 были обычными призывниками (включая 21 профессионального полицейского), 76 были членами партии или СС, шестеро служили в Ваффен-СС, 144 были нацистскими полицейскими, еще 48 человек прошли выучку в концлагерях или программе Т4. Опыт полицейской работы был востребован вне зависимости от звания, а опыт работы в государственной прокуратуре считался идеальным для офицеров.

Старший командный состав отбирался Гиммлером и Гейдрихом. Почти все старшие офицеры айнзацгрупп вступили в нацистскую партию, СА или СС в ранние годы, еще студентами. Многие из них работали по профессии в правоохранительных учреждениях или в Министерстве внутренних дел. Они чувствовали себя элитой, достойной более важной миссии. Призывы к истреблению и насилию на первых порах были не более, чем словесным антуражем, но, почуяв, откуда дует ветер, они не захотели оставаться в стороне. Они стремились к нацистской карьере, а для этого нужно было постараться. Они достойно проявили себя в айнзацгруппах и получили повышения. Практически все из 400 высших сотрудников РСХА к концу войны отслужили в айнцазгруппах (Wildt, 2002). Отто фон Олендорф родился в 1907 г. близ Ганновера в обеспеченной буржуазной семье. В СА он вступил в 1925 г. еще школьником, через год стал членом СС. Получив степень правоведа, он стал ученым-социологом, а в 1936 экономическим советником в структуре СД. Его беседы с личным врачом Гиммлера (Kersten, 1956: 206–217) обнаруживают скорее интеллектуала, чем человека действия. Олендорф ратовал за «третий путь» в развитии экономики, за что-то среднее между «опорой на большой бизнес» Геринга и «большевистским коллективизмом» Лея. Он считал, что государство формирует раса как «природное сообщество», но осуждал жестокость рейха по отношению к украинцам и гордился тем, что смог склонить на сторону немцев крымских татар. Гиммлер подсмеивался над своим соратником, называя его «рыцарем Галахадом национал-социализма». Олендорф не был причастен к кровопролитиям до 1941 г. Верхи считали, что ему, как и Биберштайну, бывшему протестантскому священнику, следует пройти закалку в настоящем деле. Он всячески оттягивал исполнение приказа о переводе в айнзацгруппу. Это дало повод коллегам обвинить его в малодушии и нежелании принять на себя ответственность. Случилось то, что должно было случиться. Олендорф отдавал приказы на расстрелы тысяч «жидобольшевиков», но крайне раздражался, когда видел, что каратели получают удовольствие от казни. На Нюрнбергском трибунале он покаялся, правда, эффект был несколько смазан, когда огласили его письмо жене: «А что еще нам остается делать с этими исчадиями ада, которые ведут против нас войну?»

Братья Вейнман, Эрнст и Эрвин родились на католическом юге в Тюбингене, их отец погиб в Первой мировой войне. К нацистскому движению они присоединились, когда были студентами. Эрнст стал дантистом, Эрвин терапевтом. Вскоре Эрнст отказался от практики и был назначен мэром Тюбингена от НСДАП. Эрвин тоже оставил медицинскую карьеру и начал служить в полиции безопасности СС. Оба брата пошли на повышение и получили крупные посты в СС и полиции безопасности. Доктор Альфред Филберт (Dicks, 1972: 204–227) родился в оккупированной Рурской области, его отец был нацистом, бывшим офицером, потом почтовым работником. Филберт вступил в НСДАП и СС в 1932 г., когда учился на факультете правоведения. Получив докторскую степень, он стал государственным обвинителем, с 1935 г. был офицером разведки СД. Вне очереди получил звание генерал-лейтенанта, участвовал в Ванзейской конференции. Он образцово проводил расстрелы, строго следя за тем, чтобы каждый стрелял на поражение, угрожая «тяжелыми последствиями» тем, кто проявлял милосердие. Он запрещал своим подчиненным пользоваться посудой, из которой ели евреи. Один из его офицеров потом, рыдая, говорил: «Судьба распорядилась так, что я стал рабом этого палача», еще один заявил: «Если кто-нибудь сейчас скажет мне, что он не был антисемитом, я плюну ему в глаза». Командиры айнзацгрупп ежедневно составляли отчеты для штаба. В этих докладах присутствует привычная расистская терминология — «жиды», «славяне», «асоциальные», «низшая раса».

Вальтер Блюме, наоборот, вначале был слабым командиром, но потом превратился в такого сатрапа, что его боялись собственные подчиненные. Он родился в семье дортмундского учителя, вступил в партию в 1933 г., может быть, и раньше. Получив степень доктора права, был назначен в дортмундское гестапо и достиг впоследствии высокого положения в РСХА. Он проявлял колебания и слабость при принятии важных решений, с отвращением относился к расстрелам женщин и детей. Коллеги называли его «слюнтяем и бюрократом». Блюме отозвали в Берлин и назначили шефом полиции в Афинах, что можно было расценивать как почетную ссылку. Его знали как пламенного поклонника Гитлера, замшелого, косного бюрократа, презрительно именовали «ищейкой». Когда в середине 1944 г., перед Германией замаячил грозный призрак поражения, спокойный Блюме взбесился и обратился к тактике «выжженной земли», к «Тезису хаоса». Чиновники Министерства иностранных дел и греческие коллаборанты приложили все усилия, чтобы избавиться от обезумевшего наци (Mazower, 1993: 231-4). Все-таки нельзя переступать разумные пределы. Политику массовых репрессий надо было проводить рационально и системно, не превращая ее в самоубийственную и хаотичную Götterdämmerung («Гибель богов»).

Офицеры низшего звена, унтер-офицеры, рядовые первоначально рекрутировались из довоенного СС. Большинство прекрасно справлялись со своими задачами. Сержант Гельмут Раука был профессиональным полицейским и «старым нацистом». Своих начальников он впечатлял методичностью и уважением к приказам. Вот что он писал вышестоящим: «Я желаю проявить себя как преданный делу национал-социалист и готов занять ответственный пост в полиции безопасности». Хельмут проявил себя в массовых казнях и уничтожениях еврейских гетто. На суде один из свидетелей назвал его «беспредельно жестоким человеком, гитлеровским догматиком, истинным представителем “высшей расы”» (Littman, 1983: 15–16, 161).

Макс Кранер из Рейнской области, сын кожевенника, ветеран нацистского движения, работал в гестапо с 1937 г. Добровольцем вступил в айнзацгруппу, расстрелял 50 мирных жителей рядом с Минском. О себе говорил: «Я всегда был националистом и всегда мечтал бороться с коммунизмом».

Австрийский старший сержант Феликс Ландау имел еврейского отчима. Был отчислен из католической школы за нацистскую агитацию. Учился на столяра, добровольцем пошел в армию. Будучи ветераном движения, принял участие в нацистском путче в Вене и был арестован. Освободившись в 1937 г., вступил в немецкое гестапо и в этом качестве участвовал в захвате Польши в 1939 г. Служа в айнзацгруппе, вел дневник, где жаловался в основном на то, что его любимая девушка перестала писать ему письма. Расстрелы евреев объяснял тем, что они повинны во многих грехах и преступлениях. Впрочем, он делает важную оговорку: «Мне не хочется расстреливать безоружных людей, даже если они евреи. Я бы хотел быть солдатом и воевать в прямом, честном бою». По его словам, он не «испытывал чувства жалости». «Все это меня не трогало». Офицера вермахта, который пытался вступиться за евреев, он назвал «худшим врагом государства». «Как можно себе такое представить? Он не национал-социалист».

Лейтенант Карл Кречмер объяснял своим детям, что евреи начали войну и поэтому не заслуживают никакого снисхождения: «Это слабость, когда тебя тошнит при виде трупов; лучший способ ее преодолеть — чаще расстреливать. Тогда это становится привычкой… Вера в фюрера переполняет нас, она дает нам силу выполнять эту трудную и неблагодарную задачу».

Братья Маурер, Вильгельм и Иоганн, этнические немцы из Польши, вступили в польскую армию в 1939 г. и воевали против вермахта. Их освободили из лагеря для военнопленных и поставили на службу Германии. Поскольку оба хорошо знали польский и украинский, их определили в СД. Братья проявили усердие. И хотя они не были членами партии, оба вскоре стали сержантами. Один из них подготовил и возглавил отряд украинских полицаев. Оба с охотой принимали участие в массовых расстрелах. Их мотивацией стала карьера и принятие доктрины немецкого расового превосходства.

По мере эскалации насилия, в карательные отряды стали призывать резервистов среднего возраста и солдат, получивших ранения на Восточном фронте. Они проходили только месячную подготовку (включая идеологическое натаскивание против «жидобольшевиков» и партизан). Некоторые показывали успехи. Сержант Магилл служил в кавалерии, его мастерство наездника вызвало восхищение у эсесовцев, и он был зачислен в одну из айнзацгрупп. Как спортсмен он быстро вошел во вкус этой тяжелой, но истинно мужской, «спортивной» работы, был благодарен друзьям за признательность и никогда не протестовал.

Лейтенант Ганс Риц из Восточной Пруссии был сыном либерального школьного учителя. Он вступил в гитлерюгенд, а в 1937 г. 18-летним — в нацистскую партию. В армию его призвали в 1939 г., но комиссовали из-за болезни. Во второй раз его мобилизовали в 1943 г. в харьковское СД. Когда он прибыл в часть, командир сказал: «А теперь покажи нам, что ты умеешь». «Чтобы произвести хорошее впечатление, я взял пистолет у одного эсесовца и расстрелял нескольких заключенных». После этого он расстреливал, как полагалось.

У других так не получалось. Телеграфист Кибах не был нацистом и не был натаскан на убийства. Он смог выстрелить только пять раз, и потом его стошнило. Он стоял с опущенной головой, а вокруг все смеялись.

Майор Франц Лехталер был кадровым полицейским, возраст — 51 год, беспартийный. По службе он почти не продвигался — его заподозрили в симпатиях к левым, кроме того, он часто подшучивал над Гитлером. Получив приказ о расстреле минских евреев, он отказался его выполнять. Ему пригрозили сверху, но он и тут извернулся. Расстрел он поручил провести латышскому вспомогательному батальону, а сам на месте казни не присутствовал.

Рядовой Ганс Ульрих Вернер приказ выполнил, но при этом сказал: «Невероятно, какие железные нервы надо иметь, чтобы делать эту грязную работу. Это кошмар». Водители газенвагенов отказались прикончить задыхающихся, но все еще живых людей. Офицер выругался и сделал это вместо них. Подобные случаи вспоминает один военный корреспондент: «Я видел офицеров СД, которые рыдали, не в силах справиться с нервным потрясением. Я видел и других, которые вели счет всем, кого они отправляли на расстрел… А некоторые кончали жизнь самоубийством… Кто сейчас скажет, много ли было тех, кто лил слезы, и тех, кто с гордостью вел свой личный счет расстрелянных?» (Klee, 1991: 62, 67, 72, 129, 169–171). В отличие от лагерной охраны мы встречам здесь более разнообразные типы карателей.

О 101-м батальоне вспомогательной полиции мы знаем больше, чем о других. В Польше с июля 1942 по ноябрь 1943 г. 550 человек личного состава расстреляли и уничтожили другими способами 38 тысяч евреев, а также поляков и русских. Они провели насильственную депортацию еще 50 тысяч евреев, которые закончили свою жизнь в лагере смерти Треблинка. В среднем на счету каждого полицейского 100 жертв. Расстрельная команда в 10–20 человек выстраивалась шеренгой и стреляла залпами. Они не были хорошими стрелками, и им приходилось добивать еще живых, шагая по корчащимся телам, по колени в крови и экскрементах. Их выворачивало наизнанку, их прошибало поносом, их преследовали кошмары, они бились в истерике. Они «напивались до полного умопомрачения», чтобы успокоить нервы (Hilberg, 1978: 218, 249; Höss et al., 1978: 95).

Полицейские батальоны вначале были сформированы, чтобы нести службу в Германии. Довоенные полицейские части формировались из добровольцев; когда началась война, туда стали призывать военнообязанных старшего возраста. Этот полицейский батальон подробно описан Браунингом (Browning, 1993) и Гольдхагеном (Goldhagen, 1996). Исследователи считают, что костяк батальона составили призывники из Гамбурга со средним возрастом 36 лет. Из ста, чье семейное положение нам известно, 99 были женаты, 72 имели детей. Часть из них до войны служила в полиции, остальные были рабочими. Браунинг считает, что эти вполне обычные люди согласились стать палачами из страха и конформизма. Гольдхаген, в свою очередь, думает, что эти обычные немцы убивали потому, что были антисемитами.

Резня происходила не на фронте. Они делали свое дело в безопасном тылу, и лишь одного полицейского убили партизаны. Ярость боя не могла служить им оправданием. Так почему же они продолжали убивать изо дня в день? Этот вопрос мы можем задать всем 15 тысячам человек из 30 полицейских батальонов. Это были массовые убийства — массовые жертвы и массовые исполнители. Отдав приказ на первый расстрел, майор Трапп впал в нерешительность и неожиданно разрешил отказаться от экзекуции тем, кто не хочет убивать. Из строя вышли только 12 человек. Они были переведены в другую часть и не получили никакого взыскания. Расстрелы множились, множились и сомнения. Браунинг пишет, что перед каждой акцией исчезало 10–20 % личного состава, кто-то официально, а кто-то и самовольно. Кто-то прятался за спины своих, кто-то стрелял мимо. Некоторые оправдывались, ссылаясь на этику, другие признавались в своих симпатиях к социализму, третьи говорили, что не хотят связывать свою карьеру с полицией, но большинство объясняли свое поведение физическим отвращением к убийству, слабостью, разболтанными нервами. Но немногие подали рапорты о переводе. Случалось так, что палач узнавал свою жертву. Это мог быть бывший сосед, товарищ по работе, однополчанин по Первой мировой войне. Им приходилось расстреливать евреев, которые неделями работали у них прислугой. Тогда они просили, чтобы знакомого расстрелял кто-нибудь другой, или, конвоируя колонну, неожиданно посылали пулю в спину, чтобы избавить жертву от моральных мучений расстрела. Они проявляли жалость, но это была жалость слабых духом.

Была и другая крайность. Гольдхаген (Goldhagen, 1996) ссылается на одного полицейского, который, по его собственным словам, убивал с удовольствием. Фотографии «охоты на евреев» напоминают чем-то веселые, беззаботные пикники. Ученый считает, что исполнителями двигал исключительно «зоологический антисемитизм». Но это слишком простое объяснение. Браунинг утверждает, что большинство были подвержены обычному бытовому антисемитизму, который вылился в ненависть к евреям, когда пришла война и был создан «образ врага». Хаберер (Haberer, 2001) заявляет, что среди немецкой фельдполиции в Белоруссии ярых антисемитов было немного, наоборот, были случаи, когда полицейские не подчинялись приказам, спасали евреев, стреляли в воздух. Но большинство после минутного колебания принимали неизбежное (ср. Birn, 1998: 122–128). По информации Браунинга, на послевоенных судах полицейские традиционно оправдывались тем, что «только исполняли приказы», перекладывая вину за нацистский антисемитизм и геноцид на офицеров и унтеров. Рядовые описывали своих командиров как «жестоких», «беспощадных», «нацистов на 110 %», называли их клички — Вонючий Недомерок, Держиморда. Когда у них спрашивали, почему же они сами убивали, они не сразу находили ответ. Кто-то говорил, что просто об этом не задумывался, кто-то считал, что неважно, от чьей пули погибнет жертва, потому что «евреи все равно обречены». Некоторые раскаивались в малодушии и покорности: «Мне надо было встать и отказаться». Лишь изредка подсудимые ссылались на расизм или антисемитизм. Впрочем, было сказано и такое: «Евреи не считались среди нас людьми». Искреннего сострадания к евреям или полякам среди этой публики не наблюдалось.

Батальон 101 оказался в состоянии шока после первой экзекуции. Им предстояло расстрелять мужчин, женщин и детей сразу. Батальон еще не прошел испытание кровью, им даже не приходилось убивать мужчин, которых можно было бы считать партизанами. Первый расстрел стал тяжелым испытанием. Между собой они никогда его не обсуждали. Солдаты решили забыть о том, что сделали, и напились в тот вечер до беспамятства. Но, как и другие палачи, они постепенно привыкли к своей работе, научились убивать быстро и технично, часто перекладывая свои утомительные обязанности на вспомогательные подразделения коллаборантов. Но был и предел всему. Офицер батальона рассказал случай, когда «один фанатичный нацист» привел смотреть на казнь евреев свою беременную жену. Ей понравилось, но исполнители пришли в ужас. Их взбесило, что беременная женщина с интересом наблюдала те страшные вещи, что они творили.

Карателей следует рассматривать как институцию, как изолированный, сплоченный, дисциплинированный военный коллектив. Могли ли они отказаться выполнить приказ? Они убивали только из страха перед наказанием? Прокуратура послевоенной Западной Германии, расследовавшая военные преступления, дает исчерпывающий ответ. После изучения множества документов юристы пришли к выводу, что не было зафиксировано «ни единого случая, когда отказ исполнять приказ поставил под угрозу жизнь и здоровье получившего такой приказ». Со стороны обвинения на судах по расследованию военных преступлений это стало весомым аргументом (Rueckert, 1979: 80–81). Некоторые исследователи считают, что немцы могли отказаться от участия в преступлениях без серьезных последствий для себя (Buchheim et al., 1968: 390–395; Goldhagen, 1996: 278–279). Сам Бах-Зелевски объяснил, что невыполнение приказа «могло привести к дисциплинарному наказанию, но ни о какой угрозе жизни и речи не было».

Во всяком случае, три ответственных работника действительно взбунтовались. Эрнст-Бойе Эхлерс отказался от расстрелов с самого начала и был переведен на штабную работу. Эрвин Шульц из Берлина, консервативный нацист из внутреннего отдела полиции с 1931 г., открыто заявил о своем нацизме в 1933 г. и был зачислен в СД в 1935 г., но выступил против Хрустальной ночи. В 1938 г. он создал первые тайные айнзацгруппы в Австрии и Чехословакии. В 1941 г. он возглавил Отдел образования и воспитания в РСХА и осуждал своих воспитанников за расстрелы в России. За такое вольнодумство в Россию его и отправили. Он подчинился и руководил расстрелами в июле и августе 1941 г., потом поднял бунт и был переведен на прежнюю должность в Берлинской полицейской академии, где и работал до конца войны (Klee, 1991: 82, 86; Trials of the War Criminals, 1946: Einsatzgruppen case. Part IV: “Affidavit of Schulz”).

Отто Раш, сын каменщика из Восточной Пруссии, из старой нацистской гвардии, гестаповец с 1936 г., вначале добросовестно исполнял обязанности командира айнзацгруппы, но отказался от участия в массовых расстрелах в Киеве. Возможно, он хорошо помнил параграф 7 Устава немецкой армии, позволявший отказываться от исполнения преступных и аморальных приказов. Конечно, такой отказ мог погубить карьеру. Гораздо более серьезное наказание могло грозить рядовому составу. «Возможный физический ущерб» может быть и не принят во внимание строгим судом, но сама возможность пострадать за неповиновение остановила бы многих из нас. Теоретики рационального выбора напоминают нам, что человека пугает лишь одна мысль о возможности насильственной смерти. Достоверно доказано, что такая возможность тоже была. Персонал клиники Хартгейм (программа эвтаназии) выслушал приветственную речь Кристиана Вирта. Он объяснил, в чем заключаются их обязанности, и завершил выступление так: «И кроме того, вы должны молчать под страхом смертной казни. Тот, кто разгласит тайну, отправится в концентрационный лагерь или будет расстрелян». Медсестры, санитары, секретарши свидетельствовали, что Вирт неоднократно угрожал им «либо концлагерем, либо расстрелом» (Horwitz, 1990: 70–79). Командиры айнзацгрупп Филберт и Шталекер также запугивали своих подчиненных. Лейтенант СС Хартль, который отказался командовать расстрелом, сказал:

И это абсолютно правильно. Обычные солдаты в большинстве армий либо не знают своих конституционных прав, либо сильно сомневаются в своих них. Непокорные рядовые редко просили о переводе в другую часть, чаще они просили избавить их от расстрельных обязанностей. Коммандофюрер Мартин Зандбергер был внутренне противоречивым человеком. Убежденный нацист из «старой гвардии», он был кадровым полицейским с определенными моральными устоями. Зандбергер пришел в СД, «обманутый ее возвышенным, интеллектуальным образом», но после Хрустальной ночи раскаялся в своем решении. Тем не менее он принял назначение в айнзацгруппу и добросовестно выполнял кровавую работу. Перед своими подчиненными он поставил вопрос ребром: «Если кто-то не захочет выполнять здесь свой долг, я отправлю его домой». А потом добавил: «Но не думаю, что это поможет остальным в прохождении службы». Один солдат признался, что подчинялся приказам, «чтобы не испортить себе карьеру». Другие утверждали, что «отказники» больше всего на свете боялись обвинения в трусости перед своими товарищами в том, что они слабаки и «брезгуют запачкать руки», что в них нет «твердости настоящего эсесовца». Страх перед наказанием смешивался с другими мотивами — карьерой, дисциплиной, чувством товарищества, стыдом.

Капрал Людке (Dicks, 1972) — показательный пример этого противоречия, хотя и в другой ситуации. Он родился в Данциге, в семье столяра, поставщика еврейской фирмы. В 1934 г. он вступил в нацистскую партию и СС из патриотических побуждений. Стал тайным агентом в полиции безопасности. После освобождения Данцига в 1939 г., приступил к службе в концентрационном лагере. Он неоднократно отправлял рапорты с просьбой о переводе его на фронт, но ему всякий раз отказывали. Будучи санитаром, он делал заключенным смертельные инъекции и проводил «газирование». На послевоенном суде, выступая как свидетель обвинения, Людке утверждал, что ненавидел свои кошмарные обязанности, но из-за страха наказания подчинялся приказам. «Я старался казаться твердым и непреклонным эсесовцем, беспощадным среди таких же, как я». Во время очередного расстрела у него сдали нервы, и он впал в полный коллапс. Дурных последствий не воспоследовало. Людке перевели на тихую административную работу, ибо всем стало понятно, что этот человек дошел до предела и морально сломлен. Отсутствие внутренней стойкости на год сделало его убийцей; он боялся и начальников, и стыдился коллег, которые называли его «маменькин сыночек». Страх слился с конформизмом.

Вернемся к батальону 101. Два человека свидетельствовали, что «можно было отвертеться от расстрелов, заявив, что такое дело тебе не по зубам». Но злоупотреблять этим было рискованно. Поскольку отказников было мало, офицерам, если они были разумными командирами, не составляло труда перевести их на другие должности. Но если бы начался массовый саботаж, неизбежно вмешались бы СС и начались бы жестокие репрессии. В любой армии массовое неповиновение приказу подавляется силой. Полицейским было чего бояться — а вдруг их примеру последуют остальные? Это было трудным решением — трудно и нам выносить свой приговор. Да, им не хватало морального мужества. А нам бы хватило?

Гольдхаген (Goldhagen, 1996) рассуждает так, как будто личное убеждение каждого солдата в сумме своей определяло поведение всего батальона. Такое утверждение грешит индивидуализмом и «демократией» в кавычках. Как показывает Хартль, карательные батальоны были сплоченными боевыми единицами под командованием СС и «выполняли волю самого фюрера». Браунинг, опираясь на социологические законы, подчеркивает важность иерархии и в особенности тиранию коллективизма. «Отказников» упрекали в трусости, и если кто-то намеренно стрелял мимо, его работу должен был доделать собрат по оружию (Browning, 1993: 185). Буххайм и другие (Buchheim,1968: 343, 386) соглашаются с этим: «Необходимо исключительное мужество, чтобы противопоставить себя своему социальному окружению и вырваться из него». Если тебя принимали в братство СС, это было наградой, это и искупало суровость дисциплины, и согревало тебя теплым чувством товарищества, и давало «хотя бы минимальное моральное оправдание». Моральная заповедь «Не убий» вступала в противоречие с моральным долгом убивать. Офицеры это понимали. Олендорф запрещал индивидуальные расстрелы в своей айнзацгруппе: «Личный состав, получив приказ на ликвидацию, должен действовать совместно, чтобы никто не брал на себя личной ответственности за исполнение» (Trials of the War Criminals, 1946: VIII, “Affidavit of Ohlendorf”).

Полицейский батальон 101 отличался от других. 38 % были членами НСДАП — процент вдвое больше, чем по всей Германии в то время. Чем выше у тебя звание, тем в большей степени ты нацист. Хотя майор Трапп был кадровым полицейским и не членом партии, два батальонных капитана были убежденными нацистами и эсесовцами. По меньшей мере пятеро из семи лейтенантов были членами партии, хотя никто из них не входил в СС. 32 унтер-офицера были профессиональными полицейскими. Из них 22 были членами партии, еще семеро — эсесовцами. Старшие офицеры, унтер-офицеры, рядовые солдаты и раньше служили в полиции: 20 % из них несколько лет отслужили уже при гитлеровском режиме, когда полиция стала репрессивным инструментом, вне законодательных ограничений (Burleigh, 2000: 158–186). И чем страшнее были преступления, тем отчетливее проявлялась эта тенденция. 10 из 13 человек в этом батальоне, осужденных как военные преступники, были членами нацистской партии (двое из «старой гвардии», четыре «молодых нациста» и три «примкнувших»). 7 из 13 были профессиональными полицейскими (лишь один служил в полиции до захвата власти нацистами), 2 были рекрутированы в полицию в 1939 г., и только 4 были зачислены в 1941 г. Из них только 6 были из Гамбурга, трое были из Саксонии, один из Австрии и трое из приграничных районов. Австриец участвовал в нацистском восстании 1934 г., и по меньшей мере четверо участвовали в войне с Польшей в 1939 г., когда немецкие полицейские батальоны впервые приступили к массовому уничтожению мирного населения. В карательном батальоне служили и случайные люди, тем не менее костяк подразделения и его командование были или нацистами, или членами иных силовых структур. Именно они отдавали приказы и приучали новобранцев к крови. В действительности, пишет Бирн (Birn, 1998: 117–120), батальон 101 был менее нацистским по составу и менее причастным к массовому насилию, чем другие полицейские батальоны. Батальоны с нумерацией от 300 формировались только из кадровых полицейских и добровольцев. Некоторые из них в полном составе воевали с поляками в 1939 г. В батальоне 309 14 человек были обвинены в военных преступлениях, 13 были кадровыми полицейскими и 8 человек членами НСДАП. М. Дин (Dean, 2000: 64) пишет, что половина немецких полицейских подразделений, служивших в Белоруссии и на Украине, были сформированы Гиммлером, вторая половина была укомплектована обычными полицейскими пожилого возраста. Хочу напомнить, что айнзацгруппы почти наполовину состояли из батальонов фельдполиции. Войска специального назначения проходили тщательный отбор, и основную массу составляли Ваффен-СС, которые несли ощутимые потери на фронте и жестоко расправлялись с военнопленными. Преступления Ваффен-СС лучше документированы на Западном фронте (британская и французская армии в 1940 г., канадцы и американцы в 1944). Постоянно шел взаимообмен личным составом между Ваффен-СС, айнзацгруппами и лагерной охраной, что приводило к эскалации жестокости (Stein, 1966: 76–78, 258–264; Sydnor, 1977: 106–117, 313–342). Насилие стало для них рутинной практикой.

В конце лета 1941 г. нацистскому руководству понадобилось такое количество карателей, что уже невозможно было проводить индивидуальный, поименный отбор. Нужны были надежные люди, отобранные коллективно. В дело пошли части Ваффен-СС и резервные полицейские батальоны. И те и другие были порождением нацистского государства, они уничтожали мирное население Польши, имели в своем составе непропорционально большое количество членов НСДАП. Это были непростые немцы. Связанные иерархией, сплоченные взаимной порукой, они были предназначены для исполнения особой миссии. Антисемитизм на бытовом уровне трансформировался в ненависть, в дегуманизацию противника. Это позволяло перешагнуть через моральные запреты и убивать безоружных людей. Одни убивали с воодушевлением, другие с неохотой, повинуясь идеологии, но мало кто мог убивать, не испытывая физической гадливости и угрызений совести. Побороть это состояние помогал алкоголь.

Мотивация могла быть разной, а итог один: 50 тысяч немцев уничтожили один миллион человек. Вскоре нацистская элита начала сомневаться, что дело будет доведено до конца. Психиатр одной айнзацгруппы констатировал, что 20 % личного состава страдало «психическими расстройствами», часть из-за «физического отвращения», часть из-за «внутреннего морального конфликта». Офицер свидетельствует:

Гиммлер был обеспокоен и решил найти такой способ уничтожения, который не травмировал бы морально немецкую армию. Массовые расстрелы были прекращены. Их заменили газовые камеры и лагеря смерти. Поэтому Гольдхаген явно преувеличивает, когда говорит, что обычные немцы из айнзацгрупп убивали, потому что были изуверами и антисемитами. Они убивали по разным причинам и под сильным давлением социальной среды, часто ценою разрушенной психики. И евреев, и уголовников расстреливали одни и те же люди.

На совести вермахта, вероятнее всего, наибольшее число жизней. Обычные немцы в военной форме уничтожили не менее миллиона мирных граждан. Убийства не были рутинной практикой, поэтому можно было установить лишь немногих виновных. Сейчас немецкие историки подчеркивают особую роль армии в геноциде, родовую связь между вермахтом и нацизмом (Gerlach, 1999; Heer, 1997). В своей работе «Фашисты» я показал, как сильно повлиял нацизм на военно-бюрократический класс Германии. Как и в современных войнах, солдаты чрезвычайно восприимчивы к созданному расово-национальному стереотипу противника. Это легко проследить по письмам, которые в 1939 г. отправляли домой немецкие солдаты. Поляков и евреев они называли «недочеловеками». «Польские собаки» ведут себя не «по-европейски» и даже не «по-человечески». Евреев называли «врагами». Обычно это не приводило к убийствам, потому что считалось, что солдаты были не вправе потакать своим фобиям, да и командование наказывало за совершенные зверства (Rossino, 1997). В 1939 г. это было схоже с отношением к противнику и кодексом поведения американских солдат на Тихоокеанском театре (Dower, 1986). Многие офицеры старой военной школы не скрывали своего раздражения действиями айнзацгрупп в Польше отчасти и потому, что польская армия была молниеносно разгромлена и военной надобности в карательных операциях не было.

К 1941 г. Гитлер провел чистку немецкого генералитета и заявил, что полевые суды будут отныне работать по законам военного времени. Пробил час нацистов. В первые месяцы войны с Россией армия роптала и выражала несогласие. Полковник контрразведки записал в декабре 1941 г.: «В доверительных беседах с офицерами меня часто спрашивали, почему ведутся расстрелы евреев без моего ведома и согласия. У меня сложилось впечатление, что расстрелы евреев, военнопленных и комиссаров почти единодушно отвергались всем офицерским корпусом» (Hoffman, 1988:132). Впрочем, самые щепетильные офицеры нашли соломоново решение этой проблемы: вместо того, чтобы защитить русских пленных или самим с ними покончить, их передавали в руки СС. Некоторые отказывались делать и это, но Верховное командование быстро навело порядок в этом вопросе и обеспечило «взаимопонимание», — сообщается в одном из докладов айнзацгрупп (Arad, 1989: 211–212, 218–220). Немецкий генерал Рейхенау был вынужден напомнить офицерам, что они ведут войну против «жидобольшевистского режима», угрожающего Германии. Солдат должен осознать «необходимость жестких ответных мер в борьбе с еврейскими выродками». Партизанские «восстания провоцируются тоже евреями». Генерал Эрих фон Манштейн утверждал, что евреи поддерживают связь между партизанами и Красной армией. Когда генералы вермахта все же отказывались расстреливать русских военнопленных, вспыхивали ожесточенные споры. Генерал Герман Рейнеке настаивал на том, что война идет не между армиями и государствами, а между идеологиями национал-социализма и большевизма, и это война не на жизнь, а на смерть. К советским военнопленным стали относиться совсем иначе, чем к их товарищам по несчастью на Западном фронте: «большевистскую заразу» нужно было «уничтожить полностью». Полковник Лахузен (ненацист) выдвигал контраргументы: массовые расстрелы на глазах у солдат подрывают их моральный дух и озлобляют русских, которые вместо того, чтобы сдаться в плен, будут биться до конца. Адмирал Канарис посоветовал полковнику не заниматься морализаторством. Лахузен проиграл в споре (Trials of the War Criminals, 1946: VIII, “Affidavit of Lahousen”).

Гитлер продолжал отправлять в отставку непокорных генералов, и пришел час, когда вермахт признал, что война с таким упорным и беспощадным врагом, как русские, — это война на уничтожение. Омер Бартов (Bartov, 1985, 1991) пишет, что нацификация офицеров и рядовых возрастала на протяжении всей войны, по мере того как росли потери и снижался призывной возраст. В 1944 г. 29 % фронтовых офицеров были членами НСДАП по сравнению с 16 % нацистов среди среднего класса всей Германии. Нацистские офицеры также были более индоктринированы. Немецкий расизм штамповал расхожие клише: «Политический комиссар воплощает азиатскую ущербность всей большевистской власти» — или «Большевизм привил русской молодежи дух преступного разрушения, а не высоких идеалов. В том, как они сражаются, есть звериное, азиатское начало» (Heer, 1997: 88). Омер Бартов (Bartov, 1991) утверждает, что для молодого немецкого пополнения только социалистическая или коммунистическая идея могла послужить противоядием против расизма и обожествления фюрера. Теперь, в отличие от 1939 г., немецкие солдаты получили лицензию на убийства, изнасилования, грабежи русских и евреев. Все другие дисциплинарные нарушения наказывались беспощадно. Огромные потери немецкой армии размывали первичную группу, которая могла бы стать источником новой социализации.

Вера в фюрера оставалась непоколебимой до самого конца. Офицеры, устроившие покушение на Гитлера в 1944 г., знали, что им нельзя надеяться на поддержку хотя бы одной войсковой части. Солдатские письма домой становились все более расистскими. Советскую армию называли «дикой ордой людоедов» и «невежественным сбродом полукровок». И лишь вермахт стоял плотиной на пути «азиатско-большевистского наводнения», оберегая мир от «сатанинского отродья». Когда они видели, как умирающие от голода пленные убивают друг дружку ради крохи хлеба, это служило еще одним доказательством расовой неполноценности русских. Сержант Фукс пишет жене: «Едва ли можно найти здесь человеческое лицо с проблесками разума… Одичалый, полубезумный взгляд этих людей делает их похожими на умалишенных» (Bartov, 1994: 128).

Но не во всем можно винить исключительно нацизм. Я соглашаюсь с утверждением Халла о том, что немецкий милитаризм Современности выработал новый, беспощадный тип «тотальной войны на полное уничтожение». Это была чрезвычайно кровавая война. Верховное командование вермахта постоянно ужесточало меры, направленные на подавление малейшего неповиновения среди гражданского населения, будь то арийцы или нет. Фельдмаршал Вильгельм Кейтель наставлял итальянского генерала в том, как надо бороться с греческими партизанами: «Немедленно дайте приказ раздавить это бандитское гнездо самым жестоким образом. Исходя из немецкого опыта, например, в Норвегии, полезно с самого начала нанести сокрушительный удар. И если какая-то деревня сожжена по ошибке, не стоит беспокоиться: молва о быстром и неотвратимом наказании мгновенно распространяется по всей округе. Это тоже помогает». В глазах нацистов норвежцы были братской нордической расой, а греки — колыбелью европейской цивилизации, но и с теми и с другими обошлись одинаково жестоко. Кейтель был нацистом, и еще он был одним из самых неумолимых и бесчеловечных военачальников за всю историю. В 1944 г., когда Италия вышла из войны, вермахт самым суровым образом расправился со своим бывшим союзником по Оси. В Кефалонии немцы расстреляли почти 5000 итальянцев, которые сдались в плен (Mazower, 1993: 146–147,150).

Зверства на Балканах были совершены в основном по приказу Верховного командования вермахта (Browning, 1985: гл. 2; Hilberg, 1978: 433–442; Mazower, 1993: 155–218; Steinberg, 1990). Ошеломленная отчаянным сопротивлением партизан, армия обрушила репрессии на мирных жителей. В карательных экспедициях участвовали и те, кто прошел школу ненависти на Восточном фронте. Фельдмаршал Вильгельм Лист, не член партии, не самый кровожадный из командующих на Восточном фронте, на Балканах действовал беспощадно. Сербы были «вспыльчивы… и жестоки. На первый взгляд, серб ничем не отличается от любого другого крестьянина. Но это в нормальных условиях. Если же ему что-то не по нраву, кровь бьет ему в голову, и рвется наружу вся жестокость, доставшаяся сербам по наследству от турок, которые были их господами сотни лет». Австрийский подчиненный Листа генерал Франц Бёме обратился к войскам: «Это страна, где в 1914 г. пролилась немецкая кровь из-за предательства сербов, мужчин и женщин. И вы должны отомстить за пролитую кровь отцов. Сербов надо проучить раз и навсегда». На Балканах в частях вермахта сражались в основном австрийцы. Гитлер считал, что именно им по плечу задача усмирить сербов (Bukey, 1992: 221222). По мнению одного из генералов, австрийцы унаследовали габсбургское презрение к «неисторическим народам» своей бывшей империи, куда, конечно, входили и сербы (Steinberg, 1990: 37). Одному австрийскому квартирмейстеру первому пришла в голову мысль, что за каждого убитого немца надо расстреливать 100 сербов и 50 — за каждого раненного. Расстрел проводило подразделение, понесшее потери, — по принципу кровь за кровь. Как и в любой партизанской войне, немцам было сложно найти и вычислить противника. Штаб Бёме считал партизанами «всех коммунистов, всех заподозренных в коммунизме, всех евреев, некоторых националистов и демократически настроенных граждан». По традиции шли под расстрел и цыгане, и — периодически — «криминальные элементы и прочие». Штандартенфюрер СС Турнер, пытаясь заставить местные власти депортировать «элементы», пришел в неописуемую радость, когда армия вместо депортаций расстреляла их. Турнер докладывал: «Сербия — единственная страна, где решен вопрос с цыганами и евреями». Некоторые офицеры выражали беспокойство, что с каждым новым расстрелом сербов или греков все больше народу будет уходить к партизанам. Генерал Курт Штудент разработал «Операцию возмездия» против всего местного населения, сопротивлявшегося немцам. План включал: 1) расстрелы; 2) принудительную мобилизацию; 3) сжигание деревень; 4) уничтожение мужского населения во всей округе. Верховное командование дало войскам карт-бланш на проведение операции «по уничтожению этой заразы». «Используйте любые средства, убивайте даже женщин и детей, если они смогут обеспечить успех операции». Более 1000 греческих деревень были сожжены (Mazower, 1993: 173, 176,183).

Вполне обычные армейские офицеры проявляли чудовищную жестокость. Биография Курта Вальдхайма, Генерального секретаря ООН и президента Австрии, позволяет пролить свет на историю этого лейтенанта. В его прошлом не обнаруживается ничего похожего на зверства СС, описанные в этой главе. Тем не менее (вопреки его опровержениям) Вальдхайм должен был быть по крайней мере свидетелем карательных операций и убийств 1942–1944 гг. Сын австрийского школьного администратора, он учился в Вене, вступил в ряды Национал-социалистической студенческой лиги и в СА (в их нелегальный период). Хотел вступить добровольцем в вермахт в 1936 г. в возрасте 18 лет, но призвали его только в 1939 г. в качестве офицера разведки. По материалам 1947 г., собранным на Курта Вальдхайма югославским правительством (еще до его возвышения), на основе свидетельских показаний было установлено, что Курт Вальдхайм участвовал в организации «убийств» и «расстрелов заложников», хотя сам и не нажимал на спусковой курок.

В его военном досье указано, что ему поручали «особые задания», а по дивизионным донесениям это были «окончательные ликвидации» «недочеловеков», проведенные «без жалости и пощады», потому что «лишь с холодным сердцем можно отдавать необходимые приказы». Большинство жертв были не евреи, а сербские и греческие крестьяне. В его собственных донесениях упоминаются чистки и уже знакомые нам «победы» над партизанами с подозрительно малым количеством оружия (739 убито, взяты как трофей 63 винтовки). Он был награжден хорватскими фашистами (как и многие другие). В 1942 г. он получил короткий отпуск, чтобы завершить докторскую диссертацию «Пангерманский национализм в XIX столетии». В диссертации он пишет: «В нынешней великой борьбе рейха с неевропейским миром, в нерушимом союзе со всеми странами Европы под руководством рейха мы сможем справиться с угрозой… идущей с Востока. Создание рейха — это историческая миссия Германии… Европа пала благодаря Германии, благодаря Германии она должна возродиться» (Ashman & Wagman, 1988: гл. 4). Курт Вальдхайм, вероятно, был нацистским идеалистом, до того не причастным к насилию. Сочетание идеалистического нацизма и военной тактики показательных репрессий разрушило моральные устои многих молодых офицеров его поколения.

Это не принесло им счастья. Австрийские солдаты в Югославии по вечерам в одиночестве ворошили в памяти картины массового расстрела, замыкались в себе, у них развивался «психологический блок». В Греции после расстрела в деревне Комено солдаты хранили угрюмое молчание. «Большинство моих товарищей были в глубокой депрессии. Почти никто не был согласен с этой акцией». Некоторые протестовали после экзекуции. Унтер-офицер выкрикнул в лицо своему командиру, ревностному нацисту: «Герр оберлейтенант! Запомните, я в последний раз участвую в этом деле. Это было свинство, это не имеет ничего общего с войной». Еще один лейтенант тут же заявил, что «его тошнит… что такая акция недостойна немецкого солдата». Возмущение стихло только тогда, когда командир призвал их к порядку, угрожая наказаниями, если они не будут вести себя «с должной суровостью». Командир вермахта на острове Корфу Эмиль Иегер твердо решил не допустить депортации евреев с острова. С ним никто не посчитался, и высылку евреев вместо него провели флотские офицеры. У солдат оставался последний, крайний выход — дезертирство. «Но у нас на это не хватило мужества. У нас не было ни одного дезертира». И редко кого наказывали даже за самые бесчеловечные преступления (Mazower, 1993: 195–200, 211–215, 253–254). Вермахт был лучшей армией в мире, они стойко сражались до самого конца. И этот великолепный боевой военный механизм нацисты превратили в кровавую мясорубку для мирного населения.

В моей выборке большинство самых кровавых преступников были убежденными нацистами. Треть совершала акты насилия в довоенные времена, карьерный путь большинства прошел через эскалацию насилия вплоть до массового геноцида. Призывники-новобранцы составили лишь 10 % среди совершивших преступления; в исследуемой группе было много этнических немцев с иностранных территорий, оккупированных Германией. В среднем каждый из попавших в выборку отслужил четыре года в трех разных карательно-репрессивных органах, связанных с геноцидом. Практически все оказавшиеся в геноцидных формированиях не знали, что от них потребуют проводить массовые убийства, но к 1942 г. геноцид стал их профессиональной карьерой.

В подавляющем большинстве это были мужчины из всех социальных групп. Главной источником нацистского рекрутирования и его социальной опорой были немцы с утраченных территорий или приграничных угрожаемых районов; экономические секторы, тяготеющие к нацизму; представители определенных профессий (медицина, образование, право, военные и полиция), для которых нацистская идеология была созвучна их националистическим или протонацистским устремлениям. Принятая корреляция между нацизмом и протестантизмом в нашем случае оказалась зеркально обратной. Среди военных преступников были избыточно представлены католики. Возможно, это произошло в результате качественного перехода от вынужденного защищаться kleindeutsch-национализму к расово ориентированному, экспансионистскому grossdeutsch-национализму, воплотившемуся в нацизме. Таким образом, главными исполнителями геноцида, попавшими в мою выборку, были идейно мотивированные, убежденные нацисты.

Эскалация насилия становилась рутинной работой. Нацистская пропаганда демонизировала и дегуманизировала противника, присвоила себе и извратила патриотизм военного времени, опираясь на милитаризм и принцип непогрешимости вождя. Нацизм создал защитные механизмы для борьбы с естественным физическим отвращением и чувством вины. Исполнители подчиняли себя идеологемам «народ», «фюрер», «наука», «будущее». Это помогло кабинетным убийцам разработать технически совершенную систему геноцида и не чувствовать мелких уколов совести от сознания собственной опосредованной причастности к массовым убийствам. Интеллектуальные палачи прятались под дымовой завесой этики и идеализма. Реальные убийцы могли хоть как-то преодолеть отвращение к своему ремеслу, лишь поднявшись на более высокий уровень научной, элитарной морали. Менее образованные воспринимали идеологию на личностном уровне, обрушивая свой гнев на жертву: евреи и славяне — враги, развязавшие войну, а значит, у нас есть право на самооборону. Идеология также легитимировала вспышки агрессии, свойственные молодым мужчинам, беженцам и людям с психосоматическими отклонениями. Они кажутся нам чудовищами, но многие искренне верили в справедливость геноцида. Личная ответственность растворялась в коллективной. На уровне всего нацистского движения это была вера в «принцип вождя», на фронте — исполнение преступного приказа, в медицинской профессии — вера в научную истину и уважение статуса коллеги, в системе полиции — поддержание порядка. Это были классические, чаще профессиональные сообщества, где отношения выстраивались по иерархическому и коллегиальному принципу.

Разумеется, ни предшествующий кровавый опыт, ни Идеологическая индоктринация не могут служить единственными характеристиками военных преступников как фокус-группы исследования. Я не могу считать свою выборку репрезентативной. Несмотря на достаточно широкий охват, в ней представлено менее 10 % всех военных преступников. При этом избыточно представлены массовые уничтожения вдали от линии фронта и фанатичные убийцы, что отодвигает в тень обычных и даже случайных исполнителей. Истинные нацисты жили и действовали в окружении вполне обычных людей. Военные преступления вермахта — это, во-первых, мстительная реакция на сопротивление оккупированного населения, неизбежная, когда озлобленные и паникующие карательные войска ведут яростную войну на истребление противника. Во-вторых, нацистское Верховное командование выдало им лицензию на убийство, развязав руки и деморализованным, и дисциплинированным карателям.

Среди управленцев и исполнителей нижнего звена на транспорте и других ведомств, занятых перевозкой жертв, мы неизбежно находим немцев, ранее никак не связанных с нацизмом и насилием, но с сознанием, деформированным разного рода предрассудками, заблуждениями, моральными отклонениями, что было в ту эпоху уделом всего немецкого народа. Эти немцы обеспечивали перевозку жертв, стараясь лишний раз об этом не думать, заботились о своих маленьких житейских делах, им было наплевать и на славян, и на евреев — обычное проявление обычной моральной слабости, столь свойственной людям. Скорее всего, никакое исследование не сможет объять необъятное — изучить нацистский геноцид во всех его проявлениях и сделать окончательные выводы. Очевидно лишь одно — если говорить об отдельных людях, то среди военных преступников мы неизбежно находим самых обычных немцев.

Конечно, геноцид осуществили не разобщенные индивидуумы. Фанатичные нацисты, обычные нацисты, обычные полицейские, обычные немцы и так далее сплотились ради общего дела. Фашизм стоял на двух китах — иерархическом подчинении и кровавой круговой поруке. Фашистский режим щедро вознаграждал тех, чьи карьеры были связаны с насилием. Чем выше был статус в иерархии, тем пламеннее была преданность нацизму. Нацисты отдавали приказы убивать, не выполнять их было делом трудным. Боевой коллектив выводил в лидеры опытных и авторитетных, тех, кто хорошо усвоил, что долг полиции — расправляться с врагами государства любыми способами. Ветераны передавали свой опыт призывникам, которые ничего не смыслили в полицейском деле. В замкнутых сообществах новички всегда попадают под принудительную опеку старших. Карательно-репрессивные институты были переполнены нацистами всех рангов, отобранных для осуществления геноцида. Доминантный этос в отдельных престижных профессиях, в особенности в медицине, правоохранительных органах, военном сословии, создавал особую субкультуру, склонную к восприятию нацистской идеологии. Материальные мотивы тоже имели место. Высшее звено быстро продвигалось по службе, низшее — имело надежную работу. Заработки, премии, относительная безопасность тоже были материальными стимулами. Карьеризм часто рядился в тогу высоких принципов. Нацистские юристы и полицейские жаждали карьерного роста, служа новой Германии. Пропагандисты тоже стремились преуспеть, для чего им приходилось сознательно или бессознательно немного искажать правду, после чего свирепая цензура требовала от них извратить правду еще сильнее. Многие из них стали относиться к своему ремеслу со здоровым цинизмом. Пери Броад рассказал о том, что творили в Освенциме его коллеги-надзиратели. Многие ни морально, ни физически не могли свыкнуться со своей страшной работой. Когда психологический кокон, созданный идеологией, дисциплиной, товариществом, карьерой, все же лопался, помогал алкоголь. Он притуплял чувства и погружал в забытье. Мотивы у этих людей могли быть разными.

На другом уровне в геноциде участвовали заурядные бюрократические убийцы. Капиталисты всегда стремятся к прибыли, время от времени, пусть не напрямую, им приходится убивать людей; именно это, но в других масштабах делали кабинетные убийцы невысокого ранга. Бюрократическая элита делала то же самое, но по идеологическим мотивам. Огромное большинство непосредственных исполнителей прекрасно понимали, чем они занимаются, и находили этому вескую причину. Современность приносит новое. То, что превратило нацистское насилие и другие массовые убийства современной эпохи в геноцид, связано не столько с бюрократией, сколько с современными массовыми движениями. Дисциплина, корпоративное единство, карьеризм — неоспоримые факторы многих исторических кровопролитий. Но столь тесное их переплетение, когда они размывают классовые различия, перемешивают все слои общества и цементируются единой идеологией, скорее свойственно современным движениям с извращенными представлениями о демократии, где коллектив как сакральная ценность (в нашем случае нация) «органически представлен» авторитарным государством.

Моя позиция ближе к тем, кто возлагает вину на нацизм, а не на немецкий народ. При этом я опираюсь еще и на социологию. Идеология геноцида возникла и развивалась как процесс, подчинивший себе государственные институции и субкультуры. Радикализированный нацизм осуществил себя, проведя тщательный отбор необходимых ему институций и профессиональных групп, которые смогли провести геноцид, опираясь на иерархию, карьеризм и коллективную солидарность. В этих главах, где нам открылась бездна морального падения человека, я даже не пытаюсь ответить на вопрос — а что бы делали вы или я, оказавшись на их месте? Прежде чем попытаться дать ответ, изучим иных, не немецких исполнителей геноцида.

Кровавую резню Германия вела не в одиночестве. Военные преступники были и в других странах. Миллион человек из 15 стран вступили в Ваффен-СС и воевали на фронте[65]. Думаю, что немногие из них совершили военные преступления. Поэтому речь пойдет не о них, а о тех, кто хладнокровно расстреливал мирных граждан: коллаборационистах, вспомогательной полиции, охране концентрационных лагерей. В своем анализе я ограничусь востоком и юго-востоком Европы — территориями под прямым управлением Германии — это Польша, Эстония, Латвия, Литва, Белоруссия и Украина, а также странами-союзниками Германии — Италией, Венгрией, Румынией, Болгарией, Хорватией и Словакией. К сожалению, о них мы располагаем гораздо меньшей информацией, чем о немцах. Книга Хелен Фейн «Бухгалтерия геноцида» (Fein, 1979) — возможно, один из лучших образцов сравнительного анализа на эту тему. Она оценивает масштаб геноцида евреев в каждой стране, оперирую двумя переменными: довоенный уровень антисемитизма и членство в СС. Исследовательница считает, что эти две переменные часто находились в обратной зависимости. В Голландии и Греции погибли по меньшей мере 75 % евреев, в то время как в Румынии не более половины, хотя румыны были куда большими антисемитами, чем греки или голландцы.

Это связано с тем, пишет Фейн, что Греция и Голландия находились под прямым контролем СС, Румыния же избежала этой участи. Уничтожение евреев было частью идеологии рейха, а СС были главным инструментом геноцида, поэтому в оккупированных странах было куда больше жертв, чем у союзников Германии.

Управление оккупированными территориями было достаточно сложным. СС, НСДАП, министерства, вермахт имели там различные задачи и полномочия. Все они подчинялись желаниям фюрера, а фюрер стремился всех живых превратить в мертвых. Перед Германией стояли две главные задачи: уничтожение противника и победа в войне; чтобы достичь этих целей, оккупационные власти использовали различные стратегии и ресурсы. Если они считали, что евреи играют на руку противнику, выделялись необходимые военные силы для их уничтожения. Другие же нацистские институции проводили более сдержанную политику или не имели достаточных сил. Фантом «жидобольшевизма» связал две задачи в одну: победить означало уничтожить, но и этот железный принцип менялся в зависимости от конкретных условий. Союзники Германии балансировали между двумя целями: не раздражить немцев неповиновением и при этом не нанести ущерб своим собственным интересам. У союзников могли быть свои соображения и страхи, касавшиеся евреев и других внутренних врагов. И если Германия помогала им в решении этих проблем, сателлиты с большей охотой шли на сотрудничество с могущественным покровителем. У немецких властей вызывал озабоченность и такой вопрос: если силой вынудить союзников выдать Германии евреев, то альянс может дать трещину, что скажется и на военном сотрудничестве. В этом деликатнейшем вопросе немцы не проявили осторожности и сдержанности. Высокомерие расового нацизма не позволяло им относиться к своим неарийским союзникам с должным уважением. Я хочу расширить две предпосылки, обозначенные Хелен Мейн, и рассмотреть более подробно мотивацию военных преступников и связи рейха с союзниками во всей их сложности. Отсчет мы поведем от стран, которые находились в наибольшей зависимости от победителя, и завершим его странами-союзниками, менее других зависимыми от Германии.

В период между Первой и Второй мировыми войнами почти все восточноевропейские страны еще больше приблизились к концепции органической демократии, описанной в главе 3. Новые правительства, появившиеся после 1918 г., создавались как представительные и стремящиеся к либеральной демократии, тем не менее в привилегированном положении всегда находилась доминирующая (обычно титульная) этническая группа. Польша существовала для поляков, Румыния для румын и так далее. Политические партии большинства или меньшинства позиционировали себя как националистические, представляющие весь народ как единую нацию. Но это не мешало им проводить дискриминационную политику в отношении других этнических групп. Партии национальных меньшинств отказались от мультикультурализма (сдали первую линию обороны) и перешли к узконационалистической политике и попыткам создать свою государственность. Украинские и хорватские националисты отличались особой авторитарностью. Возникшие в Европе режимы соответствуют предложенным мною тезисам 1а и 1в: ратуя на словах за демократию, на деле они шли к этническим чисткам. Самый кровопролитный период борьбы за национальную и расовую чистоту пришелся на Вторую мировую войну, и страны, где разворачивались эти события, были отнюдь не демократическими. В тот же период на историческую сцену вышла нацистская Германия.

Мы проанализировали кровавые чистки, в которых участвовало более 50 тысяч человек. В это число мы не включаем немцев. А если туда же добавить Западную Европу, общее число военных преступников превысит 60 тысяч человек. Это были массовые убийства, но нигде и никогда геноцидом не занимался весь народ. Органический национализм породил убийц, как раньше он порождал дискриминацию и умеренные чистки. Что лежало в основе этих кровопролитий? Радикальный национализм и антикоммунизм. Этнонационалистическая модель растворила в себе и классовые противоречия. Национализм сменился нацизмом. Примером послужила Германия, собравшая в кулак и военные, и политические ресурсы. Политика сателлитов Германии вошла в резонанс с политикой Третьего рейха: союзники и пособники Германии сами с воодушевлением занялись геноцидом, Германия лишь упорядочила и проконтролировала этот процесс. Союзники рейха обладали большей независимостью, чем марионеточные режимы, полностью подвластные Германии. Вследствие этого хорватские и итальянские фашисты смогли свести счеты со своими внутренними врагами, но не так хладнокровно и не так системно, как это сделали бы немцы. То, что происходило в этих странах, скорее, походило на пьяную, хаотичную резню. Эта средневековая жестокость ужасала всех (включая немцев). Это был разгул стихии, которая не подчинялась никакому контролю. Ту кровавую бойню можно в каком-то смысле считать логическим продолжением традиционных погромов, где убийства сопровождались грабежами. Осатаневшие мародеры были слишком увлечены своим делом, чтобы убивать методично и эффективно. Именно поэтому самый ярый антисемитизм, куда более ярко выраженный в Румынии, чем в дофашистской Германии, все-таки не привел там к тотальному геноциду. Только нацизм твердой рукой мог бы довести это дело до конца.

Исполнители преступлений были социально стратифицированы. Немецкие нацисты были своего рода «высшим классом» геноцидной политики. Их радикализация (описанная в предыдущих главах) практически завершилась к тому моменту, когда потребовались их услуги. Тысячи фашистов и радикальных националистов управляли покорной бюрократической машиной, осуществлявшей рутинный, каждодневный геноцид. «Средний класс» геноцида рекрутировался, как мне кажется, из тех же социальных страт, которые породили нацизм. Но лишь горстка исполнителей руководствовалась абсолютной ценностной рациональностью, которой был одержим Гитлер и его ближайшее окружение. Вначале им были поручены кровавые чистки, которые не сразу, но переросли в геноцид, когда более щадящие планы достижения национальной независимости и власти этнического большинства были разрушены политическим и геополитическим кризисами. Договоры 1918 г. перекроили европейские государственные границы. Появились новые государства, а старые хозяева Европы начали вынашивать планы этнического ревизионизма. Националистические движения мечтали о создании собственных государств на территориях, которые оспаривали и другие народы (тезис 3). Стремительное усиление Советского Союза, нацистской Германии и фашистской Италии привело к дальнейшей дестабилизации. Классовые битвы уступили место битвам межэтническим (тезис 2) — мифическая угроза «жидобольшевизма», притеснения хорватов, мусульман и словаков сербами и чехами. Геополитический разлом Европы взорвался Второй мировой войной, в которой националистам предстояло примкнуть к той или иной стороне. Те, кого я назвал «средним классом» будущих исполнителей геноцида, предсказуемо выбрали нацистский этнонационализм, который был для них противовесом советской социалистической революции. Военная мобилизация закрепила их выбор — национальное начало подавило классовое на долгие годы войны.

В обстановке системного кризиса националистические движения, обсуждаемые в этой главе, шли по пути радикализации по мере того, как ослабевала или разрушалась государственность воюющих или покоренных стран. Их дальнейшая эволюция вполне вписывалась в тезис 5: распад на фракции и дальнейшая радикализация в условиях геополитического кризиса. Национал-коллаборанты разобрались в ситуации быстро: им надо было непременно заручиться поддержкой немецких нацистов ради достижения двух целей: создания или сохранения государственной самостоятельности и органического этнического единства внутри нации. Это была прямая дорога к геноциду, даже если национальный «средний класс» считал, что можно было обойтись более мягкими средствами.

Народная масса, демос, выделили из своей среды десятки тысяч рядовых исполнителей. Назовем их «геноцидным рабочим классом». Соучастники преступлений были выходцами из разных классов и социальных групп; всех их объединила доктрина насилия во имя идеи. В этой категории преобладали люди молодого возраста с военной или полицейской выучкой, с правыми или антикоммунистическими убеждениями. Некоторые из них проживали в пограничных районах, угрожаемых извне. Женщин среди военных преступников было очень мало. Но многие женщины одобряли кровавые расправы. Гросс (Gross, 2001) пишет, что именно такая реакция наблюдалась в польской деревне Едвабне (еврейский погром), но женщины редко присоединялись к толпе погромщиков. Пол и возраст жертв значения не имел. Женщины и дети разделяли судьбу мужчин, часто после изнасилования.

Доступ в «классовую структуру» геноцида был свободным, чего нельзя сказать о социальных классах. Карателями становились не случайные литовцы, украинцы, хорваты, это были добровольцы, сознательно сделавшие свой выбор и знавшие, что их ждет кровавая работа. Возможно, что рядовые исполнители вначале не понимали, с каким размахом немцы будут проводить геноцид. Но националистические вожди, полицейские власти, лагерные охранники должны были знать, что от них потребуют страшных и грязных дел.

Некоторые исполняли свои обязанности с наслаждением, другие действовали по принципу «закон суров, но это закон» — это были военные и полицейские, для которых порядок и повиновение приказу были нравственным императивом. Некоторые убежденные националисты, скрепя зубы, верили, что ради осуществления мечты — органической нации-государства — все средства хороши. Изначальные идеологические мотивы геноцида были общими и для «среднего», и для «рабочего класса» — ненависть к евреям, воинствующий антикоммунизм, органический национализм и всеобщее восхищение перед непобедимой Германией. Но очень многих привлекали и блага земные, карьера, наслаждение своею властью (вплоть до садизма), чувство иерархии и дисциплины, снимающее личную ответственность. Мотивы могли быть какие угодно, особенно в низшем звене исполнителей.

Многие просто присоединились к своим друзьям, старшим по возрасту, уважаемым местным элитам; многие благоговели перед немцами и Гитлером, ничего не зная о методах Третьего рейха; кто-то хотел надежной работы и хлеба насущного или просто грабежа собственности евреев или неевреев. Пособников и союзников Германии обуревали противоречивые желания, чего не скажешь об их немецких хозяевах. Эта жесткая структура столь же жестко карала и вероотступников. Освободиться, разорвать порочный круг было очень рискованным предприятием. Крысы начали бежать с тонущего корабля, когда союзники Германии поняли, что исход войны складывается не в их пользу. Лишь убежденные фашисты принципиально и открыто продолжали политику массовых уничтожений, когда это стало опасно и невыгодно геополитически (союзники по антигитлеровской коалиции ничего и никому прощать не собирались). Разорвать сложившиеся связи с Германией было трудно и марионеточным странам, и их вспомогательным войскам, действующим бок о бок с могучим вермахтом под его неусыпным контролем. Немцы обладали огромным политическим и военным потенциалом, чтобы принудить своих союзников к преступному пособничеству, — именно это сделало решение еврейского вопроса окончательным. Латыш Виктор Арайс был прав: дай им палец, всю руку откусят. Он и тысячи других добровольцев стали шестеренками в нацистской машине уничтожения. Суровая дисциплина (вкупе с ежедневной практикой убийств и ежедневным алкоголем) сковала их по рукам и ногам. Надо было обладать незаурядным мужеством, чтобы перестать быть палачом. Лишь в последние месяцы войны участились случаи дезертирства из карательных подразделений. В национальных коллаборационистских формированиях было больше отъявленных убийц, чем среди немецких карателей.

У немцев оказалось много Пособников, и на то есть весомые причины. Центральная и Восточная Европа имели давние традиции антисемитизма: в этом вопросе скрестились и христианская нетерпимость к чужой религии, и раздражение, которое вызывали евреи как эксплуататоры. Политика «окончательного решения» выстраивалась на историческом фундаменте, в основе которого была и религиозная, и экономическая составляющие. Многие ненавистники евреев верили в дикие небылицы, бывшие в ходу еще среди их бабушек и дедушек, и «жидобольшевизм» стал модернизированным мифом о евреях-похитителях детей. Убийцы-антисемиты старались легитимировать свои действия, апеллируя к воинствующему христианству и риторике освобождения от еврейского засилья. В XX веке эти две древние традиции прозвучали в современной аранжировке. Христианские церкви поддержали локальный органический национализм, который якобы мог разрешить социальные и иные противоречия. Протестантская, католическая и православная церкви воззвали к национальному духу верующих, к чувству этнической идентичности, отбрасывающей все чуждое как враждебное. Традиционная зависть к богатству и влиянию евреев выступила в новом идеологическом обрамлении: популистский национализм, страдающий как от западных плутократов, так и от восточных «жидобольшевиков». Религия и популизм повернули национализм в русло социального дарвинизма и фашизма.

Это укрепило веру в то, что евреи угрожают современной нации-государству. Космополитические иудеи практически во всех странах рассматривались как нечто враждебное. Лишь у болгар были истинные и сильные враги, которые оттеснили на задний план «еврейскую угрозу». Только хорваты имели независимость и еще одного, более опасного врага — именно сербы, а не евреи приняли на себя главный удар кровавых чисток. Нечто схожее мы видим в том, как румыны уничтожали украинцев; и все же главным врагом в Восточной и Центральной Европе оставались евреи.

Совершенно непредсказуемо приговор, подписанный евреям, обрек на ту же судьбу еще один, куда меньший космополитический народ — цыган.

Как я уже указывал в этой книге, антисемитизм не был исключительным и самодостаточным феноменом. Тяжелее всего евреям приходилось там, где их считали пособниками или агентами влияния внешнего врага. Хелен Файн (Fein, 1979: 44–58, 88) пишет, что лишь в одной из девяти этнически однородных стран Европы (более 75 % граждан одной веры и одного языка) сколь-либо сильно проявилось антисемитское движение, по сравнению с 6 из 10 этнически смешанных государств. Евреи становились козлом отпущения там, где радикальные националисты ассоциировали их с иной, реальной угрозой. Наиболее развернутый анализ этой связи я сделал в главе 9 книги «Фашисты». Фашистские партии набирали максимум голосов на выборах в тех румынских округах, где были сильны еврейские, мадьярские или немецкие диаспоры. Как и всегда, положение евреев было угрожающим, если государство-нация почему-либо связывало их с другими врагами. Что бы случилось, если бы немецкие нацисты не обладали такой огромной военной силой и влиянием на страны-сателлиты? Альтернативная история — занятие сомнительное, тем не менее мы неопровержимо знаем, что в межвоенный период в Европе пышным цветом расцвел органический агрессивный национализм. Нацистская Германия лишь плеснула бензина в этот костер, но не она его развела. Начиная с 1925 г. большинство европейских правительств отказались от идеи мультикультурализма, закрепленной в конституции. В реальности Польша была для поляков, Эстония для эстонцев, Румыния для румын и так далее. В трех странах национализм проявил себя менее агрессивно. Итальянский фашизм вначале расценивал нацию как культурный, а не этнический феномен, естественно, не включая в это понятие африканцев из колоний. Итальянцы достаточно терпимо относились к славянам на завоеванных территориях, но не желали предоставлять им право гражданства. Наиболее враждебную реакцию вызывали славяне (а также и евреи) в Триесте, это потянуло за собой цепную реакцию антиславянских выступлений (см. «Фашисты», глава 4). К счастью для Болгарии, ее органический национализм (направленный против турок и других мусульман) не принял уродливых форм, благодаря сложившимся геополитическим обстоятельствам того периода. Чехословакия, возможно, была наиболее либеральной страной Восточной Европы, но и там мультикультурализм дал трещину по отношению к судетским немцам и словакам, что подтолкнуло многих из них к фашизму и впоследствии к кровавым чисткам.

Национализм был сильнее этатизма практически во всем регионе. Националистические движения стали объектом научного интереса прежде всего потому, что они спровоцировали массовые убийства евреев во имя все того же органического национализма. Это было военное время, и парламентские дебаты о формах государственности были совершенно неуместны, когда надо было убивать врагов. Соответственно, либеральная демократия была отвергнута, авторитаризм усилился, милитаризм стал моделью, по которой выстраивалось государство. Этатизм перестал быть риторикой, он стал реальностью. Таким образом (если бы не возникло сильной контртенденции), органический национализм, этатизм, преследования политической оппозиции и этнических меньшинств возобладали бы во всей Европе, даже если бы нацистской Германии не существовало. Дискриминации в той или иной степени подверглись бы цыгане, евреи и другие, более крупные народы, находящиеся в меньшинстве. Что касается цыган, случайных жертв эсесовской идеологии, альтернативный сценарий достаточно ясен. Если бы не было нацистов, они бы существовали, страдая от дискриминации (как и сейчас), но они жили бы. Думаю, что то же самое можно сказать о душевнобольных и умственно неполноценных, свидетелях Иеговы, Иннокентьевнах, гомосексуалистах и других группах. Тот же самый альтернативный сценарий приложим и к другим нееврейским меньшинствам: вся та же дискриминация, ущемления гражданского статуса, вынужденная эмиграция. В отношениях между сербами и хорватами возникла бы более сильная напряженность, что и случилось много позднее. Если бы не существовало нацистской Германии, такие крупные этнические меньшинства, как немецкие диаспоры, польские украинцы, были бы поставлены перед выбором: или остаться на своей земле, подвергаясь дискриминации в трудовой занятости, образовании, гражданских правах, или эмигрировать. Это было бы легче сделать немцам, чем украинцам, ведь у немцев было собственное государство, историческая родина. Любые перипетии могли бы сопровождаться насилием и даже смертью сотен людей. Политические меньшинства испытали бы преследования, аресты, возможно, были бы и смертные приговоры. Трудно представить себе Восточную и Центральную Европу того периода без этнических чисток пусть даже и самыми ненасильственными способами. Это был общий тренд в Европе на протяжении XX столетия. Половина континента сдвигалась в сторону, противоположную политической толерантности. Либералы и социал-демократы были разгромлены — вдвойне печально, потому что именно они стояли плотиной на пути органического национализма и антисемитизма.

Но какой альтернативный сценарий ожидал евреев? Даже и без нацистов никуда бы не делась многовековая традиция считать евреев врагами современного национального государства. Именно евреи создали сионизм, мечтали о собственном государстве в Палестине, и это государство осуществилось в его самой органической и репрессивной форме. Антисемитизм был стойким трендом, и он усиливался всякий раз, когда общество сотрясали политические и экономические кризисы. Врагами неизменно становились евреи, а защитой от них — органический национализм. Либералы не смогли бы справиться полностью с такими вспышками антисемитизма, но они могли бы обладать большим влиянием в Европе, если бы нацизм не покорил Германию. У консерваторов было больше возможностей вывести евреев из-под прямого удара путем компромисса с популистским национализмом на уровне экономической и гражданской дискриминации, но без массовых убийств.

Несомненным является одно: без Гитлера и его «жидобольшевистских» фобий, без структурированного нацистского движения, без военной мощи Германии никакого геноцида не было бы. Трудно представить себе любую из группировок, описанных в этой главе, будь то итальянские чернорубашечники или усташи, способной на проведение целенаправленного геноцида. Они сражались с ветряными мельницами, считая их чудовищами. Они обращались к насилию, террору, убийствам, но их изначальной целью было выдавливание евреев и других чужаков за пределы страны — вынужденная эмиграция. Сломленные под таким давлением, многие бы уехали, куда глаза глядят, как это бывало с евреями в Российской империи или происходит с балканскими мусульманами с 80-х гг. XIX века и по сей день. Консерваторы могли бы провести демаркацию между «своими» и «чужими» евреями. Прагматичные политики никогда не стремились к разрыву экономических связей и массовому исходу из страны трудолюбивых евреев. Современники могли бы стать свидетелями таких неприятных картин, как массовые депортации неимущих евреев и их насильственное возвращение в страну, корабли-галоши, на которые их грузят, зловонные лагеря беженцев. Мы знаем, как живут беженцы, эта судьба могла бы постичь и европейских евреев. Это был бы горестный сценарий, но он бесконечно далек от «окончательного решения».

Итак, геноцид везде и повсюду был порождением органического национализма, подчиненного воле государства. Мы знаем, что это за государство — это нацистская Германия. Немцы и славяне, сербы и хорваты могли с такой беспощадностью убивать друг друга только в XX столетии. Последняя трагедия евреев — это трагедия Современности: они стали главной жертвой формирующегося органического национального государства. Пусть и не до конца «окончательное решение» укладывается в мой тезис 1: это была темная сторона демократизирующегося государства-нации.

В массовых насилиях XX столетия проявили себя и коммунистические режимы. Кто-то называет это геноцидом, но я с этим не согласен. В этой главе мы обсудим три страны, понесшие огромные человеческие потери: сталинский СССР, маоистский Китай и полпотовскую Камбоджу. Они принадлежали к социалистическому лагерю и исповедовали марксистскую теорию исторического развития. Эти страны прошли через схожие кровавые чистки разных масштабов. Более поздние режимы брали за образец «старшего брата», достигая тех же побед и терпя те же поражения. Красные кхмеры приняли за точку отсчета общественное устройство Китая и Советского Союза (также Вьетнама и Северной Кореи), сам Китай считал эталоном СССР. Перед ними стояла одна и та же фундаментальная задача: революционизировать аграрную страну и сделать ее современным индустриальным государством. Камбоджа была более аграрной, чем Китай. Китай, в свою очередь, был более аграрным, чем Советский Союз. Разница между ними лежала в двух измерениях: степени технологической отсталости и историческом времени.

Объекты нашего интереса отличаются от всего того, что мы обсуждали ранее. Государственная политика этих стран, за редкими исключениями, не была направлена против этнических групп, поэтому та терминология, которой мы пользовались до сих пор, не вполне релевантна. О геноциде тут не идет и речи, коммунисты никогда не ставили перед собою цель истребления целых народов. Врагов определяли по классовому признаку, а не по этническому. Для коммунистов понятие народовластия было замещено понятием пролетарская власть, а еще точнее — властью партии — авангарда пролетариата. Революционеры возглавили государство, когда обветшавшие режимы, ослабленные войной, рухнули и пришедшие им на смену коммунисты получили кредит народного доверия в качестве защитников страны от иностранных агрессоров. Пролетарская партия стала партией всей нации, внутренние классовые враги стали считаться предателями народа, марионетками международного империализма. Классовая идея подчинила себе идею этнонационализма — фактически это инверсия моего тезиса 2.

Революционные партии были вооружены новой идеологией. Теория марксизма давала им (во всяком случае, они в это верили) научное знание исторических процессов и ключ к фундаментальной трансформации всего общества. Во главе угла лежали экономические и политические преобразования, создание общества всеобщего изобилия, более демократического, чем то, которое предлагала либеральная демократия. Новая идеология и экономическая теория провозгласили рабочих хозяевами средств производства — материального базиса пролетарской демократии. Страна была устремлена в будущее, чему явно противоречило настоящее: отсталая промышленность и сельское хозяйство, равно как и диктатура партии, сменившая монархическую автократию. Но диктатура пролетариата, осуществляемая передовой партией, рассматривалась лишь как временный, переходный этап, что внушало искренние надежды на демократизацию общества в будущем и могло примирить народ с текущей реальностью. Вначале социальному органицизму противодействовал принцип внутрипартийной демократии, но вскоре он выродился в диктатуру партии, а потом и в личную диктатуру над партией. Движущей силой созданной ценностной системы (по Максу Веберу) стали акторы ценностно-рационального действия, ставящие свои цели превыше всего остального, готовые пожертвовать инструментальной рациональностью во имя будущего и во имя партии, знающей, как добиться этих целей. Такая идеология требовала очищения партии изнутри, превращения ее членов в нового социалистического человека и насильственного подавления классовых врагов. Ранние марксисты считали, что после краткой вспышки революционного насилия эксплуататорские классы будут разгромлены и ассимилированы в социалистическом обществе. Русские большевики пошли другим путем. Основываясь на их опыте, китайские коммунисты и красные кхмеры приступили к революционным преобразованиям без радужных надежд на их скорое исполнение. Оба государства наращивали военную силу. В России большевики без труда захватили власть, но за этим последовала жестокая гражданская война. В случае Китая и Камбоджи власть пришлось завоевывать в процессе долгой, трудной и чрезвычайно кровопролитной гражданской войны, осложненной внешней интервенцией. Вооруженная борьба привнесла в марксизм дух милитаризма. Так создавались партийные государства, воплощавшие высокоидеологизированный и милитаристский социализм.

Между захватом власти и осуществлением революционных идеалов лежала огромная дистанция. Победившая партия оказалась один на один с патриархальным, инертным общественным укладом и многочисленными врагами как внутри, так и за пределами государства. Капиталисты, помещики, мелкая буржуазия, монархия, церковь были обречены на уничтожение, но всячески сопротивлялись этому, опираясь на помощь извне. Революционеры умеренного крыла, более склонные к компромиссам, предлагали «постепенное врастание в социализм» и бюрократизацию государства-партии. Радикалы отвергали такой позорный компромисс и требовали подавления любого сопротивления любой ценой. Гражданские войны сыграли на руку радикализму и адептам вооруженного насилия. Теория Маркса этого не предусматривала, но радикализация была необходима, чтобы удержать власть и спасти революцию. Коммунистические режимы, построенные на костях и крови, вовсе не стремились к преднамеренному уничтожению людей. Эти последствия естественно вытекали из марксистской схемы революционных преобразований: для победы была нужна принудительная трудовая мобилизация, обрекавшая народ на голод, болезни и смерть, как это было во францисканских миссиях в Калифорнии в XVIII веке (см. главу 4). Миссионеры хотели построить Царство Божье на земле, но принесли новообращенным смерть. В таблице 1.1 это классифицируется как «война по ошибке». Коммунисты пошли много дальше. Когда революционные реформы начали пробуксовывать, они обвинили в этом внутренних врагов, вредителей и саботажников. Они были готовы пожертвовать и своей и чужой жизнью, что я называю «безжалостной гражданской войной» или «ошибочными революционными проектами». В Китае жертвой революции стали помещики, в России — кулаки. Если власть взвинчивала революционный террор до последнего предела как узаконенное возмездие за сопротивление, начинался политицид — уничтожение всех оппозиционно настроенных слоев. Новые марксисты разработали органическую концепцию народа не по этнической, а по классовой принадлежности. Народом стал пролетариат, а все, кто ему противостоял, стали врагами народа. Тут возникало искушение уничтожить враждебные классы физически. Это я называю классицидом[71]. Классицид проводили все три режима, в Камбодже — в самой ужасающей форме. Между радикалами и прагматиками вскоре обозначился раскол. В отличие от фашистов, у коммунистов не было принципа верховного вождя, поэтому им было непросто справиться с оппозицией.

Хотя партия строилась на демократических принципах, коммунистическое движение возникло как группа заговорщиков, подчиненных военной дисциплине в период гражданской войны и пришедших к власти, не располагая традиционным механизмом урегулирования конфликтов. Когда возникли первые трудности в осуществлении намеченной программы, подняла голову внутрипартийная оппозиция. Как с нею нужно было бороться? Ответ был прост — насилие, то, что я называю «фратрицидом» — братоубийственной войной. В лагеря и под расстрел пошли сотни тысяч советских, китайских, камбоджийских собратьев по партии. Это нанесло невосполнимый урон коммунистическому движению в Советском Союзе и Китае, это сокрушило диктатуру красных кхмеров в Камбодже.

Политицид, классицид, внутрипартийные братоубийственные войны — это основные типы кровавых чисток, которые мы обсудим в этой главе. Ошибочные революционные проекты стали главной причиной массового кровопролития. Оттуда же растут корни откровенно этнических чисток (Чечня, Тибет, Камбоджа). Эти чистки спровоцировали леворадикалы, но в основе их действий лежали идеология, экономика, милитаризм, классовая политика, а не борьба с враждебными народами[72]. Репрессии, осуществленные леворадикалами, в одном аспекте смыкаются с праворадикальным национализмом. Левые тоже сумели взнуздать и повернуть в нужном им направлении этнонационализм (см. тезис 2), им тоже удалось создать свой аналог органической нации-государства, пусть и опирающийся на классовую детерминанту. Этот тезис я и буду развивать в этой главе.

Как и историки этнических чисток, большинство исследователей коммунистических диктатур считают кровавые репрессии и их виновников порождением этатизма: массовые убийства осуществляла вертикаль власти, приказ исходил от диктатора и претворялся в жизнь политической элитой, существовавшей в условиях тоталитарного режима (напр.: Conquest, 1990; Courtois et al., 1999; Locard, 1996: 131; Rummel, 1992). Все сходятся в том, что репрессии были последовательны, организованы и спланированы. Все это происходило в высшей степени этатистских обществах, где не было и тени демократии. Коммунисты отбросили свой тезис о постепенном отмирании государства по мере строительства коммунизма и начали конструировать огосударствленную, милитаризованную модель с жесткими иерархическими принципами и с опорой на военно-политические репрессии. Виновником и исполнителем кровавых чисток был военно-полицейский государственный аппарат. В рамках партократического государства этот процесс проходил далеко не просто. Низовые члены партии, искренне разделяя ее идеологию, считали, что социализм надо строить, не щадя сил и жизни. Репрессии приветствовались обществом, партийные функционеры перевыполняли расстрельные квоты, как рабочие перевыполняли производственные планы. Всеобъемлющая партийная диктатура вовсе не означала, что государственная власть была монолитной, ее структуры не были полностью институционализированы, они были раздроблены и даже хаотичны, как уверяют нас историки-ревизионисты[73], исследующие Советский Союз. Массовые репрессии были предначертаны сверху, снизу их поддержали противоборствующие партийные фракции.

Большевики захватили власть и быстро подавили как врагов, так и бывших союзников. К сентябрю 1918 г. Советы народных депутатов, профсоюзы, судебные органы практически утратили независимость. Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией (ЧК) пролила первую кровь, были построены концентрационные лагеря, развернулся «красный террор». В короткий срок погибло от 10 до 15 тысяч человек, некоторые в вооруженной борьбе, но большинство были расстреляны по приговорам (Harding, 1984; Pipes, 1991: гл. 15–18; Werth, 1999а: 71–80). Гражданская война быстро милитаризовала страну. Коммунистическая партия превратилась в полувоенную организацию. Война шла с крайним ожесточением. Обе стороны не щадили друг друга и не только друг друга. Красные убивали представителей имущих классов, белогвардейцы — евреев. На совести обеих сторон свыше 100 тысяч уничтоженных пленных и гражданских лиц. Партийная риторика становилась все более воинственной. Наступил «военный коммунизм». С экономическими проблемами, заявил Лев Троцкий, должны «покончить» «дисциплинированные трудармии» рабочих. Как и фашисты, большевики высоко ценили дисциплину и боевое товарищество. И белогвардейцы, и красные выдвигали на авансцену ветеранов движения; вожди носили военную форму и щеголяли военными терминами применительно к экономике и политике — «передовой отряд», «взять крепость», «ударные войска», «легкая кавалерия», «кампания», «бригады» и так далее. Насилие, развязанное партией пролетариата, формировало «социалистическую мораль» и взращивало Homo Soveticus — «советского человека». В таком же ослеплении находились и нацисты, когда начали создавать «идейно сознательную» элиту и «нового немецкого человека».

Понятие этнического врага у большевиков практически отсутствовало. В Гражданской войне они сражались против украинских националистов и казаков, занимались «расказачиванием» (ссылками), но все это укладывалось в рамки классовой борьбы против прислужников царизма или бывших правящих классов. Их собственное государство мыслилось им наднациональным, оно должно было стать государством победившего пролетариата. СССР был многонациональной страной, поэтому в советскую конституцию было внесено понятие этнического конфедерализма (см. таблицу 1.1). Это была федерация суверенных национальных республик, каждая со своими органами власти. Этнические чистки исключались даже как теоретическая возможность. Взамен объектами репрессий стали враги революции. Белые, кадеты, эсеры, меньшевики, затем троцкисты, левая и правая оппозиция были представлены как выразители интересов антагонистических классов — буржуазии, мелкой буржуазии, дворянства и кулачества. Советский Союз существовал в окружении враждебных государств, некоторые из них поддерживали внутреннюю оппозицию, в связи с чем у большевиков возникла квазинационалистическая риторика — пособники, чужаки, предатели, саботажники. Эти проклятия несли в себе политическую, классовую и отчасти национальную ненависть. В 1920-х гг. Ленин клеймил врагов словами, предвосхитившими лексику СС: «кровососы», «мироеды», «пиявки», «паразиты», «клопы», «гниды». Грозные эпитеты дегуманизировали противника, создавали образ разносчика заразы, которого необходимо уничтожить. После Гражданской войны наступило относительное затишье. В начале 1920-х гг. бывшие офицеры царской и Белой армии, эсеры были прощены и даже приняты в партию. До 1928 г. в период новой экономической политики (НЭП) государство ослабило экономический контроль, позволило независимым производителям выйти на рынок со своей продукцией. Национальные меньшинства получили еще большую свободу. Но начиная с 1928 г. Сталин и другие радикалы потребовали усилить централизацию власти. Идеологическая роль партии резко возросла, ибо только марксизм являл образ справедливого бесклассового общества. Будущее было предначертано. И это будущее потребовало колоссального экономического рывка. Радикалы выступали за форсированную индустриализацию, хотя оппозиция и возражала. Можно было прийти к компромиссу, так это и случилось в более позднюю эпоху, но в конце 1920-х — начале 1930-х гг. победившие радикалы обрушили смертельный удар на своих противников. Массовые чистки, ссылки, голод, расстрелы и другие репрессии шли поэтапно: культурная революция и насильственная коллективизация 1928–1932 гг., Великий голод 1932–1933 гг., Великая чистка 1935–1938 гг. и этнические чистки времен Великой Отечественной войны. Все это случилось, когда страной правил Сталин. Миллионы зеков все еще томились в лагерях ГУЛАГа в год его смерти в 1953 г. После смерти Сталина режим смягчился и начал стагнировать.

Первая культурная революция воспитала молодое, пролетарское поколение радикальных коммунистов, объявивших войну буржуазной интеллигенции и бюрократам, проникшим на партийные и государственные посты. Это было партийное движение снизу. В ответ Сталин начал лавировать, поощряя одних и сдерживая других (Fitzpatrick, 1978). Но бесконечно важнее была форсированная индустриализация — первая пятилетка 1928 г., сталинский План А. Этот план не предусматривал массового уничтожения, но он обрушил тяжелейшие репрессии на враждебные социальные группы. Капиталистическая собственность, в том числе и собственность мелкой торгово-предпринимательской буржуазии, были экспроприированы. Класс имущих был объявлен «тунеядческим», «чуждым», «деклассированным», «ушедшим в прошлое». Часть репрессированных была уничтожена, большая часть выслана на север и восток, но основная масса стала «лишенцами», людьми, лишенными гражданских прав. В худшем варианте их лишали продовольственных карточек, выселяли из квартир, что грозило нищетой и голодом. Но основной проблемой оставалось крестьянство, чуждое идеям большевизма и практически неподконтрольное государству. Форсированная индустриализация могла опираться только на излишки товарного зерна в соответствии с марксистской экономической теорией XX века. Крестьяне должны были продавать хлеб по заниженным ценам (чтобы было чем прокормить рабочих) и своим трудом оплачивать импорт потребительских товаров и технологий. Неудивительно, что российское крестьянство не приняло этой политики. Вначале они припрятывали излишки хлеба в надежде поднять цены. Ответ большевиков был предсказуемо жестоким — партия никогда не жаловала крестьянство. Большевики объявили классовую войну кулачеству, так Ленин называл и богатых земельных собственников, и крестьян-середняков. Это понятие никак не соответствовало реальному положению дел в деревне. Богатых крестьян-кулаков оставалось немного. На самом деле практически вся крестьянская масса, а не только состоятельные кулаки, находилась в открытой оппозиции режиму. Партия была лишена социальной опоры в деревне и не могла подавить сопротивление через институциональные механизмы. После некоторых колебаний большевики вернулись к репрессивной политике на селе, проводниками которой стали ЧК, партийные комиссары и беднейшее крестьянство. Это привело к серии крестьянских восстаний, тысячам террористических актов, убийству секретарей местных коммунистических ячеек. Русские мужики занимались тайным саботажем, женщины-крестьянки выступали с открытыми протестами. Сопротивление было локальным и раздробленным и не смогло превратиться в открытое вооруженное противостояние, крестьянскую войну. Оно было обречено на поражение, так и не добившись уступок от центральной власти (Viola, 1996).

Большевистский режим, обладая куда более мощными политическими и военным ресурсами, отказался от какого-либо компромисса с деревней. Это была классовая вариация моего тезиса 4б. В начале 1930-х гг. начал осуществляться радикальный План Б — коллективизация сельского хозяйства (Fitzpatrick, 1994: гл. 2). Прибавочный продукт можно было просто отобрать, разрушив крестьянское частнособственническое подворье и объединив крестьян в коллективные хозяйства под государственным контролем — колхозы. Теория классовой борьбы была модернизирована, чтобы смять оппозицию. Богатые крестьяне, кулаки несли на себе клеймо «кровососов», «мироедов», «хищников», «паразитов», «жестоких, беспощадных, алчных эксплуататоров». Они были «гнидами» и «вурдалаками», сосущими кровь из русского крестьянства. Крестьяне-середняки считались «колеблющимися», их следовало твердой рукой наставить на путь истинный. И даже бедных крестьян порой называли подкулачниками, что свидетельствует о том, насколько большевики «инфантилизировали» крестьянскую массу (Viola, 1996: 29–36).

Коллективизация должна была охватить всех крестьян. Частная собственность на землю была упразднена[74], сельская община уничтожена. Но поскольку сознательных крестьянских активистов было крайне мало, колхозы могли ускользнуть из-под надежного контроля. Чтобы избежать этого, на помощь коллективизации в село были брошены передовые «рабочие бригады» и органы ОГПУ. Форсированная индустриализация (План А) перетекла в План Б — выборочные полицейские репрессии, вначале направленные лишь на подрыв влияния кулачества. Но сопротивление продолжалось, и это вынудило Сталина провозгласить в декабре 1929 г. политику ликвидации кулачества как класса (в этом контексте термин «ликвидация» является экономическим и не означает физического уничтожения). План Б перерос в План В — насильственные полицейские депортации. Бедняки и середняки были объединены в колхозы, кулаков выслали куда подальше. Наиболее враждебных единоличников следовало казнить или отправлять в исправительные лагеря. Их семьи депортировались в самые отдаленные районы страны. Таковых оказалось 60 тысяч. Еще 150 тысяч полусередняцких-полукулаческих хозяйств представляли потенциальную угрозу и высылались пусть и не так далеко, но на голую, бесплодную целину. Кроме того, нужно было раскулачить еще 600 тысяч крестьянских семей и обустроить их в той же губернии, хотя и не обязательно в той же волости или селе. Итак, процесс коллективизации представлял собой последовательную эскалацию насилия, революционный проект, навязанный верхами, которому отчаянно сопротивлялись низы. Светлая идея коллективного труда так захватила умы партийных активистов, что они резко взвинтили темпы коллективизации, соответственно с чем возрос и уровень насилия, вплоть до погромов и «диких» депортаций (таблица 1.1). Высшее партийное руководство было этим и обрадовано, и встревожено — процесс мог выйти из берегов. Этот план казался шатким и неупорядоченным, он отражал, как в зеркале, сложные и противоречивые внутрипартийные отношения и социальные отношения на региональном уровне. В марте 1930 г. Сталин решил притормозить процесс обобществления, обвинив соратников в «шапкозакидательстве» в известной статье «Головокружение от успехов». Коллективизация сбавила обороты, а крестьяне ругали партактив за то, что они не слушаются товарища Сталина.

Но, несмотря на все зигзаги генеральной линии партии, готовился второй этап радикализации и суровых репрессий — стране любой ценой был нужен хлеб. Большевики по-прежнему оставались верны Плану А — экспроприации зерна, чтобы накормить города и обеспечить импорт технологий. Каждый год правительство объявляло регионам планы по закупкам урожая. Недород 1931 г. и высокие квоты государственных закупок тяжело ударили по крестьянству. Комбедовцы и комиссары отбирали излишки зерна силой, убивая непокорных. Крестьянство голодало, кое-кто припрятывал хлеб, резали скот, разворовывали колхозный урожай. Урожай 1932 г. был еще хуже, а нормы сдачи хлеба ничуть не уменьшились. Из года в год сопротивление крестьян нарастало, переходя в открытые бунты и вредительство в прямой зависимости от масштабов экспроприаций зерна (Viola, 1996: 102–110). Коммунистическое правительство обратилось к мерам принуждения. Наводить порядок на селе отправились сознательные рабочие, их звали «двадцатипятитысячниками» по количеству мобилизованных на село. Михаил Шолохов, великий автор «Тихого Дона», написал письмо Сталину с протестом против бесчеловечного обращения «с уважаемыми хлеборобами». Сталин не замедлил с ответом:

В ответ на «саботаж» был запущен План Д — беспощадная классовая война, собравшая свою главную кровавую жатву именно в эпоху Сталина. Во время Великого голода из-за голода и болезней погибло от 6 до 8 миллионов крестьян — цифра невероятная![75] Ни Сталин, ни его окружение не планировали физического уничтожения такого количества людей, за исключением кулаков. Это стало трагическим и непреднамеренным последствием революционных преобразований, которые с полным равнодушием к жертве, с жестокостью и фанатизмом проводили в жизнь и партийная верхушка, и рядовые коммунисты[76].

В эти годы слово «враг народа» вышло из понятийных границ. Класс — категория не столь очевидная, как этничность. Никто толком не мог понять, что такое кулак. Кого считать кулаком, могла решить только власть (Lewin, 1985). Это клеймо коммунисты вешали только на зажиточных крестьян, чтобы не оттолкнуть от себя середняков и привлечь на свою сторону бедняков — основной мобилизационный резерв Красной армии и индустриализации. Возникали и концептуальные вопросы. Оборванец, торгующий на улице папиросами, — это мелкая и вредоносная буржуазия? Если помещики и капиталисты лишены собственности, они по-прежнему остаются классовыми врагами? Классовая принадлежность прирастает к тебе, как кожа, и надежды на перевоспитание нет? Класс — это понятие индивидуальное или распространяется на всю семью? Их жены и потомки — это тоже кулаки или буржуи? Класс есть имманентное свойство, передаваемое по наследству? Сыновья, племянники, внуки и правнуки классовых врагов тоже обречены быть классовыми врагами? И если классовая враждебность сидит у тебя в генах, тут не помогут даже мягкие формы чисток — такие, как ассимиляция или идеологическое перевоспитание. Классовых врагов, как вшей, надо было раздавить и стряхнуть с тела пролетариата. Власть на местах и коммунистические активисты составляли отчеты в центр, озаглавленные «Чистка классово чуждых и антинародных элементов в колхозах». Эти самостийные социологи знали свое дело — они боролись. Кулак перестал быть существительным, слово превратилось в определение для тех, кому была не по нраву новая жизнь. «Кулацким» мог стать бывший дворянин-помещик, священник, церковный десятник, баптист, евангелист, богатый крестьянин, единоличник-хуторянин эпохи столыпинской аграрной реформы, предприниматель, торговец, купец, царский офицер, околоточный надзиратель, казачий атаман, управляющий поместьем, любой, кто когда-то выступал за белых, эсер, махновец и кто угодно. Классовый гнев обрушился и на разночинцев: школьных учителей, земских врачей, ветеринаров, агрономов. Партсекретарь мог выставить у позорного столба и тех, кого невозможно было обвинить в классовой чуждости: например, одиноких женщин легкого поведения — это напоминало охоту на ведьм далекого средневековья. Секретари обкомов и ЦК были даже озабочены тем, что беднота и местные коммунисты вымещают ненависть на втором и третьем поколении «классово чуждых». Советская партийная элита (в отличие от маоистов) на словах считала недопустимым такого рода кровно-классовую месть, но сильно сомневалась в возможности сознательной «перековки бывших». «Бывших» вначале сажали, потом прощали, потом снова сажали. Это была «политическая война, развязанная сверху в силу назревших и давних противоречий, объединившаяся с встречной войной крестьянских низов, погруженных в глубокий кризис» (Viola, 1993; 1996: ИЗ).

С середины 1930-х гг. началась третья фаза, когда чистки ударили по ядру, по самой партии. Форсированная индустриализация, коллективизация и голод вызвали яростные внутрипартийные дискуссии. И в 1920-е, и в 1930-е гг. выборы не проводились. Фракции и платформы терпелись лишь до тех пор, пока они не противопоставляли себя генеральной линии. Партийная фракционность не регулировалась никакими законодательными нормами и институциями. Вместо этого партийные верхи разработали иной метод избавления от несогласных — «чистку» (русское слово, понятное специалистам и без перевода). Партийные чистки стали проводиться с завидной регулярностью, большевики освобождались от моральных разложенцев, коррупционеров, пьяниц, карьеристов, не забывая при этом об «идеологически неустойчивых» или «имеющих чуждые связи» (с классовыми врагами). Таковые составили не менее 10 % всех «вычищенных из партии». В чистках на селе, развернувшихся в 1929–1930 гг., большинство партийцев пострадало за некомпетентность или оппортунизм, еще 20 % обвинялись в связях со старым режимом. В ранних чистках из партии исключили 10–25 % человек на всех уровнях, исключая партийный Олимп. Для большинства это была потеря партбилета без дальнейших оргвыводов, из партии изгоняли публично на собраниях партийного коллектива за конкретные прегрешения, хотя и тогда процветали непотизм, демагогия и коррупция. В 1933 г. чистка была более кардинальной — вплоть до тюремных заключений и расстрелов. В чистке смоленского партактива в 1935 г. 30 % членов партии были изгнаны как классовые и политические враги (Getty, 1985: гл. 2, 3). Впрочем, число политзаключенных не увеличивалось вплоть до 1937 г.

Большой террор 1937–1938 гг. был братоубийственной войной — свои пожирали своих. Определенного плана не существовало, репрессии накатывались волна за волной, и каждая новая была страшнее предыдущей. Возможно, что коллективизация ослабила контроль центра, и местным партийным элитам было предписано выполнять спущенный сверху производственный план любой ценой. Большой террор мог быть и способом восстановления вертикали власти — недовольство рядовых членов было обращено на местных партийных боссов. Геополитические угрозы усугубляли внутреннюю напряженность. Страна стояла на пороге большой войны. Участие СССР в гражданской войне в Испании показало, что у Советов нет надежных союзников. Какими бы ни были причины, террор 1930-х гг. унес жизни 680 тысяч человек (смертные казни), 1 миллион 300 тысяч оказались в лагерях и тюрьмах (Werth, 1999а: 190; 1990b: 100). Чем выше было положение партийного лидера, тем страшнее могла быть его судьба. Никита Хрущев утверждает, что почти 70 % членов ЦК были расстреляны. Менее остальных репрессии затронули заводских рабочих; управленцы и инженеры подвергались куда большему риску. Среди советских политических заключенных преобладала интеллигенция (Hoffman, 1993; Thurston, 1993; Werth, 1999а: 191). Смирившиеся политические противники 1920-х гг. и ранняя партийная оппозиция пострадали больше, чем «старые большевики» (Getty & Chase, 1993: 230). Но точного прицела не было — Большой террор бил по площадям, людей сажали в тюрьму по абсурдным обвинениям. В несчетном количестве развеялись мифические шпионы иностранных разведок, наймиты капитализма и фашизма.

По мере того как раскручивался маховик террора, его жертвами все чаще становились простые обыватели, не имеющие никакого отношения к партии. Директора заводов, инженеры, работники Госплана обвинялись в подрывной деятельности, если промышленность не справлялась с планом. Были установлены квоты на арест и расстрел, и они все время повышались. Миллионы людей попали в лагеря ГУЛАГа — бесплатная трудовая сила стала еще одним резервом форсированной индустриализации. Строились дороги, рылись каналы, добывался уголь — труд заключенных использовался с размахом. В трудовой армии ГУЛАГа было множество людей из простого народа. Коллапс законности привел к тому, что карательные органы стали решать все социальные проблемы по одной и той же схеме. Воры в законе, молодые правонарушители, беспаспортные бродяги, тунеядцы, пьяницы, проститутки, опасные социальные или этнические элементы, оппозиционеры — всех их можно было сбить в одно стадо и обвинить по одной статье — саботажник или враг народа — и отправить в лагерь без особого судейского крючкотворства.

Отцом Большого террора был Сталин, репрессии шли под его личным контролем, при этом вождь опирался на две элитарные группы: органы государственной безопасности и партийную идеологическую верхушку, требовавшую радикального обновления партии сверху донизу, ее очищения от бюрократии и коррупции (Getty, 1985: гл. 4–7). Другого лидера у партии не было. Как сказал один из сталинских сподвижников, «любое изменение в руководстве было бы чрезвычайно опасным… остановиться на полпути или отступить значило бы потерять все» (Conquest, 1990: 29, 34–35, 80–83). Невозможно было ни ослабить репрессии на селе, ни снизить темпы форсированной индустриализации. Никто не мог и не осмеливался предложить альтернативу этой политике. Колеблющихся или оппозиционеров можно было сломить поодиночке; под пытками они признавались во всем, возводили наветы друг на друга в надежде спасти семьи, близких, друзей, сознавая, что у них нет иного выхода, кроме как покориться Сталину.

Сталина поддерживала молодая партийная поросль, ненавидевшая партийных боссов на местах, «удельных князей», обвинявшая их в «порочащих связях», бездарном руководстве, кумовстве и коррупции. На селе боролись за «колхозную демократию». Местная власть по собственному почину превышала квоты на расстрелы и аресты. В 1938 г. Центральный комитет ВКП(б) решил взять под свой контроль хаотичные репрессии (Fitzpatrick, 1994: 194198; Manning, 1993: 193). Марк Луфер (Lupher, 1996: 110–123) считает, что Большой террор был союзом партийной верхушки (Сталин и его окружение) с низами (выдвиженцами, молодыми рабочими, получившими техническое образование, рабфаковцами). Всем этим они были обязаны только партии. Их легко можно было натравить на номенклатуру, партийную элиту среднего звена, захватившую ключевые позиции на волне форсированной индустриализации. Многие радикалы времен культурной революции стали бюрократами, перерожденцами и врагами социализма — так считало новое поколение молодых коммунистов. Поэтому даже третью волну чисток нельзя считать проявлением истинного тоталитаризма. Связь между верхами и низами не была разорвана, работал и репрессивный аппарат, ему с энтузиазмом помогали первичные партийные органы. Этот процесс вел к усилению фракционности в партии-государстве.

В массовых насилиях была и этническая составляющая. Голод и ссылки били не по всем и не в равной степени. Меньшинства, которые можно было заподозрить в пособничестве внешнему врагу, — в особенности поляки и немцы, — чаще других попадали под каток репрессий вне зависимости от классовой принадлежности (Weiner, 2001: 140). Более других пострадала от голода и депортаций Украина. Во время гражданской войны на Украине развернулось массовое антисоветское националистическое движение; украинский национализм громко заявил о себе и в Польше (об этом рассказывалось в предыдущей главе). К 1935 г. по приказу Сталина было расстреляно около 80 % украинской интеллигенции[77]. Некоторые эксперты видят в этом попытку повторной русификации украинских городов и «приручения» Украины, что вполне сопоставимо с политикой Гитлера в Польше в 1939 г. В 1932–1933 гг. смертность на Украине вдвое превысила среднюю по стране, а в 1930 г. официальная газета выступила с разъяснением этой политики: «Нам нужно уничтожить социальную базу украинского национализма — частнособственническое сельское хозяйство» (цит. по: Mace, 1984, 1997). Однако официальная статистика ставит под сомнение этот тезис — не только Украина, но весь черноземный юг России (Северный Кавказ, Молдавия, Нижняя Волга) имел столь же высокий уровень смертности, а наиболее низкая смертность наблюдалась в районах — потребителях зерна (Wheatcroft, 1993: 282–284). Вероятнее всего, государство-партия хотело в принудительном порядке изъять продовольственные излишки в основных земледельческих регионах — именно там быстрее всего раскручивалась насильственная коллективизация. Там же партия столкнулась и с наиболее ожесточенным сопротивлением, сплоченностью крестьян, иностранными агентурами, что удесятерило силу репрессий (Fitzpatrick, 1994: 71–74; Viola, 1996: 158–160). Косвенно эту ситуацию мог обострить великорусский национализм, поскольку главным потребителем зерна была Центральная Россия, а главным производителем — ее окраины. Промышленный центр диктовал свои условия «враждебной периферии» — партия и государство считали это неизбежным (Tucker, 1990: 109). Но, невзирая на все вторичные факторы, основополагающей догмой оставалась марксистская идеология классовой борьбы и исторического развития.

В репрессиях, последовавших за Великим голодом, явственно прослеживаются и великодержавные тенденции. В эти годы марксисты осознали, что, для того чтобы удержать власть, им потребуется более широкая социальная опора, чем пролетариат. Эта дефиниций стала трактоваться иначе: «рабочий народ», «трудящиеся массы», «рабочие и крестьяне». К середине 1930-х гг. главные классовые враги были побеждены, и Сталин все чаще стал пользоваться словом «народ», что включало в себя и рабочий класс, и крестьянство. У западных границ, в Европе рос, как на дрожжах, новый, неумолимый враг большевиков — фашизм, Советский Союз же оставался в одиночестве. Национальные государства почти по всему периметру советских границ были объявлены этническими врагами — немцы, поляки, латыши, корейцы. Пролетариат и народ стали сливаться в органическое целое, готовое противостоять любой угрозе извне. Великая Отечественная война (Вторая мировая война) усилила национальные и патриотические чувства.

Командующих, обвиненных в трусости и бездарности, солдат, попавших в плен к немцам, считали предателями, шпионами и саботажниками. Тысячи советских граждан, включая военных, прошедших через ужас немецких лагерей, по возвращении на родину в 1945 г. отправляли в ГУЛАГ. Вернулись оттуда не все.

Малые народы тоже были принесены в жертву молоху войны. Еще до ее начала начались этнические депортации из стратегически важных приграничных районов. В 1937–1938 гг. в ожидании войны с Японией 180 тысяч корейцев были перевезены с Дальнего Востока в Среднюю Азию. Во время Великой Отечественной войны целые советские народы были объявлены потенциальными предателями и пособниками гитлеровцев. Около 80 % из полутора миллиона этнических советских немцев были высланы на восток в 1941–1942 гг. Мужчин отделили от женщин и депортировали в самые дальние районы СССР, не обеспечив их ни провиантом, ни нормальными условиями для жизни. Почти 14 лет советские немцы жили в разных, порой невыносимых условиях, и это был куда более жестокий вариант, чем депортации этнических японцев в США. Изгоями стали еще семь народов СССР: балкарцы, чеченцы, крымские татары, ингуши, карачаевцы, калмыки и месхетинцы. Некоторые из них действительно надеялись на то, что немцы подарят им свободу. Несколько сот чеченцев воевали на стороне вермахта. Эти окраинные народы легко могли переметнуться на сторону врага.

Этнические чистки против них усилились лишь к концу 1943 г., когда вермахт начал откатываться назад. Как коллаборанты они уже не представляли угрозы, но Сталин не: упустил возможность разделаться с небольшими, но очень воинственными народами, которые так долго сопротивлялись императорской России. Как пишет Ливен (Lieven, 2000: 314–316), сталинские депортации можно истолковать скорее как попытку «окончательно решения» традиционных для России проблем с Турцией и тюркоязычными народами, чем как интегральную часть войны с Германией., С 1943 г. было депортировано от 3 до 5 миллионов тюркоязычных граждан, в операции было задействовано 119 тысяч солдат войск НКВД, немалая сила, которая могла бы пригодиться и на фронте. По прибытии на место депортированные были рассеяны по разным районам, чтобы они не смогли объединиться в общины. Их ждали импровизированные лагеря и принудительные работы. Расстрелы почти не практиковались. Депортации военного времени были организованы гораздо лучше, чем предшествующие, условия жизни были более комфортными, работа неизнурительной, смертность невысокой, хотя многие тысячи все равно погибли. Небольшой ингушский народ понес большие потери, чем крымские татары. Их этническая родина была заселена русскими, пострадали или исчезли многие памятники самобытной культуры ингушей. Лишь в 1956 г. Советский Союз признал эти решения преступными и вернул депортированных на родину (Legters, 1997; Naimark, 2001: гл. 3; Rummel, 1998; Werth, 1999а: 216–225). Подобные этнические чистки, по определению ООН, считаются геноцидом, поскольку разрушают коллективную культурную идентичность народа. Но они не были преднамеренным массовым уничтожением.

Эти карательные акции были совершены государством, планировались Сталиным и были одобрены Верховным Советом, исполнение было возложено на советскую политическую полицию и другие государственные органы. Это была превентивная охранительная мера военного времени, предпринятая параноидальным, но стратегически дальновидным лидером страны, против ненадежных, беспокойных этнических групп, которых ход военных действий поставил в уязвимое положение. Хотя русские поселенцы и были рады такому повороту событий, этническая чистка проводилась не ради их интересов. Русские не принимали участия в этих репрессиях в качестве конкурирующего этнического сообщества. То, что произошло в годы войны, было свойственно имперской, а не коммунистической политике, и более подобного не повторялось. После войны Советский Союз вернулся к идее и практике социалистического интернационализма и федерализма внутри страны. Некоторые эксперты считают, что, признавая этничность и право на автономию даже тех этнических групп, которые в ней никогда не нуждались, Советский Союз, сам того не желая, поощрял будущий этнический национализм (Brubaker, 1996: 26–40). Этническая чистка, произошедшая в современной Чечне, готовилась и осуществлялась демократически избранной властью[78].

Главной жертвой сталинизма стали крестьяне. По официальным данным, 1 миллион 800 тысяч крестьян были депортированы в процессе раскулачивания, в результате всех депортаций погибло не менее 600 тысяч человек (Fitzpatrick, 1994: 80–88; Werth, 1999а: 155, 207). Великий голод унес с собою жизни 6–8 миллионов. По подсчетам Николя Верта, 685 тысяч человек были казнены во время Большого террора. В результате этнических депортаций погибло около 100 тысяч чеченцев, более 50 тысяч татар и еще 50 тысяч людей других национальностей. По современным оценкам, через лагеря ГУЛАГа прошло от 5 до 10 миллионов человек, многие из них погибли (Nove, 1993; Werth, 1999а: 206; Wheatcroft, 1993). Сколько всего людей погибло во времена сталинского террора, доподлинно неизвестно. По самым острожным оценкам, это 8-10 миллионов человек, хотя другие исследователи называют и более высокие цифры (Conquest, 1986: 306; 1990: 484–490; Mace, 1984; Rummel, 1994:83). Из этого числа около одного миллиона было расстреляно или уничтожено иным способом. Число жертв по отношению ко всему советскому населению составляет 4–6 %, это далеко не геноцид, но это чудовищные зверства.

Винить в этом исключительно тоталитарное государство некорректно, поскольку в репрессиях выразилась коллективная воля и верхов, и низов. Джон Арч Гетти (Getty, 1985: 3637) считает эпоху сталинизма весьма хаотичной, поскольку коммунистическая партия была немногочисленной, расколотой на фракции, недисциплинированной, лишенной способности к планированию и учету. Николя Верт (Werth, 1999b: 103–106) предлагает термин вариабельная геометрия, то есть процессы шли разнонаправлено, с разной скоростью и разной мотивацией. Репрессии разрабатывались на верхних этажах государственной власти, проводились в жизнь через бюрократические инстанции, иерархические (армия и ОГПУ/ НКВД) или демократические (рабочая милиция, народные дружины). Верт пишет о депортациях 1930–1933 гг. в следующем ключе: партийные верхи приняли решение о коллективизации. Политическая полиция, рабочая милиция, партийные активисты спешно раскулачили полмиллиона семей, считая, что их или примут в колхозы, или переместят в трудовые лагеря, но «принимающая сторона» просто не смогла справиться с таким огромным наплывом, не имея для этого необходимых ресурсов. В результате, пишет Верт, получилось нечто вроде «ссылки в никуда». Торопливость и анархия погубили тысячи людей, которых загнали, как скот, в лагеря, где не было ни продовольствия, ни санитарных условий. Верт также обращает внимание на единодушный общенациональный порыв, который объединил народ во имя исполнения одной задачи. Все верили, что их окружают враги, все ликовали от рекордных цифр, планов и встречных планов, все лихорадочно создавали колхозы, строили заводы, раскулачивали, ссылали в лагеря — этот немыслимый, беспощадный вихрь и был форсированной модернизацией российской экономики (Werth, 1999а: 266–267). Я бы добавил к этому, что единодушный порыв проявился тогда, когда прагматики и бюрократы были сметены романтиками и радикалами, одержимыми пафосом революционных преобразований, когда уничтожение врагов стало делом чести. Этот революционный процесс подвел страну вплотную к грани преднамеренного классицида/политицида. Кровавые издержки никем и никогда не планировались. Они стали побочным и непредусмотренным следствием великой трансформации, которая осуществлялась без участия традиционных политических институтов, которые могли бы сделать этот процесс менее жестоким.

Китайские коммунисты пришли к власти не сразу. 20 лет в Китае шла гражданская война, осложненная японской агрессией. Иногда внутренние обстоятельства вынуждали коммунистов к компромиссам с политическими и классовыми противниками, потом их сменяли массовые репрессии и попытки социальных трансформаций. Выбитые из городов, коммунисты возглавили крестьянское движение. В той же роли они выступали и в период Второй мировой войны, когда партия возглавила национальное движение сопротивления против японских агрессоров. Это была партия военного образца с исключительной дисциплиной и единством; лидерство Мао было неоспоримым: именно он разработал и осуществил победоносную стратегию войны.

После победы Коммунистическая партия Китая (КПК) незамедлительно обезглавила Гоминьдан[79], разделалась с японцами и коллаборантами, провела земельную реформу. Сельское население делилось на крупных землевладельцев и три категории крестьян: богатых, середняков и бедняков — по сути, батраков, лишенных земли. Аграрная революция опустила помещиков и богатых крестьян до уровня середняков: у них были отобраны излишки земли, скота, инвентаря, все это было распределено среди беднейших крестьян и батрачества. Партийные комитеты и сельские общины находились под контролем бедноты. У КПК была массовая поддержка в тех районах, которые контролировали коммунисты. Земельная реформа наполовину осуществилась и могла быть доведена до конца. Но, не успев набрать силы, аграрная революция столкнулась с большими трудностями.

Студенты-добровольцы и другие партийные активисты пришли на помощь деревне, но их было мало, на десяток-другой приходилась целая провинция, где они столкнулись с косным многовековым укладом крестьянской жизни, где непререкаемым авторитетом был помещик со своими послушными креатурами. Эти патрон-клиентские отношения веками цементировали крестьянскую общину. И даже беднота, находясь по уши в долгах у помещика, не спешила принимать чью-либо сторону. Крестьяне на своей шкуре знали, что такое гражданская война и чем она может закончиться. А вдруг вернется Гоминьдан, или японцы, или местные вооруженные головорезы? Один безземельный крестьянин так описал ситуацию двум молодым интеллигентным горожанам (один был театральным сценаристом, другой — комическим актером), которые распределяли землю в одной деревне близ Шанхая: «Если я высуну голову, а дела пойдут не так, как вы мне обещаете, то я останусь без головы». Он снял рубашку и показал спину с рубцами от плетей — память от помещика Чи. Другой пожилой крестьянин сказал: «К нам приходили разные люди, похожие на вас… Это были хорошие люди… Но потом появлялся помещик со своими бандитами… появлялись до зубов вооруженные солдаты… Помещик судил нас своим судом, и нас убивали, как мух» (Chen, 1980: 97–98). В Фаншене народная милиция водила по селу осла, принадлежавшего помещику, и уговаривала всех взять его в свое хозяйство. Никто не согласился — люди боялись (Hinton, 1966: 124).

Партийные активисты стремились претворить в жизнь революционную теорию. Экспроприировать собственность помещиков, отобрать у богатых крестьян часть земли, убедить середняков, что им ничего плохого не грозит, распределить земельные излишки среди бедноты, уговорить их вступить в народную милицию и взять власть в свои руки. А затем показать силу этой власти тем, кто и сопротивляться не будет. Помещика средней руки легко было «убедить» вернуть крестьянам «эксплуататорскую ренту», которую он выжимал из них годами. Даже сам факт таких переговоров разрушал традиционные отношения между землевладельцем и арендатором. А еще можно было собрать толпу крестьян и провести инвентаризацию помещичьей собственности. Бойцы крестьянской армии могли раскидать сторожей, вышибить дверь в амбар и показать народу, какие богатства там хранятся. Засим начинался узаконенный грабеж — люди брали то, что принадлежало им по праву, что было украдено у них за многие годы. Помещик с семьей подвергался ритуальному унижению — съежившись от страха, он стоял в центре двора. Ту же толпу можно было собрать и ради другого дела: отомстить дворовым и челяди, которая защищала своего господина, разделаться с его головорезами или с теми предателями и взяточниками, которые поддерживали гоминьдановцев или японцев. Главного мерзавца можно было всенародно казнить, над другими поглумиться и вышвырнуть их вон из деревни. Жестокий помещик-мироед, тот, кто превращал должников в кабальных холопов, насиловал их жен, убивал неугодных, становился ритуальной жертвой народного гнева. Этих кровососов приводили на сельский сход, обвиняли, судили и казнили. «Суровые слова и дела… должны повышать классовое сознание народных масс, укреплять и ширить наше общее дело» (Kuo-Chun, 1960: 121).

Самые активные крестьяне получали львиную долю экспроприированного помещичьего добра. Если партийные активисты оскорбляли священников, разоряли простых крестьян, если это были просто мародеры, стремившиеся обогатиться, народ от них отворачивался. От месяца к месяцу росло революционное брожение, крестьянская масса становилась смелее и организованнее, сводя счеты с богачами, они все решительнее перераспределяли собственность, мстили угнетателям, хватали и избивали помещичью родню. К сентябрю 1951 г. вся земельная собственность была разделена. Плодами революции на селе воспользовались 400 миллионов человек (!) — 80 % всего сельского населения Китая. В следующем году эта цифра достигла 90 %. Местными авторитетами становились почти исключительно бедняки или середняки. Это была самая грандиозная классовая революция во всей истории, и она пролила много крови. Уничтожение помещичьего класса было инициативой сверху. Оно сопровождалось массовыми кровопролитиями, элементами классицида, что нетрудно понять — на волю вырвалась многовековая ненависть бедняков, ставших отныне социальной опорой китайских коммунистов. Помещичий строй в Китае никогда не принимался народом как справедливый, он существовал в силу традиции, непотизма и принуждения[80]. Когда эти три подпорки были выбиты, огромная масса крестьянства полностью и безоговорочно поддержала коммунистов. Роли поменялись: теперь крестьяне могли отомстить за свое унижение по законам революционного времени — жестоко и безнаказанно. Они были далеки от партийной идеологии, но именно партия с ее идеологией осуществила их давнюю мечту и утолила жажду справедливости. Помещики, богачи и их клевреты были скопом пущены под нож, как только крестьяне поняли, что за это их никто не накажет.

Эксплуататоры гибли с оружием в руках, другие закончили свои дни на сельских сходах (крестьянских судах), где за «суровыми словами» следовали суровые дела: приговоренных забивали насмерть. Помещиков подвергали пыткам, чтобы узнать, где они прячут свои сокровища. КПК постоянно осуждала «незаконное» насилие, но серьезно тревожилась лишь в том случае, если убийства становились наказанием за коррупцию, а не по «классовым мотивам» или если они приводили к массовым беспорядкам. Но в большинстве районов Китая крестьянская революция действительно укрепляла порядок и закон, цементировала связи партии с ее огромным социальным базисом — бедным и средним крестьянством. Классицид стал тем молотом, которым ковалось новое общество и строилось новое государство. Это переворачивает с ног на голову этатистскую теорию кровавых чисток: в Китае именно чистки создали сильную государственность, а не наоборот. Большинство статистических оценок дает цифру в 1–2 миллиона погибших, из которых к смертной казни были приговорены от 200 до 800 тысяч человек — внушительные цифры для нас, но не для Китая, с его тогдашним населением в 580 миллионов. От 4 до 6 миллионов были сосланы в трудовые лагеря, где многие погибли от непосильной работы и голода. Репрессии против классовых врагов в городе были столь же беспощадными. Восстановление общественного порядка по всему Китаю, где за годы революции расцвел бандитизм, проституция, торговля опиумом, тоже потребовало немалых усилий и жертв. Этот скорбный список можно продолжить. Примерно один миллион горожан был уничтожен и два миллиона отправлены в лагеря. Китайский План А прямо (убийства, казни) или косвенно (гибель в лагерях) обрек на смерть от 1 до 2 % всего населения страны. Масштабы репрессий не определялись заранее и были с олимпийским спокойствием восприняты их авторами — в кровавой гражданской войне в мир иной отправились враги обездоленного народа, что было полезно и необходимо.

КПК вела более прагматичную политику и была более сплоченной партией, чем российские большевики. Когда репрессии ослабли, в партию начали принимать даже бывших гоминьдановцев и представителей старой администрации. В политическом отношении План Б стал либеральнее — карательный аппарат прицельно бил по политическим диссидентам, расстрелы сменились тюремными заключениями, дискриминировались «бывшие» и члены их семей. Начиная с 1946–1949 гг. и вплоть до 1990-х социальное положение главы семьи определяло не только его статус, но и отношение к его родственникам и потомкам. Дети и даже внуки отца «правильного» классового происхождения (рабочий, крестьянин, герой революции) считались социально привилегированными, «плохая родословная» (предок — помещик, богатый крестьянин, контрреволюционер) ничего хорошего потомкам не сулила. Впрочем, считалось, что через 2–3 поколения дети буржуазного происхождения смогут освободиться от родимых пятен капитализма.

Дореволюционный правящий класс был ликвидирован, но от этого экономика не стала социалистической. Земельный передел никак не затронул основы частнособственнического хозяйства в деревне. Мао считал, что независимые крестьянские хозяйства были по сути капиталистическими и не могли стать крупнотоварными производителями. Идея земельных кооперативов, коллективного труда должна была исправить это положение: «Если социализм не завоюет деревню, то ее завоюет капитализм» (Yang, 1966: 26). Теория экономического развития, принятая КПК, была ортодоксальной, на вооружение был взят пример СССР: лишь коллективизация сельского хозяйства может стать опорой и ресурсной базой для форсированной индустриализации. Поскольку Китай был еще более аграрной экономикой, чем Россия, для индустриализации требовался массовый экспорт сельскохозяйственной продукции в обмен на импорт промышленных товаров и технологий. Коммунистическая партия Китая знала, что именно по этому пути пошел Сталин, знала то, какой кровью было за это заплачено. Мао говорил: «Сталин удил рыбу, пока не кончилась вода в пруду». Китай очень хотел избежать излишнего насилия и милитаризации и начал выстраивать свою политику по принципу «единство — критика — единство». Лю Шаоци утверждал, что в «социалистической экономике должно быть планирование, но более гибкое и избирательное» (MacFarquhar, 1974: I, 185, 313; 1983: II, 151). Марк Луфер (Lupher, 1996) предполагает, что Китай пошел по пути «авторитарно-социальной мобилизации», по пути демократического централизма, когда воля верхов опирается на поддержку низов и ничто не препятствует новаторству и инициативе местных партийных комитетов. КПК приступила к экономическим преобразованиям в рамках Плана Б, медленно, шаг за шагом проводя коллективизацию в начале 1950-х гг., что завершилось «малым скачком» 1955–1956 гг. Крестьянские хозяйства были объединены в народные коммуны и трудовые артели. Участие в коллективном труде было делом добровольным. Частичная коллективизация была проведена успешно, оппозиция практически никак себя не проявила. После завершения земельного передела КПК усилила свое влияние в деревне куда в большей степени, чем это получилось у российских большевиков (Lupher, 1996: 175). Не успокоившись на достигнутом, Мао приступил к Плану В — «большому скачку» 1958 г. Он обещал: «Три года тяжелой работы и лишений вначале, и тысяча лет процветания потом». Всю социальную жизнь надлежало обобществить, вплоть до совместного питания в народных столовых. Инвестиции необходимо было перенацелить с сельского хозяйства на промышленность, кустарная доменная печь должна была появиться в каждой деревне. Огромные «трудармии» (по советскому образцу) были брошены на рытье каналов и другие ирригационные работы. Массовая трудовая мобилизация должна была обеспечить расцвет сельского хозяйства и способствовать промышленному развитию. В начале «большого скачка» Мао Цзэдун и Лю Шаоци были единомышленниками. Лю, опытный хозяйственник, называл этот процесс «организационной мобилизацией», Мао, радикальный волюнтарист, провозгласил: «Раскрепостим инициативу и созидательный дух трудящегося народа». Раскола в партийном руководстве пока не было (MacFarquhar, 1983: II, 51–55; Teiwes, 1987: 51–63; Yang, 1996: 33–36). План развивался строго поэтапно, он опирался на единодушие, царившее в партии, а не на тоталитарный деспотизм.

План Мао был позаимствован у Советского Союза, с той лишь разницей, что советский милитаризм сменился на китайский идеологический волюнтаризм. Китайский вариант был сочетанием центрального планирования с опорой на местную инициативу и неукоснительным выполнением плановых директив. Госплан Китая публиковал «контрольные цифры» — обязательное плановое задание и повышенный план, официально не утвержденный, но на выполнение которого надеялись. Местные власти были обязаны взять на себя третий, «встречный» план с еще более высокими показателями. С помощью этой сложной системы государственное планирование увязывалось с инициативностью местной партийной власти, от которой ждали перевыполнения всех плановых заданий.

Эта трехслойная система планирования оказала разрушительное воздействие на экономику. Местная администрация получала непомерный план сверху и бодро рапортовала, что он будет перевыполнен. Получив этот оптимистический прогноз, центр спускал вниз еще более невыполнимые директивы (МасГагцпЬаг, 1983: II). Шло соперничество и между регионами. Провинциальные радикалы восторженно приняли экономический волюнтаризм Мао (как правило, это были выходцы из бедного крестьянства, активисты коллективизации). И когда они рапортовали вождю, что официальный план будет перевыполнен, они тем самым ставили под удар грамотных, прагматичных хозяйственников, чьи более скромные обещания раздражали партийное руководство и давали повод усомниться в их приверженности делу коммунистического строительства. Это приводило к столкновению региональных элит и ослабляло единство партии. И все же здравомыслящие руководители разумно оценивали свои силы и не брали на себя повышенные и заведомо невыполнимые обязательства.

Надутый до пределов мыльный пузырь планирования и массовая подтасовка реальных результатов внушали оптимизм: руководство верило в то, что «большой скачок» проходит успешно. На самом деле сельское хозяйство страдало от дефицита рабочей силы, потому что масса крестьян была привлечена к масштабным ирригационным работам и промышленным «стройкам века». Деревенские доменные печи оказались полной бессмыслицей, но местная радикальная власть принуждала крестьян заниматься выплавкой чугуна, отвлекая их от привычной им работы; урожаи падали, но плановики, вдохновленные дутой статистикой, старались выжать из села еще больше зерна для экспорта, чтобы импортировать нужную технику и товары. В результате китайское крестьянство едва сводило концы с концами. Это был бесконечный каторжный труд на износ; чтобы выстоять, люди должны были хорошо питаться, а еды они получали меньше, чем раньше. В результате крестьяне начали утаивать зерно, что было трудно сделать, потому что теперь его ссыпали в колхозные зернохранилища. Хлеб беспрепятственно вывозился из деревни, протестов практически не было, вмешательства армии или полиции не требовалось. Когда над селом навис призрак голода, протесты и волнения все же начались, слухи о бедственном положении крестьян дошли и до армии, вызвав там глухое брожение. Как и в Советском Союзе, радикалы обвиняли протестующих в саботаже и предательстве. Фридман с соавторами (Friedman et al. 1991: 240) пишут, что доносы на «классовых врагов» поощрялись, что свои предавали своих же, получая за это вознаграждение. Так продолжалось до 1957 г. Снова и снова повышались планы хлебозаготовок, но это не могло длиться вечно.

Через год лидеры Китая наконец-то осознали, что происходит. Почти никто из них не разделял сталинской ненависти к деревне — ведь компартия Китая возглавила не пролетариат, а крестьян. Тем не менее они оставались приверженцами марксистской догмы опережающего развития промышленности за счет сельского хозяйства. Раскол произошел и в руководстве, и в низовых организациях. Некоторые считали, что нужно вернуться к традиционным устоям крестьянской общины и помогать ее развитию, но это был опасный и крайне нежелательный путь, ведущий к социальному расслоению. Другие руководители настаивали на дальнейшей радикализации, сознавая, что народу придется расплатиться за это страшной ценой. Брожения начались и в верхах, и в низах — впервые единство КПК было поколеблено (Yang, 1996: 48–50). Экономический План В стоял на грани провала. Высшее руководство никак не могло выпутаться из абсурдной ситуации: по статистике урожай 1958 г. был рекордным, а зерна не хватало, и страна стояла на пороге голода. Многие осознали бессмысленность примитивной сельской металлургии, и «дворовые домны» начали закрываться. Мао знал, что отчетность была лживой, но не догадывался, до какой степени ему лгали. Он отклонил требования радикалов усилить военно-полицейские меры и выгрести подчистую продовольственные запасы. Это был сталинский путь к катастрофе, Мао же считал, что крестьянин имеет право оставить себе столько зерна, сколько ему необходимо для пропитания. Это стало единственно разумным решением, учитывая, что коллективизация полностью лишала крестьянство прибавочного продукта. Великий кормчий распорядился снизить темпы аграрных преобразований, но не отказался от этой программы до конца, тем паче что индустриализация уже начала приносить первые успехи. Внятного, окончательного решения так и не было принято, и голод обрушился на все регионы страны. Высшее руководство знало и о дутой отчетности, и о голоде, но не решалось сообщить вождю об истинном положении вещей — карьера была дороже. Гений Мао творил чудеса в прошлом — он сумеет выпутаться и на сей раз вопреки хныкающим прагматикам. Они ждали чуда, а голод разрастался. Министр обороны Пен Дехуай не имел отношения ни к бездарному планированию, ни к программе индустриализации. Этот сын бедного крестьянина верил лишь собственным глазам. Во время военной инспекции 1958 г. Пен Дехуай видел несжатые поля, потому что крестьян мобилизовали поднимать индустрию. Он видел своих солдат, которые вместо военной подготовки плавили чугун в деревенских домнах. Ему рассказали о бедах, которые терпит простой народ. В июле 1959 г. с небольшой группой сторонников он открыто выступил против Мао. Он наивно обвинил радикалов в «мелкобуржуазном шапкозакидательстве» (фраза из работы Ленина — вероятно, единственной, которую он читал). Мао, взбешенный страшным марксистским оскорблением в свой адрес, ответил, что Пен — правый радикал, стремящийся «свергнуть диктатуру пролетариата, расколоть коммунистическую партию, разжечь фракционную борьбу внутри самой партии, усилить свое личное влияние, деморализовать авангард пролетариата и создать другую оппозиционную партию».

Пен ответил, что он не сдастся и будет «гнуть свою линию» (MacFarquhar, 1983: II, 193–223). Маршал тут же угодил в опалу и потерял свой пост. В 1966 г. Пена арестовали, скончался он в 1974 г. Партийные раздоры не улучшили ситуацию с продовольствием. Мао закаменел в своей решимости продолжать избранный курс, и охотников возражать ему больше не нашлось. Пресмыкательство перед великим кормчим обрекало на смерть и страдания народ, но каждый чиновник держался за свое кресло. Никто не собирался душить Китай голодом, но высшие руководители, пусть и не желая того, превратились в кабинетных убийц.

Утаить правду было невозможно. Лю Шаоци и Ден Сяопин спокойно, но настойчиво требовали изменения курса партии. В тех провинциях, где они этого добились, урожаи зерновых повысились. К концу 1960-х о «большом скачке» начали потихоньку забывать. Традиционное семейное китайское хозяйство вернуло себе прежние права. Партия проинспектировала самые бедствующие районы страны, где богдыханами сидели маоистские радикалы. Было признано, что четверть партийных кадров допустила ошибки, но лишь 5 % руководителей подверглись репрессиям. Некоторых второстепенных чиновников публично казнили. В течение всего этого катастрофического периода коммунисты защищали прежде всего самих себя: не были наказаны даже те, кто совершал вопиющие злоупотребления, при этом партия отдавала себе отчет в том, насколько подмочена ее репутация в глазах народа (Becker, 1996: 146–147; Friedman et al., 1991: 243–251). Лишь в 1981 г., когда Мао скончался, КПК признала свои коллективные ошибки: «Товарищ Мао, другие руководители и в центре и на местах уверовали в свою непогрешимость. Их опьянили первые успехи. Они требовали немедленных результатов, впали в субъективизм и, переоценив личные силы, не достигли намеченных целей» (MacFarquhar, 1983: II, 331).

Это был справедливый вердикт. Но, к сожалению, ни слова не было сказано о том, что из 650-миллионного населения Китая от голода погибло от 20 до 30 миллионов человек. В абсолютных цифрах это, наверное, был самый страшный голод в истории человечества (Becker, 1996: 270–274). В относительных цифрах случались события и пострашнее. В 1845 г. Великий голод в Ирландии унес жизни 11–12 % населения. Вина за этот геноцид полностью лежит на Британии, ибо английское правительство упорно отказывалось вмешиваться в «естественные рыночные процессы». Как мы видим, либерализм умел морить людей голодом не хуже, чем коммунистические диктатуры.

Главная причина китайской трагедии — ошибочный революционный проект. Ситуация там была иной, чем в Советском Союзе, где коллективизацию сознательно проводили ценою человеческих жизней. Китайский мобилизационный план тоже был навязан низам политическими верхами. Разница в том, что его катастрофические результаты были непреднамеренным побочным следствием уродливого взаимодействия центрального планирования с местными «инициативщиками», что обрекло на неудачу сам проект и подорвало народную веру в коммунистическую партию. Кроме того, власть проявила равнодушие и черствость к жертвам голода, хотя и не в такой степени, как Сталин. Прослеживались также тенденции к классициду и политициду. Классово чуждые, «вредные» элементы, оказавшись в трудовых лагерях, получали меньший паек, чем «социально близкие», и имели меньше шансов выжить. И все же голод в Китае мы рассматриваем как трагическую ошибку, а не как следствие беспощадной диктатуры и классовой ненависти, вызвавших Великий голод в эпоху сталинизма в России. Жестокая ирония заключается как раз таки в том, что голод уничтожил больше жизней, чем целенаправленные репрессии и массовые убийства Сталина, Мао или Пол Пота.

После Великого китайского голода КПК и лично Мао Цзэдун в значительной степени утратили легитимность. Китайская деревня вернулась к клановым, родственным, традиционным отношениям; именно эти социальные связи помогли им выжить и противостоять враждебному и далекому от них режиму. Раскол в руководстве КПК продолжался, впоследствии это привело к братоубийственной внутрипартийной борьбе, к третьему этапу массовых насилий — «культурной революции» 1966 г. «Культурная революция» началась как движение идеологизированной молодежи, студенчества. Мао не составило труда натравить молодых фанатиков на традиционалистов и радикализировать партию, обратившись к ее рядовым членам. Китайский лидер заподозрил советское руководство в предательстве идей революции. Он считал, что внутри КПСС вырос новый бюрократический класс, поставивший страну «на капиталистические рельсы развития». Мао воззвал к «красным молодогвардейцам» (хунвейбинам), чтобы «освежить кровь революции». В каком-то смысле это был его План В. Фанатичные хунвейбины начали искать и успешно находить классовых врагов в рядах самой партии. Такое было впервые. Их теория «естественной революционности» возвратила к жизни представления о «хороших, красных классах» и «плохих, черных классах». К пяти «красным» классам относились потомки рабочих, крестьян, солдат, революционных деятелей и героев революции, которым угрожали пять «черных» классов: дети помещиков, кулаков, контрреволюционеров, уголовных преступников и правых уклонистов (Becker, 1996: 270–274). Разгорелась мини гражданская война, вынудившая и радикалов, и консерваторов взять в руки оружие. Кровавая вакханалия длилась недолго, но успела нанести сильный удар по экономике Китая, разрушив ее инфраструктуру. Революция хунвейбинов угрожала основам государственного порядка и даже единству армии, часть которой присоединилась к радикалам. Испуганный Мао задействовал План Г. Он открестился от хунвейбинов и приказал армии подавить массовые беспорядки. «Культурная революция» унесла жизни от 400 тысяч до одного миллиона человек. Главными жертвами стали члены КПК и молодые радикалы, расстрелянные при подавлении уличных беспорядков. Никто не предполагал и не желал таких результатов. Они стали следствием партийной фракционной борьбы, выплеснувшейся на улицы и подорвавшей (временно) незыблемость государства-партии. «Культурная революция» нанесла мощный удар и по партийному руководству (чистки), и по молодежному кадровому резерву партии (физическое уничтожение). После этого выплеска социальной энергии режим утратил способность к дальнейшей радикализации и мобилизации. Дефолт коммунистической идеи привел к китайскому варианту «оттепели». Трудовые лагеря «перевоспитания» остались, но количество расстрелов резко сократилось. За последние 30 лет в Китае проводились лишь выборочные полицейские репрессии — обычная практика большинства авторитарных режимов.

Гораздо хуже обстояли дела в Тибете с его клубком этнических проблем[81]. Тибетцы долгое время подчинялись Китайской империи, период их относительной независимости закончился в 1950 г. с приходом китайской армии. Сопротивление этнического меньшинства не раз подавлялось военной силой. В 1959 г. последовало масштабное восстание, беспощадно подавленное китайской армией. В Индию вслед за Далай-ламой бежали 100 тысяч тибетцев, в том числе и молодых священников. Когда голод добрался и до Тибета, реакция КПК была чрезвычайно жестокой. Беккер (Becker, 1996: 181) считает, что там погибло полмиллиона человек — одна шестая часть всего населения. Большинство умерли от голода, но проводились и массовые расстрелы, причем в значительно больших масштабах, чем в самом Китае из-за упорного сопротивления местного населения. Культурный геноцид (странноватый термин ООН) выразился в разрушении почти всех тибетских храмов и монастырей.

Национальная политика Китая по отношению к другим меньшинствам была более сдержанной. Периодически, подавлялись беспорядки в Синьцзяне (китайский Туркестан), где недовольство Китаем тлеет и по сей день. Но ни, где китайцы не пролили столько крови, как в Тибете. Монгольское население Китая возросло на 25 % с 1953 по 1964 г., в то время как численность тибетцев упала на 10 %. Именно в Тибете Китай в первый и в последний раз предпринял попытку политицида, попытавшись уничтожить весь правящий слой как социально-этническую группу. Стратегические соображения, связанные с лимитрофным положением Тибета, здесь не были главным фактором. Ханьские китайцы составляют свыше 90 % населения страны, они считают себя главным народом Поднебесной, носителями высокой культуры. У такого народа нет никаких оснований опасаться соперничества небольших и отсталых национальных меньшинств. Наоборот, Китай всегда стремился цивилизовать эти народы через частичную ассимиляцию. Тибет стал исключением из правила. Китай обнаружил там что-то похожее на квазигосударство, возможно, последнее теократическое государство в мире, управляемое Далай-ламами, реинкарнированными божествами, восседающими в своих горных монастырях. Каждый монастырь имел собственную армию, пахотные земли и был экономическим центром всей провинции. На четырех тибетцев-мужчин приходился один лама. Крестьяне вели оседлый образ жизни и безропотно работали на своих сакральных повелителей.

И по марксистским, и по любым другим понятиям это было феодальное общество, где жил невежественный, закабаленный традициями и предрассудками народ. Китайские коммунисты верили, что они освобождают тибетцев и приобщают их к цивилизации. Монастырскую собственность экспроприировали и разделили среди беднейших крестьян. Китай строил школы и больницы, о которых там и не ведали. И все же один из семи тибетцев считался классовым врагом, в отличие от Китая, где индекс «классовой враждебности» был 1 к 20. Лам, монастырскую стражу, воинов-кочевников расстреливали.

То, что происходило в Тибете, не было геноцидом (хотя беженцы думают иначе), это был политицид. Китаю надо было разгромить соперничающее государство, что и было сделано в рамках идеологии классовой борьбы. Агрессия не носила отчетливо выраженный этнический характер. КПК могла бы достичь своих целей с помощью локальных полицейских операций и современных реформ. Вероятно, в этом и заключался первоначальный китайский План А. Многие реформы были, безусловно, полезны, теократический режим действительно угнетал народ. Но реформы были изуродованы катастрофической политикой Китая в области экономики. Это был китайский План В — «большой скачок». Тибетских кочевников насильственно привязали к земле и провели коллективизацию отчасти из-за того, что они представляли определенную военную угрозу; и кочевников, и бывших монастырских крестьян заставили выращивать «большие урожаи» неведомых им сельскохозяйственных культур. Коллективизация в Тибете провалилась с треском, ее результаты оказались куда более плачевными, чем в самом Китае. Но главная угроза для Китая заключалась в том, что тибетцы, сплотившись вокруг лам, в любой момент могли поднять восстание. Репрессии набирали силу, китайское руководство с все большей безжалостностью относилось и к голодающим, и к узникам исправительных лагерей. Конфликт пошел на спад после краха «культурной революции» и последовавшей либерализации китайского режима. Последний всплеск репрессий был зафиксирован в 1989 г.

В начале 1970-х гг. в Камбодже шла кровопролитная гражданская война между военным режимом генерала Лон Нола и повстанческим партизанским коммунистическим движением красных кхмеров (красных камбоджийцев). Эти события были тесно связаны с войной во Вьетнаме, поскольку режим Лон Нола был марионеткой США, а красные кхмеры являлись союзниками вьетнамских коммунистов. В этой двойной войне погибло полмиллиона камбоджийцев — 8 % населения. Многие стали жертвами ковровых бомбардировок авиации США, которая пыталась уничтожить конвои с грузами, следующими во Вьетнам через территорию Камбоджи. Бомбардировки мирного населения нейтральной страны, безусловно, являются крупнейшим военным преступлением Америки.

Эти военные потери выглядят ничтожными по сравнению с тем, что произошло потом. В 1975 г. красные кхмеры вышли победителями из гражданской войны. За последующие четыре года они уничтожили от 1 до 3 миллионов человек из семи с половиной миллионов камбоджийцев. Я согласен с подсчетами Сливинского (Sliwinsky, 1995) — 1 миллион 800 тысяч погибших, или 24 % населения, хотя не раз озвучивали и более высокие цифры. Сливинский выводит свою оценку из сопоставления числа убитых с общими демографическими потерями населения Камбоджи в указанный период. От 400 до 600 тысяч человек были убиты или замучены до смерти. Из них 30 % были расстреляны, остальным раскроили голову мотыгой или прикладом винтовки — видимо, для экономии патронов. Но больше всего людей погибло от голода, который стал непредвиденным последствием безжалостного революционно-социального эксперимента (подробная статистика — в работах: Chandler, 1991: 261; Chandler, 1992: 168; Etcheson, 2000; Heuveline, 2001; Kiernan, 1996: 456–460; Kiernan, 2003; Locard, 1996: 140, 157; Rummel, 1998: Table 4.1; Sliwinsky, 1995; Vickery, 1984). Спасение пришло вместе с вьетнамской армией, вторгшейся в Камбоджу и разгромившей красных кхмеров. По иронии судьбы, именно коммунистическая страна показала самый успешный и впечатляющий пример того, что мы сейчас называем гуманитарным интервенционизмом, именно вьетнамские коммунисты положили конец самой чудовищной коммунистической этнической чистке, в которой погибла четверть населения страны, при этом треть из них была убита сознательно.

Поскольку большая часть погибших тоже была кхмерами (камбоджийцами), мы не можем считать это классическим геноцидом или даже этнической чисткой, хотя истреблению были подвергнуты некоторые религиозные и этнические меньшинства. Это был политицид (так считают Harff & Gurr, 1988; Locard, 1996), направленный против тех, кто считался классовым союзником врага в гражданской войне. Но этот термин не дает представления о масштабе истребления, который вышел далеко за пределы подавления соперничающей властной группы (Margolin, 2000). Некоторые исследователи называют это самогеноцидом, но коль скоро его жертвы считались классовыми врагами, по существу это был классицизм), хотя понятию «класс» красные кхмеры давали очень широкую трактовку, включая туда региональные и даже этнические идентичности. Чудовищные чистки, прошедшие внутри самой партии, дают нам основание говорить о фратрициде (братоубийственной войне).

Красные кхмеры были левыми националистами, сражавшимися против французских колонизаторов и консервативных камбоджийских режимов. Лидеры движения получили университетское образование во Франции, где они вошли в тесный контакт с Французской коммунистической партией. Вдохновляющий пример им дал соседний Вьетнам: вьетнамские коммунисты выиграли войну у французов и даже разгромили американцев. Поначалу красные кхмеры вслед за вьетнамцами увлеклись советской моделью социализма, но потом отказались подчиняться диктату Вьетнама и поспешили выйти из ненужной им войны. В 1960-х гг. группировка Пол Пота (молодые марксисты, получившие образование во Франции) захватили власть в партии, уничтожив противников, учившихся в Ханое. Полпотовцы пошли по пути Мао: форсированная коллективизация сельского хозяйства, отказ от нормального эволюционного пути развития. Впоследствии они отвернулись и от китайцев, но продолжали верить в то, что «нет таких крепостей, которых не могли бы взять коммунисты» (Locard, 1996: 155; 2000а: 51–53).

Красные кхмеры оставались националистами. Они лелеяли воспоминания о Великой императорской Камбодже, которая рухнула под ударами врагов и стала объектом колониальной эксплуатации великих держав. Реконструкция величественных развалин Анкгор-Вата, крупнейшего храма страны, произвела неизгладимое впечатление на камбоджийскую интеллигенцию. Красные кхмеры внедряли в общественное сознание маоистскую идею: великая нация сможет быстро преодолеть свою отсталость через массовую трудовую мобилизацию и сделает это одним скачком, без переходных фаз, потребовавшихся другим, более объективистским коммунистическим режимам. Фундаментом новой идеологии стала маоистская вера в коллективную волю нации с двумя сугубо камбоджийскими дополнениями: крестьянский антиурбанизм и пролетарский национализм. В отличие от советских, китайских и вьетнамских товарищей, кхмеры не имели связей с городским пролетариатом. Рабочие на каучуковых плантациях почти все были этническими вьетнамцами. Единственным опытом красных кхмеров была изнурительная партизанская война в отсталых северо-восточных горных районах. Ее идейными вождями являлись бывшие школьные учителя — люди, далекие от урбанистической экономики. Бойцами партизанских отрядов становились бедные крестьяне из депрессивных земледельческих районов. У партии не было социальной опоры ни в городах, ни в передовых аграрных регионах. Именно там, по их мнению, и окопался враг (Thion,1993; 86–90). В секретном партийном документе 1977 г. указывалось, что партии рабочие не нужны, нужны лишь крестьяне. «И поэтому мы пойдем своим путем». В триумфальной речи 1975 г. Пол Пот провозгласил: «Мы добились полной, окончательной и чистой победы, без зарубежной поддержки, без помощи извне» (Kiernan, 1997: 56–57).

Красные кхмеры сразу же показали, с каким презрением они относятся к средним городским классам. 17 апреля 1975 г. армия взяла Пномпень, столицу страны, и солдаты сразу же приступили к депортации горожан (одна треть населения страны) в сельские районы. Через два дня города опустели и оставались брошенными вплоть до прихода вьетнамской армии. Это трагическое решение было принято Центральным комитетом партии за два дня до победы. Тогда же было решено отменить деньги, запретить рыночную торговлю, провести всеобщую коллективизацию личного имущества, лишить сана буддистских монахов, выгнать этнических вьетнамцев и казнить сторонников Лон Нола (Kiernan, 1983:178). План А предусматривал классовую чистку посредством принудительных полицейских депортаций и выборочное уничтожение побежденных врагов. Потом красные кхмеры остановили работу почты, телефона, телеграфа. Связи страны с миром были разорваны. Внешняя торговля велась лишь с некоторыми коммунистическими странами. Вероятно, не все кхмерские лидеры были согласны с такой политикой, но они были вынуждены подчиниться партийной дисциплине. План держался в тайне от партактива и солдат, поэтому массовые депортации стали для них полной неожиданностью (Chandler, 1992: 107; Vickery, 1983: 108–109).

Изгнанию также подверглись меньшинства пограничных районов, в особенности у границы с Вьетнамом. Полпотовцы хотели обезопасить рубежи страны от потенциальной военной угрозы; тем самым они повторили опыт Сталина (депортации времен Второй мировой войны), Российской империи и турок-османов. Вьетнам считался враждебным государством, границу с ним нужно было держать на замке, очистив территорию от потенциальных предателей. Какая-то логика в этом есть, но высылка городского населения лежит за пределами здравого смысла. Объяснить эти и иррациональные действия можно лишь одним: красные кхмеры были маргинальным крестьянским движением и возглавили его принципиальные антиурбанисты, не связанные экономическими отношениями с городской промышленностью.

Офицер красных кхмеров так объяснил это военнопленному Ятхаю (Yathay, 1987: 67): «Мы вывезли население из городов, чтобы не оставить им ни малейшего шанса на реванш, чтобы растоптать гнездо реакционной торговой буржуазии. Уничтожая города, мы уничтожаем очаги сопротивления движению красных кхмеров». План А получил развитие — перемещение всего городского населения в деревню, где его можно было контролировать политическими и военными средствами, где горожане трудились бы на благо сельского хозяйства. Заодно можно было свести счеты и со сторонниками Лон Нола.

Вначале депортации проводились упорядоченно и организованно, смертность была незначительной, если не считать убитых офицеров и чиновников режима Лон Нола. Через какое-то время некоторые подразделения армии красных кхмеров перешли к кровавым расправам, видимо, исполняя приказы высшего командования (Vickery, 1983: 109). В провинции Баттамбанг План А перерос в План Б — политицид. В отдельных районах красные кхмеры превзошли жестокостью и вьетнамских и китайских радикальных коммунистов. Добившись победы, те физически уничтожили лишь отдельных представителей враждебного класса, остальных сослали в «лагеря перевоспитания», откуда они возвращались пусть сильно битыми, но зато живыми (Locard, 1996: 135; Margolin, 1999: 628). Серж Тион (Thion, 1993: 166) оценивает жертвы среди сторонников Лон Нола, включая их родственников, в 100–200 тысяч убитыми. План Б — сочетание полицейских депортаций и политических убийств — был страшен, но неизбежен: проигравший в беспощадной гражданской войне всегда расплачивается за поражение своей кровью. Понятие враг вновь расширилось. Врагов искали и находили вначале. по классовым, а потом по этническим и региональным признакам: потенциальную оппозицию надо было уничтожить заблаговременно. Так начинался План В — классицид.

По оценкам Сливинского (Slivinsky, 1995), в репрессиях погибло вдвое больше мужчин, чем женщин (34 % к 17 %). В 1985 г. 64 % взрослого населения Камбоджи составляли женщины — неопровержимое свидетельство гомицида (убийства мужчин). Жертвами политицида становятся, как правило, мужчины, способные оказать сопротивление. Особо тяжелые утраты понесло молодое поколение: мужчины в возрасте 20–30 лет и женщины 15–20 лет. Молодые мужчины могли взять в руки оружие, молодые женщины находились в расцвете репродуктивного возраста — их убивали, чтобы они не смогли произвести на свет новых врагов и мстителей. Максимальные жертвы понесло офицерство (83 %), за ними полиция (67 %), что тоже доказывает факт политицида. Массовым репрессиям подвергся и средний класс. Скорбный список жертв возглавляют врачи (49 %) и учителя (47 %). Были убиты 42 % людей с высшим образованием, 38 % со средним и 29 % с начальным или неполным начальным образованием. Среди низших классов более остальных пострадали рядовые солдаты (47 %), смертность среди промышленных рабочих не превысила среднюю по стране (33 %), менее всех репрессии затронули крестьянство (20 %). Камбоджийский средний класс быстро научился скрывать свое социальное происхождение. Врачи называли себя крестьянами или таксистами и перестали носить очки. Это был классицид, обращенный против высшего и среднего класса. Но классовые враги могли иметь и этническую принадлежность. Империалист означало все иностранное, ибо империалистические иностранные государства грабили и эксплуатировали Камбоджу. Империалистическими могли быть и национальные меньшинства в качестве орудия или союзника враждебных иностранцев. Компрадорскими капиталистами называли этнических китайцев, в чьих руках был сосредоточен крупный бизнес (Becker, 1998: 228). По расчетам Славинского, небольшое католическое население Камбоджи было уничтожено практически наполовину — считалось, что как католики они были агентами Запада. Мусульманские чамы (тямы), принадлежавшие к другой религии и этничности, имели вооруженные отряды самообороны. Такого было позволить нельзя, и 41 % чамов были убиты. Китайцы и вьетнамцы (агенты враждебных стран) потеряли 40 % населения. Бен Кирнан (Kiernan,2001) убежден, что все вьетнамцы были либо убиты, либо депортированы. Но под прицелами винтовок оказались далеко не все меньшинства. Тибетские горцы потеряли лишь 5–8 %, потому что были на стороне красных кхмеров (Locard, 2000b: 301). Все клирики стали жертвами массовых убийств вне зависимости от конфессии: были уничтожены почти 90 % всех буддистских и мусульманских священников (Kiernan, 1996: гл. 7; Margolin, 1999а: 591–595). Этническая ненависть даже приобрела черты расизма. Вьетнамцев клеймили как «потомственных врагов» кхмерского народа (Kiernan, 1997: 59). Кхмеры — самый темнокожий народ региона, именно поэтому черный цвет был объявлен совершенством природы. Выжившие свидетельствуют, что пленник с более светлой кожей рисковал быть убитым.

Красные кхмеры считали, что классовая принадлежность наследуется из поколения в поколение. Целые семьи, жены, дети объявлялись классовыми врагами, молодых беременных женщин убивали, чтобы они не могли выносить и родить врагов революции. В коммунистической истории только красные кхмеры вели геноцид по классово-генеалогическому признаку. В отличие от Сталина и Мао, кхмеры считали, что за кровнородственными связями стоят и классовые, и расовые враги. Пол Пот и вся коммунистическая пресса призывали к «классовому и национальному гневу, к кровавой мести», считалось необходимым «воспламенить народную ненависть, классовую ненависть и взыскать с предателей долг крови». Некоторые биологические метафоры тех лет напоминают язык нацизма. Убийства «освобождали», «очищали» народную кровь от «затаившихся бацилл», «микробов», «зародышей», которые «отравляют изнутри общество, партию и армию (Chandler, 1992:136–137; Chandler, 1999: 44; Kiernan, 1996: 336, 388). В национальном гимне слово «кровь» повторялось в первых пяти строках, и понимать это надо было в двояком смысле. На партийных митингах хором пели: «Кровь за кровь! Кровь за кровь!» (Ngor, 1988: 139–140, 203).

Бен Кирнан (Kiernan 1996: 26) пишет: «Для красных кхмеров понятие расы заслоняло понятие класса». Уничтожение по этническому признаку велось параллельно с уничтожением враждебных классов, или, по словам Пол Пота, «контрреволюционные элементы, предатели революции не могут считаться нашим народом» (Chandler, 1999:118). Так прозвучала органическая концепция нации-пролетариата, где удивительным образом переплелись понятия расы и класса.

В сентябре — ноябре 1975 г. красные кхмеры провели массовые депортации в «коренную» Камбоджу, провинции, в которых они пришли к власти в самом начале гражданской войны. Аборигенное население этих регионов называлось «старыми» или «коренными» камбоджийцами, в отличие от тех, кого считали «новыми», то есть недавно завоеванными. «Старые» должны были взять под жесткий контроль ненадежных «новых». «Коренная» Камбоджа представляла собой экономически наиболее отсталую часть страны, с обширными, нераспаханными землями, которые и предстояло ударными темпами освоить «новым» камбоджийцам, сосланным в трудовые лагеря. Это был еще более жестокий, милитаризованный вариант сталинской и маоистской форсированной коллективизации. В окончательном виде аграрная реформа была оформлена как 4-летний план в августе 1976 г. Согласно этому плану площадь обрабатываемых земельных угодий должна была увеличиться вдвое, а урожайность с гектара — втрое. Как и в других коммунистических планах мобилизационной экономики, прибавка урожая зерна, в основном риса, должна была пойти на экспорт, чтобы импортировать вначале сельскохозяйственную технику, а потом и оборудование для тяжелой промышленности (Chandler, 1992: 120–128).

«Новые люди» представляли собой средний класс из провинций, которые когда-то были под властью Лон Нола. Они были классовыми и политическими врагами по определению. Около 40 % этих горожан, превращенных в крепостных рабов, были уничтожены. Местное население потеряло не более 10 %. «Старые» камбоджийцы оставались в своих деревнях, их дети шли в красные кхмеры. Шестилетний мальчик помнит, как красные кхмеры вошли в его деревню:

Крестьянских детей отправляли в школу, где их учили идеям красных кхмеров. Кормили их хорошо, но они должны были много трудиться на полях. Этот парень был очень рад, когда его выбрали старостой класса, но…

«Ангка», о которой рассказывает мальчик, была «Центром» движения красных кхмеров. Этот «Центр» был окружен тайной и долго оставался загадкой. Только в 1977 г. Пол Пот объявил себя главой Коммунистической партии Камбоджи (Кампучии). Но и после этого структура партии оставалась таинственной.

«Зло», о котором упомянул рассказчик, было воплощено в «новых людях», «роялистах», «капиталистах», «мелкой буржуазии», обреченных кхмерами на рабский труд. Эта примитивная социология позже была несколько усложнена. «Плохие биографии» «новых людей» (классовая принадлежность, политическая деятельность) могли стоить им жизни. «Коренные» были разделены на «безупречных», «идейных», с «хорошими» или «чистыми» биографиями и на людей с «плохими» или «сомнительными» биографиями. Последние назывались «социально близкими» или «кандидатами». Лишь отъявленные классовые враги вместе с их потомством оказались обречены быть вечными врагами. Статус «коренных» мог повышаться или понижаться в зависимости от «ударного», «обычного» и «недостаточного» труда. Такой карьерный рост распространялся даже на «плохие биографии». Пол Пот не раз объяснял соратникам, что «биография должна быть безупречной и соответствовать нашим требованиям». В 1975 г. красные кхмеры пользовались полной поддержкой крестьянства в «коренной» Камбодже, но их популярность начала снижаться по мере того, как усиливался радикализм движения. Кхмеры отвечали репрессиями против всех, кто осмелился выказывать недовольство в независимости от их формального статуса (Chandler, 1999: 90–91; Kiernan, 1996: гл. 5).

Коллективизация лагерного типа принесла катастрофу. Горожане, непривычные к сельскому труду, не могли поднять урожайность. Планирование ударило по наиболее продуктивным отраслям экономики, отвлекло людские ресурсы на масштабные ирригационные проекты в зоне тропических дождей. Но партия (как и любая коммунистическая партия) гордилась грандиозностью свершений. Огромные дамбы стали зримым воплощением массовой трудовой мобилизации.

Самые трудолюбивые и умелые погибали первыми от изнурительной работы. Аграрная революция пожертвовала разнообразием продуктов ради производства монокультуры — риса. При этом партийные вожди ничего не понимали ни в промышленности, ни в сельском хозяйстве. Валовой продукт неудержимо сокращался (Margolin, 1999: 598–602). Смертность резко возросла, когда депортированных в трудовые лагеря тысячами бросили на выполнение бессмысленных проектов. Их заставляли работать все больше и больше, а кормили все хуже и хуже. Крестьяне-лагерники умирали от голода и болезней. За малейшее проявление непослушания, за невыполнение плана их беспощадно казнили. И чем выше было былое социальное положение каторжника, тем меньше шансов у него было выжить. Подобного не видел ни один коммунистический режим.

Вскоре начались споры и внутри партии. Многие партийцы были ошарашены почти мгновенным исчезновением городов и отменой денежного обращения, эти люди также надеялись, что массовые репрессии лишь временный этап. В восточной части страны кхмеры поддерживали отношения с более умеренными вьетнамскими коммунистами. Беженцы свидетельствуют о многих разногласиях, возникавших среди партийных кадров. Бывшие заключенные вспоминают, что в тот период партийные начальники начали проявлять большую гуманность, улучшилось питание, лагерный режим, сократилось число казней (Kiernan, 1983; Vickery, 1983). На фоне обозначившегося недовольства в низах центр начал лавировать. К концу 1975 г. уменьшились расстрелы по политическим приговорам, а к июлю 1977 г. снизилась смертность в трудовых лагерях. В Пномпене прогремели загадочные взрывы, произошли непонятные перестрелки. Есть мнение, что это было связано с неудавшимся покушением на Пол Пота.

И все же он удержался у власти. Партийная печать заявила: «Враги окружают нас повсюду: в рядах партии, в столице, в штабе армии, в провинциях, в деревнях» (Chandler, 1991: 298). Падающие урожаи, нехватка продовольствия, угрожающая активность Вьетнама на границе — все это называлось внутренней изменой. В мае 1976 г. чисткам подверглось высшее руководство партии, в особенности пострадали те, кто получил образование во Вьетнаме, в отличие от тех, кто учился во Франции и Китае. Министерство сельского хозяйства стало бастионом радикалов. Там была разоблачена «группа предателей», ее руководителя обвинили в том, что он желал восстановления денежного обращения, выступал против общественных столовых и ратовал за технику вместо ручного труда. Пин Ятай (Yathay 1987: 64) пишет, что в августе 1975 г. начальник лагеря, где он был заключенным, сказал, что к концу года в стране снова появятся деньги. Ятай также обращает внимание на разногласия между умеренными и маоистами. По словам одного офицера, его командир сказал ему, что «Пол Пот пошел по неправильному пути, а раньше он такого никогда не говорил» (Kiernan, 1983: 179). Еще один инакомыслящий заявил: «Разве мы можем победить без механизации на селе? Не можем. И это не наша вина, это вина Центрального комитета». Чистки перешли в кровавую внутрипартийную грызню, хаос усиливался, нарастало недоверие, производство падало — окончательный коллапс был не за горами.

Участились столкновения на вьетнамской границе. Красные кхмеры продолжали убивать этнических вьетнамцев и вторгаться на территорию страны. Это было редкостной наглостью, учитывая, что у Вьетнама была закаленная в боях, мощная армия, только что разгромившая США. В конце 1978 г. Вьетнам осуществил полномасштабное вторжение в Камбоджу. ЦК был вынужден сократить масштаб расстрелов и объявил, что перестает разделять народ на «коренных» и «новых». Война с Вьетнамом оборачивалась не в пользу Камбоджи, и вновь обвинение было брошено партийным руководителям приграничных провинций, «которые лишь телом камбоджийцы, а душою вьетнамцы». Это вызвало настоящую гражданскую войну в восточной зоне, в которой погибло по меньшей мере 10 тысяч человек, резко ослабив боеспособность армии. В последующих чистках погибли все партийные секретари провинции, почти все их заместители, руководители предприятий и больниц, а также 20 тысяч членов партии. «Ангка» свирепствовала, выбивая из подозреваемых ложные показания. Не выдержав пыток в полиции безопасности, подследственные оговаривали других, и цепочка «врагов народа» росла звено за звеном. После «признания» их убивали, проламывая голову шкворнем от крестьянской телеги. Жены и дети приговоренных часто разделяли их судьбу. В главной столичной тюрьме было уничтожено 14 тысяч человек, из них 1200 детей, 418 человек были убиты за один день. Пол Пот заявил: «Наша партия больна… мы уничтожаем микробов, которые ее заразили… Мы никогда не снимем с себя доспехи нашей классовой идеологии, мы завещаем ее нашим потомкам». Этот всплеск террора был назван «генеральной уборкой». Комендант Центральной тюрьмы называл узников «червями» и «гусеницами», прогрызающими Камбоджу, как древоточец прогрызает дерево». Жертвы сознавались: «Я термит, пожирающий Камбоджу изнутри». Партией овладела коллективная паранойя (Chandler, 1999: 36–76). Она превратилась в змею, пожирающую свой хвост. Три тысячи красных кхмеров бежали во Вьетнам, создав там правительство в изгнании.

Армия красных кхмеров составляла 68 тысяч человек в 1975 г., среди них было 14 тысяч членов партии. Многие армейские части были стояли в районах, где не проводилось массовых чисток, а значит, у истинных убийц действительно руки были по локоть в крови. Почти все кхмерские руководители вышли из среднего класса и стараниями родителей получили образование. Пол Пот родился в крестьянской семье среднего достатка. Его двоюродная сестра была наложницей наследного принца, другая танцевала в королевском балете. Высокое положение родственников позволило Пол Поту получить образование в королевской школе-интернате (Chandler, 1992: 7-25; Kiernan, 1997: 53–54). Бен Кирнан (Kiernan, 1996) исследовал биографии 20 национальных и региональных руководителей Камбоджи. 12 из них были учителями (еще 4 — их родственниками). Один предприниматель, один крестьянин, железнодорожник и электрик оказались единственными, кто имел отношение к производству. В руководстве были и три женщины. Чандлер (Chandler, 1999: 18–36, 61–62, 69) исследовал биографии персонала самой страшной тюрьмы Камбоджи Туол Сленг («тюрьма безопасности S-21»). Все тюремное начальство было ветеранами партии. Большинство когда-то работали школьными учителями (в основном, математиками и биологами), так же как и высокопоставленные партийные заключенные. Кирнан предполагает, что дипломированные специалисты ушли в революционное движение, потому что не могли найти себе работы по профессии. Это слишком житейское и упрощенное объяснение неприменимо к высшим партийным лидерам, которые стали политическими диссидентами еще в студенческие годы. Персонал и заключенные тюрьмы в своих автобиографиях тоже не ссылаются На безработицу. Учителя и преподаватели стали националистами и коммунистами, потому что таким был дух времени, потому что именно эти идеи политической модернизации овладели умами камбоджийской интеллигенции.

Сохранилось 166 личных дел сотрудников тюрьмы S-21. Охрана была набрана еще до 1975 г. из кхмерских воинских частей, стоявших в соседних провинциях. Почти все солдаты были холосты. Из них 65 % были в возрасте 18–22 лет, 12 % еще моложе. Многие стали красными кхмерами в подростковые годы, некоторые — в 10 лет. Фотографии этих горделивых и уверенных в себе мальчишек висят сейчас на стенах бывшей тюрьмы, превращенной в музей геноцида. «Ангка», как пишет Чандлер, «заменила им и отца и мать»., (Chandler, 1999: 33). Две женщины работали надзирательницами, 7 % заключенных тоже были женщинами. В политической тюрьме были казнены жены многих репрессированных членов партии. В кхмерской армии существовали женские батальоны; все солдаты были молоды, с каждым новым призывом в армию приходили еще более юные на замену погибшим в боях ветеранов или репрессированных режимом. Ли Хенг вспоминает, что по последнему призыву 1978 г. в армию пришло пополнение 13-18-летних юношей и девушек (Heng & Demeure, 1994: 189–190). Уцелевшие лагерники рассказывают, что некоторым охранникам было не больше 12–14 лет, а некоторым и по 9. Этих заключенные боялись, как огня: дети, не раздумывая, исполняли любые приказы и проявляли страшную жестокость. Убить человека для них было все равно что прихлопнуть муху. Медсестры 9-13 лет с трудом могли читать, но умели делать инъекции (Picq, 1989: 114; Yathay, 1987: 116). Использование солдат-детей свидетельствует о преднамеренной и извращенно-патерналистской социализации — легко внушаемых подростков легче всего было превратить в убийц.

Рядовыми исполнителями были неграмотные крестьяне из «коренной» Камбоджи. Почти все из 166 охранников S-21 были выходцами из крестьянской бедноты. Чандлер называет их «чистым листом», «незамутненным разумом». Эти люди не знали, что такое образование и имущественные отношения, они мгновенно откликнулись на призыв красных кхмеров разделить землю, разорить города и убить американцев. Американцы были империалистическими дьяволами. Они бомбили деревни и города по своей дьявольской прихоти и бессмысленной злобе. А что сделали камбоджийские крестьяне этим американцам? Красные кхмеры объясняли, что режим Лон Нола раболепствовал перед Америкой, и в этом была доля истины. Красные кхмеры неопровержимо убедили крестьян, в чем их истинное предназначение. Майкл Викери (Vickery, 1984:66) в запальчивости назвал это «победоносной крестьянской революцией». Где победа, если тысячи. крестьян погибли, а выжившие оказались под пятой маоистских доктринеров, радикальных схоластов, которые смогли увлечь народ примитивными, но очень заманчивыми национал-маоистскими лозунгами? В отличие от российского или китайского крестьянства, кхмеры не имели ни малейшего представления о внешнем мире, их жизнь была ограничена делянкой земли и деревенской околицей. Их предводители плохо разбирались и в промышленности, и в сельском хозяйстве. Кхмеры не могли понять, что такое общественное разделение труда и как работает рынок. Но себя они считали ультрамодернистами и свято верили, что смогут построить социалистический рай, одним прыжком преодолев цивилизационную пропасть, которая отделяла их от развитого мира и Европы (Becker, 1998:184,188). Кхмеры лишь в одном смысле были современными — они самостоятельно додумались согнать людей в трудовые лагеря и создать тоталитарную массовую партию, а это, как-никак, идея XX века. Как и в Москве, Пекине, Ханое, они стремились построить современную индустрию (рубежи были обозначены в 4-летнем плане). Но все это относилось к будущему. В реальности не существовало даже зародыша нового общества. В «Немецкой идеологии» Маркс, переосмысляя прошлое, рисует идеал нового коммунистического общества — «утром охотник, днем рыбак, вечером критик». Эту буколическую утопию свободного крестьянского труда красные кхмеры поставили с ног на голову, создав лагеря, где трудились рабы.

Выжившие вспоминают о лагерной охране как о «невежественных крестьянах… диких и безграмотных», «злобных тварях, с сумеречным сознанием и с промытыми мозгами». Нгор (Ngor, 1988: 158) вспоминает, что охранники никогда не произносили слова «коммунизм». А самих себя, по его словам, они считали «людьми мести». «Единственное, что они усвоили: город — это враг, горожане вроде нас — бывшие господа. И наконец пришел час расплаты. Вот что такое кхмеры: коммунисты наверху и “люди мести” внизу». Один охранник объяснил это так:

Классовая ненависть извергалась, как вулкан:

Последняя фраза стала максимой движения красных кхмеров — извращением марксистской теории трудовой стоимости. Только крестьяне производили стоимость; все работающие вне сферы материального производства не стоили ничего и заслуживали смерти. Врачей убивали как паразитов и нахлебников — только народная медицина могла лечить людей:

Тюремный охранник излагал слово в слово доктрину красных кхмеров: разрушить все и начать с нуля. Кхмерский принцип «Трех вершин» гласил: «Независимость, опора на собственные силы, наша судьба — в наших руках» (Ngor, 1988: 139,161).

Коллективизация не должна была быть запятнана индивидуализмом, обособленностью, иностранным влиянием. «Красные кхмеры учат: не поклоняйтесь родителям и будьте свободными от них». Дисциплинированное единство — вот, что должно стать твоим идеалом. Все должны одеваться одинаково, питаться одинаково, повторять одни и те же лозунги, одинаково думать. «Никто не смеет задавать вопросы “Ангке”», — провозгласил один из идеологов. «Если у тебя появились сомнения в идеях “Ангки”, тебя отправят в лагерь по перевоспитанию» (то есть убьют) (Pran, 1997: 156, 30; ср. Margolin, 1999: 603–605). Опыт партизанской войны отразился в риторике «вечной войны». Нгор (Ngor, 1988: 197) пишет: «“Борьба” стала фигурой речи, так же как и “фронт”. Так стали называть крупные народнохозяйственные проекты, такие как строительство ирригационных систем. “На фронте борьбы” мы не просто работали, мы “сражались” или “вели наступление”. Например, “успешное наступление в битве за посевную” или “победа над силами природы”». Отзвук маоизма слышится здесь отчетливо.

Политическая тюрьма S-21 стала школой для идейных убийц, для тех, кто решительно и дисциплинированно исполнял приказы, не давая воли собственным чувствам, таким как месть или садизм. Надсмотрщики, следователи, палачи создавали субгруппу, которая в соответствии с идеологией режима воспринимала заключенных как заклятых врагов. Любое сомнение в этом непреложном факте оценивалось как измена общему делу. Колеблющимся приходилось убивать «через не могу». Дэвид Чандлер признается, что с трудом может проанализировать их мотивацию. Он задается вопросом, не есть ли повиновение приказам особая, специфическая черта этого народа, но потом приходит к заключению, что большинство обычных людей, попавших под такое социальное давление, действовало бы точно так же (Chandler, 1999: 141). Большинство расправ происходило в не столь официально значимых учреждениях, как элитная тюрьма S-21. Солдаты убивали более жестоко, более анархически, более разнузданно. Годами они воевали в полупартизанской армии, вооруженные легким стрелковым оружием, действовали из засад, прибегали к террору. Такая тактика войны сама по себе отбирала беспощадных и умелых убийц.

Исследователи спорят, до какой степени геноцид был государственной политикой. Барнетт (Barnett, 1983) считает это «централизованной диктатурой», поскольку радикальные политические решения осуществлялись через государственный террор по всей стране и из единого центра. Кирнан (Kiernan, 1996: 27) пишет: «Власть, сосредоточенная в руках ЦК Коммунистической партии Камбоджи, была беспрецедентной». Тион (Thion, 1983: 91) утверждает прямо противоположное:

Продолжаются споры о пределах властных полномочий центра и регионов. Беккер (Becker, 1998: 173–177, 209) пишет, что только ЦК вырабатывал общегосударственную политику и контролировал половину армейских дивизий. Но, как уверяет исследовательница, ЦК подчинял себе не более 6–7 региональных партийных секретарей. При этом у каждого регионального царька была своя маленькая армия, которая подчинялась исключительно ему. В свою очередь, у регионалов не было контроля над трудовыми лагерями. Лагеря находились в подчинении зональных партийных триумвиратов — «троек» (Vickery, 1983: 104). Были и диктаторы местного масштаба, действующие по собственному усмотрению, а не по указаниям центра (Yathay, 1987: 168). Беккер (Becker, 1998) считает, что чистка региональной партийной власти была отчаянной и безуспешной попыткой центра выстроить вертикаль власти. Камбоджа так и не стала в полной мере централизованным государством.

Майкл Викери (Vickery, 1983) обращает внимание на различия между регионами. На юго-западе всем распоряжались ставленники Пол Пота, на востоке страны либеральная партийная власть была более ориентирована на Вьетнам. На юго-западе в трудовых лагерях беспощадно «перевоспитывали» бывших горожан, убивая их за малейшее неповиновение. Вначале это не планировалось как политицид: заключенных не доводили до смерти непосильной работой, достаточно хорошо кормили, такой лагерный режим хотя бы обеспечивал выживание. Если бы Камбоджа была тоталитарной страной (или хотя бы централизованной, по мысли Барнетта), то геноцид не приобрел бы таких масштабов. На востоке страны, во всяком случае вначале, кровь не лилась рекой, и даже делались попытки улучшить условия жизни населения, но потом Пол Пот направил туда карательные войска с юго-запада. В чистках региональные элиты были уничтожены, их места заняли ставленники диктатора, и самый безопасный район страны неожиданно стал самым кровавым (Kiernan, 1983: 138). Восток и юго-запад были единственными районами, находившимися под жестким и эффективным государственным контролем, а самая высокая смертность наблюдалась там, где в массовом порядке «перевоспитывались» «новые» люди (бывшие горожане). Институты власти не были структурированы, горожане совершенно не умели работать на земле, почва была скудной и неплодородной, планы по сдаче зерна почти никогда не выполнялись, руководство было бездарным и неэффективным, прогнозируемый результат этих факторов — чудовищный уровень смертности от голода и болезней. Местная власть лезла из кожи вон, чтобы выполнить невыполнимые планы — тысячам людей это стоило жизни. ЦК чистил партийные кадры, избавляясь от слишком либеральных или коррумпированных руководителей. Самое худшее произошло, когда партийная власть на местах была полностью заменена полпотовцами из юго-западной части страны. Последовали массовые казни и столь же массовые смерти от голода. Жертвами становились как «новые», так и «коренные» камбоджийцы. Наибольшая кровь пролилась там, где государственный контроль был ослаблен, где радикализация местной власти привела к тотальному произволу.

Движение красных кхмеров раздирали на части противоборствующие составляющие: централизованный авторитаризм, автономность региональных элит и полупартизанские методы ведения войны. Центр приходил в столкновение с периферией, планирование сменялось анархией, желаемое выдавалось за действительное — это привело к жертвам такого масштаба, которых не было ни в одной стране коммунистического мира. Моя первоначальная интерпретация Планов В и Г в Камбодже в данном случае не вполне корректна. Классицид как таковой никогда не планировался. Планировались чистки, но они неожиданно выродились в братоубийственную бойню и падение режима. Тем не менее события, приведшие к национальной катастрофе, имели свою внутреннюю логику. Режим располагал примитивными, но действенными способами управления народом. Красных кхмеров было немного, но им удалось депортировать в исправительно-трудовые лагеря треть населения страны, взять под контроль каждую деревню и монополизировать распределение продовольствия. Все, что производилось в стране, поступало в распоряжение власти, а власть перераспределяла национальный продукт так, как считала нужным. Свою миску риса получал лишь тот, кто работал на «Ангку». У остальных не было шансов выжить (Picq, 1989: 114; Yathay, 1987: 149; Thion, 1993: 93). Задачи кхмеров были простыми: принудительный труд на полях, разрушение всех иных социальных структур, уничтожение политических врагов. Это было всеобъемлющее тоталитарное государство, физически выжить, не подчинившись ему, было невозможно. «Ангка» ставила перед собой весьма скромные цели, но, когда выяснилось, что достигнуть их не удалось, режим развернул репрессии, которые в конечном счете его и погубили. Как система власти кхмеры просуществовали чуть больше двух лет. И именно благодаря примитивности этой системы за столь короткий срок было уничтожено огромное количество людей, за которым последовал крах государства и социальный регресс общества.

Несмотря на различия, радикальный этнонационализм и революционный коммунизм породили органические концепции понятий «мы, народ», народа как этнического единства или как единого пролетарского класса (см. тезис 1а). В их представлении государство становилось носителем моральной идеи защиты пролетарской нации от ее врагов, а также дальнейшего экономического и социального развития. Темная сторона коммунистического эксперимента заключается в создании такого государства, которое якобы представляет весь народ как единое органическое целое, в отличие от либеральных или социал-демократических обществ с их плюралистическим подходом к нации как совокупности групповых интересов. Именно эта ошибка не позволила коммунистам создать истинную демократию. Злодеяния Сталина, Мао, красных кхмеров были социалистической версией современного органицизма, извратившего социальную и классовую теорию демократии, точно так же как этнические чистки извратили националистические теории демократии. Геополитическое представление о «пролетарской нации», угнетенной мировым империализмом, окрасило теорию классовой борьбы в националистические, а в случае с красными кхмерами и в этнонационалистические оттенки. У коммунистов нация не ставилась выше класса, но и класс не превосходил нацию. Народ и этничность рассматривались в рамках классовой модели органической нации — явная инверсия моего тезиса 2.

Мои тезисы 3 и 4 относятся исключительно к этническим чисткам, однако гражданские войны, будучи порождением международных (мировых) войн, усиливали классовую нетерпимость и милитаризм коммунистических движений. Эти режимы стремились достичь свои идеологические цели военной силой. Это приближало коммунистическую власть к опасной зоне, где политические репрессии, неизбежные в первые послереволюционные годы, могли перерасти в политицид и классицид. Эскалация насилия (согласно тезису 5) была следствием геополитической нестабильности, как внешней, так и внутренней (гражданская война). Первая волна революционного насилия не имела отношения к этническим чисткам. Террор был призван укрепить партийное государство, сцементировать элиты, рядовых революционеров, направить энергию пассионарных масс на уничтожение враждебных классов. На втором этапе начинался раскол. Для партии всегда было трудной задачей институционализировать свою власть. Страсти и конфликты разгорались в социальных низах (часто этому способствовали и верхи), выходили из берегов, и в этих условиях было трудно удержать репрессии в разумных пределах. Партия раскалывалась на фракции, появлялись радикалы, требующие достижения своих утопических целей любой ценой, что приводило к еще более массовым репрессиям; их источником часто становилось не тоталитарное государство, а фракционная борьба и радикализация — те же процессы обычно происходят и при этнических чистках. Циклы государственного строительства и обрушения государства сменяют друг друга и сопровождаются общественными потрясениями. Очередная фаза партийной фракционной борьбы до основания потрясла Советский Союз в 1980-е гг. и похоронила эту страну. Китай смог избежать этой напасти, добившись плюрализма внутри партии и отстранив партию от экономического планирования. Планы, осуществляемые коммунистическими режимами, отличны от планов, описанных в тезисе 6. Коммунистический репрессивно-карательный аппарат работал более эффективно, чем у этнонационалистов, поскольку коммунистические режимы были более этатистскими. Стоит напомнить, что наименьшее число жертв принесли планы, разработанные и сознательно осуществленные на ранних стадиях революционного процесса. У коммунистов не было аналога нацистского «окончательного решения» — последней, отчаянной попытки добиться искомой цели ценою массовых убийств, когда все предыдущие планы рухнули. Кровавый террор коммунистических режимов не есть проявление чьей-то злой воли, а результат масштабных политических ошибок, усугубленных расколом элит, а также нетерпимым и мстительным отношением к жертвам. Но, если не считать красных кхмеров, почти перешагнувших эту черту, ни один коммунистический режим не планировал геноцида. В этом главное отличие коммунистического террора от этнического геноцида: коммунисты расплачивались кровью народа за свои катастрофические политические ошибки, этнонационалисты убивали сознательно.

В XX веке губительный голод в Советском Союзе и Китае стал результатом государственного волюнтаризма. То же самое, но по принципиально иным причинам произошло во второй половине XIX столетия на Западе: холокосты поздневикторианской эпохи, волны голода, вызванные рыночными отношениями капитализма, унесли жизни свыше 30 миллионов человек. Природные стихии, как ураган El Nino, приводят к наводнениям и губят урожай. В свою очередь, мировой капиталистический рынок снижает стратегический запас зерна, необходимый в случае природных бедствий, — ведь цены растут именно тогда, когда появляется товарный дефицит, поэтому зерно даже вывозят из регионов, пораженных голодом, чтобы получить максимальную прибыль от продажи. Правительства принципиально не желают вмешиваться в эту ситуацию, считая, что свободный рынок — это лучший способ удовлетворить человеческие нужды (Davis, 2001). Не исключено, что и в XXI столетии, когда роль государственного регулирования столь ослаблена, мы снова повторим наши горестные ошибки, вызванные слепой верой в либеральную экономику, свободную от государственного вмешательства.

Поражение фашистской Германии не покончило с этническими чистками в Европе. После капитуляции чисткам подверглась проигравшая «раса господ». В 1945 г. 18 миллионов немцев жили на Востоке за пределами родины. Советские немцы в основном остались в местах своего проживания, остальных насильственно переселили на Запад. 12 миллионов немецких переселенцев добрались до Германии, 2 миллиона не смогли этого сделать — они погибли в пути от рук местного населения, месть котрого была беспощадной. Лишь несколько тысяч из этого числа могли быть нацистскими преступниками. Оскар Шиндлер, провозглашенный праведником и в Израиле, и в Голливуде, был одним из тех трех миллионов судетских немцев, которых изгнали, лишили собственности, но не убили. И польское, и чешское правительства поддержали депортацию так же, как и союзники. В 1944 г. Черчилль в Палате Общин заявил, что депортации принесут «наиболее удовлетворительное и долгосрочное» решение этнических проблем. «Смешанного населения не должно быть во избежание таких проблем, как в Эльзасе и Лотарингии. Надо провести тщательную чистку». Президент Чехословакии Эдвард Бенеш назвал судетских немцев «нежизнеспособной популяцией», а один чешский генерал перефразировал крылатое изречение: «Хороший немец — мертвый немец». Лейтенант Смрчина «зачистил» немецкую деревню, уничтожив 25 мужчин и двух женщин без малейшего повода. Другой офицер снял с поезда и расстрелял 265 немцев — мужчин, женщин, детей. Немцы вспоминали, что красноармейцы относились к ним лучше, чем обычные чехи и поляки, если не считать изнасилований — советские солдаты изнасиловали тысячи и тысячи немецких женщин (Hayden, 1996: 727–728; Naimark, 2001: гл. 4; Seifert, 1994: 54, 67). Немцы внезапно оказались в роли жертвы, и те, кто стал их гонителями, считали это справедливым возмездием. На Востоке осталось меньше 3 миллионов немцев, это значит, что 85 % были депортированы. Большая часть пути к этнически чистой Европе была пройдена.

В Чехословакии вместо немцев расселили чехов и словаков. В Польше границы двигались вместе с людьми. Соглашение с Советским Союзом о расширении границ Польши на 150 миль к западу предусматривало переселение 4,3 миллиона поляков на запад и 520 тысяч украинцев, белорусов и литовцев на территорию СССР. Раньше Польша была польской на 67 %, теперь она стала польской на более чем 90 %. В Югославии гнев народа обрушился на хорватских, боснийских и сербских коллаборантов. Сербские партизаны вырезали почти 100 тысяч человек, в основном это были сдавшиеся хорваты. Немцев выдворили из Воеводины, после чего там обосновались сербские поселенцы.

Обмен населением был признан меньшим из двух зол: полицейские депортации и переселения в любом случае были лучше, чем вакханалия этнонационалистической демократии. Шехтман (Schechtman, 1962: 369) считает, что обмены населением по межправительственным договорам — лучший способ избежать этнических войн. Взгляд в послевоенное прошлое вызывает уважение к точке зрения хорватского социолога профессора Томашича. Он предложил ООН вернуть все сербские и хорватские меньшинства на их историческую родину. Это, считает ученый, помогло бы создать две устойчивые федерации: восточно-православную (Сербию, Македонию и Черногорию) и католическую (Хорватию и Словению). Впрочем, как и многие другие эксперты, он не посчитал нужным предоставить государственность боснийским и албанским мусульманам.

Древняя европейская практика чисток воскресла, когда 150 тысяч турок были выселены из Болгарии. Полумиллионная греческая диаспора в Турции сократилась до 100 тысяч после восстаний 1955 г. В 1970-е через «очищение» прошел и Кипр: 200 тысяч греков и турок разбежались по «своим» государствам на одном острове. Сейчас этнические меньшинства на Кипре не превышают тысячи человек. В 1993 г. ⅘ из 15 тысяч греков, проживавших в Абхазии, переселились на северное побережье Черного моря. Греки и турки всегда были космополитами, перемешанными в мультикультурной среде. Теперь они живут в пределах своих государств. Турецкая республика и соседние страны все еще дискриминируют курдские меньшинства, правда, ситуация с курдами изменилась к лучшему в Ираке, во всяком случае пока.

Коммунистические Советский Союз и Югославия на протяжении 40 лет держали под контролем национальный вопрос. Возможно, это высшее достижение социализма, которое не смогли повторить пришедшие им на смену молодые демократии. Привилегированной нацией в Советском Союзе были русские. И в СССР, и в Югославии народы обладали автономией в «принадлежавших» им республиках, при этом коммунистические партии решали национальные вопросы, делая упор на интернациональную классовую солидарность. Эта идиллия начала разрушаться в годы зрелого социализма. Начиная с середины 1970-х миллионы русских, ощутив этническое давление, начали возвращаться в Россию из Средней Азии. В тот период лишь маленькие прибалтийские республики продолжали оставаться привлекательными для русских (Bell-Fialkoff, 1996: 178–179). Коммунистическая Болгария начала притеснять турок. К 1989 г. уехало 350 тысяч. Оставшихся турок (наряду с цыганами и другими меньшинствами) заставляли принимать болгарские имена. Это было формой культурного подавления. И все же «народовластие» в его коммунистическом варианте, пусть и несовершенное в иных проявлениях, по духу своему было интернациональным. Для марксистов класс был выше этничности.

Распад советской империи происходил между 1985 и 1991 г. Вначале сецессия не сопровождалась сколь-либо значительным насилием. Новорожденные государства оставались полуавторитарными и консервативными, опасавшимися социальной мобилизации и конфликтов. Будущее виделось им как плюралистическая демократия и социально ориентированный рыночный капитализм. Большинство лидеров стран Восточной Европы усвоили западный взгляд на органический национализм как на социальный регресс. Кроме того, национализм мог бы помешать им в налаживании отношений с Евросоюзом. Националистические партии тогда играли вторую скрипку в оркестре либерально-капиталистических и экс-коммунистических, а ныне социал-демократических партий. В странах с бесспорными государственными границами националистам не удалось воскресить дух реваншизма. Румыния старалась не обижать мадьяр. За пределами Российской Федерации оказалось 25 миллионов русских, живущих в независимых государствах, где доминировали другие этничности. Русская постсоветская диаспора оказалась самым значительным этническим меньшинством Большой Европы, которое несло на себе клеймо бывших имперских оккупантов. Но за исключением Чечни, этнические русские нигде не подвергались кровавому насилию. Там, где они не предъявляли крупных политических претензий, их уделом была дискриминация, но не этническая чистка. Собственно такие претензии им и не были свойственны, поскольку у русских нет даже исторически оправданного названия их собственной страны[82]. Причины такой безропотности объясняет мой тезис 3. Большинство западных исследователей разделяют мой оптимизм (Brubaker, 1996; Laitin, 1999).

Если не считать Чечни, жертвами насилия становились не русские, а другие соперничающие этнические группы, в особенности в тех закавказских и среднеазиатских республиках бывшего СССР, где новые государственные границы прошли по этнически смешанным территориям. Взаимные территориальные претензии между армянами и азербайджанцами, грузинами и осетинами, грузинами и абхазами и еще более спорные и взрывоопасные этнорелигиозные пограничные конфликты между Таджикистаном и Узбекистаном стали причиной насилия и локальных войн в постсоветский период. В этих случаях враждующие стороны предъявляли друг другу в равной мере оправданные претензии на суверенитет над той или иной спорной территорией. Марк Бейссинджер (Beissinger, 2002) назвал вспыхнувшие национальные конфликты «приливной волной», вызванной крушением СССР, когда новообразованные государства приступили к пересмотру своих республиканских границ. Конституция СССР, построенная на принципах национального федерализма, не могла стать серьезной причиной распада страны (вопреки мнению, высказанному в: Bunce, 1999).

Но она определила конфигурацию этого разлома и характер последовавших конфликтов. Бывшие коммунистические вожди вдруг осознали себя лидерами этнонационалистических движений, на их стороне оказались и полиция, и службы безопасности, озлобленные беженцы внесли свою долю радикализма в обострившуюся ситуацию. Эти силы, а также криминальные элементы завладели оружием на брошенных советских военных складах и взвинтили уровень насилия. Одни страны погрузились в хаос, другие начали развиваться; но теперь они были гораздо более однородными по этническому составу.

Восточноевропейские страны, в большинстве своем моноэтничные, сохранили мир и порядок. Почти миллион этнических восточных немцев благополучно перебрались в объединенную Германию. В Восточной Европе оставались только две страны с ярко выраженной полиэтничностью. В 1992–1993 гг. Чехословакия мирно распалась на два моноэтнических государства. Новое тысячелетие Прага встретила как космополитический чешско-германо-словако-еврейский город. Но распад другого многонационального государства обернулся большой трагедией.

Междоусобные войны в Югославии остались в памяти мировой общественности как кровавые этнические чистки[83]. Общее число жертв достигает 300 тысяч только убитыми, две трети из них — мирные граждане или военнопленные, сверх того — тысячи изнасилованных женщин, свыше 4 миллионов беженцев. Территория, где произошли эти кровавые события, невелика, ее население не превышает 10 миллионов (общее население Югославии составляло 23 миллиона человек). Более трети местных жителей подверглись кровавым чисткам. В большинстве своем они пострадали от трехстороннего конфликта между сербами, хорватами и боснийскими мусульманами, сербско-албанский конфликт завершился в 1999 г. провозглашением независимости Косова — теперь это самая этнически чистая территория бывшей Югославии. Напряженность не спадала до 2003 г. в мусульмано-хорватской Федерации Боснии и Герцеговины, в крохотной Республике Сербской, в Косово и Македонии, хотя ситуация в Сербии улучшилась после свержения Слободана Милошевича. Государства и осколки государств бывшей Югославии моноэтничны на 70 с лишним процентов, за исключением Македонии. Федерация Боснии и Герцеговины разделилась на шесть территориальных единиц-анклавов, в каждой доминирующая этничность составляет от 82 до 99 % от общего населения. Эти территории подверглись массовым чисткам, что нуждается в пояснениях.

В кровавых чистках участвовали все народы Югославии. Наибольшее число убийств совершили сербы, но и среди югославских беженцев тоже преобладали сербы. В начале 1999 г. косовские албанцы (возможно, 800 тысяч человек) были изгнаны из своих домов, но потом они воздали сторицей сербским агрессорам, изгнав с этой территории 200 тысяч человек (почти две трети сербского населения).

Даже делая поправку на антисербские настроения в западной прессе, приходится признать, что самые кровавые преступления в югославской войне совершили именно сербы (Helsinki Watch, 1992, 1993; UN Security Council, 1994). Это можно объяснить более мощным военным потенциалом Сербии, что давало возможность нанести «первый удар», но не «кровожадностью» характера сербов или их национализмом. В кровопролитии я никогда не обвиняю целые народы, ибо далеко не весь народ участвует в этнических чистках.

Насилие можно разделить на четыре основных типа. Худший — массовые убийства, где жертвами становятся в основном мужчины. В 20 случаях местные вооруженные ополченцы были блокированы и уничтожены. Более трех тысяч хорватов были окружены и, скорее всего, полностью уничтожены, когда сербская армия штурмом взяла Вуковар в ноябре 1991 г. В июле 1995 г. от 7 до 8 тысяч боснийских мусульман были убиты после захвата Сребреницы сербами — некоторых казнили в массовом порядке, за другими охотились по лесам. Это была хорошо организованная карательная экспедиция, с координацией военных действий, транспортом и сокрытием трупов (Honig & Both, 1996: 175–179; ICTY, Krstic Case, Judgment, 2 авг. 2001). Самое масштабное зверство, совершенное не сербами, произошло в селе Ахмичи в 1994 г., когда хорваты вырезали 119 местных боснийцев (подробности в следующей главе). В 1995 г. в течение нескольких недель были убиты 600 сербов, пытавшихся спастись бегством из Крайны. Такие события можно охарактеризовать как этнический политицид — попытку уничтожить всех мужчин определенной национальности, способных взять в руки оружие и отомстить обидчикам.

Второй тип насилия выглядел так: людей сбивали в плотную толпу, беспощадно избивали, некоторых демонстративно убивали, чтобы устрашить этнические меньшинства и принудить их к бегству или насильственно депортировать. Так случилось в Западной Славонии, Баранье и Крайне, где хорваты расправлялись с сербами, чтобы те ушли навсегда. К такой же тактике прибегали и сербы в Косово, где погибло от 3 до 6 тысяч албанцев (на сегодняшний момент обнаружено более 2000 трупов). Потом террор обрушился на самих сербов: одна тысяча сербов погибла, после того как албанцы установили контроль над этим краем (все оценки крайне приблизительны и до сих пор используются в качестве политических взаимообвинений между сторонами конфликта).

Третий тип — культурные чистки, уничтожение культурного наследия враждебной этнической группы на спорной территории. В местах расселения мусульман сербы сравняли с землей мечети, библиотеки и другие исламские артефакты. В свою очередь, противоборствующая сторона уничтожала католические и православные храмы.

Четвертый тип — изнасилования[84].

Чаще всего насильниками были сербы, их жертвами — женщины из мусульманской Боснии. Благодаря усилиям феминисток случаи изнасилований — наиболее подробный и документированный материал в анналах войны. Некоторые считают, что изнасилование — это не столько удовлетворение сексуального инстинкта мужчины, сколько желание унизить женщину насилием. Но в подавляющем большинстве случаев жертвами изнасилований становились мужчины. Это тоже удовлетворение фундаментального мужского желания причинить насилие другому мужчине? Вдаваться в психологические тонкости здесь неуместно. Понять мотивацию поведения мужчин достаточно сложно, но социальный аспект в этих случаях бросается в глаза. Это были групповые изнасилования, совершенные мужчинами. Те, кто не хотел принимать участие в разнузданной оргии, принуждались к этому в соответствии с идеологией мачизма — если ты не брутален, значит, в тебе нет мужского начала. У войны свои законы. Насилие — это торжество победителя, это возможность унизить раздавленного соперника, изнасиловав на его глазах женщину, которую он не в силах защитить, это также агрессия против человеческой культуры в ее самой деликатной сфере, связанной с размножением.

Добавляют ли что-нибудь к этой картине этнические войны? Утверждают, что национализм пропитан патриархальным и сексистским началом. Кровавые этнические войны пробуждают коллективный инстинкт террора против женщин, заставляя их навсегда покинуть свою родину. По свидетельствам уцелевших женщин, изнасилованных во время войны в Югославии, насильниками двигала не страсть, не сексуальный инстинкт, а желание унизить жертву, подвергнуть ее глумлению. Возможно, они приступали к делу с абсурдной надеждой на добровольное согласие и, не получив его, добивались своего силой. Многих изнасилованных женщин убивали, многие пропали без следа. Некоторые выжившие беременели и находились в заключении вплоть до того срока, когда уже; было невозможно сделать аборт. «Ты родишь хорошего четника», — издевалась охрана. Изнасилования были частью этнической чистки, столь же издевательской, сколь и абсурдной.

После освобождения боснийки, забеременевшие от сербов, возвращались к своему народу, рожали детей, которых воспитывали мусульманами (даже если ребенка и забирали у опозоренной матери). Чем можно объяснить подобное варварство? «Насильники отрицали культурную идентичность жертвы, видя в ней лишь самку для удовлетворения своей сексуальной похоти», — предполагает, Аллен (Allen, 1996: 100) Вероятно, что сексуальные преступники также думали, что изнасилованную, опозоренную, часто физически изуродованную женщину не примет родня и этническая община и у нее не будет шанса стать женой и родить ребенка. Эти гипотезы имели бы достоверность, если бы мы располагали статистикой изнасилований в обычных и этнических войнах. Но таких данных у нас нет, и эти предположения остаются чисто спекулятивными.

Некоторые приравнивают югославскую трагедию к геноциду. Западные лидеры, включая президента США Билла Клинтона, сравнивают ее с Холокостом. Международный военный трибунал по бывшей Югославии (МТБЮ) предъявил обвинение в геноциде ряду лиц, в том числе генералу Радиславу Крстичу, главному виновнику массовых убийств в Сребренице. Резня в Сребренице имела все признаки геноцида, но была лишь одним из эпизодов в череде кровавых чисток — массовых убийств и изнасилований. В обстановке террора шанс на жизнь давало только бегство всей этнической группы. Я не хочу расценивать югославские чистки как геноцид. Да, они были беспощадными, исполнители часто выходили из-под контроля (но не в Сребренице), характер убийств имел свои особенности в зависимости от места, где это происходило. Но это не было нацистским «окончательным решением», также это никак не походило на этнические чистки в Руанде, стихийные по исполнению и геноцидные по результату. Вспышки безудержной ненависти в Югославии нуждаются в объяснении.

Этого ужаса никто нс ожидал. «Почему? — спрашивают изумленные современники. — Почему нас так ненавидели? Почему нас бросили и Бог, и люди?» Эти страшные вопросы задавали себе жители современной Европы 1990-х гг., привыкшие считать такие зверства уделом древних времен или примитивных народов. В ход пошли самые простые и популистские объяснения. Теоретики национализма взирали на сербов, хорватов, мусульман, албанцев как на преступников по определению. Именно эти народы в силу якобы исторической традиции являются коллективными виновниками и исполнителями этнических чисток. Некоторые сербы по сей день считают — мы были вправе разделаться с хорватами в отместку за все преступления хорватских усташей во время Второй мировой войны. Хорваты отвечают: нынешние сербы — те же четники, только в другом обличье, и за грехи отцов надо карать потомков до десятого колена. И все же этнические группы не могут нести коллективную ответственность за геноцид. Зверства творили не сербы или хорваты, боснийцы или албанцы, а некоторые сербы, некоторые хорваты, боснийцы и албанцы. Какими были их мотивации, социальное происхождение и прочее — в этом нам предстоит разобраться.

Многие исследователи ссылаются на историческую инерцию древней вражды. Они рассказывают нам о сокрушительном разгроме сербов на Косовом поле в 1389 г. или о религиозных распрях католиков, православных и мусульман. Они вспоминают схватку не на жизнь, а на смерть Османской и Габсбургской империй, чьи границы разрезали по живому историческую родину хорватов, сербов, боснийцев. Именно в этих нерешенных исторических противоречиях и видят причину войны 1990-х гг. Исследователи указывают на страшные кровопролития Второй мировой войны (глава 10) и столкновения в Косове в XX веке. По их мнению, историческая рознь не выветрилась и по сей день, сербы и хорваты впитывают ее с молоком матери. Такую картину рисуют нам журналисты Гленни и Вальями (Glenny, 1992; Vulliamy, 1994).

Действительно, политические и религиозные аспекты балканских конфликтов имеют глубокие корни, не раз этнические войны охватывали целые народы. Во второй главе мы опровергли постулат о том, что конфессиональные противоречия служили источником наиболее ожесточенных, массовых, этнически окрашенных войн на стыках европейских государственных границ. Удовички (Udovicki, 1997: 35) явно заблуждается, утверждая, что «до Второй мировой войны не было этнически мотивированных вооруженных конфликтов». В XIX и XX столетиях религиозные конфликты приобретали все более этнический характер, особенно в Косове, у которого и перед Первой мировой войной была дурная слава постоянного источника кровавых этнических столкновений (Judah, 2000: гл. 1). В период между двумя мировыми войнами доминирование сербов в Югославии тоже вызывало возмущение многонационального населения страны. Из-за этой враждебности многие сербы, хорваты, мусульмане, албанцы воевали по разные стороны баррикад и во Второй мировой войне. Вторжение нацистской Германии на Балканы втянуло их в череду этнических кровопролитий и зверств (как мы убедились в главе 10). Это началось неожиданно, и в наименьшей степени затронуло Косово, которое до того всегда считалось эпицентром этнического противостояния. В тот же период резко изменилась идеология сербских националистов. До начала войны они считали, что боснийцы и большинство хорватов являются «природными сербами», чуть изменившимися под внешней оболочкой чужой культуры, что их можно слить в единый народ Великой Сербии через принудительную ассимиляцию. Лишь косовские албанцы казались им настолько чуждыми, что заслуживали выселения. Кровавые события Второй мировой войны радикализировали сербских четников. Некоторые из них поддержали нацистские чистки и «дикие» депортации как боснийцев, так и хорватов (Grmek et al., 1993). Победа коммунистов в 1945 г. поставила точку в этнических конфликтах между этими группами. С той поры уже не Босния и Хорватия, а Косово считалось самой горячей точкой. Но Косово взорвалось лишь в конце 1990-х, значительно позже других провинций страны. Этнические конфликты назревали в Югославии давно, но их нельзя назвать ни древними, ни перманентными; и хотя они усилились в XX веке, развитие их было нелинейным.

Большинство наблюдателей также отвергают концепцию «старинной ненависти». Один историк из Боснии пишет: «За 15 лет я исколесил множество сербских, хорватских, мусульманских местечек и я отказываюсь признавать, что эти народности из поколения в поколение дышат ненавистью друг к другу» (Malcolm, 1994: 252). Многие югославы, давая показания перед международными трибуналами, утверждали, что разноплеменные общины десятилетия жили в мире друг с другом. Хорватский католический священник, рассказывая о резне, случившейся в его этнически смешанном приходе, с недоумением констатирует: «Раньше у нас не было ни ссор, ни обид. На улице мне кланялись и православные. Православные старушки даже приходили на мессу, а их православные внуки посещали воскресную школу… Но когда к нам пришла война, наши сербы озверели и превратились в главных убийц» (Botica et al., 1992: 253; Scharf, 1997: 150).

С этим соглашаются сербские и хорватские социологи. Летика (Letica, 1996: 99-100) и Кузманович (Kuzmanovic, 1995: 242–247; Gordy, 1999: 4–5) пришли к выводу, что, по опросам 1980-х гг., уровень предрассудков и враждебности между сербами и хорватами был явно ниже, чем статистически зафиксированная межэтническая напряженность в США в тот же период. Эти народы не проявляли взаимного недружелюбия, пока на их землю не пришла общая беда, что является лишь кажущимся парадоксом.

Те, кто отвергают догму «закоренелой вражды», взамен перекладывают вину на политически влиятельные местные элиты. Ричард Холбрук, американский дипломат и главный миротворец в Югославии, считает, что «югославская трагедия не была предначертана свыше. Этого джинна выпустили из бутылки бездарные и даже преступные политики. Они стравили народы ради личных политических и финансовых интересов» (Holbrooke, 1998: 23–24). Н. Сигар пишет: «Геноцид… стал национальной политикой, прямым и предсказуемым результатом целенаправленных политических усилий, предпринятых политическим истеблишментом Сербии и Боснии-Герцеговины» (Cigar, 1995: 4–6; ср. Silber & Little, 1995). Мюллер (Mueller, 2000) подбрасывает нам полугангстерскую версию «плохих парней»: «Насилия, захлестнувшие Югославию, — это дело рук головорезов, вышедших из-под контроля правоохранительных органов и почуявших свою власть». Далее исследователь дает подробнейший перечень этнических войн, где главную роль сыграли асоциальные элементы, сбившиеся в вооруженные банды.

Ни одна из этих интерпретаций убедительной не кажется. Если во всем виновата пара «плохих парней», то каким образом они обрели поистине магическую способность диктовать свою власть и манипулировать людьми? И как им удалось разработать свой дьявольский план и разрушить целое государство? Зверства творили тысячи — воистину так. Но другие десятки тысяч либо ни во что не вмешивались, либо одобрительно смотрели на все происходящее. Среди плохих парней были и политики. Им очень хотелось выиграть выборы на популистских лозунгах. Неужели ведущий американский дипломат в регионе так мало знает о законах социологии и политологии? Закрадывается мысль, что Холбруку из политических соображений было нужно повесить всю вину за случившееся лишь на «плохих парней».

Серьезные аналитики должны признать, что в югославские события были вовлечены и элиты, и боевики, и обычный народ. Коэн (Cohen, 1995) предлагает нам теорию двух фаз: вначале «склочные политики» развалили Федерацию и создали обстановку хаоса. На этой благодатной почве и вспыхнули этнические страсти, давние националистические фобии. Роджерс Брубейкер пишет, что этнические идентичности «национализировались» и даже «эссенциализировались» в результате «непрогнозируемого событийного» процесса, чем волюнтаристски и злонамеренно воспользовались политические элиты, радикализировав ситуацию до предела. Только этим можно объяснить взрыв этнонационализма (Brubaker, 1996: 20–21, 71–72).

Таким образом, Милошевич и президент Хорватии Франьо Туджман несут личную вину за исход событий, которые, безусловно, подчинялись более фундаментальным законам. Исторические, базисные и случайные или манипулятивные факторы определяли взаимодействие макросил и микроотношений внутри и между группами. В общий процесс вовлекались не только лидеры и народные массы, но многочисленные общественные группы, радикальные и умеренные движения, составившие социальный базис мобилизации. На макроуровне проявила себя идея нации-государства, набравшая силу в XX веке (Югославия выстраивалась по прежней ошибочной матрице), на микроуровне решалось, как это будет воплощаться в каждом конкретном случае в военном, идеологическом и политическом смыслах. Многонациональная Федерация Югославии сползала в этнические чистки и органический национализм. К этому приложили руку все. Вот пять последовательных стадий эскалации:

1. Распад Югославии.

2. Возникновение органических национальных государств.

3. Вспышка насильственных действий между этими государствами и их этническими меньшинствами.

4. Эскалация насильственных действий в военное противостояние между этническими государствами и анклавами.

5. Эскалация военных действий в кровавые этнические чистки.

В этом процессе стадии 2 и 3 наложились друг на друга, а стадии 4 и 5 практически совпали по времени. Каждое новое обострение выводило на авансцену новых акторов и радикализировало их действия до такой степени, что желанную цель оправдывало любое средство: при необходимости этнические чистки чужеродных групп в государстве-нации могли сопровождаться физическим уничтожением групп-изгоев. В этой главе мы описываем 1-ю и 2-ю стадию эскалации, в следующей — 3-ю, 4-ю и 5-ю.

Эта прогрессия не была неизбежной или намеренно спланированной. Югославия могла найти мирное решение или, сохранив единое государство, выстроенное по принципу конфедеративной/консоциативной республики или на основе компромисса между разделившимися республиками. И даже при отсутствии принципиального решения конфликт мог долгое время оставаться в вялотекущей фазе, не достигая катастрофического уровня. В худшем случае Югославия могла бы обрести желанный мир, проведя мирный размен населения ради этнической однородности государств-наций. Почему все эти варианты были отвергнуты и кем именно? К счастью, процесс радикализации и эскалации в Югославии документирован гораздо лучше, чем в других случаях, исследуемых в этой книге. Это случилось в Европе совсем недавно, это приковало к себе внимание мировой общественности, прошла серия международных судов, в которых участвовали местные жители, миротворцы ООН, политологи, социологи и журналисты, внимательно освещавшие эти события.

События, случившиеся в далеком прошлом, становятся значимыми лишь тогда, когда они могут быть вписаны в идеологию нации-государства. Три мировые религии пересеклись на юго-восточных пределах Европы: православие, католицизм, ислам. Религиозные идентичности зиждились на традициях и ритуалах, связанных с рождением, браком, смертью, временами года. До начала XX столетия они лишь изредка приобретали политическую актуализацию. Древние битвы и знамена, под которыми они проходили, по сей день живы в памяти религиозноэтнических групп, но смысл их искажен. Под боевые стяги собирались региональные и династические, а не этнические армии. В Битве на Косовом поле в 1389 г. балканские войска потерпели поражение от турок. Сербов возглавлял князь Лазарь, но кроме сербов под его знамена встали хорваты, венгры, влахи, албанцы и другие народы. Исторические хроники того времени не доносят до нас и намека на сербскую этнополитическую идентичность. По народной молве, князь Лазарь предпочел мученический венец и жизнь вечную, отдав за это земную славу, победу и вольность государства. Подобные «мемуары» хранятся в сокровищнице народных преданий, отчасти религиозных, отчасти этнических и областнических. Патриотические историки XIX столетия создали этнонационалистическую версию разгромленной османами, но не сдавшейся сербской армии. Героический миф вошел в школьные учебники XX века, сейчас его знают все дети Сербии. Французы и англичане точно так же изучают свой героический эпос давних эпох — Жанну д’Арк и битву при Креси и Азенкуре. Эти славные воспоминания заставляют кровь быстрее бежать по жилам, но никогда не доводят до пролития реальной крови бывших соперников.

Историческая память югославов отягощена и событиями XX века: зверства усташей, четников, мусульманской дивизии СС «Ханджар». Некоторые хорваты, некоторые сербы и некоторые мусульмане действительно бесчеловечно истребляли отцов и дедов тех, кто был активно вовлечен в события 1990-х гг. Многие националистические лидеры сохранили детские воспоминания о том, как это было. И если в пересказе современникам и потомкам зверства некоторых становились виной всех хорватов, сербов и мусульман, органические националисты получали право присвоить эти качества национальному характеру всего народа. Коллективная память, основанная на недавних реальных событиях, вскормленная органическим национализмом, раздула костер межэтнической вражды в Югославии, но не ранее, чем обнаружили себя серьезные политические разногласия.

У Югославии были проблемы. Этнические группы проживали достаточно компактно и отдельно друг от друга, таким образом, национальные государства могли возникнуть, распавшись на территории, где доминирующая этничность составляла бы не менее 70 % населения. В XX столетии это уже случалось, пусть и ненадолго. По федеративной Конституции, Югославии ничто не препятствовало повторить это снова. Формально это была федерация наций, и именно они, а не республики имели право на выход из федерации и создание своей собственной мажоритарной демократии (Hayden, 1996: 786–787). Это могло приблизить их к опасной зоне, описанной в тезисе 3. До определенного момента сербская нация считалась привилегированной, теперь сербы ощутили уязвимость своих позиций. Если бы они дали ответ в духе имперского ревизионизма, события могли бы сложиться совсем печально. В Республике Боснии и Герцеговины и сербы, и хорваты могли взять на вооружение имперский ревизионизм и попытаться аннексировать территории, населенные боснийскими мусульманами, которых они считали и сербами, и хорватами. На стыках границ проживало смешанное население, состоящее из доминирующих меньшинств, потенциально враждебных той республике, гражданами которой они считались. Они чувствовали за собой естественное право перейти под юрисдикцию соседней, этнически родственной республики. В этой ситуации соперничающие этнонационалисты имели равное право претендовать на одну и ту же территорию, при этом слабейшая сторона могла получить поддержку от своей этнической родины — так, как это описано в тезисе 4а. Сделать подобное означало открыть ящик Пандоры. Нам необходимо установить, как началась эскалация, кто был носителем националистических настроений и почему они стали распространяться, как лесной пожар.

Послевоенная перепись населения в Югославии позволила людям заявить о своей этнической идентичности или о нескольких сразу. 90 % выбрало только одну. Этничность была несомненной реальностью, а не искусственным конструктом 1980-1990-х гг. и не выдумкой националистических вождей. Югославская коммунистическая федерация состояла из шести республик. Одна республика, Сербия, также включала в себя Воеводину и Косово на правах республиканских автономий. Перепись 1991 г. (как раз накануне массовых чисток) показала, что пять из шести республик были по существу моноэтничны, за исключением Боснии и Герцеговины. В Словении 88 % взрослого населения определили себя как словенцы. В Хорватии проживало 78 % хорватов. В Сербии — 66 % сербов. В Македонии — 65 % македонцев. В Черногории — 62 % черногорцев (Bogosavljevic, 1995; Woodward, 1995: Table 2.2). Косовские албанцы бойкотировали перепись 1991 г., но мы можем предположить, что в крае их было примерно 85 %. Воеводина в качестве части Сербии была более этнически смешанной автономией: 44 % сербов и 25 % венгров. На мой взгляд, проблема не была существенной, поскольку венграм и другим меньшинствам деваться было некуда, кроме как оставаться частью Сербии. Таким образом, все республики за исключением Боснии и Косовского края могли создать собственные моноэтнические государства-нации, что, как мы знаем, стало главенствующей европейской идеей в XX столетии. Чтобы это осуществить, надо было решить две проблемы, тяготившие сербов и боснийцев.

В пределах Югославии сербы были имперской нацией. Они были создателями первого независимого государства, они были титульным народом в довоенной и титовской Югославии. Как это обычно происходит с другими имперскими народами, немцами или русскими, к примеру, сербы рассеялись по всей федерации и во множестве жили за пределами Сербии. Этнические сербы в других республиках составляли 2,1 миллиона человек или 25 % всех сербов Югославии. Из них 12 % проживали в Хорватии и Боснии, составляя там 32 % населения, но в некоторых пограничных районах сербы были в численном большинстве. Сербы распоряжались и Косовским краем, хотя там их было не более 10 % от всего населения. Имперское прошлое также подразумевало, что сербы были наиболее сплоченной этнической группой в военном и политическом аспектах, они занимали ключевые позиции в армии, полиции, МВД. В 1981 г. 60 % сержантского и офицерского состава югославской армии были сербами, репрезентативно превосходя остальных в 1,51 раза (ВеЫег, 1993: 117; Gow’s evidence to the ICTY, Nikolic Case; Grmek et al., 1993: 240; Vujacic, 1995: 116–117).

Во время Второй мировой войны доминирование сербов оспаривалось дважды. Часть хорватских националистов и боснийских мусульман выступили на стороне Гитлера, когда сербские партизаны вели войну за независимость родины. Почти половина сербов призывного возраста погибла на той войне, и мы можем легко понять великодержавные чувства сербских националистов, которые понесли столь ужасные потери, и их негодующую, почти истерическую реакцию на возрождение усташей (в такую же ярость впадают евреи, когда видят свастики, намалеванные на синагогах). Сербы были также озабочены и «демографической опасностью»: между переписями 1961 и 1991 г. доля сербов в Боснии и Герцеговине сократилось с 43 до 31 %, а доля мусульман выросла с 26 до 44 %. В Косове сербское население уменьшилось с 24 до 13 % между 1961 и 1981 г. и, видимо, до 10 % в 1991 г. Численность косовских албанцев возросла до 85 % к 1991 г. Рождаемость у мусульман была выше, и албанцы начали оказывать давление на сербов после того, как в 1974 г. Тито предоставил краю региональную автономию. За 30 лет боснийские сербы перестали быть самой крупной единой этнической группой, а в Косове их осталось так мало, что доминирование можно было сохранить лишь с помощью репрессий. Распад Югославии в любом виде нес угрозу этому имперскому наследию.

Нестабильность в стране имела и экономические причины. Мировой кризис и распад СССР нанесли тяжелый удар по национальной экономике. Сократился экспорт, возрос внешний долг. Безработица тоже была высокой, но северные Словения и Хорватия оказались в лучшем положении: это были высокоразвитые регионы, близкие к рынку ЕЭС. В Сербии, Воеводине и Белграде жилось неплохо, но большинство сербов были небогатыми фермерами, зависимыми от государственных субсидий, которые пошли резко на убыль из-за кризиса и сокращения налоговой базы. Большая часть промышленности и торговли принадлежала государству, приватизация обогащала лишь тех, кто имел связи с высшими кругами. Те, кто управлял страной на национальном и региональном уровнях, были и хозяевами ее экономики. Если бы экономический кризис в Югославии имел классовый, отраслевой, республиканский или этнический характер, в условиях коллапсирующей экономики общий результат был бы нулевым: кто-то приобрел бы то, что потерял другой. Меж тем экономические трудности усугубляли этнические трения, в особенности это касалось сербов, которые из-за децентрализации власти теряли лучшую и большую долю пирога.

Крайнюю озабоченность сербов продемонстрировала публикация в 1986 г. «Меморандума Сербской академии наук и искусств». За пределами Сербии этот документ подвергся критике и даже глумлению. Томпсон (Thompson, 1994: 54) пишет: «“Меморандум” был жалок, беспомощен и мстителен». Я воспринял его по-другому. Авторами этого послания выступили 16 выдающихся общественных деятелей, историков, литераторов с либеральными, умеренно антикоммунистическими убеждениями. «Меморандум» стал известен широкой публике еще в своем черновом, недоработанном варианте, в особенности удручает его экономический раздел. В первых строках там заявляется, что югославская экономика стала дырявым ведром. Рыночные реформы убили централизованное управление, отдав экономику на откуп регионам. Теперь каждая республика, оторвавшись от центра, получила полную экономическую свободу. «Тяжеловесная и косная (коммунистическая) бюрократия удерживает власть и продолжает оставаться невыносимым бременем для страны». Далее осуждаются изменения, внесенные Тито в конституцию в 1974 г. Две провинции Сербии — Косово и Воеводина — получили не только автономию, но и независимое представительство на федеральном и республиканском уровнях. Теперь любые конституционные поправки требуют единогласной поддержки делегатов от республик и земель, что утяжеляет законотворческий процесс и делает его практически невозможным.

Несербские представители от двух провинций теперь могут блокироваться со своими союзниками и добиваться большинства голосов на федеральном уровне и даже прибрать к рукам Сербскую республиканскую ассамблею. В общем и целом сербские претензии были справедливы. Как отмечает Уолкер Коннор, Тито «изуродовал» конституцию, «ослабив влияние самой значительной этнической группы в стране — сербов» (Connor, 1994: 333; см. Udovicki & Torov, 1997: 80–84; Vujacic, 1995: 108–112). «Только Сербия проигрывает в соревновании за создание национального государства, — говорится в «Меморандуме», — и это самое тяжелое историческое поражение в мирное время, которое только можно себе вообразить». Впрочем, в документе не сказано ничего о превосходстве Сербии в контроле над армией, службах безопасности, столицы, о сербском этническом преобладании в партийных и полицейских структурах всех остальных республик. Аллюзии на эти очевидные факты сквозят в обиде на республики и провинции, которые имеют дерзость называть сербов «угнетателями», «централистами», «жандармами». «Меморандум» также укоряет Центр в недофинансировании Сербии, в невыгодных для республики торговых отношениях с другими автономиями. На самом деле отставание Сербии объяснялось аграрным характером ее экономики и ее географическим положением — Сербия находилась вдалеке от европейских рынков.

В результате, заявляется в «Меморандуме», некоренные сербы вынуждены эмигрировать. И вот она, та фраза, которую не устают цитировать эксперты: «В Косове сербов подвергают физическому, политическому, юридическому и культурному геноциду». Слово «геноцид» повторяется трижды. Сербы действительно покидали Косовский край из-за дискриминации и запугиваний (Vujacic, 1995: 218–225). Там шла этническая чистка, но никакого геноцида, конечно, не было. В заключение «Меморандум» достаточно спокойно предлагает начать диалог о конституционной реформе во имя «демократического интеграционного федерализма». Поправки в конституцию должны обеспечить права всех народностей, регионов, социальных групп, усилить и федеральные институты власти, и народный суверенитет (скрытая атака на коммунистическую партию). «Меморандум» требовал равноправия всех этнических групп и восстановления «пошатнувшейся сербской государственности». В документе ничего не говорилось об «усилении или укрупнении Сербии». Несмотря на всевозможную критику, это было мнение сербов, пусть и субъективное, о Югославской Федерации и ее недостатках (Grmek et al., 1993: 235). Это была первоначальная версия «сильной федерации»: федерацию нужно сохранить, а центр ее усилить.

Но некоторые сербы хотели большего. Юрисдикцию Сербии надо было распространить на все районы Косова, где жили этнические сербы, на пограничные районы Хорватии и Боснии; а также (в самом уродливом варианте) «на все территории, где есть сербские кладбища». Такова была идея «Большой Сербии». Она не была грубо экспансионистской (никакого сравнения с нацистской идеей «жизненного пространства»), но ущемляла права других этнических групп. Этот план поддерживали сербские крестьяне (страдающие от рецессии и децентрализации), привилегированные, но уязвимые работники общественного сектора, ущемленные сербские меньшинства и сербские беженцы. Особенно незащищенными чувствовали себя косовские сербы, они же проявляли и наибольший экстремизм. Рвущиеся к независимости Хорватия и Босния должны были с особой деликатностью относиться к «своим» сербам, чтобы те не сомкнулись с великосербскими националистами. Решить сербскую проблему было непросто.

Второй проблемой Югославии была единственная республика, которая по определению не могла стать моноэтничным государством. По переписи 1991 г. 44 % жителей Боснии и Герцеговины идентифицировали себя как мусульмане, 32 % как сербы, 17 % как хорваты и 5 % как югославы. 16 % родились от смешанных браков — больше, чем в остальных республиках. В смешанные браки чаще вступали молодые городские пары, на селе такие странные союзы не одобрялись. Этническая карта Боснии была лоскутным одеялом, где каждый лоскуток был крохотной частью крупной этнической группы. Даже если бы Босния раздробилась на множество мини-государств, в каждом из них все равно оказалось бы национальное меньшинство. Независимая Босния и Герцеговина нуждалась в консоциативном государственном правлении с разделением властей между этническими общинами. Снять межэтнические трения в Боснии было трудноразрешимой задачей.

К 1990 г. Югославская Федерация была у народа не в чести. Большинство югославов той эпохи мечтали перепрыгнуть из коммунизма в демократию, и Федерация представлялась им коммунистической резерваций и оплотом сербского засилья. За пределами Сербии народы стремились к децентрализации. Этот процесс, уже начавшись, вызывал негодование лишь у одних сербов. Когда коммунистический режим в Югославии пошатнулся, международный капитализм пустил в ход мясницкий топор неолиберальной экономики: кредиты предоставлялись лишь в обмен на свертывание государственного планирования и урезание социальных статей бюджета. С 1986 г. началось падение ВВП Югославии. В 1988 г. безработица, по официальным источникам, достигла 17 %, при этом безработными оказались свыше 30 % людей моложе 25 лет. Еще хуже обстояли дела с сельским хозяйством. Чтобы найти работу, обеспечить себе прожиточный минимум, надо было иметь связи и покровителей, остатки государственной экономики поглотил свободный рынок, где процветали бартерные сделки. Как отмечается в «Меморандуме», каждая республика сама выстраивала свои рыночные отношения; в этих условиях фактор национальной принадлежности стал играть существенную роль. Все больше югославов связывали успех, карьеру, семейное благополучие исключительно со своей этнической группой. Национализм стал важнее классовой идентичности, что подрывало основы югославского федерализма.

Югославия была собрана по частям после Первой мировой войны. Это было общее решение хорватов, сербов, словенцев, вызванное геополитическими причинами. В Первую мировую эти народы вынудили воевать друг с другом — словенцы и хорваты в составе Габсбургской империи сражались против сербов — теперь они хотели прочного мира в Балканском союзе. Объединившись, они создали второстепенную страну, способную, тем не менее, защитить свою территорию от внешней агрессии. В период между двумя мировыми войнами Югославию сотрясали национальные противоречия, но страна дорожила своей целостностью по геополитическим причинам. После 1945 г. та же геополитическая логика звала к воссоединению страны. Когда в 1948 г. Тито вышел из орбиты влияния Сталина, Югославия умело воспользовалась своим статусом нейтрального буфера между Западом и Востоком. Югославия всегда была геополитической силой. У нее все еще была одна из сильнейших армий в Европе. Но распад Советского Союза подорвал геополитические основы существования страны. В 1990 г. Федерация утратила свой смысл как система национальной обороны и стала восприниматься как коммунистический милитаристский анахронизм, где всем заправляли сербы.

Демократия убила Югославскую Федерацию (Snyder, 2000). Югославы, стремились к правлению народа («мы, народ»), но на практике свободные демократические выборы, прошедшие в шести республиках между апрелем и декабрем 1990 г., отдали власть в руки органических националистов, сторонников мажоритарной этнической демократии. В соответствии с конституцией, выборы проводились в каждой отдельной республике, по тому же принципу сгруппировались и политические партии. Выборы превратились в парад национальных суверенитетов. Среди крупных политических игроков лишь бывшая Коммунистическая партия Югославии смогла найти сторонников по ту сторону республиканских границ, да и там она апеллировала к национальным меньшинствам, за исключением самой Сербии.

Хороший урожай голосов собрали партии с моноэтническим составом и руководством, но лучше всех выступили националисты. Они обратились к чувству исторической памяти, они вышибали слезу из электората, вспоминая свои страдания под гнетом коммунистического режима. Туджман и полуфашистский Парага в Хорватии, Изетбегович в Боснии, Шешель и Драшкович в Сербии — эти лидеры обладали моральной харизмой как жертвы деспотии, как диссиденты, отсидевшие в коммунистических тюрьмах. Как и все либералы, они выступали за рыночные реформы, которые принесут благоденствие народу. И лишь они, националисты, говоря о процветании, связывали его исключительно с интересами определенной этнической группы. Этим принципам и должна была подчиниться югославская экономика (Cohen, 1995; Crnobrnja, 1994: Part II). Идея получила развитие, когда марксистская концепция классовых интересов утратила популярность. Этничность еще не победила класс, но большинство югославов шло по этому пути.

Разные республики показали разные результаты. В Хорватии националистическая коалиция, сгруппировавшаяся вокруг Туджмана (ХДС), выиграла большинство мест в парламенте (но не голосов на выборах). Туджман оставался президентом Хорватии до своей смерти в 1999 г. Бывшие коммунисты и центристский альянс выступили неплохо, некоторые депутаты призывали к полиэтничности и имели успех среди национальных меньшинств. Не было больших отличий между тем, как голосовали мужчины и женщины. Проголосовавших за хорватскую националистическую партию привлекла не столько ее экономическая программа, сколько гарантия безопасности от враждебных этнических групп. Сайбер (Siber, 1993: 197) утверждает: «В Хорватии не было такого феномена, как неэтнический избиратель и ненационалистическая партия». Победители провозгласили власть хорватского народа.

В Словении партий было много, и ни одна не набрала большинства голосов. Они позиционировали себя в качестве социалистов, христиан-демократов, либералов, консерваторов и так далее, но по сути это были националистические партии, готовые отложить все идейные разногласия ради установления национальной автономии внутри или за пределами Югославии. Словения осознавала свою культурную близость как с Европой, так и с остальной Югославией. Эта республика получила весомую европейскую поддержку. И в Словении, и в Хорватии пришли в столкновение идея полной национальной независимости и прагматичное желание сохранить мир и преемственность. Большинство политических акторов в обеих республиках желали мирной сецессии, но опасались форсировать этот процесс.

Двум самым маленьким республикам большие проблемы не грозили. Черногорцам была свойственна амбивалентная этническая самоидентификация. Партии большинства утверждали, что черногорцы есть не что иное, как сербы. Меньшинство пыталось доказать, что этническое различие существует. В результате большинство с небольшими оговорками поддержало сербскую концепцию сильной федерации, и черногорцы остались в составе пошатнувшейся Сербии. Неудачи Милошевича усилили тенденции к сепаратизму. В 2003 г. был провозглашен Государственный союз Сербии и Черногории с обязательством провести референдум о полной независимости в 2006 г.

В Македонии на выборах победили умеренные националисты, оттеснив на второй план радикалов. Новое правительство поддержало Федерацию в основном по геополитическим причинам: близость Греции и Болгарии вызывала сильные опасения. Правительство ухватилось за идею «асимметричной федерации», где разные республики могли бы иметь разную степень автономии в зависимости от их желания. План оказался нежизнеспособным, и республика объявила о независимости — Сербии в тот момент было уже не до нее. Дискриминация албанского меньшинства в Македонии (25–30 % населения) спровоцировала вооруженные столкновения в 2001 г., в настоящее время напряженность значительно снизилась. Этнические конфликты можно решать с помощью компромиссов.

К компромиссу стремилась и Босния. Поскольку республика не могла стать этнически чистым государством, она делала все, чтобы обуздать национализм. Но и в Боснии три победившие партии сделали ставку на этничность — каждая в своем анклаве. Эти партии собрали почти 90 % голосов, в голосовании не прослеживались гендерные или социальные различия.

Крупнейшие общественные организации некоммунистической ориентации были этнически окрашены. Этот посыл передался и самым успешным политическим партиям. В многонациональной Боснии компромисс мог быть достигнут лишь при посредничестве этноцентричных партий. Вначале они согласились сохранить федерацию — к этому их толкал геополитический прагматизм. Сербские и хорватские политики в Боснии уповали на то, что мощное влияние Сербии в федеральных институциях сыграет им на руку. Лидер мусульман (впоследствии президент Боснии) Алия Изетбегович в 1989 г. заявил следующее:

Изетбегович считал, что для того, чтобы национальное государство состоялось, крупнейший этнос должен иметь 70 % долю населения.

В былые времена коммунистическое руководство трех главных этнических образований в Боснии имело право вето при решении важных вопросов, что требовало от них согласованности действий. Когда роль компартии сошла на нет, началась фрагментация политической жизни по этническому водоразделу. Вначале исламские партии выступали за федерацию, потом за мажоритарную демократию, что обеспечивало преимущественные права этническому большинству. Коллективная идентичность боснийцев не была так ярко выражена как идентичности других народов в Югославии, что ввело в заблуждение сербов и хорватов: они искренне считали мусульман частью своего народа. Автономия, предоставленная конституцией от 1974 г., и рыночные реформы отграничили от боснийцев босняков. Вначале это произошло в Сараево. Кто-то по-прежнему мог считать их сербами и хорватами, другие воспринимали их как мусульман. Эта идентификация стала преобладающей на выборах 1990 г. (Bringa, 1995: гл. 1). Именно в этом смысле я буду использовать этноним босняк (бошняк) в этих главах. Боснийские хорваты начали присматриваться к мусульманам в надежде заключить союз против сербов. Крупнейшая партия боснийских сербов, СДС Милошевича, ранее выступавшая за федерацию, переориентировалась в пользу своей этнической родины, лежавшей по ту сторону границы: мечта о Великой Сербии могла стать явью. Из-за этих маневров тройственный национальный паритет дал первую трещину.

Таким образом, все лидеры победивших партий за пределами Сербии, даже в Боснии, стали считать идеалом национальное государство. В новых республиканских конституциях (кроме Боснии) гарантировалась государственность главенствующей нации посредством самоопределения (именно так и возникли потом сербская и хорватская автономии на территории других республик). Проект Конституции Боснии и Герцеговины провозглашал суверенное государство «народов Боснии и Герцеговины — мусульман, сербов, хорватов и других наций и национальностей, живущих на территории республики». Было принято решение, что право на самоопределение принадлежит каждой республике и ее национальному большинству (Hayden, 1996: 790–792; Woodward, 1995: 108). Это была мажоритарная демократия, игнорировавшая права меньшинств. Этнические группы — каждая живущая внутри другой — создавали угрозу бесконечной череды территориальных споров. Люди спрашивали: «Почему я должен считаться меньшинством в вашем государстве, если вы тоже можете быть меньшинством в моем?» Но и при таком раскладе можно было сохранить здравый смысл и способность к компромиссу. Сейчас мы рассмотрим самую большую и значимую республику Югославии.

Считается, что большей частью своих бед Югославия обязана этому невысокому, коренастому, седовласому человеку. Милошевич стал националистом волею судьбы. Этот коммунистический аппаратчик начинал восхождение к власти как сторонник реформ и борец с бюрократическим засильем, как и многие другие молодые деятели его поколения. Энергичный и честолюбивый, он считал, что это поможет ему пробиться наверх. Националистическая карта выпала ему почти случайно в апреле 1987 г. в небольшом городке рядом со знаменитым Косовским полем. После 1974 г., когда Тито наделил Косово автономией, албанцы сумели завладеть ключевыми постами в местной администрации и полиции. Под их давлением многие сербы были вынуждены уехать. Остальные, не покидая края, компактно расселились в окрестностях Косовского поля. Этот кластер стал цитаделью сербского национализма (Vujacic, 1995: 220–221). В 1987 г. Милошевич как крупный функционер Сербской коммунистической партии приехал туда, чтобы немного остудить разыгравшиеся националистические страсти. На публике требовалось произнести дежурную речь о дружбе народов, а за закрытыми дверями обсудить конкретные дела. Митинг и последующие события были запечатлены на кинопленку и показаны затем всему миру в документальном фильме Би-би-си «Смерть нации» (1998).

В фильме Милошевич вначале предстает в зале собраний в ожидании почестей, положенных коммунистическому вождю такого ранга. Далее происходит нечто невероятное. В зал врывается разъяренная толпа сербов и выводит Милошевича на улицу. Люди кричат, что их избила албанская полиция. Как и повсюду в Югославии, стражи порядка никогда не церемонились с демонстрантами. Потом организаторы акции признались, что сами спровоцировали албанскую полицию на ответные действия, закидав их камнями, привезенными на грузовиках. Милошевич вышел к народу в надежде утихомирить толпу. Этого у него не получилось. Потрясенный увиденным, он выкрикнул: «Никто вас больше не будет избивать. Никто не поднимет руку на сербов». Потом он вернулся в зал и провел там всю ночь, терпеливо выслушивая обиженных соплеменников. Ближе к рассвету Милошевич завершил встречу, пообещав, что все претензии будут рассмотрены «быстро и эффективно». Это понравилось народу. «Слоба — наш», — говорили косовские сербы (ряд исследователей предполагают, что Милошевич придумал и разыграл эту постановку, см.: Judah, 2000: 53; Udovicki & Torov, 1997: 87–88).

Позже в 1987 г. во время телетрансляции заседания Центрального комитета партии Милошевич обвинил партийное руководство в неспособности защитить косовских сербов. В течение двух лет он использовал сербскую националистическую риторику как часть «антибюрократической революции». Став лидером сербских коммунистов, Милошевич лишил Косово и Воеводину автономии, провел там тотальную чистку партийных рядов и укрепил свои позиции среди македонских коммунистов. Затем он занялся партийной перестройкой: Союз коммунистов Сербии превратился в социал-демократическую партию СПС (Социалистическая партия Сербии). Он практически собрал большинство голосов в Федеральной Ассамблее — высшем органе государственной власти Югославии. Это не сулило ничего хорошего хорватским и словенским политическим элитам. Его звездный час пробил в 1989 г., когда он обратился к сотням тысячам сербам, собравшимся на Косовом поле в день 600-летия великой битвы. Финал речи запомнили все: «Сегодня, шесть столетий спустя, мы снова участвуем в боях и принимаем бой. Это не бои с оружием в руках, хотя и такое нельзя исключать».

Милошевич разговаривал с народом гораздо откровеннее, чем его коммунистические предшественники. За ним закрепилась репутация прямолинейного человека и при этом умелого политика, который вначале внимательно слушает, а потом принимает решения. Он не впадал в националистическую истерию (в отличие от его сторонников). В первые годы своего правления Милошевич боролся за «компактную федерацию» с усиленными властными полномочиями центра — это был его План А. Он сумел мобилизовать социальную базу национального проекта «Великая Сербия» — сербских беженцев, сербов из районов, находящихся под угрозой (в особенности косовских сербов), сербских крестьян, которые ждали экономического процветания в более сильной федерации. Эти люди выходили на грандиозные демонстрации, требуя отставки «бессердечных бюрократов» среди партийной верхушки Косова, Воеводины и Сербии. Милошевич поддерживал их: «Нет силы на земле, способной остановить сербов» — и разводил руками: «Я не могу остановить народный гнев».

Он жаждал антибюрократической революции, видя себя вождем партии. У него была сильная поддержка в армии, но в Верховном командовании произошел раскол, там не было единодушия. С большим успехом Милошевич мог опереться на МВД и грозную SDB — службу госбезопасности Югославии. В 1972 г. SDB провела операцию по ликвидации 19 террористов-усташей, проникших на территорию страны. Тайная полиция не гнушалась прибегать к помощи криминальных авторитетов для устрашения и уничтожения диссидентов в стране и за рубежом. Некогда тайный агент, печально знаменитый Аркан прошел путь от бандита до политического экстремиста. Похожая судьба была у Бели и Гишки, примкнувших к националистическому лидеру Вуку Драшковичу. Сам Гишка признавался: «Во всем мире в национально-освободительных движениях первыми на линию огня выходили патриотически настроенные уголовники. Мы сделали для победы столько, сколько не сделал никто другой» (Knezevic, 1995).

Но в 1990 г. гораздо важнее был исход выборов. Социалистическая партия Милошевича (СПС) выступала за умеренный реформаторский национализм: «компактная» федерация должна была защитить сербов. Лишь после распада государства Милошевич начал вынашивать план изменения границ для защиты сербских меньшинств. Это должно было стать его Планом Б. У СПС на выборах был сильный административный ресурс, поскольку партия унаследовала кадровый аппарат коммунистов и держала под контролем радио, телевидение, полицию и контрразведку. Оппозиция не успела подготовиться к второпях объявленным выборам. В отличие от других республик, выборы в Сербии были лишь отчасти демократическими.

Крупнейшие оппозиционные партии оказались еще более националистическими, чем сам Милошевич. Именно поэтому нельзя винить за агрессию исключительно сербского лидера, как это делают Сигар (Cigar, 1996) и Ганьон (Gagnon, 1997), хотя Снайдер (Snyder, 2000) с ними не согласен. Главный соперник Милошевича Вук Драшкович требовал «объединения всех сербских земель» и предъявлял территориальные претензии соседним республикам. Он заявлял: «Все, кто любит Турцию (то есть мусульмане), пусть убираются в Турцию. Я лично отрублю руку тому, кто поднимет зеленое знамя пророка». Националистические партии рождались в лоне культурно-просветительских православных обществ, как Общество святого Саввы (названо в честь сербского великомученика), которые взывали к истреблению безбожных коммунистов и к возрождению Великой Сербии. Сербские националисты уверяли, что мусульмане, по сути, являются сербами, точно так же как и Туджман настаивал, что они хорваты. Это давало каждой стороне гипотетический шанс отхватить себе половину Боснии. В отличие от СПС и националистов, либерально-демократические партии начинали с чистого листа — у них не было массовой низовой организации. Либерал-демократы выросли из творческих объединений интеллектуалов и специалистов в Белграде и других крупных городах с высокой прослойкой среднего класса. Среди этнических меньшинств либералы закрепиться не сумели. Они осуждали Милошевича как популистского диктатора, выступали за федерацию и автономию для меньшинств. Но и они соглашались с тем, что, если федерация распадется, Сербия должна раздвинуть границы, чтобы взять под крыло всех сербов (Goati, 1995: 76). Практически все сербские партии грешили этнонационализмом. Принятый ими План А предусматривал реформированную асимметричную федерацию, способную защитить сербов, — генератором этой идеи была Сербская академия наук. На случай провала Плана А существовал и План Б — Великая Сербия. Предвыборные опросы показали, что самым большим злом избиратели считали власть коммунистической партии, а наибольшие надежды народ возлагал на экономические реформы, повышение уровня жизни, хорошие отношения с другими государствами, но не в ущерб государственной безопасности Сербии. Агрессивному национализму не было места. Ястребы войны редко выигрывают выборы. Неистовый Драшкович мог до умоисступления повторять свои антикоммунистические и националистические мантры, но не мог предъявить внятной экономической программы и постоянно путался в этнических вопросах. Уязвимой стороной Милошевича было его коммунистическое прошлое, но он набирал очки как стойкий и выдержанный защитник сербских интересов и компетентный хозяйственник (Vreme, 6 янв. 1992). Каждая партия опиралась на свой электорат, как это происходит на всех выборах.

За Милошевича проголосовали главным образом пожилые сербы с не очень высоким образованием, рабочие и крестьяне (голоса безработных распределились между разными партиями), работники общественного сектора, жители сельской местности, особенно из отсталой южной части страны. Контроль Милошевича над телевидением дал ему фору перед соперниками в сельских районах среди малообразованного населения, у которого не было доступа к другим средствам информации. Его электорат больше всего желал спокойной и сытой жизни. Опросы также показали, что избиратели-члены СПС выступали как государственники и сторонники сильной руки. Электорат либерал-демократов был принципиально иным. Они с трудом завоевывали голоса среди национальных меньшинств, с большим успехом привлекая средний класс, образованных людей, жителей Белграда и других крупных городов. СПС издевательски называла их «космополитами, которым не дано разглядеть Сербию из центра Белграда». Либералы в отместку называли социалистов «националистами с белградских холмов». Среди сторонников СПС и либерал-демократов были в равной доле и мужчины и женщины. За националистические партии проголосовало немного больше мужчин, электоральная поддержка распределилась поровну среди разных социальных групп, горожан и жителей села. Самую массовую поддержку националистам выразили этнические сербы из других республик и сербские беженцы, особенно из Косова. Их национализм был много радикальнее, чем у электората СПС.

В ту пору Милошевич производил впечатление центриста, умело лавировавшего между радикальным национализмом и космополитическим либерализмом. СПС провозгласила: «Мы — правильный выбор для тех, кто хочет жить в мире, а не в национальной вражде и междоусобных конфликтах; для тех, кто желает своим детям светлого утра, а не темной ночи тревог и братоубийственных войн; для тех, кто хочет жить плодами своего труда; для тех, кто в свободе других видит и собственную свободу». Милошевича подняли на щит те, кого страшили перемены и анархия, кто верил в силу и помощь государства, кто дрейфовал в сторону национализма.

Лозунг СПС «С нами надежно» был особенно популярен[85]. В то время Милошевич был полуавторитарным вождем, но не экстремистом. Но и сам политик, и его электоральная база склонялись в сторону единства этатизма и национализма, что ставило во главу угла национальные, а не классовые отношения и потенциально угрожало насилием. Большинство сторонников Милошевича сохранили ему верность до конца. С другой стороны, опросы, проведенные газетой Vreme в 1992 г., свидетельствуют о постепенном падении популярности СПС в больших городах, на севере страны и среди образованной части населения. Только 15 % белградцев поддерживали социалистов по сравнению с 51 % на юге Сербии. Это означало, что Милошевич становился все более зависимым от социальной базы сербского национализма. Мажоритарная выборная система относительного большинства («первого пришедшего к финишу») и бойкот выборов в Албании принесли партии Милошевича 46 % голосов и 77 % мест в парламенте.

Лидер объединил в своих руках и исполнительную, и законодательную власть. Но свыше 90 % сербов, пришедших на выборы, поддержали и другие партии, которые предложили схожий План А, план «компактной» федерации, с чем никогда бы не согласились ведущие партии других республик. Радикалы ратовали за План Б — расширение границ Сербии в том случае, если федерацию сохранить не удастся. В бурном 1991 г. велись нескончаемые переговоры между республиками, при этом все крупные сербские партии выступали за Милошевича. Предложение Словении и Хорватии децентрализовать федерацию было отметено, компромиссное предложение Боснии и Македонии создать асимметричную федерацию, учитывающую особенности каждой республики, тоже не нашло поддержки (Goati, 1995: 76). Когда переговоры зашли в тупик, оппозиционные Милошевичу партии не смогли возразить ничего против Плана Б «Великая Сербия» — ведь это был и их план. Большая часть сербов потеряла надежду на сохранение мультикультурализма. Только 11 % опрошенных верило, что многонациональное государство сможет жить в мире и согласии, остальные считали, что лучше размежеваться по этническим границам (Vreme, 30 нояб. 1992).

Катастрофические этнические войны должны были неизбежно подорвать популярность Милошевича. 1991 и 1993 гг. вынудили его силой подавить массовые протесты. Полиция была брошена на разгон демонстраций, под выдуманными предлогами были закрыты многие оппозиционные издания. С другой стороны, война укрепила позиции Милошевича. Президента неугодной Социал-демократической партии Воеводины назвали «союзником фашиствующих хорватских головорезов», затем его арестовали и призвали в армию. Милошевич скрытно сосредоточил в своих руках и экономическую власть. Половина сербской промышленности все еще принадлежала государству, из этого источника СПС и ее парамилитарные формирования получали тайную финансовую поддержку. Рабочих, отказавшихся взять в руки оружие и вступить в добровольческие формирования, увольняли (Vreme, 11 нояб., 9 дек., 12 дек. 1991). Оппозиция разбилась на два лагеря — небольшой либерально-пацифистский и мощный военно-националистический, между которыми постоянно метался Драшкович. Это тоже было на руку Милошевичу. В поисках союзников он вошел в коалицию с Воиславом Шешелем и его националистами. К середине 1992 г. 200 тысяч югославов эмигрировали за рубеж, среди уехавших было много либерально настроенных интеллигентов (Vreme, 6 апр. 1992). Коалиция Милошевич — националисты управляла Сербией, и это сужало лидеру поле для политического маневра. Горди и Снайдер (Gordy, 1999; Snyder, 2000) преувеличивают роль Милошевича в том, что они называют «уничтожением политических альтернатив». Милошевич действительно опирался на силу полиции и СМИ, он действительно впал в военно-патриотический раж, но главное было в другом: сербы чувствовали себя ущемленными, они требовали государственной защиты, это стало их национальным требованием.

Набрав силу, оппозиция разделилась. Часть оппозиционеров стала более радикальной, чем сам Милошевич.

К несчастью, сербские политики и электорат отказались от демагогии, возбуждавшей этническую вражду, лишь когда чистки уже начались. Страшная Вуковарская резня в ноябре 1991 г. стала личным моральным кризисом для Драшковича (Grmek et al., 1993: 316–317). Он не смог понять вовремя, что его риторический призыв «дать власть сербам повсюду, где есть сербские кладбища» обернется новыми массовыми захоронениями. До той поры сербы твердо стояли на страже своей независимости перед лицом внешних угроз, но еще никто не взял в руки оружие, еще не пролилась первая кровь.

Ни в одной из республик не было массовой поддержки кровавых этнических чисток. Но в Сербии уже пришли в движение две радикальные политических силы. Милошевич сам поставил капкан и сам же в него и угодил. Он обязался обеспечить «большую защиту» сербам либо в форме компактной федерации, либо через пересмотр федеративных границ. И если бы он посмел отступить от этого курса, его бы смели радикальные националисты. В альянс с либералами Милошевич войти не мог — они никогда бы не смирились с его авторитарными замашками. У сербского лидера было две опоры — националисты и этатисты, при этом и те и другие неуклонно дрейфовали в сторону радикального национализма. Милошевич был одновременно и господином, и рабом своей социально-электоральной базы и тех националистов, с которыми он был вынужден вступить в союз. Во-вторых, сербские радикалы перешли к погромным, насильственным действиям против своих оппонентов, в чем их поддержала сербская тайная полиция SDB. Еще с 1970-х гг. рыцари плаща и кинжала устраняли политических противников за рубежом с помощью криминальных элементов. Пришло время, и агенты SDB начали создавать парамилитарные формирования из этнических сербов Боснии и Хорватии и помогать националистическим партиям в подготовке боевых дружин (Knezevic & Tufegdzic, 1995; Milicevic). Радикальный, насильственный этнонационализм, перешедший в наступление в самых уязвимых регионах, дестабилизировал политику центра.

Переговоры о реформированной конфедерации успеха не принесли, и тогда была разыграна другая карта. Словения решила, что у нее появился шанс выйти из федерации мирным образом. У Милошевича была армия, чтобы этого не допустить. Напряжение усиливалось. Когда республики прислали своих представителей в Федеральный парламент в Белграде, чтобы выторговать себе новую конституцию, они не сумели создать там социалистических, либеральных или консервативных фракций, как это делают сейчас их коллеги в Европарламенте. Вместо этого они размежевались по этническому признаку и выступили как хорваты, словенцы, сербы и так далее. Этничность вытеснила классовость (мой тезис 2). Сербские и хорватские депутаты от Боснии разбрелись по нескольким фракциям: одни остались в составе боснийской делегации, другие блокировались с кем угодно, лишь бы то были братья по крови. Только Сербия и Черногория провели отчисления в федеральный бюджет, после чего тот рухнул. Экономический кризис и накопившийся внешний долг привели к торговым и финансовым войнам — каждая республика пыталась переложить свой ворох экономических проблем на другую республику. В конце 1990 г. Милошевич дал дополнительный толчок этому процессу. Сербский лидер обобрал до нитки Национальный банк, чтобы выплатить внешний долг Сербии. Другие республики дали симметричный ответ, и Федерация начала рассыпаться на глазах. Первый и неизбежный шаг в этом направлении сделали региональные националистические движения. Они с самого начала отвергали коммунистическую федерацию, которая одновременно утратила и геополитический смысл, и экономическую силу. Эту модель продолжали поддерживать лишь сербские националисты. Федерализм казался чем-то девиантным на фоне европейских национальных государств. Отколовшиеся республики начали создавать институты государственной власти, в том числе и парламентскую систему, которая функционировала по принципу «победитель получает все», а не по принципу пропорционального представительства по результатам выборов, которые, кстати, выиграли националисты. Мы не знаем, чего на самом деле хотели югославы. Мы знаем лишь, как и за какие партии они проголосовали на избирательных участках в конкретной избирательной кампании. Мы вправе предположить, что лишь единицы хотели того, что вскоре получили все: кровавые этнические чистки.

Этнический национализм провоцировал рост оборонительного сознания. Опросы общественного мнения в Хорватии показывают, что националисты имели особый успех у тех, кто ощущал себя этнической жертвой большинства, с привилегиями которого невозможно было смириться (Siber, 1993: 152–153). «Защитим наш домашний очаг» — так звучал главный националистический девиз на югославских выборах 1990 г. Демократия подарила победу на выборах тем, кто сумел проявить мужество и отстоять свои принципы. Две уже существовавшие общественные организации сумели отмобилизовать свои силы лучше остальных. Это были Союз молодых коммунистов Югославии, профсоюзы, а также профессиональные и культурные объединения. Но поскольку народ в большинстве своем желал покончить с коммунистическим прошлым, эти полиэтнические структуры начали расползаться на глазах. На смену им пришла другая мобилизующая сила — этнические землячества. При коммунистах эта сила держалась в тени и не лезла в политику, занимаясь организацией фестивалей народной музыки и танца, футбольных матчей, парадов, народных гуляний и других акций огромного масштаба. В конце 1980-х гг. к ним присоединились культурные организации республиканского уровня. Именно на этой основе националистические партии смогли провести мобилизацию гражданского общества. Третьей силой были представители свободных профессий, городская интеллигенция, творческие союзы. Оттуда вышли самые талантливые журналисты и самые пламенные ораторы. Они много толковали о феминизме, о гражданских правах, но не умели мобилизовать массы. Интеллектуалы рассуждали о гражданском обществе, а общество тем временем сплачивалось вокруг националистических организаций и этнических союзов — такое «гражданское» общество могло привести страну лишь к гражданской войне.

Либеральная демократия и ее социальные науки часто имеют смутное представление о корреляции желания индивидуума с результатами голосований. Используя опросы общественного мнения, основываясь на социологических анализах, исследователи пытаются узнать, о чем думают люди, и приходят в замешательство (как Ричард Холбрук или социологи, измеряющие социальную дистанцию), когда окончательный результат не совпадает с арифметической суммой индивидуальных человеческих предпочтений. Большинство людей имеют неопределенные и часто противоречивые политические взгляды, какие именно взгляды попадут в избирательную урну в виде бюллетеня, зависит от внешней организующей силы. Манипуляция общественным сознанием привела к власти именно Милошевича, а не других сербских националистов. Результат нам известен. Борьба элит в 1990 г. завершилась победой жесткого и опытного политика над наивными и неопытными демократами. Так часто происходит на демократических выборах. Демократизация подвела Югославию к опасной черте. В большинстве республик к власти пришли националисты. Они принесли с собой ожесточение, страх, неразрешимую дилемму безопасности.

Через 9 месяцев после выборов в Югославии начали оформляться органические государства-нации. В конце июня 1991 г. Словения и Хорватия объявили о своей независимости. За истекшее время эти две республики отказывались от каких-либо компромиссов с Сербией. Да и не могло быть компромисса между сильной сербской федерацией и слабой хорватско-словенской конфедерацией. Три республики были готовы пойти на взаимный риск эскалации, но не на компромисс. У Словении не было особых трудностей с выбором. Это была самая процветающая и европейски ориентированная республика, наименее зависимая от Сербии, а значит не заинтересованная в сохранении федерации. Провозглашение независимости практические ничем ей не угрожало, поскольку у нее были неоспоримые границы, общая граница с Сербией отсутствовала, да и самих сербов в Словении было совсем немного. Словенское руководство было уверено, что Сербия смирится с провозглашением независимости, если действовать уверенно и единодушно.

Словения объявила о независимости, не столкнувшись со сколь-либо серьезным внутренним противодействием. После того, как словенские полицейские силы продемонстрировали, что им не страшна полуразложившаяся Югославская народная армия (ЮНА), Милошевич отпустил республику на свободу. Югославские военные были в смятении, в высшем командовании произошел раскол. Возвысили голос генералы, разгневанные тем, что Федерацию сдали без боя. Председатель Президиума СФРЮ Борислав Йович (верный союзник Милошевича) заявил в телеинтервью: «Это было этнически чистое государство. Никаких сербов. Словения захотела выйти из Югославии. Мы ничего не могли поделать» (Би-би-си, 1998). Этническая война пощадила Словению, где почти не было меньшинств. В дальнейшем я не буду касаться этой республики. И все же словенцы внесли свою лепту в разрушение югославского федерализма. Отчасти в этом повинны и европейские страны, поспешившие признать независимость Словении, хотя внешний фактор и не был главным. Вероятно, все стороны несут коллективную ответственность за торжество идеи нации-государства. А разорвали на клочки свою страну сами югославы.

Провозгласив независимость, Хорватия добила югославскую конфедерацию и обострила ситуацию до предела. У Хорватии была протяженная граница с Сербией и значительное сербское меньшинство. В отличие от Словении, Сербия имела серьезные интересы в этой республике, и последствия сецессии могли стать губительными. Теперь переговоры проходили между двумя полунезависимыми республиками, и возросла возможность военного конфликта. Под контролем Сербии оставалась большая часть югославской армии (ЮНА), что и было ее главным козырем в большой игре. Сербы были уверены, что военная сила — достаточный аргумент, чтобы принудить Хорватию остаться в Федерации. Пойдут ли хорваты на такой риск, станут ли они добиваться суверенитета? От исхода этого противостояния зависела и судьба других жаждущих независимости республик. Региональные политики и политические партии вышли на авансцену во втором акте.

Пришедший к власти Туджман вначале не помышлял о независимой Хорватии из прагматических соображений — бывший генерал опасался прямой военной агрессии. Ведя политический торг с Сербией, хорватский президент тайно закупал оружие за границей и зазывал к себе военных советников (чего не делал Изетбегович в Боснии). Чем дольше затягивались переговоры, тем сильнее становилась Хорватия. Хорватские эмигранты выколачивали деньги для своей исторической родины в США, Канаде и везде где только можно. В эмигрантских кругах, больше чем в самой Хорватии, была жива идеология усташей — вера в то, что защитить независимость Хорватии можно лишь силой оружия. Многие эмигранты вернулись на родину и заняли сильные позиции в Хорватском демократическом содружестве (ХДС). Это были сторонники жесткого курса, контролировавшие военный сектор. «Мягкий» сектор административного управления достался новообразованному государству по наследству от старой, федеративной Хорватии, «жесткие», силовые функции должна была исполнять армия, но ее не было, а полиция в сербских анклавах была преимущественно этнически сербской. «Ястребы» тайно создавали хорватскую армию, полиция же деградировала и разрушалась. В Хорватии обнаружились все те признаки государственной нестабильности, которые (в соответствии с моим тезисом 5) должны были привести ее к этнической войне.

Идеалом Туджмана стало хорватское государство-нация, и он был готов пойти на многое для достижения этой цели. Хорватский лидер был историком-любителем. В одной книге он сводит к минимуму число жертв, павших от рук усташей в страшном лагере смерти Ясеновац. В исследовании «Национализм и современная Европа» Туджман пишет, что в случае отделения Боснии и Герцеговины «Хорватия окажется в чрезвычайно уязвимой ситуации в экономическом и географическом отношении, а посему в широком политическом смысле независимость этих народов нанесет серьезный ущерб развитию хорватской нации». Боснийских мусульман он причислял к хорватам. Рассматривая хорватско-мусульманский этнический тандем как некое единство, Туджман считал возможным присоединение большей части Боснии к Хорватии (Tudjman, 1981:112–115). Осуществление такой идеи на практике было бы подобно взрыву пороховой бочки и для мусульман, и для сербов.

На выборах партия ХДС Туджмана неоднократно требовала «суверенитета Хорватии» или «государства для хорватов», не говоря ни слова о правах национальных меньшинств. Свой голос в общий хор влили даже сторонники запрета абортов, их лозунг гласил: «Даже зародыш — маленький хорват!» ХДС получала сильную финансовую поддержку от эмигрантских кругов (Pusic, 1997: 98). Туджман не раз повторял: «Мы сами решим судьбу Хорватии». Новое государство должно было стать «венцом неустанной многовековой борьбы хорватов за независимость и самоопределение». Туджман выступал и в защиту усташей:

В отличие от Милошевича, Туджман в выражениях не стеснялся. Однажды он публично заявил, что благодарен Господу за то, что его жена создана не еврейкой и не сербкой. Он утверждал, что хорваты являются частью Европы, в то время как «сербы принадлежат Востоку. Они люди Востока, как и турки… Несмотря на схожесть языков, мы не можем жить вместе» (Cohen, 1995: 211). Как можно было сказать такое о сербах, которые искони считали себя щитом христианской Европы в защите от турок! Партия Туджмана дышала ненавистью и к сербам, и к евреям, а сербы не могли допустить даже мысли о возвращении диктатуры усташей. Проект новой конституции обещал больший плюрализм, чем можно было ожидать исходя из предвыборной риторики:

Конституция гарантировала равные права для всех нехорватов, однако хорватские сербы и мусульмане воспринимали это как ущемление своих политических прав. Когда-то они были «равными нациями» внутри самой Югославии, федеральные институции обеспечивали их коллективные национальные права. Теперь же они получали ущербный статус меньшинства, как чехи или евреи, которые по югославскому законодательству пользовались лишь личными гражданскими правами. Права личности недостаточны, необходимы коллективные конфедеративные или консоциональные права, — настаивали многие сербы. То же самое говорили хорватские националисты там, где они были национальным меньшинством. Лидер боснийских хорватов Мате Бобан заявил журналистам, что он не может согласиться с конституцией Боснии и Герцеговины, поскольку, «хотя она защищает индивидуальные права, она не защищает… права народа» (свидетельство по делу Бласкича, 24 апреля 1998 г.). К несчастью, у великих держав, и прежде всего у США, были либеральные конституции. Они верили, что гарантия личных свобод вполне достаточна для защиты национальных меньшинств. Они ошиблись. Сербы считали, что регионы с нехорватским большинством должны иметь политическую автономию (федерализм) или как этнические меньшинства пользоваться неограниченными правами в рамках общего государства (консоциативная модель). Но центральная власть не восприняла их аргументы в пользу коллективных прав в противовес индивидуальным. Европа не оказала никакого давления на Хорватию и практически никакого на Словению. Это тоже была ошибка. Тактика Туджмана сводила на нет возможность компромисса.

Большинство хорватских сербов проголосовало не за сербских националистов, а за реформированную коммунистическую партию или за центристские партии, которые Туджман рассматривал как основных соперников и поэтому не вступал с ними в диалог. Он стал политическим лидером, избранным демократическим большинством (42 % голосов дали ему 68 % мест в парламенте), и не считался ни с кем. Туджман заявил, что он выражает волю истинных хорватов через законно избранное парламентское большинство. Выражать мнение сербов было предоставлено маленькой сербской националистической партии, имевшей наибольшую поддержку в Сербской Краине. У этой партии в тот момент не было четко выработанной линии, там шла борьба с радикальной фракцией. Тем не менее партийные лидеры тяготели к конфедеративному протекционизму — автономии этого приграничного региона. Хорваты опасались, что за этим желанием кроется нечто более угрожающее — если приграничные сербы получат автономию, они смогут воспользоваться этим, чтобы воссоединиться с Сербией. Своими действиями Туджман лишь раздувал тлеющий конфликт, который вскоре приобрел географические контуры — Загреб против Краины. В этом конфликте, как указывает Роджерс Брубейкер (Brubaker, 1996), столкнулись уже не два этнических государства. Это было трехстороннее противостояние, в котором сошлись, по его словам, национализирующееся государство (Хорватия), национальное меньшинство (сербы) и этническая родина (Сербия). Вторые и третьи могли слиться в одно государство — Великую Сербию. Многих сербов также тревожил Закон о хорватском гражданстве 1991 г. В документе говорилось: «Гражданин Хорватии должен соблюдать законы и традиции Республики Хорватия и принимать ее культуру». Последние слова могли напрочь оттолкнуть сербов. Язык и государственная символика тоже отчуждали их от Хорватии. Хотя обе этнических группы говорят практически на одном и том же языке, они используют разную письменность. И если большинство сербов понимают латиницу, лишь немногие хорваты читают или пишут на кириллице. Официальным государственным алфавитом стала латиница, хотя местной администрации и школам в сербских районах разрешалось использовать и кириллицу. Это была уступка, но не равноправие двух языков. Язык и символика оказывают сильное эмоциональное воздействие. Новый флаг и герб Хорватии были древними государственными атрибутами, но в восприятии большинства югославов это была символика усташей, особенно ненавистная «шахматная доска», напоминавшая многим о фашизме (то же самое подумалось и мне, когда я впервые увидел хорватских болельщиков, размахивающих своим флагом). Латинский алфавит и шахматные клетки были плевком в лицо: «Это наша страна». Такое поведение свойственно всем органическим националистам.

Власть старалась избежать экстремистских крайностей, запрещая продажу фотографий усташей и старых географических карт. Стороны могли закончить дело миром, но этого не случилось: хорватские радикалы не желали идти на компромисс. Члены карликовой фашиствующей партии «Хорватская партия права» и ХДС Туджмана назойливо демонстрировали хорватские символы в районах со смешанным населением, что, безусловно, было преднамеренной провокацией. От разозленных сербских радикалов ждали обостренной реакции, что, в свою очередь, должно было подхлестнуть и оправдать действия хорватских националистов. Сербы называли радикалов из ХДС фашистами, это страшное слово будило тревогу у всех сербов, помнивших, чем оно грозит. Воислав Шешель, сербский политик-националист, выступая по ТВ, сказал: «Сербы в опасности. Хорватско-фашистские бандиты глумятся в деревнях над нашими женами и детьми. Эта фашистская нечисть хочет уничтожить всех сербов». Житель города Книн из Сербской Краины поведал журналисту Гленни: «Большинство хорватов в Книне — хорошие люди, совсем не такие, как эти жуткие усташи в Сплите» (Glenny, 1993: 19). У Томпсона есть живая зарисовка событий, случившихся в Задаре, после того, как убили хорватского полицейского. Рядом с автобусной остановкой он увидел группу подростков, которые выламывали ножки у столов, вооружались железяками, громили и грабили сербские магазины, в то время как хорватская полиция безучастно взирала на все происходящее. Молодой парень показал ему баррикаду хорватов, сложенную из бетонных блоков, потом отвел в местное отделение партии ХДС, где сидели «угрюмые, неприветливые» люди, вооруженные винтовками и ножами. Они обзванивали своих знакомых и звали их на борьбу с сербскими националистами. На следующий день Томпсон услышал от одного серба такую оценку: «То, что случилось вчера в Задаре, — это откровенный геноцид» (Thompson, 1992: 261–264, 276). Обе стороны мстили друг другу за все содеянное ранее.

Некоторые соратники Туджмана призывали к примирению. Они понимали, что им не удержать всю территорию, если в бой пойдет югославская армия. Туджман мог бы дистанцироваться от наследия усташей, но это бы выхолостило всю его предвыборную риторику о «тысячелетней» борьбе хорватов за свободу. Если бы Туджман или Милошевич были мудрыми правителями, способными оценить происходящее и предугадать будущее, возможно, — при поддержке умеренных с той и другой стороны, — они смогли бы предотвратить катастрофу. Но такие государственные деятели встречаются нечасто, особенно среди тех, кто пришел к власти на гребне националистической волны. Туджман, в отличие от Милошевича, был твердокаменным националистом, и наградой ему была победа на выборах. Беда была не в том, что Туджман начал карьеру как авторитарный политик (вскоре он им станет), а в том, что, следуя воле демократического большинства, за него проголосовавшего, он не отступил ни на шаг от своих предвыборных лозунгов, полностью отвернувшись от тех, кто не разделял его взгляды. Сербские депутаты настаивали на внеэтническом определении гражданства, но Туджмана поддерживало большинство. Он не нуждался в иной поддержке и не пошел на компромисс.

Основателем Сербской демократической партии (СДП) в Хорватии был Иован Рашкович. Во время избирательной кампании он много говорил о Великой Сербии, прекрасно понимая при этом, что позиции сербов очень уязвимы. Он искал компромисса. Но непримиримость Туджмана привела к тому, что СДП заставила своего лидера отказаться от поста вице-председателя парламента. Рашкович начал склоняться в сторону Милошевича, а сербская фракция вышла из парламента. Партия стала более радикальной. Проблема Рашковича (как и других политиков такого толка) заключалась в том, что он не мог найти компромиссного решения не по собственной вине, а потому что другая сторона считала себя слишком сильной, чтобы пойти навстречу.

По мере того как нарастала напряженность, поддержка Туджмана возрастала. У него не было соперников до самого конца войны. Среди его сторонников мужчин было больше, чем женщин; его поддерживали консерваторы, в особенности церковные деятели; крестьяне; жертвы военного лихолетья (хорваты приграничных районов) и, наконец, те, кто смог обогатиться в результате экономических реформ. Война заткнула рот даже самым недовольным — они тоже предпочли стать патриотами. Авторитарная власть, полуузаконенная войной, свернула шею оппозиции. Хорватия стала государством-партией, опиравшимся на всенародную поддержку (Pusic, 1997; Sekulic & Sporer, 1997). Такая власть не ищет компромиссов. В мае 1991 г. в Хорватии был проведен референдум. 93 % его участников высказались за создание независимого суверенного государства, где меньшинствам гарантируются права личности. Сербская Краина бойкотировала референдум, потому что неделей ранее там провели свой плебисцит, на котором подавляющее большинство, выразило желание присоединиться к Сербии. Вопрос был поставлен ребром — за народ или против народа. Кто бы рискнул сказать «нет» в такой ситуации? Референдум отдал законную власть в руки националистов. Теперь государство принадлежало им.

На тайной встрече Туджман и Милошевич пытались предотвратить катастрофу, а заодно поделить Боснию за счет мусульман, но не пришли к единому решению. Милошевич, Иович, сербские генералы, полиция безопасности, СПС контролировали государство и армию. Они были уверены в том, что смогут совладать с оппозицией, а если дело дойдет до войны, она закончится через пару недель. Великую Сербию можно было построить быстро и без особых затрат. Но Туджман и ХДС вступили в изнурительную борьбу против тех, кого они считали коммунистами и своими поработителями. Они знали, насколько труден будет их путь, но им было не привыкать. Сербия должна была поспешить и первой нанести удар, пока хорваты не создали армию. Придет время, и кровь, и страдания войны перевесят все эфемерные выгоды от нее, о чем постоянно забывают политики. Югославия приближалась к опасной зоне вполне демократическим путем. Наступала пора голосовать не бюллетенями, а пулями.

В предыдущей главе мы обсудили приближение Югославии к опасной зоне кровавых чисток по мере того, как в стране перерождались демократические процессы. Чтобы понять, как и когда Югославия переступила через эту черту, мы должны вспомнить тех, кто первым совершил акты вооруженного насилия в смешанных хорватско-сербских районах хорватской Краины. Вслед за этим пролилась кровь в мусульманско-хорватско-сербских землях Боснии. До 1998 г. сохранялось спокойствие в Косовском крае и до 2001 г. в Македонии. Генезис этих конфликтов соответствует моему тезису 3: опасность возникает тогда, когда две соперничающие этнические группы оспаривают суверенитет над одной и той же территорией, при этом их претензии морально оправданны и осуществимы. Одна группа представляла большинство населения страны, другая являлась большинством в том или ином пограничном районе и могла рассчитывать на поддержку этнической родины, с которой она граничила. Ослабление демократии и усиление авторитаризма стали причиной ухудшения ситуации.

Споры о суверенитете трудно уладить миром. Все усилия сторон сводятся к нулю: «Или мне, или тебе владеть этим клочком земли». Конфликт можно разрешить, предоставив автономию меньшинству внутри федерации или с помощью перераспределения властных полномочий в федеральном правительстве на основе консоциативной модели. Споры о суверенитете сводятся к конкретным вопросам обладания военной и экономической властью: у кого будет оружие и работа? С этого начинались события в Сербской Краине, где у сербов была и военная сила, и полицейская власть. В борьбе за независимость Хорватия обратилась к помощи хорватских же полицейских. Сербы вознегодовали. В некоторых районах радикалы провозгласили самоуправление, установили блокпосты, создали добровольческое ополчение (Cohen, 1995: 132–133). То же касалось и занятости. Новое хорватское правительство начало массовое увольнение ранее привилегированных сербов. При этом главные отрасли промышленности все еще принадлежали государству. Не последнюю роль играл «домовник», документ, подтверждающий хорватское гражданство. Его нужно было предъявлять, чтобы открыть бизнес, получить медицинскую страховку, пенсию, паспорт, водительские права. Сербы были возмущены — домовник выдавался лишь тем, «кто владел хорватским языком и латиницей» и мог подтвердить «свою приверженность к хорватской культуре» (Udovicki & Torov, 1997: 95; Vreme, 8 марта 1993). Классовые концепции были вытеснены этническими. Начались конфликты из-за рабочих мест на предприятиях и в учреждениях. В приграничных районах Хорватии развернулась борьба враждующих управленческих структур при полном отсутствии рутинных правил разрешения споров. Местное управление дробилось на фракции, теряло устойчивость, становилось радикальным — согласно моему тезису 5.

В мае и в особенности в июне произошли первые стычки между хорватской и сербской полицией. Ожесточение привело к жертвам, но это не были преднамеренные убийства. Впрочем, вскоре избиения и убийства стали более избирательными — националисты объявили охоту на умеренных лидеров (предателей общего дела) как в своих национальных общинах, так и за их пределами. Насилие оправдывали как самооборону или месть по принципу «это не мы начали». Жертвой возмездия чаще всего становились случайные люди, а не истинные виновники. Невинные жертвы мстили таким же невинным жертвам — так раскручивался маховик насилия. В атмосфере страха и незащищенности голос разума никто не желал слышать. Люди прятались под панцирем своей этнической группы, сознавая, что лишь близкие по крови смогут их защитить. Потоки беженцев, шедшие в ту и другую сторону, способствовали появлению моноэтничных городов и сельских поселков. Там появлялась и своя полиция. В обстановке всеобщего насилия имущественные привилегии практически ничего не стоили, за исключением тех редких случаев, когда за деньги удавалось выторговать свою жизнь. Вопрос жизни и смерти зависел от национальности — самый красноречивый пример победы этничности над кланом.

Сегрегация воздвигла и идеологические барьеры. Телефонная связь между Сербией и Боснией с Хорватией была перерезана. Радикалы поставили под контроль национальные радиостанции и телевидение. Альтернативной информации не поступало. Беженцы отдавали себя под защиту вооруженных националистов. Такое вначале могло случиться в одной деревне. Но лиха беда начало — неуверенность, страх, растущая паника заставляли следовать этому примеру и жителей других населенных пунктов. Местные грабили опустевшие дома и расселяли там беженцев, которые стягивались отовсюду. Сотни униженных и оскорбленных взывали о мести и тем самым провоцировали дальнейшую радикализацию. Небольшие группы радикальных боевиков с той и с другой стороны провоцировали друг друга; локальное и ограниченное насилие в любой момент могло перейти в массовую этническую чистку. Среди радикалов встречались и сущие головорезы, но большинство были обычными испуганными людьми, обуреваемыми теми чувствами, которые Кац (Katz, 1988) называет «комплексом убийцы»: страх — унижение — праведный гнев.

Местные условия способствовали дальнейшей эскалации. Безработица среди сельской молодежи достигала 30 %. Молодые люди околачивались в скверах и барах, у них было много свободного времени, но мало денег и перспектив. Для этих отверженных этнонационалисты всегда находили работу, которая могла дать выход эмоциям, повысить статус и самооценку вне зависимости от образования, социальной или профессиональной принадлежности. «Сердитое поколение» решительно окунулось в гущу кровавых событий под аплодисменты радикальных националистов. Классовые интересы уступили место этническим. У крестьянской семьи всегда было оружие как часть традиционного патриархального уклада жизни. Мужчины в местных забегаловках демонстрировали друг другу свои грозные стволы и спорили об их достоинствах. Молодые же лезли из кожи вон, чтобы доказать свою доблесть и попасть в избранный круг настоящих бойцов. Это был горючий материал военизированного национализма. В этих районах смешанные межэтнические браки были редкостью. Каждый мог доказать чистоту своей крови и с полным на то правом выступить на защиту своей этнической группы. По этим местам однажды прокатилась Вторая мировая война со всеми ее ужасами. Отцы и деды заплатили за мир кровью и хорошо помнили, кем были усташи или четники. Сербы Краины называли себя «остатками уничтоженного народа». В 1945 г. сюда пришли партизаны и утвердили в Краине сербских переселенцев. Их статус не был однозначным. Одни считали их захватчиками чужой земли, другие победителями фашистов. Все это подогревало напряженность (Glenny, 1993: 107–108, Silber & Little, 1995: 98-112).

Были и предпосылки, благоприятствовавшие компромиссу. В течение 40 лет на этой территории не было серьезных этнических конфликтов. Свидетели на Гаагском трибунале утверждали, что до 1990 г. все жили в мире и согласии, сознавая культурные различия между собой, но не считая их яблоком раздора. И хотя выборы 1990 г. резче обозначили этническую идентичность, лишь единицы ратовали за насильственное решение политических проблем. Многие догадывались, к каким прискорбным результатам это может привести, что и доказали события 1990 г. В стабильно функционирующем обществе непросто разрушить социальные нормы, согласно которым насилие является делом безнравственным и бессмысленным. Югославия была таким обществом. Националистические партии родились в лоне культурных ассоциаций, их возглавили теоретики, а не громилы — прозаики, поэты, ученые, врачи, психологи. Их «насилие» было не более чем фигура речи. Зубной врач Бабич, психиатры Рашкович и Караджич, профессор биологии Плавшич не собирались убивать людей. Они просто надеялись, что угрожающая риторика поможет объединить своих и устрашить чужих. В первой половине 1991 г. эти разнонаправленные векторы способствовали фрагментации каждой этнической общины. Быстрее всего это произошло в Хорватии, медленнее — в Боснии, стремительно — в Косово. В Крайне развернулась борьба между различными сербскими фракциями — умеренным Рашковичем, и более радикальными Бабичем и Мартичем. Среди хорватов Центральной Боснии соперничество шло между умеренным Клужичем и радикалом Бобаном. Только в сербских районах Центральной и Восточной Боснии радикальный Радован Караджич держал под контролем свою партию, хотя там ее представлял более уклончивый Колжевич, а Караджич еще не прошел точку невозврата. При таком раскладе умеренные имели два преимущества — они сохраняли власть и выступали за порядок. Но власть рушилась на глазах.

Осиек этнически был преимущественно хорватским городом в восточной Славонии в окружении сербских деревень. Мини гражданская война могла вспыхнуть в любой момент. И на той и на другой стороне были слышны призывы к вооруженной обороне. В самом начале кризиса миролюбивый шеф местной полиции хорват Рейхл-Кир, невооруженный, постоянно совершал обходы района. Он призывал к миру защитников баррикад, он призывал отложить в сторону оружие. И с той и с другой стороны его поддерживали местные, с ужасом думавшие о возможной гражданской войне. Деревни, где обосновались сербы-переселенцы, в 10 раз опаснее остальных, говорил Рейхл-Кир и, не щадя сил, успокаивал там людей (Stitkovac, 1997: 160, 170). Хорватские лидеры Осиека тоже не желали проблем. Не искал их себе и сербский лидер СДС Вучевич. Но на тех и на других давила радикальная оппозиция. В этих условиях события могли развернуться по трем сценариям. Во-первых, центр мог усилить полицейские части в Хорватии, Сербии и Боснии, тогда местные радикалы были бы подавлены. Именно так гасятся национальные конфликты во всем мире. Как мы увидим в главе 16, массовые беспорядки в Индии и Индонезии были подавлены, когда полиция применила силу против всех вооруженных мятежников. Репрессии против повстанцев или тех, кто бряцает оружием, всегда приносят положительный результат до новой вспышки насилия.

К сожалению, этот сценарий в нашем случае не сработал, поскольку ни Хорватия, ни Сербия не могли воспринять ситуацию с полным или хотя бы относительным беспристрастием. Вместо этого они гордо заявили о том, что будут поддерживать свой народ. Ведь именно с этим лозунгом они выиграли недавние выборы. Во-вторых, местная власть и полиция без вмешательства извне могли бы сами разрешить назревший конфликт. Но в тот короткий период, когда местные жители опирались лишь на собственные силы, обнаружился тревожный фактор. Экстремисты могут противостоять умеренным (партии порядка), если обладают неоспоримой монополией над военными и полицейскими силами. В этом случае их наступление будет стремительным, а победа быстрой и легкой (см. тезис 4б). Именно это и произошло в первые дни конфликта. В тех городах и селах, где какая-то из сторон обладала большей военной силой, к власти приходили радикалы. Дурной пример заразителен. В других, даже более спокойных местах, осуществлялась та же технология захвата власти по праву сильного. Радикалы из Книна, столицы Сербской Краины, создали парамилитарное формирование, известное как «Мартицевчи», и захватили город. Потом они атаковали и взяли штурмом отделение полиции в городе Глина, где была влиятельной полиэтническая Хорватская демократическая партия, поддерживаемая многими сербами. Сербов Глины «освободили», не спрашивая их разрешения (Stitkovac, 1997: 161). После таких переворотов люди искали спасения в более безопасных этнических анклавах, разнося весть о случившемся, требуя возврата утраченной собственности, захватывая чужой дом взамен потерянного. Возникало искушение самим нанести первый обезоруживающий удар по слабому этническому меньшинству в новом месте проживания, где ты чувствовал себя сильным. Беззащитные и уязвимые страдали первыми.

Иная картина складывалась в городах и селах с более сбалансированным этническим составом населения. Там аргументы радикалов не всегда работали. Первый удар мог и не принести победы, что привело бы к эскалации насилия. В городах с полиэтническим равновесием, как Осиек, хорватско-мусульманский Витез, Сараево и Братунак (мусульмане в большинстве, но сербы лучше организованы) возникали совместные чрезвычайные органы власти. В деревнях с этническим равновесием за порядком следили смешанные патрули. Так было в Вишнице, о которой мы расскажем позже. Местные особенности могли усугубить или уменьшить проблему. В Мостаре глубокий овраг делил город на хорватскую и мусульманскую общины. Хорваты быстро взяли под контроль свою половину, а мусульмане — свою. Каждая община превратилась в осажденный лагерь. Бойцы закопались в землю по обе стороны оврага. Беспорядочную перестрелку вскоре сменил плотный артиллерийский огонь. В ходе артподготовки хорватские ополченцы разрушили всемирно знаменитый мост. Это было похоже на настоящие боевые действия.

Во время Второй мировой войны хорватское село Меджугорье в Боснии было оплотом усташей. После войны жители-хорваты предпочитали вспоминать не зверства националистов, а яростную месть сербов, когда «во всем крае не осталось в живых ни одной семьи. Тюрьмы, пытки, изнасилования — это было лишь частью тех страшных дел, что творили сербские партизаны» (Bax, 1995: 74). Банды усташей ушли в горы, где сопротивлялись еще 12 лет, уцелевшие перебрались за границу, где передали оружие местным хорватам. Тито заставил хорватов воздвигнуть гигантский военный мемориал «Жертвам фашистской оккупации». Этот колосс был убедительным символом сербского доминирования. Местные к этому привыкли. В 1980-е гг. селение стало местом паломничества католиков, после того как местным женщинам и детям явилась Богородица. Семья Остожичей, сербы по предкам, но сильно перемешавшиеся с хорватами, вела бойкую торговлю сувенирами, в которых был и политический подтекст. Среди хорватов начиналось глухое брожение, поднял голову национализм. Святое место находилось под опекой монахов-францисканцев, о чьей сомнительной деятельности во время войны я рассказал в главе 11. Местные францисканцы (но не весь орден) снова сошлись с хорватскими националистами. В сувенирных лавках помимо религиозной атрибутики продавались и вещицы с символикой усташей и Третьего рейха. Статуя Мадонны тоже стала частью новой националистической иконографии. Независимость Хорватии была провозглашена в годовщину явления Девы Марии. В Междугорье родился Гойко Шушак, главный «ястреб» в правительстве Туджмана, он сохранял там свое влияние. Когда в сентябре 1991 г. в Югославии разразился кризис, семью Остожичей обвинили в связях с сербскими четниками. В знак мести их семейная усыпальница была взорвана — в 1991 г. такое часто происходило на спорных территориях страны. С помощью актов вандализма выражалась ненависть и непризнание исторических корней семьи или этнической группы на данной территории.

Остожичи защитили себя, обратившись к помощи сербских беженцев из деревень, пострадавших от этнических чисток. Финал акта драмы состоялся в мае 1992 г., когда жители села призвали на помощь отряд хорватской армии. Почти 100 человек из клана Остожичей, в основном мужчины, были схвачены и расстреляны в овраге (Вах, 1995; Sells, 1996: гл. 5).

В Косовском крае события развивались совершенно иначе — там делалось все, чтобы избежать насилия. Это был единственный регион Югославии, где в 1970–1980 гг. прошли ожесточенные конфликты. Косово стало полицейским государством после свержения Милошевича в 1989 г. Как указывает Джуда (Judah, 2000: 84), «это была непримиримая война между двумя народами за обладание одним и тем же куском земли», что соответствует моему тезису 3. Тем не менее в Косове сохранялся покой вплоть до конца 1990-х гг. Косовский край на 85 % был албанским, и сербы не могли безнаказанно вмешиваться в его дела, так же как и соседняя Албания. Жесткий коммунистический режим в Албании не вызывал никаких симпатий у косовских албанцев, а его посткоммунистический преемник оказался нежизнеспособным. Косовские политики могли без помех разработать свою тактику сопротивления. Победил Ибрагим Ругова, избравший политику ненасилия. Его Демократическая лига Косово бойкотировала сербские выборы, школы, больницы, заменяя их своими. Сербские власти смотрели на это сквозь пальцы. Их суверенитет над Косовским краем был международно признанным, а проблем хватало и без Косова. Но Дейтонское соглашение 1995 г. привязало Косово к Сербии, что выбило почву из-под ног у миротворца Ругова и подняло многих косовских албанцев на вооруженную борьбу, которую возглавила Армия освобождения Косова (АОК). Когда в 1997 г. началось восстание в Албании, Косовский край оказался наводнен оружием. Финал драмы пришелся на 1998 г., когда сербская полиция и армия попытались разгромить АОК. Разнохарактерность этих обстоятельств оставляет открытым вопрос: что бы произошло, если бы местному населению позволили решать свои проблемы без вмешательства извне? Но этого не случилось. Был разыгран третий сценарий. Баланс сил был нарушен вторжением враждебной этнонационалистической армии.

Лидер Сербской демократической партии в Сербской Краине Иован Рашкович опирался на городское население региона, выступавшее за переговоры с хорватским правительством. Политик сознавал, что он представляет всех сербов в Краине, он также понимал насколько уязвимо их положение. Рашкович заявлял, что не желает независимого сербского государства в Хорватии, что ему не нужна и автономия, а лишь некоторое перераспределение властных полномочий в пользу сербов. Радикальное крыло СДП, опиравшееся на сельские районы Лики и Далмации, отвернулось от Рашковича. В своем оплоте, столичном Книне, радикалы создали Сербский национальный совет, который возглавили дантист Милан Бабич и полицейский инспектор Милан Мартич. В августе 1990 г. была принята «Декларация о суверенитете и автономии сербского народа». В этом документе говорилось, что хорватские сербы «обладают географическими, историческими, социальными и культурными особенностями и являются суверенным народом, обладающим всеми правами, обеспечивающими суверенитет нации». В случае выхода Хорватии из Югославской федерации сербы Краины, как они заявили, собирались требовать полного суверенитета. Именно это они и сделали, провозгласив Республику Сербской Краины (РСК).

Хорватские сербы нашли контакт с Милошевичем, югославской армией и службой госбезопасности SDB, которые обеспечили их оружием и бойцами-добровольцами. Это открыто признал на суде над Милошевичем сам Милан Бабич (свидетель С-061) и два офицера разведки. В Книне, говорили они, Милошевич считался «хозяином», он лично контролировал финансирование и поставки оружия в самопровозглашенную РСК. Сербы надеялись, что смогут. выиграть в этом силовом противостоянии. Когда министр внутренних дел Хорватии приехал на мирные переговоры, его встретила озлобленная толпа вооруженных сербов. Вице-мэр Книна Макура, учитель английского языка и директор местной радиостанции, в день референдума демонстрировал карту, где значительная часть Хорватии была обозначена как сербская территория. Макура уверенно заявлял: «Войны с хорватами не будет, потому что они никогда не смогут нас победить… Не пощадим крови ради создания нашей страны» (цит. по: Judah, 1997:181). Если бы Хорватия проявила твердость, торжество сербов было бы недолгим — им не удалось бы удержать Краину, но они чувствовали себя хозяевами положения в региональной столице и надеялись на помощь Милошевича.

Рашкович чувствовал себя загнанным в угол из-за жесткой позиции Туджмана «с его непомерными претензиями на национальный и этнический суверенитет». Туджман заявил: «О территориальной автономии для сербов не может быть и речи. Мы этого не позволим». Тем не менее в октябре начались переговоры между Хорватским демократическим содружеством (ХДС) и Сербской демократической партией (СДП). Сербскую делегацию возглавил умеренный политик д-р Вукчевич. Распространились слухи, что хорваты готовы пойти на уступки, что положение о «национальном государстве хорватов» будет удалено из конституции, что будут рассмотрены и экономические претензии сербов. Но начавшиеся переговоры между Рашковичем и Вукчевичем были взорваны изнутри. Радикалы из Книна обнародовали запись разговора Туджмана с Рашковичем, где глава сербской делегации говорит о своих компатриотах как о «безумцах» — ловкий ход в политическом торге («Уступите мне в чем-то, в награду я сумею образумить ярых экстремистов»). Скандал сыграл на руку Бабичу и Мартичу — лидер СДП был смещен без соблюдения рутинных формальностей — партийных дебатов и голосования. Это был своего рода дворцовый переворот. Умеренных сербов, примкнувших к Движению сербского возрождения (это была конкурирующая партия-соперник), заставили замолчать (Judah, 1997: 168–169; Vreme, 28 окт. 1991). Обещания уступок со стороны ХДС превратились в прошлогодний снег — теперь вести переговоры было не с кем. Хорватия тайно готовилась к войне, влияние эмигрантов и «ястребов» усиливалось.

Осиек вскоре столкнулся с куда более жестким давлением. Иосип Рейхл-Кир, шеф полиции, не смог играть роль миротворца, когда в город вошли вооруженные хорваты из Далмации, направленные туда Шушаком 1 июля 1991 г. Местный полицейский Главас, радикальный член ХДС, боялся своего начальника, у которого был собран компромат на подчиненного. Он натравил экстремистов на своего шефа, и хорватские боевики изрешетили машину Рейхл-Кира из автоматов. Глава полиции погиб вместе со своими сербскими и хорватскими помощниками (один из них был вице-председателем муниципалитета Осиека). Контроль над полицией перешел в руки Главаса и его боевиков (Stitkovac, 1997: 160). В ответ на это Сербский национальный совет избавился от умеренного Вукчевича. Боясь беспорядков, хорваты из окрестных деревень начали разбегаться, а армейские и ополченческие части Югославии стали сосредотачиваться в районе реки Дрина. 3 сентября началась артиллерийская канонада. Сербы Осиека «оказались между молотом армии и наковальней Хорватии» (так писало Vreme, 2 дек. 1991). Позже сербы перенесли направление главного удара на Вуковар, и Осиек получил временную передышку.

Лидер боснийских сербов Радован Караджич дрогнул. Перед выборами он заявлял: «Наши мусульмане нам ближе, чем многие христианские европейские нации». Во время избирательной кампании три крупнейшие национальные партии Боснии сумели найти общий язык; каждая из них представляла интересы своей этнической группы. Тогда Караджич и его заместитель Биляна Плавшич поддержали лидера мусульман Изетбеговича в его борьбе за пост президента. Под давлением обстоятельств они были вынуждены изменить позицию. Плавшич провозгласила: «6 миллионов погибнут, но оставшиеся 6 миллионов будут жить свободными». С невозмутимостью профессора биологии она утверждала, что этнические чистки — это «естественный феномен». Караджич выразился в том же духе: «Сербы готовы к войне. Если кто-то хочет сделать из нас национальное меньшинство, мы готовы к войне. Мы хорошо помним, что такое геноцид». В июле 1991 г. он произнес: «Я слышал, что все вооружаются, но… сербам это не нужно. Если на нас нападут, это будет означать агрессию против всей Югославии, и тогда все сербы добровольно вступят в Югославскую народную армию (ЮНА), чтобы защитить общую родину». Веря, что за его спиной стоит ЮНА, Караджич угрожал мусульманским делегатам: «Если вы выйдете на тропу войну, вас сотрут с лица земли». Когда начались боевые действия, он неоднократно повторял, что сербам и мусульманам вместе не жить, что боснийские сербы уже 70 лет существуют под угрозой «геноцидного уничтожения» (Sudetic, 1998: 84; Vreme, 3 мая 1993). Близость Сербии придавала ему мужество и решимость. Караджич верил, что ЮНА сможет создать Великую Сербию. Все его действия укладываются в мой тезис 4б: с помощью подавляющего военного превосходства можно достичь национальных целей, ничем при этом не рискуя. Социалистическая партия Сербии Милошевича и сербские националистические партии устраивали митинги и демонстрации на хорватской земле задолго до того, как Хорватия объявила о независимости.

Однако Сербия была внешней силой, и особой надежды на нее не было. Местное население продолжало искать возможность разрешить кризис с чужими для них этническими группами. В газетах, по радио, на телевидении обсуждались пути достижения компромисса, тысячи людей выходили на марши мира в Сараево, Мостаре, Баня-Луке. Тем временем радикалы раздавали оружие. Местные сербы не отказывались от него по разным причинам: национализм, радость обладания убийственной игрушкой, чувство могущества, которое она дает, страх, что тебя назовут трусом и предателем сербского дела, если ты откажешься вооружаться. Если на стене висит ружье, то оно выстрелит обязательно. Оружие оказалось ловушкой для многих обычных сербов, как, например, для этого человека из Сараево:

Конфликт вошел в третью стадию: вооруженное противостояние между двумя этнонационалистическими группировками, грозящее перерасти в бойню. Впрочем, в хорватском правительстве были и умеренные деятели, они откровенно боялись ЮНА. Многие общины колебались. Если бы не последовало внешнего вмешательства, если бы обе конфликтующие стороны обладали примерно равной силой, возможно, возобладал бы здравый смысл и противоборство завершилось бы компромиссом без пролития крови. К несчастью, эти предпосылки отсутствовали, что привело к эскалации насилия и сползанию страны в гражданскую войну и этническую чистку.

Туджман надеялся, что Милошевич пойдет на попятную, хотя сам и не думал складывать оружие, готовясь к возможной войне. В Хорватию контрабандой завозили крупные партии оружия — Туджман готовился воевать всерьез и надолго, если это потребуется. У Милошевича на руках был другой козырь — возможность нанести сокрушительный превентивный удар. В результате массовые беспорядки вылились в гражданскую войну и этнические чистки. В тех районах, где хорваты чувствовали себя в силе, произошла стремительная радикализация. И все же в тот период главным виновником кровопролития было правительство Сербии. В марте 1991 г. Милошевич отказался от Плана А — федерализации — и начал осуществлять План Б — экспансию Сербии на чужие территории. Он неустанно повторял свой девиз «все сербы на одной территории». В основу этого плана была положена милитаризация сербских анклавов в других республиках. В мае 1991 г. руководители Службы безопасности Сербии (SDB), близкие друзья Милошевича, переформатировали свою агентурную сеть в Хорватии в парамилитарные отряды, известные как «Красные береты». Радикальные сербы получили доступ к оружию. Впоследствии оно им пригодится в том числе и для устранения несогласных с ними соотечественников. Вооруженные и окрыленные поддержкой старшего брата, этнические сербы могли теперь держать под контролем свои анклавы, чтобы потом поделиться с Милошевичем плодами будущей победы. Сербский лидер угрожал и военным вторжением, чтобы приструнить Хорватию и Боснию и диктовать им свои условия. Вероятно, что летом того же года Милошевич на всякий случай разработал план операции силами Югославской народной армии. Это был План В, под кодовым названием RAM — так называемый «рамочный план» (Judah, 1997: 170). После сокрушительного удара Сербия должна была раздвинуть свои границы и очистить новые территории от хорватов и мусульман, что сделало бы их безопасными на вечные времена. Милошевич понимал, что добиться этого можно лишь с помощью устрашающих репрессий и принудительной эмиграции. Далее он собирался договориться с Туджманом о разделе Боснии между Сербией и Хорватией. На Гаагском трибунале Бабич процитировал слова Милошевича о том, что Хорватия вправе покинуть федерацию «после установления новых границ с Сербией».

Милошевич понимал, что придется пролить кровь, но вряд ли догадывался, в каких чудовищных масштабах это произойдет. Он плохо просчитал свой План В. Во-первых, он переоценил поддержку сербов: в августе 1991 г. опросы показали, что 78 % сербов хотят мира любой ценой, 55 % заявили, что «не хотят воевать, но если деваться будет некуда, то воевать будут» (Vreme, 18 нояб. 1991). Войны ждали немногие, и правительство не смогло подготовить к ней народ. Чтобы раздуть дух милитаристского патриотизма нужно и время и специфические условия. Декларации о независимости Словении и Хорватии прогремели, как гром среди ясного неба. Милошевич отдал приказ о мобилизации резервистов, но через несколько дней стало ясно, что сербы уклоняются от призыва. На повестки откликнулось не более 50 % призывников, возможно, чуть больше 30 %. Лишь 15–20 % призванных в Белграде и Воеводине явились в военкоматы. На демонстрации выходили женщины, матери, протестующие против мобилизации своих сыновей (Gordy, 1999: 126; Vreme, 30 сент. 1991; Zabka, 1994: 41). Какие бы опасения не томили сербов, свыше половины из них не желали отдавать жизнь на войне.

Поскольку на всех сербов надежды не было, Милошевич обратился к двум основным группам поддержки. Первой была государственная партия, на самом деле — две партии (подробности см.: Williams & Cigar, 1996). Крупнейшей из них была СПС Милошевича, 50 тысяч ее членов занимали ключевые позиции в государственном управлении и национализированной промышленности, необходимых для ведения войны. Союзником СПС была лишь одна партия, в которую было позволено вступать государственным служащим — SK-PJ, партия коммунистической ориентации, которую волею судеб возглавляла жена Милошевича Мирьяна. Семейный тандем был важен для офицерского корпуса ЮНА и для руководителей государственных предприятий, которым предстояло субсидировать эту авантюру. Опровергая обвинения в том, что он расхищал государственные средства для личного обогащения, Милошевич утверждал, что эти деньги пошли на поддержку сторонников Сербии в Боснии и Хорватии. Его адвокат заявил: «И по сей день на эти средства содержится армия Республики Сербской» (Los Angeles Times, 3 апр. 2001). На суде прямое участие Милошевича в этих финансовых операциях подтвердил эксперт Торкильдсен.

Милошевич многое держал в тайне, считая, что большая часть народа и некоторые государственные лица его действий не одобрят. Большинство федеральных чиновников не были посвящены в эту затею. Главным каналом было Министерство внутренних дел, через него шло развертывание и финансирование «Красных беретов». Некоторые генералы ЮНА были допущены к проводимой операции, с ними обсуждались ее технические детали. Впоследствии война укрепила позиции Милошевича как лидера государства. Две трети аппарата МВД были отправлены в досрочную отставку. В октябре 1992 г. полиция безопасности Сербии захватила все отделения МВД. Два министерства слились в одно суперведомство, в распоряжении которого были три дивизии, 35 тысяч сотрудников полиции безопасности и, по сути, целая частная армия.

И вся Югославия не была ни тоталитарным, ни даже чрезмерно бюрократизированным государством. Парламент оставался непокорным, оппозиционная пресса не склоняла головы, администрация и армия были расколоты. Vreme постоянно публиковало информацию о фракционной борьбе в армейском Верховном командовании, хотя увольнения, отставки и перестановки постепенно укрепляли единство в его рядах. В парламенте Милошевич опирался на неустойчивую партийную коалицию. В 1992 г. выборы принесли ему лишь 29 % голосов избирателей и 40 % мест в парламенте. Чтобы завоевать большинство, лидер страны был даже вынужден блокироваться с ультранационалистической Сербской радикальной партией Шешеля. На выборах 1993 г. под давлением США Милошевич поддержал план Вэнса — Оуэна и оставил на произвол судьбы боснийских сербов. Потеряв поддержку Шешеля и не имея сильных конкурентов среди центристов, он начал играть роль миротворца. Поддержка избирателей выросла до 37 %, а число парламентских голосов возросло до 49 %. Используя административный ресурс, Милошевич купил голоса нескольких оппозиционных депутатов (Gordy, 1999: 43–51). Лавируя и играя на противоречиях между политическими соперниками, он не склонялся под ударами и продержался у власти до 2000 г.

Второй опорой Милошевича были националистические партии и парамилитарные формирования. Хотя большинство сербов уклонилось от призыва, немалая часть на него откликнулась. Некоторые отправились на фронт в подразделениях ЮНА, другие присоединились к парамилитарным националистическим формированиям, носившими звонкие имена «Четники», «Сербская гвардия», «Душан Могучий» (средневековый сербский князь), «Белые орлы», «Сербская добровольческая гвардия» (больше известная как «Тигры Аркана»). В основном это были сербы из сельской местности, часто — precanis (этнические сербы). Некоторые отмечают их крайнюю бедность (Mueller, 2000). Сообщалось, что в боевых рядах сражались и уголовники, ради этого выпущенные из тюрем (Vasic, 1996). Сикавика пишет, что командирами добровольческих формирований были мелкие предприниматели (владельцы баров, водители частных грузовиков), а рядовой состав шел из «низов» (Sikavica, 1997: 140). Все это весьма сомнительно, поскольку достоверных сведений об их социальном происхождении мы не имеем. Система всеобщей воинской повинности и армейского резерва позволяла в кратчайшие сроки развернуть обученные парамилитарные формирования даже из немногочисленных добровольцев. Сила армии зависит не от числа призванных под ружье. Всего несколько тысяч сербов могли создать народную армию, сформированную из ура-патриотов, авантюристов, безработных или мародеров.

В отличие от Милошевича, полевые командиры открыто призывали к чисткам. Командир отряда «Белый орел» Мирко Йович говорил: «Нам нужна не просто Сербия, а христианская, православная Сербия, где не будет мечетей и мусульман, я всем сердцем жду очищения нашей земли. Я видел этих красавцев (красавцев, хотя они и хорваты), которые смеялись над нами. Они никогда не знали геноцида, теперь они узнают, что это такое. Убивать хорватов — что может быть лучше! И чем больше у них будет оружия, тем нам приятнее. Тогда они будут дольше сопротивляться, и у нас появится шанс уничтожить их всех раз и навсегда». Командир «Четников» Шешель, он же лидер Сербской радикальной партии, заявил: «Мы перережем горло хорватам не ножом, а ржавой ложкой». В парламенте он устрашал несербских депутатов: «Когда в Сербии будет другая власть, мы вас выгоним… Мы не будем вас убивать, мы просто посадим вас на грузовики и до свидания. Хорваты должны уехать из Сербии». Депутаты от СПС дружно кричали: «Пусть убираются!» Другой радикал заявил: «Моя цель — не только защита Сербии. Это еще и защита чистоты Сербии. Мы хотим жить в этнически чистом государстве» (Grmek, 1993: 302–309; Vreme, 9 дек. 1991, 6 апр. 1992; Williams & Cigar, 1996: 17).

Эти две группы поддержки принадлежали к одной и той же общественной формации, где слились авторитарный коммунизм и органический национализм. Их связывали и общие материальные интересы. «Тигры Аркана» прошли подготовку в органах Министерства внутренних дел Сербии, там же они получили и оружие. Четников Шешеля натаскивала ЮНА. Секретарша Аркана (свидетель В-129) во время суда над Милошевичем призналась, что, когда были нужны деньги, она поднимала трубку и говорила «паук». Этот пароль позволял ей немедленно связаться с командиром «Красных беретов». Через нее начальник элитного спецназа передавал указания Аркану вкупе с мешками, набитыми миллионами немецких марок. Шешель не постеснялся рассказать на Би-би-си о помощи Милошевича: «Милошевич организовывал все. Он размещал наших добровольцев в казармах… снабжал униформой, оружием, продовольствием, техникой, транспортом. Наши отряды находились в подчинении Краины или Республики Сербской или Югославской армии» (Би-би-си, 1998; Silber & Little, 1995: 230). Рон (Ron, 2000) рассматривает парамилитарные формирования как «государственных полунаемников», работавших по заказу Милошевича, но снимавших с него ответственность за все, что делали они. Рон также указывает, что в сербских анклавах боевики были связаны с местной властью. Миличевич (о нем позже) сообщает о том, что SDB курировала сербских боевиков. Нежелательные лица таинственным образом отправлялись на тот свет — так в 1991 г. случилось с криминальными авторитетами Бели и Гишка. Парамилитарные отряды, созданные «не той» партией, быстро распускались. Но полного контроля все же не было. Парамилитарные части формально входили в структуру ЮНА, но на самом деле ей не подчинялись и действовали автономно. Милошевич оказался в роли и крестного отца и заложника национал-экстремистов. Масла в огонь подливали и беженцы. К 1992 г. в Сербии скопилось свыше 550 тысяч беженцев из разных краев Югославии — отчетливый знак неизбежности крушения режима. Милошевич отчаянно старался расселить их по разным районам республики. В 1995 г., когда Хорватия захватила Краину, их число снова выросло. Возможно, наплыв беженцев стал одной из причин чисток в Косово; для Милошевича это стало бы решением проблемы их расселения. Но сопротивление в Хорватии, Боснии и Косово вынудило его обратиться к еще более радикальным решениям.

Бабич свидетельствует о том, что Милошевичу подчинялись две структуры: Югославская народная армия и полиция безопасности в тандеме с отрядами боевиков. Эти силы должны были взаимодействовать и в боевых условиях. Без ЮНА у националистов не было бы артиллерийской и танковой поддержки. Возникла патовая ситуация. В перехваченном телефонном разговоре Караджич просит помощи у Милошевича:

Здесь Милошевич уверен в том, что ЮНА справится со «значительной частью непокорного сербского населения», выступающего против войны. Когда в ноябре 1991 г. части ЮНА официально были выведены из Хорватии, их место заняли сербские подразделения, сформированные на основе Югославской народной армии. Но боеспособность армии, как бы она ни называлась, была подорвана. Низок был и боевой дух. К декабрю 1991 г. тысячи солдат дезертировали с фронта (Vreme, 9 дек. 1991, 6 апр. 1992). Несмотря на свою численность и оснащение сербская армия не могла вести наступательных боевых действий против немногочисленного, но сплоченного Сопротивления. ЮНА не была ни Ваффен-СС, ни даже вермахтом.

Ситуация ухудшалась с каждым днем. Боевой дух Югославской армии был слаб, пехота не желала брать штурмом города и села. Вместо нее была задействована артиллерия, которая обрушила ураганный огонь на населенные пункты и уничтожила многих мирных жителей. В течение четырех месяцев мятежный Вуковар обрабатывали снарядами — от города мало что осталось. Такая беспощадность вообще свойственна современной войне, достаточно вспомнить, как США бомбили Вьетнам и нейтральную Камбоджу. Высотные бомбардировки Сербии, осуществленные НАТО в 1999 г., — еще один пример того, как, используя превосходящую силу, можно достичь нужного эффекта с минимальным ущербом для себя. В 1991–1994 гг. сербы считали, что у них есть право вести бесчеловечную высокотехнологичную войну малой кровью для себя. Отбросим в сторону этнический стереотип. Сербы не более жестоки, чем все остальные. Они просто не устояли перед соблазном применить эту предельно беспощадную тактику. Подавив сопротивление ополченцев бомбежкой, командование бросало в бой парамилитарные отряды, чтобы те добили уцелевших. Право победителей на грабеж и насилие никем не оспаривалось. На вопрос, почему ЮНА сама не разделалась с бандитствующими головорезами, сербский генерал сказал: «Потому что они были единственными, кто мог взять на себя ответственность» (Vreme, 8 марта 1993). В 1993 г. 70 тысяч добровольцев вели боевые действия к западу от реки Дрина (граница Сербии), а это примерно половина численности всей Югославской армии (Zabka, 1994: 59–60). План В Милошевича перерастал в куда более кровавый План Г.

Произошел раскол в офицерском корпусе ЮНА. Многие командиры открыто протестовали против творимых зверств. Генерал-лейтенант Еремия доложил в штаб, что «главное желание сербских добровольцев — не победа над противником, а мародерство и издевательства над мирным хорватским населением». Генерал дал детальный перечень случаев пыток и убийств, которые, по его словам, «негативно сказываются на моральном состоянии вверенной мне дивизии». Когда шел суд над Милошевичем, генерал Василевич, глава разведки ЮНА, подтвердил, что он и его подчиненные не раз докладывали о кровопролитиях, совершенных боевиками и «Красными беретами», но результата не было. По словам другого офицера, «армия не могла их (добровольцев) арестовать, как можно было арестовать… союзников» (Vreme, 9 дек. 1991, 9 марта 1992). Между парамилитарными отрядами и подразделения ЮНА были боестолкновения, были и ожесточенные споры между генералами. Сторонником жесткого курса был генерал Аджик. По его словам, усташи уничтожили 50 его родственников во время Второй мировой войны. Мальчик спрятался на дереве и оттуда, сверху видел, как убили его отца. Умеренному хорватскому руководителю Мешику он не уставал повторять: «Было время, когда вы устроили нам кровавую баню. Я не позволю, чтобы это повторилось» (Vreme, 11 мая 1992). Милошевич все-таки смог навести относительный порядок в армии к маю 1992 г. Он отправил в отставку 38 генералов и лишил ЮНА федерального подчинения. «Буря и натиск» войны позволили ему это сделать, другим это позволяло безнаказанно убивать. К ноябрю 1991 г. четверть Хорватии была занята сербскими войсками, в зоне оккупации оказалось большинство районов с сербским населением. Хорватская часть проекта «Великая Сербия» была завершена.

Теперь пришел черед разобраться с Боснией. К февралю 1991 г. Изетбегович осознал грозящую ему опасность и жестко заявил: «Я бы пожертвовал миром ради суверенитета Боснии и Герцеговины, но ради мира я не желаю жертвовать суверенитетом» (Silber & Little, 1995: 233). В декабре 1991 г. боснийские сербы проголосовали против выхода Боснии из Федеративной Югославии. Мусульмане и хорваты бойкотировали эти выборы. Караджич провозгласил независимость Республики Сербской. В марте 1992 г. боснийские мусульмане и хорваты единодушно проголосовали в парламенте за независимость своих территорий. На референдуме вопрос был поставлен ребром: ты за или против нации. Оппозиция не рискнула оспаривать такую формулировку.

Сербская армия повторила свою тактику и в Боснии. В апреле 1992 г. ЮНА началось вторжение. В мае задействованные силы 80 % состояли из боснийских сербов, они сражались с врагом на собственной территории. В июне ЮНА покинула Боснию, вооружение и техника были переданы Республике Сербской и сербским добровольцам. Снова последовали авиаудары, сопровождаемые беспощадными зачистками территории. Сербы издевались над слабым мусульманским ополчением и советовали им обижаться не на них, а на «Алию» (Изетбеговича) за то, что он развязал войну, которая сотрет их всех в порошок. Войска осадили Сараево, когда там все еще проживало 50 тысяч сербов, которым в течение года пришлось пережить все прелести бомбежек от своих же сербских братьев. Караджич был уверен, что ему удастся взять город за шесть дней. Говорят, что когда он со свитой укрылся в Сараевских горах, то взял с собой несколько лишь десяток перемен свежего белья. Он собирался уложиться за этот срок. За 9 месяцев сербы оккупировали 70 % территории Боснии. Они планировали не геноцид, а кровавые чистки устрашения, чтобы вынудить к бегству и мусульман, и хорватов.

По мере развития событий военная кампания становилась все более жестокой и организованной. Сребреница, населенная в основном мусульманами, была важным стратегическим пунктом для боснийских сербов. Если бы боснякам удалось удержать город, сербы не смогли бы взять под контроль нужную им территорию, прилегающую к Сербии. Президент Республики Сербской Караджич в марте 1995 г. издал печально известную «директиву № 7», в ней говорилось: «Хорошо подготовленными военными операциями создать невыносимую обстановку в городе. Лишить жителей Сребреницы и Жены надежды на выживание». Полковник Огненович, командующий первым штурмом, в июле 1994 г. разослал своим офицерам письмо: «Надо создать для противника невыносимые условия существования, надо сделать этот анклав непригодным для обитания, чтобы вынудить население к массовому и скорейшему бегству. Пусть они поймут, что здесь им не выжить» (ICTY, IT-98-33/1). В июле 1995 г. после долгой осады сербские силы неожиданно ворвались в анклав. Мусульманские женщины, дети и старики успели укрыться в лагере миротворческих сил ООН в Поточари, от 10 до 15 тысяч мужчин, из них от 3 до 5 тысяч вооруженных, попытались отступить к боснийской линии обороны. 7–8 тысяч из них оказались в плену. Решение о массовом расстреле было принято, скорее всего, 13 июля. В тот день сербы свалили в огромную кучу документы жертв и сожгли их. Через три дня босняки были расстреляны в стиле немецких айнзацкоманд. В казни участвовали Дринский армейский корпус, подразделения военной полиции и полиции безопасности, парамилитарные формирования. Среди расстрелянных были обнаружены дети и мужчины непризывного возраста. По открытым телефонным линиям шел разговор о «доставке посылок», что означало приказ о расстреле и захоронении тел. Полковник Беара сильно нервничал, разговаривая со своим начальником генералом Крстичем. Он требовал помощи:

Резня в Сребренице, безусловно, была актом геноцида. В Гааге генерал Крстич был судим за допущение и содействие геноциду, поскольку с 1 июля был командующим Дринским корпусом и присутствовал на совещании, где было принято решение о расстреле. Он позволил своим солдатам участвовать в казни. Генерал был приговорен к 46 годам тюрьмы, после апелляции срок был снижен до 35 лет. Хотя некоторые офицеры с отвращением отнеслись к порученной задаче, от исполнения не отказался никто. Вдохновителем массовых убийств был Караджич, он же был непосредственно причастен и к следующему инциденту.

На Гаагском трибунале офицер Деронич, боснийский серб, признал себя виновным в зверствах в мусульманской деревне Глогова, где в мае 1992 г. он хладнокровно убил 60 человек, сжег десятки домов и отдал приказ депортировать женщин и детей. Офицер сказал, что известил о своих действиях лидеров боснийских сербов, включая Караджича и Младича. Оба отреагировали на это с восторгом (ICTY, IT-02-61).

В Косове карательные операции проходили уже более организованно. Танич, выступая свидетелем на процессе Милошевича, утверждал, что в середине 1997 г. сербский президент отказался от переговоров с албанскими лидерами и встал на путь кровавых репрессий. Его план, по утверждению Танича, заключался в следующем: уничтожить часть населения, сжечь их дома, вынудить косоваров к эмиграции, снизить их численность с полутора миллионов до миллиона и меньше, заселить освободившуюся территорию сербами. Когда начальник югославского Генштаба генерал Персич начал протестовать против этого плана, Милошевич снял его с должности и создал Особое управление под личным контролем. Свидетели, включая английских миротворцев и британского политика Пэдди Эшдауна, утверждают, что к 1998 г. все косовские деревни были разгромлены (ICTY, IT-02-54, март — апр. 2002). Армия освобождения Косова (АОК) взялась за оружие. Милошевич поклялся уничтожить повстанцев любыми средствами. На переговорах в Рамбулье Милошевич не сделал никаких уступок (следует признать, что и ему не шли навстречу). Сербского лидера поставили в известность, что НАТО готов к бомбардировкам Сербии, но Милошевич решил (и на это у него были основания), что европейские страны не начнут военную операцию, которая повлечет массовые жертвы среди мирного населения. Он недооценил серьезность намерений НАТО и в марте-апреле 1999 г. продолжил свою самоубийственную политику.

Десятки свидетелей по делу Милошевича сошлись в своей оценке действий сербской армии против деревень.

Вначале населенный пункт брали в кольцо и проводили короткую артподготовку. Затем появлялись полицейские и добровольческие части, людей выгоняли из домов, строили в колонну, некоторых мужчин убивали. Потом поджигали дома. Была заметна высокая слаженность действий. Было убито около 10 тысяч албанцев, в основном мужчин, от 500 до 800 тысяч жителей бежали за границу. Строгий статистический анализ подтверждает, что большинство беженцев погибло от руки сербов, а не от натовских бомбардировок (Ball et al., 2002: Ball evidence at the Milosevic trial, IT 02–54, 13 марта 2002; Physicians for Human Rights, 1999: 40–42). НАТО решил довести дело до конца, чему способствовало и общественное мнение в Европе, возмущенное кровавыми чистками Милошевича, а не воздушными атаками атлантических союзников. Президента Сербии вынудили подписать унизительный мир. Через два года это привело к его падению.

Невозможно определить, сколько обычных сербов приняло участие в этнических чистках. Один из свидетелей событий утверждал, что 30 % боснийских сербов не были согласны с этой политикой, а 60 % «либо активно ее поддерживали, либо шли на поводу у 10 % вооруженных активистов и тех, под чьим контролем было телевидение. Этого было достаточно». Журналист, бравший это интервью, процитировал Эдмунда Бёрка: «Бездействие добрых людей — вот то единственное, что нужно для победы зла» (Maas, 1996:106–108). Мюллер (Mueller, 2000) полагает, что небольшая банда вооруженных головорезов может с помощью террора навязать свою волю большой группе людей. В Вышеграде отряд Милана Лукича (см. далее) состоял лишь из 15–20 человек. Город был раздавлен страхом того, как они убили заместителя секретаря СДП, который помог мусульманам спастись бегством. В городе Власеница местный имам рассказал о том, как сербский православный священник вначале помогал мусульманам, а потом перестал, опасаясь за свою жизнь. Сербов, которые поддерживали своих друзей-мусульман, часто избивали, а иногда и убивали. В концлагере Омарска содержались и сербские политические заключенные, один из которых был убит. Одна сербская женщина в Сребренице рассказывала, что экстремисты «звонили мне по телефону каждую ночь, уговаривали нас уехать, чтобы мусульмане не смогли нас убить. Но мусульман я не боялась, я боялась этих сербов». Мусульманский заключенный говорил, что те охранники, которые «были хорошими, честными сербами», оставались недолго, их быстро отправляли на фронт. Эта практика вошла в систему и на той, и на другой стороне. Офицеры враждующих армий были наделены правом расстрела на месте за отказ подчиниться преступному приказу. Несогласие жило в душе у многих, но боялось высунуться наружу. Сербский тюремщик признавался заключенным мусульманам: «Я бы вас выпустил, но мне страшно. Я никогда не хотел этой войны. У меня соседи были мусульмане. Но когда я сказал, что не хочу воевать, меня избили» (Judah, 1997: 237; Scharf, 1997: 129; Sikavica, 1997: 142; Udovicki & Stitkova, 1997: 188, 209; Vreme, 20 авг. 1992; ICTY, Nikolic and Erdemovic trials).

Журналист Питер Маас приехал, чтобы воочию увидеть эти страшные события. «Я был далеко не единственным, кто осуждал сербов, тех сербов, которые своим молчанием потакали этой грязной войне. Окажись я на их месте, я бы не промолчал. Так я думал, пока не оказался на их месте». Питер вместе с двумя другими журналистами разыскивали секретный концентрационный лагерь. Сербские солдаты, приказали им убираться, пока целы, но въедливые репортеры продолжили поиски. До зубов вооруженный сербский патруль остановил их машину. Когда их вели в придорожное кафе, журналистам было не по себе. Командир блокпоста с позывным Воя Четник увидел пожилого мусульманина, спокойно пьющего кофе. «Пошел вон отсюда, кусок дерьма!» — заорал серб и начал избивать старика вначале бутылкой, потом кулаками. Он прижал дуло винтовки к окровавленной груди босняка и снял предохранитель. Но вдруг вбежала его жена и заслонила своим телом истекающего кровью мужа. Похоже, что это несколько охладило гнев Вой. Он дал ему еще несколько пинков и равнодушно отвернулся в сторону. Старик начал отползать в поисках укрытия. А что же Маас и его два спутника? Они и пальцем не шевельнули, чтобы помочь несчастному. «Мы поступили в точности, как сербы, на чьих глазах расстреливали их соседей», — скорбно подытоживает журналист (Maas, 1996: 20–21).

Сладость обладания оружием имеет далеко идущие последствия. Когда пришли тяжелые времена, местные общины дружно начали вооружаться. В распоряжении торговцев оружием оказались склады ЮНА. Огромное количество армейского вооружения было разворовано и продано: 15 тысяч винтовок, 500 пулеметов, 30 тысяч ручных гранат и так далее (Vreme, 1 июня 1992). Торговцы-патриоты продавали оружие только своим, торговцы-космополиты — кому угодно. Торговец смертью появлялся в какой-нибудь деревне и говорил сербам «по секрету», что мусульмане хотят с ними разделаться. Крестьяне тут же покупали стволы на всякий случай. Потом торгаш шел к мусульманам и пугал их сербами. Это был доходный бизнес (Udovicki & Stitkovac, 1997: 180). Человеку с ружьем очень хочется пустить его в дело. Сербские боевики, ворвавшиеся в город, часто раздавали оружие местным мужчинам, женщинам и даже детям — их тоже надо было повязать кровью. От новобранцев требовали убить врага (часто собственного соседа), чтобы доказать свою верность. Порою даже мусульмане записывались в сербские отряды в надежде, что ни их самих, ни их семьи не тронут. Дашь палец — тебе откусят и руку. Так было со многими, и вернуться назад было трудно. Чистки шли на ура. Народ жаждал крови. Один журналист видел, как толпа сербов шла пообочь колонны конвоируемых мусульман — мужчин, женщин, детей. По пути сербские боевики нещадно их избивали, а толпа ревела: «Убить их, убить!» (Scharf, 1997: 137) Эту ненависть можно понять — возможно, кто-то из них вырезал сербскую семью, пролитая кровь взывала к отмщению. Я приведу фрагмент разговора военного корреспондента Чака Судетича с сербом из Кравицы, который хладнокровно убивал мусульман на футбольном стадионе в Братунаке (подробности позже). Судетич задает вопрос:

Отец юноши признался, что он тоже пошел на стадион. Судетич спросил у него:

Убийство «по-честному» было на самом деле массовым истреблением беззащитных, невооруженных людей, но отец искренне верил, что это была справедливая месть за грабежи и издевательства. Обвиняемый рассказывает, как выплеснулась коллективная ярость — результат страха и унижения, которые испытала община. Это схоже с нарастанием индивидуальных эмоций, описанных Кацем (Katz, 1988) в его анализе психологии американских убийц.

Коллективные убийцы никогда не знают заранее, что им придется убивать. Они считают, что их внезапно спровоцировали. Томпсон (Thompson,1992: 276) пишет, что Краина была «лабораторией провокаций».

Канадец из миротворческих войск ООН вначале думал: «Я был убежден, что мы являемся свидетелями этнического конфликта, что католики ненавидят мусульман и наоборот». Но когда на его глазах пожилой хорват покончил с собой, будучи не в силах пережить страшную смерть своих друзей-мусульман, миротворец изменил свое мнение:

Радикалы держали под контролем средства информации и пропаганды. Заняв населенный пункт, они изолировали его от внешнего мира, отключая средства связи. Пресса, телевидение и радио отдавались на растерзание патриотической цензуре и самоцензуре. Во время войны народ должен знать лишь о зверствах врагов, а не своих соотечественников. Югославские СМИ рассказывали о геноциде, взывая к народной памяти о Второй мировой войне. Информация была искаженной, а часто и просто придуманной. Телерепортажи, где хорваты резали глотку сербам, предъявлялись сербским зрителям как зверства новых усташей. Появились идеологические клише — «четники», «усташи», «турки», «фундаменталисты». Ими клеймили врагов нации (Botica et al., 1992: 197; Thompson, 1994). Пропаганда радикалов была топорной, но шла война, и даже космополиты с высшим образованием не могли оставаться к ней безучастными. Сербский архитектор решил спасти от разрушения хорватские памятники старины и культуры. Он обратился за помощью к своим коллегам. Те ответили: «Мы не оставим от них камня на камне. Что они думают? Что мы будем заботиться об их культурном наследии, когда они убивают наших детей?» Другой (видимо, либерал) сказал, что убийства и разрушения он не одобряет, но храм, превращенный в склад с оружием, даже он не будет считать храмом (Vreme, 18 мая 1992). У радикалов была и экономическая власть. Боевики захватывали военные арсеналы ЮНА, трофейное оружие, оружие солдат ООН, часть присваивали себе, часть оставляли местной общине. Они контролировали бизнес, жилой фонд, трудовую занятость. Без всего этого беженцы с трудом могли бы выжить. Участие в военной операции давало им и хлеб, и кров, и деньги.

Все это вызывало противоречивые чувства. Бабич, сербский командир в Книне, приказал боевикам обойти окрестные дома. Упрямцам задавали простой вопрос: «Почему ты до сих пор не доброволец?» Гленни (Glenny, 1993: 20) рассказывает: «Вся округа тряслась от страха. Бабич знал, как устанавливается власть и порядок». Страх смешивался со стыдом («Ты трус или настоящий серб?»). При этом Бабич был очень популярной фигурой в городе. В общине Теслич насилия не наблюдалось до мая 1992 г., хотя мусульмане и хорваты там разделились. Потом там появился сербский отряд из 23 человек. Этих патриотов за все их непотребства местные власти выгнали из города Баня-Лука. «Микас» (название отряда) терроризировали Теслич, грабили жителей, насиловали женщин, убивали хорватов и мусульман. Сербская армия, верная Краине, вышвырнула бандитов из города. В городке водворился порядок, но ненадолго — там обосновались сербские беженцы, и снова разгорелись страсти. И все же сербы защищали своих соседей, некоторые даже женились на хорватках, чтобы уберечь их от беды. За месяц в городе заключили 100 смешанных браков, что привело в ярость радикалов и с той, и с другой стороны. У полукровок жизнь была несладкой. Профессор Сараевского университета был черногорцем по отцу и хорватом по матери. Коллеги профессора звонили этой женщине и обзывали ее «матерью усташей». Группа «сердитых и крепких сербов», включая друга детства нашего профессора, вломилась в его дом. Один из погромщиков хотел убить женщину, к счастью для нее, дело ограничилось лишь арестом. С нею обращались так же, как и «с мусульманскими заключенными за другой решеткой: одна смена тюремщиков их била, другая кормила». Один заключенный мусульманин сказал: «В тюрьме и сербы, и мусульмане, и хорваты жили как братья — гораздо дружнее, чем на свободе, — я даже просил, чтобы мою жену и детей тоже посадили к нам» (Vreme, 13 апр., 29 июня, 10 авг. 1992).

Футболист Душко Тадич был первым, кого признал виновным Гаагский Трибунал. Этот боснийский серб родился в 1955 г. в городе Козарач, где жило много мусульман. Его отец, дед, дяди во время Второй мировой войны воевали партизанами у Тито. Тадич получил среднее техническое образование в Белграде, работал на стройках, обосновался в Козараче, где давал уроки карате и держал бар. Этот крепкий мужчина был крут на руку, что хорошо знали и его ученики, и жена. В 1989 г. он заявил, что его 16-летнюю племянницу изнасиловали мусульманские парни. Тадич вошел в их дом в 3 часа ночи, забрал девушку, избил ребят и спустил их с лестницы. Позже девушка призналась, что дядя заставил ее придумать историю об изнасиловании. На самом деле он просто страшно разозлился, когда увидел родственницу в компании выпивающих и танцующих мусульман. По версии полиции Тадич все это придумал, чтобы вызвать у местных сербов ненависть к мусульманам. Дела в баре шли неудачно, и Тадич много задолжал — опять-таки мусульманским кредиторам. В 1990 г. он вступил в сербскую СПС. Собрания партийной ячейки проходили у него в доме. Тадич запретил мусульманам появляться в его баре — не слишком мудрое решение, учитывая его финансовую ситуацию. В мае 1992 г. сербские части атаковали Козарач. Не исключено, что Тадич был у них корректировщиком огня. Когда сербы взяли город, он выдал на расстрел самых уважаемых боснийских старейшин, возглавил местное отделение СПС и устроился на работу в полицию. На суде он признал, что выдавал сербов, женатых на мусульманках, и что участвовал в отвратительной бойне в концентрационном лагере Омарска. Сознался он и в том, что лично уничтожил пятерых мирных босняков, подвергнув их предварительно «крайнему насилию» (то есть пыткам). Тадич был приговорен к 20-летнему тюремному заключению. Этот преступник не представлял из себя ничего особенного — обычный человек из рабочей среды, старавшийся подняться повыше, ярый ксенофоб, очень жестокий человек, прирожденный боевик (ICTY, IT-94-1; Scharf, 1997).

Дражен Эрдемович первым признался в преступлениях и проявил раскаяние. Этот боснийский хорват родился в 1972 г. в католической рабочей семье. У него не было связей ни с националистами, ни с преступным миром. Он выучился на слесаря, но работы не нашел и вступил в армию Боснии и Герцеговины в 1990 г. Потом он завербовался в СВА, армию боснийских хорватов, но, не успокоившись на этом, переметнулся в сербскую армию Боснии, чтобы жениться на любимой девушке и жить с нею на отвоеванной земле. Это был профессиональный вояка, армия была для него надежной, высокооплачиваемой работой, а больше других платили все-таки сербы. Будучи хорватом в сербской армии, он страдал от постоянных придирок со стороны старших начальников. Дражена произвели в сержанты, но через месяц разжаловали за неподчинение командиру. Именно этот офицер приказал отделению Дражена расстрелять на футбольном поле Братунач автобусы, набитые мирными мусульманами. «Ты в своем уме? Ты понимаешь, что творишь?» Офицер ответил: «Не хочешь стрелять — становись вместе с ними… и мы с тобой покончим; или дай оружие им, чтобы они убили тебя». Дражен говорил, что, если бы у него не было семьи, ребенка, он бы убежал. Но он подчинился приказу и убил 70 человек в тот день. Когда экзекуция подходила к концу, офицер сунул автоматы Калашникова ошарашенным водителям и сказал: «А теперь от каждого по выстрелу, чтобы вы все об этом молчали». Эрдемович отказался от расстрела второй партии заключенных, его поддержали еще три человека. Четверо согласились исполнить приказ. К ним примкнули еще 10 человек из сербского подразделения, чьи деревни были разорены мусульманами. Добровольцев хватало, и неповиновение сошло Эрдемовичу с рук. Этот человек не похож на Тадича — он сопротивлялся, но страх оказался сильнее. Его приговорили к 25 годам тюрьмы (Honig & Both, 1996: 62–63; ICTY, IT-96-22; Rohde, 1997).

Горан Елисич руководил лагерем для интернированных в городе Лука. Он родился неподалеку, работал механиком на ферме. В 1991 г. его приговорили к трем годам тюрьмы за мошенничество. А в мае 1992 г. он уже носил форму полицейского. Свидетели показали, что «это был человек, которому поручили задание очистить территорию от мусульман для расселения там сербов». Елисич говорил: «Тех мусульман, которые по случайности уцелеют, мы превратим в рабов». Мусульманским заключенным он объяснял: «Ваши жизни в моих руках, из вас выживет от силы 5-10 %». «Он постоянно носился, как умалишенный, надсаживал глотку, угрожал, вел себя так, как будто этот мир принадлежит ему. Чтобы показать нам свою власть, он приказал привести задержанного и избил его на наших глазах». Он убил мусульманских активистов СДА и боснийских боевиков, которые терроризировали всех, он «относился к нам, как к животным, зверям… он хотел сломить нас морально. Он застрелил сербского охранника за то, что тот жалел заключенных». Елисич любил называть себя «серб Адольф», ему хватило ума повторить эти слова и перед Гаагским Трибуналом. Его приговорили к 40 годам тюремного заключения за военные преступления, преступления против человечности, но геноцид в вину ему не ставили. Психиатры пришли к заключению, что он был вменяемым, но «страдал расстройством личности, был антисоциален, имел склонность к нарциссизму» (ICTY, IT-95-10-A, Предварительное заключение суда, 14 дек. 1999). Елисич относится к типу преступных садистов, легитимированных радикальным национализмом в военное время.

Милан Лукич — серб из деревни с преобладанием боснийского населения недалеко от Вышеграда на границе Боснии с Сербией. Во время Второй мировой войны его семья активно участвовала в движении четников. Они убивали местных мусульман в отместку за смерть деда, погибшего от рук усташей. Милан родился в 1967 г. Он был красавец, атлет, душа компании. Он не смог получить высшее образование и отправился в Белград на поиски удачи. Родственники подыскали ему работу в сербской полиции, потом он бросил ее, ездил по Европе, возможно, был замешан в ограблении ювелирного магазина в Швейцарии. Помогал полиции безопасности в акциях против хорватских эмигрантов. Участвовал в уличных побоищах, прикрыл друга-мусульманина от удара ножом. В апреле 1992 г. вернулся в Вышеград бойцом добровольческого парамилитарного отряда. Связи с полицией и жажда власти помогли ему стать вожаком вооруженной банды «Белые орлы», самой страшной из всех криминально-националистических организаций в городе. Бандиты убивали и топили мусульман, насиловали женщин, грабили и сжигали дома. Они так зачистили Вышеград, что из города, где жило две трети мусульман, он превратился в город с практически чистым сербским населением (96 %). Лукич приобрел немецкую машину и пиццерию. Сербы относились к нему по-разному. «Многим было за него стыдно, но другие говорили, что мусульмане получают по заслугам», — отметил один из жителей. Лукич признался одному врачу, что он гордится всеми этими убийствами и собирается убивать и дальше. МТБЮ рассмотрел дело Лукича, но он все еще на свободе. В 2003 г. Белградский суд заочно приговорил его к 20 годам заключения. Суд «неопровержимо установил», что Лукич и его банда похитили 12 мусульман, «пытали их, издевались, потом отвели на берег Дрины и убили» (Amnesty International, News Service, 1 окт. 2003; ICTY, IT-98-32, Lukic and Vasiljevic; Sudetic, 1998: 66, 120–121, 355–356). Это был молодой человек рабочего происхождения, физически сильный, добивавшийся власти и денег, не щадя никого.

Милан Ковачевич весил 225 фунтов и был похож на ожиревшего боксера-тяжеловеса. Он и дрался, как боксер, пишет Маас (Maas, 1996: 36–39). Ребенком он жил в Ясеноваце, главном лагере смерти усташей во время Второй мировой войны. По мрачной иронии судьбы в 1992 г. он стал комендантом концлагеря Омарска. Его любимая присказка звучала так: «Они совершили военные преступления, теперь пришел наш черед сделать то же самое». У него было хорошее образование, до войны он работал анестезиологом. В сербскую СДП он вступил в 1990 г. и быстро пошел в гору. В 1991 г. он стал заместителем начальника Кризисного штаба партии в Приедоре, курировал полицию безопасности и местный военный гарнизон. В апреле 1992 г. он разработал и возглавил сербское восстание в городе. Вуллиами ссылается на два интервью, которые Ковачевич дал в 1992 и 1996 г. В 1992 г. он предстал в рубашке морского пехотинца США, «с глазами, горящими энтузиазмом», ибо пробил «звездный час в истории сербской нации». В 1996 г., будучи директором городской больницы, он все еще был «гордым националистом», мечтающим о «Сербии, свободной от мусульман». Вуллиами спросил: «То, что вы делали, вы одобряете и сейчас или это был миг безумия?» Тот ответил: «И то и другое. Нас вынудили к борьбе в момент безумия. Люди жгли дома, люди теряли голову и не могли вести себя иначе». Во время интервью он попивал виски и постепенно язык его развязался.

Эти признания похожи на правду. Радикальный националист сам ужаснулся содеянному, а ведь он просто хотел защитить сербов. Он признался, что творил страшные дела, и теперь его мучает совесть. В августе 1998 г. он скончался в камере от обширного инфаркта, вызванного стрессом — своевременная кончина для человека, который покаялся в грехах.

Желько Ражнатович, известный под пугающим прозвищем Аркан, родился в 1950 г. в Черногории рядом с сербской границей. Его отцом был полковник, летчик Второй мировой войны. Папаша часто напивался и поколачивал домашних. Аркан убежал из дома в возрасте 9 лет, исколесил всю Европу в 1970-е и 1980-е, сошелся с преступным миром. Когда его арестовали в Югославии, благодаря семейным связям обвинения были сняты, а самого Аркана завербовала тайная полиция. Его задачей была ликвидация югославских диссидентов в Европе. В конце 1980-х он вернулся в страну и стал председателем фан-клуба самой знаменитой югославской футбольной команды — «Црвена Звезда Белграда». Его порекомендовали как человека, который сможет приструнить футбольных фанатов и навести дисциплину. Потом из фан-клуба выросла этнонационалистическая боевая организация, поддерживавшая Милошевича. Это были «Тигры Аркана» — самое устрашающее парамилитарное формирование, вооруженное службой безопасности SDB. В 1992 г. Аркан был избран в парламент от косовских сербов, но в следующем году был лишен мандата. Нет прямого свидетельства, что Аркан лично участвовал в расправах над людьми. После окончания войны некоторые из «тигров» были весьма профессионально ликвидированы, вероятнее всего к этому приложила руку полиция безопасности для того, чтобы освободиться от лишних свидетелей преступлений. Аркан пережил многих из своих сподвижников. Он был знаменитость Сербии, спекулянт, в костюмах от Армани, воротила черного бизнеса, нажившийся на санкциях и военном дефиците, владелец шести компаний, включая футбольный клуб, муж знаменитой певицы. Внешне добропорядочный господин, он выносил беспощадные приговоры своим конкурентам. НАТО удостоил его особой чести — в мае 1992 г. бомбардировщики нанесли удар по его штаб-квартире в Белграде. Но покончил с ним в декабре 1999 г. бывший соратник, член группировки «Тигры Аркана» (за это ему, возможно, заплатила SDB).

Ратко Младич — боснийский серб, родился в 1943 г. в горной деревушке рядом с Сараево. Его отца убили усташи, сам он был в близких отношениях с женщиной, которую усташи изуродовали, когда она была ребенком. Друзья рассказывали, что с раннего детства он ненавидел хорватов. Он закончил Академию Генштаба и дослужился до генерал-лейтенанта в 1991 г. Был членом компартии, потом стал убежденным сербским националистом. Был близок к Милошевичу, который доверил ему командование над сербской армией в Боснии. Широкоплечий, грудь бочкой, шумливый, громогласный, пьющий и ругающийся, как крестьянин, ярый ненавистник спекулянтов, наживших себе капитал на войне, он был любим солдатами, которые называли его Сокол (символ воинской доблести у сербов). Это был одаренный командующий, он умело отжимал у противника территории для создания в будущем Сербской республики Боснии. У него были железные идеологические принципы. Когда после тяжелой осады генерал вошел в Сребреницы, он выступил по телевидению: «Мы преподносим этот город в подарок народу Сербии. Впервые после восстания против дахий, мы мстим туркам, окопавшимся на этой земле». Сербское восстание против турок-османов, о котором говорил генерал, произошло в 1804 г.! В 1994 г., давая интервью журналу Шпигель, Младич заявил: «Мне наплевать, где будут жить мусульмане и хорваты… хоть с эскимосами… хоть в космосе… Границы государств всегда рисуются кровью… Наша цель — собирание сербских земель». Младичу приписываются и такие слова: боснийские сербы могут победить лишь с помощью геноцида. Два сербских офицера, представшие перед Гаагским трибуналом, обвинили Младича в организации резни в Сребренице. Генерал Обренович сказал, что он решился принять участие в этом кровопролитии, только когда узнал, что лично Младич отдал приказ о расстрелах. Обренович утверждал, что в тот момент было немыслимо воспротивиться такому приказу. Капитан Николич рассказал о совещании, на котором было принято это решение. Офицеры собрались в штабе бригады, среди них — генералы Младич и Крстич. Обренович спросил у Младича, какая судьба ждет мусульманских пленных, которым генерал только что пообещал жизнь. Младич сделал рубящий жест рукой, «как взмах косы», и дал понять, что 250 пленных, ждущих своей участи, не найдут пощады (ICTY, IT-98-33/1; IT-01-43; Glenny, 1993: 23–26, Kovacevic & Dajic, 1995: 216; Rohde, 1997: 167). Генерал Младич до сих пор на свободе[87].

Хорватские и мусульманские радикалы нанесли удар возмездия по беззащитным сербским деревням еще в самом начале событий. Когда они отступали, у них не было возможности отомстить сербам, но потом, усилившись и вооружившись, они нанесли контрудар. Милошевич, убедившись в том, что не сможет защитить всю территорию, согласился на международные переговоры о прекращении огня. Он также начал сворачивать помощь многочисленным этническим сербам. Хорватия дождалась истечения сроков перемирия, развернула наступление и отвоевала Западную Славонию. С мая по август 1995 г. хорваты овладели всей Сербской Краиной. Все хорватские партии радовались великой победе (Pusic, 1997). Спикер хорватского парламента и президент Верховного суда заявили, что не может идти и речи о военных преступлениях среди хорват, потому что они вели исключительно оборонительную войну. Спикер признался, что он доволен проведенными чистками, и выразил надежду, что часть сербов все-таки останется. Если их будет менее 8 % населения, то «они не будут нуждаться ни в каком особом статусе согласно Конституции Хорватии» (Kovacevic & Dajic, 1997: 67, 89, 175, 218; Stitkovac, 1997: 168). В докладе ООН указывалось, что в Книнской области осталось лишь 3 тысячи из 135 тысяч сербов — этническая чистка на 98 %! Правда, мировое общественное мнение не слишком беспокоилось тогда о сербах, озабоченность вызывало положение босняков, которые разорвали союз с хорватами, что привело к войне. По плану Вэнса — Оуэна Боснию надо было разделить на 10 «кантонов». Если этнической группе удавалось закрепиться в большей части кантона, то план Вэнса — Оуэна признавал за ней политическое верховенство на этой территории, поэтому радикалы спешили укрепить там свои позиции и расселить побольше этнических беженцев. В результате хорваты изгоняли босняков, а босняки хорватов.

Самое документированное свидетельство военных преступлений в Югославии — всех чисток, где бы они не проходили, — это массовые убийства босняков хорватами в долине Лашвы в центральной Боснии, в 30 км к северо-западу от Сараево. Обе стороны, вовлеченные в конфликт, пытались очистить территорию, которая была под их контролем. МТБЮ рассмотрел пока лишь 5 случаев насилия над местными хорватами. Обвинение было выдвинуто против трех офицеров: полковника Тихомира Бласкича, секретаря местного отделения ХДС Кордича и армейского командующего Черкеза. Шесть младших офицеров были обвинены в совершении массовых убийств в деревне Ахмичи (дело Купрескича и др.), один человек обвинялся в изнасилованиях в городе Витез (дело Фурундзия), комендант лагеря Златко Алексовски был привлечен к ответственности за преступления против узников. Их жертвами были мусульмане. В своем исследовании я основываюсь на свидетельских показаниях, представленных на суде.

Свидетели единогласно утверждают, что до избирательной кампании 1990 г. среди местных этнических общин не наблюдалось никаких разногласий. Это были полиэтнические города и села, где дети разных национальностей ходили в одну школу, призывники служили в одних и тех же частях, все взрослые работали и жили бок о бок. Общины вместе праздновали Пасху, Рождество, Курбан-Байрам, дети ели пирожные, подростки флиртовали — для них это было явно важнее, чем религиозная или национальная принадлежность.

Благодаря труду норвежского антрополога Тоне Бринга, опубликованного в 1988 г., нам хорошо известна хорватско-мусульманская деревня Вишница. В своей новой работе «Быть мусульманином по-боснийски» (Bringa, 1995) исследовательница описала последующие события. Это исследование богато фотодокументами благодаря сотрудничеству с телевизионной группой, которая вела съемки в деревне в январе-феврале и апреле 1993 г. (Granada TV, 1993). В результате у нас появился уникальный шанс сравнить то, что было, с тем, что стало. В своей книге Бринга исследовала жизнь и быт мусульманских женщин, там присутствует и несколько хорватских героинь.

Жители не имели никаких сомнений по поводу своей этнической идентичности. Они отчетливо сознавали свою религию и национальность, что «спокойно воспринималось членами другой общины как устоявшийся порядок вещей». Жизнь замкнуто протекала в пределах каждой общины, при этом хорватки и боснячки охотно общались друг с другом, ходили в гости, даже принимали участие в семейных и религиозных ритуалах своих соседок. И хорватские, и мусульманские свидетели на судах нарисовали схожую картину жизни в своих городах и селах. Хорваты часто отзывались о мусульманах вообще как о «малокультурных» и «отсталых», но боснийских мусульман они считали «современными» и «не очень мусульманскими». Смешанных браков было мало, общины не были скреплены кровнородственными узами, и первая стадия конфликта усилила сегрегацию. Антрополог Бринга прожила в деревне полтора года и не почувствовала этнической напряженности. Жители долины Лашвы понимали, что они разные, но не испытывали друг к другу враждебности.

На выборах 1990 г. этническая идентичность дала о себе знать, люди «говорили и действовали в соответствии со своей национальной принадлежностью» (Дждич и Муезинович, свидетели по делу Бласкича). В 1991 г. в местных муниципальных органах главенствовали две этнические партии: хорватская ХДС и босняцкая СДА. Чтобы противостоять давлению сербов, они объединили усилия, создав комитеты общественного спасения, совместные патрули, выстроив баррикады. Но напряженность между ними возрастала — экстремисты брали в руки оружие. Обвинение и защита согласились с тем, что конфликт созрел изнутри и что вмешательства извне практически не было. Майор Баггесен, датчанин из контингента миротворческих сил ООН, утверждает, что насильственные действия начались в апреле 1992 г., когда пьяные солдаты с той и другой стороны начали перестрелку на улице, и от снайперских пуль погибло тогда несколько гражданских (дело Бласкича, 22 авг. 1997). За этим последовала череда стычек между отдельными лицами и группами. Хорваты сформировали вооруженные отряды, солдаты-босняки из армии Боснии и Герцеговины начали агрессивно вести себя в увольнении. Первые столкновения произошли из-за национальной символики, рабочих мест, дележа оружия.

Вооруженные провокаторы и радикальные политики стали заметными фигурами в хорватских общинах, которые были более многочисленны, лучше организованы и вооружены. Под давлением радикалов и беженцев, пришедших из районов, оккупированных сербами, произошел раскол в местных, изначально единых органах власти.

За пределами республики хорватские националисты тоже разжигали страсти. Обвинители по делу Бласкича проследили связь этих событий с Загребом и президентом Туджманом. Пэдди Эшдаун, в ту пору лидер Британской либерал-демократической партии, поведал пугающие подробности своей беседы с Туджманом на банкете в честь Дня Победы в Лондоне. Это случилось в мае 1995 г. (свидетельское показание от 19 марта 1998 г.). Эшдаун спросил, какой будет Югославия через 10 лет. В ответ Туджман набросал карту на обеденном меню (Эшдаун предъявил его на суде). На этой карте значительная часть Боснии была поглощена Хорватией. Когда Эшдаун спросил, что они собираются делать с мусульманами, Туджман ответил: «У мусульман не будет своей земли, они станут маленьким вкраплением в нашем государстве». Изетбеговича он назвал «фундаменталистом и алжирцем», а Милошевича «своим парнем». Югославские мусульмане — по крови те же сербы и хорваты, ассимилированные турками. Туджман признался, что он действительно нарисовал карту, на которой, по его словам, он обозначил водораздел между «Западом и Востоком» Югославии (Kovacevic & Dajic, 1997: 180). Свидетель-эксперт Бьянчи предоставил документы, из которых явствовало, что свежесформированная армия хорватских босняков СВА находилась под контролем хорватской армии. Они были «настолько тесно связаны политически и военно, что, по сути, представляли одну армию» (дело Алексовски, 4–9 мая 1998). Из Загреба не поступало прямых призывов к проведению чисток, но было очевидно, что хорватскому правительству очень хотелось прибрать к рукам боснийские земли, населенные хорватами.

В партии боснийских хорватов ХДС не было единства. Председатель партии Ключич был националистом, но надеялся, что хорваты смогут достичь своих целей, не расставаясь с Боснией и Герцеговиной. Но в октябре 1991 г. его заместитель Мате Бобан (некогда менеджер супермаркета) воспользовался отсутствием Ключича и объявил о создании Хорватского содружества Герцег-Босна. Бобан пренебрег возражениями Ключича, и на декабрьской встрече с Туджманом в Загребе новая партия (созданная как якобы культурная ассоциация) получила официальный статус. Мате Бобан имел плотные контакты с Загребом через Гойко Шушака, главного «ястреба» в правительстве Туджмана, и хорватских эмигрантов, через которых шли поставки оружия. В феврале 1992 г. Ключич после двух закрытых заседаний боснийской ХДС был вынужден уйти в отставку. Контроль над ситуацией перешел к Бобану и его заместителю Кордичу. В июле Бобан провозгласил независимую Республику Герцег-Босна со столицей в Груде. Бобан поведал журналисту Эду Вуллиами о том, что Босния и Герцеговина «исторически является жизненным пространством хорватов». И хотя конституция Боснии и Герцеговины наделяла каждого гражданина индивидуальными правами, она не гарантировала коллективных прав хорватского народа. Бобан предрек хорватскую экспансию в Боснии. Вуллиами комментирует: «Все, что предсказывал Мате Бобан, сбылось с поразительной точностью, все соответствовало четко разработанному плану. Была лишь одна командная вертикаль, и она отлично работала» (суд над Бласкичем, 24 сентября 1998). Два государства оспаривали суверенитет над одной территорией (мой тезис 3). Одно из них было уверено, что обладает достаточным военным превосходством, чтобы достичь цели с минимальным ущербом (тезис 4б).

Самым большим городом в долине Лашвы был Витез. В марте 1992 г. местный председатель ХДС потребовал у местного отделения СДА и хорватско-боснийского Кризисного комитета перейти в его подчинение. Сопротивление бесполезно, — пригрозил он, потому что «боснийские хорваты в Витезе вооружены на 90 %, а боснийские мусульмане на 10 %». С такими же угрозами выступили по местному телевидению руководители ХДС Валента и Кордич. Они утверждали, что лишь защищаются от агрессии сербов и босняков. Теперь «мусульмане исчезнут из Боснии», потому что «это исконная хорватская земля», и «сейчас хорваты готовы исправить исторические ошибки, расплатиться за унижение и эксплуатацию, потому что теперь у них есть сила и власть, чтобы восстановить права хорватского народа, исторические права и закрепить их навеки» (суд над Бласкичем, показания Муезиновича, 20 авг. 1998; дело Кордича-Черкеза, стр. 472, 478–479,522, 525). Здесь мы снова сталкиваемся с эмоциональным воздействием угроз и унижений, порождающих яростное сопротивление.

Когда боснийские сербы перебросили свои войска в более угрожаемые районы, сербские беженцы хлынули потоком. Один из оставшихся так выразился о тех, кто бежал: «Они больше верили тем, кто рассказывал им о реальности, чем самой реальности». Сербы боялись своих хорватских товарищей по несчастью: хорватские беженцы, пришедшие в город, рассказывали о том, какие ужасы пережили они в руках у сербов. Отчуждение пролегло между хорватской и мусульманской общинами. Агрессивные хорватские патрули стали хозяевами города. На блокпостах избивали и грабили босняков. Отпечатанные хорватские деньги были объявлены единственно законной валютой. Магазины и торговые ряды, принимавшие другие валюты, громили. Взрывали и грабили мусульманские лавки, и к марту 1993 их не осталось совсем. Угоняли машины, били и грабили состоятельных босняков. Им говорили: «Лучше бы вам уехать в Ирак, а еще лучше в Турцию, это Хорватская Республика, вы не наш народ, мы вас убьем» (дело Бласкича, показания Фрустича, 26 сентября 1997). Мужчин арестовывали, заставляли их быть живыми щитами в бою, заставляли копать траншеи в нечеловеческих условиях, с их женщинами и детьми тоже обращались крайне жестоко. Дело доходило и до убийств.

Но нападали не только хорваты. В январе 1995 г. в ходе карательной экспедиции мусульманские боевики убили 14 пленных хорватских солдат и несколько мирных жителей в деревне Дусина. Хорваты пострадали в городах Зеница и Лашва. О Дусине говорят, что она стала «яблоком раздора и источником всех бед». Мусульмане признают, что хорватские солдаты и ополченцы, не подчинявшиеся армейскому командованию, ответили ударом на удар, и маховик насилия начал набирать обороты. Знаменательно, что мусульманам мстили не там, где они были сильны и где они действительно пролили хорватскую кровь, а там, где они не представляли никакой угрозы — в беззащитных мусульманских пригородах. Хорват Алилович свидетельствовал по делу о резне в Ахмичи и признал, что хорватские и босняцкие националисты применяли ту же тактику — мсти слабым. Босняки, говорит Алилович, завладев арсеналами ЮНА, расправились с мусульманами-беженцами, которые поток шли из города Яйце после сербской зачистки осенью 1992 г. Теперь «босняки почувствовали себя сильнее, чем мы, их было больше, и естественно они решили захватить эту территорию». Кто смел, тот и съел — по этому принципу действовали радикалы и с той и с другой стороны.

Республика Герцег-Босна, созданная Бобаном, ухудшила ситуацию. В октябре несколько деревень подверглись чистке. Голландский полковник войск ООН Морсник рассказывал, что напрасно пытался убедить хорватских лидеров прекратить поток лжи о кровавых преступлениях мусульман, транслируемый по телевидению и радио. Он утверждал, что целью этой пропаганды было запугать хорватские меньшинства и вынудить их к бегству. «ХДС и СВА пытались собрать хорватов в районах, которые были под их контролем» (дело Бласкича, 1 июня 1998). Хорватская милиция тоже повиновалась приказам СВА. Отряды боевиков «Джокеры» и «Витязи» вошли в состав военной полиции (свидетельство Даймон, 25 марта 1998; Валлиами, 24 апр. 1998; капитан Маклеод, 26 янв. 1998; полковник Морсник, 29 июня 1998; полковник Боуэрбат, 29 июня 1998; капитан Уиртворт, 13 июля 1998 — все по делу Бласкича; свидетель R4 лкт. 1999 — дело Кордича-Черкеза). Эти полубандитские отряды терроризировали местных жителей и соперничали друг с другом в жестокости. Утверждалось даже, что они получил карт-бланш от хорватского правительства: «СВА их не опасалась и разрешала им действовать так, как им хотелось… чтобы мусульмане поняли… и чтобы боялись… создавалась атмосфера страха» (Кавазович, 27 авг. 1997; Зеко, 26 сент. 1997, оба под делу Бласкича). Вуллиями отметил: «Это была война против мирного населения… расходным материалом для нее были беженцы, а ее целью было изгнание людей».

В городе Бусоваче стояли три воинские части ЮНА, были и оружейные арсеналы. В апреле 1992 г. ХДС и СВА вначале договорились поделить оружие пополам, но в мае 1993 г. части СВА неожиданно захватили склады с оружием, почту и муниципалитет. Старейшина мусульманской общины был жестоко избит. Повсюду вывесили хорватские флаги, хорватский язык был объявлен государственным, босняков сместили со всех административных постов (дело Кордича-Черкеза, стр. 494–498). Судьба Киселяка была решена в конце апреля, когда части ЮНА уступили казармы вооруженным отрядам СВА. 19 июня в Витезе части ХОС (Хорватские оборонительные силы) захватили город и подняли хорватский «шахматный» флаг. Новый начальник полиции в Витезе заявил, что «хорватам надоело ждать, чтобы кто-то решил их проблемы, теперь они будут решать их сами». В ноябре государственные служащие и менеджеры компаний подписали клятву верности Республике Герцог-Босна и Хорватскому Совету обороны. Выражение лояльности не спасало от увольнения. В те дни по боснийским городам прокатилась волна насилия, грабежей, расстрелов, массовых увольнений. На последующих судах эти действия были названы «систематическими», «беспощадными» и «бесчеловечными» (дело Бласкича, показания Муежиновича, 20 авг. 1998; дело Кордича-Черкеза, стр. 506–507, 520, 852).

Финальный акт трагедии, спровоцированный планом Вэнса — Оуэна, развернулся 15 апреля 1993 г. (показания Уоттерса, 18 авг. 1998). Республика Герцог-Босна потребовала у боснийского правительства вывести все войска из трех кантонов с преимущественно хорватским населением, пригрозив в противном случае «ужесточить свою юрисдикцию». На следующий день хорватам спокойно посоветовали покинуть дома. Затем начался артиллерийский обстрел, в города и села вошла пехота, мусульман изгоняли или убивали, их дома сжигались (дело Бласкича, свидетели АА, В и СС, 16–21 февр. 1998). Сам Бласкич отправил приказ командиру бригады «зачистить местность», при этом он требовал, чтобы акция не выходила за пределы «самообороны», что нужно лишь «нейтрализовать экстремистские мусульманские силы, предотвратить чистки и геноцид хорватского народа» (ICTY, свидетельство Бласкича, 25 февраля 1999, вердикт 3 июня 2000). В Долине Лашвы уцелел лишь один минарет. Во время наступления произошло два крупных акта геноцида против сопротивлявшегося населения, тут снова проявилась непропорционально жестокая реакция на угрозу — убийства в состоянии массового аффекта. В исторической части Витеза, в укрепленном мусульманском квартале был взорван грузовик, что повлекло за собой много жертв среди гражданского населения.

Второй случай — резня в Ахмичи, о которой следует рассказать подробно. Через три недели Бласкич доложил в штаб-квартиру СВА: «приказы исполняются на всех уровнях, присутствует координация действий и дисциплина» (Tribunal Update, 86, 20–24 июля 1998). Эскалация насилия должна была подавить сопротивление среди хорватов. Хорватский командир поддерживал дружеские связи со своим коллегой из армии босняков. За недопустимое поведение он угодил в руки тайной полиции, дознание проводил самый «ярый антимусульманский офицер» (дело Бласкича, 12 мая 1998). Полковник Филиппович был «приличным человеком», он искал примирения с мусульманами, открыто бранил Бобана и Бласкича за агрессию (показания Вуллиами, 11 мая 1998). Один из командиров в Фойнице отказался выполнить приказ Бобана нанести удар по мусульманской деревне, сказав: «Мы все еще надеемся заключить мир с босняками». Он объяснил Бласкичу, что «сознает свой долг, но не будет исполнять приказы, ведущие к войне и кровопролитию». Бласкич разжаловал его, и офицер провел 10 месяцев в тюрьме (показания Тука, 22–27 нояб. 1999).

Свидетель В по делу Фурундзия (из отряда «Джокеры») помогал арестованной боснячке, за это его избили и заставили смотреть, как его же солдаты насилуют эту женщину. Его командир Фурундзия был обвинен Гаагским трибуналом в неоднократных изнасилованиях и приговорен к 10 годам тюрьмы. Экстремисты подавили умеренных, потому и творились зверства над мирным населением. Радикалы жаждали крови, наверху это встречало одобрение и понимание. Ни Кордич, ни Черкез, ни Бласкич ранее не проявляли экстремизма и национальной нетерпимости, и считали этнические чистки самообороной. Мусульманский врач Хай Муезинович был нужен хорватам и его не тронули. Потом он дал показания о событиях, произошедших в общине Витез (дело Бласкича, 20 авг. 1998; дело Кордича-Черкеза 10 мая 1999). По его мнению, Анто Валента, преподаватель местного университета и автор радикального националистического трактата, был главным хорватским идеологом. Дарко Кралевича, командира отряда боевиков, он называет «жестоким, вездесущим, вооруженным до зубов». Иван Сантич, по образованию технолог, член ХДС, но «колеблющийся», признался в полном бессилии перед экстремистами и «бесконтрольными вооруженными боевиками». Силика, авторитетный человек в хорватской общине, человек «безукоризненной репутации», предложил примирение, что было отвергнуто ХДС. По меньшей мере три члена Хорватской социалистической партии, осмелившиеся открыто критиковать радикалов, были жестоко избиты: «Кто не с нами, тот против нас, и получит сполна то, что ему причитается». Свидетель Т. (дело Бласкича, 20 янв. 1998) рассказал, что видные члены ХДС, выражавшие несогласие с общей линией, тоже были избиты. Ветеринар из Витеза д-р Зеко (дело Бласкича, 26 сент. 1997) сообщил, что начальник полиции и мэр пытались ему помочь, но первый был запуган, а второго отправили на передовую — весьма впечатляющее наказание. Летом умеренные хорватские деятели спустили флаги независимости в Витезе, вернули некоторым боснякам оружие и восстановили их на работе. Радикалы взяли город под свой контроль лишь в октябре-ноябре. В общине Бусовача экстремисты отпраздновали победу раньше, сместив и избив либерального вице-председателя местного ХДС (дело Кордича-Черкеза, пар. 482). Свидетель 55 (дело Бласкича, 19 марта 1998) сообщил, что в общине Киселяк лидеры СВА разошлись во взглядах. Умеренные пытались защитить мусульман, за это двух из них убили радикалы. К сожалению, именно радикалы, а не умеренные, были мастерами убивать.

Муезинович рассказывает, что некоторые его соседи и коллеги ради него рисковали многим. Они предупреждали: «Сегодня не ходи на улицу… Не волнуйся, будет сильный взрыв» (грузовик со взрывчаткой), советовали его детям «не скандировать лозунги босняков». Один со слезами на глазах говорил: «Теперь ты спасен, будь спокоен… не волнуйся, ты спасен». Муезинович рассказал о хорватском враче, который не хотел отдавать раненого в руки боевиков. Когда несчастного все-таки забрали и отвезли в Ахмичи, медсестры рыдали. Ветеринар Зеко вспоминает, что «ощутимо много» хорватов все-таки помогало мусульманам, и некоторые расплатились за это жизнью. Но большинство трусило. Свидетель X (дело Бласкича, 27 января 1998) рассказывает о хорватском друге, который вначале отказался надевать униформу самообороны, и за это его выгнали с работы. Деваться было некуда, и ему пришлось вступить в СВА. Тюремные охранники, давние друзья Кавазовича страшно удивились, увидев его в камере. Что он натворил? Он были убеждены, что в тюрьму отправляют только мусульманских экстремистов. Двое посочувствовали ему и, угостив сигаретой, вздохнули: «Вот такие вот дела… Жаль мне тебя, ты в этом не виноват, но и я тоже не виноват» (дело Бласкича, 26–27 авг. 1997). В Ахмичи один молодой солдат дважды отказался выполнить расстрельный приказ — офицеру пришлось сделать это вместо него. Правда, и солдат не пытался остановить командира (свидетель Ахмич, 18 авг. 1998). Но нашелся человек и похрабрее.

Он тайно обратился к солдатам ООН и спас жизнь семерых человек, которых собирался расстрелять Кралевич, командир «Джокеров» (свидетель R, 4 нояб. 1999). На такой риск шли немногие.

Большинство хорватов превратились в радикалов. Многим удалось погреть руки на грабежах и чистках. Некоторые убивали с явным удовольствием. Они кичились своей безнаказанностью, палили в воздух, распевали песни. На контрольно-пропускных пунктах они вымогали «пошлину за проезд», перемежая жестокость с жестами великодушия. Мусульман грабили повсеместно, часто это были люди в балаклавах (скорее всего, местные бандиты, утверждает свидетель JJ). Другие симулировали праведный гнев из-за вымышленных злодейств мусульман. Подконтрольные радикалам СМИ раздували пожар ненависти. Свидетель Е (дело Бласкича, 26 сент. 1997) увидел телевизионный репортаж о хорватской деревне, дотла сожженной мусульманами, и поверил в это. Через месяц он побывал в тех краях и обнаружил деревню в целости и сохранности. Хорватская символика пользовалась огромной популярностью. Учителя хорватских школ были счастливы, когда хорватский был провозглашен единственным языком образования. В школах вывешивались портреты Туджмана и хорватские флаги. Свидетель LL, мусульманская женщина с высшим образованием, утверждала, что «именно образованные люди первыми начали говорить, что хорватам с мусульманами вместе не жить, что Киселяк — исконная хорватская земля, которую надо очистить от пришлых, что мусульманам лучше перебраться в города, где они в большинстве» (дело Бласкича, 12 мая 1998). Но больше всего проблем было от беженцев. Они нуждались в жилье, работе, одежде, посуде и забирали все это у врагов — ведь сербы или мусульмане обошлись с ними точно так же. Хорваты, лишившиеся жилья, стучались в дома босняков и предлагали им «жилищный обмен». Боснякам вполне хватало этого намека, и они обращались в бегство. Профессор Кажмович (дело Бласкича, 27 авг. 1997) вспоминает своего бывшего студента: «Простите, профессор, мне трудно об этом говорить, но лучше вам освободить квартиру». Профессор съехал.

Тихомир Бласкич родился в долине Лашвы в 1960 г. Его отец был шахтером, потом водителем, семье не хватило денег, чтобы дать образование сыну. Мальчик поступил в военное училище (это обеспечивало бесплатное жилье и еду) и стал профессиональным военным. У него были способности, и к 1990 г. он дорос до чина капитана. Бласкич говорил, что в Косово его тяготили служебные обязанности и раздражали сербские привилегии. Он продолжал учиться заочно и скоро должен был получить степень магистра экономики. Но в Югославии начались проблемы. В ту пору Бласкич был женат на австрийке и жил в Австрии, но счел своим «моральным долгом» вернуться, чтобы послужить несчастной родине. Это случилось в марте 1992 г. Опытный военный, он быстро выдвинулся, получил звание полковника и был назначен на должность начальника Сил самообороны в долине Лашвы. На этом посту он пребывал вплоть до окончания чисток. Позже он стал генералом. Свидетели утверждают, что Бласкич был обычным хорватом, военным со средними способностями, но с сильными патриотическими чувствами. Он никогда не был ни крайним националистом, ни ксенофобом, не приобрел этих качеств и на службе. И все же именно он организовал массовые чистки в долине Лашвы. Он никого не убил сам, но прекрасно понимал, к чему приведут его приказы. Гаагский Трибунал приговорил его к 45 годам тюрьмы. Та же судьба постигла Кордича — 25 лет и Черкеза — 15 лет лишения свободы. Эти люди считали, что перед лицом опасности хорватской общине нужна этническая консолидация, а кровавые чистки являются законным средством обороны. По мнению одного британского офицера, община Ахмичи никогда не была важным стратегическим пунктом. Но ее жители, тем не менее, возвели баррикаду на шоссе и в октябре 1992 г. блокировали продвижение хорватских войск. Через пять месяцев хорваты избрали это местечко козлом отпущения: «Это будет сигнал… всей долине, что мы их не потерпим, что им пора отсюда убираться» (дело Бласкича, показания Уоттерс, 18 авг. 1998).

В резне погибли 116 мирных мусульман, среди них 30 женщин и 20 детей. Были сожжены все мусульманские дома (180 общим числом), две мечети, но ни одно хорватское жилище не пострадало. За это преступление МТБЮ привлек к суду 6 хорватов, проходивших по делу Купрескича. Суд пришел к выводу, что это было хорошо спланированное и организованное убийство гражданских лиц конкретной национальности. Цель злодеяния была очевидна — деревню надо было очистить от мусульман. Людей убивали, сжигали дома, резали скот, уцелевших выдворили в другой район. Но общая задача была масштабней. Необходимо было посеять ужас во всей общине, очистить территорию от целой этнической группы раз и навсегда.

Это, по заявлению суда, отстояло «на один шаг от геноцида». Трибунал признал виновными пять человек из шести обвиняемых, оговорив, правда, что все они были «мелкой сошкой», рядовыми исполнителями. Главная вина быда возложена на Владимира Сантича, командира «Джокеров» в составе Сил самообороны Витеза. Остальные пять были жителями Ахмичи (1958–1967 г. р.), все семейные, почти все с детьми, по роду занятости — люди физического труда (рабочий, бригадир, лесник, сотрудник полиции). Все были членами СВА или бойцами отряда «Джокеры». В биографии одного усмотрели этнонационалистический момент — он вырос в семье усташей. Четверо других раньше были вполне «приличными людьми», «испорченными» пропагандой хорватских националистов. Еще один был членом этнического фольклорного коллектива до 1993 г. Другой «полностью преобразился» и превратился в «фанатика», когда началась национальная распря. В 1991 г. он восхвалял Гитлера, одобрял «фашистские методы истребления евреев и других народов», считал, что «хорватам надо проводить такую же политику». В следующем году он уже красовался в униформе и устрашал людей оружием (дело Бласкича, свидетель Ахмич, 18 авг. 1998). Обвиняемые признали, что «они подчинялись приказам», будучи «слабовольными», «запуганными», «маргинальными». Но еще до начала резни они угрожали расправой местным мусульманам. Моральные ценности и поступки людей подверглись радикализации. После апелляции обвинение было снято лишь с двоих. Главными свидетелями обвинения были отец и его ребенок. Сжимая в объятиях сына, плотно прижавшись к земле, он ползком выбрался из пекла, где шла резня. Суд усомнился в этих показаниях, решив, что свидетели были в крайне возбужденном состоянии и поэтому не могут достоверно опознать преступников. Чистка в. Ахмичи прошла настолько тщательно, что, возможно, и не оставила свидетелей, заслуживающих доверия.

Рядом с Бусовачем находился концлагерь Каорник, где содержались мусульмане. Их убивали, пытали, использовали как живой щит в наступательных операциях хорватской армии. Комендантом лагеря был молодой Златко Алексовски, 1960 г. р., этнический македонец, но гражданин Хорватии. Закончил университет, специализировался в социологии преступности и девиантного поведения, работал в пенитенциарной системе Боснии и Герцеговины. Утверждал, что заключенным с ним крупно повезло — им выпало счастье иметь в качестве тюремщика настоящего профессионала. Вину за все злодеяния он переложил на охранников лагеря и членов самообороны, которые мстили за погибших на войне родственников. Заключенные свидетельствовали, что пьяные солдаты СВА беспрепятственно заходили в лагерь и избивали заключенных, мстя им за преступления, которые совершили не они, а другие. (ICTY, дело IT-95-14, свидетельство капитана Маклеода, 6 янв. 1998). Капитана Алексовского приговорили всего лишь к семи годам.

Теперь вернемся к деревне, где проводила наблюдения Тоне Бринга. Там же в феврале 1993 г. «Гранада ТВ» сняло фильм, где есть интересный эпизод. Один из жителей воодушевленно говорит на камеру: «Даже сейчас между соседями хорошие отношения. Ни один нормальный человек не будет лить кровь. Нам надо жить в дружбе». И все же Бринга отмечает нюанс: раньше католики и мусульмане использовали религиозную форму приветствия: «Аллах с тобой» или «Спаси, Христос» — исключительно в своей этнической среде. Для межэтнического общения в публичных местах использовались светские обороты, например, «Добрый день». Теперь хорваты поминали Христа публично, как бы отвоевывая себе жизненное пространство (Bringa, 1995: 56). Режиссер Дебра Кристи отмечает: «Мусульмане и хорваты все еще ходили в гости друг к другу, вместе сидели за чаем, кофе, но некоторая незримая напряженность уже висела в воздухе. Они изменились буквально за три недели, что мы прожили вместе». Вместо хорватско-мусульманского патруля на улицы вышел отряд хорватского СВА, который «непрестанно шатался по селу». Некоторые мусульмане, вооруженные чем попало, пытались выставить свой ночной дозор, но их попросту прогнали. Силы хорватской самообороны патрулировали улицы, на час-другой запирали мусульманские лавки, чтобы показать, кто в селе хозяин. Начались первые погромы. Хорватская артиллерия демонстративно держала село под прицелом.

Вскоре появлялись беженцы с жуткими рассказами о зверствах, произошедших в других общинах: «Моего брата убил его же собственный сосед». Один мусульманин сказал на камеру: «Да, наши хорваты… Теперь они будут охотиться за нами. Соседи… да какие они соседи! Отец мой пошел в магазин, и все, кто с ним всегда здоровался, промолчали и отвели глаза. Вот такие они теперь. А ведь мы всегда уживались неплохо. Непонятно, что теперь случилось». 40 лет жили в дружбе мусульманка Насратта и хорватка Славка; теперь они избегали друг друга. Насратта объяснила это так: «Я нынче к ней в гости не хожу. Тяжело это стало. Никто вроде и не запрещает, но как-то неудобно. А вдруг они подумают, что я что-то разнюхиваю у них в доме. А вот если бы они пригласили меня, я бы пошла».

Съемочная бригада вскоре уехала и вернулась 23 апреля вместе с солдатами ООН. Они нашли обезлюдевшую, полуразрушенную, дышащую враждой деревню. Славка рассказала, что 18 апреля в деревню ворвались хорватские солдаты, «не местные, а другие». В погроме участвовало пятеро или шестеро местных хорватов. Мусульмане, бежавшие из деревни, рассказали, что хорватов заранее предупредили об обстреле, а им не сказали ни слова. 12 человек погибли, остальные бросились в бегство. Дома были разгромлены и сожжены (показания Кристи, дело Бласкича, 27 апр. 1998). В своей монографии Бринга пишет, что ее сейчас часто спрашивают, находит ли она в своих полевых исследованиях предпосылки для такого внезапного тектонического сдвига в отношениях между людьми. Исследовательница отвечает:

«Тектонический разлом» пришел «сверху и извне». Село испытало на себе удар националистической пропаганды. Бринга поясняет, «война меняет людей изнутри. Меняется их восприятие самих себя, других и своих отношений с другими» (Bringa, 1995: 5). Свидетельствуя по делу Купрески, она добавила: «По мере распада Югославии националистическая идеология брала верх, постепенно менялось и отношение людей к своим соседям другого языка и другой веры». Исследовательница цитирует слова сельской женщины: «Когда война подступила к селу и когда впервые убили одного из наших, мы изменились». Бринга поясняет: «“Изменились — означает замкнулись в свою этническую раковину”, чтобы внутри нее найти защиту, ведь никому не надо доказывать, что ты принадлежишь именно к этой этнической группе». Межплеменная рознь подтолкнула жизнь в деревне к краю пропасти.

Возможно, Бринга и не очень права, интерпретируя события по принципу «верхи — низы». Ее исследование не самый лучший инструмент для анализа этнических чисток. Незамужняя женщина, она одна жила в мусульманской семье в замкнутом кругу мусульманских женщин. Она мало рассказывает об их мужьях и ничего о хорватских мужчинах, часть которых участвовала в кровавой чистке. Вполне возможно, что она преувеличивает пропасть между тихой провинциальной жизнью и растущим национализмом во внешнем мире. Бринга пишет, что в патриархальной деревенской экономике было резкое разграничение гендерных обязанностей: женщины занимались домашним хозяйством и полевыми работами, мужчины работали в городе и там же проходили военную службу. Они часто уезжали на заработки и подолгу отсутствовали. Женщины не интересовались политической жизнью в Югославии, особенно мусульманские женщины. Она цитирует молодого муллу, тот бранил своих прихожанок за невежество и косность быта: «Они не читают книг и поэтому ничего не знают» (Bringa, 1995: 51–52, 61, 93, 224). Бринга пишет, что мусульманки восприняли трагедию в деревне, как внезапный взрыв бомбы. Она ничем не обосновывает свое утверждение о том, что деревенские мужчины были марионетками в чьих-то руках.

Конечно, националистическое давление шло сверху вниз, оно исходило от партийно-военной верхушки Груде, Загреба, Сараево, но и на местах хватало радикалов — воинственных и хорошо вооруженных. Это очень старая, уже хорошо знакомая нам история.

Мусульмане-босняки и косовские албанцы были самыми слабыми этническими группами, вовлеченными в конфликт, они же и стали его главными жертвами. Правящая верхушка в Боснии, изначально мультикультурная по своему составу, надеялась на вмешательство Запада и стремилась взять под контроль свои разнородные вооруженные формирования. Сейчас власти Косовского края не прилагают таких усилий. Это видно хотя бы по тому, что косовские боевики и по сей день пытаются свести счеты с оставшимися на этой земле сербами, хотя это совсем не те косовские сербы, которых можно было бы обвинить в совершении давних преступлений. Хорватские и мусульманские войска заняли казармы ЮНА в селе Челебичи и превратили их в тюрьму для сербов, депортированных в мае 1992 г. из провинции Коньич. Тюремные охранники в Челебичах, в большинстве мусульмане, подвергали сербских узников избиениям, пыткам, сексуальному насилию. Комендант лагеря боснийский хорват Здравко Мучич за убийство девяти человек и другие преступления в 1998 г. был приговорен лишь к семи годам заключения. Мягкий приговор объясняется тем, что суд принял во внимание — Мучич был хорватом и при этом командовал мусульманами, он чувствовал себя не на своем месте и был бессилен обуздать собственных подчиненных. Хазим Делич, босняк, охранник, был местным жителем, до войны работал слесарем, вступил в военную полицию СВА (Хорватский совет обороны). Ранее был судим за убийство, женат, двое детей. МТБЮ приговорил его к 20 годам за два убийства, пытки и многочисленные изнасилования. «Пытки доставляли ему садистское наслаждение, он смеялся, слыша мольбы о пощаде». «Ты все равно умрешь» — было его любимой фразой. Насилуя женщину, он пояснил ей: «Во всем, что сейчас происходит виноваты четники, и твои родители тоже четники». Охранник Эсар Ланджо, босняк, получил срок 15 лет, виновен в трех убийствах и пытках, совершенных с «изощренной жестокостью». Его досрочное освобождение объясняется «крайней молодостью» (ему было 19 лет), «трудным детством», отсутствием правильного воспитания, впечатлительностью и незрелостью. Он мстил за близких, погибших от рук сербов во время артобстрела. Четвертый обвиняемый Зелил Делалич, мусульманин-босняк, был признан невиновным. Он был весьма сомнительным «бизнесменом-патриотом», занимавшимся военными поставками, не исключено, что и сербам тоже. Когда дело касается прибыли, национальные чувства умолкают (Celebici, ICTY, IT-96-21-Т).

Война в провинции Коньич была жестокой, это был стратегический важный район, там же находилось и несколько военных объектов ЮНА. Немногочисленные этнические сербы были хорошо вооружены. Босняки и хорваты укрепились в самом городе, их поддерживали беженцы, изгнанные из соседних деревень. Сербы начали обрабатывать городские кварталы артиллерией, но хорваты и босняки стойко оборонялись, им удалось захватить несколько деревень и взять в плен нескольких сербов. Победители обошлись с ними крайне жестоко: сербов начали избивать еще по дороге к лагерю. «Пытки, побои, издевательства были нормой в концлагере Челебичи». «Охране было все равно, выживут заключенные или умрут». На территории лагеря появлялись солдаты, чтобы поучаствовать в расправах. Праведный гнев и накопившаяся ненависть обрушились на головы сербов точно так же, как совсем недавно ненависть сербов изливалась на хорватов и босняков. Насер Орич родился в 1967 г. в Боснии, недалеко от Сребреницы. Во время войны его дед был усташем. Орич получил диплом инженера-металлурга, но работы не нашел. Здоровяк, штангист и каратист, он переехал в Белград и начал служить вышибалой в ночном клубе. Был принят в полицию безопасности и назначен телохранителем Милошевича. Карьера складывалась прекрасно., но началась война, и Орич откликнулся на зов крови предков. Он вернулся в Боснию и устроился на работу полицейским в Сараево. Босняки оценили его усердие и отправили в родную деревню создавать добровольческий отряд. Карьера пошла в гору — вскоре Орич стал главным организатором сил территориальной обороны в Сребренице, героем мусульман. Был обвинен в сожжении 50 сербских деревень, расстрелах пленных во время карательных операций. Он не щадил и своих, если они пытались ему перечить. Он и его «офицеры» в глазах голландских миротворцев «не сильно отличались от обычных гангстеров, терроризировавших беженцев и промышлявших мародерством». Орич пытался спровоцировать голландцев на ответный огонь по сербам. Для этого он подошел вплотную к сербским позициям и обстрелял оттуда миротворцев. В 2003 г. был арестован и экстрадирован в Гаагу по обвинению в военных преступлениях (Hakanowicz, 1996: 77; Honig & Both, 1997: 132–133; ICTY, IT-03-68-1; Sudetic, 1998: 150–151). Умеющие убивать быстро достигают постов и званий, когда начинается этническая война.

Мушан Топалович (Цацо) родился в 1950 г. Был солистом в ночном клубе в Сараево, имел связи с криминальным миром. В 1990 г. свел знакомство с мусульманскими политиками и полицейскими чинами. В 1991 г., когда в воздухе уже пахло грозой, Цацо активно участвовал в организации подпольной парамилитарной «Патриотической лиги мусульман» и «Зеленых беретов». Примерно 20 бывших уголовных преступников встали во главе мусульманских отрядов самообороны. Весной 1992 г. Мушан стал командующим 10-й горной бригады армии Боснии и Герцеговины. Жители Сараево с благодарностью говорят, что без Цацо и его «тигров» в городе не уцелело бы ни одного мусульманина. Другим же он внушал только ужас. Он стал всесильным владыкой округи, он насильно вербовал рекрутов в свою «армию», держал под личным контролем весь черный рынок, похищал богачей с целью выкупа, участвовал в массовых изнасилованиях, проводил рейдерские захваты, расстреливал пленных сербских бойцов и мирных граждан (не менее 400 убитых). Один из бывших «тигров» сказал: «Я никогда не сомневался, что Цацо будет номером 1 в списке военных преступников Гаагского трибунала».

Выдачи военного преступника потребовала ООН. Наконец, в 1993 г., когда Цацо оскандалился с ограблением похоронного бюро, у раздраженного боснийского правительства кончилось терпение. Его штаб-квартиру штурмовала целая группа спецназа. Цацо погиб при неясных обстоятельствах — или в перестрелке или потом, под пытками. В 1996 г. его тело было перезахоронено Союзом ветеранов Боснии. На похороны пришли 5 тысяч человек (Domovina Net, 10 июня 1999).

Об этих преступниках нам известно мало, поставщиком информации, как правило, являлась скандальная, сенсационная пресса. Но некоторые общие тенденции все-таки проследить можно.

1. В своем большинстве это были жители пограничных районов со смешанной этничностью. Большинство осужденных МТБЮ совершили преступления там, где и жили. Наблюдатели обратили внимание на «интимность» совершенных зверств: «палачи хорошо знали своих жертв», — пишет Шарф (Scharf, 1997: 216). Четверть из 126 хорватов, переживших ужасы Книнской тюрьмы, лично знали своих мучителей-сербов (Botica et al., 1992). В списке жертв, составленных боснийским правительством, имеет место примерно та же пропорция. Обершолл (Oberschall, 1998) дает заниженную оценку. По его сведениям, боснийские мусульмане признали знакомых сербов лишь в двух нападениях из 16, совершенных в провинции Приедор. В погромах особенно активно проявили себя беженцы из тех же районов. Косовские свидетели показывают, что в актах насилия участвовало много сербских беженцев и местных сербов. И те и другие действовали в составе полицейских сил или парамилитарных формирований. С другой стороны, сербские полицейские и солдаты спасали от погромщиков боснийских мусульман — есть и такие свидетельства (Judah, 2000: 241–248; Los Angeles Тimes, TL дек. 1999). Баррикады разрезали города на очаги противостояния, провокации, обоюдная месть вели к еще большему ожесточению. Границы между этническими сообществами проходили обычно в сельской местности, но вряд ли стоит утверждать, что селяне более подвержены радикальному национализму, чем горожане, хотя некоторые исследователи югославских событий считают, что это именно так. Скорее всего, такая корреляция объясняется этнической напряженностью на границах и относительной бедностью крестьян, полагавшихся на сильное государство, которое олицетворял Милошевич.

2. Насилия совершали люди из силовых структур — бывшие армейские офицеры, полицейские, агенты спецслужб. Военными преступниками чаще становились сотрудники тайной полиции или бойцы парамилитарных формирований, чем обычные солдаты. Выжившие вспоминают необычно пеструю униформу, жертвы насилий говорят о странных шевронах в виде черепов или истекающих кровью животных, о боевых ножах — неизбежном атрибуте спецназа или парамилитарных формирований. Свой грозный облик боевики позаимствовали у героев Голливуда, у суперменов типа Рэмбо или Терминатора. Единственная дочь Караджича, стильно одетая девушка, не расставалась с «береттой» («Для меня пистолет важнее макияжа») и говорила: «Нас вдохновляют на подвиги такие герои, как Безумный Макс, Терминатор, Рэмбо, Молодые Пистолеты» (Rogel, 1998: 132).

Вуллиами (Vulliamy, 1994: 19, 45–49) вспоминает, что солдаты югославской армии выглядели «испуганными и потрясенными» в отличие от сербских боевиков, «в лучшем случае просто пьяных, в худшем — разъяренных и беспощадных, полных ненависти к хорватам и презрения к мусульманам». Косовская полиция безопасности, давно набившая руку на репрессиях против албанцев, была главным исполнителем чисток. Выжившие уверяют, что боевики были еще страшнее: «Полицейские хотя бы были спокойны, а эти беспрестанно на нас орали». «Это была волчья стая», — говорит еще один свидетель (Daniszewski, 1999: S2-3). Один журналист делится таким замечанием: «Хорватские боевики выглядели так, как будто кинорежиссер назначил их на роли отъявленных головорезов», кроме одного милого юноши, который сказал: «Я к мусульманам отношусь спокойно, но пришли такие времена, когда их всех придется убить» (Block, 1993: 10).

Возможно, все это просто разыгравшаяся фантазия журналистов. Миличевич (о нем позже) составляет сейчас более подробную и достоверную выборку преступных исполнителей. От себя я бы добавил, что сложившийся стереотип боевика-добровольца далек от истины. Харт (Hart, 1998: гл. 7, 8) доказал, что вопреки всеобщему убеждению ИРА (Ирландская республиканская армия) рекрутировалась не из низших и не из высших социальных страт. В нее входили в основном горожане, квалифицированные рабочие, мелкие торговцы, «белые воротнички», если это были фермеры, то вполне состоятельные. Ирландские националисты были молодыми неженатыми мужчинами, и у них были более доверительные отношения с матерью, чем с отцом. Югославские боевики тоже были добровольцами, они лезли в самое пекло, чего не делали солдаты ЮНА, при этом они никогда не сражались в террористическом подполье, а значит, дисциплина у них была гораздо слабее, чем в ИРА. Одно это делало их более разнузданными и неуправляемыми.

3. Возрастная и гендерная структура парамилитарных формирований в Югославии тоже была иной. Преступными исполнителями были молодые мужчины до 30 лет. Были и женщины, призывавшие к чисткам, как Мирьяна Маркович и Билана Плавшич, но лишь немногие лично совершали преступления, равно как и немногие протестовали против того, что творили их мужья и братья. Одна женщина предостерегла мусульманскую соседку: «Он злой человек… Не верь тому, что он говорит. Никогда не проси у него помощи. Он вечно пьян сейчас. Они все пьют… Береги себя, не ходи в одиночку по улицам. И дочь свою не улицу не пускай» (Sudetic, 1998: 111; Hukanowicz, 1996: 41). В ноябре 1995 г. хорватский суд приговорил сербскую супружескую пару Душана и Ягоду Болевич за убийство 18 человек (Kovacevic & Dajic, 1995: 238). У женщин был талант накалять страсти, у мужчин лучше получалось убивать — они служили в армии и имели доступ к оружию.

Боевики были порождением мачистской патриархальной культуры. Мы вправе предположить, что, будучи националистами, политически противостоящими либералам, они должны были придерживаться более консервативных ценностей, в том числе и в гендерном вопросе.

Среди них должен был процветать культ грубой мужской силы (мачизм). Среди боевиков должно было быть много любителей экстремальных видов спорта; считается также, что источником их социальной мобилизации были отсталые сельские районы Югославии. Экономические и географические мотивации, вероятно, преобладали над гендерными. Сабрина Рамет (Ramet, 1992: гл. 6) полагает, что в патриархальной культуре сербов и черногорцев статус молодой женщины был низок, а статус матери высок. Она считает, что сербские мужчины-националисты подсознательно бунтовали против матриархальной власти и утверждали свое мужское ego в насилиях над юными женщинами. Безусловно, у этих боевиков был и культ оружия, и традиция дружеских попоек, где женщине места заведомо не было. Каких только умопомрачительных историй они ни рассказывали журналистам, особенно спьяну. Из уст в уста передавалась легенда про боевика-культуриста по имени Зелко. Подорвавшись на противопехотной мине, раненый Зелко вырвал кольцо у гранаты и покончил с собой, чтобы не жить калекой (Block, 1993: 10).

Порох и кровь кружили им головы. Боевики были плохо обучены и анархичны, они не умели дисциплинировано демонстрировать силу для устрашения противника (как это делали эсесовцы), они действовали мелкими бандами гангстерского типа. Доклад Комиссии Бассиуни изобличает сербских добровольцев в «бандитских» массовых изнасилованиях на глазах у собратьев по оружию. В лагерях и в так называемых «сексодромах» насилие было массовым и нескончаемым» (UN, 1994: 57–60). Изнасилования на той войне были показательным актом устрашения, они превратились в норму жизни и, возможно, случались гораздо чаще, чем на обычных войнах. Войне сопутствовал гендерцид — мужчины чаще всего оказывались жертвами и преступниками. Изнасилования женщин все-таки не были главным проявлением мачистской парамилитарной субкультуры. Агрессивные мужчины чаще демонстрировали свою доблесть, убивая мужчин на глазах у соратников.

Военные преступники чаще всего относились к командному составу и были не очень молоды. Среди высших руководителей преобладали те, кто родился в годы Второй мировой войны. В 1990-е им было 45–50 лет. Зрелые, состоявшиеся мужчины возглавили политические и общественные движения, их отцы и деды могли быть усташами, четниками, партизанами Тито или жертвами тех и других. Гораздо слабее было представлено послевоенное поколение (1946–1957 г. р.). Низшее звено руководителей было моложе — трагические события в Югославии они встретили 30-летними. Детские воспоминания об ужасах Второй мировой для одних, память о растущей напряженности 1980-х для других формировали характер и мировоззрение.

4. Некоторые исследователи утверждают, что исполнители были малоимущими или безработными, хотя статистические данные отсутствуют. Если это так, то, скорее всего, это были жители депрессивных сельских районов. Социальное раздражение трансформировалось в этнофобию по отношению к тем, кто имел больше денег и привилегий. Но в боевые отряды вступал также и средний класс — «четники выходного дня», включая государственных чиновников и людей с университетским образованием. Карательными операциями руководили офицеры, а «кабинетные убийцы» министерского уровня, безусловно, принадлежали к высшему среднему классу. В гражданской войне участвовали все социальные классы — каждый на определенном этапе. Самая грязная работа, как и всегда, досталась пролетариям.

5. Криминалитет занимал особое место в парамилитарных формированиях. Уголовные преступники были насильниками по призванию. Мы уже знакомы с такими именами, как Аркан, Бели, Гишка, Цацо. Сербская служба безопасности рекрутировала их в «Красные береты», они же становились и «Тиграми Аркана». Известно около 20 «крестных отцов», воевавших со своими отрядами на стороне босняков. Среди хорватов были известны такие авторитеты, как Мартинович (Стела), в 1992 г. ему было всего лишь 24 года, Налетилич (Тута), 46 лет. Хорватский суд приговорил Стелу к 8 годам тюрьмы. Потом оба были переданы МТБЮ. Трибунал признал их виновными в бесчеловечном обращении с пленными. Стела начал свою карьеру как командир неофашистского парамилитарного подразделения ХОС. Тута контролировал ночные клубы, казино, рэкет, в 1992 г. возглавил «Батальон осужденных» (штрафбат), хотя многие из бойцов были не уголовниками, а бывшими политическими заключенными (Block, 1993: 9; ICTY, IT-98-34-T). Васич (Vasic, 1996) бездоказательно утверждает, что сербские парамилитарные формирования на 80 % состояли из уголовных преступников. Ряд исследователей (Mueller, 2000; Judah, 2000: 245–248; Human Rights Watch, 1999) преувеличивает роль преступных группировок в югославских событиях.

И все же в горниле этой беспощадной этнической войны действительно родилось много преступных бандформирований. Хорватский министр внутренних дел Иван Векич саркастически заметил: «В добровольцы не очень активно идут священники и монахини, поэтому мы записываем всех, кто готов предложить нам свои услуги». Война подарила уголовникам счастливый шанс грабить, насиловать и обогащаться, представляя себя патриотами на службе отечества. Более политизированные и честные полевые командиры ненавидели эту публику. Савич (Маузер), боснийский серб, командир добровольческого отряда «Пантера», вел с бандитами непримиримую борьбу. Он нажил себе так много врагов, что до сих пор неясно, кто именно с ним разделался в 2000 г.

Коррупция разъедала молодые независимые государства, чиновники стремительно обогащались. Представитель ООН Корвин пришел к выводу, что режим в Боснии такой же коррупционный и беззаконный, как и все остальные, но критиковать его было опасно. Тогдашний член правительства Муратович угрожал ему «несчастным случаем». Впоследствии Хасан Муратович стал премьер-министром республики, нажившим состояние на войне, ибо «война и экономические санкции возвели контрабанду и черный рынок в ранг высокой патриотической политики. Бандиты тоже становились патриотами и служили национальному делу в парамилитарных формированиях. Этой болезнью страдала вся бывшая Югославия» (Corwin, 1999: ix-xii, 168; Hakanowicz, 1996: 68; Judah, 1997: 254; Peric-Zimonjic, 1998; Vreme, 18 нояб. 1991).

В бывших югославских республиках (за исключением Сербии) быстро формировались новые органы государственной власти. Приватизация государственных полномочий шла стремительно и безболезненно. Военные закупки, поставки в армию были доверены «бизнесменам», которые, получив официальную лицензию, действовали совершенно бесконтрольно. Особенно отличились на этом поприще уголовники, сопровождавшие конвои с грузами и охранявшие склады. Все они стали разом патриотами, о которых комментатор «Сараево ТВ» саркастически сказал: «Толпа придурков размахивает партийными флагами и делает хорошие деньги на перепродаже ворованного оружия, спекуляции продовольствием, бензином, хлебом. И все это во имя мусульман, сербов, хорватов… Молодцы, ребята!» (Vreme, 11 мая 1992) Нувориши, составившие себя состояния в те времена, и по сей день не стесняются выставлять напоказ свое богатство. Новый экономический класс, рожденный в политической, военной и криминальной среде, утверждал себя как элита нации. Национальное не может вечно подавлять социальное!

6. Много злодеяний было совершено в состоянии алкогольного опьянения. Алкоголь был обычным делом при проведении кровавых чисток. Он подогревал страсти, притуплял чувства при совершении массовых казней, убаюкивал совесть и память. Боевики собирались в барах. Главари отрядов армии боснийских сербов, такие как Бобич или Младич, гордились своей способностью пить, не хмелея. Ходили слухи о пьяных кутежах Милошевича, но я думаю, что для него это не было лихой пьянкой напоказ, а, скорее, разрядкой для нервов. Рядовые боевики часто получали плату вином и табаком. Алкогольная субкультура способствовала насилию и убийствам.

7. Корыстные мотивы руководили многими рядовыми исполнителями (и через них целыми семьями). Президент Сербской Краины жаловался: «Грабежи нескончаемы. В город входят танки и освобождают его, за танками движется пехота и освобождает жителей от лишней собственности, за пехотой идут боевики-добровольцы и все зачищают под ноль». «Офицер, отвоевавший месяц на фронте, возвращался домой с грузовиком, набитым разным добром под завязку» (Williams & Cigar, 1996: 5). Сербский журналист писал: «Первая волна освободителей, входящая в город, охотилась за золотом и наличными деньгами, вторая волна прихватывала утварь, холодильники, телевизоры и прочие полезные для домашнего обихода вещи, за ними шли “шакалы”, которые снимали паркетные полы, оконные рамы, унитазы — все, что можно было унести и продать». Сербы пограбили всласть, потому что «освободили много городов. Но и другие старались не отставать, если подвертывался такой случай (Vreme, 8 марта 1993). Беженцы из Косово платили отступные всем на каждом этапе своего бегства. Когда боснийская армия начала отвоевывать утраченное, за нею шла орда разъяренных, алчных мусульман. Они добивали раненых сербов из старых ружей, приканчивали их ножами и топорами, набивали мешки награбленным. Ярость и месть владели этой «армией мешочников» (Sudetic, 1998: 157). Мародерство разлагало и армию сербских сепаратистов. Вожди зарабатывали миллионы, не выходя из своих кабинетов, серая масса, рискуя жизнью, обогащалась холодильниками и телевизорами. Беженцы грабили своих обидчиков, порядочные люди, как всегда, не получали ничего.

На макроуровне югославский кризис был генерирован демократизирующимися национальными государствами, вступившими в фазу межэтнических конфликтов (см. тезис 1в.). Национальное государство казалось более привлекательным, чем дискредитировавший себя коммунистический федеративный режим. Благом казалось и то, что республики получали экономическую независимость от центра. Националисты с самого начала одержали победу над социалистами и либералами, переведя классовый конфликт в этническую плоскость (тезис 2). Распад Федерации вызвал к жизни межнациональные конфликты в пограничных зонах, где меньшинство надеялось на помощь своей этнической родины по ту сторону границы. Соперничающие группы имели моральное и физическое право на создание собственного государства на спорной территории (тезисы 3 и 4а). Большинство сербов верили, что им хватит военного потенциала, чтобы защитить свои национальные анклавы за границей республики. План Вэнса — Оуэна дал национальному большинству карт-бланш на захват власти в каждом кантоне. Примером тому служат события в долине Лашвы (тезис 4б). После первого удара сербов Хорватия не дрогнула и оказала решительное сопротивление. Тогда Сербия избрала более слабую жертву — Боснию (снова тезис 4б), которая сумела ответить с неожиданной силой. Разгорелась этническая и гражданская война.

Стороны, вовлеченные в этот конфликт, лишь частично укладываются в мой тезис 5, описывающий распад государства и его радикализацию. В Югославии начали разрушаться институты власти, однако этот процесс не коснулся силовых структур Сербии, которые сохранили единство и мощь. Несмотря на брожения в ЮНА, армия не утратила дисциплины и боеспособности. Армия и полиция Хорватии находились в процессе формирования, ключевые позиции там заняли радикалы. С чистого листа создавались силовые структуры босняцких, албанских, хорватских и сербских самопровозглашенных государств, погруженных в геополитическую нестабильность, грозящую войной. Формирование государственности в условиях радикализации и геополитического кризиса стало главной проблемой.

Интерпретаторы этих страшных событий ищут объяснения в древней этнической ненависти и в «отвратительном и даже преступном руководстве» (я цитирую слова посла США при ООН Ричарда Холбрука). Даже нелепый аргумент имеет право на существование, если рассматривать его в комплексе с другими факторами. Застарелая (но не древняя) межэтническая вражда действительно воскресла и повлияла на настроения значительной части каждой общины. Преступниками были не сербы, хорваты, босняки или албанцы, если говорить о всем народе. Радикальный национализм широко распространился среди этнических сообществ, но подогревали и направляли эти настроения правящие элиты и парамилитарные вооруженные формирования. Питательной средой националистического экстремизма были жители пограничных районов, находящихся под угрозой, эмигранты, беженцы, люди, профессионально связанные с насилием, действовавшие как легально, так и вне закона. Война сделала национальную идентичность обязательной и главной личностной характеристикой. Каждому приходилось считать себя сербом, хорватом, босняком или албанцем независимо от социального сословия, места проживания, пола.

Лишь ничтожное меньшинство сербов, хорватов, мусульман совершали изнасилования и убивали. Убийство 100 тысяч гражданских лиц и пленных по всей Югославии (это максимально высокая цифра) потребовало бы не более 10 тысяч исполнителей. Кажется, что это много, на самом деле это лишь незначительная часть всего населения Югославии. Нас не должны вводить в заблуждение многотысячные толпы протестующих, они создавали лишь шумовой эффект, антураж, скандируя лозунги, полные ненависти и гнева. С другой стороны, у нас предостаточно свидетельств (как и в других случаях) того, насколько по-разному вели себя люди в критических обстоятельствах. Радикалы затыкали рты инакомыслящим, вынуждали их к эмиграции, просто убивали. Те, кто испытывал отвращение к насилию, должны были научиться это скрывать ради собственной безопасности. Соучастие в преступлениях можно объяснить и простой человеческой слабостью. Страх, злоба, алчность, стадный инстинкт, карьеризм, невежество, лицемерие, малодушие толкнули многих сербов, хорватов, босняков, албанцев на великое зло. Таковым было коллективное поведение, и степень соучастия в преступлениях зависела от сложного взаимодействия различных сил и обстоятельств.

Слободан Милошевич более, чем кто-либо другой, способствовал кровавым этническим чисткам. Начало его карьеры не предвещало ничего дурного. Как многие политики, он просто хотел власти — верховной власти уже в некоммунистическом, но достаточно авторитарном государстве. Я попытаюсь объяснить произошедшее, воспользовавшись достаточно условным термином «План» согласно тезису 6. План А в исполнении Милошевича предполагал компактную Югославскую Федерацию с сербами в качестве государствообразующего народа.

Вырождающийся коммунистический режим сформировал Милошевича как личность. Он считал вполне допустимым и применение насилия, и использование криминальных элементов для достижения своих целей. Туджман в Хорватии был еще более откровенным националистом. Его характер был осложнен психологической травмой, связанной с диссидентским тюремным прошлым, у него был националистический взгляд на всю историю XX века. Его План А был радикальным: создание хорватского национального государства. Как и Милошевич, он не собирался проливать кровь в массовых масштабах. Соратники этих двух президентов, исполнители их воли оказались в растерянности, когда осознали, что продолжение этой политики приведет к кровавым этническим чисткам. Туджман клялся, что все делается только ради самообороны даже тогда, когда откровенно громил Сербскую Краину. Постоянные провалы вынудили Милошевича перейти к Плану Б — военной поддержке этнических сербов для создания Великой Сербии, а потом и к Плану В — полномасштабному военному вторжению. И, наконец, когда армия не справилась с задачей, он ухватился за План Г — массовое применение артиллерии и использование полицейских и добровольческих формирований, что унесло наибольшее число жизней. В Боснии Милошевич сразу начал с Плана В — вторжения, с надеждой на быстрый успех. Потерпев фиаско, он переключился на План Г. В Косово он сразу применил План Г, но неожиданный гнев НАТО и последующие бомбардировки загнали его в угол и вынудили пойти по пути дальнейшей эскалации. С каждым шагом Милошевич все глубже погружался в кровавую трясину войны — мог ли он представить себе, что вскоре его сравнят с Гитлером? Мы еще раз убеждаемся, что даже самый никудышный лидер не сразу становится кровавым диктатором. Первоначальный план Милошевича — защита сербов в соседней республике и не более. План рушится, и начинается эскалация. Будет ли это доказано в отношении Милошевича, неизвестно, но сейчас, в мае 2004 г., есть ощущение, что его приговорят за потворство геноциду, а не за преднамеренный геноцид[88]. МТБЮ пришел к выводу, что Бласкич, Кордич и Черкез являются достаточно здравомыслящими людьми, которые специфически, по-своему понимали «оборону» своего сообщества, что привело к кровавым последствиям. Эти люди (на своем уровне) подпадают под определение Каца, изучавшего мотивацию американских убийц: чувство фрустрации/унижения не оставляет им другого шанса на защиту (как они ее понимают), кроме физического уничтожения врага. Поскольку руководители напрямую не участвовали в репрессиях, они действовали хладнокровно и не впадая в раж принимали решения. Это их не оправдывает — в любом случае они виновны в массовых убийствах.

Но не они одни несут ответственность за кровавые чистки. Элиты, активисты общественных движений, социальная опора националистов — все эти слои прошли через радикализацию. Лишь немногие догадывались о последствиях своих действий. Немногие югославы знали заранее, что им суждено стать убийцами. И даже когда они совершали зверства, это оправдывалось местью или самозащитой. Чистка проведена, этническая община избавилась от врагов, тот, кто это сделал, в глазах простых людей — не преступник, а патриот. «Что было бы, если бы невооруженный Кордич не преградил путь сербской колонне грузовиков с боеприпасами в самом начале конфликта?» — спросил свидетель на суде. И сербские националисты, и сам Милошевич в глазах многих своих соотечественников выглядят спасителями, бросившими вызов всему миру. Опросы общественного мнения свидетельствуют о том, что многие сербы считают их героями, а не злодеями.

Свой путь они начали не как крайние радикалы, приверженные ценностной рациональности (по Максу Веберу), то есть не как те, кто абсолютизирует некую цель-ценность вне зависимости от средств ее достижения. Как и в других случаях, они были порабощены идеей, идеей самоубийственной защиты нации, когда самые кровавые средства рассматриваются как жестокая необходимость, как искупление страха и унижения. Чтобы защитить народ, надо пролить кровь, говорили Младич и Мацура. Пусть воюют преступники, если попы и монашки не хотят брать в руки оружия, говорил Векич. Лишь добровольцы смогут взять на себя такую ношу, сказал сербский генерал. Не все националисты переступили через роковую черту. Некоторые сумели вовремя остановиться, как Драшкович в Сербии и Плавшич в Республике Сербской. Но все же, большинство лидеров на всех уровнях были привержены «этике ценностей» в ущерб, как говорил Вебер, высшей цели политического лидера — «этике ответственности», способности достигать конкретных целей от имени и во имя всего народа. В результате, они недооценили своего противника, которого они демонизировали в образе усташей, четников, исламских фундаменталистов. Лидеры и рядовые борцы за идею не задумывались о том, с какой силой будет нанесен ответный удар. Катастрофически недооценил своих оппонентов Милошевич. Его защита сербов обернулась уничтожением почти всех сербских анклавов, вызвала миллионный поток беженцев и разрушила сербскую экономику. За политику Туджмана кровью заплатили сами хорваты; лидеры самопровозглашенных республик и националистических партий нанесли огромный ущерб тем, кто так преданно их поддерживал; тысячи и тысячи югославов погубили сами себя. Если бы их поведение было более целерациональным, то желанных целей они смогли бы достичь с помощью компромисса. Человеку свойственно считать, что он мыслит и действует рационально, но сумма его поступков часто бывает иррациональной, а иногда и губительной для него самого.

Ричард Холбрук сказал, что достаточно сменить лидера, и все будет хорошо. Это убеждение стало основой внешней американской политики в послевоенном мире: вы только проведите демократические выборы, и вам станет хорошо. Проведите выборы, и тогда боснийским сербам, боснийским хорватам можно будет иметь свои собственные армии. Но выборы 1990–1991 гг. привели к победе этнонационалистов, знавших, что такое война. Все три последующих года демократически избранные правительства вели политику этнических чисток. Наконец, Соединенные Штаты и ряд международных организаций сменили курс, обратившись к тому, что Казинс (Consens, 2002) деликатно называет «стратегией попечительства». В реальности это внешнее авторитарное управление под временной диктатурой Пэдди Эшдауна. И у него это получается гораздо лучше, чем у национал-демократов.

Вина лежит не только на лидере. Ее разделяют все три эшелона исполнителей. Лидеры были и кукловодами, и одновременна марионетками в руках вооруженных боевиков и их социальной базы. Милошевич клялся, что объединит всех сербов в одно государство, если другие республики не захотят жить в обновленной Федерации. Его бы смело собственное окружение, если бы он отказался от идеи Великой Сербии. Другие сербы были заражены идеей органического национализма и имели явное военное превосходство для достижения своих целей. Стратегия Туджмана, его соратников, его социальной опоры волею обстоятельств была скорее оборонительной, чем наступательной. Но и режим Туджмана пришел к власти с программой органического национализма, поэтому перед лицом сербской угрозы он не смог пойти на попятную. Радикалы начали раскачивать лодку: провокации, агитация, прямое принуждение шаг за шагом создавали атмосферу ненависти, страха и насилия. На этом этапе эскалации главной силой стала армия и парамилитарные отряды. Когда этнонационалисты в открытой борьбе выиграли выборы и кредит доверия, быстрее всех вооружились радикалы. В большинстве рассмотренных конфликтов насилие «сверху и извне» ставило финальную точку в затянувшемся споре. Это могло быть насилие, организованное или собственным государством, или этнической родиной, или парамилитарными формированиями. Вооруженные хорваты убили доброго и разумного начальника полиции в Осиеке. Хорватские боевики ХСО мимоходом вырезали клан Остожичей в Меджугорье. В долине Лашвы радикальные хорваты получили оружие из военных арсеналов и от эмигрантов. Сербы в Хорватии, Боснии, Косово вели наступление широким фронтом. Их вооружили ЮНА (Югославская народная армия) и Милошевич. Каждая победа радикалов была поражением для умеренных, их сминали раньше, чем они успевали возвысить голос. Этническая война мобилизовала все общины. Как гигантский пылесос она втягивала в себя народные силы и экономические ресурсы. Согласно тезису 7, кровавые чистки осуществляют три главных актора: партийно-государственные элиты, их вооруженные формирования и социальная база поддержки национализма. Эти силы не составляли большинство, но они смогли мобилизовать электоральную поддержку для защиты этнического сообщества. Две линии обороны столкнулись и вызвали этническую войну. Идеологический контроль над средствами информации и превосходящая политическая и военная сила могли бы привести к покорности сопротивляющегося (под тем же идеологическим прессингом) противника. Но насколько запутанным оказался клубок противоречий! Еще на заре демократизации и лидеры, и их электорат не шли ни на какие компромиссы. Возникла тупиковая ситуация. Ею воспользовались немногочисленные радикалы и вооруженные ополченцы в приграничных районах и сделали свой ход. Милошевич и его соратники были вынуждены пойти на эскалацию агрессии. Бездарные военные действия центра и неожиданно сильное сопротивление вызвали новый виток эскалации. Это был иррациональный процесс, хотя его акторы пытались просчитать соответствие возможностей и поставленных целей и действовали (как им казалось) в рамках инструментальной рациональности. В этом они потерпели крах, и началась кровавая чистка. Боевики оказались куда хуже дисциплинированными и вымуштрованными, чем немецкие нацисты. Зверства были стихийными, а значит и менее эффективными. Если проводить аналогию со Второй мировой войной, то больше всего они напоминали усташей — и тем с большим удовольствием их убивали сербы. Мотивация, как и всегда, была двоякой. Боец отряда Шешеля в Косове признался: «Я сербский патриот. Я воюю за дело Сербии. А также ради денег, деньги — вот оно главное… Месть — хорошая штука, особенно когда убиваешь парней из АОК (Армия освобождения Косова). Хорошо тогда было… Теперь ни есть, ни спать не могу — все кончилось» (Judah, 2000: 246). Непримиримые борцы за идею часто были просто кровавыми громилами. Если в разных странах мира дать винтовки молодым парням и сказать им, что надо избавить свой народ от врагов, если при этом разрешить им грабить и напиваться, то они превратят мир в Содом и Гоморру, даже еще и получат от этого удовольствие. Возьмите европейских футбольных фанатов, добавьте к ним техасских ковбоев с кольтами, сотрудников спецслужб со всего мира, разрешите им провести пару этнических чисток, — в особенности против тех, у кого больше денег и привилегий, — и по миру прокатится волна самого отвратительного насилия. А есть и правительства, которые именно этому сброду поручают проведение подобных миссий, чтобы самим оставаться белыми и пушистыми. Снова и снова социальные силы, исторические процессы, культурные традиции при определенных, объективно опасных этнических и политических обстоятельствах приводят к кровавым чисткам вопреки субъективной воле их авторов и исполнителей.

Африканский континент избежал участи Европы, там не было масштабных и долговременных этнических чисток. Это не означает, что там не было и этнического насилия. Как пишет Горовиц (Horowitz, 1985), строительным материалом африканской политики почти всегда служила этничность. Политические партии, армейские группировки представляют этнические или региональные группы, тоже, как правило, этнические. Большинство африканских стран слаборазвиты, их территориальная инфраструктура находится в зачаточном состоянии, многие государства вообще стоят на грани распада. Эта нестабильность часто ведет к насилию, к государственным переворотам с жестокими репрессиями. Гражданские войны оборачиваются массовой резней на этнической почве, особенно если сталкиваются группы этнического большинства и меньшинства двух или более противоборствующих сторон. Подобное происходило в Биафре, Анголе, Конго, Либерии, Сьерра-Леоне. Для Африки не характерны межгосударственные столкновения, хотя в последнее время они участились. Наиболее кровавые войны этнического характера захватили Центральную Африку. В этой главе мы опишем события, которые привели к такому исходу.

Главным сдерживающим фактором является, как ни странно, сама полиэтничность африканских государств. В Танзании насчитывается до 120 идентифицируемых этнических групп. Партии и фракции выстраиваются по этническому признаку, но чтобы достичь власти, им неизбежно приходится вступать в полиэтнические коалиции с другими партиями. Сложнейший политический торг требует от его участников рациональности мышления и готовности к этническому компромиссу. Часто это выливается в дискриминацию этнических групп, не встроенных в систему патрон-клиентских отношений, столь важных для развивающихся стран. Как отмечает Скаррит (Scarrit, 1993), политическая жизнь большинства африканских стран к югу от Сахары опирается на деидеологизированные полиэтнические коалиции. Этнические группы редко предъявляют требования территориального характера, поскольку государственные границы почти никогда не оспариваются. Вопреки распространенному мнению, колониальные державы в большинстве случаев достаточно здраво определили границы своих владений. Немногочисленные сепаратистские движения стремятся восстановить колониальные границы (Сомали и Эритрея). Лишь немногие этнические группы борются за национальную независимость и еще реже требуют военной интервенции, чтобы оказать помощь своим собратьям за пределами границ. По данным международной программы «Меньшинства в опасности», по крайней мере до начала 1990-х гг. этнические конфликты в Африке были менее ожесточенными, чем на других континентах, куда реже встречалась и жесткая этническая дискриминация (Gurr, 1993). Хуже обстояли дела лишь там, где макроэтнические коалиции выстраивались на политическом или идеологическом фундаменте.

Долговременные, стабильные режимы обладают способностью к объединению микрогрупп в единую макроэтническую идентичность, что часто вызывает коллективную враждебность исключенных групп. В Зимбабве язык шона, будучи историческим языком бывшего королевства, широко распространился. Малые племена, усвоившие этот язык, слились в этническую макроидентичность[89]. 80 % населения Зимбабве говорят на шона, что иногда вызывает конфликты с лингвистическим меньшинством, говорящим на языке ндебеле. Эти две группы составили костяк соперничающих национально-освободительных движений ЗАНУ и ЗАПУ. Тем не менее эти этничности менее стабильны, чем европейские, и тяготеют к фрагментации на микроэтничности. Победив в борьбе против ЗАПУ и белых поселенцев, лидер ЗАНУ Мугабе, опираясь на однопартийную систему, выстроил систему сдержек и противовесов между макро и микроэтничностями (Schutz, 1990). Как и президент Уганды Мусевени, Мугабе взял за образец авторитарную, но сбалансированную национальную политику Тито в Югославии[90]. К сожалению, потом он отказался от нее в пользу более жестких методов.

В других регионах связующим звеном между этничностями была религия, в особенности в Северной Африке, разрезанной на мусульманский и христианским мир. Национальная пестрота этой части Африки сглажена двумя макроидентичностями, христианской и мусульманской, последняя сцементирована единым языком — арабским. Столкновение двух религий генерирует наибольшее число этнических конфликтов в Африке. Все этнические конфликты в Нигерии вторичны по сравнению с поляризацией противоречий между мусульманским Севером и христианским Югом, требующими пересмотра старинной (вековой) конституции страны (Ibrahim, 1999). Едва ли не самый красноречивый пример являет собой Судан, родина 50 микроэтнических групп, говорящих на 114 языках. Многочисленные народности Севера — 70 % населения — слились в мусульманскую арабоговорящую макроидентичность. Подавив оппозицию умеренных мусульманских партий, правительство Севера упорно пытается создать исламское государство на всей территории страны и подчинить себе христиан и последователей анимизма на юге и западе. Сопротивление подавляется полицией, армией, политическими чистками. Три десятилетия бесконечной войны унесли жизни почти двух миллионов человек, 4 миллиона стали беженцами. Большинство жертв — христиане и анимисты. Зверства, в том числе и обращение в рабство христианских детей, не прекращаются, хотя (с переменным успехом) ведутся постоянные переговоры (Deng, 1990; Human Rights Watch, 2003; Voll, 1990). В 2003 г. вспыхнул конфликт в Далуфе на западе Судана. Африканские землепашцы и арабские скотоводы начали борьбу за землю и воду, в конфликт вмешалось суданское правительство, создавшее и вооружившее арабское конное ополчение «Джанджавид» («дьяволы на конях»). Арабы лишили крова более миллиона африканцев, тысячи были убиты, произошла полномасштабная кровавая этническая чистка. Причиной конфликта была не религия, поскольку и те, и другие исповедуют ислам (Human Rights Watch, 2004). По этнической напряженности Судан можно сравнить лишь с одной другой страной на всем африканском континенте. Эти страны вплотную подошли к опасной зоне по одной и той же причине: две макроэтнические группы претендуют на одну и ту же территорию, при этом обеим сторонам эта претензия кажется законной и осуществимой. Но единственный случай масштабного геноцида и одновременно кровавого политицида произошел на другой территории — в районе Великих озер Центральной Африки, где при необычных обстоятельствах столкнулись народы двух государств.

В этой главе я попытаюсь объяснить причины незатухающих кровавых этнических чисток в Руанде и Бурунди. Исследователи называют следующие цифры: в 1965 г. в Бурунди погибло чуть менее 5000 человек, число жертв в 1972–1973 гг. достигло 200 тысяч (больше 5 % населения), 15–20 тысяч погибло в 1988 г., от одной до трех тысяч в 1991 г. и почти 100 тысяч в 1993 г. Волны беспощадной резни прокатывались по стране и позже. Вероятно, что в последние шесть лет XX века Бурунди потеряла еще 100 тысяч граждан. После 1993 г. 375 тысяч бурундийцев покинули свою родину, еще 400 тысяч перебрались в более безопасные районы страны. Подавляющее большинство жертв были из народа хуту, в правительстве же доминировали тутси. После этих событий две этнические группы замкнулись в сегрегированных и военизированных сообществах (Бае1у, 1997: 695–697). К 2003 г. 300 тысяч беженцев продолжали жить в Танзании и еще 300 тысяч перемещенных лиц — в Бурунди. В том же году правительство добилось соглашения с повстанческим движением хуту, но их противники отказались его подписать. Если односторонний договор вступит в силу, сотни тысяч беженцев вернутся в родные места и найдут в своих домах чужаков. Что будет после этого?

В Руанде погибших было гораздо больше, и почти все они были тутси. До 1994 г. в руандийском правительстве преобладали хуту. Вероятно, одна тысяча тутси были убиты в 1959 г., 20 тысяч — в середине 60-х гг., от двух до десяти тысяч в 1990–1993 гг. В 1994 г. убийства достигли масштабов геноцида. С 7 апреля за почти три месяца погибло около полумиллиона человек — 300 смертей в час[91]. Было уничтожено 94 тутси, живших в Руанде — самый стремительный и массовый геноцид за всю историю человечества. Истреблению народа предшествовал политицид. Его жертвами с обеих сторон стали тутси и хуту — новый режим считал их своими политическими оппонентами. Погибших было около 10 тысяч. Геноцид завершился лишь после того, как в страну вошла армия тутси — Руандийский патриотический фронт (РПФ) и свергла правительство хуту. РПФ не пощадил своих противников — было убито и взято в плен от 25 до 100 тысяч хуту (Braeckman, 1994: 312; Des Forges, 1999: 15–16; Dravis & Pitsch, 1995; Lemarchand, 1997a; Organization of African Unity [далее OAU], 2000: гл. 22; Prunier, 1995; 199, 261–265; Thibon, 1995: 58, 76).

Все эти вспышки насилия вызвали массовую миграцию населения. Вынужденные переселенцы жили в необустроенных лагерях за пределами Руанды. Их было не менее двух миллионов. Еще 300 тысяч бежали из Бурунди в 1996 г. Лагеря беженцев контролировали армейские офицеры, боевики и другие лица с военными и карательными навыками. Отряды боевиков проводили рейды на территории Руанды, участвовали в гражданской войне между Заиром и Конго. За последние 7 лет они уничтожили от одного до двух миллионов человек и до сих пор не сложили оружия. Мишель Вагнер (Wagner, 1998: 25) делится ярким воспоминанием о своей встрече с одним из таких бойцов в Заире:

Еще не все кончилось. Сегодняшнее правительство Руанды (тутси) нащупывает непростой путь, колеблясь между примирением и возмездием. Летом 2003 г. оно триумфально победило на выборах, отчасти и потому, что почти все почти партии хуту были запрещены. Тутси главенствуют в правительстве, экономике, муниципальном управлении; хуту же загнали в некое подобие сельскохозяйственных резерваций. Вот кредо тутси: «Сейчас мы держим последнюю линию обороны. Если дать им шанс, в следующий раз они с нами покончат». Хуту отвечают: «Надо терпеливо ждать. Сила на нашей стороне» (Prunier, 1997: 9-10). В Бурунди власть делится по усеченной консоциативной схеме. Правительство тутси уступило часть полномочий партиям хуту в обмен на лояльность. Ситуация в обеих странах продолжает оставаться напряженной (Human Rights Watch, 2003).

В Руанде и Бурунди живут лишь две значимые этнические группы (пигмеи тва составляют менее 1 % населения Руанды). Каждая группа может создать собственное государство. До начала обострения на долю хуту приходилось 85 % населения в обеих странах, на тутси — 15 %. Не меньше 25 % руандийцев несут в своих жилах смешанную кровь прабабушек и прадедушек тутси и хуту. Тем не менее абсолютное большинство идентифицирует себя либо как хуту, либо как тутси. Обе страны имеют нехарактерную для Африки высокую плотность населения и развитые коммуникации, что позволяет высокими темпами проводить национальную мобилизацию. И тот, и другой народ создали жизнеспособные государства — хуту благодаря численному большинству, тутси благодаря более совершенной политической и военной организации. Обе группы обладают легитимной идеологией, как и в предшествующих случаях кровавых чисток. Хуту считают себя угнетенной пролетарской нацией, требуют мажоритарной демократии и готовы защищать ее любыми способами. Тутси, некогда имперская нация, отвергает демократию, боится будущего и, предположительно, защищает принципы более цивилизованного общества. Соперничающие группы имеют равные, морально оправданные и реалистичные шансы на создание государства на одной и той же территории.

Тутси немногочисленны, им не по силам геноцид, они просто хотят, чтобы хуту оставались низшим классом. Наиболее радикальные тутси могут пойти на политицид — уничтожение руководящей элиты хуту. Поэтому события в Бурунди не стоит строго отождествлять с геноцидом (вопреки утверждениям, содержащимся в: Lemarchand, 1995b; Newbury, 1998). По-другому обстоят дела с хуту, как с этническим большинством. Наиболее радикальные элементы пытались физически уничтожить тутси и почти Добились этого в Руанде. Обе группы соседствуют, проживая на смежных территориях в двух странах. Обычно такой фактор может способствовать толерантности и даже мультикультурализму. Но если между двумя группами начинаются военные действия, уповать на региональную децентрализацию и конфедеративность не следует. В этой ситуации могла бы помочь консоциативная модель, при которой оба народа были бы пропорционально представлены в парламенте, правительстве и армии. Увы, этот политический идеал с трудом достижим в эпоху национальных государств.

Как и в других случаях, ужасы новой войны не были воскрешением древней вражды двух народов. Хуту и тутси не воевали друг с другом с незапамятных времен. Хотя некоторые журналисты иногда писали о геноциде как о продолжении традиций первобытного трибализма, уважающие себя ученые никогда так не считали. И все же, хуту и тутси — древние этнические группы. Даже с точки зрения биологии между ними существуют генотипические и фенотипические расхождения, проявляющие себя в группе крови, пигментации кожи, расщеплении лактозы. Половину руандийцев можно сейчас с первого взгляда распознать как хуту или как тутси. Хуту ниже и шире в плечах (разница в росте в среднем 12 см), они принадлежат к фенотипу народа банту — низкорослых, но крепких. Тутси относятся к высокорослым племенам с более хрупким телосложением, которых часто называют «хима» или «хамитами». Эти термины спорны, поскольку позаимствованы из Ветхого Завета и переосмыслены европейскими расовыми теориями. Самые богатые кланы тутси занимались скотоводством, хуту в основном были земледельцами. Хуту, скорее всего, являются потомками древних землепашцев этого региона, тутси — потомки скотоводов, пришедших на эти земли в XV веке и основавших королевство, которому подчинились местные племена. Идентичность тутси вполне ясна, но само слово со временем стало обозначать «правители». Этноним хуту в значении «подвластный», «покоренный» появился позже. Собственно хуту — это потомки множества смешавшихся племен (этот вопрос детально рассматривается в: Mamdani, 2001: гл. 2).

Потом история усложнилась. Государство тутси контролировало лишь часть территории современной Руанды, в другой части обитали независимые племена хуту, создавшие свое протогосударство. И те и другие государственные образования были построены по клановому принципу, хуту свободно входили в те же кланы, что и тутси. Две этнические группы взаимодействовали в течение 400 лет культурной ассимиляции, у них были общие обычаи и один язык — киньяруанда. Но эффект перекрестных браков был ослаблен социальными традициями — по закону ребенок от смешанного брака принимал национальность отца (Mboinimpa, 1999). К XX веку хуту и тутси осознали свою идентичность. Статус тутси был гораздо выше, чем у хуту, что вызывало острые конфликты, осложненные социальными и этническими факторами. У обоих народов были богатые и бедные, угнетатели и угнетенные. Некоторые хуту выбивались в люди, и тогда они считались тутси. Таким образом, хотя этнические идентичности были четко определены, они размывались классовыми и политическими различиями, что было нормой в древнейшей истории (см. глава 2).

Немецкие (1908–1924 гг.) и бельгийские (1924–1962 гг.) колонизаторы сделали этническое самосознание этих народов более расовым[92]. Как и другие колониальные режимы, они считали, что покоренные ими народы имеют сильные расовые различия. Бельгийцам казалось, что тутси обладают европеоидными чертами, при этом они все же черные. Из этого делался вывод — тутси потомки хамитских завоевателей, пришедшие с севера (из Эфиопии и даже Среднего Востока). Они принесли с собой прогрессивный «феодализм» и подняли до своего уровня «дикарей» хуту. В очередной раз сработало хорошо нам знакомое клише расовой неполноценности. И вот по всей Руанде, на ее «тысячи холмах»[93], тутси стали полицейскими, дворниками, рабочими национализированных предприятий, они были допущены к кормушке, лишь потому что принадлежали к избранной нации. Жилось им небогато, но все же лучше, чем тем, кто к избранным не принадлежал. Патрональное государство могло дать рабочие места многим тысячам. Этническое неравноправие было особенно заметно в Бурунди, где тутси монополизировали политическую, экономическую и военную власть. В рассматриваемом случае не стоит переоценивать важность этнической идеологии применительно к этническим чисткам. Существовала и этническая экономика. Этничность не замещала в чистом виде социальные отношения, скорее, это было смешением и того, и другого — классовые интересы были завуалированы этнонационалистической идеологией.

Кровопролития 1959 г. вызвали первый поток беженцев, дискриминация и насилие сделали его непрекращающимся. Среди эмигрантов было много солдат-тутси, приверженцев имперского реваншизма, они были готовы к войне с Руандой. Два неудачных вторжения в 1963 и 1967 гг. вызвали ответные репрессии против тутси в Руанде. 20 тысяч тех, кого посчитали пособниками врага, было уничтожено. Еще одна вспышка насилия произошла в 1973 г., когда режим Хабиаримана запретил тутси занимать административные должности. К концу 1970-х почти полмиллиона тутси уехали из страны. Они были вычищены из административного аппарата, но прямого кровавого насилия между 1979 и 1990 г. практически не было. Если бы оба народа согласились бы с новым распределением социальных ролей — в распоряжении хуту государственные и экономические прерогативы, в распоряжении тутси негосударственный частный бизнес — могла бы сложиться интересная конфигурация отношений, напоминающая социальную стратификацию белого и черного населения в большинстве стран постколониальной Африки. Но теперь два народа оказались разобщенными. Радикалы хуту даже требовали лишить тутси гражданства, поскольку те не были коренным народом страны. Режим Хабиариманы позволил тутси сохранить свой гражданский статус, он даже выступил за национальное примирение при условии, что хуту сохранят привилегии титульной нации, а эмигрантам тутси будет запрещено возвращение в страну. Тутси, оставшиеся в Руанде, спокойно приняли это условие. Реальных предпосылок для геноцида тогда не было.

Далее Руанда перенесла три последовательных дестабилизирующих удара извне — от Бурунди, от вторжения тутси и от международного сообщества. В Бурунди правящий класс тутси прочно удерживал власть, не гнушаясь кровавыми репрессиями, прикармливая при этом часть хуту теми или иными политическими привилегиями. Лишь немногие хуту могли служить в армии — армия оставалась главным бастионом тутси. Радикализация национального сознания захватила обе группы, этот процесс начался в городах, потом перекинулся и на село. В отличие от Руанды, репрессии в Бурунди имели эффект бумеранга: беспощадные восстания хуту подавлялись еще более беспощадно, при этом основной удар приходился по образованному слою — интеллектуалов надо было сломить в первую очередь, чтобы в зародыше подавить политическую оппозицию. Это был этнический политицид, проводимый армией, молодежным движением тутси, беженцами из Руанды, студентами и даже школьниками. Правящая верхушка тутси не стремилась к тотальной этнической чистке, хуту хотели отвести роль низшего класса и не более. Радикалы хуту, в свою очередь, стремились опрокинуть владычество тутси и присвоить себе власть в стране. В некоторых районах массовые беспорядки переросли в восстания и локальный геноцид. Многие хуту, укрывшиеся в Руанде, осуществляли партизанские рейды на территорию Бурунди, другие укрепились во власти и резко радикализировались (Lemarchand, 1995а, 1995b; Reyntjens, 1994). Интервенция тутси в 1990 г. стала тяжелейшим ударом по межэтническому примирению. Она пришла из Уганды, страны, которая и не собиралась лезть в драку, но очень хотела избавиться от беспокойных тутси. Эмигранты тутси стали главной боевой силой армии Мусевени, победившей в гражданской войне 1970—1980-х гг. Тутси могли преспокойно жить и в Уганде среди других народов той же языковой группы, но местное население их не любило и всячески препятствовало им войти в политическую элиту и в особенности завладеть землей. Тутси начали вытеснять назад в Руанду. Президент Мусевени, опытный политик, избрал соломоново решение: чтобы избавиться от проблемного (и вооруженного!) народа, он помог создать РПФ (Руандийский патриотический фронт). (Mamdani, 2001: гл. 6; Otunnu, 1999). Повстанческая армия перешла границу в октябре 1990 г. (см. карту 14.1). Этот рейд был скверно подготовлен, армию разбили, но в 1991 г. РПФ перегруппировался вдоль угандийской границы и нанес успешный удар по Руанде в 1992–1993 гг. Режим хуту тогда устоял лишь благодаря военной помощи французов.

Война сделала идеологию хуту более расистской. Тутси Руанды снова демонизировались как страшные иноземные захватчики, отобравшие родину у коренного народа хуту. Сумбур и ожесточение боевых действий укрепили позиции радикальных хуту в особенности на северо-западе страны, где народ больше всего боялся происков тутси. Военная цензура, полевые суды, угар милитаристского патриотизма ожесточили многих. Тутси, сочувствовавшие РПФ, и тутси как таковые становились жертвами, обреченными на заклание. Молодежь бросилась на север, чтобы вступить в армию своих соплеменников. В 1990–1992 гг. хуту хлынули на юг, к 1993 г. число беженцев достигло миллиона человек. Почти седьмая часть населения осталась без крова и собственности. Если народы и смешивались, то только в одной форме: тутси, отрезанные от своих наступавшими хуту (Mamdani, 2001: 186–192; Melvern, 2000: 57; OAU, 2000: 6.20). Война шла между двумя старыми традиционными режимами. РПФ считался мультикультурной организацией, но Хабиаримана не хотел терять власть над тутси. Под международным давлением (за примирение были обещаны крупные кредиты) обе стороны в 1992 г. сели за стол переговоров в Аруше, Танзания, где они подписали временные договоренности о взаимных полномочиях (1993 г.).

Но не всякое вмешательство извне шло во благо в политическом или экономическом аспектах. После падения мировых цен на сырье в 1985 г., цена на кофе снизилась вдвое, так же как и цены на олово и чай. Экономика рухнула, и Хабиаримана был вынужден согласиться на жесткую программу структурных реформ, предложенную МВФ и Всемирным банком в обмен на кредиты. Неолиберальная шоковая терапия драматически ухудшила ситуацию, резко сократив доходы населения (OAU, 2000: гл. 5; Uvin, 1998: гл. 4). Недовольство режимом росло. Крестьянство разорялось, что вынуждало сельскую молодежь ехать в города на поиски хоть какого-то пропитания. Национальное революционное движение за демократию (MRND) пыталось создать новые рабочие места, развернув многочисленные национальные проекты. Экономические тяготы усиливали народное раздражение, но не было никакой причины винить в этом тутси, хотя косвенно это угрожало их положению. Неурядицы в экономике ослабляли и дестабилизировали режим, и, как мы знаем, именно такая ситуация является питательной средой этнических конфликтов. Крах коммунизма в мировом масштабе усилил политическое давление западного мира, требовавшего всемерного развития демократии по западному лекалу. Режимы Бурунди и Руанды — в том числе и под внутренним давлением — были вынуждены разрешить другим партиям участвовать в выборах. Как я уже говорил, демократия может усилить этническую напряженность и развязать насилие, если политические партии формируются по национальному признаку. Под давлением Запада в Бурунди в 1993 г. тутси пошли на риск президентских выборов. Партия тутси, возглавляемая президентом, лоб в лоб столкнулась с партией хуту. Элиты тутси были уверены, что «их хуту» не пойдут на поводу у «экстремистов», увы, избиратели поддержали этнически близкого избранника, и кандидат от хуту одержал уверенную победу. Президент тутси честно признал поражение и уступил сопернику бразды правления, чего не сделала армия тутси. Рядовой армейский состав из народных низов очень боялся потерять погоны — свою единственную работу. Им было нельзя уступать хуту на йоту. Президент был убит, в стране произошел военный путч, началось систематическое истребление и хуту, и верных правительству тутси. Политицид вызвал очередную волну эмиграции хуту в Руанду, породив еще одно поколение радикалов, готовых воевать за национальную идею. В 1991 г. в обстановке экономического кризиса и под международным давлением Руанда приняла новую конституцию, где оговаривалась многопартийность. Государство обладало высокоразвитым гражданским обществом, сложными социальными связями, что способствовало созданию политических альтернатив. Ассоциации, партии, журналистика, публицистика процветали и множились (Nsengimana, 1995). Хабиаримана создал свою партию MRND (Национальное республиканское движение за демократию и развитие). Появились и радикальные партии хуту, среди которых выделилась Коалиция защиты республики. Тутси вызывали серьезные опасения у MRND, и в партии вскоре обозначилось радикальное крыло. Политические партии умеренных опирались на классовый интернационализм, в свои ряды они принимали и хуту, и тутси в надежде отвести угрозу войны. Классовой самосознание могло объединить хуту и тутси, повести их на борьбу против эксплуататорских классов, но это расставляло ловушку для умеренных, вовлекая их в опасные игры с враждебным РПФ. В течение многих десятилетий социалистическая модель была привлекательной и полезной для черного континента, но эти времена прошли — коммунизм проигрывал историческую битву в мировом масштабе. Африканский социализм пошел на спад, по мере того как левые политические партии теряли свою классовую сущность, перерождались в клиентелы и вступали в этнорегиональные коалиции в надежде сохранить последние крупицы власти.

В Африке межпартийная борьба часто выливается в уличные беспорядки, где главными зачинщиками бывают молодежные политические движения. Правящая MNRD отпочковала свою молодежную организацию, созданную на основе клубов футбольных фанатов. Их главным предназначением были марши, митинги и разгон антиправительственных сборищ. Засучив рукава, молодые взялись за дело, быстро прошли школу уличного насилия, избиения оппозиционеров и всех, кто мог бы считаться пособниками врагов (Reyntjens, 1995: 57–58; Wagner, 1996: 30–33). Тамбиа (Tambiah, 1996) и Брасс (Brass, 1997) установили корреляцию между альтернативными выборами и общественными беспорядками в Индии, Шри-Ланке и Пакистане, когда в качестве предвыборного аргумента используется толпа наемников, набранная из агрессивных молодых людей. Руандийское общество поляризовалось на фоне внешней агрессии, развала однопартийной системы и укоренившегося насилия. Бациллу насилия несли с собой и избирательные кампании, когда оголтелая молодежь разной политической ориентации вступала в уличные бои в разных городах и провинциях. Тысячи руандийцев поверили в то, что насилие может стать решением всех проблем. Авторитарный режим Хабиариманы был далек от либерализма, но с приходом демократии стало еще хуже (см. тезис 1в.)

Под давлением извне режим начал фрагментироваться (тезис 5). В 1992 г. оппозиционные партии создали коалиционное правительство, в результате чего министерства начали отстаивать свои узковедомственные интересы. Президент, испуганный близостью военного поражения, пошел на уступки во время переговоров в Аруше (Танзания), а в его делегации начался разброд и шатания. «Малый дом» (о нем позже) прекрасно понимал, что дележ власти с противником, прекратит их существование в качестве правящей элиты; члены оппозиции стремились к миру; президент метался между теми и другими. Разногласия привели к падению коалиционного правительства в июле 1993 г. Сколоченный на скорую руку новый кабинет с сомнительным мандатом тем не менее подписал Арушские соглашения, и прожил после этого только один день. РПФ, уверенный в скорой победе, выдвинул самые жесткие требования. Хабиаримана, чувствуя свою обреченность, согласился на ультиматум. Хуту непросто было смириться с Арушскими соглашениями. Хотя правительство так и не пустило во власть радикалов. Вероятно, это была ошибка (хотя это ясно только сейчас, а не тогда). Если бы соглашения вступили в силу, MRND потерял бы контроль над правительством. Но хуже всего пришлось бы армии. Она стала бы на 60 % хуту, на 40 % РПФ, а офицерский корпус разделился бы 50 на 50, что означало бы демобилизацию с последующей безработицей для более 20 тысяч военнослужащих хуту всех званий, большинство из которых были детьми из неимущих семейств. Против этого возражали не только «ястребы» хуту, сам Хабиаримана обращался за помощью к радикалам, чтобы те помогли ему разорвать соглашения, которые только что подписали его же дипломаты (Jones, 1999). В политическом споре участвовали не две стороны, а три: расколотый оппозицией режим, столь же разношерстная оппозиция хуту и армия эмигрантов-тутси (Gasana, 1995; OAU, 2000: гл. 8; Prunier, 1995: 99). Имплементация договора зависела от способности каждой стороны навязать свою волю электорату. Это мог сделать РПФ с его военной дисциплиной, но к этому были неспособны ни руандийское правительство, ни оппозиционные партии, погрязшие во фракционной борьбе, что напрочь исключало возможность консенсуса. Соглашения предусматривали создание в Руанде умеренного политического центра, но этот центр стремительно разрушался под давлением этнической мобилизации и милитаризации (Khadiogala, 2002: 492). Совет безопасности ООН тоже не поддержал соглашения военной силой. В очередной раз угрозой стало не стабильное и сплоченное или тоталитарное государство, а слабеющая и, в нашем случае, демократизирующаяся страна, вступившая в период раскола и радикализации.

В геноциде 1994 г. мы можем выделить шесть уровней исполнителей.

1. Клан «Малого дома» MRND, захвативший власть в апреле 1994 г.

2. Другие политические партии хуту, вошедшие в правительство после переворота.

3. Чиновники, офицеры армии и полиции.

4. Местные элиты хуту.

5. Парамилитарные формирования хуту.

6. Обычные хуту.

К первым пяти уровням мы относим партийно-государственную бюрократическую машину с ее радикальной идеологией, экономическим непотизмом, национализированной экономикой, социальными и общественными фондами. Экономическая, политическая, военная и идеологическая сила государства обеспечила мобилизацию шестого уровня исполнителей (обычные хуту) в процессе геноцида. В этой главе мы расскажем о том, как шла эта мобилизация. Части вины за преступления может быть возложена на великие державы, в частности Францию (союзницу режима хуту) и США, наложившие вето на использование войск ООН. Генерал Ромео Даллер, командующий небольшим контингентом войск ООН в Руанде, попросил подкреплений, как только начались первые убийства. Он утверждал, что ему нужно еще 5 с половиной тысяч солдат, чтобы предотвратить геноцид. Пентагон согласился с его оценкой, но положительного ответа от ООН не воспоследовало, поскольку постоянные члены Совета безопасности под давлением США отказались предоставить миротворческие войска и нужное финансирование. Все это открыто сказано в докладе Международной группы видных деятелей Организации африканского единства (ОАЕ) и, еще жестче, в книге Линды Мелверн (Melvern, 2000: гл. 14). Исследовательница считает, что великие державы знали, что происходит, но воздержались от вмешательства. Более сдержанную оценку дает ОАЕ, указывая на безразличие Запада к делам Африки и на атмосферу благодушия и морализаторства, сложившуюся в ООН. Геноцид там считался немыслимым: «У них не укладывалось в голове, что такое может случиться» (OAU, 2000: 7.13, 9.1). Ошибки, наивность и даже равнодушие состава преступления все же не имеют. Настоящими преступниками были хуту. Главными источниками информации по геноциду служат отчеты Африканской комиссии по правам человека, Хьюман Райте Вотч, и Организации африканского единства. Огромную ценность представляет сборник Скотта Штрауса (Straus, 2004), где представлены беседы с 210 участниками геноцида и дан подробный анализ событий. Наконец, важным источником служат материалы Международного трибунала по Руанде, прошедшего в Аруше (Танзания), доступные на веб-сайте UN ICTR. Полная стенограмма процесса не находится в публичном доступе (в отличие от Трибунала по бывшей Югославии — интернет-ресурсы Европы явно больше, чем у Африки). Тем не менее доступные исследователю обвинительные заключения очень детальны, их дополняют регулярные обзоры, печатавшиеся в журналах Ubutabera, Tribunal Updates и Hirondelle (все доступны online). О судах под юрисдикцией Руанды известно немного, хотя некоторые сведения можно почерпнуть из журнала Le Verdict. В совокупности в Руанде было задержано по подозрению в геноциде 80 тысяч человек (Штраус сделал выборку по фигурантам, признавшим свою вину). Руандийские суды пока успели рассмотреть лишь 7 тысяч дел. Правительство планирует провести коллективные народные суды, так называемые gacaca (дословно — «суд на лужайке»). Процесс на национальном уровне должен был начаться в 2003 г., но его все время откладывают.

Вечером 6 апреля 1994 г. две ракеты SAM-16 класса «земля — воздух» поразили самолет, на борту которого находились президенты Руанды и Бурунди, возвращавшиеся из Аруши. В момент трагедии лайнер заходил на посадку в аэропорту Кигали, столице Руанды. Все находившиеся на борту погибли. Убийцы установлены не были. По общему предположению, это были экстремисты из армии Руанды, недовольные мирными соглашениями. Эту версию оспаривают многие. На вооружении армии Руанды не стоят ракеты SAM-16, но армия Уганды их имеет. На борту самолета находились и крупные деятели радикального крыла. После их гибели некоторые руандийские радикалы запросили убежища во французском посольстве — они были уверены, что тутси начали государственный переворот. В 2000 г. в прессе появились признания офицеров РПФ в том, что теракт совершили они. 9 марта 2004 г. французская газета Le Monde сообщила, что расследование по делу о сбитом самолете завершено и выявлен главный заказчик — Поль Кагаме, глава РПФ и нынешний президент Руанды. Заключение основывалось на информации от перебежчиков из РПФ. Французское правительство не подтвердило официально эту информацию, которую тут же опровергли президент Кагаме и его правительство.

Последовательность событий, произошедших 6-12 апреля, указывает на то, что покушение на президентов вряд ли было замыслом радикалов хуту. Зато они сумели воспользоваться неожиданным шансом, который им подарил кто-то другой. Новость о теракте объявили в 9 утра 6 апреля. Столица оцепенела, все были в замешательстве. Первые убийства оппозиционных хуту и лидеров тутси начались только через 10 часов[96]. Такая долгая пауза указывает на то, что военного заговора и плана геноцида, вероятнее всего, не было. Один из путчистов майор Нтабакузе бронил фразу: «Они его убили (Хабиариману), но многие из них сами лягут в могилу как подстилка под его гроб» (www.hirondelle.org, 18 февр. 2003). Массовые убийства по всей стране начались не ранее 12 апреля. Но даже если радикалы и не были замешаны в покушении, они сразу сообразили, что судьба подбросила счастливый шанс, действовать надо быстро, если они хотят укрепить свои позиции. Шаткий режим теперь был обезглавлен, не стало человека, который хоть в какой-то степени примирял «ястребов» и «голубей» расколотой пополам партии. По конституции власть могла перейти к премьер-министру, человеку умеренных взглядов, и Национальной ассамблее, которые бы встали заслоном на пути радикалов. Но раскол был везде, включая армию и правительство. В столице возник вакуум власти. Этим воспользовался полковник Теонесте Багосора. Он родился в 1941 г. в Гисеньи, как и покойный президент, в семье состоятельного преподавателя с хорошими связями. Теонесте с наилучшей стороны проявил себя на военной службе и быстро возвысился благодаря связям отца. Как и его брат, банкир, он быстро стал своим человеком в «Малом доме», доверенным лицом президентской семьи. Он был крайне недоволен исходом мирных переговоров в Аруше. Не дожидаясь их завершения, Багосора вернулся в Руанду, чтобы «приготовиться к апокалипсису». Он открыто заявлял, что если соглашения будут выполнены, то в ответ придется уничтожить всех тутси. Есть предположения, что именно он в 1993 г. составил план использования войск гражданской самообороны для ликвидации тутси. В феврале 1993 г. он тайно вооружил сторонников MNRD в Гисеньи. Тогда его крайне радикальные взгляды вызвали неудовольствие его коллег, и ему было отказано в желанном посту начальника Генерального штаба. Взамен ему предложили должность начальника аппарата Министерства обороны. Сейчас его судебное дело рассматривается в Аруше, но крайне медленно, с постоянными проволочками.

Выступая в качестве свидетеля на Трибунале ООН 20 января 2003 г., генерал Ромео Даллер, канадец, командовавший миротворцами ООН в Руанде во время геноцида, сказал: «Реальная власть была у Багосоры. Он оттеснил даже высших по званию». Даллер называет полковника экстремистом, противником Арушских соглашений, человеком, который сделал все, чтобы сокрушить власть тутси. В горячке событий, сообщает Даллер, Багосора сохранял спокойствие и невозмутимость. «Казалось, что для него все развивается по плану», или «он был спокоен, как будто жил на другой планете». Даллер добавляет: «Целью плана было уничтожение оппозиции». Иными словами, это был политицид (я часто пользуюсь этим термином в моей книге). Канадский миротворец недоумевает — трудно представить себе, чтобы кто-то мог пожелать подобное. «Невозможно и помыслить, что план холокоста целого народа действительно был разработан». Даллер пишет про «лишнюю» кровь, пролитую уже после того, как были достигнуты «политические цели» переворота (www.hirondelle.org).

Багосора был потрясен убийством президента. Но это не помешало ему блокировать резиденцию премьер-министра и перекрыть доступ правительства к СМИ. Той же ночью и на следующее утро полковник встретился в столице с высшими офицерами, он пытался убедить их присоединиться к заговору. Те отказались, и ранним утром началась перестрелка между службой охраны президента, подчинявшейся Багосоре, и отрядами армии и полиции. Шесть старших офицеров поддержали Багосору (один из них сейчас является префектом Кигали). Это были доверенные люди «Малого дома», командиры полуторатысячного корпуса президентской охраны, трех элитных армейских батальонов по 1000 человек в каждом, 2000 боевиков MNRD, полиция префектуры и начальники транспортной службы. Эти силы не подчинялись Министерству обороны и, собранные в один кулак, перевешивали все армейские войска, сосредоточенные в столице. Начальник Генерального штаба армии и глава национальной полиции обратились к миротворцам ООН с просьбой о помощи, но получили отказ. На следующий день после переворота Руандийский патриотический фронт нарушил Арушские договоренности и возобновил наступление. Почва из-под ног умеренных хуту была окончательно выбита.

К полудню 7 апреля Багосора сломил сопротивление умеренных офицеров в Кигали. Генерал войск ООН Даллер поясняет: «Они не могли объединиться, потому что в каждой части, в каждом подразделении были агенты радикалов… никто не хотел рисковать своей жизнью и своими семьями. В первые дни переворота экстремисты не получили единодушного отпора, на это не было ни сил, ни желания» (OAU, 2000: 14.13). Во время суда над Багосорой свидетелем выступил майор Джабо, отказавшийся убивать тутси. Багосора тогда плюнул ему в лицо и отправил на фронт поближе к смерти (www.hirondelle.org, 20 апр. 2004).

Боевики достали из тайников оружие, выставили блокпосты и расстреливали всех подозрительных. По иронии судьбы на таком блокпосту погибли родственники столичного префекта. Они были хуту, но внешне выглядели, как тутси, что и решило их судьбу. К вечеру 7 апреля премьер-министр, политики и государственные служащие умеренных взглядов, бизнесмены, связанные с оппозицией, были уничтожены. Всем инакомыслящим вначале заткнули рот, а потом на всякий случай убили. Молчание их не спасло. К середине мая 26 из 33 лидеров PSD (Социал-демократической партии) были казнены — вместе с ними погиб и классовый анализ проблем Руанды. Политицид проторил дорогу геноциду.

8 апреля Багосора отказался от плана создания военной хунты. В течение трех дней путчисты сформировали гражданское правительство. В кабинет вошли 12 радикалов от MNRD, включая трех заговорщиков из «Малого дома», 8 радикалов хуту из других партий, в основном южан, — это была попытка расширить социальную базу режима в регионе, где главенствовала оппозиция. Фродуард Карамира, глава MRD (Демократическое республиканское движение), был ключевой фигурой среди союзников радикальных хуту. 8 апреля он обратился по радио ко всем радикалам, к каким бы партиям они ни принадлежали, объединиться и поддержать режим. 12 апреля он же призвал уничтожить всех тутси (в 1999 г. по приговору суда Карамира был казнен). Серым кардиналом кабинета был Каремера, бессменный министр и член «Малого дома», ключевая фигура в обеспечении взаимодействии MNRD и Интерахамве в начале 1990-х. Теперь в качестве министра внутренних дел он имел полномочия назначать и смещать префектов — важнейший административный ресурс. Как вице-председатель MNRD, он входил в тройку высших руководителей Интерахамве, члены этого движения и стали главными организаторами геноцида.

Совладать с сопротивлением армии удалось не сразу. Старшие армейские офицеры встретились с членами правительства 16 апреля. Военные требовали прекращения массовых убийств. Они утверждали, что это разлагает моральный облик солдат, ослабляет армию и в конечном счете ведет к поражению. На следующий день начальник штаба армии был смещен, недовольные офицеры армии и полиции были запуганы, арестованы или переведены во фронтовые части. На их место поставили более надежных. Рядовые солдаты просто выполняли приказы, некоторые делали это с явным удовольствием (African Rights, 1994: 132–149; Des Forges, 1999: 104–109, 187–195, 268–269, 434–446, 462, 500; Melvern, 2000: гл. 12; Ubutabera, 29 сент. 1998).

Многие аналитики указывают на сплоченность преступного режима Руанды (напр., Braeckman, 1994; Chrétien et al., 1995:379; Reyntjens, 1995). У них есть резон. Ведь Руанда была «Швейцарией Африки», ухоженная, упорядоченная страна с необычайно эффективным для Африки общественным управлением. Вертикаль власти связывала в один организм правительство, 11 региональных префектов и субпрефектов, 145 мэров, их советников, полицейские силы каждого округа. В маленькой, густо заселенной стране, с хорошими дорогами был обеспечен достаточно эффективный административный контроль, действовавший также через институции гражданского общества — церкви, сельские кооперативы, торговые и кредитные товарищества, негосударственные организации. Сейчас эта страна была расколота сверху донизу на партийные фракции и группы, поэтому и геноцид нельзя считать государственным геноцидом в строгом смысле этого слова. Партийные и административные должности взаимодополняли друг друга, ответственный руководитель имел очень высокий социальный статус в своей среде. Государство не было вполне отделено от общества в этой некогда единой, а теперь разобщенной стране. Радикалы начали кадровую революцию. Три из 11 префектов лишились постов, 2 из них были казнены. Несколько десятков субпрефектов и мэров тоже были отправлены в отставку (Des Forges, 1999: 264–265).

Колеблющихся устрашили ходившие из рук в руки списки с перечнем неблагонадежных лиц. А вдруг в этом списке есть и моя фамилия? Путаницы было много, порой убивали не тех, кого было нужно. Томас Камилинди, оппозиционный журналист, уже стоял под прицелами винтовок, когда проходивший мимо знакомый майор хуту вскрикнул: «Томас? Ты что?» Тот ответил: «Они меня хотят прикончить». Майор (Томас его так и не узнал) остановил расстрел. Журналисту повезло, везло ему и в дальнейшем — он сумел выжить (Gourevitch, 1998: 122). Вскоре самые несговорчивые офицеры и полицейские были вынуждены сотрудничать с режимом — на карту была поставлена их карьера и жизнь. Новой власти должны были подчиниться все: от местного жандарма до дворника. Штраус (Straus, 2004) указывает, что убийства начались 7 апреля, они перерастали в массовые убийства медленно или быстро, но захлестнули всю страну за три недели. Префектуры, которые традиционно поддерживали покойного президента, стали первыми, где был развязан геноцид. Это были Гисеньи, Рухенгери и столица. Юг страны плелся в хвосте. Штраус установил прямую зависимость между влиянием местных отделений MNRD и CDR и размахом геноцида. Массовые убийства прежде всего начались в более богатых провинциях страны, там, где у государственной партии было много сторонников и клиентел. Другие социоэкономические и демографические переменные (включая удельный вес этнических групп в каждом регионе) не имеют корреляции со скоростью распространения геноцида.

Локально исход противостояния зависел от грубой силы. Пара винтовок, дюжина гранат и разъяренная толпа человек в 50, вооруженная мачете и другими орудиями крестьянского труда решали все. В регионах под властью радикальных MNRD и CDR местные руководители и примкнувшая к ним радикальная элита начали систематические убийства почти не оказывавших сопротивления тутси. Там, где не было такого единодушия, чиновники и элиты соблюдали нейтралитет, выжидая, какая социально-этническая группировка возьмет верх. Бывало, что некоторых тутси убивали, а других брали под защиту.

Если вооруженные радикалы решительно вступали в бой и если им помогали боевики, прибывшие из соседних районов, исход был предрешен. В районах, где оппозиция была сильна, события развивались не так стремительно. Убийств было немного до тех пор, пока там не появлялось подкрепление. Получив поддержку от соседей, радикалы хуту громили оппозиционеров и приводили к послушанию умеренных. Новый порядок устанавливали парамилитарные отряды, иногда в этом участвовала и армия. Местная полиция и жандармерия либо уклонялись от вмешательства, либо открыто выступали против геноцида. Разберем эту ситуацию на нескольких примерах.

В провинции Гисеньи, вотчине MNRD, радикалы сразу же заявили о себе. Префект и командующий местного гарнизона были членами «Малого дома», уроженцами провинции. Боевики Интерахсыве прошли школу насилия еще в начале 1990-х. Внятные и четкие приказы убить всех тутси и оппозицию хуту исходили от высших руководителей MNRD. Им беспрекословно повиновались. Секретарем местного отделения Интерахамве был Омар Серушаго, местный уроженец, 1957 г. р. Его отец был другом Хабиариманы, что дало право сыну обратиться к родственникам покойного президента и попросить прислать надежных людей на блокпосты. На судебном процессе в Аруше Серушаго признался, что получил прямой приказ от местного MNRD начать уничтожение тутси утром 7 апреля. Это едва ли не главное свидетельство того, что геноцид начался, как только власть оказалась в руках у «Малого дома». Серушаго сотрудничал со следствием, проявил раскаяние и был приговорен всего к 15 годам (Des Forges, 1999: 199; ICTR-98-39; Ubutabera, 12 окт. 1998, 16 февр. 1999).

Префектом в Кибуйе был Клемент Кайишема. Он родился в 1954 г. в крестьянской семье. Его мать была неграмотной, но отец, образованный человек, работал учителем в местной школе. Кайишема закончил колледж, начал служить клерком в местном суде, но потом выиграл грант и получил медицинское образование в национальном университете. Он стал врачом и заведующим местной больницей. Став большим человеком в местном масштабе, он активно занялся работой в тогда умеренной Центристской демократической партии (PDS). Когда радикальное крыло хуту завоевало в партии большинство, Кайишема был назначен префектом. Свидетели называли его фанатиком и палачом, сам же ответчик утверждал, что, напротив, был смущен и напуган вспышкой насилия в Кибуйе в 1992–1993 гг., когда фракционная грызня между партиями выплеснулась на улицы, пролилась кровь и погибли многие тутси. РПФ занял ключевые позиции в префектуре, что привело к массовым убийствам. Кайишема рассказал, что вся деятельность префектуры была парализована, что не хватало таких элементарных вещей, как бензин, что зарплаты сотрудников были заморожены. Он понял, что радикальные меры необходимы, что если РПФ уступит власть, с его карьерой будет покончено. 11 апреля его вместе с пятью другими префектами вызвали в Кигали для получения инструкций. В столице от них потребовали активных действий. Сам префект утверждал, что не соглашался на резню, пока его не припугнули. Кроме того, было убито несколько жандармов. «Мы стали заложниками ситуации, справиться с ней было не в наших силах». В то же время свидетели показали, что 12 апреля он обратился к добровольцам: «Тутси — это грязь, ее надо убрать». Канадской сестре милосердия он объяснил, что уничтоженные тутси были «предателями». 15 апреля взбунтовавшиеся жандармы и их начальник были отправлены на фронт. Тутси отступали к холмам Бисесеро, их преследовали по пятам, в резне погибло не менее 10 тысяч человек. Нападением руководил сам Кайишема, он же приказал отконвоировать задержанных тутси на футбольный стадион в Кибуйе. 18 апреля всех задержанных прикончили. Суд признал Кайишему виновным в геноциде и приговорил к пожизненному заключению. Кайишема был втянут в геноцид, дорожа карьерой. То, что требовало от него начальство, он исполнил руками своих подчиненных (ICTR-95-1-T; Ubutabera, 14 сент., 28 нояб. 1998).

В его юрисдикции была община Мабанза. Ее мэр Игнас Багилишема был оправдан по всем статьям обвинения (ICTR-95-1A). В 1994 г. в общине уже кипели этнические страсти. Багилишема был чиновником достаточно умеренных взглядов, бессменным мэром общины, где проживало много тутси (порядка 30 % всего населения). Наступление РПФ усилило позиции радикальной фракции MDR. Местный партийный босс Лорен Семанза стал заместителем мэра. С 1992 г. Семанза пытался выбить из-под мэра кресло, а в 1994 г., рассказывает свидетель, пользовался большим влиянием, чем его начальник. Багилишема принял обычные меры обороны военного времени, в частности он направил Кайишеме список подозреваемых в хранении оружия (в основном это были тутси). В начале 1994 г. он начал военную подготовку бойцов Интерахамве и восстановил блокпосты, демонтированные после Арушских соглашений. И все же он с помощью 8 жандармов, находящихся в его подчинении, старался примирить враждующие стороны и не допустить кровавых столкновений. Убийство президента вызвали вспышку ярости у местных хуту, первая кровь пролилась уже 9 апреля. Багилишема призвал к спокойствию и создал совместные с тутси патрули для поддержания порядка. Но что могли сделать восемь его жандармов против его заместителя Семанзы вместе с боевиками из Интерахамве? Тутси укрылись в общественном здании, и Багилишема выставил им охрану (хотя многие свидетели это оспаривают), а также выдал поддельные документы, чтобы облегчить им спасение. Но 13 апреля в городе появились люди, называвшие себя Абакига — то ли беженцы из прифронтовых районов, то ли боевики хуту из центральных областей[97]. Это были сильно истощенные молодые люди в жалкой экипировке (у некоторых были мачете, у других копья и дубинки, их «униформа» состояла из банановых листьев). Их было, по разным оценкам, от ста до тысячи, и они жаждали крови тутси. Узнав о приближении отряда, Багилишема попросил тутси перебраться в Кибуйе, где жандармы могли бы их защитить. После того как большинство тутси бежали из города, в нем появилась Абакига. Оборванцы начали угрожать мэру и блюстителям порядка. С дозволения Семанзы они убили оставшихся тутси и разграбили их дома. В конце апреля Абакига продолжила свой путь в поисках новых убийств и грабежей. Багилишема продержался на посту мэра до конца июня и потом уехал за границу. Он не проявил исключительной храбрости, но суд счел, что он сделал все от него зависящее. Этого человека просто смяли как снизу, так и сверху. Гораздо медленнее события разворачивались на юге, где было много людей с умеренными взглядами.

В провинции Бутаре был только один префект тутси. Он сопротивлялся геноциду до последнего, создавая совместные патрули из хуту и тутси. 18 апреля его убили. На его место пришел Сильвейн Нсабимана, хуту, агроном, член тогда еще умеренной PSD. Друзья по партии уговорили его занять этот пост и поддержать тем самым позиции партии. Новый префект был втянут в кровопролития против своей воли. В конце мая он набрался мужества и защитил нескольких тутси от произвола и солдат, и боевиков. Префект обратился к премьер-министру Жану Альфонсу Камбанде за помощью, но не получил ничего. С либерального градоначальника не спускал глаз Нтезириайо, шеф военной полиции в провинции Бутаре, полковник, непосредственно подчиненный Министерству внутренних дел, тесно связанный с MNRD. Военный занимал номер в местной гостинице, в ней же расположился отряд Интерахамве, занимавшийся убийствами и изнасилованиями. 16 июня полковник занял место ненадежного Нсабиманы и стал префектом. Но главными козырями радикалов в Бутаре были две самые видные фигуры в правительстве, оба уроженцы этой провинции. Президент Теодор Синдикубвабо был врачом-педиатром, бывшим министром здравоохранения и депутатом от MRND. После геноцида он укрылся в Конго. Премьер Камбанда, инженер, работал в национальном банке, был лидером радикальных хуту в Бутаре. На процессе в Аруше Камбанда признал себя виновным в геноциде и был приговорен к пожизненному заключению (ICTR-97-23). Он заявил, что правительство не вынашивало планов геноцида, но когда он начался, регулярно встречалось для подведения «промежуточных» итогов. Кабинет организовывал раздачу оружия, строительство блокпостов и инспекционные визиты в те провинции, где убийство тутси шло недостаточными темпами. Камбанда лично посетил пять таких провинций.

12 апреля президент и премьер обратились к мэрам, собравшимся в Бутаре. Выступление президента было осторожно-уклончивым: «Кое-кто из вас сидит сложа руки… Некоторые считают, что это не их дело, — этих людей надо выявлять и избавляться от них… Кто-то должен об этом позаботиться и сделать это побыстрее». Но есть и другие, «верные сыны своей страны, которые делают дело, как надо».

«Дело» означало убийство. Тех, кто не убивал, убирали. Общиной Ньякизу в Бутаре управляла умеренная фракция MRND, но в 1992 г. она вошла в конфликт с радикальной фракцией MDR, во главе которой был Ладислас Нтаганзва. Он родился в 1962 г., работал ассистентом в больнице, был человеком атлетического сложения, гордился своими титулами каратиста. Нтаганзва был главой молодежного крыла партии, на улицы города он выводил погромщиков, с которыми ничего не могли сделать местные власти, включая полицию. Полиция боялась и нос высунуть, когда в городе бесчинствовала радикальная молодежь. Местные жители, уразумевшие за кем теперь сила, избрали его мэром в марте 1993 г. В марте 1994 г. Нтаганзва занялся доставкой оружия. После гибели президента он созвал митинг, раздал винтовки, призвал всех убить тутси и лично принял участие в этой бойне. Он использовал только тех людей, которых знал как умелых убийц, а всех чиновников, выражавших несогласие, изгонял. 18 мая его прихвостни изобличили 8 из 14 местных советников в укрывательстве оппозиционеров и в стравливании хуту. Проштрафившихся немедленно уволили, двоих убили, их места заняли активисты MDR. Нтаганзва зарвался до такой степени, что выступил против известных и уважаемых в городе радикалов. Те пожаловались вышестоящим, и главарь боевиков впал в немилость. Но до этого тысячи тутси были убиты его сторонниками (African Rights, 1994: 232–238; Des Forges, 1999: 370–431; ICTR-96-9; Wagner, 1998).

Большинство мэров в Бутаре не были радикалами. Они дрожали от страха и ни во что не вмешивались, впрочем, экстремисты разбирались со своими жертвами, не требуя официальной поддержки. Жозеф Каньябаши отработал мэром 20 лет. Он родился в Бутаре в 1937 г. Его положение было шатким, поскольку его жена была тутси, а сам он поддерживал связи с РПФ. Но будучи тонким дипломатом, он быстро нашел общий язык с радикалами. Так было почти со всеми мэрами провинции: поколебавшись две-три недели, они присоединялись к большинству (Des Forges, 1999: 458–469; ICTR-96-15, ICTR-96-8, ICTR-97-29; Straus, 2004: гл. 4).

Префектура Гитарама, к северу от Бутаре, находилась под контролем оппозиции. Там у режима было мало сторонников, поэтому пришлось направить туда боевые группы из соседних провинций. Префект Увизейе сколотил совместный отряд хуту и тутси, они даже уничтожили нескольких боевиков. Но 12 апреля РПФ приблизился к столице Руанды, правительство срочно было эвакуировано из Кигали в Гитараму вместе с президентской охраной и боевиками. Один из мэров вспоминает, какими страшными были эти люди:

18 апреля префект созвал мэров на заседание. Камбанда и другие министры тоже сочли нужным на ней появиться. Префект потребовал прекратить раздачу оружия и закрыть радиостанцию РТЛМ.

В свою очередь, министры обрушились на тех, кто не поддерживает патриотическое движение и не защищает Руанду от врагов. Один из них пригрозил: «Некоторые руководители в Гитараме — пособники тараканов… если они будут продолжать их поддерживать, дело для них кончится плохо». Фраза была отчеканена. Мэры Гитарамы поняли, что их ждет, и открестились от своего префекта.

Жан-Поль Акайесу, мэр Табы, был одним из этих людей. Он родился в 1953 г., был учителем, школьным инспектором. На суде он рассказал о столкновениях между MNRD и оппозиционными партиями в начале 1980-х. Он был основателем и председателем местного отделения MDR. Жан-Поль был избран мэром в апреле 1993 г., когда MDR была влиятельной партией в Табе. После убийства президента страны Акайесу при поддержке местного депутата Национальной ассамблеи он стойко сопротивлялся влиянию радикала Кубаманды, который был эмиссаром правительства и командиром отряда Интерахамве. Жители вначале были на стороне Акайесу. Но силы его были невелики — из девяти полицейских оружие имели только семь. Боевики убили одного из них и ранили другого. Вначале с мэром разделалось радио РТЛМ — его обвинили в моральном разложении верных режиму полицейских. В эфире подробно описали его внешность, и все поняли: мэр — тутси. В соседнем городке Кикукиро мэр был уволен, и его место занял активист Интерахамве. Жан-Поль не хотел себе такой судьбы. После встречи с министрами 18 апреля Акайесу заявил: «Ситуация становится крайне опасной. Я долго держался. Но у меня тоже есть семья. Я даже думал бросить все и пуститься в бега». На следующий день мэр огласил список членов общины — пособников врага. Трое были местными полицейскими, его недавними союзниками. Когда его спросили на суде: «Ведь вы же подписали им смертный приговор, так?» — мэр сквозь зубы ответил: «Да». На следующий день в Табе начался погром. К концу июня 2 тысячи тутси были убиты. Некоторые свидетели рассказали, что мэр пытался еще в мае пытался остановить Кубаманду и что сам он не участвовал в убийствах и изнасилованиях. Другие уверяли, что он приказал расстрелять местных «интеллектуалов» (видимо, уважаемых старейшин) и беженцев, жестоко избил старуху, а боевикам, которые насиловали женщину, бросил фразу: «Потом расскажете мне, какая она была на вкус» — и добавил: «Завтра мы покончим с тутси», что и произошло. Акайесу не был сознательным убийцей, палачом его сделали страх и карьера. Он очень не хотел выпасть из обоймы местной власти, которую составляли он, эмиссар Интерахамве, местный депутат и армейский полковник. Мэр перешел на сторону сильных, иначе бы он не уцелел. Его приговорили к пожизненному заключению за геноцид и изнасилования (Des Forges, 1999: 270278; ICTR-94-4-T; ICTR-96-4; Ubutabera, 27 окт. 1996, 15 февр., 16 марта 1997).

Другой мэр из провинции Гитарама — Ньяндви вовремя унес ноги, но имел серьезные проблемы с Интерахамве после 11 апреля. В интервью Скотту Штраусу (Straus, 2004; эту историю подтвердили еще четыре человека) мэр рассказал:

В этот день мэр узнал, что солдаты ищут его. Он пустился в бега, а на его пост был назначен ставленник MNRD. Другой мэр провинции Ндагижимана отказался подчиняться. 20 апреля его убили боевики. Префект Увизейе, человек со связями, сопротивлялся геноциду в течение месяца, но ему мешали его же субпрефекты. Он был бессилен что-либо сделать и бежал 20 мая. Еще один мэр тайно помогал тутси, как мог. Но помощь эта была ничтожна, по сравнению с размахом творящихся убийств.

Местный бизнес тоже был вовлечен в политические события, столь для него важные. Национализированные компании давали работу менеджерам, у бизнесменов были лицензии и монопольные права, полученные по протекции. В Руанде были две экономики. Первой было сельское хозяйство натурального типа, обеспечивающее продовольствием половину населения. Его хватало для поддержания жизни, но оно практически не давало товарный продукт. Вторая часть экономики включала государственные предприятия, иностранные фонды развития, экспорт кофе, чая и олова. Государственные министерства и национализированные или смешанные компании были главным и высокодоходным сектором в экономике. В чайной промышленности работали 8 национализированных компаний и одна частная. Каждый, кто хотел обеспечить себе не просто выживание, а приличный уровень жизни — постоянную работу, медицинское обслуживание, образование для детей, — должен был иметь родственные протекционные связи с государственно-чиновническим аппаратом. В центре этой паутины сидели люди Хабиариманы и ни в какую не хотели расставаться со своей кормушкой (OAU, 2000: 14.50–14.51).

Гисову — это родина руандийского чая. В этой провинции работает национализированная компания «OCIR-Теа». Ее президент Альфред Мусема родился в 1949 г. в префектуре Бьюмба. Он был одним из немногих руководителей геноцида в стране, действовавший за пределами своего региона. Удачно женившись, предприниматель стал своим человеком в «Малом доме». Его отчим, ветеран радикального движения хуту, принял мучительную смерть от руки тутси в 1962 г. Имея такое родство, пасынок с легкостью устроился на высокий пост в Министерстве сельского хозяйства, где возглавил отдел зарубежных инвестиций. Он стал членом MNRD в Кигали — карьера молодого функционера шла в гору. Первое пятно на его репутацию легло в 1980 г., когда его двоюродный брат оказался замешанным в заговор против президента Хабиариманы. Из министерства его уволили, но он сумел убедить министра промышленности доверить ему пост директора чайной компании в Гисову. Вся округа, включая префекта Кибуйе, зависела от подконтрольных ему ресурсов. Мусема был советником префекта и входил в различные комитеты по развитию. Радикалом он стал в 1992 г., когда РПФ захватил его родную провинцию. Мусема стал одним из организаторов движения помощи беженцам. Массовое убийство тутси в Кибуйе в 1992 г., к которому он, может быть, и не был причастен, подорвало его шансы уцелеть в случае победы РПФ. Мусема стал одним из создателей радикальной радиостанции РТЛМ. 50 сотрудников радио создали парамилитарный отряд «Гражданская оборона», подготовку они проходили в жандармерии, оружие получили от мэрии и местных военных. Мусема предоставил транспорт для боевиков, участвовавших в резне на холмах Бисесеро, сам он тоже принял участие в этой бойне. Трибунал ООН приговорил его к пожизненному заключению. Он не был воспитан в ненависти к тутси, но стал преступником, мстя за свою разоренную родину. Его радикализм также был связан с политической ориентацией и карьерными устремлениями (ICTR-96-13; Ubutabera, 25 нояб. 1998, 16 февр., 15 марта, 10 мая 1999).

Обед Рузиндана родился в 1962 г. в Кибуйе. Он создал процветающую экспортно-импортную компанию, поставлявшую продукты в Кибуйе и столицу. Будучи руководителем отделения CDR, финансировал боевиков. Прожив 10 лет в Кигали и обзаведясь там полезными связями, в 1994 г. вернулся в Кибуйе. Предоставил грузовики для доставки боевиков на холмы Бисесеро, где произошла кровавая резня. Был обвинен в геноциде и приговорен к пожизненному заключению в 1999 г. Когда такие заметные и влиятельные фигуры, как Рузиндана и Мусема, объединялись с местной властью и партийными вождями и призывали народ к убийствам, это становилось примером для подражания — стадо всегда идет за вожаком. В геноциде на холмах Бисесеро отметилась вся местная элита (ICTR-96-10, ICTR-96-1, ICTR-96-14-T; Ubutabera, 26 окт. 1998).

Радикализация охватила государство, когда произошел переворот, поддержанный администрацией, армией и радикальными боевиками. Местные должностные лица и элиты подчинились происходящему по соображениям идеологии, карьеры и чувства самосохранения. Власть оказала давление сверху, его поддержали и усилили подстрекатели, ретивые чиновники и боевики. Но давление шло и снизу вверх — вся страна оказалась вовлеченной в одно преступление, в котором не следует винить исключительно бюрократическую вертикаль. Вагнер (Wagner, 1998: 30) пишет: «Это был не жуткий оскал древней “племенной вражды”, это было современное лицо — самодовольное лицо провинциального начальника, “умного” на фоне безграмотной массы крестьян, жаждущего стать “наставником” народа в политике и очень желающего, чтобы о его рвении услышали в Кигали».

Самых обычных хуту тоже научили убивать. Де Форж (Des Forges, 1999: 395, 770) утверждает, что в одной лишь резне в Циахинда участвовало не меньше половины всех жителей — тысячи людей. Мамдани (Mamdani, 2001: 5) пишет, что в другой крупной общине «в убийствах участвовали все, во всяком случае, все мужчины. К мужчинам присоединялись и женщины: они подбадривали своих мужей, выполняли разные вспомогательные дела». Действительно, в 1995 г. в Руанде четыре с половиной тысячи подростков в возрасте от 11 до 14 лет и 1200 женщин были наказаны тюремным заключением за участие в геноциде (Human Rights Watch, 1999; OAU, 2000: 16.35, 16.69). Штраус (Straus, 2004: гл. 5) спросил у заключенных о численности групп, участвовавших в геноциде. Только один из них напал на свою жертву в одиночку, остальные действовали группами до 10 человек, но чаще погромщики сбивались в толпу в 70–80 человек. Именно так и проходила резня — толпа собиралась и расходилась, сделав свое дело. Штраус сделал точную и достоверную оценку числа исполнителей: их было от 175 до 210 тысяч. Это огромное количество — почти 7 % всего населения хуту или 15 % взрослого мужского населения.

Штраус (Straus, 2004) также дает наиболее объективный анализ типологических характеристик исполнителей. Его исследование представляет собой случайную выборку заключенных, признавших себя виновными в преступлениях. Правда, мы не знаем, насколько объективны были причины задержания и судебного расследования. В выборке представлены большей частью молодые мужчины в возрасте от 20 до 30 лет (самая крупная возрастная группа в Руанде), с обычным для их возраста числом детей. Их трудовая занятость типична для всей страны (население Руанды занято преимущественно в сельском хозяйстве и на временных работах); среди преступников непропорционально высока доля впециалистов и административных работников — люди с более высоким образовательным уровнем по сравнению с остальным населением. В бойне участвовали хуту всех возрастов и сословий — даже священники и монахини. Они укрывали тутси в церквях, потом выдавали их убийцам (см. дело пастора Нтакирутимана, рассматривавшееся трибуналом в Аруше и суд над двумя монахинями в Бельгии). Только небольшая мусульманская община полностью устранилась от участия. Преподаватели и студенты составляли проскрипционные списки своих коллег-тутси. Учитель начальной школы признался: «Да, я лично убил нескольких детей… У нас было 80 первоклассников, осталось 25, остальные или убиты, или успели убежать» (Braeckman, 1994: 229; Gourevitch, 1998: 252; Prunier, 1995: 255). Штраус (Straus, 2004) указывает, что вдохновителями геноцида чаще становились люди старшего возраста и с образованием, но они реже убивали людей лично — во всяком случае, так они говорили (59 % утверждали, что лично никого не убивали). Сознавшиеся в убийствах — это в основном молодые люди, плохо образованные, с низким социальным статусом, но умевшие пользоваться оружием. Еще раз мы убеждаемся в том, что преступные исполнители — отнюдь не социальные маргиналы. Это выходцы из всех общественных групп, стратифицированные по различным признакам. Приказы отдавали люди с высоким статусом, низшие слои и связанные с насилием профессионально были их исполнителями. Все произошедшее в Руанде вполне укладывается в традиционную схему кровавых этнических чисток.

Некоторые хуту помогали тутси. Выжившие отзываются о них так: «Не все были мерзавцами. Были и такие хуту, которые вреда не делали. Не все убивали». «Не у всех хуту сердце из камня. Когда я просил у них еды для детей, мне ее давали… Есть разница между хуту и убийцами» (Ubutabera, 27 окт. 1997). Священник Церкви адвентистов Седьмого дня спас 104 тутси, в этом ему помогли прихожане — 30 хуту. Они спрятали людей и внимательно следили за Интерахамве, чтобы быть на шаг впереди (McGreal, 1999b). Некоторые выжившие свидетели рассказывают о жестокости соседей, другие говорят, что соседи держались в стороне. Ндимбати, мэр Гисову в Кибуйе, не смог уговорить своих сограждан на убийства, за подмогой ему пришлось отправиться в соседний город (Ubutabera, 10 мая 1999). Раскол проходил и по семьям. Муньянеза и Турикинкико рассказывают, что их родители были против убийств: «Разве я что-нибудь имею против тутси? Они такие же, как я. Мы живем на одном холме, у нас одинаковые дома… Почему я должен их ненавидеть? Мой сын убил тех, кто не причинил нам зла. Он навлек позор на нашу семью» (McGreal, 1999а: 11). Как это происходило в большинстве других кровавых чисток, хуту не помогали, но не препятствовали преступникам. Они держались в стороне и отводили глаза. «Мы заперли дверь и сделали вид, что ничего не слышим» (Des Forges, 1999: 262). Один тутси рассказывал: «Позже мы поняли, что они и не собирались нас защищать. От них требовали убийств, но они не захотели сами марать руки. Они просто отправили нас в соседнюю деревню на верную смерть» (African Rights, 1994: 344).

Массовые убийства представлялись как возмездие врагам, захватчикам, убийцам президента. Оправданием была война, которая «все спишет». Именно так объясняли респонденты Штрауса (Straus, 2004) свое участие в геноциде (некоторые отрицали факт принуждения, то есть действовали сознательно). Самыми ярыми убийцами были сторонники убитого Хабиариманы, а также люди, пострадавшие от лихолетья войны. Именно поэтому их месть обрушивалась на молодых мужчин-тутси — эти погибали первыми. Демографы установили, что насильственная смертность среди мужчин на 50 % превышала женскую. Женщин убивали реже — изнасилование заменяло убийство (OAU, 2000: 16.7-16.32). Большинство наблюдателей приходят к выводу, что среди исполнителей геноцида было непропорционально много беженцев-хуту из северных районов, где шли бои, и хуту, приехавших из Бурунди. Мамдани (Mamdani, 2001: 203–206) указывает, что кровавая резня набрала обороты, когда волна беженцев раскатилась по всей стране. Лишившись всего, эти люди преисполнились праведным гневом и праведным желанием грабить и убивать. Штраус считает, что беженцев было не так много, но соглашается с тем, что это были чужаки, а значит, их непросто было выявить, задержать и судить после войны.

В конце апреля геноцид стал государственной политикой, к нему призывало радио, телевидение, элиты. Священная месть признавалась патриотическим долгом воюющего народа. Сбившиеся в толпы погромщики убивали тутси везде, где могли, с рефреном: «Уничтожим всех до последнего». Во время резни на холмах Бисесеро пели:

Санитар, каким-то образом попавший в толпу бегущих тутси, рассказывал:

Нападающие часто обездвиживали жертву, перерезав ей сухожилия. Беспомощный человек оставался на дороге, потом за ним возвращались, чтобы добить. Санитар продолжает свой рассказ:

И всё же респонденты Штрауса говорили ему, что раньше не испытывали ненависти к тутси. У 97 % тутси были соседями. У двух третей среди родственников были тутси. Четыре пятых утверждали, что жили в мире с тутси вплоть до недавнего времени. Но закоренелые убийцы признавались, что недолюбливали этот народ и раньше. Опрос дает отчетливую картину этнических различий между двумя группами, которые обернулись ненавистью и убийствами во время гражданской войны. Турикинкико рассказал:

Он также сказал, что никогда не слушал, что ему говорят женщины: «Она женщина, так зачем мне ее слушать». Муньянеза тоже был не чужд мачизма:

Каждый слух быстро обрастал подробностями — где-то неподалеку прячется банда вооруженных тутси. Тамбиа (Tambiah, 1996) и Кишуор (Kishwar, 1998а: 29) пишут, что точно такие же слухи о страшных вражеских полчищах расползались по Шри-Ланке и Индии во время массовых волнений. Там это было ложью, в Руанде РПФ была правдой, и правда эта часто подходила к порогу твоего дома. Тамбиа предполагает, что палачи должны бояться своей жертвы, ибо убийство врага — это сублимация страха. Мне больше по душе последовательность Каца (Katz, 1998): страх — унижение — праведный гнев. РПФ был реальной угрозой, и многие тутси действительно помогали Патриотическому фронту. Позорный разгром армии хуту, наступление маленькой армии тутси — все это отзывалось стыдом и гневом в людских сердцах, особенно в сердцах мужчин. Гнев хуту был оправдан. К середине мая он начал испаряться. Стало ясно, что тутси угрожают только на фронте, а не внутри страны. Хуту выпустили пар, начали успокаиваться и разбредаться по домам. Не сложили оружия лишь самые отъявленные негодяи, для которых убийство стало профессией и хлебом насущным. В этом контексте можно говорить и о люмпен-пролетарской мотивации: рядовые боевики сражались за власть, унижая, убивая, грабя и насилуя богатых (Prunier, 1997а: 231–232). Выжившие тутси и хуту рассказывали, как часто их спасала взятка. Впрочем, бывало и так, что взятка не спасала от смерти. На Арушском трибунале показали документальные кадры — на дороге лежала умирающая женщина, камера взяла крупным планом ее распухшее лицо, покрытое запекшейся кровью. Она пыталась сказать что-то разбитыми губами, но слов не было слышно. Ее мучения прекратил один прохожий и объяснил, за что ее убили: «Она была женой большого босса» (Ubutabera, 8 июня 1998). Еще до геноцида Кэролайн Ньюбери (Newbury, 1988: 209) писала, что крестьяне хуту считали тутси своими угнетателями: «сговор тутси» стал причиной радикализации хуту. Передел собственности — еще одна из причин геноцида. Но только 30 % респондентов Штрауса (Straus, 2004) признали, что они присваивали собственность тутси во время погромов; в основном они довольствовались едой, дровами и прочей мелочовкой. Вполне вероятно, что они лгали, боясь, что у них отнимут награбленное. Взяток они не брали, а хозяйское добро делили всем миром: «радио, кровать, козу, возможность изнасиловать девушку», как пишет Гуревич (Gourevitch, 1998: 115). Радикалы опасались, что народные мстители слишком увлекутся грабежом и забудут сделать главное. Они напоминали: «Вначале убей, потом бери себе все». Один чиновник заметил: «Те, кто убивал, считали собственность жертв своим законным трофеем». Муньянеза пишет, что сельские старосты устраивали лотерею. Вещи убитых помечались на клочках бумаги, все это складывалось в шляпу, и каждый хуту тянул потом свой жребий. Это было круговой порукой для всех участников дележа. Сам Муньянеза выиграл банановую плантацию (McGreal, 1999а: 10). Старосты и старейшины подолгу спорили, как правильно поделить отнятое имущество (Des Forges, 1999: 236–237, 299–300). Все это значило, что любого небедного человека можно было выдать за тутси или объявить пособником врага. Алчность — неизбежный мотив массовых насилий, и когда выпадает шанс «грабить награбленное», в убийцах и насильниках недостатка не бывает (то же происходило с евреями и китайскими торговцами).

Режим хуту (как и режим тутси в Бурунди) был пронизан коррупционными связями. Пропасть между богатыми и бедными становилась глубже, народ нищал, голод и болезни угрожали тысячам людей. Но, как и в других странах, где политика выстраивается вокруг этничности, в Руанде понятие классового конфликта и эксплуатации оставалось достаточно абстрактным. Оппозиция хуту, приверженная классовой политике, не была популярна в народных массах. Режим смел ее в первые дни геноцида. Произошла подмена понятий — эксплуатация перестала быть классовой, теперь ее считали этнической. В обстановке беззакония хуту получили возможность расправы над тутси и над всеми, кто возвышался над общей массой (Gasana, 1995; Reyntjens, 1994: 220–224). Этничность вновь вытеснила класс и придала социальным конфликтам национальную окраску (тезис 2). Тем не менее хуту в значительной степени подвергались социальному принуждению. 70 % респондентов признали, что им было страшно отказаться от участия в геноциде. Давление социальной среды выражалось в безоговорочном повиновении вышестоящим. Некоторым говорили, что если они откажутся, их «перестанут считать хуту». Те, кого принудили к послушанию, как правило, не проявляли такой жестокости, как те, кто объяснял свое поведение тяготами войны. Как все обычно происходило? Жители собирались на сельской площади, там к ним обращался с речью важный начальник из провинции или еще более важный из столицы, вслух зачитывался список врагов народа хуту. В маленьких деревнях в таком списке не было нужды, местный староста или учитель поименно знали всех. Добровольцы или солдаты убеждали: «Или убьете вы, или убьют вас». По воспоминанию одного свидетеля, «под конец даже те, у кого вначале были сомнения, присоединялись к убийцам. Они убивали через силу, но убивали» (African Rights, 1994: 573; Mamdani, 2001: 219–220). Солдаты «кидали камни в детей, чтобы заставить их убивать. Многие не хотели этого делать, но военные заставляли. Каждый должен был пролить кровь и взять на себя часть общей вины» (Keane, 1995: 134–135). Только трусы и предатели боятся запачкаться в крови — это внушали людям. Вагнер (Wagner, 1998: 30) пишет: «За лицом функционера всегда стояло лицо крестьянина, растерянное, с опущенными глазами — смотреть прямо в глаза было опасно». Один из убийц раскаивается:

Другой свидетель вспоминает, что его деревня вначале отказалась повиноваться:

Один из выживших в резне рассказывает, как люди пытались сохранить свое достоинство:

Кое-кто утверждает, что традиция Руанды — «культ послушания» (Des Forges, Akeyesu trial; Gourevitch, 1998: 23; Prunier, 1995: 57, 245). Но вместе со многими другими (Mamdani, 2001: 198–202; Strauss, 2004; OAU, 2000) я с этим не согласен, в отличие от защитников на трибунале. Один из адвокатов спросил Акайесу: «У крестьян принято слушаться “больших начальников”? Это традиция?» Акайесу было трудно ответить на такой вопрос. Когда его спросили во второй раз, он поколебался и ответил: «Подчиниться всегда проще, чем отказаться». Вот и он, как большинство людей в любой другой стране, решил, что лучше подчиниться (Ubutabera, 16 марта 1998). Крестьяне, как и везде, покорны силе, они не спорят с властью. Но это вовсе не означает, что фермеры не отдавали себе отчет в своих поступках и не понимали последствий фатального выбора. Очевидно, что власть сама по себе есть грозный инструмент подавления, но она умеет и быть благодарной за послушание. Вооруженные экстремисты объединены общей идеей, дисциплиной, товарищескими связями. Народ не был стадом баранов, безропотно покорных своему хозяину, но сильные мира сего постарались сделать его таким.

Руанда — небольшая страна с хорошими путями сообщения. «Комиссары геноцида» ездили по всей стране, выступали на митингах, организовывали народ. Радио было действенным средством информации, и целей пропаганды никто не скрывал. Радио Руанда призывало народ блокировать границу и отлавливать спасающихся бегством тутси. Радио РТЛМ провозгласило: «Пробил час ударить по врагу и с фронта и с тыла… наши братья ударят им в спину и всех уничтожат. Пришел их последний час. Не будет пощады врагу. Место в могилах еще есть». «Пусть встанут, как один сто тысяч наших ополченцев и пусть они сметут наших врагов. Проще простого найти и убить тутси, ведь они все на одно лицо и одного роста, такой уж этот народ. Ты узнаешь его по красивому точеному носу, так сломай ему нос». Изящный (европейский) нос считался чертой, характерной для расы тутси. РТЛМ объясняла, что истребление целого народа — это не более чем самозащита, потому что «тутси хотят уничтожить хуту». «Взгляни на Бурунди и вспомни, как тутси убили главу государства, который был хуту», а скольких еще хороших людей «убили эти тараканы». «Это война между тутси и хуту. Кровавые жертвы неизбежны. Народ в праведном гневе требует крови». Многопартийная демократия разрубила страну на две части: и только хуту считали себя истинными руандийцами, в то время как тутси были пришельцами, «хамитскими завоевателями». Конечной целью была власть хуту — единая, неделимая и неоспоримая. 7 апреля РТЛМ выдала в эфир: «Могилы еще не заполнены. Кто возьмет на себя это доброе дело и заполнит их до края?» (Chrétien et al., 1995: 191–195).

Штраус (Straus, 2004: гл. 6) скептически относится к влиянию идеологии, исходя из того, что только 10–30 % опрошенных знали и одобряли основные постулаты идеологии хуту. С другой стороны, погромщики часто руководствовались в своих действиях призывами и лозунгами, услышанными по радио, а одна монахиня видела, как внимательно слушают радио на всех блокпостах, где ее проверяли (Des Forges, 1999: 67). Гуревич (Gourevitch, 1998: 96) пишет, что боевики на блокпостах пересказывали друг другу страшную речь Мугусеры 1992 г., приведенную в прошлой главе. Фергал Кин услышал из уст боевика: «Тутси… хотят превратить нас в рабов, как в старые времена».

Вот его комментарий:

Сценарий повторился через пять лет. В 1999 г. на границе с Угандой нашли тело английского туриста, убитого Интперахамве. К спине была приколота записка на французском:

Как ни примитивна была эта идеология, она эффективно работала, еще и потому, что внешнее вторжение, переросшее в гражданскую войну, действительно было, и тутси, бесспорно, были врагами. Руандийский патриотический фронт творил не меньшие зверства, его жертвами были хуту и изменники-тутси. Все провинции Руанды были наводнены беженцами, истории, которые они рассказывали, казались вполне правдоподобными. Понятно, что РПФ не собирался насаждать феодализм и воскрешать монархию — тутси выступали за многопартийную демократию. Но у хуту были основания подозревать, что в случае победы РПФ, в стране укрепится режим тутси, наподобие того, что в Бурунди (что, собственно, и происходит сейчас в Руанде). Неудивительно, что радикальный режим, поддержанный ожесточившимся народом, смог представить геноцид тутси и политицид его сторонников как единственно правильный выход из губительной войны, раздиравшей на части страну. Война радикализировала хуту на всех уровнях — «Малый дом», партии, армию, государственную администрацию, элиты, боевиков, простой народ. Даже те, кто не убивал тутси, захватывали их дома, скотину и тем самым становились соучастниками. Те тутси, которые вернулись в страну после победы РПФ, не разбирались где просто воры, а где убийцы, они точно так же отбирали дома и имущество у беженцев хуту. Война принесла разруху, в стране осталось мало целых домов, было разорено сельское хозяйство. Оба народа вернулись на свои пепелища. Что можно было придумать при этих обстоятельствах? Кто должен был стать хозяином уцелевших домов и имущества? Волна погромов, грабежей, убийств, прокатившаяся по всей стране, нанесла тяжелую психотравму народам, разбудила этническую вражду, потребовала возмездия за пережитое унижение — могло ли это пройти бесследно для тутси?

Из всего вышеизложенного можно сделать четыре вывода.

Во-первых, геноцид стал итогом ожесточенного межэтнического соперничества, но не в форме «древней вражды», а как современный конфликт, вызванный борьбой за власть в стране. Две ярко очерченные национальные идентичности существовали еще в доколониальные времена, напряженность между ними росла и в позднеколониальный период. Оба народа приблизились к опасной черте кровавых этнических чисток в начале 1960-х. К тому времени две сильные этнополитические группы претендовали на создание собственного государства на одной территории, при этом их претензии были в равной степени оправданны идеологически и достижимы практически (см. тезис 3). В Руанде и Бурунди соперничество развивалось согласно тезису 4а: две группы были одинаково сильны, хуту — благодаря своей многочисленности, тутси — благодаря военной и политической организации. Этническая идентичность и конфликт не были конструктом 1990-х. Они объективно существовали и ранее. В Руанде существовали и другие немногочисленные этничности, но они не делали погоды, практически каждый гражданин идентифицировал себя как хуту или как тутси, каждый понимал, что между двумя народами существует давний конфликт. Само по себе это не должно было привести к массовой резне, но на региональном и международном уровне накапливались отрицательные факторы — экономический кризис, желание Уганды избавиться от своих вооруженных тутси, вторжение тутси 1990 г. и требования демократизации политической жизни со стороны Запада. Четырехлетняя гражданская война радикализировала «Малый дом», заставив его прибегнуть к политициду и геноциду. Война и убийство президента легитимировали планы гражданской мобилизации, раздули пламя мести и привели к геноциду. Большинство хуту вначале отказывались верить радикалам и не считали себя рабами тутси. Малкки (Malkki, 1995: 3, 163–170) изучал жизнь беженцев-хуту в Танзании. Он пишет, что жители космополитических мегаполисов имели «размытую идентичность». Они жонглировали словечками «эмигрант», «танзаниец», «бурундиец», «руандиец» и гораздо реже говорили «хуту». По контрасту те, кто жил в лагерях для беженцев, неизменно именовали себя хуту и повторяли избитые идеологические клише. Хуту Руанды изначально тоже имели размытую идентичность. Они могли называть себя крестьянами, соседями, католиками, жителями Гитарамы, а также и хуту. Пришло время, и этническая самоидентификация вытеснила любую другую. Конечно, даже в самом пекле геноцида за хуту оставалось право на выбор иной идентификации. У тутси такого выбора не было. Как только начались убийства, тутси поняли, что графа «национальность» в удостоверении личности — это самое главное. Эта графа могла означать смерть или жизнь, но, чтобы сберечь жизнь, надо было очень сильно постараться. Тутси перестали быть скотоводами, католиками, успешными администраторами, они стали просто тутси. Будь то в Бурунди или в Руанде, они не могли ни на йоту поступиться своими этническими правами — теперь это стало правом на жизнь.

Во-вторых, геноцид был навязан институтами власти. Это были сотни руководителей, тысячи активистов и 200 тысяч рядовых исполнителей. Геноцид породило не спонтанное и единодушное движение народных масс, а сложный комплекс идеологических, экономических, военных и политических факторов. Правящий класс Руанды и его клиентелы оказали значительное, экономическое, военное, политическое давление, чтобы перевести социальные конфликты на рельсы межэтнической борьбы.

Государство-партия и его народная армия создали систему распределения награбленного. Дележ скудной добычи был чрезвычайно важным для обнищавшего расселения. Новая идеология стала моральной индульгенцией геноцида, месть и жестокость обрядились в одежды патриотизма, преданности делу, воинской доблести. Понятие классовой эксплуатации было замещено этничностью (согласно тезису 2). Эта ситуация по-прежнему сохраняется в районе Великих африканских озер.

В-третьих, геноцид проводило не монолитное тоталитарное государство, а государство-партия в период раскола и радикализации (тезис 5). Власть в стране была захвачена радикалами, когда убийства уже начались, новое руководство развязало террор против своих политических оппонентов в качестве упреждающего удара. Более решительные действия оппозиции при поддержке ООН могли бы это предотвратить, что следует из доклада ОАЕ (OAU, 2000) и заключений Мелверна (Melvern, 2000). Этатистская традиция, опиравшаяся на патрон-клиентские отношения (более, чем в остальных рассмотренных случаях), спровоцировала «убийства среди своих». В небольшой, густонаселенной стране местные вожди и царьки могли с легкостью мобилизовать послушный им народ на страшные дела. Туда, где этого почему-либо не происходило, приезжали правительственные эмиссары и добивались нужного результата. В этнической гражданской войне, где два народа оспаривали друг у друга право на создание своего государства, правящие элиты на всех уровнях обратились к геноциду как к правомерному средству удержания власти. Такая модель характерна для всего южного полушария, и там, где присутствуют этнические противоречия, подобная трагедия легко может повториться.

В-четвертых, мотивация исполнителей была чрезвычайно разнохарактерной. В Руанде даже у высших государственных лиц личные, корыстные мотивы легко смешивались с идеологическими принципами: защитой этнического сообщества, справедливостью, законным возмездием. Это в чем-то сближает их с белыми колонистами в Северной Америке, но резко отличает от большинства нацистов. Чем ниже был уровень власти, тем сильнее преобладали житейские, приземленные интересы. Страх перед тутси сублимировался в ненависть вкупе с честолюбием, алчностью, жестокостью, покорностью, желанием быть похожим на других, проявить себя «настоящим мужчиной», не ударить в грязь лицом перед родней, общиной и т. д. Это вполне человеческие, понятные чувства, эти чувства испытывали 200 тысяч исполнителей геноцида, это классический пример кровавой этнической чистки, уже не раз описанной в нашей книге.

Как и ранее, мы попытались распознать социальную стратификацию геноцида. Поскольку участие было массовым, эта привязка не так важна, как в других случаях, но роль правящей верхушки MNRD и контролируемого ею северо-западного региона в развязывании геноцида бесспорна. Среди исполнителей избыточно были представлены беженцы из Бурунди, жители прифронтовой полосы и раненные солдаты. Эмоционально они сильнее других восприняли последовательность «страх — унижение — гнев». Эта триада, как мне кажется, во многом объясняет возникновение преступных мотивов. Также были избыточно представлены молодые мужчины, владеющие оружием и имеющие опыт насильственных акций. Что же касается боевиков парамилитарных формирований, то их стаж в разгоне митингов и опыт в уличных боях были благодатной почвой для совершения куда более тяжких преступлений (как и в случае с СС и СА в нацистской Германии).

Ни хуту, ни тутси не были по природе своей кровожадными народами. Они не были свирепыми из-за своей отсталости, примитивности и тупой покорности дурным пастырям, как бы часто не намекали на это западные журналисты. Руанда и Бурунди были бедными странами, но имели эффективную государственную организацию, а вдохновители геноцида даже считали себя модернизаторами. Лозунги африканского радикализма «подавляющее большинство» и «мажоритарная демократия» вполне вписываются в рамки доминирующей идеологии и политических институций новейшего времени; эти идеи были поддержаны миллионами. Лучше, чем в остальных случаях, пример Руанды подтверждает главный тезис моей книги: кровавые этнические чистки — это темная сторона демократии.

До сих пор я рассматривал лишь те случаи, где этнические конфликты проходили через фазу кровавой эскалации. Такой подбор сюжетов может создать у читателя тенденциозное и крайне пессимистическое представление о предмете исследования. На самом деле этнические конфликты могут внезапно появляться и столь же быстро рассасываться. Бывают вспышки этнического насилия, чреватые большой бедой, но они сами собой затухают еще до пролития крови. Нам нужно изучить и такие случаи, чтобы понять, в чем разница между бескровным или почти бескровным этническим конфликтом и этнической кровавой чисткой. «Лабораторией» таких конфликтов нам послужат такие большие страны, как Индия и Индонезия. В обеих странах есть этнические и религиозные противоречия, которые могут перерастать в прямое противостояние разной степени ожесточенности. И Индия, и Индонезия знают, что такое насилие, но в этих странах оно имеет менее опасную форму «цикличных восстаний». В некоторых случаях мятежи не раз приводили к массовому кровопролитию. Можем ли мы объяснить эти конфликты разной степени тяжести с помощью моих тезисов? Давайте изучим обе страны и сравним их с тягчайшими случаями этнических чисток, описанных в этой книге, чтобы понять, как рождается конфликт, как быстро он набирает силу или наоборот затухает. В таблице 16.1 я подытожу мои умозаключения и нанесу последние, завершающие штрихи к общему анализу этнических чисток.

Миллиардное население Индии необычайно пестро по этническому составу. Никто доподлинно не знает, сколько этнических групп проживает на территории Индии.

Их так много, что невозможно управлять государством, апеллируя лишь к этнической лояльности. Территориальные образования могут быть расколоты этническими противоречиями, но нация остается единой. 40 % страны говорит на одном языке — хинди, но язык не является главным культурным водоразделом, учитывая, что элиты, как правило, говорят еще и на английском языке. Религиозные отличия могут быть чреваты большими проблемами, поскольку 80 % индийцев исповедуют индуизм и 12 % ислам, а это сто миллионов мусульман в одной стране — второе место после Индонезии. Мусульмане сосредоточены в северных штатах, граничащих с другими странами ислама.

В Индии много сикхов, буддистов и даже христиан. Индуистские движения не устояли перед искушением опереться на органический национализм: «индуистский дух» — Хиндутва и индуистское государство — Раштра, в котором неиндусам должна быть отведена роль граждан второго сорта. Радикалы-индуисты призывают к очищению страны от мусульман и других иноверцев. Это неизбежно вызывает ответную враждебность значительного мусульманского меньшинства и сикхов, живущих в Пенджабе. Христиан и буддистов немного, они разбросаны по стране и защитить себя не могут. «Ударили тебя по левой щеке — подставь правую» — это их модель поведения.

В былые времена индуизм не был благодатной почвой для проявлений органического национализма. Это была религия толерантности, скорее растворяющая в себе чужеродные элементы, нежели отторгающая их. Индуизм не был монотеистической верой, он включал в себя сонм богов, различные верования, обряды других религий. Религия принимала настолько причудливые формы в зависимости от географии своего распространения, что вплоть до недавнего времени были сомнения, насколько это вообще единая вера. До сих пор у индуизма нет единой церкви, священничества, ортодоксальных догм. Индуистский этнонационализм родился в промежуток между двумя мировыми войнами и не был главной опорой антиколониальной идеологии. Движение независимости выражала светская партия — Индийский национальный конгресс, конституция рассматривает вопросы вероисповедания как личный выбор каждого гражданина. Низшим кастам и племенным меньшинствам конституция тоже гарантирует права и привилегии. Национальный конгресс был коалицией вполне светских элит, которые представляли государственное управление, военную службу, интеллектуалов, бизнесменов, представителей различных каст, религиозных и этнических меньшинств. Национальный конгресс управлял Индией в течение 40 лет ее независимости, выстраивая систему компромиссов между народами и религиями, кастами и классовыми интересами, за которые боролись левые партии, достаточно сильные, чтобы иметь большинство в некоторых индийских штатах. В индуизме тоже есть касты и конфликты между кастами. Хотя каста и не идентична классу, индуистские политики точно так же делились на левых и правых, в этом смысле индуизм можно рассматривать как политическое течение, отстаивающее интересы низших каст в Конгрессе, что, безусловно, ослабляет его потенциальный этнонационализм.

Индийские политики всегда были восприимчивы к национальным и религиозным проблемам (в особенности на местном уровне), при этом они очень долго сопротивлялись органическому национализму. Даже сейчас, после подъема индуистского этнонационализма в 1980-х и 1990-х гг., индуисты (но не мусульмане) и большинство сикхов живут друг с другом в мире. Насилие в Индии далеко не рутинная практика, исключая Кашмир. Варшни (УагзЬпеу, 2002) подсчитал, что 96 % всех актов насилия (за пределами Кашмира) происходят в городах, в то время как две трети индийцев живут в сельской местности. Сверх того он установил, что половина всех массовых беспорядков происходит в восьми крупнейших городах. Лишь в отдельных случаях насилие перерастает в кровавую резню, но и она быстро затухает, едва начавшись. Совершенно иначе выглядели другие кровавые этнические чистки. Первая волна насилия прокатилась по северо-западу страны сразу после установления независимости в 1947 г. В 1950 г. были беспорядки в Восточной Бенгалии, восстания сикхов последовали в 1980-е, вооруженные конфликты в Кашмире происходят непрерывно, постоянно наблюдаются мелкие пограничные стычки на северо-западе страны.

Я начну свой анализ с наименее тяжелого (по последствиям) случая городских «цикличных восстаний». То, о чем написали Джаффрелот, Брасс и Тамбиа (Jaffrelot 1996; Brass, 1997; Tambiah, 1996) вполне вписывается в картину восстаний и мятежей во всем мире, представленную Горовицем (Horowitz, 2001). Цикличные восстания соответствуют некоторым (хотя и не всем) моим тезисам, которые объясняют приближение к опасной зоне этнических чисток. Религиозно-этнические конфликты имеют давнюю историю в Индии. Британцы столкнулись с ними в середине XIX и в 20-е гг. XX века. Они сделали уступки мусульманам и сикхам, что вызвало ожесточение индуистов. В этнорелигиозных конфликтах участвовали стихийно собравшиеся толпы, были убийства и грабежи, поджоги и изнасилования, но массового характера эти насилия не имели, и редко ставилась цель этнической чистки. Убийства были единичными случаями, часто их не было вовсе. Главными жертвами чаще становились сами мятежники — они гибли под пулями полиции и солдат, иногда из горящих домов не успевали выскочить жители. Серьезные массовые беспорядки могли длиться несколько дней и захватывать обширную территорию. Мятежи были порождением народного недовольства, вызванного экономическими причинами, разницей в уровне жизни между той или иной общиной и кастой, политическими претензиями к национальной и местной власти. Социальный протест часто носил религиозную окраску, то есть выискивался символический враг, на которого возлагали вину за все народные беды (козел отпущения).

Очень редко такого рода бунты перерастали в нечто более серьезное. В Бомбейском мятеже 1992–1993 гг. погибла тысяча человек, в Гуджаратском погроме 2002 г. — чуть больше двух тысяч. Этот недавний случай мы обсудим позже. Но почему эти мятежи-погромы были столь мимолетны, почему они не имели действительно трагических последствий? В таблице 16.1 я попытаюсь это объяснить, в ней же содержатся и ответы на фундаментальные вопросы этой книги. В таблице сравниваются последовательности взаимодействия сил в каждом из случаев, что приводило или не приводило к кровавым чисткам. Сосредоточимся сейчас на «циклических мятежах» в верхней части схемы.

Предположим, что две соперничающие этнические группы А и Б подчиняются одному правительству, они соседствуют со страной или странами, сочувствующими родственному этническому меньшинству (к конфликту между индуистами и сикхами в Индии это не относится). Предположим также, что Индии не угрожает никакая серьезная внешняя опасность. В верхней части схемы мы помещаем мятежи-погромы, характерные для Индии, в нижней части описывается кровавая эскалация конфликтов, рассмотренных в предыдущих главах. В таблице мы также излагаем предысторию этих столкновений (по тезису 3). Итак, предположим, что радикалы группы А вынашивают планы насильственно подавить группу Б (или наоборот). Эти «этнические вожаки» мобилизуют активистов и социальную базу поддержки. Брасс (Brass, 1997) подчеркивает разрушительную роль местных элит, которые рвутся к власти на гребне социального катаклизма — частный случай теории элит, рассмотренной в первой главе. Тамбиа и Джаффрелот (Tambiah, 1996; Jaffrelot, 1996) тоже принимают во внимание этот фактор, но главной движущей силой считают народные массы.

Спусковой крючок народного бунта — это обычно ложный слух или истинное событие, подтверждающие самые худшие представления группы А о группе Б. Допустим, что индусская женщина рассказывает о том, что ее изнасиловала группа молодых мусульман, или мужчина жалуется, что его избили в соседней (враждебной) общине, или мусульмане якобы украли святыню в местном храме, или священная корова умерла при подозрительных обстоятельствах. Индуисты, в свою очередь, осквернили мечеть или задумали построить свой храм в недопустимом для мусульман месте, или силой обратили ребенка чужой веры в свою религию. Как правило, подобный инцидент не является чистым вымыслом, в основе его может лежать реальное событие. Но чаще всего событие или повод искажается или раздувается до немыслимых размеров (например, «изнасилованная» женщина, на самом деле проститутка, которую сутенер уговорил прикинуться жертвой, а «избитому» мужчине надавали тумаков, когда он вытягивал кошелек из кармана). Слух обрастает подробностями и превращается в ложь. Слухи долго не живут, если правдивость потерпевшего или свидетелей вызывает сомнения или если полиция или старейшины общины быстро устанавливают истину и жестко расправляются с теми, кто нарушает порядок и призывает к насилию.

Варшни (Varshney, 2002) предложил великолепное объяснение этого феномена. Он сравнил города, где часто происходят вспышки насилия, с городами, где этого не происходит, но во всем остальном они очень похожи. Ученый пришел к выводу, что разница объясняется характером общественных и профессиональных организаций и политических партий. В мирных городах эти институции выстраиваются не по религиозному принципу, в «мятежных» городах яблоком раздора чаще всего служит религия. В светских городах институты гражданского общества работают как подушка безопасности, смягчающая возникающие конфликты. Институционализированная система умиротворения, включающая в себя профсоюзы, бизнес-сообщества, врачей, учителей, юристов, при поддержке местных политических партий выходит на сцену и успешно разрешает конфликт. Возникают общественные или правительственные комиссии по проверке жалоб населения, организовываются мирные демонстрации. Злонамеренные слухи и мелкие стычки подавляются в зародыше, быстро рассасываются и более серьезные конфликты.

И наоборот, если общественные организации ограничены жесткими рамками общин и анклавов или расколоты изнутри, если часть их членов поддерживает мятежников, если призывы к миру голословны и не опираются на реальные возможности, конфликт будет развиваться по восходящей. В этой ситуации провокационный слух будет распространяться, как лесной пожар, провоцируя группу А на месть группе Б за то или иное злодеяние (часто вымышленное). Вспышка негодования происходит спонтанно, набирает силу, далее в события вмешиваются этнонационалисты и призывают группу А к демонстрациям протеста. Ядро активистов обрастает сочувствующими, толпа устремляется к «месту преступления» или к кварталу, где обитает враждебное землячество, там они требуют выдать преступника и положить конец «провокации». Заодно они могут что-нибудь поджечь или разгромить. Такая ситуация угрожает дальнейшим насилием. Элиты А (активисты) провоцируют группу Б на ответные действия (часто безуспешно), чтобы доказать своим сторонникам, насколько опасен этот враг. Группа Б колеблется, она сомневается в справедливости предъявленного обвинения. Взамен они (жертвы) начинают распространять свои собственные параноидальные измышления, призывать к мобилизации и наносят контрудар, что лишь озлобит группу А и повлечет дальнейшую эскалацию. Далее представители группы Б, проживающие в меньшинстве в угрожаемых районах (кварталах), стягиваются под защиту родных стен землячества (анклава) и готовятся к обороне. Противостояние обычно заканчивается взрывом насилия. Такой сценарий предполагает раздельное проживание двух общин, взаимные негативные стереотипы, нехватку объективной информации. Слухи множатся, если противоположная сторона не может донести до оппонентов свою оценку событий, происходит то, что теория рационального выбора называет информационным сбоем.

ТАБЛИЦА 16.1.

Три фазы эскалации этнического конфликта

Мусульмане и сикхи чувствуют себя ущемленными в правах меньшинствами, но и индуистские националисты тоже имеют поводы для беспокойства. Хотя они считают Индию своей страной, им (по их мнению) не хватает силы и власти. Британцы, говорят они, наделили индийских мусульман привилегиями для укрепления английского господства в мусульманских странах, в современной конституции Индии тоже особо оговорены права мусульман. Вот почему мусульманские мечети господствуют над архитектурным ландшафтом индийских городов. Еще они сетуют на то, что мусульман сплачивает глобальный исламский фундаментализм, а у индуистов нет единого религиозного центра: они расколоты на касты, регионы, политические партии. Индусы в северных (наиболее уязвимых) районах демонстративно утверждают свою власть, свидетельство тому — осознанное разрушение мечети в священном городе Айодхья, с другой стороны, они не хотят ссориться со своими мусульманскими соседями (Jaffrelot, 1996: 473, 476–477). Признаки слабости национального правительства (уступки индийским мусульманам или Пакистану) сплачивают индуистов на выборах. Самые радикальные из них считают, что Индия должна быть чисто индуистским государством; радикалы, с другой стороны, утверждают, что мусульмане или сикхи должны иметь большие политические права и возможность строить свои храмы и мечети, где им вздумается.

Они могут выставлять рыхлые парамилитарные формирования — боевиков поднаторевших в уличных схватках. Некоторые из них хорошо организованы, как, например, квазифашистская партия Раштрия Сваямсевак Сангх (Rashtriya Swayamsevak Sangh, RSS) с ее боевыми отрядами, сохранившаяся в гражданский период правления в Индии и возродившаяся на низовом уровне в 1960-е и как политическая сила — в 1980-е. Параллельно с ней существует мусульманский Джамаат-и-Ислами (Jamaat-i-lslami). В первые годы антиколониального движения (1930–1940 гг.) эти организации находились под сильным влиянием фашизма и нацизма, но никогда не были столь смертельно опасны, как фашизм, — их оружием были клинки вместо винтовок. Кроме того, кроме радикалов, там активно действовали и умеренные фракции. Другие индуистские парамилитарные движения организованы гораздо слабее. Бахранг Далис, боевая организация партии Шив Сена и другие ультрарадикалы вышли из-под контроля индуистских националистических лидеров в 1980-е и в начале 1990-х. Некоторые политиканы пользуются услугами «главарей мятежа» — профессиональных организаторов массовых беспорядков, всегда готовых собрать мятежную толпу из обездоленных крестьян и представителей низших каст. Впрочем, эти толпы плохо управляемы и чаще подчиняются своим инстинктам, а не приказам.

Некоторые бунты протекают как ритуализованное коллективное действо с процессиями, музыкой, песнопениями, флагами, местными юродивыми (дервишами) или рок-звездами, аудиоколонками в сотни децибел, бейсболками, майками с пламенными призывами и девизами, с разоблачительными аудио- и видеокассетами. Беспорядки в форме народного гуляния очень по душе индийцам. Индивидуальная мораль растворяется к коллективном бессознательном, люди становятся марионетками. Тамбиа (Tambiah, 1996) обращает внимание на эмоционально-экспрессивную составляющую массовых беспорядков; их участники опьянены чувством вседозволенности, свободой от моральных норм, возможностью самоутверждения, сознанием собственной правоты и справедливости возмездия. Демонстрации потом перерастают в погром брошенных или слабо защищенных домов и кварталов. А для такого подвига, как погром, всегда найдутся храбрецы. Ощущение собственной силы и радость унижения врага производят на людей наркотический эффект. Грабежи, горящие факелы и пожары сопровождаются безудержным, почти маскарадным весельем, утоленное чувство справедливости приносит особое удовлетворение: мы смогли защитить себя, мы воздали им по заслугам. Коллективный психоз сметает границы между «можно» и «нельзя». На мгновение возникает чувство всемогущества, единства, товарищества, чувство локтя. Это коллективное ощущение, в одиночку его испытать невозможно, — пишет Тамбиа. Совесть никого не бередит. Роль алкоголя не так велика, как в странах христианской цивилизации, хотя некоторые индуистские мятежники его тоже не чураются.

Разгул страстей все же не заглушает инстинкт самосохранения. Толпа внимательно отслеживает действия полиции, понимает соотношение сил, старается атаковать противника в наиболее уязвимых местах — на пограничном стыке двух общин, где сопротивление будет слабее. Жертвы, как правило, немногочисленны. Вот что пишет Горовиц (Horowitz, 2001: 527) о массовых беспорядках: «Не было ни одного мятежа, где бы его устроители применили неверную тактику или переоценили свои силы, неправильно истолковали бы действия полиции или способность к обороне соперника. Никогда не бывало, чтобы мятежники понесли большие потери, чем их жертвы».

И снова повторим — разгул страстей не затмевает здравый смысл. Смысл мятежа — в утверждении власти, поэтому материальные интересы присутствуют всегда. Власть над местным штатом означает власть над ресурсами: бюджетом, фондами развития, программами занятости, распределением иных благ. Этнонационалистические элиты и повстанцы никогда не останавливаются на достигнутом, их аппетиты безмерны, в чем мы убедились на примере Югославии и Руанды. Этнические меньшинства больше всего опасаются демократических выборов, поскольку выборы мобилизуют большинство и позволяют ему еще раз легитимировать свою власть над конкретной территорией. Военное положение пресекает мятежи, а разнузданная избирательная кампания лишь подливает масла в огонь — это противоречие не в силах разрешить теория демократического мира, которую мы обсудили в первой главе.

Нарушители общественного порядка в Индии, как и во всем мире, — это горожане, молодые неженатые мужчины (это неопровержимо доказывает: Horowitz, 2001: 258–266). Некоторые из них прошли тренировки в лагерях для боевиков. Члены RSS носят камуфляж, похожий на форму индийских солдат, рядят себя в облачение древних воинов. Оборванцы из Шив Сена издеваются над средневековыми костюмами и парадным шагом RSS, сами они предпочитают более практичный наряд и более современные способы насилия. Они подражают «героям индийских фильмов, где благородный разбойник насилием добивается справедливости» (Heuze, 1992: 2189; Katzenstein et al., 1998: 227). Бойцов в парамилитарные отряды поставляет не городское дно, не люмпен-пролетариат — это студенты, рабочие, рыночные торговцы, ремесленники (Tambiah, 1996). Горовиц (Horowitz, 2001) считает, что среди мятежников преобладает рабочий класс, но в реальности в городских беспорядках участвует очень много студентов. Джаффрелот (Jaffrelot, 1996) пишет, что у истоков индуистского национализма стоят высшие касты, средний класс, с вкраплениями нижнего среднего класса, но лидерами неизменно остается индийская аристократия — брахманы. Организаторы крупных восстаний, по сути, ничем не отличаются от кабинетных убийц — они отдают приказы, но сами не проливают кровь. Хейце (Heuze, 1992) хорошо знает боевиков Шив Сена, он описывает их как молодых полуобразованных людей, живущих случайными заработками или работающих прислугой. Но это не дает нам права отнести их к люмпен-пролетариату, поскольку в Индии даже нерегулярная занятость обеспечивает приличный заработок. Они жалуются на безработицу и эксплуатацию, требуют справедливости, понимая ее как утверждение и защиту своей национальности. Этнические меньшинства и отчужденность между кастами, утверждают они, разрушают единство Индии, стоят преградой на пути экономического развития и полной занятости.

Некоторые индуистские националисты считают, что мусульмане-мужчины не могут быть ассимилированы, что их надо изгнать за пределы страны, но мусульманские женщины — более пластичный материал, их можно обратить в правильную веру. Такого рода мужской шовинизм предполагает жестокое и непримиримое отношение к мужчинам чужого племени. Агрессия Шив Сена направлена исключительно против мужчин. Но RSS (так же как их собратья «Тигры освобождения Тамила» в соседней Шри-Ланке) организовали и женские боевые отряды «Самити». Их марши с саблями наголо через мусульманские общины и кварталы вызвали немало вспышек насилия в городах Индии. «Амазонки» из «Самити» относятся к мусульманским мужчинам с параноидально-феминистской ненавистью, считая их потенциальными насильниками. Не всегда феминизм бывает нежным и либеральным.

Несмотря на все усилия националистов, восстания не длятся долго. Тамбиа (Tambiah, 1996) указывает, что психоз толпы — состояние скоропреходящее. Люди устают от собственных воплей, беготни, зарева пожарищ. Им нужны еда, сон, семья, работа. Когда эффект внезапного нападения проходит, дальнейшая эскалация насилия может стать опасной для зачинщиков. Группа Б изготовилась к обороне, полиция вышла на улицы — лучше не рисковать. Тем более что желанная цель уже достигнута: «Они получили хороший урок». «Капитанам мятежа» очень хочется продолжить кровавую игру, но они не могут манипулировать людьми до бесконечности. Толпа была возмущена страшным слухом, люди выплеснули свое раздражение, группа Б получила показательную трепку, и этого достаточно. Мятежникам не слишком интересен вопрос, кто в штате главный — на их каждодневной жизни это почти никак не отражается. Поэтому мятежи быстро сходят на нет. Но есть и исключения из этого правила. Предводители группы А могут сломить оборону группы Б еще более сильным ударом, если речь идет, допустим, об уничтожении сакрального или политизированного объекта. Оскорбление настолько велико, что происходит массовая мобилизация. В 1992 г. индусы разрушили мечеть в Айодхья. Колебания правительства в этом вопросе довели народ до белого каления, разъяренные люди действовали сознательно и сплоченно. Волнения начали распространяться по всей стране. Парикх (Parikh, 1998) отмечает, что градус народного негодования напрямую зависит от влиятельности индуистских националистических организаций в том или ином регионе и от степени враждебности местного населения по отношению к мусульманам. Исследовательница также замечает, что серьезные расхождения между кастами выбивают почву из-под этнонационализма. Разногласия из-за «квот трудовой занятости» между низшими кастами характерны для всей Индии, и, когда они обостряются, конфликты с мусульманами уходят на второй план. Когда народ разрушил мечеть в городе Айодхья, отмечает Джаффрелот (Jaffrelot, 1996), индуистские националисты запоздало поняли, что проще было поднять народ на бунт, чем воздвигнуть новый, собственный храм: ломать — не строить. Строительство так и не началось, националисты начали искать новый объект приложения сил — но объекты не растут на деревьях. Управлять массами людей можно лишь в том случае, если народ считает угрозу действительно реальной. Эскалация зависит еще от одного условия: отсутствие политической оппозиции наверху. Власть может в той или иной степени потворствовать группе А. Полиция может воздерживаться от вмешательства и даже помогать повстанцам, местные или региональные власти могут искусственно подогревать мятежные настроения, сознательно натравливать народ на группу Б (жертвы). В таблице 16.1 это обозначено как организованный (спровоцированный) погром. Хотя Индия формально светское государство, но индуизм остается главенствующей религией. Некоторые индуистские политики выступают как этнонационалисты, другие считают, что этнонационализм можно приручить и использовать, частично его признав. Так думают обычные политики, мечтающие о переизбрании. И если индуистский национализм набирает популярность, а слуги народа ее теряют (тут может и не быть прямой зависимости), то им самое время разыграть этнонационалистическую карту. В этом отношении индийцы ничем не отличаются от других демократических политиканов. Полиция может быть трусливой, пристрастной и просто подкупленной. Им трудно заставить себя стрелять в индусов, ведь это родные по вере и духу люди, но очень просто согласиться на взятку или получить свою долю награбленного. Те же настроения владеют и простыми индусами. И если власть потакает мятежникам, то восстание разрастается, втягивая в себя все новых боевиков и погромщиков. В этом случае беспорядки превращаются в широкомасштабные и кровавые мятежи (Kishwar, 1998а: 20–21; 1998b: 150–154; Parikh, 1998: 54).

Из этого следует неопровержимый вывод: решительные действия власти могут остановить любой мятеж или погром, если сила власти не подточена каким-либо иным кризисом. Джаффрелот, Тамбиа, Брасс и Парикх в один голос говорят, насколько это актуально для Индии. Волнения разгораются, если власть имущие проявляют пассивность или колебания, и быстро затухают, если власть тверда. Мы убедились в этом на примере Российской и Османской империй. Но ни царь, ни султан не выставляют свою кандидатуру на выборах. Джавахарлал Неру и Индира Ганди (вначале) были убеждены, что этнонационализм угрожает светскому государству. Они с ним боролись. Позже правительства Индии, ощутив силу этнонационализма, начали делать ему уступки. Индира Ганди совершила фатальную ошибку, потакая амбициям сикхов. В результате ее убил ее же собственный телохранитель, фанатичный сикх.

Но даже если власть вначале проявляет колебания и вступает в сговор с радикалами, ничто не мешает ей позже подавить мятеж (погром). Поиск козла отпущения это возможность для людей выпустить пар, выместить злобу; чтобы избежать забастовки, или хлебного бунта, или политического переворота ярость народных масс можно обратить на сикхов или мусульман. Это одноактный спектакль, и нет смысла затягивать его, если кульминация состоялась. Во-вторых, любой правящий режим больше заботит общественный порядок, чем солидарность с титульным народом. Если беспорядки затягиваются, то это ставит в оппозицию к режиму обе этнические группы. Тогда лидеры общин и представители имущих классов требуют от власти решительных действий (чаще это делается за кулисами, чем открыто). Политики и бизнесмены понимают, что если им не удастся сохранить порядок, то анархия сметет их самих. В-третьих, массовые беспорядки вызывают осуждение за рубежом и часто влекут за собой прямое вооруженное вмешательство. Поэтому даже режимы, благосклонные к той или иной этнической группе, следуя здравому смыслу, подавляют восстание и репрессируют обе вовлеченные стороны. Националисты это прекрасно понимают. В начале 1990-х националистическая Бхаратия Джаната Парти (Bharatiya Janarta Party) и даже RSS стали опасаться, что их вытеснят с политической арены «люмпенизированные бандиты» из партии Баджранг Дал (Bajrang Dal), сторонники стратегии «этнонационалистической мобилизации», поэтому они постарались инкорпорировать, дисциплинировать и «одомашнить» этих ультрарадикалов (Jaffrelot, 1996: 478–481). В устойчивом государстве власть всегда сознает свою ответственность. Рутинная практика для Индии (и других стран) даже в городах с этнически дисперсным населением это силовое подавление всех противоборствующих сторон. Власть может быть в чем-то пристрастной, но она проведет репрессии с должным размахом, чтобы устрашить толпу, провокаторов и лидеров этнонационализма. Порядок вновь торжествует — до следующего раза. Эти цикличные бунты обозначены в верхней части таблицы 16.1, это не сползание в кровавые чистки, что указано ниже.

Подъем индуистского этнонационализма пошатнул позиции Национального конгресса, привел к мятежам в конце 1960-х и усилил влияние националистических партий в 1980-е. Массовый переход в ислам низших каст в 1980-е ослабил возможность более светских партий Индии управлять взаимоотношениями между кастами, был поставлен под сомнение и конституционный принцип «верности религии предков».

В новых условиях индуизм получил второе дыхание. Сакральные ритуалы умножились и усложнились, стала развиваться духовная литература, некоторые специалисты считают, что религия движется сейчас в сторону монотеизма. Традиционное историческое понятие «злого бога» широко эксплуатируется индуистским этнонационализмом (Jaffrelot, 1996: 388–392). Правящая партия Национального конгресса (партия Индиры Ганди) впервые в своей истории начала потворствовать проявлениям индуистского национализма в отдельных штатах страны, оставаясь верной своей политике секуляризма и кастовости в Индии в целом. Это был электоральный оппортунизм — продукт демократизации и поляризации электората. Непоследовательная тактика укрепила позиции националистической Бхаратия Джаната Парти, ее ряды и влияние выросли, увеличился и электорат Шив Сены. Этнонационализм пришел к власти демократическим путем.

Конечно, индуистские националисты не могут закрыть глаза на кастовую специфику индийского общества. В период ослабления Национального конгресса межкастовые противоречия тоже росли, особенно на севере, усиливая религиозно-этнические и кастово-классовые конфликты одновременно. Это не могут игнорировать даже индуистские националисты. Они не имеют права позиционировать себя как партию высших каст, на чем настаивают некоторые лидеры. Оказавшись во власти, они точно так же должны были радеть о порядке и спокойствии, именно поэтому им пришлось силой подавить наиболее радикальные и анархические проявления национализма. С другой стороны, мусульмане рассеяны по всему северу Индии и за пределами Кашмира, они слабо организованы и неспособны к сколь-либо успешным агрессивным действиям. У фундаментализма должна быть серьезная база, у индийских мусульман таковая отсутствует (за исключением Кашмира). Мусульмане Индии в общем и целом не радикальны ни в политическом, ни в религиозном отношении. И это дает большую надежду на этноконфессиональный компромисс.

Войдя во власть, Бхаратия Джаната Парти не устояла перед искушениями коррупции и привилегий и стала терять поддержку своего электората. Партийные радикалы бичевали алчность и призывали к моральному и религиозному очищению партии. Они требовали бескомпромиссных мер по отношению к мусульманскому Пакистану в период недавних пограничных конфликтов между двумя ядерными державами. Националисты сосредоточили свои пропагандистские усилия на строительстве грандиозного индуистского храма в Айодхья на месте разрушенной мечети. В городе собралась многотысячная толпа, манифестанты требовали от правительства скорейшего начала строительных работ.

В феврале 2002 г. большая группа сторонников Бхаратия Джаната Парти возвращалась на поезде в родной Гуджарат, бастион индуистов. Во время пути пассажиры начали бесчинствовать, и поезд сделал вынужденную остановку в предместьях Годхры, в квартале, густо заселенном мусульманами. Вскоре поезд был атакован толпой исламистов, они забросали его камнями и подожгли. Вагоны полыхали, как спички, 58 индуистов сгорели заживо, в том числе женщины и дети. Ответ индуистов был быстрым и беспощадным. Разъяренные толпы растерзали две тысячи мусульман в Гуджарате, 100 тысяч жителей штата укрылись в лагерях для беженцев. Резня продолжалась несколько месяцев, пока армия и полиция не восстановили порядок.

96-летний профессор Кешаррам Шастри был председателем гуджаратского отделения Всемирного совета индуистов, знатоком индуистской литературы, уважаемым ученым. Профессор признал, что именно он составил для погромщиков список мусульманских магазинов в Ахмеда-баде сразу же после инцидента в Годхре. Когда его спросили, зачем он это сделал, ученый муж ответил: «Так было нужно, так было нужно. Конечно, это нехорошо, но мы были в бешенстве. Гнев и страсть слепы». Он добавил, что погромщики были «хорошо воспитанными индуистскими юношами» (как если бы это их оправдывало). Но то, что не укладывалось ни в какие рамки, — это было прямое соучастие в погроме местной власти. Министр правительства штата от Бхаратия Джаната Парти собственной персоной сидел в полицейском управлении и требовал от полицейских не принимать жалоб от мусульман. В толпе погромщиков видели и полицейских, а те блюстители порядка, которые пытались защитить мусульман, были переведены на другую работу. Нарендра Моди, главный министр штата Гуджарат, отказался осудить мятежников. Напротив, он заявил, что индусы Гуджарата «проявили исключительную выдержку». На фоне этого этнонационалистического триумфа Нарендра уверенно выиграл на следующих выборах в штате. Его блистательная победа оказала влияние на последующую политику Бхаратия Джаната Парти. Своим примером он указал партии легкий и верный путь к победе и побудил усилить националистическую риторику премьер-министра страны Атала Бихари Ваджпаи.

Многие индийцы называют бесчинства в Гуджарате первыми государственно организованными погромами в Индии. Хотя по свежим следам и было арестовано 5 тысяч человек, никто из них не был наказан. В октябре 2003 г. Верховный суд Индии заявил, что он «не верит» в способность властей штата Гуджарат призвать преступников к ответу. Постановление суда гласило: «В чем состоит раху дхарма[98] правительства? Оно оправдывает человека, если не находит вины. Демократия не означает оправдание всех и каждого». Верховный суд настоял на своем праве впредь самому назначать обвинителей (Human Rights Watch, 2002; http://www.rediff.com/news/godhra.htm). В 2002 г. Гуджарат стал тревожным исключением среди «цикличных беспорядков», описанных ранее. 30 лет власть в стране находилась в руках индуистских националистов, партия Национального конгресса переживала период упадка и нестабильности, это совпало с обострением индо-пакистанских отношений. К счастью, недовольство народа сосредоточилось на экономической политике Бхаратия Джаната Парти, вследствие чего Индийский национальный конгресс в коалиции с левыми партиями вернулся к власти, выиграв выборы в мае 2004 г. Сейчас в Гуджарате спокойно. В целом волнения и мятежи, произошедшие в Индии, подтверждают справедливость моего тезиса 5: эскалация конфликта до уровня кровавых этнических чисток не происходит, если в государстве нет серьезного кризиса и если оно справляется с классовыми (кастовыми) и этнорелигиозными конфликтами. Теперь обратимся к самым тяжелым кризисам в Новой истории Индии.

1. Раздел. Самый худший кризис случился в 1947 г. при обретении независимости и последующем разделе страны на Индию и Пакистан. Погибло от 200 до 400 тысяч человек, тысячи женщин были изнасилованы, около 10 миллионов беженцев пересекли границы двух стран в обоих направлениях. Это была самая кровавая этнорелигиозная чистка на субконтиненте. Основные события произошли в Пенджабе, этнически смешанном районе на границе Индии и Пакистана, где две враждебные религиозные группы пытались силой установить суверенитет над территорией. Кроме индуистов и мусульман в провинции жили и сикхи. Сикхи были слишком малочисленны для создания собственного государства и настаивали на вхождении в Индию при условии автономии на территории своего расселения. Новая граница рассекла район смешанного проживания, в связи с чем индийская сторона заявила о намерении депортировать мусульманское население с тем, чтобы освободить территорию для сикхов, которые массово мигрировали из Пакистана.

Трехсторонний конфликт нельзя считать спровоцированным государствами, поскольку полноценной государственности тогда не было ни у одной из сторон. Британская империя заняла позицию стороннего наблюдателя и не желала вмешиваться в беспорядки в то время, как ни Индия, ни Пакистан еще не оформились как государства. В конфликт были вовлечены руководители трех религиозных общин, создавших свои парамилитарные формирования. Пенджаб был провинцией воинов, почти половина солдат Британской колониальной армии были пенджабцами. Боевые отряды солдат-ветеранов и дезертиров терроризировали местное население и успешно сражались с Британским пограничным корпусом в Пенджабе, вяло пытавшимся навести порядок. Сикхские джаты (jathas) вероятно были самыми страшными бойцами в отрядах индуистских националистов. В Пенджабе шла взаимная резня, в которую были вовлечены, мусульмане, индуисты и сикхи. Ужасы, которые пришлось пережить женщинам, не поддаются никакому описанию. Мужья убивали собственных жен и дочерей, чтобы те не достались победителю, не были изнасилованы и обращены в чужую веру. В народных преданиях сикхов об этих женщинах и девушках повествуют как о жертвах чести, на мужей и отцов, убивших их, вины никто не возлагает. Через несколько месяцев под контролем армий двух новорожденных государств произошел размен населения, который «решил» проблему суверенитета. Лагеря для беженцев предсказуемо стали рассадником непримиримого этнонационализма в Индии, Пакистане, Кашмире. Таковыми они являются и по сей день (Ahmad, 1991: 469; Aiyar, 1995; Brass, 2003; Jaffrelot, 1996; Madhok, 1986: гл. 5). Кровопролитие такого же масштаба произошло в Восточной Бенгалии в 1950 г., его жертвами стали в основном индуисты — погибло 100 тысяч человек и примерно 2 миллиона были вынуждены укрыться в Индии. Резня завершилась этническим миром, поскольку почти все индусы перебрались на этническую родину, а оставшиеся в Индии мусульмане уже не подвергались преследованиям.

2. Конфликт между сикхами и индуистами. Этот конфликт вспыхнул в 1980-е. Сикхи имели древнюю государственность, принадлежали к иной ветви индуизма, говорили на своем языке. Британцы поощряли притязания сикхов на независимость как часть своей политики «разделяй и властвуй». Сикхи ценились прежде всего как солдаты. В современной Индии сикхские радикалы требуют государственного самоопределения на территории штата Пенджаб. Они надеялись, что Индийская конституция наделит их суверенитетом и официально узаконит язык панджаби. Этого не случилось. В начале 1980-х гг. сикхские экстремисты начали захватывать органы власти в Пенджабе. Неуверенный и запоздалый ответ Индии воодушевил сикхских террористов. Тогда, в 1983–1992 гг., Индия провела массированную антитеррористическую операцию, ее жертвами стали 25 тысяч человек. После убийства Индиры Ганди в 1984 г. сикхскими террористами из ее личной охраны, по всей стране прокатилась волна индо-сикхских столкновений, в них погибло свыше 3 тысяч человек. Погромы были хорошо организованы, их поддержали некоторые члены Конгресса; по сути, это были устрашающие государственные репрессии. Цель была. достигнута. Несмотря на то, что сикхские боевики получали оружие из Пакистана и не только, они потерпели сокрушительное поражение. Радикалам преподали хороший урок, и с тех пор их движение угасло, вероятно, чтобы разгореться вновь, как только забудется горечь поражения, — если, конечно, государство не пойдет сикхам навстречу и не предоставит им требуемых прав (Dhillon, 1998; Kishwar, 1998а).

3. Джамму и Кашмир. Эти два штата на северо-западной границе стали яблоком раздора между Индией и Пакистаном. Суверенитет оспаривают враждебные друг другу исламская и индуистская общины (Akhtar, 1991; Bhattacharjea, 1994; Evans, 1999; Punjabi, 1984; Rahman, 1996; Schofield, 1996). Кашмир не был затронут разделом 1947 г. и считался независимым государством под управлением индуистского магараджи, хотя большинство населения было мусульманским. С 1930-х гг. мусульмане выступали против враждебной им автократии и требовали демократических преобразований. Это до предела обострило противостояние между двумя общинами, чем воспользовались экстремистские организации индуистов. Во время раздела было убито много мусульман, их собратья ответили ударом на удар, в конфликте также приняли участие вооруженные кочевники из Пакистана. Несмотря на поддержку RSS, сикхских и индуистских беженцев из Пенджаба, магараджа был вынужден просить военной помощи у правительства Индии, за что расплатился своим королевством. Росчерком пера Кашмир стал индийским штатом. Новое обострение началось в 1972 г., последовал еще один раздел спорной территории между Индией и Пакистаном.

В пакистанской зоне контроля подавляющее большинство населения — мусульмане, конфликтов там практически не наблюдается. Суверенитет Индии над другой частью Кашмира оспаривается и по сей день. Индия может управлять этой территорией по праву силы, по праву наследника магараджи и по праву (с ее точки зрения) справедливого защитника интересов обеих этнических групп. Если напряженность снизится, умеренные мусульмане смогут набрать большинство голосов и создать ограниченную автономию внутри Индии. Радикальные мусульмане, спекулирующие идеей мажоритарной демократии и опирающиеся на помощь Пакистана, могут сорвать этот процесс. Индии есть о чем беспокоиться, учитывая этнорелигиозную остроту конфликта и возможность беспроигрышного для сепаратистов референдума. В зоне долины Кашмира живет 90 % мусульман, население Джамму на 60–70 % мусульманское (эти цифры приблизительны, они колеблются в зависимости от миграционного потока). Большинство мусульман стремятся к более широкой автономии, чем может разрешить Индия, радикалы же требуют либо полной независимости, либо объединения с Пакистаном. Пакистан исправно снабжает радикалов оружием, что усиливает их настроения в пользу слияния с Пакистаном. Подкуп голосов — обычная практика индийских выборов, и если правительство чувствует шаткость своих позиций, оно, не колеблясь, вводит военное положение.

В настоящее время Индия держит в Кашмире стотысячный военный контингент. Мусульманские повстанцы слишком слабы, чтобы выдержать лобовой удар индийской армии, но достаточно сильны, чтобы вести партизанские действия, устраивать теракты и проводить операции местного значения. Индийцы подавили мусульманское сопротивление в районе Центральной долины, но в горах, в приграничных районах мятежники по-прежнему сильны. Их продолжают поддерживать радикальные политические силы и боевики из Пакистана. С конца 1980-х из всего исламского мира в Кашмир устремились «боевики-гастарбайтеры» — джихадисты, финансируемые и в своих государствах, и за их пределами. На мировых рынках они покупают достаточно эффективное и при этом дешевое вооружение. Кашмир и кашмирские беженцы — питательная почва исламского фундаментализма, применяющего террористическое «оружие слабых», о котором я расскажу в следующей главе. Как это обычно бывает в подобных случаях, наибольший урон наносят силы правопорядка, то есть индийская армия.

Балансирование на грани войны способствовало и расцвету индуистского национализма — обе стороны стали менее светскими и более фундаменталистскими. Между 1988 и 1990 г. было убито свыше ста мусульманских политиков умеренных взглядов, было взорвано свыше 230 светских школ — все это дело рук исламских боевиков. Школы со светским образованием стремительно вытесняются медресе, у которых есть зарубежные спонсоры. Мир вдруг осознал то, что кашмирцы знают давно: в этих школах детей учат убивать и умирать за ислам. Индийское правительство сейчас утверждает, что большинство исламских борцов за веру не являются уроженцами Кашмира, возможно, это потомки мусульманских семей, покинувших страну. Среди них много соперничающих парамилитарных формирований, в которых сражаются подростки и юноши от 15 до 25–30 лет. Предводителями боевиков часто становятся образованные люди — учителя и другие специалисты. Мусульманские радикалы пользуются большой поддержкой среди служащих государственного сектора. Активистами часто становятся студенты и выпускники университетов. Возможность получить работу, особенно на государственной службе, является критически важным вопросом для радикальных националистов. Обе стороны используют в своих интересах женское движение и прежде всего образованных женщин. Под воздействием пылкой риторики некоторые женщины вооружаются, но в основном они ограничиваются уличными демонстрациями и «воспитанием» своих менее сознательных сестер. Радикалы Пенджаба хорошо знакомы с огнестрельным оружием и взрывчаткой в отличие от остальной Индии, где этнонационалисты по старинке размахивают саблями.

Эта ситуация соответствует тезису 4а: слабейшая сторона ищет поддержки у единоверцев и этнической родины, что служит неиссякаемым источником эскалации и чисток. За последние 40 лет в этнических конфликтах погибло свыше 50 тысяч человек, и вряд ли эти жертвы будут последними. Между 2003 и 2004 г. в месяц погибало около 300 человек. Еще 300 тысяч влачат жалкое существование беженцев в соседних провинциях, скольких еще постигла та же судьба, неизвестно. Уровень насилия не является постоянным. Политический прагматизм и общая усталость от бесконечной войны дают надежду на некий компромисс. Но пока радикалы с обеих сторон срывают все попытки. Насилие продолжается и будет продолжаться. Это объясняется тем, что обе стороны имеют примерно равную силу и равные возможности добиться своей цели. Конфликт трудноразрешим еще и потому, что индийские и пакистанские мусульмане оправдывают свои притязания принципом демократического большинства, а значит, их будут поддерживать демократии Запада. Что касается индийского правительства, то его легко обвинить в государственном терроризме. Впрочем, Индию это не смущает. Страна никогда не откажется от региона, который она считает неотъемлемой и стратегически важной частью своей территории, народ Индии сплочен и закален в борьбе против терроризма. Эти настроения находят понимание и в Вашингтоне. Несмотря на постоянные столкновения, обе страны боятся войны. Индия — стабильное государство, чем не может похвастаться Пакистан, и когда в Пакистане назревает очередной кризис, ситуация в Кашмире тоже обостряется, как это случилось в 1999 г. Положение усугубляется агрессией США против Афганистана, начавшейся в 2001 г. В этой операции приняли участие и пакистанские вооруженные силы, взамен Америка оказывает Пакистану военное содействие в борьбе против исламских радикалов.

4. Северо-восточные границы. Ситуация там неспокойна и чревата постоянными этническими взрывами. Противостояние между метрополией и окраиной выливается в конфликт «империя против колоний». Местные этнические группы заявляют, что их эксплуатирует имперская Индия, и требуют демократии. Индия отвечает, что несет отсталым народам свет прогресса и цивилизации. «Семь сестер» — Арунчал-Прадеш, Ассам, Манипур, Мегхалая, Мизорам, Нагаленд и Трипура — никогда не были частью Индии. Королевство Ассам и княжества Манипур и Трипура раньше были независимыми, потом входили в состав Бирмы вплоть до британской аннексии в XIX веке. В 1947 г. Британия убедила их присоединиться к Индии. Многие считали, что это продлится не более 10 лет и что институты местной власти будут сохранены. В новообретенных штатах начали возникать сепаратистские движения. Религиозные различия не так важны, потому что население «Семи сестер» исповедует тот же индуизм или другие религии, гораздо сильнее тут работают этнические разграничители. Этническое большинство идентифицирует себя иначе, чем индийцы и состоит из множества этнических и племенных групп (в индийской конституции они называются «зафиксированные племена» — scheduled tribes), но некоторые меньшинства считают себя этническими индийцами. Национальные маркеры часто определяют сословное и материальное положение. Местные народности сохранили национальные языки, что часто создает конфликт по поводу признания или непризнания того или иного языка в образовании и административном управлении. Эти малозаселенные районы испытали дестабилизирующее воздействие притока эмигрантов из Бангладеш, Бирмы и собственно Индии. Автохтонные народы считают, что поселенцы вытесняют и эксплуатируют их. Некоторые группы получают помощь извне. Переселенцев поддерживают их соплеменники за границей, участники вооруженных формирований без затруднений получают оружие от соседей, заинтересованных в ослаблении Индии — Пакистана, Китая, Бирмы (Dasgupta, 1998; Debbarma, 1998; Gopalakrishnan, 1995; Lainithanga, 1994). Исходя из тезисов 3 и 4, эти территории находятся под угрозой. И это действительно так, многие тысячи людей погибли в этнических конфликтах и сотни — во время бурных избирательных кампаний. Но поскольку диссиденты чаще требуют региональную автономию, нежели независимость, и крупнейшие этнические группы Индии находятся за рамками конфликта (коренные народности противостоят не им, а маргинальным переселенцам), то компромисс кажется возможным.

В этом регионе активно действуют светские и левые партии Индии. В 2002 г. правительство Трипуры подверглось атаке вооруженных левых сепаратистов. В результате индийское правительство проводит здесь более гибкую и примиренческую политику, чем в Кашмире. Это все та же политика кнута и пряника: подавление освободительного движения, с одной стороны, и необходимые уступки в рамках, отведенных индийской конституцией — с другой, а именно: конфедеративные и консоциональные схемы административного подчинения, ротация управленческого аппарата, фонды экономического развития для повышения благосостояния местных племен, карьерные лифты для администраторов, готовых к сотрудничеству с центром. Таким образом, Индия смогла включить в свой состав несколько новых штатов.

Всеобъемлющего решения этнических проблем Северо-Востока пока не просматривается, текущие же проблемы решаются достаточно успешно с минимальным применением государственного насилия. Некоторые региональные правительства не смогли или не захотели выполнить свои негласные обязательства перед центром и дали волю вооруженным националистическим формированиям. Малые этнические группы оспаривают у большинства «право первородства», в частности, племена Нага и Бодо в Ассаме считают себя более «аутентичными», чем остальные народности штата. Другие стремятся перекроить в свою пользу административные границы в местах своего компактного проживания. Угроза этнических войн и мятежей по-прежнему тлеет в регионе. Но пока Дели твердо держит в руках бразды правления, ситуация в пограничных штатах постепенно будет улучшаться.

Подытоживая, можно сказать, что в демократической Индии секуляризм был основательно подорван этнонационализмом, неолиберализм угрожает этническим компромиссам, достигнутым на основе государственной позитивной дискриминации этнических групп, а мировой рынок оружия открыт для радикалов всех мастей. Но эскалация не приняла форму постоянных кровавых чисток. Необходимое государственное принуждение продолжает оставаться гражданским, либеральным, социалистическим, традиция деления на касты по-прежнему жива, опоздавшие в развитии этнические меньшинства получают государственные субсидии. Худшим сценарием может стать война между Индией и Пакистаном из-за конфликта в Кашмире. Это случалось уже четыре раза, и если случится в пятый, то уже с угрозой применения ядерного оружия. Такая эскалация переносит этнические конфликты в плоскость конвенциональных войн и геополитики. В предыдущих конфликтах в обеих странах все-таки возобладала разумная политическая воля и прагматизм. Мы надеемся, что так будет и впредь, хотя усиление исламизма в Пакистане может спровоцировать Индию на превентивный удар, что повлечет за собой масштабную кровавую чистку в Кашмире или где-нибудь еще.

Индонезия также в высшей степени многонациональная страна. Ее население в 210 миллионов человек разбросано по 13 тысячам островов, принадлежит к 300 этническим группам и говорит на 200 языках. Ее территориальное единство гораздо слабее, чем в Индии. Голландцы сумели покорить весь архипелаг лишь в конце XIX — начале XX века. Но и тогда их власть не была настолько централизована, как правление британцев в Индии. Не успев построить устойчивую систему власти, голландские колонизаторы были вынуждены прибегать к жестоким и часто беспорядочным репрессиям. В последние годы колониального правления окрепло национальное самосознание народов Индонезии, голландцы же продолжали цепляться за власть с помощью традиционной политики колонизаторов — «разделяй и властвуй» (Nordholt, 2001). После 1945 г. независимое индонезийское правительство, сформировавшееся на Яве, начало территориальную экспансию, захватывая все новые острова. В 1975 г. был аннексирован Восточный Тимор. Таким образом, на архипелаге установилась преемственность колониальной власти — яванцы пришли на смену голландцам. Главным фактором социальной интеграции является ислам — 80 % населения страны мусульмане. Но Индонезия никогда не была исламским государством. В колониальные времена ислам не сумел проникнуть в административные структуры и позже не предъявлял политических требований. Ислам был организующей силой гражданского общества, но никогда не претендовал на власть. В наше время важнейшие политические и социальные движения в каком-то смысле являются исламскими, но силы их распылены, они ни о чем не могут договориться, поэтому Индонезия продолжает оставаться светским государством. Крупнейший мусульманский народ в мире (на втором месте Индия) практически равнодушен к фундаментализму. Этнические конфликты на архипелаге не имеют религиозной подоплеки, в основе их лежат территориальные споры, религия же не часто вмешивается в политику. 75 % населения страны живет на Яве и Суматре, на этих крупнейших островах регионально-этнические различия постепенно стираются. Жестокая эксплуатация голландских колонизаторов сплотила разные народы, национальные элиты смогли поднять на борьбу за свободу практически единую нацию. За годы независимости левые и центристские партии, яванские вооруженные силы создали сильное централизованное государство. В 1950-е гг. с помощью армии были присвоены и удержаны окраинные территории. Системе школьного образования был навязан единый национальный язык — бахаса индонезия (малазийский по происхождению). Поняв, что государственный язык служит пропуском в цивилизацию, население стало более терпимым и в этом вопросе.

После объединения страна могла бы пойти по пути децентрализации, что было предусмотрено конституцией. Этот процесс был сорван в 1959 г., когда Сукарно объявил военное положение и в 1965 г. обрушил кровавые репрессии на коммунистов. Непрекращающимся насилием и милитаризмом отличался и режим Сухарто. Имперские захваты новых территорий продолжились и в 1970-е с молчаливого согласия США и Австралии. Индонезийскую идентичность сформировали яванцы, возникла в какой степени внеэтническая национальная общность, но государство, представляющее всю нацию, так и не было создано, в особенности на периферии (Hefner, 1991; Horowitz, 1985: 514–516; Liddle, 1999; Malley, 1999).

В результате индонезийские националисты столкнулись с четырьмя трудностями, которых не знали их индийские собратья.

1. Государство слабо институционализировано даже на основных территориях. Националисты представляют собой рыхлую, внутренне противоречивую коалицию светской интеллигенции, армии и мусульманских организаций, не стремящихся к исламизации государства (выступавших с этими требованиями подвергли репрессиям). Но ни армия, ни мусульманские организации не смогли создать демократическое светское национальное государство. Его устои расшатаны грызней между политическими партиями и объединениями мусульман. Армия тоже разобщена: ее привилегированная часть — это элитные формирования, предназначенные для карательных операций. В итоге нет стабильности ни в военной, ни в политической жизни.

2. Индонезийцы не смогли сохранить контроль над командными высотами экономики. Почти 70 % частной экономической деятельности находится в руках у китайских эмигрантов, которые составляют лишь 4 % населения. Возникает угроза, что классовые и политические конфликты будут перенесены в этническую плоскость. Как следствие, индонезийцы выступают за создание сильного этнического государства (яванского или мусульманского), сознавая, что это их главный шанс на социальное развитие. Впрочем, китайцы не претендуют на политический суверенитет, поэтому и не подвергаются таким гонениям, как этнические меньшинства отдаленных провинций. О них несколько позже.

3. Периферийные территории архипелага были завоеваны, но не были интегрированы в индонезийскую идентичность. Много христиан живут на Восточном Тиморе, Молуккских островах, Сулавеси, Западной Папуа; на отдаленных территориях действуют сепаратистские движения, жива память о былой независимости и о жестоких репрессиях 1950-х гг. Государственность Индонезии сформировалась поздно. Это означает, что ассимиляция в национальную идентичность охватила лишь коренную территорию, в то время как периферию приводили к покорности силой оружия. Насильственная ассимиляция провинций ударила и по основной территории, превратив всю страну в откровенно милитаристское государство. Особенно отчетливо это обозначилось, когда на окраинах были найдены большие запасы природных ископаемых, доходы от их интенсивной разработки в 1970-1980-х гг. уходили в центр, львиная доля шла на содержание армии, а жители провинций оставались нищими.

4. Индонезия проводит квазиколониальную миграционную политику. В 1970-х — 1990-х правительство переселило около 10 миллионов внутренних мигрантов на отдаленные территории. Мигранты становились рабочими или администраторами в китайских и международных лесозаготовительных и горнодобывающих компаниях или бывших голландских предприятиях, управляемых индонезийской армией. Безудержная, губительная для экологии эксплуатация природных ресурсов разрушает естественную среду обитания аборигенов, но из далекой Джакарты это выглядит как развитие, модернизация и глобализация. Те же конфликты разгораются на соседних Филиппинах, где поселенцы-христиане пользуются покровительством правительства и транснациональных корпораций, что вызывает раздражение и гнев у местного мусульманского населения. Этот антагонизм лежит в основе деятельности Исламского фронта освобождения Моро и террористической организации Абу Сайяф. Такой конфликт опасен из-за своего территориального и этнического характера.

Итак, для коренных народов дальних провинций формирование индонезийской нации выглядит как экспансия государствообразующего народа — яванцев. В их глазах они чужестранные поработители, несущие с собой идеологическую ассимиляцию, экономическую эксплуатацию, военные и политические репрессии. Индонезийское правительство не выработало согласованную политику по национальному вопросу, в ней перемешались взаимоисключающие подходы: репрессии, неоколониализм и искренняя озабоченность проблемами коренных народов. Ответом на хаотичность и непоследовательность внутренней политики стало обострение регионального национализма на периферии, где в конце 1980-х выделилось 5 крупных движений, каждое из которых борется за определенную степень региональной автономии и имеет на это историческое право.

1. Восточный Тимор не принадлежал Индонезии, пока не был завоеван в 1975 г. Кроме того, он был португальской, а не голландской колонией. Население было преимущественно христианским, лишь немногие говорили на индонезийском языке. Во время борьбы за независимость вероисповедание не имело значения, потому что португальские владыки тоже были христианами. Вначале многие тиморцы восприняли как благо переход острова под новую юрисдикцию — им была предоставлена автономия в составе Индонезии. Но последующее вторжение, репрессии и голод уничтожили от 150 до 170 тысяч человек — почти 25 % населения Тимора (Kiernan, 2003). Меньшинство сохранило лояльность индонезийцам, считая их модернизаторами, другие превратились в покорную клиентелу, чья жизнь целиком зависела от благорасположения местной власти. На фоне такой сервильности повстанческое движение стало настолько радикальным, что его умеренная часть переметнулась на сторону индонезийцев. Таким образом, индонезийская армия смогла опереться на поддержку коллаборационистов. Конфликт имел религиозно-этническую окраску, но не в этом была причина его ожесточенности. Тиморцы, индусы, даже христиане сражались и по ту и по другую сторону баррикад. Наибольшее число ополченцев дали приграничные районы в индонезийском Западном Тиморе (Robinson, 2001b). У повстанцев была поддержка за рубежом — вначале в неправительственных организациях, позже к ним присоединились Австралия и ООН.

В 1999 г. под давлением международного общественного мнения и в ходе подготовки к выборам режим в Джакарте отказался от репрессий. Но местное военное командование с большим опытом карательных операций заручилось поддержкой высших армейских чинов в столице и бросило в бой парамилитарные формирования добровольцев — то ли для того, чтобы силой добиться нужного результата на выборах, то ли для того, чтобы их вовсе сорвать. Резня вышла из-под контроля. Но военные переоценили силы боевиков. Выборы состоялись, народ почти единодушно проголосовал за независимость, несмотря на то, что в ходе столкновений было убито 2 тысячи человек и еще 200 тысяч, спасаясь от резни, бежали в Западный Тимор. Под международным давлением индонезийское правительство передало провинцию под мандат ООН. Восточный Тимор добился независимости. Это произошло в 2001 г. И индонезийцам, и тиморцам спокойнее живется друг без друга (Hainsworth & McCloskey, 2000; Inbaraj, 1995; Robinson, 2001a, 2001b).

2. Ацех расположен на северной оконечности большого острова Суматра. Его население — 3,6 миллиона человек. До XX века провинция была султанатом с сильными теократическими исламскими традициями. Население этнически неоднородно. Сопротивление длилось до 1962 г. После аннексии провинции был предоставлен статус «специального региона» с религиозной, культурной и образовательной автономией. Тимор и Ацех вплотную подошли к опасной зоне этнической чистки. Это народы древней культуры, оправданно претендующие на территориальный суверенитет, народы-парии, накопившие много ненависти к имперским поработителям. Вождь восстания Хасан ди Тиро заявил, что «Индонезия — существующая до сих пор колониальная империя, с той лишь разницей, что там вместо голландцев правят яванцы» (Kell, 1995: 62). Повстанцы Ацеха поддержали некоторые иностранные государства, они получали оружие от Ливии и Малайзии, там же проводилась подготовка боевых отрядов. Это отчасти соответствует тезису 4б — слабейшая сторона в конфликте поощряется к сопротивлению внешней силой. В 1980–1990 гг. устрашающие репрессии, проведенные армией и поддержанные послушной режиму местной властью и парамилитарными отрядами, подорвали решимость инсургентов добиваться автономии. С другой стороны, они радикализировали политических и мусульманских лидеров: автономия их уже не устраивала, теперь им была нужна только независимость (Jones, 1995; Kell, 1995).

Религиозные противоречия, конечно, существовали, экономическая эксплуатация стала одной из причин волнений начала 1990-х, но вспышку ярости у народа вызвали не они, а беспощадные репрессии индонезийской армии (Robinson, 1998). Военные не нашли широкой поддержки в массах. После падения Сухарто в 1998 г. и отказа Индонезии от Восточного Тимора в 1999 г. инсургенты Ацеха перешли к активным действиям. В 1990-х 36 тысяч переселенцев с Явы были вынуждены бежать из провинции. В июне 2001 г. Ацеху был предложен договор о региональной автономии, по которому в местный бюджет отчислялось 70 % доходных поступлений (ранее лишь 5 %). Но перманентная повстанческая война препятствуют выполнению каких-либо соглашений. Суды и прокуратуры вынуждены признать, что никакие законы в мятежной провинции не соблюдаются. В ответ на сопротивление армия усиливает репрессии, и выхода из этой ситуации нет (Human Rights Watch, 2003). Влияние военных резко выросло на всем архипелаге, внутри армии привилегированное положение занимают войска спецназначения. Повстанцы поспешили дистанцировать себя от исламского международного терроризма типа Аль-Каиды.

3. На Молуккском архипелаге и в некоторых районах Сулавеси существуют крупные христианские общины. Во время господства голландцев уроженцы этих мест составили костяк колониальной армии, многие жители приняли христианство. Молуккские солдаты воевали бок о бок с голландцами против индонезийских повстанцев в 1940-х. Они снова заявили о себе в 1950 г., провозгласив Независимую республику Южных Молукк. После поражения мятежники были подвергнуты жестоким репрессиям. Наплыв индонезийских мигрантов усилил напряженность, в полиэтническом регионе началось размежевание мусульман и христиан. Роде (Rohde, 2001) оставил подробный отчет о беспорядках в Посо, Сулавеси, где враждующие христианские и мусульманские банды христиан и мусульман терроризировали местное население. Было убито более 250 человек, сожжены тысячи домов, 70 тысяч человек стали беженцами. Как и в Индии, мелкие инциденты обрастали слухами, вспыхивали и набирали силу мятежи, при этом каждая сторона утверждала, что защищает себя или мстит за зверства, совершенные врагом. Роде считает, что демократизация и децентрализация Индонезии усугубила конфликты, начатые мусульманскими иммигрантами. Банды, организованные местными политиканами и предпринимателями, пытаются легализовать себя в системе коррумпированной власти, а центр уже не в состоянии применить силу, как раньше.

Студент-мусульманин рассказал Роде о беженцах, нахлынувших в его родной город. Это были опасные люди, говорил молодой человек, «они принесли нам свою болезнь». «Болезнью» он называл привычку к бандитизму и насилию, а не борьбу за независимость от метрополии. В 2003 г. был подписан двусторонний мирный договор между лидерами обеих общин, но разрозненные группы радикалов продолжили вооруженную борьбу. Среди мусульман выделяется такой персонаж, как Ласкар Джихад, он сражался на стороне США с исламскими террористами. Происходящее на Молуккском архипелаге, скорее, напоминает «цикличные мятежи», а не масштабные кровавые чистки.

4. Западное Папуа/Ириан-Джая — конфессионально христианский и этнически меланезийский регион. Миллион его обитателей не имели государственности и культурно были ближе к Папуа-Новая Гвинея, чем к Индонезии. Индонезия оккупировала остров в 1963 г. и официально присоединила его к себе в 1969 г. И снова программа переселения внутренних мигрантов накалила страсти, вызвав к жизни националистические движения, требовавшие автономии или отделения. Относительная отсталость региона и отсутствие поддержки из-за рубежа ослабили национальноосвободительное движение, поэтому индонезийской армии не пришлось прибегать к столь же кровавым репрессиям, как в других случаях. В 2001 г. Джакарта пообещала наделить регион широкими автономными правами, позволила удерживать 70–80 % поступлений в местный бюджет, был создан национальный совет самоуправления, представлявший 250 племенных групп. Тем не менее Папуа с порога отвергло этот проект. Вскоре после этого лидер движения был убит. Мегавати, как и ее предшественник Хабиби, вероятно, имели самые миролюбивые намерения, но не смогли удержать под контролем силовиков — убийство, скорее всего, совершили спецслужбы. Положение остается неясным и напряженным. За 30 лет погибло 20 тысяч человек, из них 1500 в 2001 г.

5. Даяки Западного Калимантана. Это три с половиной миллиона человек, этническое большинство региона. Жертвы жестокой эксплуатации со стороны частного и военного бизнеса, а также мигрантов с острова Мадура. Даяки поднимались против мадурцев в 1997 и 1999 г., несколько сот человек было убито, 50 тысяч бежали с острова. Кульминация восстания пришлась на 2001 г., когда даяки уничтожили еще 500 пришельцев (по другим данным — до двух тысяч). По древней традиции, они отрезали головы убитых, что ужаснуло и шокировало мировую общественность. Охотники за головами были объявлены «примитивными дикарями». Один индонезиец с ужасом рассказал корреспонденту о том, как даяк помахал у него перед носом отрезанной головой и сказал: «Это голова мадурца. Если хочешь сохранить свою голову на плечах, уезжай отсюда» (Los Angeles Times, 3 марта 2001). Террор умеет убеждать. Свыше 100 тысяч человек, практически вся община мигрантов, бежали с Калимантана. Кровавая чистка прошла с большим успехом.

И все же примитивный, уходящий в глубокую древность обычай отрезания голов в данном контексте имел рациональное зерно — даяки хотели посеять ужас. Сопротивление было организовано вполне современными политическими партиями в ответ на создание индонезийским правительством собственных политических институций на острове, которые ущемляли права этнического большинства.

Восточный Калимантан менее поляризован. Ни одна этническая группа не составляет большинства. Проблема кроется в биполярности, а не в гетерогенности. Во время правления Сухарто местные лидеры создали систему патрон-клиентских отношений для поддержки правящей партии. Сухарто использовал даяков в десятилетней войне против коммунистических повстанцев и их предполагаемых союзников — китайских мигрантов (Davidson & Kämmen, 2002). Взамен даякские вожди были наделены льготами и привилегиями. Развитие горнодобывающей и деревообрабатывающей промышленности вызвало значительный приток мигрантов. Система лоббирования распространилась на приватизированную промышленность, работа все чаще доставалась определенным этническим группам. Приход демократии политизировал экономические конфликты и перевел их в этническую плоскость. Даякская компрадорская буржуазия использовала примитивные инструменты насилия, чтобы скрыть свою роль и симулировать беспомощность перед якобы нахлынувшей волной возмущения среди своих компатриотов. Ударной силой с той и другой стороны стали горняки и лесозаготовители, они организовались в вооруженные отряды под контролем местных промышленных воротил. Мадурцев поддерживала полиция, даяков — армия. Полунищие рабочие вступили в борьбу друг с другом вместо того, чтобы обратить гнев на классового врага, их эксплуатировавшего (van Klinken, 2002). Боевики, вымуштрованные индонезийской армией, резали головы повстанцам на других островах — впечатляющая тактика устрашения! В трех конфликтах участвовали аборигены, они поднялись против индонезийской армии и переселенцев с других островов. Во всех пяти случаях индонезийские власти, как и голландцы до них, сумели перекупить местную племенную аристократию, это была традиционная политика «разделяй и властвуй», когда в благодарность за лояльность можно было получить хлебную должность или выгодный контракт. Патрон-клиентская система в развивающихся государствах насквозь разъедена коррупцией. Индонезийцы переняли опыт голландцев и научились использовать парамилитарные формирования, на содержании у местных боссов. С 1970-х гг. эта тактика стала общепринятой — индонезийская армия опирается на «всенародное ополчение». Боевики обучались армейским спецназом, использовались теневые бюджеты, «всенародные ополченцы» стали грозной силой, способной справиться с партизанами теми же партизанскими методами. Применялась тактика живого щита, когда боевики выстраивали местных жителей в цепь и под их прикрытием штурмовали деревни мятежников. Специальные карательные команды, добровольцы, молодые исламисты, разнузданные, часто преступные банды, нанятые местными воротилами, не подчинялись никому, в том числе и государству. Насилие росло, становилось хаотичным и этнически направленным, кланы и племенные группы считались или друзьями, или врагами (Nordholt, 2001; Robinson, 1998, 2001b).

Индонезия посеяла ветер и пожала бурю, теперь ей пришлось обуздать насилие, вышедшее из-под контроля. Государство здесь куда менее стабильно, чем в Индии. Под давлением набирающего силы, массового, хотя и разобщенного исламского движения, в результате регулярных конфликтов, возникающих на далекой периферии, экономических спадов и подъемов, государственная власть не раз оказывалась в кризисе, что обычно сопровождалось усилением репрессий. В 1965 г. в результате военного переворота была уничтожена Коммунистическая партия Индонезии. Для этого армия обратилась к помощи исламских экстремистов, которые по определению не могут быть помощником вооруженных сил! Этот чудовищный политицид (полмиллиона погибших — такого не было ни до, ни после) Лангенберг (van Langenberg, 1990: 53) не считает бюрократизированным или тоталитарным массовым истреблением. По мнению ученого, «в стране не существовало твердой государственной власти, способной осуществить продуманный план геноцида или массового уничтожения политических противников». В свою очередь, Хефнер (Hefner, 2000: 65) утверждает: «Вместо того, чтобы снизить уровень бессмысленного насилия, стремительно разрушавшийся государственный аппарат только усугубил его. Государство и общество распадались на первичные элементы… соперничающие политические силы вступали в неконституционные альянсы, направлявшие хаотичную энергию общества и государства против враждебных им сил, действовавших столь же хаотично».

Подъем исламизма усилил религиозные и светские различия между политическими партиями внутри гражданской администрации и даже внутри армии. Таким образом, религиозно-этническое насилие возросло благодаря фракционности и радикализации, как это бывало и в других случаях. Политические лидеры не могут держать в узде погромщиков и боевиков, которых они наняли, чтобы те сделали свою грязную работу. На горизонте маячит призрак окончательного слома государственности и наступления полного хаоса. Современная демократическая децентрализация лишь усугубляет проблему.

В Индонезии нет прямой связи между этническими чистками и демократией. Как подчеркивает Чуа (Chua, 2004), партии власти часто разыгрывают националистическую карту, раздувая ненависть к китайским общинам. Авторитарные режимы опираются на армию, а поскольку армия является бастионом интегрального национализма, то относительно демократическое правительство Индонезии сейчас направляет усилия на поиск компромиссов, включая развитие региональной автономии. На примере Калимантана мы знаем, что это может ухудшить ситуацию. К сожалению, стабильные демократические институты в Индонезии никогда не существовали. Риск дестабилизации возрастает при ослаблении любого режима, пока мы наблюдаем распад более опасных авторитарных режимов. В момент кризиса правительство или правительственная группировка часто разыгрывают радикально-националистическую или религиозно-националистическую карту. Крупные антикитайские восстания часто поддерживались правительственными кругами, чтобы отвлечь внимание общества от их собственных просчетов в экономике и политике. Таковыми были мятежи и погромы 1959 г., когда 100 тысяч китайцев были изгнаны из страны, то же самое происходило в 1965–1966, 1973, 1980 и 1998 гг. Выступления против китайцев и христиан в 1996 и 1998 г. (тогда погибло более 1200 китайцев) обычно рассматриваются как последняя, отчаянная попытка президента Сухарто возложить на китайских предпринимателей вину за экономический провал и на мусульманскую оппозицию — вину за провал политический (Чуа не разделяет эту точку зрения, виня во всем демократизацию: Chua, 2004: 43–45). В обоих случаях полиция чудесным образом отсутствовала на месте событий, вместо нее орудовали боевики-чернорубашечники, привезенные на грузовиках (возможно, это были переодетые полицейские или солдаты). Вслед за ними погромы, грабежи, насилия продолжили обычные индонезийцы. В 1996 г. это были мигранты с Мадуры, обосновавшиеся на северо-восточном побережье Явы, почти все они поддерживали мусульманское движение Нахдлатул Улама. На выступление их спровоцировало само правительство, чтобы дискредитировать эту крупнейшую мусульманскую организацию. Христианско-мусульманские восстания на Молукках в 1998 г. (2500 убитых), скорее всего, тоже были спровоцированы неконтролируемыми военными. На сей раз целью провокации была дискредитация радикальных лидеров христиан и мусульман (Hefner, 2000: 190–193, 205–212). В результате этих восстаний обе общины начали создавать собственные парамилитарные формирования, вовлекая в этнорелигиозный конфликт широкие массы. Известно, что десятки тысяч мусульманских переселенцев были вынуждены вернуться на Сулавеси и Яву и десятки тысяч китайцев уехали из страны в 1998 г.

События, разыгравшиеся в центре и на периферии Индонезии, снова ставят нас перед проблемой оспариваемого территориального суверенитета и неуклюжих попыток государства разрешить эту дилемму. Кровавые чистки не происходят там, где нет территориальных споров, где государственные институты работают уверенно и стабильно, где не происходит экономических, политических и международных геополитических кризисов. Этнические чистки могут начаться, если эти условия не соблюдены. Вероятность насилия возрастает там, где колониальные империи сталкиваются с национально-освободительными движениями. При этом первые подчеркивают свою глобальную цивилизаторскую миссию в борьбе против отсталости, а вторые — свои демократические устремления. И те и другие апеллируют к справедливости и прогрессу. Главную угрозу для Индии представляют национально-мажоритарные правительства, проблема Индонезии — теряющий устойчивость авторитаризм, и это представляется гораздо более опасным. В обеих странах не прослеживается прямой связи между демократией и этническими чистками.

Нам не следует придавать чрезмерное значение конфликтам в Индонезии. Международные СМИ фокусируют внимание на мрачных событиях, которые происходят большей частью на периферии этого огромного архипелага. Это действительно трагические события, укладывающиеся в общую историческую тенденцию, о которой я расскажу в заключительной главе. На окраинах крупных имперских государств появляются этнонационалистические «черные дыры» — результат высокомерия и пренебрежения богатого Севера к нищему, некогда колониальному Югу. На коренной территории Индонезии, как и Индии, этнические и религиозные конфликты тлеют, но не горят, на бесправной и униженной периферии происходит прямо противоположное.

Будущее Индонезии туманно. Там совпали во времени и пространстве три опасные тенденции, о которых я расскажу в следующей главе.

Влияние либералов и социалистов сошло на нет, а секуляризму угрожает все возрастающая исламизация политической жизни. Страна пока не идет по пути фундаментализма, этого может не случиться и в будущем, поскольку в Индонезии отсутствует доминирующая светская элита, связанная с международным империализмом. Но государство слабеет, а его политические акторы становятся более радикальными — согласно тезису 5. Индонезия погружается в экономический и политический кризис, радикалы поднимают голову, что ведет к дальнейшему обострению религиозно-этнических конфликтов. По сравнению с Индией Индонезия внушает гораздо меньше оптимизма.

Теперь я готов дать развернутое объяснение различию между двумя нетипичными случаями, описанными выше, и предыдущими, закончившимися массовыми убийствами. В двух нижних сегментах таблицы 16.1 обозначены интерактивные процессы, которые миновали Индию и Индонезию, но произошли в других, более тяжелых случаях. Главный вопрос вот в чем: всегда ли худшие сценарии начинались с погромов и общественных беспорядков, как это было в Индии? Всегда ли наблюдается последовательная эскалация насилия от первой, через вторую, к третьей фазе или здесь присутствуют другие закономерности? Пробежимся вкратце по самым кровавым эпизодам этнических чисток (исключая колониальную эпоху и коммунизм).

Геноцид армян. Геноциду 1915 г. предшествовали погромы, последние два по размаху и масштабу кровопролития превосходят все, что было в Индии и Индонезии. В 1894–1896 гг. погибло 50 тысяч армян, в 1909 г. — 20 тысяч. Это были самые крупные погромы за всю предшествующую историю. В этих зверствах отразились два новых фактора, изменивших жизнь турок-османов: модернизационный органический проект в условиях угрожающей геополитической ситуации. Ранние погромы совершали не турецкие этнонационалисты, а их противники. Турецкая ненависть к христианам восходит к временам массовых этнических чисток на Балканах с 1820 по 1913 г. Главной жертвой были тогда турецкие мусульмане, но никакого армянского вмешательства и присутствия на Балканах не было. В более раннюю эпоху наблюдались трехсторонние конфликты между русскими, тюрками и армянами, но происходили они в Российской империи, а не в Турции. Хотя погромы 1894–1896 и 1909 гг. резко ухудшили турецко-армянские отношения и создали предпосылки для дальнейшего обострения, массовые беспорядки все же были подавлены. Между 1909 и 1915 г. произошли события, которые поставили во главу угла вопрос национального суверенитета, на ранней стадии этнического противостояния этот вопрос не стоял совсем. Мы знаем, что Турция прошла через горнило кровопролитных войн, потеряла часть территорий, воочию увидела, как армяне рвутся к союзу с Россией, грозя разрушить Османскую империю. Новые вызовы и внешний геополитический кризис дестабилизировали и радикализировали Турцию по той схеме, которая предложена в нижней части таблицы 16.1. Угроза была связана с факторами, указанными в крайней правой колонке таблицы («государства-соседи»).

Германия. «Окончательное решение». Из века в век в Европе шли еврейские погромы. Но в Германии их не было больше столетия вплоть до начала геноцида. Антисемитизм в стране никогда не превосходил среднеевропейский уровень. В догитлеровской Германии евреи ассимилировались, часто по собственному желанию. Политический антисемитизм наблюдался в Австрии, но его центр находился на Востоке — в России и Польше, в конце XIX и начале XX века положение евреев там значительно ухудшилось. Но окончательное решение еврейского вопроса начали все же немцы. Европейские и общемировые процессы дестабилизировали германо-славянско-еврейские отношения, что радикализировало и немецкое государство. Мировая война довела этнические чистки до уровня геноцида. Этот процесс был куда более стремительным, чем в случае с армянами, и с; нова сыграл свою роль внешний, международный фактор.

Геноцид в Руанде. С 1962 по 1979 г. в Руанде шли погромы и кровавые чистки. Внезапно они прекратились, их не было вплоть до 1990 г., когда развернул наступление Руандийский патриотический фронт. Серия кровавых инцидентов стала прелюдией к геноциду 1994 г. Многие считают, что это был непрерывный процесс, приведший к последней фазе эскалации. Тем не менее этого бы не произошло, если бы страна не стала жертвой агрессии тутси и 4-летней гражданской войны (это было прямое военное столкновение за государственный суверенитет), если бы не были заключены Арушские договоренности (резко ослабившие позиции хуту), если бы не прогремел гром среди ясного неба — сбитый самолет с двумя президентами на борту. «Государства-соседи» из правой колонки таблицы 16.1 должны были сильно постараться, чтобы погромы переросли в геноцид.

Югославия. Этническим войнам 1990-х гг. предшествовали кровавые чистки 1941–1945 гг. В основном хорваты уничтожали сербов, отмщение пришло в 1945 г. Первоначальный толчок всему этому дала нацистская Германия, оккупировавшая Югославию. До этого момента в XX веке там не было значительных мятежей и погромов. В том же столетии не раз возникали кровавые конфликты между косовскими сербами и албанцами, сразу же прекратившиеся после окончания Второй мировой войны. Кровавые чистки 1990-х начались не в Косово. Совершенно неожиданно мятежи и погромы вспыхнули в Хорватии и Боснии, где до того все было спокойно. И вновь предпосылкой массовых беспорядков стала борьба за национальный суверенитет в неустойчивых и радикализованных государствах.

Во всех этих случаях дала о себе знать старинная межэтническая вражда — такая же, как в Индии и Индонезии. Тем не менее в подоплеке кровавых чисток лежат не только факторы, связанные с межэтническим и межконфессиональным насилием. Причины обострения вы можете определить сами, обратившись к моим тезисам. Между фазой локальных конфликтов и фазой эскалации (таблица 16.1) был существенный разрыв. Эскалацию нельзя считать имманентно присущей биэтническим обществам. Она происходит тогда, когда внутренние и внешнеполитические кризисы вводят государство в состояние нестабильности, что лишает его силы и решимости подавить конфликт. В этом случае на политической сцене появляются радикалы и проводят кровавую чистку во имя достижения органического суверенитета. Суверенитет — вот желанная цель, попытка добиться его любой ценой в условиях политической и геополитической нестабильности часто приводит к трагическим результатам. Лишь комбинация вышеперечисленных факторов может привести к действительно кровавым чисткам. Такое происходит не всегда и не со всеми, что внушает надежду. Эскалация насилия не есть неотъемлемая часть межэтнического соперничества. Для того чтобы такая эскалация случилась, нужен комплекс причин, как внутренних, так и внешних. Кровавые этнические чистки — это темная сторона становления демократических национальных государств.

1. Кровавые чистки — явление современное. В прежние эпохи к ним иногда прибегали, когда завоеватели захватывали страну, но не нуждались в труде местных жителей. Впоследствии монотеистические религии спасения делали попытки насильственных обращений. Однако количество кровавых этнических чисток резко возросло, когда люди Нового времени стали пытаться установить власть народа в условиях биэтничности или полиэтничности. Слово «народ» приобрело двойной смысл — демос, как в демократии, и этнос, или этническая группа. Этнические чистки Современности представляют собой темную сторону демократии, когда этнонационалистические движения требуют государство для их собственного этноса и поначалу стремятся построить его как демократическое, но впоследствии пытаются исключить других или подвергнуть их чистке. Социалистические версии демократии также имеют темную сторону. Народ приравнивается к пролетариату, и после революции может начаться чистка классовых и других врагов.

Тем не менее отношение между государством и демократией представляет собой динамический процесс, а не статическую корреляцию. Режимы, проводящие чистки, по определению не могут быть демократическими. Некоторые — такие, как поселенческие режимы, — были этнократиями, демократическими лишь в пределах одного этноса. Другие начали соскальзывание в направлении кровавых этнических чисток с попыток демократизации, но затем превратились в авторитарные партократии, как в Югославии, Руанде и большевистской России. Младотурки вначале стремились к демократии, но соскользнули одновременно в авторитаризм и этнические чистки. Некоторые режимы ступили на этот путь уже в качестве авторитарных партократий, в которых демократические процессы были подорваны в прежние годы, как в случае нацистов, Китая и Камбоджи. За исключением большинства нацистов и отдельных личностей вроде Милошевича, в рассмотренных мною случаях виновные в этнических чистках начинали в качестве демократов, потом отстаивали более сомнительные «органические» концепции демократии, а затем начинали действовать способами, в принципе несовместимыми с любой концепцией демократии. Конкретные проявления этого извращения демократии можно найти в тысячах индивидуальных биографий. Это не демократия сама по себе, но ее темная, извращенная сторона.

2. В случае успеха этим движениям удается перекрыть классовые различия, смещая классовое чувство эксплуатации на определенные этнические группы. Кровавые этнические чистки порождаются не только различиями. Должна присутствовать также иерархия: правдоподобная история эксплуатации и защиты демократии со стороны одной группы и защита привилегий, рассматриваемых как цивилизация или выживание со стороны другой — идеология имперских и противопоставляемых им пролетарских наций. Это было очевидно в случае красных кхмеров, хотя большинство коммунистов устанавливали связь в обратном направлении, придавая классовым различиям национально-этническую окраску. Однако экономических различий рыночного или профессионального характера здесь недостаточно. Там, где возникают монополии, этнические конфликты на экономической почве становятся серьезнее, будь то соперничающие притязания на земельную собственность или учреждение государственных монополий.

3. Опасность увеличивается, когда две древние (не возникшие недавно) этнические группы предъявляют политические претензии на одну и ту же территорию, причем в обоих случаях такая претензия в какой-то степени легитимна и имеет известные шансы на осуществление.] Даже в Боснии и Пенджабе три соперничающие группы образовали враждующие пары. Этот тезис неприменим к одному из худших случаев — геноциду евреев нацистами. Тем не менее Гитлер сам верил в него, охваченный паранойей по поводу угрозы, исходящей от «жидобольшевистского» врага. Тем самым евреи оказывались объединены со славянскими врагами, которые и правда боролись с немцами за суверенитет — особенно с теми группами немцев, для которых существовала опасность стать исполнителями геноцида. Тем не менее у Холокоста было слишком много особенностей, затрудняющих подведение его под общую модель. Все общие объяснения кровавых этнических чисток страдали, когда в качестве модели для них избирался Холокост.

4. Массовые убийства становятся реальностью, когда осуществляется один из следующих сценариев, или оба. При сценарии (а) более слабый противник побуждается к борьбе, а не подчинению (в противном случае массовые убийства не происходят), веря при этом, что ему помогут соплеменники или союзники из-за границы. В случае (б) более сильная группа опасается, что ее влияние идет на убыль в долгосрочной перспективе, но может использовать свою нынешнюю силу для очистки своей территории от чужих без большого физического или морального риска для себя. При сценарии (а) массовые убийства совершаются на начальном этапе этнической гражданской войны и в ходе ее эскалации; сценарий (б) приводит к геноциду, носящему превентивный характер. Сказанное не относится к геноциду, проводимому поселенцами, поскольку поселенцы прибегали к кровавым чисткам только, когда значительно более слабое туземное население представляется агрессивным раздражающим фактором, а не серьезной угрозой.

5. Эти сценарии предполагают, что государство утратило свой нормальный репертуар средств воздействия, в котором примирительные меры соседствуют с репрессиями. Оно раскалывается на фракции, и некоторые фракции становятся более радикальными и торжествуют, почти всегда в результате внешнего геополитического давления, обычно включающего войну. Хотя радикализация происходит во имя народа (этноса), государство утрачивает демократический характер. Мы видели разные формы такого раскола: колониальные границы с размытой государственной властью, государства, различным образом делящие между собой территорию республик Югославии, и нацистское государство, расколотое лишь в том ограниченном смысле, что различные учреждения соревновались за благосклонность фюрера, проявляя рвение в осуществлении геноцида. Политическая фрагментация часто вызывалась крахом империи или началом тяжелой войны. Но эти факторы отсутствовали в случае колониальных или коммунистических режимов, тогда как в случае нацистов крушение империи вообще не выступает в качестве фактора, а массовые чистки и случаи массовых убийств (душевнобольных) начались еще до войны.

6. Кровавые этнические чистки редко являются результатом изначального замысла. Те, кто их осуществляет, оказываются помимо своей воли вовлечены в исполнение Плана В после того, как проваливаются более ранние План А и План Б, которые могли предполагать репрессии, но не массовые убийства. В сценарии 4а смена планов носит часто непредсказуемый и случайный характер. События могли развиваться и по-другому; действительно, прагматичное политическое планирование часто позволяет избежать дальнейшей эскалации. Сменяющие друг друга планы по сценарию 4б представляют собой более логичное развитие первоначальных намерений. Самым очевидным представляется эскалация планов Гитлера против евреев, а в более позднее время — планов Милошевича против своих врагов. Если вначале даже Гитлер, видимо, не планировал геноцид, можно было предсказать (если бы мы были близко знакомы с личностью Гитлера и с нацистским движением), что при провале его более «мягких» планов результатом был бы геноцид. Колониальные чистки ближе к случаю 4а, но отличаются в том смысле, что процесс предполагал целую серию чисток по мере расширения приграничной зоны, причем у каждой новой чистки были другие исполнители.

7. Причиной геноцида не являются ни сплоченные элиты государства, ни целые народы. Эскалация происходит в ходе сложных взаимодействий между лидерами, активистами и массами, причем большинство стоит в стороне, безразличное или охваченное страхом, тогда как в числе главных исполнителей непропорционально представлены группы, составляющие базу поддержки агрессивного этнонационализма. Такие взаимодействия часто включают победу радикалов на выборах, хотя выборы никогда не выигрываются теми, кто открыто призывает к массовым убийствам. Лидеры всегда играют в этом важнейшую роль.

Лучшее или более умеренное лидерство могло бы помочь избежать кровавых событий, о которых шла речь в книге. Но лидеры действуют не в одиночку, и демократия не представляет защиты против эскалации, если демос путают с этносом или пролетариатом. Однако по мере эскалации митинги сменяются насилием, и каждое сообщество оттесняется за собственные баррикады под защиту своих радикальных лидеров и активистов. К этому моменту они хорошо оснащены идеологически и верят в правоту своего дела, в котором видят самозащиту. Самозащита, безусловно, легитимна с юридической и моральной точки зрения. Потрясает то, как убийцы становятся в позу защитников морали.

8. Действиями всех участников этнических чисток управляют многочисленные мотивы, которые в норме можно найти у обычных людей, участвующих в более обыденных общественных движениях. Нормальные общественные процессы отправляют людей за этнические баррикады и затем заставляют их осуществлять кровавые этнические чистки. Теперь лидеры могут легко давать на это разрешение. Подобно руководителям, устраивающим бомбардировки мирных жителей в военное время, они относятся к смерти как к абстракции, с которой не сталкиваются непосредственно. Речь идет об убийцах из-за письменного стола. Они верят в свое дело, так что цель оправдывает средства. Радикалам на всех уровнях помогает убивать чувство собственной правоты. Но на такое способны и обычные люди по причинам, связанным с карьерой, дружбой, патриотизмом, рутинной работой, и по другим обыденным мотивам. Мы, люди, способны на зло.

Мои тезисы расположены вдоль широкой шкалы от условий самого общего характера до процессов местного масштаба. В них отражено также напряжение между широкими сравнительными обобщениями и уникальным характером каждого случая. Выделяются также две обособленные подгруппы — колониальная и коммунистическая. Точное предсказание во всех рассмотренных случаях невозможно, а в распоряжении статистического анализа вскоре не окажется достаточно данных, чтобы учитывать все факторы, имеющие значение. У социологии есть свои пределы — особенно когда речь идет о макрофеноменах, насчитывающих малое число случаев, которые к тому же взаимосвязаны. Исполнители этнических чисток в колониях и коммунистическом мире учились на примерах предшественников в других странах, а некоторые нацистские лидеры были знакомы с геноцидом гереро или армян. Гитлер и Гиммлер извлекли уроки из истребления американских индейцев. Речь идет о процессах, а не изолированных событиях, а процессы могут развиваться множеством способов.

Так что для меня лишь ограниченным утешением служит тот факт, что общий ход моих рассуждений вполне поддерживается статистическими данными политологов, собранными в ходе изучения этнических и гражданских войн в современном мире. Я утверждаю, что этнические чистки распространяются одновременно с процессами демократизации. Гор (Gurr, 1993, 2000) показывает, что беспорядки на этнической почве начали распространяться в южной части мира, начиная с 50-х — 70-х гг. XX века, то есть со времени, когда там происходила видимая демократизация. Их уровень оставался низким на Севере, где преобладала институционализированная демократия и классовая политика. В течение 50-х гг. XX века число конфликтов на этнической почве резко уменьшилось в коммунистических странах, для которых был характерен авторитаризм и доминирование классовой политики. Они отличались неравномерностью на Ближнем Востоке и в Северной Африке, резко возросли в Африке южнее Сахары после 1960 г. среди государств, находящихся на пути демократизации, усилились в Азии после 1965 г., а после 1975 г. — в Южной и Центральной Америке. После 1975 г. все региональные тенденции, наблюдаемые на Юге, усиливались примерно до 1995 г. Кривая этнических беспорядков пошла вверх в результате распада Советского Союза и Югославии. После 1995 г. наблюдается небольшое снижение, за исключением Африки южнее Сахары, хотя она еще не вернулась на уровень до 1991 г. (Gurr, 1994; 2000; Sollenberg & Wallensteen, 2001). Тем самым в какой-то степени подтверждаются тезисы 1 и 2, хотя, безусловно, некоторые из этих региональных флуктуаций имеют и другие причины. Я ожидал бы снижения этих тенденций с момента, когда демократии прочно утвердятся и не будут носить этнического характера.

Внешние вмешательства также могут приводить к снижению тенденций. Два моих тезиса касаются внешнего давления, естественно носящего менее предсказуемый характер. В рассмотренных мною случаях помощь извне для более слабой стороны и международная нестабильность, ведущая к войне, выступали в качестве отягчающих геополитических факторов. Но это не обязательно так. В Руанде и Югославии международное сообщество могло бы вмешаться, чтобы попробовать остановить кровавую чистку, но не вмешалось (за исключением самого конца в Югославии). В отличие от этого, в Камбодже в страну вошла вьетнамская армия, свергла режим и покончила с убийствами. Трудно понять, каким образом внешнее вмешательство могло бы не дать осуществиться еврейскому Холокосту и армянскому геноциду из-за ситуации военного времени. Но международное сообщество могло бы действовать более интенсивно в отношении более слабых и менее защищенных исполнителей этнических чисток. Я рассмотрю такую возможность в этой главе.

Труднее всего подкрепить доказательствами тезис 7. Хотя у всех общественных движений есть группы, составляющие социальную базу поддержки, и это, видимо, верно также в отношении крайних этнонационалистов, данные о социальной принадлежности исполнителей довольно скупы. Больше всего мы знаем об элитах, потом об активистах и меньше всего о рядовых исполнителях. Хорошо документально подтверждена повышенная доля беженцев среди исполнителей этнических чисток; то же относится к жителям приграничных районов, находящихся под угрозой. В составе доминирующей этнической группы обычно повышенно представлены этатисты — люди, чья социализация произошла с помощью государства, или те, кто от него экономически зависит. Как только насилие начинает рассматриваться как возможный способ разрешения этнического конфликта, в числе исполнителей оказываются непропорционально представлены люди, для которых насилие — профессия: полицейские, бывшие солдаты, а в более размытых случаях спортсмены, уголовники и члены молодежных банд. Этнонационалисты происходят обычно из экономических секторов, лежащих за пределами основных сфер классового конфликта в обществе (другие втягиваются больше в классовые конфликты, чем в этнические). Безусловно, фашисты вербовались именно из такой социальной среды (см. Mann, 2004). Теоретики и исполнители этнических чисток часто происходили из профессиональных субкультур, которые в научном и техническом плане поддерживали расизм, — таких, как биология и медицина. Однако основательные подтверждения этому можно найти лишь в случае нацистов, который документирован лучше всего.

Непросто также разграничить три идеологических компонента, переплетающиеся в мировоззрении исполнителей чисток: крайний национализм, крайний этатизм и поддержка насилия. Например, полицейские-охранники почти всегда широко представлены среди исполнителей чисток, но связано ли это с тем, что они этатисты, националисты или обладают профессиональными навыками насилия? Обладают ли спортсмены склонностью к национализму, к подчинению более опытным лидерам и капитанам команд — или просто предпочитают физические решения социальных проблем? Этого я сказать не могу. Нужно больше данных, но данные очень трудно найти. Когда исполнители чисток высказываются, они обычно лгут, потому что для них речь идет о сохранении собственной жизни.

Отдельную проблему представляют гендер и возраст. Кровавые этнические чистки носят гендерный характер в том очевидном смысле, что практически все исполнители мужчины — самая очевидная из групп, составляющая их социальную базу. Однако мужчины составляют также подавляющее большинство жертв. Молодые мужчины преобладают среди убийц, а мужчины призывного возраста среди жертв. Кровавые этнические чистки главным образом связаны с отношениями между молодыми мужчинами и мужчинами, только вошедшими в средний возраст. Но вызвано ли это их большей склонностью к национализму и этатизму? Эти диспропорции могут просто отражать преобладание мужчин в большинстве форм общественной жизни и особенно преобладание молодых мужчин в военных организациях. Некоторые феминистки утверждают, что этнонационализм особенно привлекает мужчин и юношей, но это еще не доказано. В случае Югославии у меня вызывают сомнения интерпретации зверств сербских националистов в терминах гендерного патриархата. Скорее, тут есть более очевидные причины — такие, как наличие оружия у сербских мужчин в подвергающихся угрозе приграничных районах и специфический стимул для первого удара у сербов с учетом того, что у них в то время имелось значительно больше оружия. В случае Югославии большое внимание уделялось изнасилованиям, поскольку в первый раз мы располагаем значительным числом свидетельств об этом. В течение тысячелетий изнасилование могло представлять собой обычную форму поведения вооруженных мужчин в контекстах ломки моральных норм — во время войн и гражданских войн. Возможно, национализм как специфическая форма идеологии здесь ни при чем. Неопределенности такого рода могут быть разрешены только дальнейшими исследованиями.

Европа приближается к концу описанного мною многовекового движения в сторону этнически очищенных, демократических национальных государств. Войны в Югославии практически закончены, и единственным государством двух этнических сообществ остается Македония. Этнонационалисты в этой стране ослаблены кровавыми событиями у ее границ и давлением Европы и Соединенных Штатов. Хотя Европа и Америка имеют ужасную историю этнических чисток, парадоксальным образом они выступают за мультикультурализм, по меньшей мере, в теории. Они не поддерживают этнонационализм, и в регионах, где они оказывают влияние, их позиция является мощным сдерживающим фактором. Север может оказывать влияние на развитие событий на Юге.

На пространстве Большой Европы осталось лишь несколько случаев полиэтничности. Во-первых, это четыре западноевропейских государства относительно старой формации — Соединенное Королевство, Бельгия, Швейцария и Испания. Их полиэтнический характер сформировался в эпоху, предшествующую национальным государствам, когда этнические различия имели намного меньшее значение, чем классовые. Составляющие их этнические группы вступают в распри друг с другом, но друг друга не убивают — за исключением все более редких случаев в Северной Ирландии и в Стране Басков. Все остальные страны Европейского Союза (ЕС) носят по меньшей мере на 80 % моноэтнический характер. То же относится почти ко всем странам Восточной Европы. В течение последних 40 лет цифры миграции внутри ЕС идут на убыль — итальянцы, португальцы и испанцы все меньше покидают свои страны. ЕС координирует на федеральном уровне моноэтнические национальные государства, но сам государством не является.

Иммигранты, прибывшие в страны ЕС из-за его пределов, составляют сейчас порядка 10 % населения большинства национальных государств, и этот процент будет расти по мере того, как старение населения ведет к нехватке рабочих рук. Иммиграция из Восточной Европы будет расти дальше по мере того, как восточноевропейские страны принимают в ЕС. Тем не менее такие иммигранты не претендуют на собственное государство. Действительно, политических претензий у них мало, и националисты не могут убедительным образом связать их с какой-либо внешней угрозой для нации. Иммигрантов-мусульман можно ассоциировать с христианским страхом перед исламом, и они создают трудности политического характера в таких сферах, как образование и семейное законодательство. Тем не менее большинство иммигрантов вызывает неприязнь по причинам более прямого, материального характера — конкуренции в трудоустройстве, образовании и жилищном вопросе, тогда как работодатели рады новоприбывшим. Время от времени происходят беспорядки, и крайне правые партии пользуются определенной поддержкой, но особой опасности кровавых чисток здесь нет. В Европе преобладает классовая, региональная и гендерная политика, и мой тезис 2 более не применим. Безусловно, покуда американская «война с терроризмом» продолжает вестись контрпродуктивными способами, вызывая ответные удары террористов, возрастают шансы на антимусульманскую реакцию в северных странах. В таком случае этнорелигиозные конфликты могут достичь там нового уровня.

Второй сегмент Севера представляют развитые экономики Восточной Азии, особенно Япония, Южная Корея, Сингапур и Тайвань. Это главным образом моноэтнические страны (за исключением, возможно, Тайваня), без сколько-нибудь выраженной напряженности этнического характера. Третий сегмент Севера — это бывшие колонии белых. В прежние века европейцы проводили здесь самые кровавые этнические чистки.

Но с тех пор как Северная Америка и Австралия были очищены на 95 %, над массовыми захоронениями туземцев выросли безупречно либеральные национальные государства. Бывшие поселенческие колонии могут гордиться своим мультикультурализмом, поскольку, подобно Европе, здесь иммигранты не представляют теперь политической угрозы. Они могут занимать различные ниши в местной экономике и сохранять собственную культуру. Периодически на поверхность выходит напряженность этнического характера, которая иногда доходит до беспорядков, хотя последние в течение XX века стали значительно менее частыми и кровавыми. Какими бы важными ни казались эти конфликты жителям соответствующих стран, они бледнеют на фоне ужасов, описанных в этой книге.

Поскольку иммигранты прибывают из многих стран и принадлежат разным культурам, каждая группа обладает лишь ограниченной возможностью для выдвижения коллективных требований, тогда как иммигранты как целое не имеют особых причин для совместных действий. Они стремятся к добровольной частичной ассимиляции в принимающем сообществе, которое, в свою очередь, выработало институции для облегчения этого процесса — рынки труда, образовательные учреждения и юридические статусы на пути к полноценному гражданству. Там, где иммигранты хотят получить гражданство, они стремятся к нему на индивидуальном уровне. Они не претендуют на коллективные права ни в рамках конфедерации, ни в рамках консоциации. Желая сохранить некоторые элементы своей исконной культуры, максимум, что могут сделать иммигранты, — это получить поддержку политиков на местном уровне в целях закрепления позиций в местной политической жизни. В Соединенных Штатах такие праздники, как День святого Патрика и Синко де Майо, носят культурный, а не политический характер — даже на территориях, ранее принадлежавших Мексике! Мексиканские триколоры во время праздника несут рядом со звездно-полосатым флагом. Ни одна иммигрантская группа со времен первых белых поселенцев не требовала суверенитета на территории Соединенных Штатов, Канады, Австралии или Новой Зеландии. Хотя может показаться, что принимающее государство принадлежит господствующему народу (в данном случае «англо»), оно способно абсорбировать новые этнические группы — такие, как группы ирландцев и евреев.

Моя теория предсказывает, что эти конфликты, носящие, скорее, аполитичный характер, будут вполне мягкими. Недавняя массовая иммиграция латиноамериканцев и азиатов в Соединенные Штаты практически не вызвала беспорядков. Это верно также в отношении Японии, сохраняющей более расистское отношение к корейским и другим иммигрантам на своей территории. Но поскольку никто из этих иммигрантов не предъявлял политических требований, принимающие нации не отвечают органическим национализмом. Главной целью нативистских движений[99] является укрепление границы, а не очистка страны от нынешних иммигрантов. Американцы и канадцы часто проявляют самодовольство в том, что касается их мультикультурализма (у австралийцев самодовольства меньше, потому что они знают о своем плохом обращении с аборигенами и враждебности к азиатам). Часто они смотрят на этническую вражду как на явление, характерное для малоцивилизованного мира, но им не приходится иметь дело с соперничающими группами, претендующими на собственное государство на той же территории. Мир, построенный по образцу Соединенных Штатов и Австралии, может подойти к мультикультурализму сколь угодно близко. Это лучше, чем две основные исторические традиции Европы — насильственная ассимиляция и кровавые этнические чистки. Однако возможно, что Юг справится с этими задачами лучше, чем Север.

Несколько проблематичных областей остается на европейской периферии. Этнические чистки в Югославии практически завершены, а Косово приближается к разрешению проблемы этим способом (как стало видно по новой вспышке этнической чистки сербов со стороны албанцев в марте 2004 г.). Неясным случаем остается только Македония. Таким образом, единственное существенное меньшинство во многих государствах сейчас представляют собой русские, тогда как некоторые части Российской Федерации остаются полиэтничными.

В России довольно сильно распространена дискриминация меньшинств, но насилия сравнительно мало. Существенное исключение представляет собой Чечня. Это очень старый этнический конфликт, в котором давно возникшему меньшинству, состоящему из русских поселенцев, помогает российское государство-оккупант[100]. Как русские, так и чеченские повстанцы считают, что имеют легитимное и реализуемое право на собственное суверенное государство на одной и той же территории. Чечня представляет собой хорошую иллюстрацию моих тезисов. Жестокость показательного подавления со стороны России недавно бросила повстанцев в объятия зарубежных союзников-исламистов. Хотя это уменьшает их популярность среди чеченцев, стремление к независимости, наверное, слишком сильно, чтобы его можно было подавить. В начале 2004 г. обе стороны продолжают убивать как вооруженных людей, так и мирных жителей. Это остается неразрешенным случаем кровавого этнического конфликта.

Однако в других местах русское меньшинство выбирает эмиграцию или предпочитает дискриминацию сопротивлению. Более слабая сторона не борется. Русская поселенческая эмиграция в государства Балтии, а также в Казахстан и Среднюю Азию началась недавно, и поселенцы никогда не претендовали на собственное государство, независимое от России. Такие требования не были бы легитимны с исторической или международно-правовой точки зрения. В некоторых из азиатских государств русские стремятся к возвращению в Россию, так как в Средней Азии их вытесняют с рабочих мест. Некоторые из них теоретически могли бы выбрать ирредентизм, присоединение приграничных районов к России, но Россия не заинтересована в их поддержке. На Западе (особенно в странах Балтии) ситуация отличается — многие русские полагают, что с материальной точки зрения им там лучше, чем в России. Вдобавок к этому геополитическое окружение неблагоприятно для кровавых чисток с любой стороны. Все постсоветские государства, находящиеся к западу от России, стремятся войти в ЕС и НАТО. Они также ищут экономической помощи, главным образом от ЕС, хотя и от Соединенных Штатов тоже. Насилие на этнонационалистической почве лишит их этих возможностей[101]. Европа сейчас представляет собой мощную сдерживающую силу на собственной периферии. Более того, у России достаточно собственных проблем, и она не стремится провоцировать соседей. Геополитическое окружение периферий на Севере более не благоприятствует кровавым чисткам.

На сегодняшний день почти все случаи кровавых чисток происходят в менее развитых странах Юга, где иммиграция не представляет собой главной проблемы, а ассимиляция — главного решения. Наибольшую угрозу представляет распространение на Юг идеала национального государства, где это приводит к смешению демоса и этноса, массового электората и этнической группы. Сказанное верно прежде всего для этнонациональных конфликтов и в слегка видоизмененных формах приложимо к религиозным конфликтам. Тем не менее не все безнадежно.

До 1945 г. колониальные империи блокировали глобализацию идеала национального государства. Они носили фундаментально расистский характер и действовали по принципу «разделяй и властвуй». Безусловно, при общении с туземцами европейцы опирались на определенные этнические группы, передавая им часть власти, и укрепляли их племенное самосознание, что усиливало их собственное доминирование. Однако после крушения колониализма все страны мира обзавелись гимнами, флагами, государственными языками и системами образования, направленными на укрепление единой национальной идентичности, — и все они, общим числом 191, заседают в учреждении, именуемом Организацией Объединенных Наций. С формальной точки зрения это национальные государства, утверждающие (часто ложно), что ими управляет народ.

Деколонизация вызвала большую надежду на экономическое развитие, демократию и преодоление этнических конфликтов. Осознавая свой полиэтнический характер, большинство антиколониальных освободительных движений старательно избегало этнических определений народа, за исключением подчеркивания отличия народа от колониалистов.

Южане соединили собственные традиции с тремя идеологиями, пришедшими с Севера: либерализмом, социализмом и секуляризмом. Либерализм идеализировал демократию, представляющую различные экономические, а не этнические группы влияния в обществе. Социализм подчеркивал классовый конфликт, а не этнический и оказывал мощную материальную поддержку антиколониальным движениям. Секуляризм принимал отделение церкви от государства, и многие освободительные движения рассматривали собственную религию как отсталую, традиционалистическую и антисовременную, стремясь держать ее подальше от государства. В антиколониальной борьбе не доминировало ощущение этничности, замкнутое на религию, за исключением меньшинства мусульман, которых привлекала более широкая антиимпериалистическая программа, представленная идеалом единого исламского халифата. Однако, как мы увидели, партия Индийский национальный конгресс под руководством Ганди и Неру стремилась к современному секулярному государству, а не индуистскому государству, и это было достаточно типично для антиколониальной борьбы.

Эту тенденцию укрепила победа либеральной, социалистической и секулярной коалиции над фашистами в ходе Второй мировой войны. В межвоенный период фашизм и нацизм оказали влияние на многочисленные антиколониальные движения, открыв альтернативный путь к современности для тех, кто хотел бы слить фашизм с местной религией. Индуистские и мусульманские националисты, тяготевшие к фашизму, хотели бы создать государство, культивирующее расово-религиозную чистоту нации. Тем не менее секуляризм или аполитичное религиозное чувство пронизывали политические партии и офицерский корпус. Социализм растворился в национализме третьего мира. Африканские, арабские, индийские и другие формы социализма рассматривали угнетенные народы колоний как пролетариат, тогда как колониальная власть представляла собой класс эксплуататоров-империалистов. По мнению националистов третьего мира, среди составляющих его народов не было существенных классовых различий. Хоть и органическая, эта концепция народа не была этнической. Класс перекрывал этничность в антиколониальной освободительной борьбе в первые постколониальные годы.

Таким образом, статистические данные не показывают существенного роста этнического или религиозного насилия и войны в мире в первые два десятилетия после Второй мировой войны (Gurr, 1993; Singer & Small, 1982). Подобно тому, что происходило в Индии и Индонезии, инфраструктуры современного государства распространяли системы образования, здравоохранения и налогообложения на своей территории, развивая довольно-таки секулярное и гражданское представление о национальности, распространяющееся среди элит и далее в массы. Достижения этого периода остаются в форме некоторых политических партий, офицерского корпуса, а также социальных групп профессионалов и бизнесменов, до сих пор преданных этим идеалам. Однако импортированные идеологические подпорки начали слабеть. Социализм пришел в упадок, политический либерализм выродился в имперский неолиберализм, а секуляризм подвергся фундаменталистским атакам.

1. Упадок социализма уменьшил влияние классовых моделей коллективного действия. Как мы видели, коммунистические государства в основном приглушали этнические конфликты, за исключением имперских окраин, где они беспощадно расправлялись с этническими сепаратистскими движениями — например, на Кавказе и в Тибете. Крушение этих режимов привело к вспышке этнических конфликтов в 90-е гг. XX века. Но социалистическое влияние на постколониальном Юге начало ослабевать раньше. С уходом колониальных властей классовая риторика больше не соответствовала ни доминирующим политическим интересам, ни экономической реальности. Новые элиты контролировали государство, экономику и средства массовой информации и использовали свою власть для отрицания той истины, что они теперь представляли собой правящий класс. Им помогал тот факт, что в относительно отсталых странах различия между регионами были выражены сильнее, чем различия между классами, а этнические группы имели тенденцию концентрироваться в определенных регионах. Многие государства были в большей степени озабочены регулированием этнической, а не классовой доли пирога.

Таким образом, хотя политические партии постколониальных стран могли начинаться как социалистические или либеральные (а в некоторых случаях как консервативные), а также как этнически индифферентные или полиэтничные, большинство из них оказалось привязано к определенному региону и/или этничности (Horowitz, 1985: 298–332). Социалистическая партия превращалась в партию, представляющую социалистические устремления только одной региональной или этнической группы. Бывало и так, что социалистические устремления вообще теряли значимость, поскольку партии претендовали на представительство общих интересов целой этнической группы против других этнических групп. Часто на национальном уровне и почти везде на локальном/региональном уровне выборы превратились в форму переписи населения по этническому признаку, причем партийные предпочтения избирателей тесно коррелировали с этническим составом населения. Этничность начинала перекрывать класс (тезис 2).

Холодная война замедлила развитие этой тенденции. Некоторые социалистические движения третьего мира получали помощь от Советского Союза, Китая или Кубы, тогда как другие оказывались сокрушены интервенцией США. Обе стороны рассматривали конфликты в терминах противопоставления «левого» и «правого», а не как этнические или религиозные. Когда Соединенные Штаты начали побеждать в холодной войне, левые движения пошли на убыль. Политические движения на Юге, определявшие себя как социалистические, оказались «загнаны в советский угол», но и Советы могли теперь меньше им предложить. Социалистические режимы на Юге начали терять способность обеспечивать экономическое развитие и, соответственно, стали менее популярны. В некоторых случаях религиозная солидарность поощряла сопротивление как американскому, так и советскому империализму. В Иране Соединенные Штаты оказывали мощную поддержку шахскому режиму против коммунистической угрозы. Однако для свержения шаха иранцы обратились не к социализму, а к исламу. Революция аятоллы Рухоллы Хомейни была первым крупным проявлением фундаменталистского подъема, направленного против Соединенных Штатов.

Конец холодной войны привел к упадку социалистических движений в более крупном масштабе. Тем не менее этот упадок не носил всеобщего характера. Социалистические партии и партизаны-наксалиты остаются важным фактором в Индии, так же как маоисты в Непале. Коммунистическое влияние на Африканский национальный конгресс (АНК) в Южной Африке способствовал тому, что правление африканцев изначально не носило расистского характера. В Латинской Америке до сих пор сохранились повстанцы левого толка, такие как колумбийское движение ФАРК и сапатисты в Мексике. В Гватемале между 1960 и 1996 г. против левых был проведен политицид, уничтоживший порядка 150 000 человек и изгнавший миллионы из домов. В этом случае присутствовала также этническая окраска, поскольку военные режимы (союзники Соединенных Штатов) также вырезали несколько туземных народов группы майя, фактически осуществив локальный геноцид. Однако большинство таких случаев, где левые выступают исполнителями или жертвами чисток, приобрело скорее локальный характер. Социализм превратился скорее в идеологию воюющих местных групп, чем глобальных перемен. Где сейчас африканский социализм или арабский социализм партии БААС? В политике этничность и религия в настоящее время перекрывают класс во многих странах Юга.

2. Вырождение либерализма в неолиберализм ослабило привлекательность либерализма и либеральной демократии в наименее успешных частях Юга. Как мы видели на примере Европы, у классического либерализма была сильная политическая теория. Она сосредотачивалась не только на преимуществах свободного рынка, но и, что более важно, на преимуществах институционализации конфликта групп интересов с помощью муниципальных выборов и парламентов. Либеральная демократия оказалась способна идти на компромисс в классовых конфликтах путем развития общенационального гражданства, государства всеобщего благосостояния и кейнсианской экономики.

Сегодня либерализм остается секулярным и толерантным и выступает против большинства форм этнонационализма и формальных империй. Тем не менее он в большей степени определяется в американском стиле и значительно большее значение придает свободе предпринимательства и свободному рынку как предпосылкам демократии. Он признает индивидуальные свободы, но не конфликт между классами и группами интересов. Американоцентричный неолиберализм сосредотачивается на глобальном экспорте экономики, основанной на laisser faire[102], направленной в особенности против тех видов государственного вмешательства, которые исторически воплощают классовый компромисс (государство всеобщего благосостояния, регулируемые рынки труда и т. д.). Неолиберализм стремится также подчинить государства Юга политико-экономическому порядку, основанному на американском господстве. Он носит выражение антисоциалистический характер и часто воспринимается на Юге как маска экономического империализма. Колебания процентных ставок, порожденные главным образом экономикой стран Севера, также жестоко отразились на экономической жизни Юга. В 70-е гг. XX века низкие процентные ставки подталкивали страны Юга ко взятию крупных займов для финансирования экономического развития. Потом процентные ставки взмыли вверх, создав на Юге долговой кризис. Сочетание этих двух кризисов привело к неолиберальному вмешательству под американским руководством для разрешения долгового кризиса экономик стран Юга, находящихся в депрессии. Программы структурной адаптации, предложенные МВФ, Всемирным банком и банковскими консорциумами, приводили к разрушительным сокращениям государственных расходов стран Юга, их социальных программ и программ регулирования трудового рынка. Их суммарный экономический эффект обычно приводил к усилению неравенства и социальных конфликтов на Юге, делая более правдоподобным разоблачение Вашингтонского консенсуса как империалистического (см. Mann, 2003: гл. 2). Как отмечает Чуа (Chua, 2004), там, где неравенство связано с этническими различиями, это приводит к усилению ненависти на этнической почве. Таким образом, мир оказался парализованным. С одной стороны, успешное капиталистическое развитие расширило зону Севера. Южная Европа и Япония присоединились к Северу в 60-е гг. XX века, и вскоре за ними последовали «малые тигры» Восточной Азии. Они расширили зону мира, в которой войны и межэтнические столкновения кажутся принадлежащими к прошлому. Однако большую часть Юга капитализм избегает в условиях нарастающего международного и местного неравенства. Торговля с Югом и инвестиции в экономики Юга снижаются. Экономические кризисы ослабляют власть и легитимность более бедных государств, приводя к росту недовольства. Если там вспыхивают этнические и другие формы беспорядков, капитал будет чуждаться этих территорий еще больше, усиливая беспорядок. Рядом с зонами мира располагаются зоны потрясений, в которых могут развиваться этнические конфликты. Чем выше в стране детская смертность и ниже объем международной торговли — тем выше шансы гражданской войны, включая этнические войны (Esty et al., 1998; Goldstone et al., 2002; Harff, 2003). Марксистский кошмар — подвергнуться капиталистической эксплуатации — и близко не идет в сравнение с кошмаром постмодернистским — оказаться исключенным из капиталистических отношений! Поскольку глобализация капитализма передала часть власти от труда к капиталу, она привела к дополнительному ослаблению социалистических движений на Юге, способствуя всплеску этнонационалистических и религиозных движений.

3. Рост фундаментализма привел к ослаблению секуляризма, либерализма и социализма. Религии спасения претендуют на обладание единственной истины, данной им в откровении. Монотеистические религии (христианство, иудаизм и ислам, в отличие от буддизма или индуизма) утверждают, что даны единственным истинным Богом. Невозможно быть верующим одновременно двух религий. Религии глубоко укоренены в ежедневных ритуалах семьи и общины, порождая сильную эмоциональную и моральную привязанность. Люди, следующие различным конфессиям, могут проявлять нетерпимость и пытаться навязать свою веру другим. В прежние века это часто приводило к попыткам насильственных обращений, более жестоким, когда они совпадали с попытками колонизации (как в Ирландии или Литве) или распространения имперской политической власти на другие территории (как в Испании).

Наибольшие проблемы были вызваны политизацией религии, так что со временем христианство, наименее терпимая из религий, решило свои проблемы, обосновавшись в рамках секулярного государства. Синтоизм, буддизм и индуизм были значительно более толерантны и воевали друг с другом редко. Иудеи и мусульмане в прошлом также не стремились к чисткам или насильственным обращениям. Даже в современном мире верующие научились быть терпимыми к другим религиям. Подобно Христу, религии научились отдавать кесарево кесарю и держаться за свое. Тем не менее в некоторых частях света растет насилие на религиозной почве. Почему?

Мой ответ представляет собой вариант моего тезиса 1: современное насилие на религиозной почве происходит главным образом из-за роста претензий на теодемократию — политический строй, при котором правим «мы, верующий народ». Мусульманский фундаментализм основан на идее самоуправления религиозной общины, верной предписаниям Корана и применяющей шариат — исламский закон. Шариат не является государственным законом. Исторически он ближе к западному гражданскому праву, при котором в роли истца выступают граждане против других граждан, а не государство. Позже, в XIX веке, Османская империя, ставшая на путь модернизации, начала попытки кодификации законов шариата (Keddie, 1998: 708). Нынешние фундаменталисты не имеют четкой позиции. Основывая свои притязания на Коране, они соединяют этатизм и популизм XIX–XX веков в религиозную версию власти «нас, народа». Вначале они идеализировали теодемократию — термин был создан Мауланой Маудуди, ведущим исламистом Индийского субконтинента в 1940-е гг.; он обозначал этим словом «демократическое правление под Божественным руководством» (Saulat, 1979: 134). Таким образом, фундаменталисты вначале привлекали сторонников как популисты, возбуждая народные, потенциально классовые чувства, направленные против авторитарных правителей (колониальных властей или постколониальных секулярных правителей, обвиняемых во впитывании западной культуры). Появились также аналогично мыслящие индуистские националисты (ведущие dharmayuddha, священную или праведную войну) и даже буддистские националисты на Шри-Ланке. Индуистские фундаменталисты стремятся навязать населению собственную концепцию религиозной чистоты, выводимую из священных текстов вроде «Рамаяны».

Тем не менее по мере роста эти движения отчасти утратили свой демократический характер. Захватив власть, как в Иране или Афганистане, они приобрели форму теократической диктатуры, воплощающей власть имамов или мулл. Поэтому мы привыкли думать о фундаменталистах как о людях, не имеющих ничего общего с демократией. Тем не менее их обращение к массам носит демократический характер, направленный против местных авторитарных правителей и зарубежных империалистических держав. Контраст между идеалом и практикой в революционном исламе напоминает такой же контраст в революционном социализме. Оба движения создали альтернативные версии идеала народовластия, направленного против правящих классов и империалистических сил, и оба предали их, отдав предпочтение сильному государству.

Такое государство призвано выражать религиозную чистоту народа — религиозный вариант органического национального государства. Это любопытно, поскольку религиозные учения не носят ни этатистского, ни националистического характера. Религиозные учения стремятся подчинить государство религиозной общине, которая рассматривается как транснациональная, а не национальная, переходящая границы национальных государств (за исключением Непала, который по конституции представляет собой индуистское государство). Однако индуистские и исламистские теодемократы помимо своей воли стали националистами и этатистами, как это отмечает Юргенсмейер (Juergensmeyer, 1993). Требуя, чтобы государство внедряло шариат или хиндутву, они фактически попадают в ловушку этатизма и национализма. Поскольку Пакистан должен принадлежать только истинным мусульманам, государство в нем должно принудительно внедрять шариат. Поскольку ядро индуизма составляет очень большое государство, фундаменталисты этой религии различают транснациональную индусскую нацию, своего рода Великую Индию, охватывающую всю Южную Азию, и национальный центр — собственно Индию. У ислама нет такого центра. Обе группы теодемократов утверждают, что религиозные меньшинства нужно насильственно ассимилировать или разрешать им практиковать свою религию на частном уровне в качестве граждан второго сорта или неграждан. «Чуждые расы должны утратить самостоятельное существование… или оставаться в стране в полном подчинении индусской нации, не претендуя ни на какие привилегии… даже на гражданские права», — писал Голвалкар, руководитель радикального индусского националистического движения РСС (Gold, 1991: 566).

Эти три тенденции подготовили почву для возникновения этнорелигиозного конфликта в некоторых частях Юга. Безусловно, Юг очень разнообразен. Некоторые страны уже почти полностью моноэтничны и создали ранее единую национальную культуру. Это верно в отношении Кореи, большей части других азиатских «малых тигров», а также Китая, за исключением его западных окраин. В большинстве случаев это относится и к основным территориям Индии и Индонезии. Их относительная культурная однородность, безусловно, в большой степени способствовала быстрому экономическому развитию. Они продолжают основную традицию этнических чисток на Севере, в основном ассимилируя и подавляя в культурном плане меньшинства в течение длительного времени, тогда как более серьезные проблемы возникают только на периферийных колонизованных территориях.

Некоторые другие этнические конфигурации также не ведут к этнонациональному соперничеству. В некоторых нациях существует этнически окрашенная иерархия в рамках более широкой и, скорее, секулярной национальной культуры. В Латинской Америке группы часто стратифицируются в соответствии с процентом европейской, туземной и африканской крови. Их метисские культуры создают довольно слабое ощущение национальной и этнической принадлежности (Centeno, 2001). Этнические различия тесно связаны с классовыми, создавая более сильное противостояние правых и левых, чем этнические противостояния. Исключения представляют опять-таки периферийные схватки за землю между поселенцами (обычно метисами) и туземными народами, как, например, в мексиканском штате Чьяпас, на Гватемальском нагорье и в некоторых частях Колумбии и бассейна Амазонки.

В этих периферийных районах происходят серьезные этнические чистки, пусть даже ослабленные отсутствием у туземных народов претензий на создание собственного государства.

Тем не менее культура этих стран часто также носит транснациональный характер. Страны Латинской Америки располагают общим метисским и католическим наследием, а в арабских и мусульманских странах объединяющим фактором выступает арабский язык и/или ислам. Даже мощные этнические разломы Пакистана смягчаются общей мусульманской культурой. Опять-таки на периферии таких государств есть исключения — требования берберских регионалистов в Алжире и курдский сепаратизм в некоторых государствах. В других частях своих территорий этим странам также удалось в значительной степени избежать кровавых этнических чисток.

На другом полюсе находятся национальные государства, в каждом из которых проживает большое число этнических групп. На большей части Африки в политике доминирует этнический фактор, но ни одна этническая группа не может распространить свою власть на все государство. Более успешные страны опираются на межэтнические компромиссы, достигнутые между политическими партиями или в составе офицерского корпуса. В дальней перспективе в некоторых из этих стран может сформироваться ядро в форме национального макросообщества, постепенно ассимилирующего и культурно подавляющего многочисленные небольшие этнические группы, как это произошло в Индии и Индонезии и еще раньше в большинстве европейских стран.

Для этого могут потребоваться государства с хорошо развитой способностью к интеграции, но таких государств в более бедных частях Юга обычно и недостает. Колониализм разрушил их традиционные инфраструктуры, заменив чуждыми западными учреждениями, которые постколониальные режимы оказались неспособны поддерживать. Под давлением регионально-этнических конфликтов эти государства постепенно разваливаются перед лицом гражданских войн, большинство из которых принимает этнические формы. Фирон и Лейтин (Fearon & Laitin, 2003) приписывают возрастающую частоту гражданских войн в бедных странах слабости или несостоятельности государства. По их мнению, в этом контексте ни одна специфическая этническая или религиозная конфигурация не определяет начала или течения гражданских войн.

Большее значение имеют условия, напрямую способствующие восстаниям против слабых государств — труднодоступная и гористая территория, политическая нестабильность, местные экономические ресурсы, которые могут быть захвачены повстанцами для финансирования, многочисленное население, среди которого можно раствориться, и сама бедность, по финансовым причинам не дающая государству возможности вести репрессии на желаемом уровне. В последнее время, однако, набирает силу тенденция видеть в этих восстаниях новую форму войны, при которой жаждущие добычи головорезы с автоматами Калашникова, лишенные какой-либо серьезной политической идеологии, истребляют местное население (Collier & Hoeffler, 2002; Kaldor, 1999). Тем не менее я, так же как и Каливас (Kalyvas, 2001), сомневаюсь в этом. Такой подход представляется еще одной версией этноцентричного конфликта между «нами, цивилизованными» и «ими, примитивными». Он недооценивает как криминальную составляющую прежних войн, так и идеологическую составляющую новых. Большинство повстанческих движений в Африке вначале располагает аутентичной идеологией органического национализма; лишь позже они вырождаются в уголовщину в патовых условиях гражданской войны. Эти черные дыры отличаются от случаев, которые я проанализировал, потому что в них нет победителя. Обе стороны занимаются кровавой чисткой, но неспособны создать собственное стабильное государство или уничтожить врага.

Для государств, где меньше этнических групп, характерны конфликты, более похожие на те, которые я анализировал. Тем не менее лишь некоторая часть этих конфликтов связана с взаимоисключающими притязаниями на суверенитет. Это не характерно для экономик, основанных на этнических нишах. В таких случаях этническое меньшинство сосредоточено в определенных секторах и профессиях, подпитывая недовольство нечестной конкуренцией и эксплуатацией. Согласно моему тезису 2, недовольство экономического характера переносится на этническое меньшинство. Конфликт обычно менее серьезен, если меньшинство занимается профессиями низкого уровня. Рабочие иммигранты, как правило, сталкиваются с дискриминацией и иногда становятся жертвами беспорядков, но речь не идет о кровавых чистках. Они занимаются низкооплачиваемым трудом, для которого трудно найти исполнителей, и поэтому капиталисты и правительства считают их полезными. Неприятности рабочих иммигрантов в странах Персидского залива (или в Восточной Германии и во французских промышленных пригородах) серьезны. Но они бледнеют на фоне событий, обсуждаемых в этой книге, поскольку такие рабочие не требуют для себя государственной независимости.

Хуже часто обращаются с народами-посредниками — такими торговыми и предпринимательскими группами, как евреи в Европе, азиаты в Восточной Африке и китайцы в Юго-Восточной Азии. Радикалы из принимающей общины обычно обвиняют их в экономической эксплуатации. В худших случаях эти обвинения питают погромы и депортации, смещая классовое напряжение на легкодоступные мишени, которыми режим готов пожертвовать, чтобы успокоить народное недовольство. Безусловно, мишени носят этнический характер — под ударом оказываются все китайцы в Индонезии, а не только капиталисты. Под давлением народного насилия восточноафриканские правительства депортировали азиатское население, которое давно уже рассматривалось как пособник белых колониалистов. В Малайзии и Индонезии китайские общины подвергались неоднократным нападениям, приводящим к смертным случаям. Эта тема живо и остро проанализирована в работе Чуа (Chua, 2004). Тем не менее режим и высшие классы общества считают посреднические народы слишком полезными, чтобы от них избавляться, и, в конечном счете, вмешиваются для их защиты. В отличие от Чуа, я не думаю, что подобные конфликты приводят к самым кровавым случаям этнических чисток.

Хотя конфликтующие претензии двух этнических сообществ на создание государства представляются более опасными, эскалация редко имеет место, если обе группы издавна делят между собой власть. Обычно меньшинство доминирует в экономике, тогда как большинству принадлежит государство — как в Малайзии, на Фиджи или в Гайане. Такое разделение власти, укоренившиеся со времен колониализма, сохраняется и в постколониальных государствах. Этот негласный договор может быть нарушен, что часто ведет к опасным беспорядкам, но ситуация редко деградирует далее. У каждой из сторон ощущение эксплуатации носит частичный характер, и ни у одной не образуется цельная имперская или пролетарская идеология. Кроме того, оба народа обычно живут вперемешку и не могут легко разделиться. В частности, меньшинство не может претендовать на региональную автономию, тем более на свое государство, особенно если ни одно из притязаний не поддерживается этнической родиной или соседним государством. Разделение власти уже принесло известную выгоду обеим сторонам. Альтернативы кажутся абстрактными и рискованными.

Частичное исключение представляет Руанда. Хуту и тутси проживали вместе, и в течение недолгого времени тутси преобладали в частном секторе, тогда как хуту, составлявшие большинство, образовали обширный государственный сектор. Однако это разделение власти не было институционализировано. Тутси в Руанде традиционно доминировали в обеих формах власти, и такая ситуация сохраняется в соседнем Бурунди. Кроме того, не следует забывать о вторжении эмигрантов-тутси, которым помогала Уганда. Благодаря этим факторам, радикалы из Hutu Power перешли к геноциду. После этого конфликт перекинулся в Конго, куда хлынули разгневанные беженцы-хуту, и вторглись с карательными экспедициями полные гнева тутси. И тем, и другим помогали соседние государства, стремившиеся добраться до источника полезных ископаемых. Все это сбило Конго с пути африканской полиэтнической дезинтеграции, описанной выше, и направило его по пути массовых кровавых чисток. Нигде больше в мире мне не известно случая, напоминающего Руанду/Бурунди. Возможно, это был последний геноцид в мировой истории.

В настоящее время наиболее опасные случаи, лучше всего описывающиеся моими тезисами, представлены главным образом у границ больших имперских государств, как это было в XIX и начале XX века в Большой Европе. В предыдущей главе мы обсуждали окраинные районы Индии и Индонезии. Аналогичное положение существует на бывших советских окраинах — в Чечне, Абхазии, Нагорном Карабахе и Ферганской долине. На южных и восточных окраинах Китая этнонациональные конфликты присутствуют в Тибете и Синьцзяне. Курдские этнонационалисты поднимают волнения на окраинных территориях Турции, Ирана и Ирака. Периферийные районы Бирмы представляют собой пороховую бочку. То же относится к частям южных Филиппин. В Эфиопии, Сомали и Эритрее сепаратистские движения этнических меньшинств получают помощь из-за границы. В таком контексте повстанцы разоблачают турецкий, иракский, индийский, бирманский, индонезийский, мексиканский, гватемальский, бразильский и прочий империализм. В наше время империализм обосновался также на Юге, и сопротивление ему может сопровождаться стремлением к этнической демократии, подобном тому, что мы наблюдали ранее в Европе.

Большинство таких конфликтов происходит также в некоторых из беднейших, наиболее изолированных частей света, и они становятся черными дырами чисто местного значения. Армения и Азербайджан, Абхазия и Грузия разорены, но их конфликты не распространяются дальше. В самом худшем случае Руанда распространяет свой смертельный вирус на весь район Африканских Великих Озер, но остальной мир смотрит на этот район «краем глаза» и согласен с тем, что драгоценные металлы оттуда попадут на север непрямыми путями, по которым передвигаются атаманы и наемники. Турция, Россия, Китай, Индия, Индонезия и некоторые другие страны также получили свободу действий. Большинство становится на путь репрессий, углубляя таким образом этнические конфликты и чистки, так что международный капитал проявляет меньше интереса к торговле и инвестициям в этих проблемных точках. Экономический кризис углубляется, и местные конфликты подвергаются эскалации.

Большинство фундаменталистов не отличается большой склонностью к насилию. Они стремятся сделать собственную общину доктринально чище, преодолевая сопротивление местных «неверных» или коррумпированных, авторитарных и обычно довольно секулярных мусульманских правителей. Это, как говорят исламисты, является частью более широкой заповеди джихада, что значит «борьба во имя Аллаха». Джихад не обязательно связан с насилием, и это выражение не нужно переводить как «священная война», потому что христиане под этим термином понимают настоящую войну. Фундаменталисты угрожают религиозным меньшинствам гражданством второго сорта, изгоняют женщин из общественной сферы и подвергают культурную жизнь жестокой цензуре. Однако (в категориях моей таблицы 1.1) это не заводит их за пределы дискриминации, подавления культуры и в какой-то степени репрессий средствами государственного принуждения. Нужно добавить, что большинство секулярных режимов в мусульманском мире немногим лучше.

Однако некоторые исламские фундаменталисты расширяют понятие борьбы против врагов ислама. Они становятся воинами за веру, которых мусульмане называют джихади. В священных текстах всех религий можно найти несколько фраз, призывающих к битве, поскольку религии формулируют нормы, управляющие всеми аспектами человеческой жизни. Воины ислама цитируют повторяющийся призыв Корана сопротивляться угнетению, поскольку «угнетение хуже, чем убийство» (2: 191), так что «воюйте с ними, пока не останется угнетения, и пока религия не будет целиком посвящена Аллаху» (2: 193). Понятие угнетения позволяет не считать больше секулярных или авторитарно-консервативных правителей исламского мира мусульманами, тем самым обходя обычный призыв Корана не свергать мусульманских правителей. Воины за веру вступают в вооруженную борьбу во имя одной истинной веры. Индуистские воины выступают против доктрины ненасилия Ганди, считая ее слабостью и прославляют его убийцу-националиста за возврат к военному насилию как к одному из «четырех столпов» индуизма. Исламисты и индуистские фундаменталисты поддерживают также участие в парамилитарных формированиях, считая его занятием внутренней, более чистой элиты (Juergensmeyer, 1993; Keddie, 1998; в отношении Индии и Пакистана см. Ahmad, 1991; Gold, 1991; Jaffrelot, 1996; Katzensteinetal, 1998: 226; Saulat, 1979:132–135).

Когда враги местного значения соединяются с «неверными» империалистами, резонанс религиозного призыва к войне становится значительно сильнее. Так, мусульмане выступают против глобального империализма, тогда как ненависть индуистов и буддистов направлена только против его южной версии. Упадок торговли, долговые кризисы и неолиберальное реструктурирование экономики усиливают этот отклик. Когда Соединенные Штаты поддерживают режимы Юга в собственных геополитических интересах, вооружая их против их местных врагов и собственной оппозиции, недовольство ими направлено также против Соединенных Штатов. Это особенно верно по отношению к мусульманскому миру. Соединенные Штаты оказывают широкую военную поддержку деспотическим и коррумпированным режимам — таким, как в Египте и Саудовской Аравии. Все становится еще яснее, когда Соединенные Штаты принимают чью-то сторону в местных конфликтах. Два американских вторжения в Ирак и поддержка Израиля дают арабам и мусульманам четкое ощущение, что они имеют дело с двойным врагом — местным и имперским.

Израиль представляет собой главный современный пример поселенцев-завоевателей. В течение полувека израильтяне очищают оккупированные территории от туземцеварабов. Эти чистки носили наиболее кровавый характер в конце 40-х гг. XX века и возобновились в ходе еврейского захвата земель в последние годы. Израильтяне проводили чистки главным образом на собственных оккупированных территориях, создав типичное поселенческое государство: демократия для поселенцев, меньше прав для туземцев — то, что Ифтахель (Yiftachel 1999) правильно называет этнократией, демократией только для этноса. Некоторые евреи даже создали собственный этнотеократический идеал государства, в котором евреи имеют право занимать Страну Израиль, только если они следуют законам Торы — завету между Богом и древними израильтянами. Так что они должны установить в стране еврейский закон, невзирая на существование других религий. Хотя обе стороны вступили в этот конфликт с секулярными, материалистическим целями, по мере ухудшения ситуации, они сдвинулись в сторону большего фундаментализма. Соединенные Штаты оказались втянуты в конфликт на его имперской, израильской стороне. В конце концов, именно их танки въезжают на Западный берег, и Израиль получает значительно больше военной и экономической помощи США, чем любая другая страна в мире (см. Mann, 2003: гл. 2).

Хантингтон (Huntington, 1996) утверждает, что религиозный конфликт широкого размаха сейчас полыхает вдоль линий разлома между религиозными цивилизациями. Он, однако, показывает только, что такой конфликт имеет место лишь вдоль одной линии разлома, пересекающей Африку и Азию, где ислам встречается с христианством, буддизмом и индуизмом. Он отмечает, что большинство межконфессиональных конфликтов разворачивается между мусульманами и немусульманами по линии, идущей от Северной Нигерии через Судан, Армению и Азербайджан, Кашмир, Южные Филиппины и Молукки. Как я отметил в главе 1, религия является особенно эффективным средством создания макроэтнических конгломератов из различных этнических групп. Таким образом, этническое многообразие Судана поляризуется до противопоставления арабско-мусульманского Севера и несколько менее сплоченного христианского и анимистского Юга.

Но Хантингтон игнорирует тот факт, что это конфликт внутри религий в той же мере, в какой и между религиями. Он включает интенсивную борьбу внутри каждой веры. Как показывает случай Ирака, разлом между суннитами и шиитами создает особую трудность. Однако в XX веке ислам был охвачен тем же противоречием между сакральным и секулярным, что и христианство в предыдущем веке. Сейчас, как и тогда, в этом противостоянии сталкиваются фундаменталисты, верящие, что государство должно принудительно внедрять религиозную истину с теми, кто отстаивает известную степень разделения религии и государства — секуляристами, мистиками, а также представителями большинства сект религиозных меньшинств. Однако, поскольку последние обычно контролируют армию, они тоже не отличаются особой терпимостью. В известном смысле внутри каждой религии сталкиваются два фундаментализма — один сакральный, а другой более секулярный, и предметом их спора является природа демократии. Обе стороны утверждают, что для власти народа должны быть исключения. Фундаменталисты готовы принять демократию, только если народ чист с религиозной точки зрения, тогда как секуляристы от нее отказываются, говоря, что фундаменталисты все равно отойдут от демократии, если их выбрать. Ни одна из сторон не готова предоставить решение вопроса избирателям. Внутри ислама этот конфликт является доминирующим в Алжире и угрожает всем сравнительно секулярным государствам в мусульманских странах — от Египта и Турции до новых среднеазиатских республик и Индонезии. Борьба зачастую носит кровавый характер. Иногда она приобретает местную этническую окраску, хотя главные предметы конфликта охватывают более универсальные религиозные вопросы.

На некоторых линиях разлома империализм Севера сталкивается с зависимостью Юга. Воины за веру в состоянии мобилизовать мощные религиозные чувства против местных угнетателей, но их картина мира найдет больший отклик у масс, если враг определяется как «неверный» угнетатель глобального масштаба. Исламских бойцов джихада, нападающих на Запад, нужно трактовать как борцов с империализмом — слово, которое никогда нельзя услышать от Хантингтона или американских политиков, хотя оно существенно для понимания этого феномена. Речь идет о новой форме антиимпериализма, сильно отличающейся от старой социалистической разновидности, поскольку религиозные воины враждебны материализму. Они отвергают не экономическую эксплуатацию, а политический империализм Севера, который с идеологической точки зрения рассматривается одновременно как христианский и безбожный. Антиимпериализм отвергает материализм как часть ненавистного секуляризма северных концепций современности. Тем не менее не следует сомневаться, что он также опирается на реальное ощущение экономического и политического угнетения мусульман: верните палестинцам их земли, выведите американо-израильские танки, создайте настоящее палестинское государство рядом с Израилем — и привлекательность джихада для палестинцев практически сойдет на нет. Выведите американские базы из арабских стран — и тот же эффект будет ощущаться в большем масштабе.

Ведет ли эта борьба к этническим чисткам? Она может включать насильственное обращение, хотя торжество фундаментализма в каждой религии вряд ли обернется большим числом убитых. Власть фундаменталистов в Иране и Афганистане включала также культурную чистку, дискриминацию и давление на меньшинства с тем, чтобы заставить их эмигрировать. Самые большие экстремисты среди индуистских фундаменталистов выступают за насильственную депортацию мусульманских мужчин и обращение мусульманских женщин. В тех конфликтах, где происходит эскалация — как в Кашмире, Палестине или Чечне, — кровавые этнорелигиозные чистки проводятся обеими сторонами и предполагают такое количество убийств и угроз, какое необходимо, чтобы принудить другую общину к бегству. Особо безжалостное отношение проявляется к мирным жителям, оказавшимся вовлеченными в эту войну: жильцам московских многоквартирных домов, покупателям в израильских торговых комплексах, сотрудникам Всемирного торгового центра, пассажирам мадридских пригородных поездов и десяткам тысяч чеченцев, палестинцев, афганцев, иракцев и прочих, ставших жертвами ответных ударов; Как мы видели на протяжении всей этой книги, ответные удары поражают в основном не виновников этнических чисток, а их соплеменников и единоверцев. Одну сторону обвиняют в терроризме, другую в государственном терроризме. Все их действия переместили современные этнорелигиозные конфликты в затененные клетки моей таблицы 1.1. Эти религиозно-этнические противостояния представляют очень серьезную опасность, и контрпродуктивные ответные меры американцев, израильтян, русских и индийцев ведут лишь к усилению опасности (см. Mann, 2003).

Я привел аргументы в пользу того, что глобальный всплеск религиозно-этнических конфликтов в значительной степени может быть объяснен в терминах «религиозной» версии моего тезиса 1: притязания на то, чтобы современное государство главным образом представляло «нас, святой народ», а не людей другой или меньшей веры. Как я показал в исследовании более ранних случаев, политизация религии, приводящая к конфликтующим претензиям на суверенитет над одной и той же территорией, увеличивает опасность массового насилия и придает решительное значение также соотношению сил в военном плане.

Мой тезис 4а утверждает, что кровавый этнический конфликт обычно имеет место, когда более слабая группа набирается решимости сопротивляться и бороться, а не подчиняться дискриминации и принудительной ассимиляции. Такая решительность обычно подпитывается внешней поддержкой со стороны сочувствующих. Транснациональный капитализм также поддерживает повстанцев. С окончанием холодной войны многие производители оружия освободились от контроля сверхдержав и получили большую свободу поставок легкого оружия, которое предпочитают бойцы в религиозных и религиозно-этнических войнах. Эта индустрия носит наиболее глобальный характер, так как не избегает и беднейших частей Юга. Она связана с именем русского изобретателя. Михаил Калашников изобрел ручной автомат АК-47, производимый массовым образом. На одной из конференций, после того, как я изложил раннюю версию своей теории этнических конфликтов, ко мне повернулся Уолтер Макхулу, тогдашний англиканский архиепископ Центральной Африки, и сказал: «Африканская проблема проста — это Калашников». В этом есть резон.

Вооруженные банды во многих странах покупают легкое оружие и превращают деятельность парамилитарных формирований в образ жизни, добывая пропитание у местных жителей. Видимо, в этом основная причина, почему слабые, нестабильные правительства порождают больше всего насилия на этнической почве. 11 сентября 2001 г. дало еще более яркий пример такого использования оружия слабыми. Десятки террористов, вооруженные ножами, взошли на борт гражданских самолетов и лишили жизни почти 3000 человек в зданиях, символизирующих американскую мощь. Это злодеяние продолжает наметившуюся в XX веке тенденцию к превращению гражданского населения в мишень. Это значит также, что высокотехнологичная военная мощь сама по себе не сможет устранить угрозу воинов за веру или этнонационалистов, как ясно видно сегодня в Афганистане и в Ираке. А что же сможет ее устранить?

Можно ли найти противоядие для этнических конфликтов? В своих тезисах я определяю обстоятельства, при которых происходят кровавые чистки, и процессы, в ходе которых они разворачиваются. Кровавые этнические чистки связаны с общими тенденциями развития, характерными для Современности. Не имеет смысла стоять в стороне, морально осуждая эту тенденцию или перекладывая вину на злокозненные элиты, примитивные народы или зло в человеческой природе. Следует принять, что этнические чистки происходят в условиях реального и длительного конфликта двух народов. Мы на Севере должны более реалистически относиться к этому вопросу. Нужно отказаться от благодушия, заключающегося в мысли о том, что появление либеральных, толерантных демократий представляет собой неизбежный результат общественного развития в наше время, которое могут увести в сторону лишь примитивность и злонамеренность народов и их лидеров. В Новое время распространяется идеал демократии, народного правления, но он может стать органическим и исключительным, создавая опасность для этнических и религиозных меньшинств. Нужно проявлять реализм по поводу этой тенденции, быть готовыми к ее проявлениям и делать все для ее предотвращения. Нужно иметь дело с миром таким, как он есть, а не таким, как он видится нам в мечтах.

Этнические чистки играли центральную роль в модернизации Старого и Нового Света. Хотя они не были изобретением нашей цивилизации, мы их усовершенствовали. Наша либеральная демократия не возникла путем простого дарования всеобщих прав человека в условиях социальной гармонии. Она возникла в условиях серьезного социального конфликта, главным образом между общественными классами. Этнический конфликт чаще всего преодолевался путем культурного подавления меньшинств. Сейчас это рассматривалось бы как нарушение фундаментальных прав человека, хотя во временной перспективе все выглядит не так плохо. Либерализм и впоследствии социал-демократия пустили корни, поскольку реалистически принимали неизбежность конфликта между классами и группами интересов, который затем принял институционную форму и приведен к компромиссу. Конфликт не исчез, но им можно было управлять с помощью всеобщих гражданских прав. Любое разрешение этнического (и классового) конфликта сегодня требует, чтобы мы признавали нормальность этого явления. Такого признания мы избегаем, благочестиво осуждая лидеров-злодеев. Без более масштабных действий, одними угрозами экстремистским лидерам, мы только усиливаем их популярность на местах. Поскольку мы сами живем в странах, прошедших этническую чистку, наше осуждение отдает лицемерием.

В моих тезисах детально указано, где возникают органические концепции демократии, когда они становятся опасными и пересекают линию, отделяющую их от кровавой этнической чистки. Таким образом, мы можем выделить то, что другие исследователи называют ранними предупредительными сигналами этнического конфликта (Davies & Gurr, 1998; Goldstone et al., 2002; Gurr, 1993,2000). Их количественные данные, собранные во многих странах, приводят к выводам, сходным с моими. Они небезуспешно стремятся предсказать, где вспыхнет конфликт, хотя и признают, что сталкиваются как с «ложным позитивом» — предсказаниями ожидаемых катастроф, которые не материализуются, так и с «ложным негативом», когда опасность кажется небольшой, но впоследствии оборачивается насилием. Иногда эти исследователи дают понять, что ошибки в прогнозах являются результатом нехватки данных, которую можно исправить путем более интенсивных исследований. Я в этом сомневаюсь. Хотя я главным образом изучал наиболее серьезные случаи, которых немного, я показал, что события редко развиваются по чьему-нибудь плану; кровавые этнические чистки редко бывают задуманы изначально, но вспыхивают в результате взаимодействий, носящих непредсказуемый характер. Мы можем выделить зоны опасности и случаи, находящиеся «на грани», но точное предсказание кровавых этнических чисток представляется невозможным — точно так же, как поведение виновных в геноциде невозможно объяснить теорией рационального выбора.

Тем не менее я опираюсь на мои тезисы 1 и 3, чтобы сформулировать прогноз общего характера. Там, где заметное меньшинство создает движение, выдвигающее коллективные политические притязания на государство, в котором доминирует другая этническая или религиозная группа, после того, как эти притязания высказаны и оформлены, они никуда не исчезнут, и их невозможно будет подавить. Идеал национального государства слишком сильно укоренен в современном мире, чтобы его можно было подавлять или игнорировать. Многие правительства — от России до Индии, Израиля и Соединенных Штатов — до сих пор не признают этого. А стоило бы. Чем менее развита страна, тем вероятнее, что это требование станет громче, когда страна переместится в мир, обожествляющий национальные государства. Идея, безусловно, перекинется на какие-нибудь этнические группы, которые ею до сих пор не заражены.

Но это относится не ко всем этническим группам. Большинство этнических групп мира слишком малы, чтобы добиться своего государства. Они уже ассимилируются в других национальных государствах — обычно со сравнительно небольшой долей насилия. Одним из признаков этого является постоянное уменьшение числа языков, на которых говорят люди. За последние 50 лет оно уменьшилось вдвое и составляет сейчас порядка 5000. Скорее всего, оно будет быстро уменьшаться и дальше. Стремление к коллективным политическим правам не носит универсального характера. Как подчеркивается в моем тезисе 3, трудности создаются соперничающими убедительными и осуществимыми притязаниями на политический суверенитет. Необходимыми условиями этого является наличие суверенитета в прошлом и преемственность притязаний на него в недавнее время. Как я отмечал, серьезные этнические конфликты обычно происходят между давно существующими группами, а не между группами, возникшими недавно. Тем самым в числе кандидатов на суверенитет оказывается порядка 50 этнических групп, в настоящее время лишенных коллективных политических прав. Эти группы будет трудно остановить.

Поэтому я предсказываю, что Индонезия не сможет ассимилировать или подавить движение за автономию Аче или Западного Папуа; Индия не сможет ассимилировать или подавить кашмирцев-мусульман, а также некоторые небольшие народы в приграничных районах; Шри-Ланка не сможет ассимилировать или подавить тамилов; Македония не сможет ассимилировать или подавить албанцев; Турция, Иран и Ирак не смогут ассимилировать или подавить курдские движения; Китай не сможет ассимилировать или подавить тибетцев или мусульман Центральной Азии; Россия не сможет подавить чеченцев; Хартумский режим не сможет сдержать движения Южного Судана. Израиль не сможет подавить палестинцев. Ни один из этих режимов не должен особо уповать на то, что автономистские (или террористические) движения, с которыми они сталкиваются, возможно, мобилизуют лишь меньшинство членов соответствующей этнической группы, а большинство предпочло бы спокойно жить под их властью, не создавая политических проблем. Молчаливое большинство остается молчаливым; оно не придет на помощь чужеземному имперскому режиму. Индонезийское правительство делало серьезные попытки вооружить своих клиентов среди этнических «чужаков», но было не в состоянии внедрить их достаточно глубоко в местное население. Режимы не должны также тешить себя иллюзией, что следующее военное наступление окончательно разгромит движения автономистов. Оно может на какое-то время подавить их и обеспечить спокойствие, но они возникнут снова, поддерживаемые идеалом национального государства, торговли оружием и «оружием слабых» современного мира.

Лишь некоторые движения меньшинств требуют своего государства. Большинство стремлений к автономии может быть удовлетворено в рамках нынешних государственных границ. Это требует, чтобы режим пошел на реальные уступки в форме конфедерации или в форме консоциативного правления: меньшинству должно быть обеспечено самоуправление на региональном уровне или гарантированные коллективные права в центре. Соглашения о консоциативном правлении включают сочетание гарантированных квот для меньшинств в кабинете, в парламенте, на государственной службе и в армии плюс право вето на политику, проводимую доминирующими этническими группами. В крайнем случае консоциативное правление может представлять собой «большую коалицию» партий, представляющих все основные этнические группы. Такая перспектива редко привлекает этнические группы, составляющие большинство поскольку они и без этого могут выиграть выборы; кроме того, даже если большую коалицию удается создать, она уменьшает жизнеспособность политической оппозиции, которая обычно считается предпосылкой демократии. Однако такие схемы могут быть эффективно ослаблены электоральными стимулами, при которых партии вознаграждаются большим числом мандатов, если они приводят голоса и кандидатов с другой стороны этнического водораздела. Подобные схемы стимулирования редко имеют прямое отношение к этничности. Вместо этого они находят оптимальное соотношение между регионами или разрабатывают альтернативные или передаваемые системы голосования, которые на практике специально приспособлены для поощрения умеренных партий «второго выбора», которые могут привлекать избирателей за пределами этнического водораздела.

Элементы конфедерации или консоциативного устройства не есть панацея. В некоторых местах они применимы лучше, чем в других. Иногда они на деле лишь укрепляют этническую идентичность меньшинства и даже стимулируют его недовольство. Предоставление национальному меньшинству власти на j региональном уровне может привести к тому, что оно будет угнетать собственные региональные меньшинства, включая местное меньшинство, представляющее собой большинство в центре. На практике ни одна страна не будет полностью перекраивать свою конституцию, превращая государство в идеальную конфедерацию или консоциацию. Когда к традиционной политической практике добавляется новая конституция, их соединение может привести к неожиданным последствиям (скептический взгляд на недавние попытки конституционного творчества см.: Horowitz, 1999). Региональная автономия может не гасить, но подстегивать требования независимости. На это часто указывают органические националисты от Индонезии до Великобритании, выступающие за целостный характер государства. Но простые либеральные гарантии прав личности не могут снять с повестки дня требование автономии. В таком контексте большинство граждан идентифицируется с собственной этнической общиной, так что первые выборы по новым правилам приводят к этническому доминированию, поскольку представляют собой этнические цензы — как в Северной Ирландии, пользовавшейся истинно либеральным политическим строем в течение ста лет. Нужны концепции, признающие как либеральные, так и групповые права, как показывает Ротшильд (Rothschild, 2002).

Чтобы быть эффективной, конституция должна быть приспособлена к данному конкретному случаю и не быть застывшей. Каждая конституция порождает непредвиденные последствия — иногда хорошие, а иногда плохие. Но как только большинство и меньшинство оказываются связаны соглашениями о разделе власти и привыкают к компромиссам, на которых они основаны, положение облегчается. Действительно, важно ли, что Квебек остается частью Канады, Шотландия — частью Соединенного Королевства, а Каталония — частью Испании? Это, конечно, важно, но уровень этих проблем значительно ниже того, который мы обсуждали в этой книге. Если Квебек, Шотландия или Каталония выйдут из состава соответствующих имперских государств, никто не погибнет и никого не выселят из дома. Скорее, люди будут беспокоиться о последствиях для инвестиций и трудоустройства, о том, какой язык им придется учить, и будет ли маленькая страна иметь право участвовать в финале Кубка мира. Надо надеяться, что переход к повседневным заботам произойдет также в случаях, которые на сегодня представляют больше оснований для беспокойства. После того как курды добьются определенной степени региональной автономии в Турции, Иране и Ираке, они, возможно, захотят создать собственное национальное государство. Но к тому времени для курдов, турок, иранцев и иракцев вопрос в большой степени потеряет значимость. В прошлом десятилетии квебекцы, шотландцы и каталонцы волновались во время выборов, будучи не в состоянии решить, действительно ли они хотят независимости. Так или иначе, при любом исходе разница невелика как для них самих, так и для их предполагаемых эксплуататоров.

В крайних случаях реализм требует признать, что разделение на два национальных государства представляет собой наименьшее зло в плане немедленных решений. Так может обстоять дело там, где насилие в прошлом создало слишком большое недоверие для мирного разделения власти. Подобная ситуация сложилась в Косово, возможно, в Аче и на Тибете, но, видимо, дело пока не дошло до этого в Южном Судане, где история собственного суверенитета была недолгой и где слабее противоборствующие идентичности. Безусловно, раздел ведет к собственным проблемам. Теперь конфликт может обернуться войной между разделившимися государствами, при котором меньшинства в новых государствах трудно защитить. Требуются коллективные гарантии прав меньшинства, выполнение которых обеспечивается международными организациями. В некоторых случаях имеет смысл повернуть ненависть в сторону мягких форм чистки, которая производится по обоюдному согласию путем обмена населением и собственностью, изменения границ и т. д. Это лучше, чем рисковать насильственной чисткой, как в Косово и, возможно, в Боснии. Сейчас ООН, НАТО и Соединенные Штаты редко прибегают к такой политике. Но сколько еще времени их силы будут подавлять хорватов и сербов, требующих создания собственных мини-государств, и преследовать немногих возвращающихся беженцев? Может быть, имеет смысл осуществить обмен населением и признать эти национальные мини-государства — даже позволить им при желании войти в состав Хорватии и Сербии (безусловно, гарантировав права меньшинств)? В конце концов, у нас у всех есть свои национальные государства. Однако решения должны различаться в зависимости от типа и уровня угрозы. Рецептов, годных для всех, не существует.

Можем ли мы на Севере помочь странам Юга избежать худших сценариев, которые, в конце концов, принадлежат к нашему собственному прошлому? Да, поскольку мы увидели, что большую роль играет геополитический контекст — как с точки зрения внешней помощи, так и с точки зрения международных конфликтов. В случае европейской периферии мы увидели мощные геополитические ограничители, сдерживающие насилие на этнической почве. К сожалению, такие ограничители редко встречаются в других местах. Нетрудно видеть, в чем должны состоять некоторые из них. Нужно осуществлять значительно больший контроль над продажей оружия — как тяжелого, используемого для государственного террора и подавления, так и легкого, которое используют слабые в террористических актах и парамилитарных формированиях. Мы должны стремиться к международному режиму, более чувствительному к региональным конфликтам и нашим собственным империалистическим тенденциям. Мы должны способствовать сокращению неравенства на Юге; нам не следует подчинять этнические конфликты и сопротивление авторитарным режимам нашим собственным геополитическим играм; мы должны поощрять институционализацию как этнических, так и классовых конфликтов. Это обозначает, например, большую чувствительность к бедности в Африке к югу от Сахары, к арабскому и мусульманскому страху перед Израилем, к экспроприации туземных народов крупным капиталом в союзе с прибывающими поселенцами и т. д. Все это, безусловно, воздушные замки. Империалисты, международные капиталисты, контрабандисты оружия, воины за веру и этнонационалисты мотивированы главным образом не благородными чувствами. Мало из того, что я сейчас упомянул, находится в настоящее время на международной повестке дня.

Одну из проблем представляют Соединенные Штаты. Есть печальный контраст между тем, как сейчас ведет себя американский неолиберальный империализм, по сравнению с американской политикой в Европе и Японии сразу после Второй мировой войны. Тогда правительство США стремилось поощрять как правоцентристов, так и левоцентристов в Европе и Японии с целью установления трудовых отношений и создания парламентских коалиций, основанных на классовом примирении, изолируя экстремистов за пределами жизнеспособных институций классового компромисса и выбивая почву у них из-под ног (Maier, 1981). В отличие от этого, сейчас международные учреждения стремятся освободить капитал от «мертвой хватки» государственного регулирования, и экономика получает «шоковую терапию» рыночной свободы, практически невзирая на последствия с точки зрения безработицы, уровня зарплат, защиты трудящихся и политической реакции. Там, где неравенство приобретает этническую окраску, оно поощряет этнический конфликт между пролетарскими и имперскими этническими группами. МВФ, Всемирный банк и другие ссудные учреждения должны обдумать новый тип условий для получения кредитов, обуславливая их принятием мер, направленных на достижение большего равенства между классами и регионами и защитой как индивидуальных, так и коллективных прав. Более того, американская «война с терроризмом» носит крайне односторонний характер. Она направлена только на террористов, а не на государственный террор (за исключением немногочисленных государств-изгоев, которые и без того выступают против внешней политики США). Это значит, что Соединенные Штаты выступают на стороне доминирующих государств против этнорелигиозных повстанческих движений. От Палестины до Грузии, Чечни, Кашмира, южных Филиппин, Колумбии американская политика поощряет государственный террор. Большинство перечисленных государств даже получает от них военную помощь, способствующую подавлению повстанческих движений.

Сегодняшняя политика США кому-то может показаться дальновидной, поскольку напрямую связана с моим тезисом 4а. Соединенные Штаты стремятся перекрыть международную помощь террористам (то есть повстанцам) со стороны сочувствующих из-за рубежа, поддерживая государственный террор. Тем самым они стремятся подорвать волю более слабой группы к сопротивлению. Могут ли США добиться успеха, заставив повстанцев подчиниться или согласиться на ничтожные уступки за столом переговоров? В некоторых случаях это возможно, если повстанческое движение не укоренено надлежащим образом в соответствующем народе. Движение Абу Сайяф на южных Филиппинах, как кажется, пользуется слабой поддержкой у местного мусульманского меньшинства. Возможно, Соединенные Штаты могут помочь филиппинскому правительству его подавить. Однако сомнительно, что такая стратегия применима там, где стремление народа к власти глубоко укоренено. В современном мире этнонационализм только усилился. Сейчас повсеместно считается, что народ (в обоих смыслах слова) имеет право на собственную власть. Стремление народов к самоопределению приняло глобальный характер с тех пор, как президент Вудро Вильсон провозгласил соответствующее право в 1917 г. Даже на Филиппинах новая политика не смогла до сих пор ослабить глубоко укорененное мусульманское повстанческое движение Национально-освободительный фронт моро. На деле филиппинское правительство вынуждено было перейти к примирительной стратегии. В другом месте я писал, что односторонний подход США в действительности лишь увеличивает мобильность террористов, равно как и их способность атаковать Соединенные Штаты (Mann, 2003). Политика поддержки государственного террора, мотивированная борьбой с терроризмом, обречена на провал. Нынешнее плачевное положение дел в Ираке и Афганистане лишний раз подтверждает этот тезис.

Этнические войны и другие гражданские войны в настоящее время расширяются, и с ними все труднее справляться. Провальных мирных соглашений заключается больше, чем удачных. Стедман и его коллеги (Stedman et al., 2002) видят три препятствия на пути таких соглашений — местные деструктивные силы (силовые игроки, стремящиеся сорвать соглашение), соседние государства, тоже выступающие в деструктивной роли, и наличие ресурсов на местах, позволяющих противоборствующим силам поддерживать свое существование во время войны. Стедман и его соавторы полагают, что международное сообщество должно предоставлять экономические и военные ресурсы, чтобы противодействовать всем трем. Нужно помочь найти работу в мирной жизни участникам войны, подтолкнуть развитие экономики, умиротворить соседей и т. д. Но они отмечают также, что международное сообщество очень далеко от того, чтобы выделить на это средства. События в Руанде в 1994 г. показали, как мы далеки от возможности эффективного вмешательства, даже в случае, когда речь идет о мелких преступниках, замешанных в геноциде. Генерал Даллер, командовавший небольшим отрядом наблюдателей ООН в Руанде, сообщил своему начальству в Нью-Йорке, что быстрое развертывание 5000 военнослужащих ООН остановило бы то, что он правильно определил как начинающийся геноцид. Созданная впоследствии военная комиссия по расследованию в США подтвердила его оценку. ООН не сделала ничего — главным образом, потому что великие державы в Совете Безопасности, особенно Соединенные Штаты, Франция и Великобритания, блокировали любое вмешательство. Они не хотели тратить деньги или рисковать жизнью солдат в непонятной африканской стране, тем более, если операцией командуют иностранцы (Melvern, 2000). И напротив, мы вмешиваемся, чтобы защитить нефтяные интересы или наших союзников, а сейчас мы оказываем давление на европейской периферии. ООН — полезная организация, когда речь идет о том, чтобы навести порядок на границе двух враждующих государств, которые хотят, чтобы такой порядок был наведен, но она бессильна, если они этого не хотят. Соединенные Штаты преследуют собственные интересы, выбирая, когда следует обращаться к международным организациям, а когда лучше прибегнуть к бомбардировке или вводу войск. Нам еще далеко до международного режима, который в принудительном порядке мог бы внедрять глобальные нормы.

Существует также юридическое вмешательство — преследование после этнической войны за уже совершенные преступления. В настоящее время действуют два суда ООН по военным преступлениям, созданные для конкретных случаев. Они представляют собой шаг вперед по сравнению с аналогичными судами, существовавшим ранее, поскольку, в отличие, например, от Нюрнбергского трибунала, они не опираются на нормы правосудия, выработанные победителями. Оба суда работают медленно, и суду по Руанде решительно не хватает средств. Суд по Югославии преследовал преступников, представлявших все стороны конфликта. Это не относится к суду по Руанде. Планировался также суд по Камбодже, но процесс его создания увяз в долгих переговорах. Некоторые страны изменили свое законодательство, чтобы разрешить преследование проживающих там иностранных граждан, совершивших свои преступления в других странах. Благодаря этому, удалось предать суду и осудить четырех руандийцев в Бельгии в июне 2001 г. Охота за генералом Аугусто Пиночетом в 2000–2001 гг. не увенчалась привлечением его к суду, но укрепила международное сотрудничество в будущих усилиях по поимке международных преступников. Действительно, большинство членов ООН поддерживает создание международного уголовного суда на постоянной основе, и такой суд в принципе готов действовать.

Такие суды могут наказывать за злодеяния, совершенные в прошлом, и принимать решения, закладывая международные нормы, которые никто не вправе нарушать. Такие функции, безусловно, полезны. Тем не менее случаи, рассмотренные в этой книге, наводят на мысль о двух ограничениях. Во-первых, предпосылкой работы таких судов является элитарная теория преступлений. Если они не получат огромных денег, они смогут вести дела лишь ничтожного числа исполнителей преступлений. А ведь в события, рассмотренные в этой книге, были вовлечены тысячи преступников. Судам приходится действовать весьма избирательно, но избирательность основана на том, кто легко попадает к ним в руки и кто действовал достаточно открыто, чтобы у преступлений оказалось много свидетелей. В сообществе, замешанном в этнических чистках, выборочный подход создает ощущение, что судебное преследование несправедливо, а это затрудняет примирение. Международные процессы посылают сигналы и наказывают небольшое число людей, но они не могут осуществлять правосудие в более общем плане. Национальные суды способно действовать быстрее и с меньшими затратами против большого числа преступников, но проводимое ими судопроизводство может показаться упрощенным. К тому же на таких процессах победители судят побежденных, что ставит под угрозу возможность примирения. Массовые суды «гакака» в Руанде, хотя и не отдают судебным фарсом, все же вызывают неловкое чувство. Комиссии по установлению истины и примирению, существовавшие в Южной Африке, лучше справляются с задачей примирения, но мало кто думает, что массовых убийц нужно прощать, даже если кажется, что они раскаиваются.

Как показывают примеры, рассмотренные в книге, маловероятно, что суды остановят радикалов перед совершением преступлений. Страх судебного преследования вряд ли подействовал на идеологически мотивированных лидеров (таких, как Гитлер или Пол Пот) — тогда как лидеры, в большей степени зависящие от стечения обстоятельств, чем от идеологии (такие, как Милошевич или младотурки), чувствуют, что не контролируют свою судьбу и что ставки в игре слишком высоки. Если они проиграют, они все равно погибнут; если они выиграют, риск будущих преследований бледнеет перед их будущим триумфом как спасителей нации. Рядовые исполнители добавляют к этим соображениям резоны обычных уголовников: не пойман — не вор; если я буду орудовать в маске или убью всех свидетелей, мне ничего не угрожает. Изнасилования преследовать легче, поскольку большинство жертв остаются в живых и хорошо помнят насильника. Тем не менее суд в Аруше и суды в Руанде никого не останавливают. Основные исполнители преступления из народа хуту бежали в Конго и с тех пор продолжают творить беспредел уже там. В течение десятилетия работы судов противоборствующие силы в Конго довели до гибели от трех до четырех с половиной миллионов мирных жителей.

Обе указанные цели часто вступают в конфликт друг с другом. Правосудие не должно взирать на политику, но примирение как раз и есть политика. Истинное правосудие предполагает длительные тюремные сроки для тысяч убийц и насильников, а также массовое возвращение собственности и денежные репарации. Идя по этому пути, вряд ли можно достичь примирения — не говоря уже о том, что это невыполнимо. Репарации не выплачивались в Южной Африке, несмотря на соответствующие пункты устава Комиссии по установлению истины и примирению. Выплата их не представляется реальной также после масштабных этнических чисток. В Югославии 100 000 человек живут в чужих домах, и все этнические сообщества сильно обеднели. В этом контексте репарации и возвращение собственности даже не кажутся желательными, потому что попытка провести их в жизнь может привести к новым убийствам. В Руанде репарации неосуществимы из-за бедности страны. С большинства хуту просто нечего взять. Поскольку политические меры, необходимые для достижения примирения, всякий раз зависят от конкретного случая, это означает также, что абсолютных мерок достижимого правосудия не существует.

Правительства США, в свою очередь, выступают против Международного уголовного суда. Они боятся, что американцы могут быть привлечены к ответственности за многочисленные интервенции в мировом масштабе. Безусловно, бомбардировки нейтральной Камбоджи или обращение с пленными в Гуантанамо и в Ираке выглядят как военные преступления, за которые можно привлечь к судебному преследованию. Тем не менее, если мир полагается на Соединенные Штаты как на всемирного шерифа, он должен принять, что шериф иногда вмешивается в происходящее, открывая пальбу. Поскольку такой суд может эффективно действовать только при участии США, поэтому и другим вопросам необходим компромисс. И хотя силы международного вмешательства и уголовные суды пока мало на что способны, при их распространении и превращении в явление повседневной реальности, они могли бы привести к мировому порядку, в большей степени опирающемуся на международное вмешательство. Таким образом, может быть создана геополитическая среда, более благоприятная для «обезвреживания» этнических конфликтов или по меньшей мере перенесения их в зону более умеренных чисток, указанную в таблице 1.1. А пока надо готовиться к худшему.

Эта книга может показаться депрессивной. Я не просто утверждаю, что этнические чистки суть явление современное и представляют собой часть нашей собственной цивилизации, темную сторону демократии. Я пришел также к выводу, что они носят общенародный характер и возникают отнюдь не только в результате действий элит, манипулирующих массами. Однако я не разделяю точки зрения, согласно которой кровавые чистки — неизбежный спутник человеческого бытия или что этничность всегда побеждает другие формы социальной организации, менее чреватые насилием. Этничность вовсе не является (вопреки широко распространенному мнению) изначально более мощной и эффективной мобилизующей силой, чем класс и другие основания коллективного действия. Неверно также, что экстремизм в целом сильнее, чем умеренность. Этнические чистки — лишь результат одной из тенденций развития современных секулярных обществ, вот и все. Темная сторона демократии исторически сопровождает эти общества. Этнические чистки прокатились в прошлом по Северу и сейчас поглощают некоторые части Юга. Но они в обозримом будущем закончатся — как только демократия приобретет прочные институциональные формы, пригодные для управления полиэтническим населением, а особенно населением, расколотым на две этнические общности. Будем надеяться, что эти процессы закончатся в течение XXI века. В настоящий момент мы можем заняться распознанием обстоятельств, в которых возникает опасность этнических чисток, переходящих в массовые убийства. Такое распознание вооружает нас инструментами по поиску путей предотвращения этой опасности. Однако пока нам не хватает воли вкладываться в реализацию решений, назревших в южной части мира. Так что не исключено, что Югу еще предстоит повторить горестную историю этнических чисток, через которую прошли мы.