Когда женщина опаздывает на свидание — это простительно. Я прекрасно понимаю, что девушкам, в отличие от нас, мужчин, приходится тратить много времени на то, чтобы сделать прическу, макияж. А еще у женщин есть какое-то необъяснимое, но широко распространенное убеждение, что женщина просто обязана опаздывать на свидание, вынуждать мужчину ждать и ни в коем случае не приходить первой. Этакая маленькая слабость. Женское кокетство. Поэтому опоздание на пятнадцать минут за опоздание я никогда не считал, если мне предстояла романтическая встреча.

Но в случае, когда женщина идет устраиваться на работу, все эти задержки не уместны. Жаль, что далеко не все девушки это понимают. И я уже второй раз за два дня в этом убедился. Претендентка на должность домработницы, которую я ждал вчера, не просто опоздала. Она вообще не появилась, и даже не сочла нужным позвонить и извиниться. Моя сегодняшняя посетительница тоже запаздывала уже на полчаса.

Злиться и негодовать на непунктуальность девицы я не считал нужным. Сидел в домашнем рабочем кабинете за ноутбуком, рассматривал картинки, которые прислал дизайнер. Мой завод готовил к выпуску новую коллекцию настенной плитки. Три варианта, объединенных общей концепцией. Варианты немного отличались друг от друга цветовым решением.

Детально рассмотрев все изображения, я откинулся на спинку кресла, закрыл усталые глаза. Заметив, что я пошевелился, Найджел, лабрадорский ретривер, отдыхавший у порога, тут же вскочил с коврика, подошел, пристроил мне на колени тяжелую голову, вздохнул протяжно: погладь меня, хозяин! А лучше пошли погуляем!

Пожалуй, я бы даже вышел на свежий воздух, но в душе все еще теплилась надежда, что хотя бы одна из двух женщин, которых я надеялся впустить в свою квартиру и в свою жизнь, сегодня придет. Пусть даже позже назначенного.

Пока размышлял, ждать или не ждать, и что делать, если вторая посетительница так и не явится, раздалась трель домофона.

Я взвился с кресла, как черт из табакерки. Торопливо зашагал к двери. Найджел потрусил следом, недовольно ворча на ходу: ты что, хозяин? Какая муха тебя укусила?

— Найджел, фу! Тихо! — шикнул я на парня.

Не хватало еще, чтобы он испугал долгожданную визитершу.

Вот, кстати, упущение: забыл сказать маме, которая взяла на себя заботы по подбору моего домашнего персонала, что нужно обязательно выяснять у претенденток, как они относятся к собакам. Если, не приведи Боже, мне однажды придется выбирать между Найджелом и женщиной — мой выбор будет однозначным: женщине придется уйти.

Я нажал на кнопку домофона. Сказал в динамик «открыто» и трижды повернул ручку, отпирая замок. Девушка поднялась на пятый этаж быстро. Даже металлическая дверь с уплотнителями не помешала мне расслышать стук ее каблучков по ступеням лестницы.

Лифта в доме не было, и я был этому даже рад. Меньше лишних шумов вокруг. Слух чем дальше, тем больше становился для меня главным источником информации об окружающем мире. Я знал, что однажды только он и останется. Нет, вру. Будут еще запахи, тактильные ощущения. Но они сообщают нам о мире намного меньше, чем глаза и уши. Я это уже проверил, и теперь знал точно.

Поскольку входную дверь я оставил приоткрытой, посетительница звонить не стала. Вошла. Замерла на пороге, будто решая: остаться или сбежать, пока не поздно?

Интересно: что ее так напугало — моя черная трехдневная щетина, татуировка на все правое плечо или темные очки, которые в солнечные дни я носил даже в квартире?

— Здравствуйте. Я опоздала, простите, — произнесла девушка приятным мелодичным голосом.

Я поневоле смягчился. Во-первых, было приятно, что первым делом она признала свою вину и попросила прощения. Во-вторых, мне понравился ее бархатный альт и ненавязчивый запах легкой туалетной воды, который коснулся моего носа вместе со сквозняком, устремившимся от все еще распахнутой двери к открытому окну.

— Да, опоздали. Спрашивать, почему — не буду. Но очень надеюсь, что больше подобное не повторится, — я подпустил в голос металлических ноток.

— Не повторится! — заверила девушка. — А где Виктория? Вроде бы я с ней общалась по телефону…

— Виктория — моя мама. Искала вас, скажем так, по моему поручению. Может, все же пройдете?

— Да, конечно. — Девушка закрыла дверь и двинулась ко мне.

Я дождался ее, подхватил под локоть, чтобы отвести в свой кабинет.

— Собак не боитесь?

— Нет. А кто у вас?

— Найджел! — окликнул я.

Пес выглянул из-за угла, вопросительно гавкнул в ответ.

— Ой! Лабрадор! — восхитилась посетительница, и завоевала себе еще пару очков в моем личном рейтинге. — Его можно погладить? Он не разозлится?

— Можно. Он будет рад. Найджел, гости! Встречай!

Я отпустил локоть девушки, позволил ей и Найджелу встретиться самостоятельно, а сам стоял и наблюдал за их знакомством.

Девушка сделала пару шагов навстречу псу, немного замедлилась, когда тот, неловко подкидывая зад, бросился ей навстречу. Наклонилась, протянула ему открытую ладонь. Найджел тут же ткнулся в нее носом.

— Привет, красавчик! — второй рукой девушка аккуратно почесала лабрадора между ушами. — Какой ты славный!

Найджел открыл пасть, плюхнулся на хвост, вывалил розовый язык: заулыбался. Гостья ему понравилась. Я мысленно добавил к ее рейтингу еще пару баллов.

— Кстати, а что у него с лапкой? — продолжая ласкать пса, поинтересовалась девчонка.

Наблюдательная! И вопрос, по идее, бестактным не назовешь. Вполне объяснимое любопытство — без брезгливости, без осуждения.

— Не выросла. Он родился таким, — я постарался говорить как можно более ровно.

Нельзя показывать, что тема врожденных болезней имеет для меня особое значение. Суррогатной матери, которая будет носить моего ребенка, знать о моих проблемах совсем не обязательно! Впрочем, скорее всего, она все равно узнает, но пусть это произойдет потом, как можно позже.

— Не самая страшная потеря, правда, Найджел? — девушка присела возле пса на корточки, обхватила его за шею, зарылась пальцами в гладкую палевую шерсть.

— Думаю, Найджел бы с вами согласился. Однако, вы ведь ко мне пришли, а не к нему, — напомнил я посетительнице о цели ее визита.

— Да, простите. — Она тут же выпрямилась, обернулась ко мне.

Мы оказались лицом к лицу, и я смог, наконец, ее разглядеть.

Девушка оказалась темной шатенкой с голубыми глазами. Завораживающее сочетание! Правильные черты, нежный овал лица, чуть заостренный подбородок — и по-детски открытый доверчивый взгляд. То ли из-за этого взгляда, то ли из-за свежести, исходившей от всего ее образа, она показалась мне совсем юной. Года двадцать два, не больше. А ведь мы с Викторией договаривались, что на роль суррогатной матери будем искать претендентку старше двадцати пяти!

— Кстати, забыл представиться. Эдуард Евдокимович, — я снова подцепил девушку за локоть и повлек через гостиную к дверям кабинета.

Договор ждал там, составленный лучшими юристами края и ожидающий подписей обеих сторон.

— Вероника.

— Что? — кажется, я слишком увлекся своими мыслями и прослушал слова посетительницы.

— Меня зовут Вероника. Можно просто Ника.

— Да. Теперь услышал. А сколько вам лет, Ника? — показаться бестактным я не боялся. Сейчас я — заказчик, клиент, а не кавалер на свидании.

— Двадцать восемь. — Нику мой вопрос не смутил и не возмутил, и ответила она на него без колебаний и ненужного кокетства.

Неужели в этот раз маме Вике удалось отыскать молодую женщину, чьи мозги оказались не отравлены дурацкими цитатами из соцсетей и не промыты самопровозглашенными гуру, открывающими в женщинах женственность, денежные потоки и прочие чакры?

— Вы выглядите значительно моложе. — И комплимент, и констатация факта, и еще одна проверка: как воспримет мои слова, как на них ответит?

— Спасибо. Это от мамы. Хорошая наследственность.

Твою мать! Я сжал женский локоть так, что Ника чуть не взвыла от боли и попыталась вывернуться. Отпустив ее руку, я втолкнул девчонку в свой кабинет, а сам вцепился в дверной косяк, переводя дыхание, словно после удара под дых.

«Спокойно! Она ничего не знает! Она не может ничего знать!» — я повторял себе эти слова раз за разом, пока черный туман в голове не рассосался, не втянулся куда-то в дальние уголки извилин мозга.

— Вам плохо? — гул в ушах стих, и я расслышал озабоченный голос гостьи.

— Все нормально. Я справлюсь. Присядьте к столу.

Сам я тоже добрался до стола и плюхнулся в широкое эргономичное компьютерное кресло. Схватил бутылку питьевой воды, которая всегда стояла рядом с рабочим местом, сделал прямо из горлышка несколько жадных глотков. В мозгах прояснилось окончательно.

Я отставил бутылку в сторону. Глянул на Веронику. Она сидела напротив и молча наблюдала за мной.

— Думаю, Ника, вы обсудили с Викторией основные моменты? Она должна была объяснить вам, чего я от вас жду.

— Да, я все поняла. Не вижу ничего сложного… нормальная работа, ничуть не хуже других.

— Я рад, что вы так к этому относитесь. — Девчонка говорила настолько уверенно, что я немного удивился.

На душе стало муторно и неприятно. Все-таки суррогатное материнство — довольно сомнительная штука с точки зрения этики и морали. Но, когда не видишь другого выхода…

— Что ж, тогда вот договор, — я придвинул девушке заранее подготовленную папку. — Изучите, и, если все устраивает — подпишите.

— Я так понимаю, там все стандартно? — переспросила Вероника.

— Само собой.

На самом деле в стандартную заготовку мои юристы внесли несколько небольших изменений, призванных защитить как меня, заказчика, так и исполнителя.

Вероника произнесла что-то среднее между «угу» и «гм», достала из папки пачку бумаг и принялась их пролистывать. Именно пролистывать — не читать. Я понял это по тому, как быстро переворачивались под ее пальчиками белые страницы. Зря она. Договора нужно читать внимательно. Тем более, что никто в шею не гонит. Хотя, что я знаю о девчонке? Может, она владеет техникой скорочтения?

Пока я забавлялся тем, что пытался угадать, какое у Ники образование и чем она зарабатывала на жизнь до того, как решила стать суррогатной матерью, сама девушка долистала договор до конца. Взяла ручку, которую я ей любезно придвинул, и оставила внизу последнего листа договора размашистую подпись. У моего отца, профессора, и то автограф смотрелся не так солидно.

— Готово, — сообщила, передавая мне оба экземпляра.

— Хорошо. Сейчас тоже поставлю подписи. Можете пока изучить дополнительное соглашение. Думаю, нам придется обсудить изложенные там условия, чтобы прийти к консенсусу.

— Еще и соглашение? — Ника растерялась.

— Да. Оно в той же папке, в отдельном файле.

Вероника полезла в папку. Я без спешки перелистал придвинутые мне стопки. Поставил первую подпись. Собрался ставить вторую, и тут моя посетительница резко отодвинулась от стола, отбросив от себя соглашение и глядя на него, как на отвратительную, покрытую струпьями и слизью жабу. Найджел, лежавший на пороге кабинета, вскочил, подбежал к ней, начал тыкаться в колени.

— Что это? Что за бред?! — дрожащим шепотом произнесла девушка, отталкивая ладонью собачью голову.

— Найджел, фу! Иди ко мне! — я отозвал пса и лишь потом заговорил с Никой. — Что вас так испугало?

Задавая вопрос, я забылся и попытался взглянуть на Нику прямо, но, разумеется, ничего не увидел. Пришлось отвести взгляд в сторону, чтобы иметь возможность наблюдать за ней хотя бы боковым зрением. Со стороны это смотрелось так, будто я не желаю смотреть на собеседника и нарочно отвожу взгляд. Темные очки с зеркальными стеклами до какой-то степени спасали от этой неловкости.

— «Исполнитель доверяет заказчику в выборе клиники и специалистов, которые будут наблюдать за состоянием здоровья суррогатной матери…» — процитировала Вероника, и уже окрепшим голосом заговорила: — Какая суррогатная мать? При чем тут я? Что за бумаги вы мне подсунули?!

— Те самые, которые вы прочли и подписали! В чем дело, Вероника?! Хотите еще раз взглянуть на основной договор? — я категорически не понимал, что происходит.

Откуда столько недоумения и возмущения? Зачем Вероника пришла, если теперь делает вид, что впервые слышит о том, в какой услуге я нуждаюсь?

Ника придвинулась обратно к столу, дрожащей рукой подгребла к себе уже подписанный договор и взялась снова перечитывать его — на этот раз очень медленно и внимательно. Она напряженно сопела. Бумага шелестела в ее дрожащих пальцах. Найджел тоненько поскуливал: чуял, как медленно, но верно накаляется атмосфера…

— Это недоразумение, — Вероника уронила руки с договором на колени, уставилась на меня. Голос ее звучал требовательно и почти обвиняюще. — Чудовищное недоразумение!

— Вероника. Какое может быть недоразумение, если вы общались с Викторией, которая не могла не сообщить вам, с какой целью разыскала и пригласила вас?

— Виктория говорила, что вам нужна домработница! — выкрикнула Ника отчаянно. — И я отозвалась именно на это объявление!

— Вы. Домработница? — я окончательно перестал понимать, что происходит.

С чего вдруг молодая и очень хорошенькая женщина в довольно дорогой одежде — а я даже в теперешнем своем состоянии мог отличить одежду приличного бренда от турецко-китайского ширпотреба — претендует на должность помощницы по хозяйству?

— Претендентка на вакансию домработницы должна была явиться вчера, — припомнил вслух. — Но не пришла и даже не перезвонила.

— Я же сказала, что опоздала! — голос Вероники звенел отчаянием. — Попросила прощения!

— Опоздала — почти на сутки, — я не сумел удержаться от упрека и даже легкой иронии.

Рейтинг девчонки в моей невидимой табели о рангах рухнул, разлетелся карточным домиком. Это кем надо быть, чтобы явиться спустя сутки после назначенного времени, ничего не объяснить, а потом еще и подписать договор, толком даже не прочитав его?

— Вы должны аннулировать договор! Порвать его! Расторгнуть! — Вероника вскочила, бросила бумаги на стол и оперлась на них ладонями, требовательно глядя мне в лицо. — И вообще, могли бы смотреть на меня, когда я с вами разговариваю!

Не мог бы. Но это ее не касается. Да уж, с таким несерьезным отношением к жизни ей и правда только помощницей по хозяйству работать.

— Я. Вам. Ничего. Не должен! — я тоже встал. Глянул на Веронику с высоты своего роста. Сто девяносто три сантиметра, на минуточку. — А вот вы мне — уже должны. Ребенка — или огромную неустойку в случае преждевременного расторжения договора. Что выбираете, Вероника?

«Исполнитель доверяет заказчику в выборе клиники и специалистов, которые будут наблюдать за состоянием здоровья суррогатной матери…»

После двух ночей без сна глаза слипались, голова казалась тяжелой, а вместо мозга в черепной коробке лениво ворочался и переливался густой кисель.

Смысл прочитанного дошел до меня не сразу. Но когда дошел…

Я сорвалась. Впервые за двадцать восемь лет жизни позволила себе повысить голос. Причем — на чужого человека. Мрачного незнакомца, который был выше меня на голову и на полметра шире в плечах.

— Вы должны аннулировать договор! Порвать, расторгнуть! — кричала ему в лицо, чувствуя, как меня начинает колотить крупная дрожь.

Он рассчитывает, что я соглашусь родить ему ребенка?

Да ни за что!

Я больше никогда, никогда не буду рожать!

Потому что терять — это слишком. Нет, даже не больно — страшно.

Боль может прийти, а может — нет. Ко мне она так и не пришла. Или я совсем разучилась ее чувствовать. Но та ночь, когда не стало моего маленького сына, поселилась во мне навечно. И пусть вокруг рассветы и закаты менялись местами, весны превращались в лета, а осени — в зимы, мне казалось, что все это где-то в другой вселенной.

А я по-прежнему жила там. В той ничем не примечательной майской ночи, когда мой сын все еще был со мной. Брал грудь, болезненно прикусывая сосок прорезавшимся зубиком. Хныкал и капризничал — как всегда, когда чувствовал, что я нервничаю из-за того, что наш папа снова где-то задерживается…

— Я. Вам. Ничего. Не должен! — рев раненого бизона вернул меня в действительность.

Я захлебнулась — криком, подступающими слезами. Почувствовала, как подгибаются колени.

«Вы должны мне ребенка или огромную неустойку», — сквозь гул в ушах донеслись до сознания жесткие бескомпромиссные слова.

И взорвали меня снова, хотя казалось, что взрываться уже нечему.

— Неус-с-с-тойку? — произнесла я свистящим шепотом. — Будет вам неустойка, господин Скворцов!

Вынула со дна сумочки пачку купюр. Бросила в лицо нависающему надо мной мужчине. Тот даже не моргнул. Отшатнулся только тогда, когда я нечаянно задела ногтем его подбородок.

— Что вы творите, Вероника? — рявкнул раздраженно.

— Расплачиваюсь! Всю жизнь расплачиваюсь за собственную доверчивость! Ну что, вам этого хватит?!

— Это не так делается…

— Мне все равно — как! До свидания! — я рванулась прочь, споткнулась о трехногого лабрадора, который бросился мне в ноги, потеряла равновесие и рухнула на пол.

Из глаз хлынули слезы.

Навалилось все разом: так и не пережитая горечь потери. Обида на бесчувственного бывшего мужа и на свекровь, которой хватило жестокости обвинить меня в смерти ребенка. Бесконечная усталость. Страх перед будущим, которое разрушилось так неожиданно и так глупо… отчаяние — глухое, безнадежное, безразмерное.

Найджел тыкался мне в подмышку, поскуливал, будто что-то понимал и даже сочувствовал. Хозяин кабинета стоял, не двигаясь, за своим столом и молчал. А я ревела, икая, прикусывая кулак, и не могла остановиться. Мне впервые было все равно, что подумает обо мне другой человек. Незнакомец, который одной фразой сковырнул корочку с вечно кровоточащей раны на моем сердце.

Наверное, прорыдавшись, я нашла бы в себе силы, чтобы встать, оправить одежду, вернуть себе чувство собственного достоинства и уйти прочь, гордо задрав подбородок.

Однако Эдуард Евдокимович не стал дожидаться, когда я справлюсь с собой. Я не слышала, как он приблизился. Почувствовала только, как сильные руки обхватывают меня за талию, разворачивают, поднимают над полом и прижимают к прикрытой тонкой тенниской груди.

— Я отнесу вас в гостевую спальню, Вероника. Вам нужно отдохнуть. Поговорим позже, — прогудел у меня под ухом низкий голос мужчины, исходящий, казалось, от всей его грудной клетки. — Дайте знать, когда будете готовы к конструктивному диалогу.

Гостевая спальня располагалась на первом этаже двухуровневой квартиры, которой владел Скворцов. Он внес меня в затененное помещение, сгрузил на кровать. Вышел, не закрыв за собой дверь, чем-то погремел в кухне, объединенной с гостиной. Хлопнул дверцей холодильника. Вернулся в спальню, катя перед собой сервировочный столик.

— Здесь вода, чай, сахар, молоко и печенье, — сообщил моей спине: я отвернулась лицом к стенке сразу, как только мужчина снова возник на пороге. — Можете перекусить. Возможно, ваша вспышка вызвана низким уровнем сахара в крови.

Я лежала, слушала его размеренную речь и цеплялась за все ее недостатки, чтобы не перестать злиться, не позволить себе чувствовать благодарность к человеку, который внезапно решил пожалеть меня, как… как, наверное, жалел своего трехногого пса.

Пока Эдуард Евдокимович нес меня на руках, а потом сервировал угощение, приступ паники и отчаяния немного отступил. Как только мужчина вышел, я села на постели, потянулась к бутылочке с водой. Пара глотков холодной жидкости помогли справиться с комом в горле, но вызвали новый приступ дрожи в теле.

В квартире Скворцова было прохладно из-за гуляющих по ней сквозняков: хозяин, несмотря на конец осени, предпочитал держать окна приоткрытыми. Я замерзла. К тому же, он был прав: я не ела с прошлого вечера. Почти сутки.

Пожалуй, горячий чай поможет согреться и окончательно прийти в себя.

С этой мыслью я снова потянулась к столику. На нем стояла высокая черная чашка с матовыми боками, чайник с кипятком, две коробки дорогого чая в пакетиках — черного и зеленого, и коробка маффинов.

Чай я выбрала черный. Бросила пакетик в чашку, залила кипятком, подергала за ниточку, чтобы вода скорее закрасилась. Потом убрала пакетик и, подумав, долила в чашку молока.

Мы с мамой всегда пили чай с молоком. Но свекровь, впервые увидев, как я доливаю себе в чашку молоко из пакета, вздернула тонкую, как ниточка, бровь, и заявила, что портить благородный напиток — признак дурного вкуса. «Ника, отвыкай от своих плебейских замашек, — потребовала она тогда. — Ты теперь не девка из народа, а член нашей семьи».

Сейчас я налила себе молока из протеста и даже с каким-то злобным удовлетворением: как мне нравится, так и буду пить! И пусть кто-то попробует мне указывать!

Указывать было некому. Я сидела на краю постели, сутулясь и поеживаясь, лязгала зубами по краю чашки и торопливо заглатывала терпко-сладкую горячую жидкость, которая обжигала небо и блаженными волнами тепла стекала в сжавшийся от голода желудок.

Кстати, есть и пить в постели моя бывшая свекровь также считала недопустимым.

Первую чашку чая я выпила быстро и без ничего. Немного согрелась. Колотун, сотрясавший все тело, отступил. Тут же заварила вторую порцию, а пока она настаивалась, вскрыла коробку с маффинами. Выбрала два: один с заварным кремом, второй — с шоколадным. Положила себе на блюдце. Вот и завтрак.

Стянула с кровати плед, укуталась в него. Откусила сразу добрую половину маффина и, жуя, задумалась. По всему получалось, что Эдуард Скворцов ждал сегодня не меня, а какую-то другую женщину. Она не явилась, зато приехала я, и он принял меня за нее. Вполне понятная ошибка. Но, потом, когда стало ясно, что я — не та, за кого он меня принял…

Почему мужчина отказался уничтожить контракт? Почему принялся настаивать на том, чтобы я стала суррогатной матерью? Что ему мешает спокойно подыскать другую кандидатуру? Он куда-то торопится? Поиски затянулись, и он отчаялся?

…Маффины провалились в желудок один за другим, а я почти не почувствовала их вкуса. Взяла третий, пообещав себе, что это — последний. С фигурой у меня проблем не было, поправиться я не боялась, но сладости — не лучшая пища, когда ты не ел почти сутки.

Голод отступил. Нервная дрожь — тоже. Им на смену пришел стыд за собственную несдержанность. Я накричала на Скворцова, закатила ему истерику! Прекрасное начало знакомства. После такого он просто обязан выставить меня прочь. Зачем ему домработница-истеричка?

Отсиживаться в спальне и дальше не имело смысла. Мне следовало пойти, извиниться за недостойное поведение и попытаться договориться с Эдуардом Евдокимовичем спокойно. Я объясню ему, что опоздала не по своей вине. Попытаюсь убедить, что не гожусь на роль суррогатной матери. Не может быть, чтобы он не внял доводам разума!

Однако странно, что мужчина постоянно отводит взгляд в сторону. Трудно обращаться к щеке собеседника — это сбивает, лишает уверенности. Кажется, что тебя не слушают и не слышат. Вот что у него за манера такая?!

Я встала. Заправила постель. Пошла к дверям, толкая перед собой сервировочный столик. Прямо за порогом обнаружился лабрадор. Я чуть не споткнулась о его огромную тушу. Похоже, он стерег меня. Может, чтобы не сбежала?

— Пусти меня, Найджел, — попросила пса. — Дай пройти.

На звук моего голоса из кабинета выглянул Эдуард Евдокимович.

— Найджел, ко мне, — отозвал своего трехногого цербера. — Вам лучше, Вероника?

Ну вот! Он снова разговаривает со мной, глядя куда-то в сторону!

— Да, спасибо. Простите меня. Я никогда раньше… это не в моих привычках — падать на пол и рыдать. Я вообще не плакса.

— Я так и понял. — Скворцов медленно наклонил голову.

Зато я не поняла: он искренне принимает мои извинения, или в его словах кроется ирония? По неподвижному лицу мужчины разобраться, серьезен он или шутит, было невозможно. Впрочем, не важно. Как бы то ни было, нужно продолжать разговор.

— Эдуард Евдокимович, я опоздала на целый день не по своей вине. Вылет задержали на шесть часов, и поезд, на который были забронированы билеты, ушел без меня. Следующий пришлось ждать почти сутки!

— У вас нет мобильного телефона?

— Телефон есть, но ваш номер… я его потеряла. Пыталась дозвониться Виктории, но она не в сети.

— Мои родители отправились в США на две недели. У отца там симпозиум и несколько лекций. Думаю, когда вы звонили Виктории, она была в небе над Атлантикой.

Мама Вика рассказывала, что в детстве я никогда не мог пройти мимо брошенных котят и щенят, выпавших из гнезда птенцов и прочей беспомощной живности. Поэтому в нашем доме то и дело появлялись разные зверушки, которых мы с мамой Викой, а потом и с младшим братом кормили, растили, выхаживали, чтобы после пристроить в добрые руки или выпустить на волю — как в случае с галчатами.

Казалось бы, теперь, в тридцать два года, мне пора было уже поумнеть и избавиться от этой привычки. Однако совсем недавно, около трех месяцев назад, я приобрел трехногого лабрадора. Теперь же собирался совершить что-то вообще невероятное: приютить девушку, которая попала в беду.

То, что попала — сомневаться не приходилось. Ну не поедет человек, у которого все хорошо, через пол страны с Урала в Яснодар, чтобы устроиться домработницей! Останется там, где семья, друзья, люди, с которыми работал и приятельствовал. Где знает, как все устроено, куда бежать и кому звонить в случае неприятностей.

А еще не будет женщину, у которой все хорошо, разрывать от страха, горя и отчаяния всего лишь по той причине, что ей предложили суррогатное материнство. Вероника на мысли о беременности и материнстве среагировала слишком бурно. Но при этом подтвердила, что здорова и при желании могла бы родить. Ну, и как это понимать?

И да, я помню, что среди моих ровесников популярно движение чайлдфри. Тех, кто не считает рождение ребенка высшей целью и обязательным этапом жизни. Вот только Вероника к ним явно никакого отношения не имеет.

Ох, удружила мама Вика! Нашла, называется, помощницу по хозяйству.

По-хорошему, следовало бы и в самом деле порвать случайно подписанный договор и выставить Веронику вон из своего дома. А потом позвонить Аделаиде Павловне — своей бессменной секретарше, сорокавосьмилетней красивой и мудрой женщине, и попросить ее найти мне новую домработницу.

Вот только… рука не поднялась так поступить.

Вероника показалась мне искренней и открытой. А к своим тридцати двум я научился это ценить, особенно в женщинах. А еще она казалась потерянной, ослабленной и слишком худенькой. Хотелось отогреть ее, откормить, как бездомного котенка. Поэтому я нашел повод, чтобы удержать девчонку при себе: предложил испытательный срок и время подумать насчет контракта. По тому, с каким облегчением она согласилась, понял, что угадал.

— Вернемся к разговору о суррогатном материнстве через две недели, — согласилась Ника. — А пока давайте я что-нибудь приготовлю?

Это было хорошее предложение. Только готовить у меня было не из чего: в продуктовые магазины я заходил редко, в холодильнике держал минимальные запасы. В рабочие дни предпочитал питаться в столовой своего завода, где можно было и позавтракать, и пообедать, и даже поужинать: работала она до восьми вечера.

В выходные дни заказывал доставку из любимого ресторана.

— Вы машину водите? — озадачил Веронику вопросом.

— Да, это было одно из требований, которое Виктория указала в объявлении, — девушка перестала бегать от стены к стене и снова примостилось на стул возле обеденного стола. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что, прежде чем готовить, нам придется закупиться продуктами, а для этого — съездить в гипермаркет. Готовы прокатиться?

— Да, если вы подскажете дорогу. — В голосе девушке звучало то ли сомнение, то ли невысказанный вопрос: отчего бы мне самому не сесть за руль.

Отвечать на незаданный вопрос я не торопился. Вместо этого отдал новообретенной домработнице первую команду:

— Пока я буду переодеваться, пройдите в кабинет и соберите деньги, которые разбросали по полу. Думаю, они вам еще понадобятся.

— Х-хорошо, — Вероника направилась к кабинету. — Извините еще раз.

Говорить, что все нормально, я не стал: ничего нормального в том, что произошло, не было. Просто кивнул и пошел наверх, на второй этаж — собираться.

Спустился буквально через пять минут. Обнаружил, что Вероника уже обулась, надела короткую приталенную куртку и даже, кажется, успела причесаться.

Найджел, увидев, что я собираюсь уходить, рванул к дверям, приплясывая и поскуливая. Он привык, что без него я выхожу из дому только по утрам, когда отправляюсь на работу, и был уверен, что и в этот раз возьму его с собой.

— Найджел, ты дома! — сообщил парню.

Пес соглашаться не спешил. Старался выскользнуть мимо меня в приоткрытую дверь, жался к ногам, поскуливал.

— Мы скоро вернемся, Найджел! — пообещала ему Вероника.

Ей мой лабрадор, похоже, поверил. Вздохнул протяжно, отошел на два шага и улегся, пристроив морду на лапы.

Я захлопнул за собой дверь, электрический замок которой самостоятельно дважды щелкнул, запираясь. Отыскал перила, взялся за них одной рукой и нащупал ногой первую ступеньку. Их высоту я знал, а потому дальше спуск пошел веселее. Если Вероника и заметила небольшую заминку, то ничего не сказала — решила проявить такт.

Пожалуй, я был ей за это благодарен. Но теперь, когда стало понятно, что девушка задержится в моей жизни самое малое на две недели, пришла пора кое-что ей объяснить.

— Ника, — окликнул ее ровным голосом.

— Да? — донесся из-за плеча ее ответ. Она спускалась следом.

— Давай перейдем на «ты». Мы почти ровесники. Можешь звать меня Эд.

— Хорошо… Эд.

Вдох-выдох. Я усилием воли задавил волнение и заставил свой голос звучать по-прежнему ровно:

— Ты, наверное, заметила, что у меня есть проблемы со зрением.

Ника ответила не сразу. Если бы не шаги и сопение за спиной — решил бы, что она отстала или исчезла.

— Заметила, — в ее голосе прозвучала настороженность. — Только не совсем поняла, какие. Это из-за них вы не смотрите в лицо собеседнику?

— Да. С недавних пор я не вижу то, на что напрямую направлен мой взгляд. А еще перестал различать красный и зеленый цвета.

Я умолк, дожидаясь, пока девушка поймет сказанное и как-то обозначит словами, что она обо всем этом думает.

— Значит, вы не можете сказать, какого цвета моя куртка? — вместо этого спросила она.

— Для меня она темно-серая, — не останавливаясь и не оглядываясь, ответил я.

— Получается, и водить машину вы не можете, — догадалась моя проницательная домработница.

— Не могу.

Я из последних сил старался говорить спокойно.

Это было очень нелегко. За руль я сел в шестнадцать. С восемнадцати уже гонял на собственной тачке. Даже пару раз участвовал в ночных гонках. Приблизительно тогда же набил тату на плечо. Это был непростой период отделения от родителей.

Отец не готов был признать меня взрослым, противился любым идеям и талдычил только об учебе. Спасибо маме Вике, которая встала на мою сторону, убедила отца прислушаться ко мне и выделила половину необходимой суммы для открытия интернет-магазина стройматериалов. Вторую половину после недельных раздумий все же выделил отец.

— Наверное, когда больше не можешь сесть за руль — это… как потерять что-то важное? — задумчивый голос Вероники выдернул меня из омута воспоминаний.

— А ты как думаешь, Ника? — я резко остановился, развернулся к девушке.

Она не успела притормозить, врезалась в меня и второй раз за день оказалась в моих объятиях. Злость, вскипевшая в груди после ее неосторожных слов, тут же улетучилась, сметенная ощущением хрупкости приникшего ко мне женского тела. Господи, какая же она… тонкая! Кажется, ветер дунет посильнее — и ее унесет.

Впрочем, нет. Тонкая, да не везде. Женские округлости, предназначенные для выкармливания младенцев, у Вероники явно имелись, и сейчас упирались в мою кожу так, будто между нами не было нескольких слоев ткани. А еще я видел их боковым зрением — тем единственным, которое у меня было.

Я вдохнул поглубже, пытаясь скинуть наваждение и усмирить внезапное желание ощутить эти округлости в своих руках… Ноздрей снова коснулся аромат женского тела — тонкий, нежный, чувственный. В паху еще больше потяжелело.

Стоп! Я не должен испытывать влечение к своей домработнице! Нельзя охотиться прямо в своем гнезде!

— Держись за перила, Вероника! — я жестко отстранил девушку от себя, отвернулся и поспешил вниз.

Легкие шаги за спиной подсказали, что домработница спускается следом.

До машины мы добрались молча.

Я выудил из кармана ключ от машины, передал девчонке.

— Иди за руль, — нарушил напряженную тишину.

Ника без слов забрала связку, нажала кнопку разблокировки дверей и устроилась на водительском месте. Я обошел машину спереди и уселся рядом.

— Прости за резкость. Это от неожиданности, — произнес примирительно.

— Да. Неожиданностей сегодня выше крыши, — согласилась Ника. — Так куда ехать?

Дорогу до «Короны» — самого популярного гипермаркета Яснодара, Веронике подсказывал навигатор. Я же закрыл глаза, прислонился затылком к подголовнику и пытался привыкнуть к стилю вождения девушки. Давно заметил: как человек водит машину — так и сам движется по жизни.

Ника, как по мне, вела автомобиль слишком осторожно и правильно. Впрочем, она вся казалась чересчур правильной. Так, будто не жила, а постоянно сдавала экзамен. Я мог только догадываться, как это непросто, и сколько сил отнимает.

Но вот она успешно припарковала мой темно-синий джип на стоянке возле магазина.

— Приехали, — ее голос прозвучал робко. Она что — решила, что я уснул, и теперь опасается меня разбудить?

— Угу. Идем. — Я выбрался из салона.

Дождался, когда Ника закроет машину и подойдет. От протянутого мне ключа с брелоком отмахнулся:

— Оставь у себя. На эти две недели мерседес в твоем распоряжении. Завтра оформим доверенность.

Вероника замялась, потом, видно, сообразила, что мне автомобиль нужен только при условии, что к нему прилагается водитель, неловко кивнула и спрятала ключ в дамскую сумочку, которую прихватила с собой.

— Я никогда не была в гипермаркетах, — призналась зачем-то.

— Тогда держись за меня, — я подал ей руку. — Вместе не заблудимся.

Девчонка доверчиво уцепилась за мой локоть, и я повел ее к раздвижным стеклянным дверям. Провел через турникеты, взял тележку на колесах.

— Справа — в основном хозяйственные товары, принялся объяснять на ходу. — Слева — продовольственные.

— А что ты предпочитаешь… любишь… из еды?

— Давай лучше скажу, чего точно покупать и готовить не стоит, — после недолгих раздумий решил я. — Не люблю гречку, горох, сельдерей и латук. Фрукты предпочитаю местные, не экзотику. Все эти дурианы с мангостинами хороши, только чтобы один раз попробовать.

— А сладкое? Выпечка? Я кексы могу и печенье…

— В небольших количествах — почему бы и нет. С удовольствием побалуюсь.

Услышав этот ответ, Вероника как-то расслабилась, повеселела.

Мы добрались до овощного ряда. Ника осмотрелась, отпустила мой локоть и рванула куда-то вправо. Я с тележкой мигом отстал от нее и тут же понял, что потерял девчонку.

Людей по вечернему времени было немало. Все они бродили от прилавка к прилавку, останавливались, двигались дальше. Я, как ни старался, не мог распознать среди них свою спутницу. Боковое зрение, и без того нечеткое, осложнялось выраженной близорукостью, от которой не спасали даже очки.

Куда идти? Где, и, главное, как искать Веронику, если все, что я вижу — это довольно смутные очертания рядов стеллажей и проходов между ними?

Внезапно вспомнилось, как меня, тогда еще шестилетнего пацана, родители взяли с собой на Привоз в Одессе. Надо сказать, они предупреждали, чтобы я все время держался рядом, объясняли, что могу потеряться. Но кто бы слушал этих занудных взрослых! Зато потом, когда понял, что потерялся — как же я испугался! Бегал между рядов, кричал, звал то маму, то папу, пока кто-то из взрослых не взял меня за руку и не отвел к будке возле администрации рынка, где сидел человек, делающий объявления. Там-то меня родители и отыскали…

Но сейчас я не шестилетний пацан! Бегать по рядам с криками «Ника! Ника!» точно не стану! Нет причин для паники. Я не потеряюсь. Дорогу и к кассам, и к машине способен найти самостоятельно. Вероника тоже взрослая женщина, разберется, куда идти.

Умом я все это понимал, но руки сами собой вцепились в ручку тележки, дыхание сбилось, сердце подскочило и заколотилось где-то в горле.

— Мужчина, вам тут медом намазано? Дайте подойти к прилавку! Я уже пять минут жду, когда вы с места сдвинетесь! — какая-то женщина совсем невежливо попыталась оттереть меня от ящиков с бананами.

— Да… простите.

Я заставил себя отодрать от пола ноги, которые будто вросли в каменное покрытие. Толкнул тележку, не заметив стоящего впереди мужчину. Тот обернулся, рыкнул недовольно:

— Смотри куда прешь!

— Простите. — Я напряг плечи, будто готовясь к драке, и заставил себя говорить таким же рычащим и недовольным голосом, давая понять, что грубости и наездов не потерплю.

Твою мать! Переться в гипермаркет в час пик было не лучшей идеей! Один я бы выбрался. С тележкой шансов не нарваться на очередное столкновение у меня почти не было. Бросить ее, что ли, и отправиться на парковку? В конце концов, должно же Веронике хватить ума поискать меня там?

— Эд! Вот ты где! Я тебя потеряла… — на мои судорожно стиснутые пальцы легла холодная женская ладонь.

Ника мигом развернула тележку, толкнула вперед. Я позволил девчонке рулить, а сам зашагал рядом, глубоко дыша и пытаясь расцепить сжавшиеся до скрипа зубы. Как же унизительно чувствовать себя беспомощным и зависимым! Как отвратительно понимать, что не можешь справиться с элементарной задачей — пройтись по рядам и выбрать нужные тебе продукты!

— С этого дня покупки полностью на тебе, — процедил сквозь зубы, стараясь скрыть и недовольство, и облегчение.

— Да-да. Наверное, так будет удобней, — поспешно согласилась Вероника. — Я должна была сообразить, что не стоит оставлять тебя…

Вот именно. Оставлять — не стоит. Плохо, что сам не сообразил, не предупредил. Казалось бы, уже привык к ограничениям, отчасти даже смирился с ними — и вот новое открытие, показывающее, как мало я теперь могу.

«Не раскисать! Держаться!» — приказал себе мысленно.

Захотелось напиться. Вдрызг, в зюзю. Так, чтобы хоть ненадолго забыть о том, в какую глубокую и темную задницу превращается моя жизнь. Но алкоголь мне строго запретили. Он мог ускорить процесс разрушения каких-то там клеток в глазах, резко ухудшить и без того паршивое зрение.

— В овощном нам больше ничего не надо? — я искоса глянул на Нику.

Ее присутствие рядом было для меня сейчас гарантом того, что я попаду домой без новых унизительных приключений.

— Нет. Идем за мясом. Ты не против, если я сделаю свиные отбивные? Это быстро.

— Пусть будут отбивные.

Мне было уже безразлично, что приготовит моя домработница. Найдется, чего в желудок закинуть — и ладно. Лишь бы поскорее выбраться отсюда, из этой толпы, в которой никто ни на кого не смотрит, никто ни с кем не считается.

Ника сжала мои пальцы, которые так и не отпустила, чуть крепче. Я понял, что это — молчаливое выражение поддержки и сочувствия. Похоже, девчонка верно угадала мое настроение. Больше она не отходила от меня ни на шаг. Сама толкала тележку, а я шагал рядом, держась за локоть девчонки, чтобы не отстать.

— Какая красивая пара. Наверное, давно вместе, — услышал женский голос откуда-то сбоку. Понял, что это о нас с Никой.

Ника тоже расслышала, смутилась, наклонила голову и немного ссутулила плечи. На душу накатила горечь: нет у меня пары, и не будет! Я не позволю себе стать обузой! Не стану ломать чью-то жизнь. Хватит того, что моя сломана.

Но Веронику нужно было подбодрить. Мне не нравилось видеть ее такой зажатой и поникшей.

— Эй! Выше голову. Улыбайся! — я обнял девчонку за талию. — Пусть завидуют! Может, я не настолько хорош, чтобы ты гордилась, что меня приняли за твоего мужчину…

— Ты лучше, чем… это я рядом с тобой… — сбивчиво забормотала Ника.

— А то, что тебя приняли за мою женщину, мне очень приятно! — договорил я.

— Правда?

— Истинная правда, — я не смог удержаться от улыбки.

Ника так трогательно прижималась к моему боку, словно искала у меня защиты… и ведь я мог бы дать ей эту защиту! Даже сейчас, даже вот такой, полуслепой — все равно мог бы!

Но — не должен. Пусть родит мне ребенка, а потом я позабочусь о ней. Обеспечу так, что она до конца жизни ни в чем не будет нуждаться. Захочет — выйдет замуж. Захочет — отправится путешествовать, заводить новых друзей, новые знакомства, искать себе дело по вкусу. Вряд ли работа помощницы по хозяйству — верх ее стремлений…

Вскоре тележка оказалась нагружена чуть не вровень с краями. Мы без приключений добрались до кассы, отстояли очередь, рассчитались и покатили к парковке.

Перегрузив пакеты с покупками в багажник, я с облегчением уселся на пассажирское сиденье. Снова закрыл глаза. Ника включила радиолу, поймала FM канал, на котором крутили что-то джазовое.

— Завтра я посмотрю, что у тебя есть из бытовой химии, возможно, придется докупить чистящих средств, — обратилась ко мне. В ее голосе слышался намек на какой-то вопрос.

Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять, какой это был вопрос.

— Я сделаю дубликат своей банковской карты. Ты сможешь покупать все, что посчитаешь нужным.

— Ты всегда вот так сходу доверяешь совершенно незнакомым людям? — Ника пристегнулась, завела двигатель и плавно тронулась с места.

— А что тебя смущает? — открывать глаза я не стал.

От напряжения разболелась голова. Раньше я головными болями не страдал, и пока не мог привыкнуть к этому странному состоянию, когда думать и разговаривать приходится через боль.

— Ну… вдруг я попытаюсь потратить больше, чем необходимо. Или сниму сразу все деньги и уеду куда-нибудь.

— Ты ведь не настолько глупа, Ника, чтобы творить такие безумства? СМС-банкинг будет оповещать меня о каждом совершенном тобой платеже. Но это не значит, что ты не можешь купить себе какие-то женские мелочи вроде колготок. И продукты выбирай не только под мои вкусы, но и под свои. Ты не обязана под меня подстраиваться.

Мне стало смешно. Вот где, в какой глуши она жила, эта двадцативосьмилетняя женщина, что сумела остаться такой наивной? Ясно же, что при малейшей попытке обобрать меня она даже до вокзала не успеет добраться, как ее отловят и поволокут в обезьянник.

— Спасибо… — голос девчонки дрогнул, сломался.

Она что — реветь вздумала? Опять?!

— Ты что — реветь вздумала? Опять?! — Эдуард Евдокимович приблизил ко мне лицо, глядя, по ощущениям, куда-то на подбородок.

— Нет. Все в порядке. — Я притормозила на выезде со стоянки, пропуская пару встречных машин.

Рука моего … нанимателя? хозяина?.. поднялась, прикоснулась к щеке. Теплые сильные пальцы скользнули по ресницам и тут же исчезли.

— Не ври. Вон, глаза на мокром месте.

— Ты отвлекаешь меня. Я за рулем. — Другого способа остановить нежелательные расспросы придумать не удалось. Но и этот сработал, как надо: Эд откинулся обратно на сиденье, замкнулся, закрыл глаза.

Мне стало стыдно: человек проявил внимание, а я оттолкнула его — наверное, резче, чем нужно. Но я не готова была откровенничать. Не сейчас и, наверное, не с ним — с мужчиной, которого вижу впервые в жизни.

Как вообще можно рассказать кому-то о том, как я жила? Как свекровь контролировала мои расходы — все до последней копейки? Муж денег не давал. А его мать, у которой был ключ от нашей квартиры, приходила каждый день, как на работу, и сразу же начинала проверку.

Заглядывала в холодильник и в кухонные шкафы. Спрашивала, чем я кормила ее драгоценного сыночка на завтрак, что собираюсь готовить на обед и на ужин. Ходила по комнатам, проверяя, протирала ли я пыль на подоконниках и на подлокотниках кресел. Открывала бельевые шкафы и смотрела, как разложены вещи. Решала, какие трусы и колготки мне носить, какие прокладки и тампоны покупать. Разумеется, выбирала самые дешевые. «Нечего переплачивать за такую ерунду», — говорила она.

И мне не оставалось ничего, кроме как молча брать из ее рук купленные на скидках дешевые предметы женской гигиены. Своих денег у меня не было: как только я вышла замуж, свекровь потребовала, чтобы я уволилась и сидела дома, ухаживая за ее драгоценным сыночком.

«Моя невестка никогда не будет прислуживать чужим людям, да еще из социальных низов! — твердила она. — Да и зарплата у соцработников копеечная! Было бы, чего ради надрываться!»

Все четыре с половиной года, пока длилось мое замужество, я не могла купить себе ничего такого, чего хотела бы сама. А тут… Эдуард Евдокимович не просто дал понять, что я могу покупать себе то, что хочу. Он разрешил мне тратить на это его деньги! Не в счет зарплаты, а просто так!

Я еще не знала, что именно куплю себе. Пока что всего лишь пыталась уложить в голове странную, непривычную и соблазнительно-сладкую мысль: я смогу сама выбирать себе вещи! Странно: почему даже после развода я продолжала покупать себе только то, что было одобрено властной свекровью?

Уезжая, точнее, спасаясь бегством из родного города, я думала лишь о том, чтобы оказаться как можно дальше от облеченной властью семейки и от их преследований. Задуматься о других свободах и возможностях мне даже не приходило в голову — ровно до тех пор, пока Эд случайной фразой не ткнул меня носом в эту самую свободу.

И теперь, сидя за рулем его новенького джипа, я старательно смаргивала набегающие слезы, а они все катились и катились, оставляя на щеках мокрые дорожки. И вместе с ними из меня выходило, вытекало по капле чудовищное напряжение, в котором, оказывается, я жила все это время.

— Через пятьдесят метров поверните направо, — навигатор дал очередную подсказку.

Впрочем, я и сама видела, куда поворачивать. Дом, в котором жил Эдуард Скворцов, был шестиэтажным и слегка возвышался над двухэтажными коттеджами и трехэтажными таунхаусами, которыми был застроен новый престижный микрорайон Яснодара.

— Приехали? — зачем-то уточнил Эдуард, открывая глаза. За всю дорогу он не произнес ни слова.

— Да. Сейчас припаркуюсь…

— Помнишь, где стояла машина?

— Помню.

— Ставь обратно на то же место. Оно закреплено за моей квартирой.

— Поняла.

Хорошо жить в престижном районе! Тут тебе и огороженный двор с шлагбаумом на воротах, и всегда свободное место на стоянке, и чистый подъезд с кодовым замком и цветочными горшками на лестнице.

— Ой! Могу я спросить?

— Разумеется. — Эд приподнял брови, показывая вежливое удивление.

— Я видела цветы в подъезде. Кто за ними ухаживает?

— Не знаю, — Скворцов равнодушно пожал плечами. — Мы платим жилищной компании, чтобы она сама решала такие вопросы.

Ну да, понятно. Мужчин такие вопросы вообще редко заботят. Когда кругом порядок — они его просто не замечают. Воспринимают, как должное и даже не догадываются, каких усилий стоит этот порядок поддерживать. Мой бывший муж, когда видел меня со шваброй в руках, всегда смеялся: «На шабаш лететь собралась, ведьма?» Другого способа применения швабры он, похоже, просто не знал. Скворцов — тоже сын богатых родителей. Наверное, и отношение к уборке у него такое же.

Домашних растений я в квартире Эда не заметила — ни в гостиной, ни в кабинете — нигде. А какой дом без цветов? Даже в дорогих гостиничных номерах стараются букеты ставить и деревца в кадках!

— У тебя нет аллергии на домашние растения? — я припарковала джип, вынула ключ из зажигания и отстегнула ремень безопасности.

— Не знаю. Думаю, нет. Я не аллергик. — Эд снова отмахнулся от моего вопроса, как от ничего не значащего.

Но я уже не могла остановиться. Идея приобрести хотя бы пару горшечных цветов завладела всем моим существом!

— Тогда я куплю пару растений в твою квартиру?

— Только при условии, что заберешь их с собой, когда соберешься уходить.

Эдуард произнес эти слова слишком безэмоционально, открыл дверцу и вышел из машины. Продолжать разговор о цветах он явно не желал. Но ведь и «нет» не сказал! А значит — можно! Слова Скворцова насчет того, что настанет день, когда я соберусь и уйду, я запомнила, но, увлеченная другими мыслями, не обратила на них внимания. Забрала из багажника два небольших пакета — самые большие и тяжелые Эд взял себе — и следом за мужчиной зашагала к подъезду.

Разумеется, я заметила, как он почти наощупь искал рукой перила, а ногой — первую ступеньку. И потом, когда мы поднялись на пятый этаж, он поставил пакеты на пол, пальцами нащупал замок и не с первого раза вставил ключ в скважину.

Все эти мелочи я отмечала и запоминала, так же, как и то, с каким независимым видом проделывал мой хозяин эти действия. Похоже, если бы я попыталась предложить свою помощь — он бы отказался. Он не хотел мириться со своей немощью. Не желал ни от кого зависеть хотя бы в этих вот мелочах!

Я его понимала. Знала, как много значит для человека возможность хоть что-то делать для себя самостоятельно. Не зря же до замужества я была соцработником, а потом, после развода, ухаживала за мамой, пока ее не отнял у меня повторный инсульт…

В ответ на наши шаги и звон ключей из-за дверей донесся заливистый лай: Найджел встречал хозяина. Как только дверь открылась — пес выскочил на лестничную клетку, путаясь под ногами, потыкался в руку хозяина, и только потом согласился вернуться в квартиру.

Мы с Эдуардом вошли следом. Эд отнес пакеты в кухонную зону. Вернулся к входным дверям. Взялся за мои чемоданы, которые так и стояли не разобранными у порога.

— Отнесу твои вещи наверх. Выберешь любую из свободных спален.

— Так, может, я тут, внизу? — мне показалось, что прислуге не место в тех же спальнях, где живет владелец квартиры и останавливаются его близкие друзья и родственники.

— Внизу спальня для тех, кто остается на одну-две ночи. Она маленькая. Там нет шкафов. Тебе будет неудобно.

Надо же! А я и не обратила внимания, когда отлеживалась там после приступа паники и отчаяния…

— Спасибо. Сейчас разложу продукты и поднимусь. — Неожиданная забота заставила меня затаить дыхание. Не привыкла я, чтобы мужчина думал о моих удобствах!

Эд кивнул и ушел, а я, вымыв руки, принялась разбирать покупки. Выкладывала на столы пакеты с огурцами, баклажанами и томатами. Распределяла на порции поменьше фарш и мясо, прежде чем отправить их в морозильную камеру — и наслаждалась. От всей души наслаждалась тем, что мы накупили всего, что только можно!

Мука, масло, яйца, молоко, сухофрукты, яблоки и разрыхлитель для теста. Пряная зелень трех видов — укроп, петрушка, мята. Сыр твердый в картонной упаковке и сыр мягкий в пластиковом ведерке. Я уже придумывала, что смогу приготовить из всех этих продуктов — ни перед кем не отчитываясь и не оправдываясь!

А потом буду смотреть, как пробует приготовленные мной блюда Эдуард Евдокимович Скворцов. Ему обязательно понравится! Даже вечно недовольная мной свекровь признавала, что готовить я умею.

Может, если я докажу Скворцову, что лучшей помощницы по хозяйству ему не найти — он согласится оставить меня в должности домработницы, даже когда я подам в суд заявление о расторжении контракта? Раз уж его не напрягает моя ненависть, которой я его пугала, и которой на самом деле не было и в помине!

— Вероника! Ты там в холодильнике застряла? Сколько еще копаться будешь?

Эдуард Евдокимович меня не дождался и решил поторопить. Без злобы, без раздражения.

Он стоял на верхней ступеньке лестницы — высокий, внушительный и безумно красивый в домашних трикотажных брюках и белой тенниске, с короткой модельной стрижкой и темной щетиной на волевом лице. Держался за перила и ждал, когда я отзовусь.

А у меня вдруг перехватило дыхание и заколотилось сердце, потому что более привлекательного мужчины я, кажется, не видела ни разу за двадцать восемь лет своей жизни! Встреться мы с ним пять или шесть лет назад — я мечтала бы выйти за него замуж и родить от него ребенка!

Но мы встретились слишком поздно. Ему не нужна жена — он сам сказал.

А я больше никогда не решусь рожать.

Ника стояла внизу — я видел ее темный смутный силуэт на фоне светлой кухонной мебели — и не отзывалась. Замерла, затаилась. Я что — застал ее за чем-то таким, что она считает постыдным? Или, может, напугал ее своим появлением? Так, вроде, не кричал. Пытался пошутить.

Хотелось бы установить с девушкой, которая самое малое полмесяца проживет под моей крышей, приятельские, может, даже доверительные отношения. И я старательно делал все новые и новые шаги ей навстречу. Разрешил ей покупать всякие мелочи за мой счет, не стал возражать против цветов в горшках — мама Вика их тоже любит. Пусть у женщин найдется общая тема для разговоров. Глядишь, Вероника проникнется и передумает расторгать контракт на суррогатное материнство, когда поймет, что малыш, которого она могла бы родить, попадет в очень хорошую, дружную семью.

Но Ника каждый раз умудрялась удивить меня своими реакциями. В машине — заплакала. Теперь вот стоит молча…

— Ника? — снова окликнул девушку.

— Да… иду, — ее голос прозвучал напряженно.

Ну, хотя бы отмерла, двинулась в сторону лестницы. Найджел, стоявший у моих ног, тут же заплясал, замахал хвостом, заскулил тоненько, приветствуя Нику.

Она одолела десяток ступеней, погладила пса, потом выпрямилась:

— Какую комнату ты решил мне выделить?

— Свободны три спальни. Одна справа и две слева. Выбирай любую.

— А твоя где?

— Первая справа.

Ника заглянула в три свободных комнаты, потом схватила за выдвижные рукоятки свои чемоданы на колесиках и покатила их во вторую спальню по левой стороне — подальше от моей. Я пожал плечами и пошел следом. Если ей так будет спокойнее — пусть. Посягать на ее личное пространство у меня намерения не было.

— Обрати внимание, — придержал ее за локоть, — в конце коридора три двери. Левая ведет в гардеробную и кладовку. Средняя — в ванную. Правая — в туалет. Еще один совмещенный санузел на первом этаже, слева от входа. В гардеробной можешь разместить часть своих вещей.

— Ага, спасибо. — Ника аккуратно высвободила локоть из моей ладони, толкнула дверь в спальню. — Я… хотела бы остаться одна. Обещаю, что только переоденусь и сразу спущусь. Ужин…

— Не торопись. Можешь принять душ. Мы с Найджелом будем внизу, — я постоял пару секунд на пороге спальни, в которую девчонка уже вкатила свои чемоданы, а потом позвал собаку и, как обещал, пошел к лестнице.

Посижу в гостиной на диване. Включу телевизор — пусть бормочет.

Интуиция подсказывала, что нужно позволить Веронике побыть одной. Мы и без того как-то слишком плотно общаемся для первого дня знакомства, а ведь она с дороги, наверняка устала, еще и готовить собралась…

Раньше, когда со зрением все было хорошо, я легко находил, чем занять себя вечером. Фильмы, новостные сайты, спортивные передачи — прожорливый интернет съедал время быстро и безвозвратно. Родители и брат порой даже обижались, что я уделяю им недостаточно внимания.

Теперь же… новости — только то, что вещают новостные теле- и радиоканалы. Ну, или компьютерная озвучка. Спасибо голосовым помощникам вроде Сири или Алисы, иначе финансовые обзоры стали бы мне и вовсе недоступны.

Спортивные каналы — мимо. Книги — тем более. Висеть часами на телефоне, общаясь с кем-то из близких — не удобно ни им, ни мне. Друзья вечно заняты своими семьями — ко мне им ездить некогда, а мне к ним — тем более: этак личного водителя придется поселить рядом с собой, а терпеть в доме чужого мужика совсем не хотелось. Вынужденное отлучение от некоторых благ цивилизации вдруг показало, насколько я на самом деле одинок. Если бы не Найджел — в пустой квартире впору было выть на луну.

Но теперь в моем доме появилась домработница. Вероника. Правда, мне никак не удавалось начать относиться к ней как к прислуге, отстраниться, установить дистанцию. Ника цепляла все мои чувства, занимала все мысли. Я гадал, почему она уехала так далеко от тех мест, где родилась и выросла. Ломал голову над ее слишком бурными реакциями на довольно обыденные вещи.

…и понимал, что мне это даже нравится.

Я впервые по-настоящему заинтересовался другим человеком и его жизнью. Ника чем дальше, тем больше превращалась для меня в загадку, которую хотелось разгадать. В сложный ребус, созданный самой жизнью. Казалось, сумей я прочитать этот ребус, и мне откроется какая-то важная истина.

… Девчонка появилась где-то через полчаса. Может, я и пропустил бы ее появление, но Найджел, лежавший у ног, вскочил, потрусил к девушке, начал выпрашивать порцию ласки.

— Ах ты, бандюга хвостатый! — Ника присела перед парнем, начала его наглаживать. — Что, уши тебе почесать? Ну давай, почешем уши. И пузо? И пузо почешем!

Я наблюдал, как валяется по полу, перекатывается с боку на бок мой пес, и улыбался. Вот чего ему не хватало! Я его всегда воспитывал, тренировал, хвалил — по делу, играл, бросая игрушку — тоже не просто так, а произнося необходимые команды. А вот просто так побаловать — как-то не приходило в голову. Неужели к своим тридцати двум я превратился в черствый сухарь?..

— Ну все, все, хватит, Найджел! Потом еще поиграем.

Ника встала, и лабрадор тут же пошел ко мне — показывать свою преданность: «не обращай внимания, хозяин! Я позволил погладить себя другому человеку, но люблю только тебя!»

Я принялся механически почесывать собачью голову, которая внаглую устроилась у меня на коленях. Наверное, следовало бы что-то сказать Веронике, дать понять, что я заметил ее появление и рад ее видеть. Но в голову ничего не приходило кроме идиотских вопросов вроде «как дела, как устроилась».

— Эд, какой гарнир предпочитаешь к отбивным? — Ника заговорила первой, избавляя нас обоих от неловкой паузы.

— Любой.

— И еще я сделаю салат из огурцов, помидоров и зелени.

— Хорошо.

— Чем его лучше заправить — маслом или сметаной?

Да что ж такое! Ну приготовь ты уже что-нибудь да поставь на стол, женщина! Еще немного — и я просто накромсаю себе пару бутербродов, а Нику с ее изысками отправлю… спать!

Вдох-выдох. Я спокоен. Я совершенно спокоен.

Девчонка дорожит полученной работой и хочет угодить. Постепенно она запомнит мои вкусовые пристрастия и не будет задавать столько вопросов, которые кажутся пустыми и навязчивыми.

— Лучше маслом. — Я сам удивился, как скрипуче и недовольно прозвучал мой голос. — Хватит разговоров о еде. Готовь так, как готовила бы для себя одной, и расскажи, откуда ты родом, из каких мест.

Домработница вымыла руки, загремела тазиками и разделочными досками. Я уж думал, она забыла о моем вопросе — но нет, она собралась с мыслями и заговорила. Рассказала о небольшом, чуть больше ста тысяч населения, городишке, в котором родилась и выросла. О родителях, дедушках и бабушках. О том, в какой школе училась и какой университет выбрала после.

Я аккуратно задавал наводящие вопросы, не позволяя Нике надолго замолчать, уйти в свои мысли, и потихоньку узнавал ее. Приближался, исподволь и незаметно, к теме ее бегства из родного городка, который, судя по рассказу, она любила.

Нет, у меня не было намерения в первый же вечер вытягивать из нее рассказ о бедах и проблемах, что заставили девчонку сорваться с места. Но в перспективе я бы предпочел знать, что у моей домработницы за душой и каких еще сюрпризов от нее ждать.

Ника гремела сковородкой. По гостиной расползался запах еды — свежей, домашней. Не знаю, как домработнице, а мне стало уютно и как-то хорошо на душе. Захотелось сделать девчонке что-то приятное, помочь ей еще больше расслабиться, наградить за хлопоты.

— Почти готово, — сообщила она.

— Очень кстати. Что-то у меня аппетит разыгрался, — я поднялся с дивана, пошел к бару. — Выпьешь немного вина на ужин?

— Если только полбокала, — согласилась Вероника. — За компанию с тобой.

— Мне медики запретили алкоголь, — я выбрал бутылку красного полусухого, взял из стенки один бокал, подошел к столу. — Поддержу компанию простой водой.

— Тогда и мне не надо, — Ника взяла в руки блюдо, повернулась, чтобы переставить его на обеденный стол и толкнула меня под локоть.

Бокал выпал из моих рук, упал на плитку и под испуганный возглас Вероники с громким треском и звоном разлетелся на осколки.

— Черт! — ругнулся я, думая, как отловить Найджела и не дать ему порезаться, пока домработница уберет осколки.

Вероника попятилась, вжалась в подоконник, ссутулилась и втянула голову в плечи.

— Это случайно… — еле слышно выдавила из себя ненужное оправдание. — Я не хотела… Я возмещу… Он же дорогой был, да?

Девчонка стояла в трех шагах от меня и чем дальше, тем больше тряслась. Сжимала перед собой заломленные руки. Бормотала бессвязные слова…

— Ника… — мужской голос доносился как сквозь туман.

Уши заложило. Сердце ухало в висках, не давая ни на чем сосредоточиться. Тело сжалось в ожидании тычка. Муж не бил меня, нет. Но мог толкнуть так, что я летела и со всей дури ударялась о мебель, падала, набивая синяки и ссадины.

— Ника, мне нужна твоя помощь…

Что-о? Какая помощь? Это… это не муж! Он бы никогда не попросил помочь. Он мог только приказывать, рычать и швырять в меня, как в собаку, что-то тяжелое.

— П-помощь? — сознание начало проясняться.

Я вдруг сообразила, что стою в чужой кухне, прижимаясь попой к подоконнику, а напротив стоит Эдуард — босиком среди осколков битого стекла, которые наверняка не видит. И рядом топчется, пытаясь понюхать ножку бокала, его пес Найджел.

— Ника. Посуда бьется на счастье. Но ты должна мне помочь. — Голос Скворцова звучал тихо, успокаивающе. Без злости и даже без упрека.

— Д-да… да! Сейчас! — я представила, как Эд делает шаг и наступает вон на тот торчащий зазубриной кверху осколок, как из его рассеченной ступни начинает хлестать кровь. Это отрезвило окончательно. — Только не двигайся!

— Не двигаюсь. И Найджела держу. Ты, главное, сама осторожно. Щетка и совок под мойкой.

— Я найду! Сейчас…

К счастью, я была обута: привезла с собой простые резиновые шлепанцы, как для бассейна. Оторвалась от подоконника. На подгибающихся ногах добрела до нужного шкафчика, нашла щетку, совок, наклонилась и начала сметать осколки из-под ног Скворцова. Заприметила в стороне, под столом, несколько стекляшек поменьше. Добралась и до них.

— Все. Крупные осколки собрала, но осталась пыль. Она тоже опасна. Подождешь, пока я помою пол?

— Подожду, — Эд переступил с ноги на ногу, выдохнул длинно и, как мне показалось, с облегчением. — Ведро и ветошь в ванной, в шкафчике.

Пол вымыла быстро. Без швабры — вручную. Только перчатки резиновые надела. На всякий случай протерла той же тряпкой подушечки лап лабрадора.

Эд помогал мне, присев на стул, и командуя:

— Найджел, сидеть. Дай лапу. Вторую.

Закончив, я бросила тряпку в ведро с водой и, не вставая с корточек, заглянула Скворцову в лицо:

— Ты правда совсем не злишься на меня?

— За что? — не понял он.

— За бокал… за то, что вы с Найджелом могли порезаться.

— Я виноват не меньше твоего, Вероника. Мама всегда говорит, что на кухне должен хозяйничать кто-то один, а второму не следует путаться под ногами. В крайнем случае — сидеть в уголке и помогать. У тебя на спине глаз нет.

Я представила у себя на спине, между лопаток, огромный выпученный глаз. Нервно хихикнула. Эд улыбнулся в ответ. Отпустил пса.

— Давай ведро. Пойду, прополощу тряпку и заодно помою руки, а ты накрывай на стол.

Он? Он сам будет полоскать грязную тряпку, возиться с ведром?!

Пока я хлопала глазами и пыталась найти какие-то внятные слова, Эдуард встал, подхватил ведро и ушел в ванную.

Я подошла к окну, высунулась в вечернюю прохладу, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Происходящее не укладывалось в голове. Скворцов не разозлился, и даже взял часть вины на себя! Решил помочь с окончанием уборки. Он вообще реальный? А то, может, я заболела, лежу в бреду, и этот мужчина мне только мерещится?

Но нет! Моей фантазии не хватило бы, чтобы придумать такого Эдуарда: профессорского сына, богатого мажора, не брезгующего взять в руки половую тряпку.

По предплечьям от холода побежали мурашки.

Я закрыла окно, вымыла руки и быстренько выставила на стол салатницу, блюдо с отбивными, глубокую тарелку с отварной картошкой, которую посыпала мелко нарубленной зеленью и полила растопленным сливочным маслом.

Вернулся Скворцов.

— Ну что, можно садиться ужинать? — он показательно облизнулся и погладил себя ладонью по животу, намекая, что очень голоден.

— Можно. Приятного аппетита. Что тебе наложить?

— Все!

— Всего и побольше? — вспомнила я цитату из мультика.

— Точно. — Эд продолжал улыбаться — одобрительно и ободряюще. Улыбка смягчала его черты, придавала лицу сокрушительное обаяние. Устоять перед ней было невозможно!

От сердца окончательно отлегло. Рядом с этим огромным мужчиной, мускулистым и бородатым, я вдруг почувствовала себя в безопасности куда больше, чем без него. Захотелось прижаться к нему, прислониться, почувствовать теплую кожу и тугие мышцы под ней — ту удивительную твердость мужского тела, которой никогда не бывает у женщин.

— Ника, присядь и тоже поешь. Мне тут еще голодных обмороков не хватало.

Я не стала кочевряжиться и вынуждать Скворцова уговаривать себя. Если он не видит ничего плохого, чтобы есть за одним столом с прислугой, то кто я такая, чтобы спорить?

Аппетит разыгрался не на шутку. Я взяла две отбивных, пару картофелин, нагрузила на тарелку целую горку салата. Это было втрое больше, чем обычно я позволяла себе по вечерам!

Свекровь всегда следила, чтобы, не дай бог, я не начала переедать и полнеть. И плевать ей было, что у меня в роду никогда не было толстых.

«Береги фигуру смолоду! Как мой сын сможет показаться с тобой на людях, если ты расплывешься?» — твердила она и лично убирала с моей тарелки то, что считала лишним. Вот зачем это было делать, если после ужина она уходила к себе домой, а я тайком, когда муж засыпал, шла к холодильнику и в темноте, сидя у стеночки, в спешке давилась остатками ужина?

Скворцов в мою тарелку не смотрел. Может, потому что ему зрение не позволяло. Как бы то ни было, а я наелась досыта и даже, кажется, немного переела.

— Ника, ужин очень вкусный. Ты отлично готовишь, — Эдуард тоже отодвинулся от стола и сыто вздохнул. Он не поскупился на похвалу и новую улыбку. — Ладно, ты тут хозяйничай, а нам с Найджелом пора на прогулку.

Лабрадор, услышав свое имя, тут же помчался в угол у входных дверей, схватил в зубы и принес хозяину поводок незнакомой мне конструкции. Поводок выглядел как трость длиной в метр, из нижнего конца которой тянулся шнур с карабином на конце.

— Найджел, мне переодеться нужно, — засмеялся Эд. — Сиди, жди.

— На прогулку? — переспросила я, провожая мужчину взглядом.

Понятно, что я тут домработница. Мое дело — посуду мыть, стирать, готовить. На прогулки со Скворцовым другая девушка будет ходить. Та, которую он полюбит, или хотя бы та, которая согласится стать суррогатной матерью для его ребенка.

Но как же мне хотелось пройтись вместе с Эдом и Найджелом! Узнать их любимый маршрут. Взглянуть на сияющий вечерними огнями Яснодар, полюбоваться на крупные южные звезды. Я ведь их еще толком и не видела! А моря… моря не видела вообще никогда. И нескоро увижу: до него почти сто километров. Полтора часа езды. Вряд ли Скворцов отпустит меня. Но, если попросить выходной…

— Ты что — хочешь с нами? — Эд замер у нижней ступени лестницы и оглянулся на меня вопросительно.

— Мне убирать надо. — Я окинула взглядом кухню, все поверхности которой были заставлены грязной посудой.

— Собирайся. Уберешь, когда вернемся.

— Все засохнет… — попыталась воспротивиться я.

— Ничего, посудомоечная машина справится. Ну же, Ника! Ты ведь хочешь пройтись перед сном!

— Хочу.

— Так в чем дело? Я приглашаю!

— Ладно. — С собой я еще могла воевать. Возражать Скворцову сил не было.

Поднялась вслед за ним в свою спальню. Разворошила чемодан, извлекла на свет любимые джинсы — единственные во всем моем гардеробе, и одобренные свекровью исключительно для поездок на шашлыки или на дачи к друзьям ее драгоценного сына.

К джинсам прилагалась худи неброского серого цвета. Куртка и туфли полуспортивного вида ждали меня на первом этаже возле входных дверей.

Когда я спустилась, Эд уже пристегивал карабин поводка к ошейнику Найджела.

— Ты быстро собралась, Вероника, — прокомментировал он мое появление. — Я думал, тебя, как всякую девушку, придется ждать час или полтора.

— Думаю, Найджел не простил бы мне такой пытки, — пошутила я. — Это мы на прогулку идем, а у него более серьезные дела на улице.

— Хорошо, что ты это понимаешь.

Эд вышел, выпустил меня, запер дверь и уже знакомым жестом почти наощупь отыскал перила.

— Найджел — пес молодой и активный. Ему нужно много движения, так что настраивайся бродить долго, — сообщил, шагая вниз.

— Ничего.

— Разве ты не устала? Все-таки двое суток в пути. Мне даже неловко думать, что придется поднимать тебя завтра в семь утра, иначе мы не успеем в школу собак-поводырей к десяти.

— Я привыкла вставать рано. А Найджела взяли в школу? Несмотря на…

— Взяли, но пришлось повоевать. — Скворцов понял, о чем я спрашиваю. — Бегать ему это не мешает, выполнять команды — тоже. Это люди считают, что у него что-то не в порядке. А сам парень считает себя абсолютно здоровым псом!

— Сколько ему?

— Семь месяцев.

— Расскажешь, как он у тебя появился?

Мне вдруг стало безумно любопытно, как Эдуард Евдокимович Скворцов, который явно мог позволить себе приобрести щенка самой дорогой породы и с самой длинной родословной, решился взять трехногого песика, на которого вряд ли вообще кто-то позарился бы. Может, Найджела ему подсунули, считая, что он не разглядит недостатков из-за плохого зрения? А потом Эд просто привязался к питомцу, и не смог его вернуть в питомник?

Вероника

Эдуард не отвечал так долго, что я испугалась. Может, он не хочет расспросов? Может, считает, что я лезу не в свое дело? Захотелось надавать себе по губам за излишнюю болтливость. Я дала себе слово молчать и не раскрывать рта, пока мой хозяин сам не изъявит желания поддержать разговор.

По лицу Эда я ничего не смогла понять. Он был занят тем, что чутко прислушивался к движениям Найджела. Пес трусил вперед, не отвлекаясь, не пытаясь отбежать в сторону и пометить каждый столбик. Тщательно обходил оставшиеся после дождя лужи, и Эд следовал за ним, удачно минуя глубокие места и грязь.

У меня сложилось впечатление, что в опустившейся на Яснодар ночной темноте Скворцов не видит вообще ничего и ориентируется исключительно на движения поводка-трости в руке. Это объясняло, почему ему не до разговоров.

Найджел довел нас до светофора, на котором горел красный свет, и остановился. Следом за ним остановился и Эдуард Евдокимович.

— Я так понимаю, мы добрались до светофора, — произнес он.

Я даже не сразу сообразила, что это не просто констатация факта, а обращенный ко мне вопрос.

— Ника? — Эду пришлось меня окликнуть.

— Да, тут переход.

— Хорошо. У меня к тебе просьба.

— Какая?

— Возьми меня под руку. Когда ты долго молчишь, возникает ощущение, что ты отстала или вообще потерялась. Я бы не хотел вернуться с ночного выгула без своей помощницы по хозяйству.

Ну, вот и узнала, что хотела: Эд действительно почти ничего не видит в темноте! Наверняка я в своей темной одежде сливаюсь в его глазах с ночными тенями. Мне стало зябко. Я даже поежилась, пытаясь представить, каково ему, молодому, сильному, обеспеченному, чувствовать себя беспомощным. Брести вслед за псом, полагаясь лишь на собачью сообразительность и преданность.

Я поспешно схватила мужчину за свободную руку — пусть он почувствует, убедится, что сейчас рядом с ним не только Найджел! Сильные пальцы Эда осторожно сжали мою ладонь. По его телу прошла непонятная мне волна — он то ли вздрогнул, то ли напрягся, то ли, наоборот, расслабился.

— Ты спрашивала про Найджела, — заговорил Эдуард слегка охрипшим голосом. — Я взял его четырехмесячным щенком. Недавно, в конце августа.

— Значит, сейчас ему семь, — подсчитала я.

Светофор сменился на зеленый, раздался звуковой сигнал. Найджел потянул вперед, и мы с Эдом двинулись за ним. Только теперь я осознала, что вот этот писк светофоров — он нужен слепым, чтобы не попасть под машину! А раньше как-то и не задумывалась, как это важно!

— Да, семь. У родителей есть загородный дом, — машин на перекрестке почти не было, прохожих тоже, и Эд говорил, не повышая голоса и крепко сжимая мои пальцы. — Они зовут его дачей, но жить там можно круглый год. Собственно, они там и живут вместе с младшим братом.

Я обратила внимание, что Эдуард, получается, как-то отделился от остальной семьи. Даже хотела спросить, как это вышло, но Скворцов рассказал сам.

— Мне рано захотелось независимости. С восемнадцати лет я живу самостоятельно. Но на выходные езжу… — он запнулся, поморщился болезненно, — ездил к родителям. Мне нравилось отдыхать у них, проводить время с семьей, на природе.

Нравилось? Да ему и сейчас нравится! Вон сколько горечи в голосе и в опущенных уголках рта! И замолк опять…

— И где-то там, рядом с родительской дачей, собачий питомник? — я отвлекла мужчину от невеселых мыслей, и он спохватился.

Кивнул, потом мотнул головой, словно путаясь между «да» и «нет».

— У родителей есть сосед. Он не то чтобы заводчик, но время от времени позволяет своей лабрадорихе погулять во время течки, а потом продает щенят. Я давно подумывал взять себе питомца, а тут так сложилось…

Скворцов покачал головой.

Эдуард

Только беседуя с Вероникой, я вдруг понял, как вовремя появился у меня Найджел. В августе, каких-то три месяца назад, мне и в голову не приходило, что к концу осени я буду нуждаться в поводыре…

В тот августовский жаркий воскресный день мать, Виктория Скворцова, отправила меня к соседу за закаточной машинкой. Сосед взял ее на время и не спешил возвращать, а мама Вика любила заниматься заготовками. Вот и отправила сына «выбивать долги».

Войдя в соседский двор, я не удивился, когда под ноги суетливой гурьбой ринулись четверо щенят. Обступили, мотая хвостами, вставая на задние лапы, выпрашивая ласку.

Я присел на корточки, принялся наглаживать лоснящиеся палевые шкуры, ворковать над малышней. Скованные после напряженной трудовой недели плечи расслабились. Разгладилось лицо, а губы сами собой расплылись в улыбке.

Щенята теснились, толкались, напирали. Я заметил, что одного малыша оттерли, отодвинули трое других.

— Эй, ну-ка иди сюда! — выхватил из кучи малы поскуливающего страдальца. Взял на руки и тут же заметил неладное. — Что это у тебя с лапой?

— Таким уродился, — услышал голос соседа. — Видно, придется усыпить. Кому такой дефективный нужен?

Щенок, будто чувствуя нависшую над ним угрозу, прильнул к моей груди, задрожал толстеньким тельцем, уткнулся мокрым носом в модную щетину на моей щеке.

Я стиснул жмущегося ко мне малыша чуть крепче.

— Сколько ты за него хочешь? — спросил соседа.

— Так отдам.

— Так — нельзя. Плохая примета. Будто сам не знаешь!

Достал портмоне, нашел десять долларов, сунул мужику.

— И закаточную машинку верни. Мать компоты ставит, — вспомнил о цели визита.

Сосед принес машинку в пакете, и я со щенком на руках отправился обратно.

Родители встретили нас удивленными улыбками:

— Эд, тебе уже не три года, а тридцать два! Что это ты вдруг вспомнил о своей страсти зверушек спасать?

— Я не собираюсь спасать всех. — Я отдал матери пакет с машинкой и перехватил щенка поудобнее. — Но этот парень будет жить со мной. Давно хотел щенка завести.

— Твоя жизнь — тебе решать, — в беседу вмешался отец. Он помогал маме Вике — чистил и резал яблоки. — Но лучше бы ты жену завел и детей. Я поздно женился, но мои сыновья, похоже, решили меня переплюнуть. Оба.

— Потому что сейчас таких девушек, как наша мама, не делают, — устало ответил я.

Родители время от времени поднимали тему женитьбы. Мы с братом понимали их беспокойство. Не знаю, как брат, а я ничего не мог с собой поделать: девушки привлекали меня исключительно как подруги на ночь. Сердце — молчало. А брать в жены нелюбимую женщину я не считал возможным. Понимал, что нелюбимая очень скоро опротивеет, начнет раздражать. И кому от этого будет лучше?

Разумеется, я не стал рассказывать Веронике про разговор с родителями. Вкратце объяснил, как ко мне попал Найджел, а потом переключился на мысли о завтрашнем дне.

— Раз уж ты неплохо водишь, отвезешь завтра нас с Найджелом в школу собак-поводырей. Мой водитель будет счастлив получить, наконец, два полноценных выходных.

Умом я понимал, что домработница — не личная помощница и не персональный шофер, но вряд ли девчонка станет возражать против дополнительных обязанностей. Ну, накину пять тысяч сверху ей к зарплате, чтобы компенсировать беспокойство. Хотелось, чтобы она поскорее познакомилась с Яснодаром и освоила самые частые маршруты, по которым мне приходится передвигаться в течение недели. Мало ли когда пригодится.

Отчего-то я планировал будущее так, словно она уже прошла испытательный срок и осталась в моем распоряжении надолго. Самое меньшее — на год. Правда, пока совершенно непонятно, что она решит насчет контракта. И что решу я. Родители точно не одобрят мой отказ уничтожить документ и встанут на сторону Вероники. Так что у меня есть всего две недели, чтобы уговорить домработницу стать не просто прислугой, а матерью моему ребенку…

Найджел остановился и коротко гавкнул. Я понял, что мы добрались до площадки для выгула. Она находилась на окраине микрорайона, посреди лесопарка. Здесь парня можно было спокойно спустить с поводка и позволить ему побегать. Что я и сделал.

Отпущенный на волю пес рванул по своим делам. Я остался стоять на месте. Извлек смартфон, с помощью голосового управления настроил таймер на полчаса. Этого времени Найджелу должно хватить, чтобы вдоволь нагуляться.

Обычно, чтобы не стоять неподвижно на месте, я начинал прохаживаться вперед-назад по ограниченному участку, ощупывая его поводком-тростью. Как раз тренировал навыки передвижения вслепую — на будущее, которое могло наступить, а могло и нет.

Чтобы прогнать из головы мрачные безнадежные мысли, я тряхнул головой. Вспомнил, что сегодня здесь, на площадке, я не один.

— Давай пройдемся по периметру площадки, — предложил Веронике, поднимая вверх ладонь. — Что зря на месте топтаться.

— А Найджел не потеряется? Ты не боишься его отпускать? — спросила она куда-то в сторону. Вероятно, следила за собакой. Поданной мной руки она не заметила.

— Не потеряется. Он тут каждый кустик знает, и примчится по первому зову.

— Тебе с ним повезло. Он такой… такой… я тоже очень хотела, чтобы у нас в доме была собака… — Ника, наконец, повернула голову в мою сторону, заметила протянутую ей руку и приняла ее.

— У нас? — зацепился я за последнее слово, делая первый шаг.

— У нас с мужем. Я была замужем. — Вероника напряглась, попыталась отстраниться.

Мне пришлось сжать ее ладошку чуть крепче:

— Ты не обязана мне ничего рассказывать, Ника. Я так понимаю, вы развелись, раз уж ты теперь здесь.

— Да, мы расстались. И я сделала все, чтобы больше никогда не встречаться с бывшим мужем и его матерью! И я не хочу говорить о них. Правда! — девчонка, убедившись, что я не намерен ее допрашивать, немного успокоилась и все-таки зашагала рядом, держа меня за руку и направляя.

Не знаю, как бы я вынес, если бы вот так, за руку, меня вынуждена была водить жена. Любимая женщина. Даже пытаться представить себе такое было больно. Но Ника — не жена, не возлюбленная. Она — наемная работница. У нас все честно: она делает для меня то, что необходимо — я плачу ей зарплату.

А еще рядом с ней было удивительно комфортно. Чувствовалась в Веронике какая-то честность, граничащая с наивностью, преданность заложенным с детства принципам и, как ни странно — бесстрашие. Такая не станет подворовывать. Не позволит себе пользоваться моей беспомощностью. Не бросит и не предаст. И я ее не брошу. Точнее, не отпущу даже через две недели, когда подойдет к концу испытательный срок. Все-таки хорошо придумала мама Вика насчет помощницы по хозяйству. Оказывается, это как раз то, что мне было нужно!

Я улыбнулся собственным мыслям. На душе, где в последнее время было невыносимо тяжело и мрачно, отчего-то потеплело и посветлело. Сжал ладонь Вероники. Притянул девчонку как можно ближе к себе — так, чтобы соприкасаться с ней плечом.

— Что?.. — спросила она.

Я покачал головой: ничего.

Ничего, Вероника. Просто даже прогуливаться по собачьей площадке мне сегодня совсем не одиноко, потому что рядом шагаешь ты. Но знать о моих странных чувствах тебе не нужно. Лишнее это. Считай себя домработницей, а меня — своим в меру сумасшедшим нанимателем. Так всем будет проще.

Мы бродили по кругу, по площадке для выгула размером с футбольное поле, пока у Скворцова не запиликал смартфон. То молчали, то перебрасывались ничего не значащими фразами. Площадка была хорошо освещена: по периметру стояли фонари, и все они работали. Не было ни одного неисправного!

Найджел притащил откуда-то из кустов палку. Положил к нашим ногам. Я ее подняла, отбросила в сторону. Лабрадор радостно бросился за ней, принес обратно. Он явно был не против поиграть. Эдуард как-то догадался по нашей возне, что происходит, сказал, что, бросая палку, нужно давать команду «апорт!»

Я чуть было не задала глупый вопрос — почему он сам не играет с Найджелом. Вовремя прикусила язык: догадалась, что Эд опасается бросать палку вслепую — мало ли, вдруг рядом гуляет кто-то еще. Можно ведь и попасть в человека ненароком. Опасливо глянула на мужчину: не расстроился ли он, что не может подключиться к нашей с Найджелом возне. Но Скворцов улыбался. Похоже, ему нравилось, что мы с лабрадором нашли общий язык, и пес даже стал подчиняться моим командам.

Когда прошло полчаса, Эд подозвал Найджела, пристегнул карабин к его поводку и отдал команду: домой!

Пес вздохнул: могли бы еще погулять, хозяин!

Скворцову пришлось повторить команду. Найджел смирился и повел нас по мокрым дорожкам к дому. На обратном пути Эд снова нашел мою руку, положил себе на локоть и дал понять, что не отпустит. Впрочем, я и сама не пыталась отстраниться. Идти вот так, плечо к плечу, было удобно: мужчина двигался намного увереннее и ровнее, а мне было просто приятно. Близость Скворцова, осторожная и ненавязчивая, не пугала и не отталкивала.

Оказавшись дома, мы занялись каждый своим делом: Эд помыл и вытер лапы собаке, а я загрузила и запустила посудомоечную машину, вытерла столешницы, разложила по контейнерам остатки ужина и спрятала их в холодильник.

— Закончила? — Скворцов выглянул из приоткрытых дверей кабинета, куда ушел после того, как закончил возиться с Найджелом.

— Да. Только машина еще работает…

— Утром разгрузишь. Иди к себе, Ника. Отдыхай. К восьми утра жду завтрак.

— Что приготовить? — Скворцов слегка оскалился, показывая раздражение. Похоже, расспросы о вкусовых предпочтениях его утомляли. — Ну, хотя бы направление подскажи!

— Обычный европейский завтрак. Доброй ночи. — Мужчина снова скрылся у себя в кабинете.

— Тебе того же, — сказала я захлопнувшейся двери и потопала на второй этаж.

Вошла в свою комнату. Зачем-то закрылась на запор. Умом понимала, что вряд ли Скворцов явится ночью и станет посягать на мое тело, и все же так было спокойнее. В доме мужа я могла запереться только в туалете. Но и там из-за матового стекла в двери надеяться на полное уединение не приходилось.

Зато теперь я совершенно точно была одна, и это было так здорово!

Принялась разбирать чемоданы. Блузки, платья, кардиган и пару пиджаков развесила на плечиках без всякой системы — вперемешку. Трусы и носки свалила кучей в выдвижной ящик. А потом села на постель перед открытым шкафом и долго любовалась на получившийся художественный беспорядок, блаженствуя при мысли, что мне никто ничего не скажет по этому поводу.

Тариф, на который я подключилась, когда сменила в Москве сим карту и телефонный номер, давал мне безлимитный интернет после полуночи. Я дождалась, когда таймер покажет ноль часов ноль минут, и полезла гуглить информацию про европейские завтраки. Открыла пару кулинарных сайтов и зависла…

На одном только сайте в разделе европейских завтраков было собрано больше пятисот блюд! Блинчики, запеканки, омлеты, сырники, каши на воде и на молоке, бутерброды, пудинги… глаза разбежались, и я с трудом собрала их в кучку.

Нет, с этим все-таки придется что-то делать! Я не могу готовить наугад! Вдруг Эдуард любит омлет и терпеть не может сырники? Решено! Я составлю меню на неделю, согласую его со Скворцовым и тогда пусть только попробует сказать, что я приготовила не то, чего он хотел. Не переживу, если Эд, как мой бывший муж, начнет выбрасывать в ведро то, над чем я колдовала часами, и твердить, что моя готовка годится, только чтобы свиней откармливать.

Зря я вспомнила о муже. Настроение резко пошло вниз. Я опасливо просмотрела свои странички в соцсетях, убедилась, что там нет новых комментариев и сообщений.

С бегством из родного дома я подгадала удачно: бывшая свекровь уехала в санаторий, а своего драгоценного сыночка отправила в Германию на выставку. Они оба пока даже не подозревали, что я навсегда убралась прочь из города, который семейство Жабичей подмяло под себя вместе со всем его руководством. А когда узнают… я надеялась, что наплюют и не станут искать. В конце концов, не сошелся же на мне свет клином?

Я вышла из соцсети и кликнула на вайбер. Там по-прежнему горели красным непрочитанные сообщения от единственной близкой подруги. Рука так и тянулась открыть чат, пролистать их, ответить Томке, чтобы она перестала беспокоиться обо мне. Но — нельзя! Если вдруг бывшие родственники начнут искать меня — первым делом они нагрянут к Тамаре. Для нее же лучше, чтобы в ее телефоне не нашлось ни звонков, ни сообщений от меня. Прости, Томка, но отвечать я тебе не рискну — ни сейчас, ни через год.

Я отложила телефон. Погасила ночник в головах кровати. Улеглась, давая себе обещание, что в этот раз сумею уснуть. Начала перебирать воспоминания прошедшего дня. Поняла, что это ошибка — сон окончательно пропал при мысли, что мое положение в доме Скворцова очень ненадежно! Только я с моим «везением» могла прийти к Эду на собеседование в день, когда он ждал совсем другую женщину. Будущую суррогатную мать.

Зачем ему ребенок без жены? Куда он так торопится? Искал бы спокойно…

И что мне теперь делать? А может… может, я попробую помочь ему в поисках новой претендентки?!

За дверями раздался цокот собачьих когтей по плитке и звук тяжелых мужских шагов: Скворцов поднялся на второй этаж и направился в свою спальню. Я затаилась — наверное, по привычке. На миг мне показалось, что сейчас мужчина рванет на себя мою дверь, ввалится в комнату, с размаху упадет на постель, подминая под себя мое тело и не спрашивая, готова ли я… как это делал бывший муж.

Но Скворцов, ненадолго заглянув в свою спальню, направился в ванную. Мимо моих дверей он прошел, ни на мгновение не замедляясь и не сбиваясь с шага. И назад вернулся так же неторопливо и спокойно. Так, будто ходил мимо пустой комнаты, в которой ему нечего делать!

Я выдохнула с облегчением и… с разочарованием? Да ладно, Ника! Не хочешь же ты, едва сбежав из одних отношений с богатым сыночком-мажором, тут же влипнуть в другие такие же?

Или хочешь?..

Сон словно только и ждал, когда Эдуард поднимется на второй этаж. Когда за мужчиной закрылась дверь его спальни, и наступила тишина — я незаметно для себя успокоилась и задремала. Проснулась как всегда рано. Смартфон показывал четверть седьмого. Чтобы успеть к восьми с завтраком, пора было идти на кухню.

Я быстро сбегала умылась, собрала волосы в косу, повязала на голову косынку, чтобы ни одна волосинка не попала на стол и в продукты. Надела легкое трикотажное платье длиной чуть ниже колена — ходить в штанах по дому была не приучена. Глянула на себя в зеркало. Не считая привычной синевы под глазами, сочла свой вид достаточно приличным для домработницы. Пошла к лестнице. Проходя мимо спальни Эда, на миг задержала дыхание. Там, за дверью, поскуливал Найджел. Оставалось надеяться, что он не разбудил своего хозяина, приветствуя меня негромким гавом.

За ночь мысли в голове прояснились. Появились идеи, какой готовить завтрак. Начну с традиционного омлета с овощами и сыром. Дополню его гренками и отварными сосисками, а к чаю испеку шарлотку. Даже такому крупному мужчине, как Скворцов, этого должно хватить — завтрак все-таки.

Прежде чем браться за готовку, решила сварить кофе. У Скворцова имелась кофеварка. Она даже была готова к использованию. Все, что нужно было сделать — это подключить ее к сети и заправить. Молотый кофе мы купили, питьевая вода в пятилитровой бутыли тоже имелась. Я быстро заполнила емкости, подставила под сопло чашечку и выбрала программу. Кофеварка зашипела, забулькала.

— Кажется, моя домработница — жаворонок по природе и любительница кофе, — раздался голос хозяина дома.

— Ой! — я слегка подпрыгнула от неожиданности. — Вам тоже сварить?

— Не сейчас. Вот вернемся с Найджелом с прогулки…

Только после этих слов я обратила внимание, что Эд надел джинсы и свитер, а не домашние штаны.

— Хорошо вам погулять, — пожелала вежливо.

— Угу.

Скворцов быстро обулся, натянул на широченные плечи кожаную куртку, пристегнул к ошейнику лабрадора поводок и ушел. Я включила духовку, чтобы прогревалась, отпила первый глоток кофе и принялась чистить яблоки и заводить тесто.

Работая, то и дело поглядывала на часы, чтобы быть уверенной, что успею к восьми. Когда Эдуард ушел, я как раз заметила время, и теперь невольно прикидывала, как долго отсутствует мужчина. Не знаю, глупо это, или нормально и правильно, но я тревожилась за него: как он в одиночку справится с выгулом? Не случится ли с ним чего-то нехорошего? Успокаивала себя тем, что наверняка Эд знает, что делает. Не в первый же раз…

Через полчаса я уже не была в этом так уверена. Через час, в половине восьмого, готова была бросить все и мчаться на собачью площадку в поисках своего нанимателя.

К счастью, как раз в тот момент, когда я вынимала из духовки готовую шарлотку, дверной замок щелкнул, в гостиную влетел мокрый от дождя, но жутко довольный прогулкой Найджел, а следом вошел Эдуард, скинул кроссовки и тут же потащил лабрадора в ванную — мыть лапы.

Я выдохнула. Поставила вариться сосиски, взялась обжаривать гренки, заодно обдумывая собственные эмоции. Наверное, в моем беспокойстве за Скворцова можно было при желании разглядеть признаки зарождающегося чувства, но я предпочла убедить себя, что просто боюсь остаться без работы. Тем более что я и в самом деле боялась.

Скворцов, отпустив вымытого Найджела, пошел наверх и спустился ровно к восьми — с влажными волосами, снова в джинсах и в пуловере

— Накрывать на стол? Завтрак готов! — поприветствовала его я.

— Да, давай поедим. Ты накладывай, а я пока Найджелу сухариков насыплю.

Я принялась раскладывать по тарелкам гренки, омлет и сосиски. Эд достал из кухонной тумбы огромный пакет сухого собачьего корма, зачерпнул оттуда пластмассовым стаканом, и тут домофон издал громкую трель. Я вздрогнула. Вопросительно уставилась на Эдуарда. Он что — ждал гостей? Тогда почему не предупредил? Я ведь не рассчитывала на третьего едока! Готовила на двоих…

Эд выглядел не менее озадаченным, чем я. Быстро высыпал сухарики в миску Найджела. Двинулся к двери, возле которой уже приплясывал, поскуливая и время от времени негромко гавкая, его пес. Спросил в микрофон коротко и не слишком приветливо:

— Кто?

— Дед Пихто в старом пальто, — хрипло засмеялся домофон мужским голосом. — Пустишь?

— А у меня есть выбор? — Эд нажал кнопку, впуская гостя, и клацнул замком, после чего спокойно пошел наливать воду в собачью миску.

Гость поднялся на пятый этаж быстро и ничуть не запыхался. Вошел без стука — просто толкнул дверь. Найджел оторвался от миски с кормом, помчался здороваться. Похоже, пес хорошо знал этого молодого мужчину с каштановыми волосами и серо-зелеными глазами.

— Привет, парень! — высокий, ростом под метр девяносто, незнакомец присел перед лабрадором, потрепал его по холке и за ушами. — Ты, как всегда, приветливее своего хозяина. Кстати, чем у тебя так вкусно пахнет, брат?

Эдуард подошел, поздоровался с гостем за руку и даже слегка приобнял за плечи.

— Какими судьбами, Тим? — спросил ровно.

— Мама Вика велела приглядывать за тобой, пока сама в отъезде. Так что вот — освободился с дежурства и решил заскочить к тебе, выполнить братский долг.

Тут я поняла, отчего Тим показался мне похожим на Эда. Похоже, это его младший брат. Не зря же он Викторию мамой Викой называет!

— Проходи. Позавтракаешь с нами. — Тут Эдуард вспомнил обо мне, развернулся в сторону кухонного уголка. — Кстати, знакомься: Вероника.

— Та самая домработница, которую нашла для тебя наша мать? — Тим перестал улыбаться, воззрился на меня изучающе.

Мне захотелось съежиться под его цепким прохладным взглядом, но я стиснула зубы и, наоборот, еще больше выпрямила спину. Пусть я в этом доме всего лишь прислуга, но относиться к себе пренебрежительно никому не позволю. Хватит, натерпелась унижений!

— Сладкая малышка, — протянул Тим, облизывая плотоядным взглядом мою фигуру и посылая в мой адрес скользкую улыбку, словно намекая на что-то.

— Тим, прекрати! — тут же потребовал Эдуард. — Ника не подружка на ночь, которых ты цепляешь в клубах. Она — мой наемный работник.

— Так, может, девушка будет не прочь совместить приятное с полезным. — Тим продолжал раздевать меня взглядом и усмехаться. — А, Вероника? Что скажешь? Закатимся как-нибудь вечерком в Зажигалку? Оторвемся…

Эдуард продолжал держать брата чуть выше локтя, словно не желая подпускать ко мне, но ответа на прозвучавший вопрос ждал, похоже, не меньше, чем Тим. И вид у него был при этом… мягко говоря, нерадостный.

Что до меня — я была в бешенстве. Тихом таком. Нехорошем. И, кажется, уже придумала, как ответить на грязный намек.

Схватила за ручку пустую сковороду. Она была легкой, но еще горячей.

— Зачем далеко ходить? — усмехнулась притворно-ласково. — Можем прямо сейчас зажечь.

— Воу-воу! Стопе! Только без насилия! — Тим, смеясь, сделал полшага назад, поднял перед собой руки ладонями вперед. Нарочито похотливый блеск исчез из его глаз. Теперь они смотрели весело и почти восторженно. — Какая грозная крошка!

— Что происходит? — Эд задрал голову, пытаясь разглядеть меня боковым зрением. Я видела тревогу на его лице, но не знала, за кого он беспокоится.

— Твоя домработница угрожает мне сковородой! — наябедничал Тим. — Кажется, она всерьез собралась покалечить лучшего хирурга Яснодара!

— И поделом. Я бы еще и добавил, — выпуская локоть брата, выдохнул Эд. Его напряженные плечи расслабились, лицо прояснилось. — Ника, не обращай внимания на дурацкие шуточки моего младшего. Он, видишь ли, считает своим долгом устраивать проверки каждой девушке, которая появляется рядом со мной.

— Я — не твоя девушка! — мне все еще не верилось, что все обошлось, и отбиваться не придется.

— Да, разумеется. — Эд подошел, вынул сковородку из моих побелевших пальцев, вернул на плиту. — Тимофей не посмеет прикоснуться к тебе против твоего желания! Клянусь! Он не так воспитан.

— Ты с ней говоришь, как с жертвой насилия, — насторожился Тим. Улыбка сползла с его лица, взгляд стал внимательным, но уже не холодным. — Ника, прости, если я напугал тебя, — попросил он мягко. Я и подумать не мог…

Эдуард со вздохом обернулся к брату.

— Ты и меня услышать не захотел. Увлекся представлением.

— Виноват…

— Вот именно. Иди мой руки, Тим. Мы уже минут двадцать, как завтракать должны. Нам с Найджелом к десяти в школу поводырей.

— Так вас отвезти? — Тимофей по-прежнему не отводил от меня покаянного взгляда. Теперь в нем появилось еще что-то. Такое, врачебное. Будто он искал на моем лице следы болезни.

— Ника отвезет. Она хорошо водит.

— Ценный кадр — твоя Ника. И приготовить, и убрать, и отвезти куда надо. — В словах Скворцова-младшего мне почудились ревность и недоверие. Впрочем, он тут же снова заулыбался, спрятав за беспечной усмешкой свои истинные чувства. — Ладно, посмотрим, куда кривая вывезет.

— За собой смотри, — проворчал ему в спину Эд. — Ник, хватит у нас еды, чтобы накормить еще один прожорливый рот?

— Если поджарить еще пару гренок и сварить сосисок…

— Это быстро?

— Да, пять минут.

— Тогда сделай, будь добра, а то этот обормот приедет домой и завалится спать, так и не позавтракав. Знаю я его… он только у хирургического стола стоять умеет, а из всех видов ножей владеет одним скальпелем.

Если после этих слов, по мнению Эдуарда, я должна была проникнуться сочувствием к Тимофею, то Эд просчитался. Я слишком хорошо помнила, как мне прилетало дома от мужа после «выходов в свет», где разновозрастные дядьки с сальными глазками развлекались, пытаясь флиртовать со мной. Я не смела ответить им резко: свекровь твердила, что все они — нужные люди, и я обязана им улыбаться.

Ее сыночку на это было начхать… Каждый светский раут заканчивался для меня безобразной сценой ревности, и далеко не всегда под рукой оказывалась швабра или сковорода, чтобы отмахнуться от резкого тычка в плечо или в грудь.

— Ника? — Эд заметил, что я зависла, и легонько тронул за локоть.

— Да, уже делаю, — захотелось даже поблагодарить Скворцова за то, что он вернул меня в реальность.

Я быстро включила конфорку, выложила на сухую сковородку пару кусков хлеба. Пока они подсушивались и подрумянивались, поставила вариться сосиски.

Из ванной вернулся Тимофей.

— Что тут у вас? — поинтересовался спокойно и дружелюбно.

— Судя по запаху, омлет, — непринужденно отозвался Эдуард, усаживаясь за стол. — Я угадал, Ника?

— Да. С овощами и сыром. — Я придвинула своему хозяину одну тарелку, вторую, которую готовила для себя, поставила перед Тимофеем.

И нечаянно заметила, как он смотрит на старшего брата, который как раз пытался нащупать вилку и нож. Стиснутые до белизны губы. Скорбно опущенные уголки рта. Горестная складка между бровей. Все выдавало его боль — настоящую, неподдельную. Он даже дернул было рукой, будто собирался помочь Эду, но тут же остановился. Схватился голой рукой за гренок, сунул его в рот.

«Да-да. Помолчи хоть немного!» — я мысленно одобрила его решение жевать, а не говорить. Слила кипяток из кастрюльки с сосисками. Выложила себе на тарелку и дополнила парой свежих помидоров.

— Готово? — заметил Эд. — Тогда давай присаживайся. — Он, не вставая, отодвинул для меня третий стул.

Тимофей от комментариев снова воздержался. Только кивнул, когда я пожелала всем приятного аппетита. Перестав кривляться и строить из себя то прожженного ловеласа, то рубаху-парня, Тим сразу стал тем, кем и был: усталым после суток, не выспавшимся молодым мужчиной, которого всерьез беспокоило состояние старшего брата.

Он с удовольствием умял и омлет, и гренки, и поданный на десерт кусок шарлотки.

— Ты хорошо готовишь, Ника, — не поскупился на похвалу. — Скажи, Эд? У нас даже мама Вика такой пирог с яблоками печь не умеет!

— Да. Прекрасный завтрак. Спасибо, Вероника. — В пику брату голос Эдуарда прозвучал суховато. Мой хозяин отчего-то недовольно хмурился. — Прибирай со стола и иди переоденься. В школу лучше приехать пораньше.

— Ага. Намекаешь, чтобы я тут сильно не засиживался, — усмехнулся Тимофей. — Ладно, выйдем вместе. А пока пошли, что ли, на диван, чтобы у Ники под ногами не путаться.

Мужчины пересели. Я начала быстро составлять тарелки и чашки в посудомойку. Краем уха услышала вопрос Тима:

— Что со зрением? Может, съездим завтра-послезавтра, проверим поля и глазное дно?

— Хочешь, чтобы мне сказали, что скотома выросла, а поля еще больше сузились? Думаешь, мне от этого станет легче? — Эдуард не смотрел на брата.

Его голова была повернута так, будто он усиленно всматривается в экран висящего на стене напротив плоского телевизора. Только тот был выключен.

— Но надо же отслеживать динамику! Иначе как твой офтальмолог сможет оценивать изменения и делать прогнозы?

— Прогноз у меня один, и ты это знаешь. Не делай вид, что надеешься на другой исход.

— Да о каком вообще исходе можно говорить, если ты отказываешься от расширенного типирования?! Я уже и клинику нашел в Канаде, где тебя готовы были принять, а ты уперся рогом!

Тимофей выговорил все это так громко, что я расслышала бы его слова даже с закрытыми ушами. Глянул на меня искоса, поморщился, сбавил тон.

— Подумай еще раз, Эд! Я тебе уже говорил, но повторюсь: все может оказаться не так критично!

Дальше я слушать не стала. Пошла к себе — переодеваться.

Через пару минут мы уже спускались во двор. Впереди — Эдуард с Найджелом на поводке. Следом — я и Тимофей.

На пороге Тим придержал меня за локоть.

— Надеюсь, Ника, ты не станешь обсуждать со своими подругами в соцсетях проблемы моего брата, — тихо, так, чтобы не расслышал ушедший вперед Эд, проговорил он.

— В моем договоре есть пункт о неразглашении сведений о личной жизни нанимателя, — холодно ответила я, стряхивая с локтя его руку.

Наученная горьким опытом, второй договор я изучила куда более внимательно, чем первый.

— Хорошо, что ты об этом помнишь, Вероника.

Тимофей отцепился от меня, догнал брата, простился с ним и пошел к своей машине, но уезжать не спешил. Стоял, наблюдал, как мы рассаживаемся: Найджел — на заднее сиденье, я — на водительское место, Эдуард — рядом со мной. Только когда я завела мотор и повела джип к шлагбауму, Тим тоже сел за руль и поехал следом за нами. Правда, на втором по счету перекрестке куда-то свернул.

Я выдохнула и сосредоточилась на дороге и указаниях навигатора. Размышлять о знакомстве с Тимофеем Скворцовым пока что было некогда.

В школу собак-поводырей мы ехали в молчании. Оно не было уютным, но не было и напряженным. Я бы назвал его нейтральным. Ника сосредоточилась на управлении автомобилем, а я предавался размышлениям.

Знакомить Веронику с Тимофеем так рано и без предупреждения я не планировал. Их встреча вышла скомканной и нервной. Я в очередной раз убедился, что в прошлом моей домработницы скрывается какая-то серьезная трагедия.

Покосился на нее, сидящую за рулем. Лица разглядеть толком не мог, но позу отметил: собранную, сосредоточенную. Не похоже, чтобы девчонка сильно переживала из-за брата и его шуточек.

…Казалось бы, какое мне дело до Ники и ее трагедий? Я давно научился не вникать в личные проблемы своих сотрудников, делегировать задачи и предоставлять людям, работающим на меня, самостоятельно строить отношения на работе и за ее пределами.

Моим заводом керамических изделий руководили директора и десяток ТОП-менеджеров. Моими интернет-магазинами управляли нанятые работники. Я заботился только о генеральной линии развития каждого из проектов. Сотрудниками занимались специалисты по кадрам — люди, имеющие профильное образование.

Но Вероника не работала ни в одном из моих проектов. Она работала на меня лично.

Сегодня, благодаря брату, я вдруг понял, что не знаю, как к ней относиться, как себя с ней вести. Ника оказалась слишком близко: в моем доме. Она уже делала и еще будет делать для меня то, что обычно не доверяют посторонним людям.

Воспринимать ее как постороннего человека у меня не получалось, но ведь и близости между нами нет. Хуже того — близость недопустима! И Ника к ней не стремится. Держится ровно, уважительно, но на расстоянии. Вопросов лишних не задает. Не считать же расспросы о Найджеле слишком личными…

Значит, дело во мне?

Это мне хочется, чтобы Вероника не молчала сурово, а улыбалась и болтала со мной про всякие глупости. Мне нравится ходить с ней под руку, обедать за одним столом, прислушиваться к возне на кухне и к переговорам с Найджелом. И мне сводит зубы оскоминой, стоит представить, что вместо всего этого между нами будет висеть тишина — такая, как сейчас.

— Маршрут завершен, — сообщил навигатор женским голосом. Хоть кто-то разговорчивый.

Найджел на заднем сиденье оживился, заерзал: узнал знакомое место, стал проситься на улицу. Ника припарковалась, выключила зажигание, повернулась в мою сторону, явно дожидаясь указаний.

— Идем, Вероника. Посмотришь, как мы с Найджелом занимаемся.

— Там дождь начинается.

— Можешь взять зонт, но долго тебе мокнуть не придется. Видишь круглое двухэтажное здание?

— Да.

— Его здесь называют «Стакан». Посидишь там. На первом этаже есть кафе-кондитерская и бесплатный вай-фай.

— А как же указание наблюдать за вашей тренировкой? — тон домработницы показался мне подчеркнуто-холодным и деловым, и я понял, что она все еще не отошла от знакомства с Тимом.

— Это не приказ. Если захочешь — сядешь у окна и сможешь смотреть. Не захочешь — воля твоя. — Я уже выбрался из салона и пристегивал поводок. — И побалуй себя чем-нибудь. В «Стакане» готовят отличные десерты.

Ника обошла машину и встала рядом, готовясь включить сигнализацию.

— Расплачиваться твоей картой? Ты у меня ее так и не забрал после поездки в гипермаркет. — Она нажала на кнопку электронного ключа, и мерседес коротко крякнул, давая знать, что двери заблокированы.

— Пусть карта будет у тебя, пока не сделаю дубликат. И да, в твоем договоре прописано питание за счет нанимателя, так что пользуйся. — Мы с Найджелом пошли к выходу с парковки.

— Хорошо. Спасибо. — Голос моей помощницы потеплел. Она зашагала рядом.

Кто бы мог подумать, что такая мелочь способна ее настолько обрадовать…

«Похоже, Ника, твоя жизнь в последнее время была очень безрадостной. Впрочем, моя не лучше».

Разумеется, я не сказал этого вслух. Оставил свои мысли при себе. Кивнул Веронике на «Стакан» — иди, грейся. Сам двинулся дальше, пользуясь подсказками Найджела. Парень знал дорогу и вел меня вполне уверенно.

Занятия с инструктором проходили в игровой форме, за каждую правильно выполненную команду собаке выдавалась порция лакомства, поэтому старался Найджел изо всех сил. Инструктор, женщина средних лет и средней комплекции, но огромной души человек, уже дожидалась нас на оборудованной разнообразными тренажерами площадке.

— Лера? Доброго утра. — Я передал инструктору поводок, а Найджел присел перед ней на хвост и без просьбы «дал лапу».

— Здравствуйте, Эдуард. — Лера обращалась ко мне по имени, но исключительно на «вы». — Смотрю, вы сегодня со спутницей?

— Это моя… личная помощница. — Объяснять, почему домработница привезла меня на занятия, не хотелось, так что я предпочел немного «повысить» статус Вероники в глазах Леры. Лишним не будет.

— А, вот оно что. Хочу напомнить, что у нас в школе есть короткий курс по взаимодействию с собакой-поводырем для членов семей… восемь занятий, просто чтобы ваши близкие знали, как договориться с Найджелом.

Точно! Я знал об этой программе, но забыл. Ни маму Вику, ни брата вести на уроки общения с Найджелом я не собирался: родители и брат живут отдельно, и это останется неизменным. Тем более после того, как выяснилось, что мама Вика мне на самом деле не родная мать…

Когда это произошло, я не стал любить Викторию меньше. Может, даже наоборот… и вот эту отчаянную, горькую привязанность я и скрывал. Она делала меня слабым, сентиментальным и мягкотелым. В заботливых и строгих материнских руках Виктории Скворцовой я превращался в послушный воск. Мама была единственной, кто мог прогнуть мою волю. И это она уломала меня нанять домработницу.

— Я подумаю, — обещать Лере, что Вероника будет посещать курс, я пока не мог.

Но сама мысль мне внезапно понравилась. Кому и учиться общаться с Найджелом, как не женщине, которая живет в моем доме.

— Ладно. — Лера не считала нужным навязываться и повторяться, за что я ее очень ценил. — Давайте приступим к тренировке. Найджел, ты как — готов?

Тот ответил бодрым звонким гавом. Он был готов всегда.

Мы приступили к упражнениям. Вначале повторили и закрепили старые навыки. Потом взялись изучать новый. Найджел старался, как никогда: не отвлекался, не пытался поиграть или отбежать в сторону, чтобы обнюхать и пометить приметный столбик.

Я тоже сумел отбросить лишние мысли — почти все. Где-то на краешке сознания теплилось соображение о том, что, возможно, Вероника смотрит на нас через окно, и от этого было и приятно, и волнительно: нравится ли девушке то, что она видит? Замечает ли она, как слаженно работаем мы с парнем?

Не знаю, как Ника, а Лера наши с Найджелом усилия заметила.

— Вы сегодня отработали вдвое лучше, чем обычно. Просто образцово-показательные студенты! Хоть ты грамоту выдавай, как отличникам учебы! — заявила она где-то через час. — Или это присутствие личной помощницы так на вас повлияло?

Лера шутила, я слышал это по ее голосу. Но знала бы она, как четко попала в точку! Отвечать на вопрос инструктора я не стал, сделал вид, что принял его за риторический.

— Следующее занятие, как всегда, в четверг, в девять? — уточнил на всякий случай. График иногда менялся в зависимости от загруженности тренера.

— Да, пока так. Если что-то изменится — сообщу. На сегодня свободны. — Лера попрощалась отдельно со мной, отдельно — с Найджелом, и пошла на соседнюю тренировочную площадку. Всего их было четыре, и на каждой шли занятия.

— Найджел, где Ника? Веди меня к Нике! — дорогу к «Стакану» я был способен отыскать самостоятельно, а вот Нику среди посетителей разглядеть вряд ли смог бы — при условии, что их там много.

Некстати вспомнилась вчерашняя поездка в магазин и чувство беспомощности, охватившее меня, когда я остался один в торговом зале.

«Нет! Я не был беспомощным! Разобрался бы!» — тут же поправил я себя, затыкая навязчивый голос страха.

Даже если ослепну полностью — и то не стану совсем уж беспомощным! У меня будет специальная трость, будет Найджел…. Компьютер и смартфон я уже использую в режиме специальных возможностей. Мне даже не придется полностью отходить от управления бизнесом. Я все продумал, разработал план, как жить без глаз, и медленно, но верно шел к его реализации. Никто не помешает мне осуществить этот план! Он станет моим спасением и не позволит моей жизни скатиться в… черную дыру.

Ника, видимо, все же посматривала в окно, потому что, когда мы с Найджелом подошли к кафе, она уже ждала на пороге.

Найджел подошел, начал ластиться к ней.

— Ай, красавец! Ты такой умница! — тут же рассыпалась в похвалах Вероника. — Так много умеешь! Твой хозяин может тобой гордиться!

— Я и горжусь, — принял я подачу. Напрямую обращаться ко мне Ника не пожелала — ну, что ж. Я могу сыграть и в такую игру. — Готова снова сесть за руль?

— Я — да. А ты не хочешь зайти, выпить чаю, согреться? — мне показалось, или в ее голосе прозвучали нотки заботы?

— Мы с парнем не замерзли, — я позволил себе короткую улыбку. — К тому же, я рассчитываю, что дома меня ждет еще один кусочек шарлотки и чашка кофе из твоих рук.

— Все будет.

— Тогда поехали. — Я протянул домработнице ладонь, предлагая взяться за руки.

Про себя загадал: если примет руку — значит, не злится на меня за неловкое знакомство с Тимофеем. Если просто пойдет рядом — значит, брату удалось разрушить то робкое доверие, которое только-только начало зарождаться…

Ника прикоснулась к моей ладони, но не задержала пальцы в ней, а скользнула дальше и сжала мое предплечье чуть ниже локтя.

— Поехали. У меня как раз будет время заняться обедом.

Мы под ручку двинулись на стоянку.

Об обеде мне не думалось. Я шел и размышлял, стоит ли предлагать Веронике пройти курс, о котором говорила Лера. Пожалуй, тренировки для Ники могут оказаться мне на руку. Девчонка и так хорошо относится к Найджелу, а тут подружится с ним еще больше. Чем лучше она узнает нас — меня и моего пса, тем выше шансы, что согласится родить мне ребенка. Отказывать тем, кто тебе небезразличен, намного сложнее!

В груди неожиданно кольнуло — так, что я на миг сбился с шага и с дыхания. И все от внезапной, как молния, мысли: я не хочу, чтобы в Веронику подселяли чьи-то чужие оплодотворенные яйцеклетки. Я хочу… хочу ребенка от нее самой!

После визита брата, Тимофея, Эдуард Скворцов впал в мрачную задумчивость. Всю дорогу до школы хмурился и стискивал губы. Потом, во время тренировки, вроде бы оживился. Я села у окна и время от времени поглядывала на площадку, где под мелким моросящим дождем учились новым трюкам Найджел и его хозяин.

Я заказала себе фруктовый чай, к чаю — сушки с маком и пакетик цукатов. Подключилась к вай-фаю и для начала проверила социальные сети, убедилась, что там все тихо и меня никто, кроме подруги Тамары, пока не ищет. Да и от Томки новых сообщений не было.

Потом решила поискать информацию по Эдуарду Скворцову. Мне вдруг захотелось узнать о нем немного больше. Уж больно не похож он был на избалованного мажора. В его манерах и словах то и дело проскальзывали властные начальственные нотки. А еще из разговора братьев я узнала, что проблемы со зрением появились у Эда совсем недавно. И это объясняло, почему он все еще не смирился с новыми обстоятельствами, и они причиняли ему острую боль.

Интернет оказался щедр. Стоило набрать запрос «Эдуард Евдокимович Скворцов Яснодар» в поиске, как меня завалило несколькими тысячами ссылок, и я принялась изучать сайт за сайтом, статью за статьей.

Эд оказался известной личностью, во всяком случае, в масштабах Яснодарского края. Ему принадлежал самый крупный онлайн-магазин стройматериалов и сантехники, пара торговых точек той же направленности, а еще господин Скворцов являлся владельцем компании «ЯК» — «Яснодар-Керамика». Компания, в свою очередь, владела заводом, который производил фасадную и напольную плитку и керамогранит.

«Вот это масштабы!» — восхитилась я. В тридцать два года — миллионер. Человек, который сделал себя сам. Нет, стартовый капитал, вероятно, ему все же предоставили родители, но распорядиться деньгами Эд сумел очень хорошо!

Теперь я смотрела на своего нанимателя совсем другими глазами! И с трудом могла представить себе масштаб переживаемой им трагедии. Утратив зрение, он мог потерять возможность развивать и контролировать свой бизнес. А ведь Эдуард вложил в это дело силы, душу и полтора десятка лет своей жизни!

Ко всему прочему, Эдуард ни разу не был женат и считался самым завидным холостяком края. Интересно, как ему удалось дожить до тридцати двух и остаться не окольцованным?

Пока я размышляла о превратностях чужой судьбы, которая показалась мне еще более трагичной, чем моя собственная, прошел час. Я увидела в окно, как Эд прощается с инструктором и в сопровождении Найджела направляется к «Стакану». Поспешно собралась и пошла на крыльцо — встречать их обоих.

Заходить в кафе Эд не пожелал. Предложил мне руку и сказал идти на стоянку. Я ухватила его под локоть: держаться с ним за руки, будто мы — влюбленная парочка, показалось неуместным. Скворцов чуть помрачнел, но спорить и настаивать не стал. Мы обошли «Стакан» и двинулись по узкой дорожке шириной в две плитки, по обе стороны которой вытоптанная земля разъехалась от дождя и превратилась в густую липкую грязь.

В какой-то момент Скворцов запнулся, пошатнулся, выпустил поводок и взмахнул рукой, пытаясь поймать равновесие. Я покрепче сжала локоть мужчины, помогая ему восстановить равновесие. Эд выровнялся, но очки с толстыми затемненными линзами слетели с его носа и с чавкающим звуком шмякнулись в придорожную грязь.

Эд замер. Я — тоже: не знала, куда кинуться раньше — за очками, заляпанными грязью, или за поводком-тростью. Лабрадор, видимо, пока тоже не был обучен и не понимал, что делать. Он просто встал рядом, разинув пасть, и неуверенно помахивал хвостом.

Скворцов собрался с мыслями первым. Аккуратно вынул локоть из моей ладони. Наклонился, позвал собаку:

— Найджел!

Пес тут же ткнулся носом в пальцы хозяина.

— Хороший парень! — Эдуард потрепал Найджела между ушей, скользнул рукой по его холке, нащупал конец поводка-трости и перехватил его.

Медленно выпрямился. Не оборачиваясь ко мне, позвал:

— Вероника?

— Да?

— Что с моими очками? Они разбились? Посмотри, пожалуйста.

— Не думаю, что разбились. — Я сделала в шаг в сторону, присела, за дужку вынула окуляры Скворцова из грязи. Стекла были залеплены вязкой массой почти полностью. — Целые, но очень грязные, — доложила я. — Могу сбегать в «Стакан», промыть под краном.

— Не нужно, — Эдуард покачал головой. Вынул из кармана носовой платок, протянул мне. — Заверни пока. Дома отмою.

Пачкать платок было жаль, поэтому я потихоньку сполоснула очки в луже, и только потом завернула в ткань. Эд все это время молча стоял рядом и ждал.

— Готово? — спросил, когда я выпрямилась и сунула сверток в свою сумочку.

— Да. — В этот раз я не стала ждать, когда мой хозяин протянет ко мне руку. Сама взяла его — не под локоть, за пальцы — и повела на парковку.

Эдуард, сжав побелевшие губы, без возражений позволил мне вести его, как ребенка. Если после встречи с братом он казался мне мрачным, то теперь я уже не знала, как описать его вид. Он стал похож на грозовую тучу, готовую разразиться ливнем, громом и молниями.

Мой бывший муж в такой ситуации давно сделал бы меня виноватой, осыпал бы градом упреков и оскорблений. Скворцов — молчал. Хмурил красивые черные брови. Щурил слепые глаза. Пальцы мои сжал сильнее, чем нужно. Так, будто опасался выпустить мою руку.

Я тоже не знала, что сказать. Слова сочувствия тут были явно неуместными и лишними. Поэтому я молчала, но в груди стало тесно и больно — за Эда.

Так и дошли до парковки — сжимая ладони друг друга и не разговаривая. Я издалека разблокировала двери джипа. Подвела Эда как можно ближе — так, что он смог нащупать дверцу рукой. Забрала у него поводок и отправила Найджела на заднее сиденье. За это время Скворцов успел усесться и даже пристегнуться. И принять любимую позу — с откинутой на подголовник головой и закрытыми глазами.

— Ника, спасибо, — сказал он, не открывая глаз, как только я уселась и щелкнула ремнем безопасности.

Я замялась, не представляя себе, как отвечать на эту благодарность. Пожевала губами, выдавила неловкое «пожалуйста» и поспешила завести мотор. Вывела мерседес со стоянки, притормозила у перекрестка, дожидаясь, когда освободится дорога. Глянула на Эдуарда — он по-прежнему был мрачен, как туча. Решила отвлечь его разговором на какую-нибудь мирную тему.

— Я тут подумала, — начала фразу — и не договорила: дорога освободилась, и я поспешила выжать газ, выезжая на шоссе.

Скворцов напрягся, оттянул ремень безопасности, словно тот слишком сильно сдавливал грудь.

— Да? — каркнул хрипло. Он что — решил, будто я сейчас скажу, что увольняюсь? Из-за вот этой не стоящей внимания мелочи?

— Я подумала: раз уж ты не хочешь каждый раз вникать, что я намерена готовить на завтрак или ужин, давай я составлю меню на неделю. Мы его согласуем, и больше я к тебе не буду приставать с этими мелочами.

— Меню? — Эд нащупал кнопку на дверце и опустил стекло. — Да, составляй.

Он жадно вдохнул сырой прохлады, хлынувшей ему в лицо.

— Тогда к вечеру сделаю. И еще: я, наверное, разделю квартиру на зоны, и буду убирать не везде сразу, а каждый день понемногу. Причем в будни, когда ты уезжаешь по делам, чтобы не мешаться под ногами.

— Хорошо, Ника. График уборки можешь со мной не согласовывать. — Скворцов, похоже, немного отдышался. Поднял стекло. Отпустил ремень, за который держался левой рукой.

— А еще мне нужен дубликат ключей, чтобы я могла выйти из квартиры, а потом вернуться, даже когда тебя нет дома. — Я продолжала вываливать на Скворцова одну просьбу за другой, не давая ему времени на раздумья. — А то даже мусор вынести будет проблемой. Кстати, я не знаю, где у вас мусорка. Понятно, что язык до Киева доведет, но не хотелось бы приставать с расспросами к людям на улице…

— Ника! — Эдуард внезапно хохотнул. Его лицо посветлело. — Не думал, что это так хлопотно — нанять домработницу! Ключи сделаем. Бельевой шкаф найдешь в гардеробной. Там постельное белье, шторы, покрывала. Мусорные баки покажу вечером, когда пойдем выгуливать Найджела. Ты ведь составишь нам с парнем компанию?

— Думаю, да. Прогулки перед сном очень полезны! — я уже откровенно говорила любые глупости, которые только приходили на ум — лишь бы не молчать. — Мне всегда нравилось выйти вечером, подышать, привести в порядок мысли. На ходу как-то легче думается.

— И какие-такие проблемы глобального масштаба ты любишь обдумать на ходу? — продолжал веселиться Эд.

— Ну, к примеру, какое платье и какие сапожки надеть на следующий день. Какого цвета лак подойдет к выбранному наряду и к сумочке, — подыграла ему я.

Почему-то в этот момент я не боялась показаться недалекой дурочкой. Чувствовала, что Скворцов поймет мою игру и не примет эти слова всерьез.

— О! Ну, это куда более важный вопрос, чем меню на неделю и график уборки! — не подвел, пошутил в ответ мой хозяин.

Его улыбка стала доброй, почти нежной. Темные глаза Эда смотрели куда-то поверх моей головы, но я все равно чувствовала себя так, будто греюсь в лучах его взгляда.

От шуток мы перешли к воспоминаниям о самых забавных случаях из собственной жизни. Так, развлекая друг друга байками и посмеиваясь, добрались до дома, поднялись на пятый этаж.

Возле двери Эд остановился. Вынул из кармана связку ключей, передал мне:

— Самый длинный ключ — от нижнего замка. Единственный желтый — от верхнего. Обычно я закрываю только на нижний: там электрический замок. Вращать ключ вокруг оси не нужно, сделаешь пол-оборота вправо.

— Ага. — Я приняла связку, отперла дверь, пропустила Найджела и его хозяина вперед, потом вошла сама. — Сейчас помою твои очки!

Вернула ключи Эду. Вынула из сумки сверток, босиком побежала в ванную. Через пару минут вернулась. Эдуард и его пес ждали меня там же, у дверей. Эд снова был невесел. Он успел скинуть куртку, разуться, отстегнуть поводок и перехватить Найджела за ошейник, чтобы тот не сбежал и не разнес грязь с лап по всей гостиной.

— Твои очки, Эд, — окликнула я мужчину.

Он подставил ладонь. Потом нацепил линзы на нос — и сразу как-то отдалился, замкнулся. Стал уже знакомым мне хмурым и суровым дельцом. Только теперь я точно знала: там, за маской внешней сдержанности, Эдуард Скворцов совсем другой — живой и ранимый.

Людям слепым и слабовидящим нельзя расслабляться и отвлекаться на посторонние мысли, когда они куда-то идут, даже если в одной руке — поводок-трость, а в другой — ладонь провожатого. Тот, кто движется наощупь, обязан быть бдительным каждое мгновение. Я позволил себе замечтаться, и тут же получил щелчок по носу от жизни: не забывайся, помни — кто ты!

Вспомнил. Осознал в тот самый момент, когда очки со смачным чавкающим звуком плюхнулись в грязь. Сам я не растянулся в этой вязкой жиже только потому, что под руку меня держала Ника.

Вероника — причина и источник моих отвлеченных размышлений. Очень символично! Вся эта ситуация — как знак, как предсказание будущего. Ника может стать причиной моего падения, и она же может оказаться той, кто не позволит мне упасть. Если пожелает.

Стоп! Не слишком ли много власти над собой я приписываю девчонке? От нее будет зависеть ровно столько, сколько я позволю! Зря, что ли, с восемнадцати лет вкалывал, не спал ночами, мотался сначала за товаром, а потом с товаром — по покупателям?

К тридцати двум я стал одним из тех, кого называют хозяевами жизни. И намерен оставаться хозяином — по крайней мере, свой собственной жизни! Я все спланировал. Все предусмотрел. Никто не собьет меня с пути к намеченной цели!

Вероника — забавная. Умеет пошутить. Но я слишком увлекся этим знакомством. Пора остановиться. Слишком близкое общение с собственной домработницей ни к чему хорошему не приведет. Мне нужно привязать девчонку, а не привязываться самому.

— Еще раз спасибо за помощь, Ника. — Я забрал очки из ее рук, нацепил на нос и потащил Найджела в ванную — мыть лапы. Впрочем, парень особо и не сопротивлялся.

Отпустив собаку, я сходил переоделся, а потом заперся у себя в кабинете. На почту упало несколько писем, в том числе — от контрагента, поставлявшего на мой завод смеси для производства плитки. Новое предложение. Это предложение можно было скинуть директору и начальнику отдела закупок, а потом выслушать краткий отчет о плюсах и минусах. Но я решил ознакомиться с документом лично. Попытка контрагента пересмотреть договоренности выглядела подозрительной.

Включил ноутбук, с помощью голосового управления вошел в почту, отыскал нужное письмо, активировал озвучку. Разглядывать картинки с помощью бокового зрения я кое-как мог. Читать текст — нет. Приходилось сосредоточенно вслушиваться в механический голос программы.

И тут Ника, которая — я видел — отправилась хлопотать на кухне, включила музыкальный канал. Громко! Так, что телевизор почти заглушил речь компьютера. Что вытворяет эта девчонка?! С чего она взяла, что может устраивать у меня в квартире дискотеку?

Я остановил программу и отправился наводить порядок.

— Вероника! — я постарался приглушить вспыхнувшее раздражение, но сам услышал, как громко и недовольно прозвучал мой окрик.

— Да? — Ника приглушила звук.

— Ты мне мешаешь работать. Пока я дома — телевизор включаю только я! Как и любую громкую музыку. Это понятно?

Девчонка ответила тем, что выключила телевизор.

— Буду признательна, Эдуард Евдокимович, если вы озвучите все остальные запреты. Списком и по пунктам! — заявила звенящим от обиды голосом. Даже на «вы» перешла. — И не надо повышать на меня голос!

— Я пока не повышал. И, надеюсь, не придется. Если не знаешь, как обязана себя вести домашняя прислуга — погугли! Думаю, в интернете найдется список рекомендаций. Завтра утром проверю, что ты прочитала и усвоила! — я развернулся и ушел в кабинет.

В гостиной воцарилась кладбищенская тишина. Я чувствовал недовольство Вероники и ее молчаливое несогласие, но ничего менять не собирался, и просить прощения — тоже. Домработница обязана знать свое место! Ничего оскорбительного я в ее адрес не сказал, а скрывать свое недовольство считал лишним и неправильным. Не знаю, почему Виктория пригласила девчонку, наплевав на отсутствие опыта и рекомендаций, но мириться с непрофессионализмом своих работников я точно не готов!

Отбросив в сторону бесполезные мысли, снова сосредоточился на изучении предложения. Прослушал его дважды и пришел к выводу, что поставщик затеял какую-то свою игру — то ли надумал взвинтить цены, то ли получил более выгодное предложение от конкурентов из другого региона.

Кварцевого песка хватало и в Яснодаре, а вот каолин до недавних пор мы завозили с Донецкого месторождения. О том, чтобы поискать запасной вариант, я задумывался еще пару месяцев назад. Даже начал работать в этом направлении — пока в одиночку, не привлекая никого из сотрудников. Но тут резко упало зрение на левый глаз. Спустя полмесяца — на правый, и мне стало не до смены поставщика. Видимо, пришло время вернуться к этой теме и обсудить ее со своими специалистами.

Я встал из-за стола, намереваясь подойти к окну: у меня была привычка размышлять, глядя на улицу. На ходу опомнился: вряд ли я что-то увижу, кроме размытых разноцветных пятен. Потоптался у стола, опустил крышку ноутбука и пошел в гостиную. Кажется, моя домработница обещала мне кофе и кусок шарлотки, но исполнять свои обещания она как-то не спешила. Придется поторопить.

Вышел из кабинета. Приласкал Найджела, который спрыгнул с любимого кресла и подошел поприветствовать хозяина. Перевел взгляд в сторону кухни. Вероника была там: стояла возле мойки и, судя по звукам, что-то нарезала.

— Ника, — окликнул я негромко.

Ноль внимания. Надеюсь, со слухом у девчонки все хорошо? А то славная бы вышла из нас парочка: слепой наниматель и глухая домработница.

— Вероника! — добавил громкости.

С тем же результатом. Домработница не обращала на меня внимания.

Это что — показательное выступление? Так она решила продемонстрировать мне свою обиду? Глупо. Слишком по-детски. Несмотря на вчерашнюю истерику по поводу перепутанного контракта, девушка показалась мне неглупой и серьезной. Выходит, ошибся? Разочарование горьким запахом осеннего костра защекотало в носу.

Наверное, следовало развернуться и уйти обратно в кабинет. Хочет человек остаться без работы — его право. Две недели — и свободна. Удерживать не стану.

Я уже почти решился убраться прочь, но ноги сами понесли меня вперед.

Подошел поближе, похлопал ладонью по столешнице, рявкнул как прапор на плацу:

— Вер-ро-ника!

Девчонка дернулась, уронила нож, потянулась руками к своим ушам — я, было, подумал, что она сейчас закроет их ладонями от испуга. Но нет — она сделала жест, будто вынимая из ушей затычки, потом отступила на шаг и спросила подчеркнуто-вежливо и равнодушно:

— Что случилось, Эдуард Евдокимович? Зачем вы опять кричите?

Я набрал в грудь воздуха, чтобы высказать Нике все, что думаю о глупых женщинах, которые воображают, что смогут манипулировать мной с помощью обид и молчания. И тут моя домработница сделала жест, будто снимая что-то с шеи, вынула из нагрудного кармашка смартфон и принялась обматывать его… Нет, тонких проводков я не видел, но вполне мог себе представить их по прежней, зрячей жизни.

— Так ты была в наушниках?! — то, насколько просто объяснялось поведение Вероники, стало для меня одновременно и облегчением, и издевательской усмешкой судьбы.

Я-то себе напридумывал, накрутил! Вся злость схлынула. Запал, с которым я рвался построить Нику, резко угас. Вместо этого в очередной раз подкралось и начало накрывать ощущение своей полной непригодности к совместной жизни хоть с кем-нибудь — пусть даже с наемной прислугой.

Зря мама Вика настаивала на том, чтобы я нанял помощницу по хозяйству с проживанием. Хватило бы приходящей. Потерпеть пару раз в неделю визит одной-двух женщин, которые протрут пыль, помоют полы, сантехнику и перестелют постели, куда проще, чем…

— Вы запретили слушать музыку через колонки, Эдуард Евдокимович, поэтому я взяла телефон и наушники. — Холодностью тона Ника могла бы моментально заморозить целое озеро. — Не помню, чтобы в договоре был пункт, запрещающий выполнять работу под музыку.

Ну да, там много чего еще нет, в договоре. Невозможно предусмотреть и прописать каждый шаг. А мне с моими теперешними проблемами, похоже, придется расширить перечень требований к домработнице в несколько раз.

Выдвинув ближайший стул, я устало присел, обхватил голову руками.

— Вот куда мне такому еще и жена?! — спросил тоскливо в пространство, мысленно продолжая разговор с мамой Викой. Разговор, в котором ни я, ни она не поставили точку.

— Простите? — Точно! Ника же рядом.

— Это… мысли вслух. — Я вдруг понял, что объясняться с Вероникой придется в любом случае, вздохнул и заставил себя говорить. — Ника, ты уже знаешь, что я… плохо вижу. Настолько плохо, что почти не вижу букв, даже сильно увеличенных. По этой причине мне приходится управлять компьютером и смартфоном с помощью голосовых команд, а все письма и документы слушать в озвучке. Слишком громкая музыка мешает…

— Да. Я поняла, — Ника воспользовалась паузой в моем признании, чтобы вставить пару слов. — Простите, больше подобное не повторится.

— Правильно. Ты нашла выход — наушники, — я нехотя кивнул. — Но каким образом, по-твоему, я могу до тебя достучаться, когда ты заткнула уши и ничего вокруг не слышишь?

Вероника замялась, потом предположила:

— Позвонить мне на телефон? Звонок-то я точно не пропущу!

— Звонить человеку, который находится в одной комнате с тобой? — странная идея.

Я взялся обдумывать эту мысль с одной стороны, с другой, и вынужден был согласиться, что это — выход. Не запрещать же Нике вообще слушать музыку! Превращаться в самодура мне не хотелось.

— Идея как идея, — проворчала Ника и пошла к кофеварке. — Вы, наверное, кофе хотели, Эдуард Евдокимович?

— Да. И ты вроде бы говорила, что у нас еще кусок шарлотки остался. — Спасибо, Ника! Напомнила, зачем я вообще из кабинета вышел.

— Вам разогреть?

— Шарлотку? Да, давай. И… Ника. Хватит «выкать». Мы же договорились на «ты».

Если я надеялся на перемирие, то напрасно. Вероника сдаваться не спешила.

— Эдуард Евдокимович, давайте вы сразу определитесь, каких отношений мы с вами будем придерживаться — формальных или дружеских, — потребовала она. — Иначе я определюсь в одностороннем порядке.

— Справедливо, но… сегодня я не готов ответить. Мне нужно подумать, Ника. О том, как строить отношения с тобой, и о твоем договоре. Возможно, круг твоих обязанностей придется расширить… Похоже, обычная помощница по хозяйству — не совсем то, что мне нужно.

— Угу. Скорее, сиделка, — ответила Вероника задумчиво.

Что? Сиделка?

Мне — молодому, дееспособному мужчине — сиделка?! Да что она такое несет, эта девица?!

Слова Ники полоснули по душе раскаленным кинжалом.

Я вскочил так резко, что стул опрокинулся и с грохотом завалился на пол. Не обращая внимания на идиотскую мебель, я обезумевшим носорогом ломанулся к себе в кабинет.

— Найджел, со мной! — рявкнул на ходу.

Рванул дверь, пропустил парня вперед и со всех сил дернул ручку, желая как можно скорее отгородиться от женщины и ее жестоких слов.

Никогда я еще не хлопал дверями так громко и ожесточенно.

Никогда раньше мне не было так… дерьмово!

Ой! Кажется, я ляпнула что-то не то… и ведь совершенно не со зла!

Просто сказался опыт работы в социальной службе. Там к слову «сиделка» относились так же спокойно, как к слову «медсестра» и «соцработник». Просто еще одна вспомогательная профессия. Еще один формат работы с людьми, нуждающимися в поддержке и защите государства.

Насчет музыки я тоже как-то не сообразила. Привыкла, когда муж и свекровь уходили, врубать на всю громкость что-нибудь убойное. Особенно нравилось слушать «Апокалиптику», «Лакримозу» и «Нирвану». От их мощных композиций содрогались стены, и порой мне мечталось, что прутья золотой клетки, в которую я влезла по собственной глупости, рухнут. Когда родился сын, я на время отказалась от рок-концертов, а когда малыша не стало, только музыка меня и спасала.

Что до клетки, то она стояла прочно, и надежды на освобождение, казалось, не было. Дверцы неожиданно приоткрылись, когда у моей дорогой мамочки приключился инсульт. Смерть внука подкосила ее. А свекровь не могла, не потеряв лица перед людьми, запретить мне ухаживать за родной матерью.

Я почти переехала в мамину квартиру, даже ночевала там. В дом мужа ходила, как на работу: помыть, почистить, приготовить. А потом снова спешила туда, где меня ждали усталые родные глаза и перекошенная, но такая ласковая улыбка.

— Беги от них, дочка, — говорила мама. — Уезжай, пока они не спохватились и не заперли тебя снова.

— Как я тебя брошу, мам? — спорила я.

— Не думай обо мне! Договорись, чтобы меня забрали в интернат для лежачих, и уезжай! Ты ведь несчастлива с мужем.

Бросить маму я так и не решилась, но заявление о разводе тайком написала и отнесла куда надо. Ах, как орала свекровь, когда узнала! Какими словами меня обзывала! Требовала, чтобы я забрала заявление, обещала, что испортит мне жизнь. За маму я не боялась: ей свекровь уже ничем навредить не могла. За себя после смерти сына я тоже бояться как-то перестала, поэтому заявление так и не забрала.

Разводили нас с мужем долго и мучительно. Если бы не мама, которая, как могла, поддерживала во мне решимость и боевой дух — не знаю, как бы я выстояла. Зато, когда, наконец, в моем паспорте появился символ свободы — штамп о разводе — какой же это был праздник! Но я и не догадывалась, что мама держалась только ради меня, а как поняла, что перед государством и законом я больше не мужняя жена — то мигом сдалась и угасла за какой-то месяц. Словно хотела, чтобы я потеряла то последнее, что держало меня на прежнем месте.

Мама!.. Как же мне без тебя плохо…

Я вытерла слезы, высморкалась и заставила себя вернуться мыслями в настоящее.

Кофе для Эдуарда был готов. Шарлотку я разогрела в микроволновке. Но Скворцов ушел, закрылся у себя в кабинете — я слышала, как щелкнул замок.

И вот что мне теперь делать? Ломиться в запертую дверь? Но ведь хозяин, кажется, дал понять, что не хочет меня видеть. И обед надо дальше готовить. Знать бы еще — станет ли мой хозяин обедать. Совесть говорила мне, что я своими неловкими словами могла лишить мужчину всяческого аппетита.

Насколько было бы проще, если бы Эд был намного старше меня и не такой… привлекательный. И если бы сразу дал понять, что я для него — только прислуга, которая должна помнить свое место. Но он вел себя слишком непоследовательно! То становился суровым и далеким начальником, то улыбался и шутил, делал небольшие подарки, вроде разрешения покупать что-то для себя на его деньги, то просил о помощи, явно переступая через собственную гордость…

Я не могла не восхищаться им, сочувствовала его беде, но время от времени симпатия сменялась недоумением и раздражением. Вот как пару минут назад, когда Эд ни с того ни с сего повысил на меня голос. Уезжая подальше от свекрови и бывшего мужа, я дала себе слово, что больше никому и никогда не позволю кричать на себя!

Опять не о том думаю… Быстро закинула в кипящий бульон овощи. Составила на поднос чашку с кофе и блюдце с кусочком шарлотки. Мысленно перекрестилась и пошла к своему хозяину — просить прощения. Он меня, конечно, задел, повысив голос, но это — мелочи по сравнению с тем, какую боль причинила ему я неосторожным высказыванием про сиделку!

Поскреблась в запертую дверь — неловко удерживая поднос в одной руке, неуверенно. Застыла, прислушиваясь.

Скворцов открывать не спешил.

Я снова поцарапала по двери — стучать не решалась. Позвала просительно:

— Эдуард… Эд! Открой, пожалуйста! Я тебе кофе принесла!

За дверью послышались шаги. Замок щелкнул. Я поспешила просочиться в появившуюся щель прежде, чем хозяин заберет поднос и снова закроется. Похоже, он так и собирался поступить, но, обнаружив, что я уже вошла, выгонять не стал.

— Поставь на стол, — произнес глухо и отошел к окну.

Там, за окном, по-прежнему накрапывал дождь, было серо и безрадостно. В кабинете Эдуарда тоже было сумрачно. Странно — почему он не включает свет? Разве при ярком освещении он не стал бы видеть хоть капельку лучше? Еще и очки зачем-то снял…

Я шагнула к стене, щелкнула выключателем. Люстра под потолком вспыхнула электрическим солнышком — так ярко и жизнерадостно, что я даже немного сощурилась, дожидаясь, когда глаза привыкнут.

Эд, который как раз обернулся и смотрел мне вслед, вздрогнул, сморщился, быстро прикрыл глаза локтем.

— Выключи, — приказал еще более глухим голосом, чем до этого.

Не дожидаясь повторного приказа, я быстро нажала на клавишу. Комната тут же погрузилась в полумрак, который показался мне густым, как кисель.

— Прости! Я опять что-то сделала не так?

Скворцов медленно опустил руку. Нащупал подоконник, присел на него. Глаза мужчины были закрыты, на лице застыло мучительное выражение.

Мне стало жутко.

— Тебе больно? — я сделала к Эду один шаг, другой. Встала прямо перед ним, всматриваясь в напряженное лицо, в сжатые добела губы и сведенные к переносице брови.

— Нет, не больно. Но на ближайшие четверть часа я ослеп полностью. — Скворцов выдавливал из себя слова через силу. Его кадык вздрагивал, когда он натужно сглатывал ком в горле, прежде чем втянуть в грудь новую порцию воздуха.

— Почему… Почему ослеп?! Как это вообще?..

— Светобоязнь. У каких-то там клеток на глазном дне не хватает… сил, чтобы приспособиться к слишком сильному потоку света.

— Извини! Я не знала! — похоже, на этот раз мой вскрик получился настолько отчаянным, что Скворцов удивленно приподнял брови. — Я не хотела навредить тебе… и обидеть тебя словами про сиделку — тоже не хотела! Пойми! Я работала до замужества социальным работником, а потом сама была сиделкой… при маме. Привыкла…

— При маме? Что с ней случилось? Где она сейчас? — Эдуард стоял с закрытыми глазами и забрасывал меня вопросами.

Я опустила голову. В носу защипало от подступающих слез. Мамы не стало совсем недавно. Прошло чуть больше сорока дней. Я с горечью думала о том, что через год, когда придет время заменить простой деревянный крест на ее могилке памятником — я вряд ли смогу это сделать…

— Ее больше нет. У меня больше никого нет. — Всхлип все же прорвался.

Я прикусила до боли нижнюю губу, вынуждая себя дышать ровно.

— Иди сюда. — Эд протянул мне ладонь.

Его голос прозвучал мягко, и я, как завороженная, скользнула в объятия Скворцова. Замерла, вжавшись в широкую грудь и обхватив сильную спину.

Реветь больше не хотелось. В груди росло и ширилось что-то новое. Больше, чем жалость к себе или к Эду. Сильнее, чем простая признательность или симпатия. Мне вдруг пришло в голову, что я могу понять Эдуарда, как никто другой. А он — он способен понять меня. Надо только быть осторожнее, бережнее друг к другу. И прощать обиды, возникающие из-за глупых недоразумений…

Не знаю, о чем думал Эд, но его теплые ладони согревали мои лопатки. Носом он зарылся мне в волосы. Вздохнул несколько раз тяжело и протяжно, будто освобождаясь от тяжелого груза. Потом предложил:

— Давай простим друг друга, Ника. Мы оба сегодня хороши. Обещаю, что больше не буду кричать на тебя. Мир?

Разве могла я отказаться? Оттолкнуть протянутую руку дружбы?

— Мир! — согласилась тихо, не решаясь оторвать лицо от белой тенниски, на которой появились мокрые пятна моих слез.

— Тогда не реви. Нос опухнет и будет красным, как помидор. — Эд еще и утешал меня! А ведь это я должна заглаживать вину перед ним!

— Сейчас. Сейчас я соберусь, и…

— И поможешь мне добраться до дивана.

— Да! Да, разумеется… — я зажмурилась, вдохнула поглубже, стараясь впитать в себя тепло Эда, его сдержанный мужской запах, в котором древесные ноты сочетались с табачной горчинкой и терпким ароматом мускуса.

Потом решительно отстранилась, но не отошла, а поймала руку Эдуарда и повела его к дивану. Идти было недалеко — всего-то пару шагов.

— Ну вот. Присаживайся, — остановилась сама и развернула Скворцова так, чтобы он мог опуститься на сиденье.

Эд осторожно нащупал диван рукой. Уселся.

— Подашь мне кофе? — спросил с поощрительной улыбкой.

Удивительно, но даже сейчас, полностью ослепленный, он умудрялся оставаться хозяином положения — уверенным в себе и решительным. Как могло мне прийти в голову, что ему нужна сиделка?!

Пользуясь тем, что Скворцов ничего не видит, пару раз бесшумно стукнула себе по губам. Мысленно поклялась, что теперь, прежде чем что-то говорить или делать, сначала подумаю, как это может повлиять на Эда, учитывая его почти незрячее состояние.

— Твой кофе и пирог, — на этот раз и кофе, и блюдце я несла не на подносе, а в руках.

— Давай, — Эдуард протянул одну руку, и я аккуратно вложила в нее чашку, потом подставил вторую — и я пристроила на открытую ладонь блюдце.

— Посидишь со мной? — Эд кивнул на диван сбоку от себя.

— Ой! Суп же на плите! Надо бежать!

— Тогда беги, — Скворцов поднес к губам чашку с кофе, отпил немного и зажмурился, смакуя вкус.

Дальше медлить было некуда — я помчалась на кухню. К счастью, огонь под кастрюлькой был умеренным, так что после добавления овощей бульон только-только начал снова закипать. Я успела вовремя!

Сняла пену, еще немного уменьшила огонь, накрыла кастрюлю крышкой и взялась нарезать лук, чтобы обжарить его, а потом протушить вместе с мясом: на второе я задумала бефстроганов из говядины с картофельным пюре.

Лук ел и без того заплаканные глаза. На ресницах снова проступили слезы. Но на сердце было светло — так, будто я не на временную работу устроилась, а неожиданно обрела новый дом взамен утраченного.

Музыку включить больше не пыталась. Обойдусь! Придется слушать любимые треки, когда Скворцова не будет дома. Он ведь, наверное, не сидит в квартире постоянно? Ездит на завод и по другим делам…

К двум часам обед из трех блюд — суп, горячее и салат — был готов.

Я снова пошла стучаться к Скворцову. В этот раз он не стал открывать, крикнул через дверь «сейчас иду» и через пару минут действительно появился — снова в темных очках, снова спокойный и немного отстраненный. Поставил в мойку чашку и блюдце. Присел за стол.

— Запахи в гостиной потрясающие! Чем угостишь, Ника?

— На первое — рисовый суп с фрикадельками…

Я поставила перед Эдуардом суповую тарелку, наполнила ее. Потом налила себе. Эд взялся за ложку. Похоже, боковое зрение позволяло ему не промахиваться мимо и есть аккуратно. Только взгляд при этом был направлен не в тарелку, а немного поверх нее. Впрочем, я еще накануне вечером убедилась, что за обеденным столом у моего хозяина проблем не возникает.

Ел он быстро и в то же время сосредоточенно думал о чем-то своем. Отвлекать Эдуарда Евдокимовича пустыми разговорами я не пыталась. Увидев, что с супом он закончил, забрала одну тарелку, поставила другую — плоскую, для вторых блюд, снова наполнила. Эд только кивал, когда считал, что я положила достаточно.

После обеда он еще раз похвалил мои кулинарные таланты, снова закрылся у себя в кабинете и работал там почти до самого ужина. Я сначала возилась на кухне, потом сидела на диване в гостиной, составляя меню на неделю, и слышала краем уха, как что-то бормочет ноутбук Скворцова женским голосом со странными интонациями.

Меню решила подбирать, исходя из расчета, что весит Эдуард Скворцов со всем его ростом и мышечной массой никак не меньше девяноста килограммов, а физические нагрузки имеет средние. В век интернета рассчитать калорийность блюд было несложно: хватало онлайн калькуляторов.

Приблизительные подборки блюд на неделю тоже нашлись, оставалось только исключить те продукты, которые Эд назвал в числе не самых любимых. Еды в гипермаркетах Яснодара было полно — от вполне привычной до самой экзотической. Впрочем, экзотикой я решила не увлекаться: похоже, мой хозяин предпочитал традиционную европейскую кухню.

На составление списка блюд ушло неожиданно много времени: к тому часу, когда все было готово, пора было уже браться за ужин. На вечер я решила приготовить плов со свининой. На кухне обнаружилась мультиварка. Пользоваться этим прибором я умела и знала, что плов в мультиварке получается просто отличный.

На обиженных воду возят и балконы падают. Этому меня научил на заре моей юности друг отца, владелец компании «Нафта Крафт», Алексей Витальевич Зорин.

«Запомни, Эд, — внушал он мне, девятнадцатилетнему пацану, рискнувшему замутить свой первый бизнес, — никогда слишком обидчивый человек не станет успешным дельцом! В бизнесе каждый сам за себя, и думает в первую очередь о собственной выгоде. Да и в обычной жизни, чем меньше ты ждешь и требуешь от окружающих, тем меньше у тебя поводов на них обижаться!»

Когда Вероника вдруг ляпнула про сиделку — я в первый момент чуть не сдох сам. Во второй — чуть не убил дуреху. Вовремя убрался к себе в кабинет. Открыл окно, начал вдыхать полной грудью прохладную сырость. Дышал так, пока не отпустило. Пока в голове не перестала плавать кровавая муть, а пальцы — сжимать до скрипа белый пластик подоконника.

И вот, когда ко мне вернулась способность мыслить ясно, я спросил себя: откуда такая бурная реакция? Почему слова домработницы меня так задели?

«Потому что в них слишком много правды! — подсказал внутренний голос. — Правды, которую ты не хочешь признавать».

Нет. Не совсем так. Я отдавал себе отчет, что мои возможности уже сильно ограничены, а со временем могут стать еще меньше. Но почему-то ждал, что Ника будет делать вид, что не замечает этого. Мне хотелось выглядеть в ее глазах не просто полноценным — всемогущим! Хотелось вызывать в ней не жалость, а восхищение!

А она взяла — и припечатала. Без насмешки, без желания задеть. Уж что-что, а интонации в речи собеседников я за последние пару месяцев научился замечать и различать очень хорошо! Видел я с каждой неделей все хуже, зато слышать начал так хорошо, как никогда раньше…

В общем, злость на Нику схлынула. Обида прошла. Я понял, что мне нечего ей прощать. Возможно, она повела себя не очень тактично, но я сам подставился, когда заявил, что мне нужна не простая домработница.

И только я привел мысли в порядок — пришла Ника: просить прощения. Кофе притаранила. Принялась извиняться и оправдываться. А я слушал ее и думал: если она через две недели уйдет, то на ее место нужно будет искать другую помощницу — или помощника.

С этим новым человеком придется начинать все заново: объяснять про шум, который мешает, и про яркий свет, который слепит. Рассказывать, отчего не смотрю в лицо и почему не хожу по магазинам. Ника приспосабливалась ко всем моим особенностям на удивление легко! Похоже, опыт работы в службе социального обеспечения сказывался.

А согласится ли другая помощница выходить со мной и Найджелом на прогулки, станет ли безропотно возить меня туда, куда мне надо? Ника вон даже о дополнительной оплате не заикнулась… глупышка. Не знаю, как мама Вика нашла это чудо, но я буду полным идиотом, если отпущу девчонку!

Незадолго до ужина я решил отложить до утра оставшиеся нерешенными рабочие вопросы, отключил ноутбук и перебрался в гостиную — поближе к Веронике. Мне было приятно чувствовать, что я не один в своей двухэтажной квартире. Присутствие Ники не напрягало меня, но как-то оживляло. Рядом с ней тягостные мысли о безрадостном будущем, которое ожидало меня, как-то рассеивались, отодвигались и становились не такими гнетущими.

Я перекинулся с домработницей парой незначительных фраз, в очередной раз посмеялся про себя над ее желанием обязательно согласовать со мной меню. А потом решился.

— Ника, у меня к тебе будет серьезный разговор.

Вероника испугалась. Даже вертеться по кухне перестала. Медленно опустила какую-то кастрюлю обратно на плиту, развернулась ко мне всем телом и переспросила:

— Серьезный разговор?

Я не мог видеть выражения ее лица, но готов поклясться, что голос ее прозвучал почти обреченно.

Что она там себе навоображать успела? Какой фигни напридумывала за пару секунд?

— Да, насчет Найджела, — добавил я немного подробностей.

— Найджела? — Ника словно не поверила в то, что услышала.

— Ага.

— А что… с ним?

— С парнем все в порядке. С тобой, надеюсь, тоже. Но вам не мешало бы научиться понимать друг друга получше. У тебя никогда не было собаки?

— Нет.

— Странно. Мне показалось, ты их любишь.

— Люблю, но мы с мамой не могли себе позволить… а потом муж со свекровью были против. — Ника немного пришла в себя, зашевелилась.

Разговор о собаках ее явно не смущал.

— Понятно. Трудное детство, деревянные игрушки, — пошутил я.

Вероника шутки не поняла или не приняла.

— У меня было самое счастливое детство! — взвилась, вскипела тут же. — Мы с мамой были как подруги, я ей во всем доверяла и хотела быть похожей на нее!

— Прости! Не кипи! Это была неудачная шутка. Не думал, что она тебя заденет, — теперь была моя очередь извиняться.

— Проехали. — К счастью, оказалось, что моя помощница по хозяйству тоже умеет быстро остывать и забывать неловкие моменты. — Так что ты надумал насчет меня и Найджела?

— В школе поводырей есть короткий, всего восемь занятий, курс по взаимодействию с собакой-поводырем для зрячих членов семьи.

Только произнеся эту фразу, я осознал, что прозвучала она достаточно смело — или двусмысленно. Вероника тоже сразу это заметила.

— Я не то чтобы член семьи… — начала она неуверенно. — Да и испытательный срок кончится раньше, чем я успею пройти эти курсы — если только не заниматься четыре раза в неделю.

Все эти возражения я знал наперед и ждал их.

— Считать ли домработницу членом семьи — вопрос спорный. Предлагаю его опустить. Сейчас ты оказалась в числе людей, которые входят в мой самый ближний круг. Согласна?

— Да, пожалуй.

— Ну вот. Что касается испытательного срока — можешь считать, что курсы в школе поводырей входят в число испытаний. Чем лучше ты поладишь с Найджелом, тем больше твои шансы получить должность уже на постоянной основе. — Сообщать Нике, что я все больше убеждаюсь в том, что она мне подходит, я не стал. Успеется.

— Неожиданная постановка вопроса, — Вероника хмыкнула: оценила мою хитрость. Сообразительная девчонка! — Шансов отказаться ты мне не оставил.

— Так и было задумано, — не стал спорить я. — Так каков будет твой положительный ответ?

— Когда первое занятие? — голос моей домработницы прозвучал негромко и почти ровно. Но я ощутил, какая буря эмоций за ним кроется.

— Умница! — захотелось поддержать Веронику. И даже поблагодарить. — Сразу к делу перешла. Мне нравится твоя решительность. Завтра обещаю уладить вопрос со школой и наметить расписание занятий.

— Хорошо. Ужин готов. Накладывать? — Ника удачно перевела разговор на более спокойную тему.

Я пересел с дивана за стол, получил из рук Вероники тарелку плова. От блюда исходил острый и пряный запах специй и мяса. Рот тут же наполнился слюной.

— Приятного аппетита, — пожелал я Нике, которая пристроилась напротив.

Зачерпнул вилкой немного риса, закинул в рот и зажмурился от удовольствия. Зернышко к зернышку! Рассыпчатый, в меру сочный — плов был восхитителен. В ресторане грузинской кухни — и то такой вкуснятины не пробовал!

— И тебе, — без особого энтузиазма отозвалась Ника.

Похоже, она все еще была под впечатлением от новости, которую я на нее обрушил.

Такой же задумчивой и молчаливой Вероника оставалась и во время очередной прогулки с Найджелом, на которую я ее снова вытянул, и после. Впрочем, как только мы вернулись, она загрузила посудомойку, извинилась и ушла наверх, к себе в спальню. Это меня огорчило: я бы предпочел, чтобы Вероника провела остаток вечера со мной.

«Она не нанималась тебя развлекать, Скворцов!» — пришлось напомнить себе строго.

Это было правдой, но на душе стало тоскливо. Несколько часов перед телевизором, который даже толком не посмотреть — такое себе удовольствие. Но другое мне все равно не светило.

В Найджела я влюбилась с первого взгляда. Еще когда впервые увидела его, стоя на пороге Скворцовской квартиры. Лабрадор скромно выглядывал из-за угла, терпеливо дожидаясь команды хозяина подойти, познакомиться, поздороваться.

В том, чтобы пройти несколько уроков и научиться общаться с Найджелом немного лучше, я не видела никаких проблем. Смущало другое. Слишком легко простил меня Эдуард. Не просто простил — пожалел, утешил. В тот момент я прильнула к своему хозяину, как к единственной надежной опоре — других в моей жизни не осталось. И было так соблазнительно довериться полностью, позволить себе привязаться к мужчине, который сумел понять и простить!

Вот только… однажды я уже доверилась — и поплатилась за это. Не повторится ли все снова? Второй раз наступать на те же грабли не хотелось! А за то, что это именно грабли, было слишком много доводов. Эдуард ведь не согласился уничтожить контракт, по которому я должна ему ребенка — или огромную неустойку! Да — принял на работу. Да — доверил карту, посадил за руль своего джипа, позвал на прогулку. Теперь вот решил отправить на учебу в школу поводырей.

Все это выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой. Исподволь меня начало одолевать ощущение, что я попала в грамотно расставленные сети. В золотую паутину хитроумного паука. Эта паутина уже начала стягиваться, а у меня не было сил, чтобы вырваться, улететь, унести ноги.

Да и… куда бежать?

У меня больше нет жилья. Нет другой работы. Тех денег, которые я выручила за продажу маминой квартиры и своей машины, не хватит, чтобы покрыть даже четверть от суммы той неустойки, которую взыщет с меня Скворцов в случае расторжения контракта.

Все, что я могу сделать — это попытаться найти другую работу здесь, в Яснодаре. Если повезет, то к работе будет прилагаться какое-то жилье. Да! Пожалуй, поиском другой работы я все-таки займусь. Решив так, я вдруг почувствовала себя предательницей — так, будто я уже обещала Эду, что буду служить ему вечно, верно и преданно.

Все эти мысли настолько угнетали меня, что разболелась голова. Даже вечерняя прогулка не помогла избавиться от этой боли. Поэтому, снова оказавшись в квартире Скворцова, я быстро закончила уборку на кухне и, пожелав хозяину добрых снов, спряталась у себя в спальне. Пара таблеток — одна от головной боли, другая — от бессонницы, — и я улеглась в постель.

Снотворное подействовало быстро. Ночь пронеслась мимо курьерским поездом. Настало утро понедельника.

В шесть пятнадцать сработал будильник. Я прослушала повторяющийся сигнал три раза: на удачу. Потом отключила таймер, привела постель и себя в порядок и пошла готовить завтрак.

Скворцов в сопровождении Найджела спустился минут на двадцать позже меня.

— Хорошо выспалась? — спросил вместо «здравствуйте».

Вид у хозяина был помятый и какой-то недовольный.

— Спасибо, сносно.

— Рад за тебя. Мы с парнем на прогулку. — Он быстро обулся, натянул на широченные плечи потертую кожаную куртку, пристегнул собаке поводок и, не сказав больше ни слова, ушел.

Гадать о том, что это было, я не стала. Мало, что ли, у Эдуарда поводов быть недовольным жизнью?

Быстро почистив пару картофелин, я взялась натирать их на крупной терке для свеклы: по плану, в это утро я собиралась потчевать Эда картофельной запеканкой с овощами и сыром.

Работа была в самом разгаре, когда меня насторожил посторонний звук. Доносился он со стороны входных дверей. Я отложила очередную картофелину и, вытирая руки бумажным полотенцем, пошла на дребезжание и негромкую, но бодрую мелодию.

Присмотрелась и в правом ботинке Скворцова увидела его смартфон. Похоже, он выпал у Эда из кармана, а Найджел так шумно радовался предстоящей прогулке, что из-за его лая Эдуард не расслышал звука падения.

Подняла трубку, провела по экрану, принимая вызов с номера, который не определился.

— Да? — спросила благожелательным тоном, гадая про себя, кто может звонить моему хозяину в такую рань.

И тут же сообразила, что отвечать на вызов с телефона Эдуарда Скворцова мне не следовало!

Нет, мне и в голову не пришло бы копаться в чужом смартфоне, изучать списки контактов, фотографии или переписку в мессенджерах. Но вызов я приняла по первому побуждению, которое подсказывало, что в такую рань звонят только по важным делам.

Захотелось сбросить звонок, но было поздно. Я ведь уже ответила. Меня услышали.

— Кто это? Где мой сын? Что с Эдом?!

Эти интонации и тембр я узнала: Виктория. Мать Эдуарда.

Похоже, чужой голос в телефоне сына взволновал ее не на шутку. Теперь я уже не рискнула бы прервать связь и оставить женщину в тревоге.

— Эдуард пошел выгуливать Найджела, а телефон нечаянно оставил дома, — поспешила успокоить женщину.

— А вы?.. — тут же переключилась Виктория.

— Домработница. Вероника, — представилась я.

— Ага. Ника. Как добралась, как устроилась? — немного успокоилась Виктория.

— Все хорошо, спасибо.

Признаваться женщине, что я оказалась в очень двусмысленном положении, заняв сразу две вакансии — домработницы и суррогатной матери — я не стала. Не телефонный это разговор. Да и что я ей скажу? «Ваш сын отказывается уничтожать контракт и грозит мне судебным иском»? Ябед никто не любит. Пусть Скворцов сам решает, сообщать ли своей матери о возникшем недоразумении.

— Эдуард принял тебя нормально? Не запугал? — продолжала беспокоиться Виктория.

— Нет. Мы с ним, кажется, более-менее поладили. — Я снова вынуждена была успокаивать женщину. Пусть она не нервничает там, в своих Америках.

— Что ж. Это хорошо, что ты ответила, Ника. Я теперь только завтра смогу перезвонить. Если бы не дозвонилась сегодня — сходила бы с ума от беспокойства за сына. Передай ему, что мама звонила. Пусть завтра не забывает телефон.

— Хорошо… — я даже кивнула, хотя Виктория не могла этого видеть.

— Ну, и присматривай там за ним, девочка. Прости, что не сказала тебе о его проблемах с глазами…

— Мне… я все равно согласилась бы работать у вас… у него… — забормотала я сбивчиво.

— Да, помню. Ты говорила, что тебе очень нужна работа с проживанием. Мой сын — я знаю! — не самый легкий клиент. Особенно теперь. Но я надеюсь, что ты найдешь к нему подход и сумеешь с ним ужиться.

— Я постараюсь.

— Все, мне надо бежать. Обязательно скажи Эду, что мама Вика звонила!

— Да-да! Скажу! — опять заверила я.

Виктория прервала звонок, экран погас, а я еще несколько минут стояла, пытаясь прийти в себя после разговора — неожиданного, стремительного и непростого.

Совесть ершистой змейкой ворочалась где-то в пищеводе, покусывала изнутри: «Вруша! Это ж надо уметь так искусно изворачиваться!»

«Не вруша!» — возмущенно отвечала я.

Умалчивать и лгать — разные вещи!

Положила смартфон Скворцова на обеденный стол и вернулась к готовке. Завтрак сам себя не приготовит. Я обязана успеть к восьми!

Не прошло и пяти минут после разговора с Викторией, как входная дверь с шумом распахнулась, и в гостиную с недовольным сопением ввалился сам Скворцов. Он был в ужасном, отвратительном настроении.

— Найджел, сидеть! — рявкнул на лабрадора, который поскуливал и рвался обратно на улицу. — Ника, быстро собирайся, пойдешь со мной!

— Куда? У меня запеканка в духовке! — испугалась я.

Оставлять кухонные приборы без присмотра — опасно! Неужели Эд этого не знает?!

Скворцов оскалил зубы, зашипел, выдыхая.

— Обязательно обсуждать мои указания? Я телефон потерял. Сам — не найду. Возьми свой — наберешь, может, по звуку отыщем.

— Не надо никуда ходить. — Я кивнула на край стола, потом сообразила, что Эд моего кивка не видит, подошла, взяла трубку и протянула ее хозяину. — Держи. Он у тебя дома выпал.

Эдуард подошел, протянул руку, промахнулся мимо смартфона и болезненно скривился, невольно показывая, насколько претит ему собственная беспомощность.

Повернул руку ладонью вверх. Я осторожно вложила в нее дорогой навороченный гаджет.

— Хорошо, что нашелся. Я без смартфона как без… — Скворцов не договорил. Тряхнул головой. Сжал губы, сдерживая срывающееся дыхание.

Захотелось сжать пальцы Эда, погладить их. Дать понять, что все в порядке, и что я — рядом. Но… это было бы неуместно.

— Звонила Виктория, — вместо этого произнесла я. Нырнула в признание, как в темное ущелье.

— Мама? — переспросил Эд.

— Да. Просила передать тебе привет, и чтобы завтра ты не забывал телефон дома.

За два дня, которые провела в моем доме Вероника, я прожил целую жизнь — настолько непохожую на мою прежнюю, что казалось, будто я побывал в другой реальности. В свою собственную вернулся с некоторым даже облегчением. Приятно возвращаться в мир, где ты все контролируешь, где все принадлежит и подчиняется тебе и только тебе.

С этим успокаивающим ощущением я провел еженедельную планерку на заводе, побывал на складах двух своих магазинов, съездил в банк, где мне в течение пятнадцати минут выдали новую банковскую карту, и снова вернулся на завод.

Все это время я ждал, когда же на телефон посыплются извещения о покупках — я ведь поручил домработнице съездить в гипермаркет, сделать дубликат ключей. Не может быть, чтобы девушка устояла и не прикупила себе чего-нибудь, имея на руках платиновую карту, на которой хранилась четверть миллиона рублей! Правда, Нике я сумму не озвучивал… было интересно проверить, как далеко зайдут ее аппетиты.

Но телефон упрямо молчал аж до самого обеда. Только в начале третьего он тренькнул, и я тут же включил автоозвучку. Ника сделала первый платеж: рассчиталась за новые ключи.

Я попросил секретаршу принести мне кофе и взялся изучать проект встречного предложения, которое глава отдела закупок составил в ответ на запрос нашего постоянного поставщика.

Где-то через полчаса пришло еще одно СМС. Помощница по хозяйству сделала новый платеж: что-то около двух тысяч рублей. Более чем скромно! Я даже не поверил своим ушам и заставил смартфон озвучить текст сообщения по второму кругу. Но нет, все правильно: Вероника потратила на покупки тысячу девятьсот двадцать рублей. Интересно, что она купила?.. нет, не интересно. Не о том думаю. Да и выводы делать рано. Может, еще не освоилась и скромничает, а в душе — любительница транжирить.

Одобрил проект коммерческого предложения. Отправил по внутренней почте начальнику отдела поставок. Секретарша, Мариночка, пришла, забрала опустевшую чашку и положила на край стола одинокое письмо.

— Только что доставили, Эдуард Евдокимович.

— От кого?

— Благотворительный фонд «Новый дом».

— Хорошо, я посмотрю, когда будет время. Можешь идти.

Просить Марину прочесть мне письмо я не стал. Когда она ушла, включил на смартфоне сканер текста, провел камерой над листом, извлеченным из конверта, и принялся слушать послание. К сожалению, в письме имелся не только текст, но и какие-то картинки — мелкие, черно-белые и, похоже, не очень хорошего качества. Как я ни вертел бумагу перед глазами, а рассмотреть их не сумел.

Благотворительностью я всегда занимался сам: лет пять назад взял шефство над Домом малютки, помогал им с текущим ремонтом, снабжал сантехникой и строительными материалами. Теперь же какой-то новый фонд, о котором я никогда не слышал, приглашал меня поучаствовать в сборе средств на открытие Детской деревни — мини-поселка из десятка домов, где приемные родители могли бы жить вместе со своими воспитанниками и получать помощь специалистов, сведущих в адаптации усыновленных детей в новой семье.

Идея показалась мне интересной. Я включил ноутбук и попытался найти информацию о «Новом доме». Интересовала меня прежде всего учредительная информация. В письме о ней ничего сказано не было, в интернете тоже не удалось найти внятных ответов на мои вопросы.

От письма отвлек звонок брата.

— Слушаю тебя, Тим, — принял я входящий вызов.

— Привет, Эд. Есть минутка?

— Говори.

— Как там твоя домработница?

— Ты ради этого звонишь? — где-то в области желудка неприятно засосало. Отчего-то откровенный интерес брата к Веронике меня задевал и нервировал. — С ней все в порядке. Надеюсь.

— Мне показалось, я видел твой джип возле гипермаркета.

— А ты что там делал? Ты же вроде должен быть на работе?

— В облздрав ездил на совещание. Так я не ошибся? Ты разрешил девчонке ездить на своей машине?

— Ну не пешком же ей за продуктами мотаться? И не на общественном транспорте. Я не хочу, чтобы она теряла время на дорогу. Кстати, надо будет доверенность оформить. Хорошо, что напомнил…

— Даже так? Ну, дело твое. Беспокоюсь, как бы она твой мерседес не разбила.

— Он застрахован. Если тебе больше ничего не нужно…

— Да я о Веронике просто так спросил. — Тимофей решил отыграть назад, и я не стал ему мешать. — А вообще звоню сказать, что жду тебя к четырем у себя в кабинете.

— Зачем?

— К офтальмологу пойдем. Пора. Хватит бегать от проблемы!

За три месяца больницы и доктора осточертели мне до невозможности. Помощи от них я так и не дождался, перспективы они мне нарисовали самые мрачные, и лишний раз бередить и без того болезненную тему не хотелось. Раньше от всех переживаний у меня было проверенное лекарство: работа. Но теперь я не мог уйти в нее с головой — зрение не позволяло.

Наверное, брат в чем-то даже прав. Нужно провериться. Узнать, как долго я еще смогу справляться с делами более-менее самостоятельно.

— Ладно. Подъеду.

— Вот и ладушки. — Тимофей быстро распрощался и положил трубку.

Я узнал, который час, и понял, что пора собираться. Бросил письмо от новоявленных благотворителей в кейс, туда же сложил ноутбук, оставил Марине несколько указаний и вызвал водителя с машиной.

В больницу прибыл вовремя. Брат, как и обещал, ждал меня в своем кабинете заведующего отделением. В хирургическом костюме и надетом поверх него белом халате он казался непривычно-чужим и строгим.

— Накидывай, — выдал мне свой запасной халат, который висел на плечиках в шкафу.

Я натянул на плечи белое одеяние, поежился от неприятного запаха антисептиков и жженого крахмала. Вместе с Тимофеем поднялся лифтом со второго этажа на пятый. Там находилось глазное отделение.

Консультировал меня, ни много ни мало, сам заведующий, кандидат медицинских наук, Михаил Семенович Слепнев. Вот такая говорящая фамилия. Будто нарочно, чтобы пациенты не забывали, что им грозит в худшем случае.

Михаил Семенович поздоровался со мной за руку, брату просто кивнул: виделись.

Мы прошли в диагностический кабинет. Я уселся на табурет подле стола с яркой настольной лампой. Доктор взялся светить мне в один глаз, потом во второй, и рассматривать что-то в его глубине.

— Ну, по глазному дну особой динамики не вижу, — заключил через пару минут. — Сейчас проверим поля.

Под полями зрения офтальмологи понимали площадь пространства, которое способен охватить каждый глаз. У меня, как и у всех людей, имевших несчастье унаследовать синдром Лебера, в первую очередь пострадало центральное зрение. Если боковым я еще мог фиксировать какие-то формы и цвета, то разглядеть расположенные прямо перед носом объекты не мог вообще.

— Ну что, Эдуард Евдокимович, все не так страшно. По правому глазу нарастание центральной скотомы всего два процента, по левому — без изменений. Пока что можно надеяться, что процесс замедлился. И я бы все же порекомендовал пройти типирование в какой-то из западных клиник, где выявляют не три, а все девять основных типов мутаций. Если бы мы точно знали, какой из типов у вас — я смог бы сделать более точный прогноз.

— Я подумаю, — спорить с братом и доктором в очередной раз не хотелось. Ехать куда-то за границу — не хотелось еще больше.

Родной город я знал достаточно хорошо, чтобы обходиться без сопровождения. А в незнакомом месте без помощника, который будет водить меня за руку, как ребенка, я не справлюсь. И не вынесу, если водить меня будет Тим или мама Вика. У матери наверняка будут постоянно литься слезы. Тим будет сопеть, говорить отрывисто и, скорее всего, снова сорвется и закурит. А ведь всего полгода, как бросил. Удивительно, что не закурил, когда началась вся эта свистопляска…

— Подумайте, Эдуард Евдокимович. Очень сильно подумайте! — проворковал Михаил Семёнович, выписал мне пару рецептов и отпустил.

Брат пошел проводить меня до стоянки.

По дороге о чем-то напряженно размышлял. А потом спросил на прощание:

— Не против, если заеду на ужин?

Интересно: он не хочет жевать всухомятку или мечтает снова увидеть Веронику?

— Заезжай, — согласие далось мне не без усилий. — Позвоню Нике, скажу, чтобы готовила на троих.

Оформить доверенность на автомобиль без Вероники или хотя бы ее паспорта оказалось невозможно. Это я выяснил у своего водителя. Возвращаться на завод смысла не было. Встречаться с другими бизнесменами в этот день я не собирался, зато решил навестить фитнес-центр.

Имея годовой ВИП-абонемент, я мог посещать тренажерный зал и бассейн без расписания: в любой день и в любое время. Свежая после стирки спортивная одежда и подходящая обувь лежали в багажнике. В общем, все говорило за то, что пора вернуться к регулярным тренировкам. Тем более что доктор Слепнев ничего такого не запрещал.

Велел водителю рулить к центру «Кинезис». По дороге набрал Нику, предупредил, чтобы готовила на троих. Домработница приняла указания без возражений. Только уточнила, не надо ли приготовить пораньше. Я заверил, что семь часов вечера — наилучшее время и простился.

В фитнес-клубе сложности начались уже на входе. Администратор попросила предъявить клубную карту. Девчонка устроилась на работу недавно, в лицо меня не знала, пришлось лезть в портмоне. Карт там было — десятка два. Я точно помнил, что в «Кинезисе» мне выдали ярко-красную карту, но теперь отыскать ее по цвету не мог: она казалась мне серой, как и еще добрый десяток карт, часть из которых могла быть красной, часть — зеленой. Вытащил несколько. Администратор сама опознала нужную, сделала отметку в компьютере. Выдавила улыбку и заверила с подобострастием в голосе:

— Простите, что задержала! В следующий раз обязательно узнаю вас и с отметкой проблем не будет!

— Все в порядке, — отмахнулся, сгреб все карты в портмоне, двинулся в раздевалку.

Казалось бы, мелочь — а настроение оказалось испорчено. Но останавливаться на полпути я не привык. В раздевалке отыскал свободный шкафчик, переоделся и направился в тренажерный зал. Дежурный тренер, к счастью, был из тех, кто знал меня давно. Подошел, протянул руку:

— Здравствуй, Эд. Решил заглянуть? Где пропадал? Дела?

Твою мать!

Попытаться ответить на рукопожатие — значит, ловить протянутую ладонь с риском промахнуться. Не отвечать — обидеть хорошего мужика. И откровенничать о своих бедах в фитнес клубе — все равно что сделать объявление по радио: скоро весь Яснодар будет шуметь о том, что местный миллионер ослеп на оба глаза.

На кой черт я сюда приперся?!

— Хочу побегать. Есть свободная дорожка? — я сделал вид, что не заметил протянутой руки и заданного вопроса.

Прости, мужик, я не хотел тебя обидеть.

— Да, идем. Ты давно не был, советую начинать с небольшой нагрузки. — Инструктор молча проглотил обиду: привык угождать клиентам.

— Разумно. Выставь режим, будь добр. — Я сделал вид, что уткнулся в экран смартфона.

Тренер включил дорожку, покопался в настройках.

— Готово. Пятнадцать минут, дольше не надо. Скорость будет увеличиваться каждые пять минут.

— Понял. — Я дождался, когда он отойдет, настроил смартфон на четверть часа, сунул его в карман спортивных шортов и шагнул на дорожку.

В ритм вошел сразу, поймал дыхание, ощутил радость: похоже, организм по привычке впрыснул в кровь порцию эндорфинов.

Первые пять минут — размеренный шаг, разогрев мышц. Вторые пять минут — быстрый шаг, умеренная нагрузка. Третья пятиминутка — бег трусцой. Кардиотропная нагрузка. Ничего сложного! Я мог бы и полчаса трусцой…

Пока бежал — мыслями вернулся к домработнице. Впрочем, кажется, я о ней вообще не забывал. Даже когда погружался в дела по самые уши — все равно где-то на краю сознания дрожала и звенела туго натянутая сторожевая ниточка: в моем доме Ника. Она там чем-то занимается — убирает, готовит, возится с Найджелом. Возможно — снова включила ту оглушительную, ревущую, но странно мелодичную музыку. Чувствую, придется отбиваться от недовольных соседей…

А еще Тимофей ведет себя странно. Он меня младше на четыре года, тоже не женат и даже не в отношениях. Избаловали его медицинские сестры вниманием! Правда, на работе он, как и я, предпочитает шашни не крутить. Понимает, что это чревато. Но и у меня раньше Тим никогда подруг отбивать не пытался: своих хватало. Так что же теперь изменилось? С чего вдруг такое внимание к Веронике? Не понимаю. Отказываюсь понимать!

Сказать ему, что ли, что Ника подписала контракт на суррогатное материнство? Может, тогда он перестанет строить ей глазки? Но как же мне не хочется вмешивать свою родню в эти разборки! Еще не известно, на чью сторону встанет брат, на чью — мама Вика. Отец наверняка предпочтет не вмешиваться. С тех пор, как я ушел, чтобы жить отдельно, он мои решения не обсуждает, только помогает, когда и чем может.

Я так увлекся мыслями, что чуть не упал с дорожки, когда в кармане запиликал смартфон, извещая, что пятнадцать минут истекло. По правилам, мне следовало нажать на кнопку на панели, остановить дорожку, и только когда она остановится — сойти с нее. Но вот беда: на бегу разглядеть панель оказалось в принципе невозможно. Сенсорные кнопки — банальные серые квадратики — слились для меня в одно скачущее перед глазами пятно.

Я изловчился, спрыгнул на ходу. Только потом отключил сигнал смартфона. Ко мне подлетел тренер:

— Эдуард, что случилось? Ты как? Не потянул ногу?

Звонок Эдуарда застал меня на парковке во дворе его же дома. Приняла новые указания и порадовалась, что еще не начинала готовить: не придется выкручиваться, гадая, как вместо одного мужчины накормить двоих.

Поднялась, открыла дверь новыми ключами, чтобы убедиться, что все сделали качественно. Приласкала Найджела, переоделась и пошла на кухню. Разобрала и замариновала кусок мяса, завела и поставила в холодильник тесто на слойки.

Спешить было некуда, поэтому впервые за два дня устроилась на диване и огляделась, любуясь продуманным, лаконичным дизайном гостиной. Светло-серый ламинат был почти неотличим от паркета. Сливочно-белый диван, обтянутый велюром в рубчик, приятно поддерживал тело. Ковер у дивана, светлого фиолетового оттенка, перекликался с таким же цветом обоев.

Мужчины часто любят что-то черное, синее или коричневое. Из-за этого их дома кажутся темными, как готические замки. Но Эдуард Скворцов, похоже, не относился к числу любителей мрачных пещер, и я его в этом полностью одобряла.

Вспомнив о своем намерении поискать на всякий случай свободные вакансии в Яснодаре, достала смартфон и погрузилась в изучение объявлений. На местной бирже труда нашлось как минимум два десятка предложений, которые подходили мне по профилю. На некоторые из них я ответила письмом с прикрепленным к нему резюме.

Конечно, большим опытом работы я похвастаться не могла, но зато университет закончила с красным дипломом! И специальность получила редкую, но очень востребованную: «Социальная защита и обслуживание семей и детей».

Правда, каждый раз, отправляя резюме или отмечая объявление, чтобы позвонить по указанному в нем телефону, я отчего-то чувствовала себя предательницей. Так, будто Скворцов уже предложил мне остаться у него после испытательного срока, а я втайне от него ищу пути к бегству. Но Эд мне ничего не обещал! И не важно, что записал на занятия в школу поводырей. Это пока ничего не значит!

Два часа пролетели незаметно, и я снова занялась приготовлениями к ужину. К семи у меня все было готово. Я даже стол успела сервировать: выставила салатницы, тарелки для вторых блюд, разложила салфетки, ножи и вилки.

Скворцов явился с небольшим опозданием, в начале восьмого, и в скверном расположении духа. Впрочем, к тому, что Эд постоянно хмурится, я, кажется, начала уже привыкать.

— Тимофей звонил, — сообщил он с порога. — Сказал, что будет минут через двадцать.

Я кивнула, не зная, что сказать.

Эдуард подошел ближе, слегка запрокинул голову: похоже, так ему было лучше меня видно.

— Ника, будь добра, отвечай словами, а не жестами, или тем более гримасами, — потребовал он. — Мне, к сожалению, твое молчание ни о чем не говорит.

— Больше не буду, — повинилась я невпопад.

Про себя подумала, что, похоже, мне снова предстоит переучиваться: муж не любил, когда я пыталась с ним разговаривать. Затыкал, обрывал, грубил в ответ на самые невинные вопросы. За годы жизни с ним я привыкла молчать. Когда устроилась прислугой — была уверена, что моя молчаливость будет мне в плюс. Но Эд все умудрялся поставить с ног на голову.

— Наоборот, надо больше, — Скворцов мимолетно улыбнулся мне. — Больше говорить. Усвоила?

— Да.

— Вот и не забывай.

Он поднялся на второй этаж, но через несколько минут вернулся обратно — уже в домашней одежде. И только собрался устроиться за столом, как зазвонил домофон.

— Я открою, — Эд пошел к дверям, встретил и впустил брата.

Тимофей, как и в прошлый раз, был одет демократично: в джинсы, тонкий пуловер и легкий пиджак.

Пиджак он тут же снял, и я убедилась, что плечи у Тима широкие не за счет накладок, а сами по себе. Ростом младший брат совсем немного уступал старшему. Мне оба Скворцова казались профессиональными баскетболистами — высоченные, спортивно-подтянутые, раскрепощенные в движениях. Если бы меня вдруг спросили, с кем из братьев я бы хотела встречаться — наверняка растерялась бы. Они оба были красавчики. Правда, Эд прятал глаза за темными очками, а Тимофей…

Тимофей Евдокимович стоял и с улыбкой протягивал мне плитку шоколада:

— Держи, Вероника. Это тебе в знак примирения.

— Я с вами не ссорилась.

— А кто мне сковородой угрожал? — в голосе Тимофея появились игривые нотки.

— Это была защита, а не нападение, — напомнила я.

— Очень решительная защита! Я впечатлился и признал свою вину. Давай дружить, Ника? И возьми уже шоколад!

— У меня от него аллергия. — Я по-прежнему держалась настороженно и предложения дружить предпочла не заметить. Поведение Тимофея как-то не располагало к доверию.

— Ты это сейчас нарочно придумала, чтобы был повод отказаться от угощения? — Тим прищурился и вздернул бровь.

— Доказать? — я шагнула к нему и протянула руку за плиткой в яркой обертке.

— Пожалуй, не стоит. — Тимофей отшатнулся, спрятал шоколад в карман. — Угощу своих медсестер.

— Два-ноль. Вероника снова сделала тебя, брат, — насмешливо заметил Эдуард, который все это время стоял рядом, не вмешиваясь в наш разговор.

— Ника играет нечестно! — насупился Тим. — Но я подумаю, как приручить твою колючку.

— Попробуй просто оставить ее в покое, — Эд снова нахмурился. — И иди уже мыть руки!

Тимофей беззлобно фыркнул и послушался.

Эд подошел, встал совсем рядом, и даже, кажется, хотел обнять меня, но в последний момент удержался.

— Тебе нравится мой брат? — спросил серьезно.

— Он симпатичный, — признала я.

Эдуард едва заметно поморщился.

— Но не симпатичнее, чем ты, — быстро договорила мысль.

— Ника, я не знаю, что с Тимом. Он никогда так себя не вел с моими сотрудницами. Даже с Мариной, секретаршей. Хотя, кажется, она вполне в его вкусе. Возможно, ты его… ему понравилась по-настоящему.

— Меня не интересуют отношения! — этот ответ вырвался из меня мгновенно. Но я не жалела ни об одном сказанном слове. — Хватит, замуж уже сходила…

— Но ты молодая хорошенькая женщина… — начал Скворцов.

Что он еще хотел сказать, я так и не узнала.

— Обо мне шепчетесь? — из ванной вышел Тимофей. — Так вот он я!

— Клоун, — проворчал Эдуард. — Иди за стол. Чем побалуешь нас, Вероника?

— Домашняя буженина. Цветная капуста запеченная под соусом бешамель. Отварной картофель…

— О-о-о! Гастрономический оргазм! — Тимофей, проходя мимо меня, сделал то, что не решился его старший брат: на мгновение приобнял за талию и даже попытался скользнуть рукой ниже, но я быстро вывернулась.

Внимание Тима меня не столько смущало, сколько злило. Но в щеки все равно ударил жар. Я резко выдохнула и вжала ногти в ладони: «Терпи, Ника! Ты ведь не хочешь встать между братьями? Они помирятся, а ты останешься крайней…»

Быстро наложила мужчинам еды на тарелки. Собралась отойти или даже подняться наверх, но Эдуард меня не отпустил.

— Ника, наложи себе и сядь поужинай с нами.

— Разве вам не нужно поговорить о своих делах? Я, наверное, буду мешать… — муж меня отправлял наверх всегда, если к нему приходили друзья или бизнес-партнеры. Ни разу не было такого, чтобы меня позвали за стол.

— Тимофей, ты хотел сообщить мне что-то, не предназначенное для ушей Вероники? — Эд обернулся к брату.

Тот затряс головой отрицательно, показывая в улыбке ровные красивые зубы:

— Ни в коем случае! Ника, ты — украшение этого вечера! Не лишай нас своего общества!

После этих слов сбежать мне захотелось с удвоенной силой, но наставить на своем я не стала. Взяла еще одну тарелку и набор столовых приборов, пристроилась на свободное место.

— Приятного аппетита, — произнесла вежливо.

Мужчины дружно кивнули и накинулись на еду. Точнее, накинулся Тимофей. Эдуарду приходилось есть медленно: похоже, он не очень четко видел то, что у него на тарелке.

У меня защемило сердце: а как он будет справляться, если совсем перестанет видеть? Наверное, куски еды будут падать у него с вилки или ложки, а домработница будет брезгливо кривить губы и с отвращением отворачиваться, чтобы не видеть, как белоснежная скатерть на столе превращается в грязную тряпку. Ох! Пусть уж он лучше меня оставит при себе! Я никогда не стану осуждать его за неаккуратность!

Я заставила себя отвести взгляд от Эдуарда, судорожно вздохнула, потянулась за стаканом с водой и встретилась глазами с Тимофеем. Оказывается, он все это время пристально наблюдал за мной. Без этой своей клоунской усмешки.

Впрочем, как только я заметила, он тут же снова заулыбался, демонстративно наколол на вилку кусок картофелины, макнул в соус из несладкого йогурта с травами, поднес ко рту и, прожевав, закатил глаза:

— Волшебно! Восхитительно! Я в восторге! Вероника, где ты училась готовить?

— У мамы.

— Никаких кулинарных курсов? — сделал вид, что не поверил, Тим.

— Только ролики знаменитых шеф-поваров на ютубе, — я пожала плечами.

— Тебе уже самой пора давать уроки на ютубе! — продолжал бессовестно льстить Тимофей.

И, если честно, это было приятно! Я даже улыбнулась против воли. Все-таки после вечно недовольных гримас бывшего супруга похвалы моему кулинарному мастерству были особенно приятны!

Было бы еще приятней, если бы хозяин дома хотя бы поддакнул младшему брату. Но Эдуард ел молча. Вид у него был невеселый. Это заметила не только я. Тимофей решил втянуть его в разговор:

— А ты что скажешь, Эд? Неужели не вкусно?

— Ты говоришь за двоих. Прямо фонтан красноречия. Слова не вставить, — Скворцов отложил вилку, нож, слегка запрокинул голову, чтобы видеть меня. — Ты потрясающе готовишь, Ника. Просто отлично.

— Спасибо! — скупая похвала Эда порадовала меня намного больше, чем цветистые комплименты Тима.

Пусть заговорить Эдуарда заставил брат, но слова моего хозяина шли от сердца. Я почему-то была уверена, что он не стал бы кривить душой и преувеличивать.

— Кстати, Вероника, тебе ужасно идет это скромное платье, — снова заговорил Тим. — Оно очень элегантное! Знаешь, я обожаю, когда девушки носят платья. Вся эта мода на штаны, особенно бесформенные, мне совсем не нравится!

Когда Тим довел-таки Веронику до слез, я чуть не набросился на него с кулаками.

— Ты что творишь? Что ты прицепился к моей домработнице? Понравилась — так ухаживай нормально! И имей ввиду: это не та женщина, с которой можно на одну ночь!

— Да я вообще не понимаю, почему она так реагирует! Мама вроде говорила, что нашла разведенку тебе в помощницы, а Ника ведет себя, как девственница с кучей тараканов в голове! — оправдывался младший брат.

— А в твою баранью голову не приходило, что от хорошего мужа не бегут, роняя тапки, за тысячи километров?

— Думаешь, ее бывший был с ней жесток?

— Уверен! И я требую, чтобы ты ничего подобного себе не позволял! Иначе больше на порог дома не пущу! — я был готов схватить братца за ухо, довести до дверей и выпнуть прочь — неодетым, необутым. Все равно у него машина во дворе — доберется до своей холостяцкой берлоги, не пропадет.

— Все-все. Убедил. Отныне только нежные романтичные ухаживания, — поклялся Тим.

— Ты готов жениться на ней? — у меня внутри назревал атомный взрыв. — Или намерен почем зря голову девчонке морочить?!

— А может, и женюсь. Она красивая, воспитанная, готовит хорошо…

— Пошел вон. — Я был на грани.

На Тимофея иногда находит: говорит так, что не поймешь, шутит он или всерьез. Сейчас был как раз тот случай. Но время братик выбрал совсем неподходящее. Даже если он готов увлечься Вероникой всерьез, то я не уверен, что готов ее уступить! Она — моя!.. Домработница.

— Что? — не поверил своим ушам Тимофей.

— Иди домой. Я от тебя устал. И Ника тоже.

— Ну нормально. Родного брата… — заворчал этот клоун.

— Уйди, просто уйди! — зарычал я.

Тимофей вздохнул. Откинул салфетку с плетеной корзинки, утащил какую-то выпечку, приготовленную Вероникой, завернул в салфетку, засунул в карман и пошел собираться. Я запер за ним дверь и пошел к Нике — утешать, успокаивать… Убедил девчонку выбраться из ванной и даже пойти со мной и Найджелом на прогулку.

Пока спускались по лестнице, вспомнил, как Тимофей спросил у Ники, есть ли у нее под платьем нижнее белье. Черт! Я носил ее на руках, держал за плечи и за талию, ощущал хрупкость ее плеч и упругость груди, упирающейся мне в куртку, и ни разу, ни разу не позволил себе лишнего! Почему? Я что — не только наполовину ослеп, но еще и нормальные мужские желания растерял?

Воображение разгулялось. Простора для него хватало. Что не мог увидеть — то придумалось само. Только теперь, на третий день знакомства, я внезапно осознал, что в моей квартире поселилась не просто помощница по хозяйству, не побитая жизнью разведенка, а молодая и очень привлекательная женщина. Внутри зашевелилось слегка подзабытое — горячее, нетерпеливое. Мужское. «Хочу!»

Сколько мы бродили по улице — столько я не мог избавиться от того самого вопроса, который озвучил Тимофей. Понял: не узнаю — буду мучиться всю ночь. И, когда уже добрались до подъезда, придержал Нику за локоть и спросил, стараясь смотреть куда-то в сторону:

— У тебя под платьем и правда не было белья?

Чего я ждал, когда спрашивал? Чем думал? Вот точно не мозгами…

Вероника удивила.

Выдохнула длинно. Потом положила руки мне на грудь, привстала на носочки и, почти касаясь губами моего уха, проговорила низким соблазнительным голосом:

— Было, Скворцов. Белые кружевные стринги.

Это было — как удар под дых! Неожиданно! Остро!

Я онемел и окаменел. И там, в штанах, дернулось и окаменело тоже.

Ника отошла на шаг, хмыкнула, взбежала на крыльцо, открыла дверь подъезда и, стоя на пороге, добавила уже обычным голосом:

— А теперь живи с этим, Скворцов!

Это что было?! Она и так умеет?

Я ломанулся следом — догнать, схватить, сжать ее хрупкие плечи, спросить, глядя в глаза: неужели она думает, что я не умею играть в эти игры? Что — не мужик? Так я докажу, что очень даже мужик!

Первую ступеньку поймал ногой удачно. О вторую — запнулся, полетел лицом вниз, успел выставить вперед одну руку — во второй по-прежнему сжимал рукоять поводка. С гулким звуком впечатался лбом в закрывшуюся железную дверь… из глаз посыпались искры.

Пару мгновений лежал на ступеньках, пытаясь прийти в себя.

— Надо же, такой приличный дом, а все равно какой-то алкаш на пороге валяется! — услышал женский голос откуда-то сбоку. Похоже, кто-то шел к соседнему подъезду.

Медленно перевернулся. Сел, подтянув к себе колени. Найджел топтался рядом, поскуливал: ну, что же ты, хозяин? Вставай! Надо домой! Там тепло, сухо, там миска с кормом!

Я горько хмыкнул. Потом, как безумный, захохотал во все горло: кем ты вообразил себя, Скворцов? Юным Ромео? Пылким и порывистым? Достаточно пары ступеней и железной двери, чтобы остудить твой пыл!

Сбитая ладонь саднила. На лбу зрела шишка. Отличное завершение романтической прогулки! И очень наглядное напоминание о том, кем я стал за последние месяцы.

Дверь за спиной лязгнула. Медленно, со скрипом отворилась.

Я чуть подвинулся, освобождая проход.

— Эд, ты что?! Ты упал? Сильно поранился?

Вероника.

Услышала, как я вмазался в дверь и прибежала спасать. Голос — озабоченный. Присела рядом, в лицо заглядывает. Не надо желать меня, Ника. И без тебя «жалелок» хватает. С избытком.

— Иди домой. Я сейчас поднимусь.

Странно, но желание схватить домработницу, смять, вдавить в себя и зацеловать — никуда не исчезло. Однако отрезвляющий удар вернул мозги на место. Я ведь догадывался, что так и будет. Что не смогу нормально флиртовать, ухаживать, соблазнять. Брачные игры бабуинов для меня в прошлом, а без них — какой я мужик? Так, кошелек на ножках, не более.

— У тебя ссадина на лбу. Нужно обработать и лед приложить! — Ника не послушалась. Продолжала сидеть рядом на корточках, разглядывая мою подпорченную физиономию. — Голова не кружится? Не подташнивает?

Кружится — от осознания собственной дури. И тошнит по той же причине.

— Ника, просто ступай домой. И Найджела уведи.

— Мы без тебя никуда не пойдем!

Непослушная девчонка собралась сесть рядом на холодные мокрые ступени. Неужели так трудно оставить меня одного?!

— Примеряешь на себя роль сиделки? — я изобразил кривую ухмылку. — Рановато. Ты пока только помощница по хозяйству на испытательном сроке. Вот ступай и займись своими прямыми обязанностями.

Ника задохнулась. Потом фыркнула возмущенно. Встала, постояла, глядя на меня сверху вниз. Потом бросила обиженно:

— Дурак! — и в самом деле ушла.

Найджел устал стоять на трех лапах, уселся рядом, вздохнул тоскливо, с подвыванием: ему не нравилась сырая погода, и сидеть на месте он тоже не любил. Я положил руку ему на холку, взялся почесывать за ухом. Пес прижался ко мне всем телом, ткнулся холодным носом в щеку: поцеловал.

Эх! Не таких поцелуев мне хотелось!

Но я буду хуже брата, если начну зажимать в углах и тискать собственную домработницу! А это означает что? ― правильно! Руки прочь от девчонки, Эд!

Лучше подумать, что я буду делать, если Ника все же решится разорвать или оспорить в суде подписанный контракт на суррогатное материнство. Впрочем, ясно ― что: придется просить маму Вику заняться поиском другой кандидатуры.

Бедная мама. Сколько я ей порвал нервов, пока был ребенком и подростком. И вот снова она из-за меня горюет. Ей совсем не нравится моя идея обзавестись ребенком без женитьбы. Но она все же помогает мне, переступая через себя.

…И возвращается она как раз через две недели. Получается, целую половину месяца я теряю впустую, и ничего не могу с этим поделать. Только считать убегающие дни и надеяться, что успею увидеть своего малыша раньше, чем ослепну полностью.

Найджел снова заскулил, ткнул меня носом. Я вдруг осознал, что сижу на крыльце уже минут десять. Штаны отсырели. Холод пробрался под легкую куртку, зябкой дрожью прошелся между лопаток. Вот мне еще заболеть не хватало… Доктор Слепнев предупреждал, что любая простуда может ухудшить и без того непростую ситуацию. Это соображение вынудило меня поспешно встать и отправиться домой: нужно срочно принять горячий душ и переодеться в сухое. Думаю, небольшое переохлаждение при моей закалке ― ерунда. Обойдется.

Вошел в подъезд, добрался до перил, начал подниматься по ступенькам вверх. Заметил, что Найджел ведет себя как-то странно. Он рвался вверх, радостно повизгивал, словно увидел знакомого. Прислушался на ходу. Похоже, впереди, на пару пролетов выше меня, кто-то есть. Эхо чужих шагов сливалось с моими шагами, утопало в громком дыхании и цокоте когтей лабрадора.

― Найджел? Там кто-то есть? ― признаю: верх идиотизма задавать такой вопрос собаке. Будто она способна ответить.

Парень и не ответил. Но как-то успокоился, перестал рваться с поводка.

Стало тише, и чужие шаги теперь были слышны более отчетливо. Но в подъезд за последние четверть часа никто не входил! Кроме моей домработницы.

― Ника? ― позвал негромко. Остановился, прислушиваясь, дожидаясь ответа.

Молчание. Даже если кто-то шел впереди ― этот кто-то не пожелал отвечать. Шаги тоже замерли.

Черт! Триллер какой-то! Вот только я ― не из пугливых. Двинулся дальше, не обращая внимания на эхо чужих ног. Только на всякий случай отпустил Найджела немного вперед: он, конечно, на защиту не натренирован, но хотя бы почует опасность и предупредит ворчанием. Но Найджел был скорее радостным, чем испуганным или настороженным. Значит, если впереди кто-то есть, то парень этого человека знает.

Рассуждая и прислушиваясь, я добрался до своей квартиры ― и никого не встретил. Правда, лестница уходила выше, на технический этаж, но кому и что там могло бы понадобиться в одиннадцатом часу вечера?

Дверь в мою квартиру была заперта. Я привычным жестом наощупь отыскал нужный ключ на связке, со второй попытки вставил его в замочную скважину, распахнул дверь, дожидаясь, когда Найджел пройдет вперед. Пес, вопреки обычному, входить не хотел. Упирался, рвался куда-то в сторону. Я решил пойти за ним. Глупо? ― возможно. Но я должен разобраться, что происходит! Вдруг кому-то нужна помощь?

Найджел, получив волю, понесся на технический этаж.

Снова заперев дверь, я поднялся следом.

Света на последней площадке не было. Можно было бы подсветить смартфоном, но мне такой свет помог бы мало. Поэтому я вслепую шагнул в самый дальний и темный угол, откуда доносилось повизгивание и поскуливание моего лабрадора, который будто выпрашивал у кого-то ласки.

― Найджел, кто здесь? ― я вытянул руку на высоте своих плеч и нащупал только стену.

Да что ж такое?! Как это возможно?

― Кто бы вы ни были, я знаю, что вы здесь. Просто дайте знать: вам нужна помощь? ― обратился я к темноте, вложив в голос как можно больше уверенности и, одновременно, доброжелательности.

Секундная заминка… и ― откуда-то снизу ― голос Вероники. Все-таки ― Вероники!

― Ничего не нужно.

― Так. ― Теперь я уже не знал, как поступать дальше. Не привык разбираться с женскими заскоками. ― И зачем ты сюда забралась? Почему не идешь в квартиру?

Первый вопрос Ника проигнорировала, предпочла ответить сразу на второй:

― Уже иду.

Она встала, и мои руки оказались у нее на плечах. Ника аккуратно оттолкнула одну руку, протиснулась мимо и зашагала вниз. Мне ничего не оставалось, кроме как пойти следом.

Один плюс во всей этой ситуации я все же нашел: не пришлось по второму разу самостоятельно возиться с ключами и замком. Вслепую попасть в скважину ― та еще морока. Не столько трудная, сколько унизительная. Будто нарочно придуманная, чтобы лишний раз подчеркнуть, что этот мир создан для людей зрячих.

Как ни старалась, а скрыть от Скворцова свою выходку не смогла. И объяснять пришлось. Неловко было ужасно! Ладони потели. К щекам приливал жар ― то ли от стыда, то ли от близости Эда. Мужественного, привлекательного и совсем не страшного.

Да, он совсем не такой, как мой бывший! Справедливее, рассудительнее. Сам себя сделал, не висит на родительской шее. И к своей матери относится с уважением.

Неожиданно Эдуард сам заговорил о Виктории:

― Знаешь, я только недавно узнал, что мама Вика мне не родная.

― Как ― не родная?

― Обыкновенно. ― Эд болезненно усмехнулся.

Похоже, эта рана все еще на зажила. Да и заживет ли когда-нибудь?

― Расскажешь? ― мягко попросила я, отпуская залитую спреем мужскую ладонь.

― Если ты готова выслушать…

― Да.

Эдуард отложил пакет со льдом. Взъерошил пятерней коротко стриженые волосы.

― Когда у меня резко упало зрение, начали искать причины. По некоторым признакам мой врач, доктор Слепнев, заподозрил, что это наследственное. Взялся расспрашивать, встречались ли похожие случаи по отцовской и по материнской линии. Тут-то родители и признались…

― А ты знаешь, кто твоя настоящая мать?

― Она была студенткой из Канады. Училась в университете, где преподавал отец, по обмену. Ну и…

― Понятно. Молодой привлекательный преподаватель, раскрепощенная девушка из другого мира, где сексуальная революция прогремела намного раньше, чем у нас… ― я покивала, давая понять, что не осуждаю отца Эда. Всякое в жизни бывает.

― Да. Она родила и оставила меня отцу. Сама жить у нас не пожелала, и отца к себе не позвала. Так что до трех с половиной лет отец растил меня один. Потом познакомился с Викторией. Забавно…

― Что?

― Я думал, что все дети зовут родителей по имени ― как мы с братом: мама Вика, папа Ким. Оказалось, это не так. Просто вначале я называл Викторию тетей Викой. Потом переключился на слово «мама», но имя так и говорил ― по привычке.

― Мне кажется, Виктория к тебе очень тепло относится! ― я видела, что Эду непросто говорить на эту тему, но не знала, чем его подбодрить.

― Ты права. Я никогда не чувствовал себя неродным. Мама Вика всегда наказывала нас с Тимом одинаково сурово, и хвалила ― от всей души.

― Тебе повезло, что у тебя есть брат. ― Теперь грустно стало мне.

Жаль, что мама с папой не успели родить мне братика или сестренку. Отец слишком рано погиб.

― Мне невероятно повезло, и с родителями, и с братом, ― согласился Эд.

― А ты не хочешь найти ту, биологическую мать? ― Ох! Ну куда я лезу? Зачем?

Но Скворцов отнесся к вопросу терпимо. Мотнул головой отрицательно, тут же сморщился, схватился за лоб. Похоже, от резкого движения закружилась ушибленная голова. Снова прижал к шишке лед.

Потом все же ответил:

― Не хочу. Хотя доктор Слепнев настаивает, что нам следовало бы узнать, есть ли случаи резкого падения зрения в ее семье. Если есть ― это будет очень веским доводом в пользу диагноза, который он мне поставил.

И снова я не удержалась от вопроса:

― А ты не боишься, что твой ребенок, которого родит тебе суррогатная мать, унаследует твое… заболевание, и со временем тоже…

― Ослепнет?

― Ну… да…

Скворцов встал. Отыскал пакет собачьего корма, отмерил Найджелу вечернюю порцию. Потом отошел к окну. И уже оттуда заговорил:

― Синдром Лебера передается только от матери к детям, девочкам и мальчикам. Мужчина может заболеть сам, но его дети будут здоровы.

― Значит, ты уверен, что у тебя этот синдром?

― Все остальное исключили.

― Понятно.

Я забрала у Эда и отнесла обратно в морозилку слегка подтаявший кусок свиной корейки, бросила салфетку в стирку, запустила посудомоечную машину. Этой возней я пыталась заполнить повисшую неловкую паузу. Мне казалось, что теперь, после откровений, Эдуард ждет от меня что-то еще, кроме короткого слова «понятно». Но я не знала, что сказать.

― Ника, ты отказалась становиться суррогатной матерью, потому что опасалась, что у ребенка, которого родишь, будут проблемы со зрением?

У меня подкосились ноги. Я быстро опустилась на ближайший стул.

Ну вот опять!

Зачем он меня мучает?!

― Я вообще не собираюсь больше рожать! ― выдохнула хрипло.

Перед глазами встала опустевшая кроватка сына. Балдахин, яркие погремушки. Набор бутылочек и пустышек ― они наверняка покрылись пылью там, в детской, куда я ни разу не заходила с тех пор, как уехала от мужа к маме.

― Больше? Ты рожала?.. ― Эд оторвал зад от подоконника и зашагал ко мне.

― Не хочу об этом говорить! ― я вскочила и бросилась к лестнице.

Скворцов звал меня, уговаривал не убегать, но уже не пытался догнать. Похоже, разбитый лоб его чему-то все же научил.

Вот бы этот несносный мужчина научился еще и не лезть в мое прошлое!

Слишком недавнее. Слишком болезненное, чтобы о нем получалось говорить без слез.

Заперлась в спальне. Уткнулась носом в подушку. Замерла, не дыша. В груди нарастала боль. Разрывала внутренности, потрошила наживую. Хотелось кричать. Выть. Скулить. Но я молчала. Знала: позволю себе пролить хотя бы слезинку ― и уже не остановлюсь. Как тогда, в кабинете Скворцова.

Эдуард поднялся наверх где-то через полчаса. Я слышала его шаги ― сначала на лестнице, потом ― в коридоре. Они стихли у моей двери.

Какое-то время Эд стоял там, по другую сторону преграды, и ничего не делал. Затем постучал. Спросил осторожно:

― Ника, ты только скажи мне: с тобой все хорошо?

Не считая того, что мне обеспечена очередная бессонная ночь ― все просто отлично.

Наверное, если я хочу, чтобы Эд больше никогда не просил меня родить, и вообще не заговаривал со мной о детях, лучше сказать ему все, как есть. Сейчас.

Я встала. Подошла и открыла дверь, но не стала приглашать Эда к себе.

― Мой сын умер, Скворцов. Полтора года назад. Я буду тебе очень признательна, если сейчас ты молча уйдешь в свою комнату, и больше никогда не будешь спрашивать об этом.

― Да, прости. Я не должен был… ― Эд отступил на шаг. Поднял было руку и тут же уронил ее. ― Я пойду.

― Иди.

И снова утро. Помятый не выспавшийся Скворцов. Похоже, его тоже донимала бессонница. В этот раз я приготовила блинчики с творогом, с курицей и сыром, с грибами и яйцами. Всех по четыре штуки. Эдуард умял восемь. Мне осталось четыре ― более чем достаточно, если учесть, что были еще фрукты.

― Ника, я приеду к часу дня. Будь готова и возьми с собой паспорт. После занятий в школе поводырей заедем, оформим тебе доверенность на автомобиль.

― Все сделаю.

Я ответила утвердительно, и только потом сообразила, что делать доверенность на человека, который проходит испытательный срок ― это не очень логично. Пустая трата денег, ведь работник может уйти. Впрочем, у богатых свои причуды. Если Эду так удобнее ― я возражать не стану.

Как только Скворцов ушел, занялась уборкой. Мне предстояло закончить плановую уборку на втором этаже, приготовить обед, раз уж Скворцов приедет домой как раз в обеденное время, ну и успеть привести себя в порядок перед выходом в люди. Хотя ― какой там выход. Собакам и инструкторам глубоко безразлично, насколько нарядно выглядит их клиент.

Первая половина дня прошла в штатном режиме ― я все успела, все сделала и, когда Скворцов приехал, была готова и к обеду, и к поездке. Эдуард с удовольствием съел тарелку рассольника, попросил добавки. От второго отказался.

Вскоре мы уже ехали в собачью школу поводырей. По дороге я поинтересовалась у Эда, как она называется. Раньше спросить как-то не догадалась.

― Дешер, ― ответил Эдуард. ― Школа называется «Дешер».

― Странное название…

― Так звали пса, который спас двух глупых пацанов от взрыва гранаты времен Отечественной войны. Они выдернули чеку, а он выбил гранату из рук одного из пацанов и накрыл ее своим телом.

― Он погиб?

― Разумеется.

Ну да. Глупый вопрос. Но как собака могла знать, насколько опасна эта штука, которая была в руках у детей? Все-таки недооцениваем мы разумность этих животных! Я покосилась на Найджела. Тот ответил мне серьезным взглядом. Тоже ведь все понимает!

Занятие в «Дешере» прошло легко и быстро. Мы с Найджелом неплохо сработались. Инструктор похвалила нас обоих.

Потом отправились оформлять доверенность. Это тоже не заняло много времени.

― Куда теперь? ― спросила я Эдуарда, когда мы вновь оказались в салоне автомобиля, рассекать на котором я теперь могла и без его законного владельца.

― Меня ― на завод, Найджела ― домой, ― скомандовал Скворцов.

Завод находился за чертой города, но ― навигатор в помощь!

Я задала адрес, познакомилась с маршрутом и вывела мерседес на нужный курс.

Ехали мы по шоссе, которое вело в сторону моря, и я невольно позволила себе немного помечтать о том, чтобы конечной точкой поездки был не завод, а морское побережье. Даже вздохнула украдкой, но Эд расслышал.

― Что за вздохи сожаления? ― уточнил зачем-то.

― Подумала, что никогда не видела моря. А тут до него совсем недалеко. Каких-то пару часов на машине, ― не стала скрывать свои печали.

― В выходные съездим, ― удивил Скворцов.

― Вместе? ― не поверила я.

― Ты против? ― Эд нахмурился.

― Вовсе нет! Просто не ожидала…

― Нам с Найджелом тоже не помешает подышать морским воздухом и побродить по пляжу. Правда, плавать уже поздно: вода холодная.

― Спасибо, ― я растаяла.

Все-таки временами Скворцову удается быть очень милым! И даже как будто заботливым, хотя, казалось бы, какое ему дело до меня и моих желаний?

В ожидании обещанной поездки я смягчилась, повеселела и следующие несколько дней мы с Эдом жили почти что душа в душу. Он не требовал от меня откровений, хвалил за каждое новое блюдо, которое я подавала на стол, продолжал приглашать на вечерние прогулки с Найджелом.

Выезд на море запланировали на субботу, а в пятницу вечером в гости к Эду снова заявился его младший брат. Случайно или нарочно, но он подоспел точно к ужину.

― Привет, Эд. Накормишь, хозяюшка? ― заговорил он с порога. ― Думал завтра к вам заехать, но решил не откладывать приятную встречу.

― Завтра ты нас и не застал бы, ― сообщил Тиму Эдуард.

― Это как понимать? Вы куда-то вместе собрались? ― Тимофей окинул меня любопытным взглядом.

Я предпочла отмолчаться. Ответил снова Эд:

― Мы с Вероникой планируем поехать на весь день к морю. Погуляем по берегу, пообедаем в каком-нибудь кафе.

― Романтик! Вы прямо как юные влюбленные! Ракушки, волны, закат… Жаль, вина не полагается ни одному, ни другой… Не припомню, брат, чтобы ты море сильно любил.

Тимофей, как всегда, сумел меня смутить, возмутить и заодно зародить в моей голове новые вопросы.

Желание Скворцова отправиться со мной к морю я было посчитала вполне оправданным: кто ж не любит погулять по пляжу, пусть даже сырому и пустынному по осени? Но теперь выясняется, что Эд ― не поклонник такого отдыха. Тогда ради чего он все же согласился на поездку? И почему ему нельзя вина? Со мной-то понятно: я буду за рулем.

Тимофей был прав и не прав. Море я любил. Не любил переполненные пляжи и бесполезную трату времени, когда нужно за компанию лежать тюленем и подставлять бока кусачему солнцу. Мне с детства было жаль каждой потраченной впустую минуты. Они ведь не вернутся! И я чего-то не успею…

Неужели неосознанное предчувствие гнало меня все дальше вперед? Словно во мне сидело знание, что однажды произойдет катастрофа, и тогда я пожалею о каждой упущенной возможности. И вот ― катастрофа случилась. Я успел многое. Можно сказать, все: бизнес сделал, завод построил, обеспечил себя до старости. По-хорошему, можно даже и не работать больше ни дня: все равно денег мне до конца жизни хватит и еще останется. Только будет ли, кому оставлять?

Вот чего я не успел: обзавестись семьей, родить сына или дочь. Все казалось, что это ― не главное. Что с этим уж точно спешить некуда. К тому же, мне не нравилось чувствовать себя объектом охоты, а охотились на меня девушки уже со старших классов школы. Еще бы: сын профессора и владелицы самого успешного цветочного бизнеса в Яснодаре!

Будь я даже прыщавым, низкорослым и кривоногим ― и то наверняка нашлись бы девчонки, мечтающие устроить свою жизнь за мой счет. Но внешностью меня природа не обделила, так что от девиц, виснущих гроздьями на плечах, я устал отбиваться еще до того, как решил открыть и раскачать собственный бизнес.

Понятно, что совсем уж отшельником я не жил, и девственность до брака не берег. Но встречаться предпочитал с женщинами умными и взрослыми, последние годы ― исключительно с разведенными. У них требований к мужчине на порядок меньше, да и замуж они рвутся далеко не так рьяно, как те, что еще не получили заветного штампа в паспорт.

Догулялся. Теперь-то уж точно замуж за меня если кто и пойдет ― так не по любви. Потому что легко любить молодого, здорового и красивого. А вот полуслепого мужика средних лет, который наощупь ищет тарелку на столе и не видит, хорошо ли смыл унитаз… Тьфу ты! Стоп. Сейчас утону в жалости к себе несчастному. Мне уже объяснили, что это ― прямой путь к депрессии. Так что срочно переключаемся на что-то другое.

К примеру, на вопрос, зачем Тимофей снова принес Нике сладости, и с какого перепугу напрашивался в поездку к морю? Неужто непонятно, что, раз не позвали ― значит, и не хотели звать? Или брат все-таки подумывает приударить за ней?

К черту! Эти мысли тоже не добавляли оптимизма. Я, конечно, желаю Тиму счастья, но не уверен, что Вероника ему подходит. И он ей ― тоже. К тому же, сейчас моя домработница совершенно не настроена на отношения с мужчинами. Эта мысль внезапно показалась утешительной.

Отправив Тимофея домой, я поднялся в свою квартиру и обнаружил, что Ника уже ушла к себе. Стало досадно: могла бы и подождать, когда я вернусь. Подумав, решил не тревожить ее до утра. Заданий и просьб к ней не было, а развлекать меня разговорами она не нанималась.

В субботу нормальные люди валяются в постели до полудня. Ненормальные собачники встают раньше ― питомца следует выгуливать по часам. Но я, как всегда, побил рекорд и встал в пять утра. Утренняя бессонница ― страшное дело. Лежишь, ворочаешься, ловишь за хвост остатки сна, надеясь урвать еще пару часов блаженного забытья, а оно ― ни в какую.

Найджел, заметив, что я шевельнулся, тут же подскочил со своего матраса, примчался, заплясал рядом: вставай, хозяин! Пошли на улицу! Отказывать парню не стал: быстро собрался и, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить раньше времени Веронику, отправился на прогулку. Когда вернулся ― она уже хлопотала на кухне. Тоже ранняя пташка! Интересно: как ей дается такой режим?

― Ты, наверное, жаворонок, Ника? ― спросил от нечего делать.

― Просто не спится, ― безрадостно отозвалась она.

― Значит, мы с тобой два страдальца с одинаковой бедой, ― мне захотелось поддержать девчонку. Называть ее женщиной отчего-то даже в мыслях не получалось.

― Я заметила. ― Ника вздохнула, но развивать эту тему дальше не пожелала. Вместо этого предложила. ― Так, может, завтракаем и выдвигаемся пораньше?

― Да, можно. Зови, как завтрак подоспеет.

Я пошел в кабинет: собирать в поездку мне было нечего. Одежда вполне сойдет та, в которой я гулял с Найджелом. Пляжные плавки и полотенце не понадобятся.

Только успел извлечь из кейса ноутбук и открыть новости ― явилась Ника:

― Кушать подано, ― сообщила с порога.

― Ты еще скажи «идите пожалуйста жрать», ― внезапно развеселился я.

Ника смущенно хихикнула, и я понял, что она знает, из какого фильма эта фразочка. Зачет! Добавила пару баллов к своему рейтингу: люблю умных женщин с чувством юмора и хорошей памятью, в которой не только цены на шмотки и косметику откладываются.

― Так, что это у тебя под столом? ― Ника приблизилась, наклонилась, подобрала с ковра что-то плоское и светлое. ― Вроде вчера только убирала…

― Не ворчи. Не заметил, как выпало. ― Я опознал письмо от благотворительного фонда по длинному конверту. ― Это меня приглашают принять участие в строительстве Детской деревни.

― Что еще за деревня? ― не поняла Вероника.

― Открой, почитай.

Мне стало даже любопытно: что скажет моя домработница об этой организации и ее целях? Кажется, Ника по образованию имеет отношение к работе социальных служб. Может, вообще поручить ей разобраться в этом деле?

Я с некоторым сожалением выключил и закрыл ноутбук. Ладно, денек обойдусь без интернета, новостей и работы. В чем-то младший брат прав: я в самом деле слишком врос в свое начальственное кресло, разучился отдыхать. Пора переучиваться. Появится ребенок ― постараюсь проводить с ним как можно больше времени, раз уж мамы у него не будет…

― Я бы не спешила доверять этому фонду. Какое-то сомнительное письмо, ― подала голос моя помощница по хозяйству.

― Сможешь проверить и разобраться, кто они такие?

Ника положила конверт на стол, побарабанила по нему пальчиками. Отвечать согласием она не спешила.

― Ты бы мне очень помогла, если бы занялась этим вопросом, ― добавил я. ― Побудь моим детективом. Расходы на расследование ― за мой счет.

― Детективом? ― Ника повеселела. Похоже, предложение показалось ей любопытным. ― Ладно, выясню, что смогу. Если они действуют легально, то в областном комитете соцобеспечения о них должны все знать. Позвоню туда в понедельник.

― Отлично! А теперь давай завтракать и собираться. Ты ведь хочешь поскорее увидеть море?

― Вот умеете вы, Эдуард Евдокимович, мотивировать работников!

― Долгие годы усиленных тренировок, ― отозвался в том же шутливом тоне.

На сердце неожиданно потеплело. Вот такая ― веселая, легкая в общении ― Ника мне понравилась еще больше!

Я встал, вынул из ее руки конверт, бросил его на стол и повел Веронику прочь из кабинета со словами:

― Все дела ― после выходных. Письмо будет тут, потом заберешь.

Вероника вырываться не стала. Позволила вести себя за руку, как маленькую девочку. Пусть всего десяток шагов ― все равно приятно. Так, будто я вдруг превратился в ее защитника, а она доверилась и встала за моим плечом.

Позавтракали быстро. Потом Ника извлекла из кладовки корзину для пикников. Надо же! Я и не знал, что у меня такое есть. Взялась укладывать в нее какие-то свертки. Похоже, с едой. Значит, все-таки пикник.

Я подумал, полез в бар, вынул из него бутылку из темного стекла, отнес своей помощнице:

― Это тоже положи.

― Но как же? Нельзя же вино…

― Оно безалкогольное.

― А тебе алкоголь нельзя… из-за болезни? ― слышно было, что Вероника с трудом решилась задать этот вопрос.

― Да. ― Я не стал вдаваться в детали. Не хотелось о грустном.

Ника, к счастью, тоже решила проявить такт и обойтись без подробностей.

Завернула бутыль в салфетку, положила в корзину, отчиталась кратко:

― Готово. Можно ехать.

Я подозвал Найджела, взял на поводок, и мы отправились в путь.

Вероника, надо отдать ей должное, не гнала, даже когда мы выехали за черту города и покатили по двухполосному шоссе. Наверняка ей не терпелось добраться поскорее, но она с этим нетерпением благополучно справлялась. Отличница вождения!

― Не против, если я включу музыку? ― поинтересовалась, едва мы выехали со двора.

― Включай. Познакомлюсь с твоими предпочтениями.

Пожалуй, отчасти я с ними уже был знаком. Забыть ту мелодичную и мрачную музыку, которую моя домработница включила в прошлое воскресенье, было трудно. В ней было что-то величественное и мятежное. Ника ожиданий не обманула и снова включила нечто подобное. Правда, не на полную мощь. Мы даже смогли бы разговаривать, почти не напрягая голос и не перекрикивая музыку, но какое-то время я просто слушал. Потом все же решился спросить:

― И давно ты такой музыкой увлекаешься?

Я ожидал, что Ника назовет недавнюю дату: возможно, она увлеклась подобным стилем после пережитых потерь. Но моя помощница снова сумела удивить:

― С детства. Точнее, со старших классов школы.

― И как появилось такое предпочтение?

― А, это забавная история. Я шла с занятий мимо киоска, торгующего дисками с записями. Услышала совершенно непривычную композицию, совсем не похожую ни на попсу, ни на классику. Что-то совершенно новое и будоражащее. Подошла, спросила у продавца, что это играет. Он сказал ― группа «Апокалиптика». Разумеется, я о ней тогда и не слышала. Попросила продать…

― И что? ― подбодрил я Нику, которая почему-то запнулась на полуслове.

― Продавец сказал, что диск не продается, потому что это его личный. Но я не смогла уйти! Стояла, как зачарованная, слушала, и понимала, что не сдвинусь с места, пока не получу запись! И продавец, молодой парень, сжалился. Сказал ― ладно, забирай.

― Сколько тебе тогда было?

― Лет двенадцать. Даже не верится, что сейчас любую музыку можно совершенно без проблем найти в интернете, добавить в плейлист на телефоне и слушать в свое удовольствие! ― Ника вздохнула. Помолчала. Потом поинтересовалась. ― А ты что любишь слушать?

В первый момент я не поверил своим ушам. Кажется, чуть не впервые Вероника решила узнать обо мне что-то такое, что не имело отношения к ее работе, зато напрямую касалось меня как человека. Может ли быть такое, что я нравлюсь ей ― не как начальник, как человек, как… мужчина? Мне не следовало думать об этом, но отчего-то думалось.

― Я ― поклонник бардовской песни, ― признался и замолк в ожидании ответа.

― Это авторские песни под гитару? ― уточнила Вероника.

― Да. Может, слышала такие фамилии ― Визбор, Высоцкий, Окуджава, Вертинский?

― Слышала. Душевные песни. Мама их очень любила… ― голос Ники стал тихим, сдавленным.

― Прости, не думал, что натолкну своим вопросом на тяжелые воспоминания, ― тут же повинился я.

― Нет, все нормально. Я сама спросила. Но времени прошло… слишком мало. ― Голос девчонки снова окреп. ― А ты сам умеешь играть на гитаре и петь?

― Немного. И очень давно не брал гитару в руки. Не уверен, что сумел бы…

― Жаль. Я бы послушала.

… а я бы сыграл. И спел.

Внезапно, в один момент, накатило острое желание взять в руки знакомый с детства инструмент, провести ладонью по грифу, тронуть пальцами струны… и ведь моя старая гитара хранится где-то у родителей. Приедут ― попрошу маму Вику, чтобы нашла и привезла. Кто знает ― может, руки вспомнят былые навыки?

― Все возможно, ― зачем-то почти пообещал Нике.

― Здорово! ― обрадовалась она, и я понял: гитару все-таки отыщу.

До небольшого поселка, расположенного у самого берега, добрались рано ― в начале десятого утра. Вероника, пользуясь схемой, которую оставил для нее Тим, отыскала небольшой пляж, на котором отдыхали только местные жители: туристы не знали, как туда попасть. Припарковала джип возле здания лодочной станции, вышла и замерла.

Я выбрался сам, выпустил Найджела ― без поводка. Дал ему команду гулять. Пусть побегает парень! Встал молча рядом с Никой и стал ждать. Первая встреча с морем ― особое таинство. Его надо пережить. А моя задача ― не мешать. Поэтому я и стоял молча. Внимал плеску волн, дышал особым морским ветром ― соленым, йодистым. И думал о том, что целых три года не видел моря. Некогда было. Не мог найти времени. А теперь и не увижу. Могу только слушать, дышать. Даже потрогать могу. Увидеть ― нет.

Снова-здорово! Пришлось встряхнуться, отгоняя осточертевшие упаднические мысли. Чтобы отвлечься, пошел к багажнику, начал выгружать корзинку для пикника, свернутые в рулоны коврики для йоги, которые Вероника, видимо, рассчитывала использовать вместо пледов. Моя возня все же отвлекла Веронику от созерцания, заставила вернуться в действительность.

― Знаешь, такое количество воды немного пугает, ― подошла она и забрала у меня коврики. ― И это так странно ― видеть горизонт не ровным, а слегка изогнутым.

― Да, при хорошей погоде и видимости большая перспектива позволяет заметить, что земля круглая. А ты думаешь ― как бы иначе люди догадались, что наша планета ― шар, еще до того, как побывали в космосе или хотя бы в стратосфере?

Восторг овладел мной сразу же, как только перед глазами предстала бесконечная водная гладь. Море обладало какой-то мистической силой. Оно манило, звало, нашептывало, обещало и немножко пугало. Оно требовало остаться тет-а-тет и поговорить по душам. Некоторое время я сопротивлялась этому зову. Обустраивала место для отдыха, играла с Найджелом и беспечно болтала с Эдуардом.

Потом устроила Эда на коврике под навесом, сбегала к джипу, принесла пару пледов. Один подсунула Скворцову под голову, другим накрыла его от пяток до подмышек. Эд улыбнулся признательно, а потом неожиданно задремал. Точнее даже, не задремал, а уснул ― глубоко, спокойно. Я поняла это по ровному тихому сопению. Найджел прижался к боку Эда и тоже закрыл глаза.

Мне не лежалось и не спалось. Зов моря стал еще громче и настойчивее. Я сдалась: пошла к самой кромке прибоя и устроилась там, где волны, набегая, почти касались носков моих кроссовок. Наконец-то мы остались наедине ― я и море. Теперь мы могли поговорить по душам.

Я сидела, обняв подтянутые к груди колени, вслушивалась в прибой, растворялась в мерном движении волн, пока не погрузилась в какое-то странное состояние полусна. В этом странном состоянии вся моя предыдущая жизнь вдруг предстала передо мной, как долина, на которую смотришь с высоты.

Я представила, как в эту долину приходит цунами, обрушивается, затапливает ее горько-соленой водой ― и отступает, унося с собой обломки, осколки, обрывки разрушенных розовых замков, которые я имела неосторожность построить на песке. И когда вода ушла и унесла с собой все наносное, неважное и непрочное ― обнажилось то немногое, что по-настоящему имело значение.

А значение для меня имело лишь одно: оставаться человеком. В любое время, в любом месте, при любых обстоятельствах. Я знала, что это невероятно трудно, а потому попросила у моря: ты большое, ты бесконечно сильное ― так поделись со мной своей силой! И море влилось в меня ― через глаза, через легкие, через поры. Я сидела, наполнялась его мощью, впитывала его глубину, и сама становилась глубже.

Если существует нирвана, то в эти минуты я была близка к ней как никогда!

А потом раздался возбужденный тревожный лай Найджела. Я вздрогнула и очнулась. Вывалилась из блаженного катарсиса. Обернулась, чтобы посмотреть, что происходит, и обнаружила Скворцова сидящим на земле где-то на половине пути от навеса к джипу.

Эд локтем левой руки заслонял лицо от солнечного света, который к полудню стал почти по-летнему ярким. Правой рукой он ощупывал гальку вокруг себя.

― Найджел, очки! ― требовал он от лабрадора. ― Ищи Нику! Машина!

Пес бестолково суетился рядом, размахивал хвостом и всем своим видом показывал, что рад бы помочь, но не понимает, чего от него хотят. Пожалуй, я тоже растерялась бы, если бы мне давали столько разных указаний одновременно.

Попыталась встать, чтобы подойти к Скворцову и выяснить, что происходит, и обнаружила, что отсидела ногу. Она налилась жаром, болью и категорически отказывалась слушаться. Идиотская ситуация!

― Эд, не надо меня искать. Я здесь, у берега, ― крикнула негромко.

Скворцов услышал, но, кажется, не поверил своим ушам. Развернулся в мою сторону, опустил локоть, пытаясь что-нибудь разглядеть, тут же снова зажмурил веки.

― Ника? ― переспросил настороженно.

― Да тут я, тут!

― Тогда подойди, пожалуйста. ― Эд явно не понимал, отчего я не спешу на помощь. А я недоумевала, куда и зачем он собрался, пока я медитировала на волны.

― Сейчас, погоди пару минут. ― Я старательно растирала онемевшую икру, стянутую судорожным спазмом, и тянула на себя носок. ― У меня ногу свело. А ты куда направлялся-то?

Говорить приходилось громко, чтобы перекрыть шум прибоя.

― Тебя искать.

― Мог бы просто позвать.

― Я звал. Несколько раз. Ты не откликнулась. ― В голосе Скворцова прозвучали упрек и недоумение. ― Я взял Найджела и пошел тебя искать. Почему ты не отзывалась?!

Вот и как объяснить, что я так глубоко задумалась, что просто не слышала? Со мной такое вообще впервые случилось! И если я сама почти не верила в то, что со мной произошло, то поверит ли в это Эд?

Нога еще болела, но уже слушалась. Я встала и, прихрамывая, побрела к Скворцову. Продолжать перекрикиваться через добрую половину пляжа было глупо и неудобно.

― Ника, не молчи! ― потребовал Скворцов.

― Вообще-то я пытаюсь добраться до тебя, но нога пока плохо слушается.

Эдуард судорожно втянул в себя воздух и медленно выдохнул. Впился пальцами в гальку, стиснул зубы.

― Я жду, ― проговорил после паузы. ― Там где-то мои очки. Я снова их потерял, как тогда, в школе поводырей. Постарайся не наступить.

― Вот кстати. Почему Найджела до сих пор не научили находить и приносить такую важную для тебя вещь? ― задалась я вопросом.

― Тренер работает с Найджелом всего один месяц по специальной программе. Эту команду парень пока не освоил. Рано.

― Искать домработницу его тем более не учили… ― подытожила я.

Очки лежали метрах в трех от того места, где сидел Скворцов. На этот раз им не повезло: падения на камни одно из стекол не пережило.

― Очки разбились. У тебя есть запасные? ― оповестила Эдуарда, подбирая испорченную вещь.

― Да, в машине, но в них стекла обычные, без затемнения. ― Скворцов, похоже, немного пришел в себя и успокоился. Голос его звучал намного ровнее, чем за пару минут до этого. ― От яркого света они меня не спасут. Я уже хапнул лишнего освещения и сейчас вообще ничего не вижу.

― Понятно.

Теперь мне и правда было понятно, отчего Эд так распсиховался. Мало того, что я не отзывалась, так еще и очки разбились, и специальный поводок-трость Найджела остался в машине, а без него лабрадор не мог помочь хозяину сориентироваться в окружающей обстановке.

Со сломанными окулярами в руке я, наконец, дохромала до Скворцова, уселась рядом, сунула в его ладонь обломки. Эдуард ощупал их, скривился, убедившись, что одно стекло отсутствует. Засунул оправу в нагрудный карман.

― Так почему ты не откликнулась, когда я тебя звал, Ника? ― потребовал ответа.

― Не слышала. Вроде и сидела не так далеко, но задумалась сильно.

― Задумалась? ― с сомнением повторил Эдуард. ― Хотя ― да. Впервые у моря, на пустынном пляже, в тишине…

У меня от сердца отлегло: кажется, Эд понял! Поверил! Уже легче…

― Что будем делать? В машину и домой?

Уезжать мне ужасно не хотелось, но я обязана была предложить это! Все-таки Эд остался и без очков, и ― на время ― без тех остатков зрения, что у него были. Отчасти по моей вине.

― Ты хочешь уехать?

― Не так чтобы очень…

― Значит, остаемся. У нас вроде еще пикник намечался.

И тут мне на глаза навернулись слезы! В очередной раз.

Какой же он все-таки удивительный ― мой хозяин! Сидит, ослепленный, выдернутый из своей более-менее понятной, привычной и безопасной жизни, и думает о моих желаниях!

― Хорошо! Спасибо! ― выдавила я через спазмы в горле.

― Поможешь мне добраться до коврика под навесом? ― он встал, протянул мне руку, помог подняться.

― Да, да! ― я сжала сильную широкую ладонь, повела Эда к навесу, стараясь шагать с ним вровень и в ногу. Вдохнула поглубже и выдала то, что зрело на сердце и просилось наружу. ― Ты не думай! Я бы ни за что не оставила тебя одного! Хоть на пляже, хоть еще где-то!

Эд молча повел головой, стиснул покрепче мои пальцы.

― Вот и не оставляй, ― произнес еле слышно и больше ничего не добавил.

Я посмотрела на него искоса и поняла: объяснять свои слова Скворцов не станет. Что он имел ввиду ― мне придется догадываться самостоятельно.

Он хочет, чтобы я осталась у него работать, когда закончится мой испытательный срок? Или за его просьбой скрывается что-то более глубокое и значительное?

Не буду думать об этом сегодня…

Нет, буду! И сегодня, и завтра, и через неделю.

Пока не найду в себе ответ — честный. Единственно возможный.

Добравшись до навеса, я снова усадила Эда на один из ковриков для йоги. Посмотрела на часы: время близилось к полудню. Учитывая, что завтракали мы в семь утра, желудок начал подавать ненавязчивые пока сигналы о том, что можно бы и перекусить.

― Ты не против, если я начну понемногу готовиться к пикнику? ― спросила у Скворцова.

― Начинай. Помочь, извини, не смогу.

По тону, по лицу Эда я поняла: это не камешек в мой огород, а сожаление. Как будто Эдуарду было важно разделить со мной приятные хлопоты.

― Можешь, ― поспешила заверить его.

Когда моя мамочка слегла, а я ухаживала за ней, она тоже часто вздыхала, что чувствует себя бесполезной обузой. Тогда я стала придумывать для нее всякие посильные задания. Теперь я решила провернуть тот же номер с Эдуардом.

― Можешь! ― заверила твердо.

― Чем? ― разумеется, он не очень-то поверил.

Вместо ответа я поставила ему на колени ящичек с ложками, вилками и столовыми ножами ― с зазубренными лезвиями и скругленным кончиком.

― Вот тут столовые приборы. А вот салфетка, ― я вложила в ладонь Эда небольшое вафельное полотенце. ― Будет здорово, если ты протрешь каждый предмет отдельно.

― Но я не смогу увидеть, насколько хорошо протер его!

― Мы не в ресторане, Эд. Как протрешь, так и ладно.

― Уговорила. Куда перекладывать то, что уже вытер?

Ура! Согласился!

― Сюда, ― я подала Скворцову пластиковый тазик.

Он занялся делом. Неторопливо, сосредоточенно. Ну и хорошо. Торопиться нам некуда.

― А еще ты можешь рассказать мне что-нибудь интересное, ― мне хотелось, чтобы Эдуард отвлекся от грустных мыслей.

― Например? ― он заинтересованно приподнял брови.

― Вот я ничего не понимаю в плитке. Чем та, что для пола, отличается от той, что для стен? Как ее вообще делают?

― Тебе правда хочется это знать?

― Да, очень! Люблю открывать для себя новое.

Эд хмыкнул ― скорее, одобрительно, чем недоверчиво, и начал, как он выразился, «с азов». Через полчаса я знала о производстве плитки если не все, то значительно больше, чем среднестатистический покупатель. Состав каолиновых смесей, производственный цикл, устройство печей для обжига, способы нанесения матовой и глянцевой глазури…

Скворцов словно впервые получил возможность рассказать кому-то о том, что было важно ему самому. Он делился тонкостями, вспоминал, с какими проблемами сталкивался и как их решал, делился опытом так, будто я собиралась открыть такое же производство и пришла к нему за советом.

Я не просто слушала его ― я им любовалась. Таким увлеченным, вдохновленным, оживленным я Эда еще не видела! И таким он нравился мне еще больше! Почему я раньше не замечала и не ценила в людях страсти к любимому делу? Где были мои глаза? Мама всегда много работала, но в детстве мне казалось, что это ради меня, ради денег. Может, я ошибалась? Вдруг ей просто нравилось преподавать? Передавать знания?

Столовые приборы давно были вытерты и отодвинуты в сторону. Эдуард забыл о них, забыл о пикнике. Я расставила на клеенке контейнеры с сэндвичами, салатами, обжаренными в кляре кусочками рыбы, разложила бумажные салфетки и даже откупорила безалкогольное вино. Но, чтобы не прерывать Скворцова, продолжала шуршать пакетами и изображать неторопливую деятельность.

Эдуард сумел притормозить сам.

― Ника, дай-ка воды. В горле пересохло, ― попросил с улыбкой. ― Такое чувство, что я тебе целую лекцию прочел.

― Приблизительно так это и выглядело, ― пошутила я и вложила в протянутую руку полулитровую пластиковую бутыль с питьевой водой. ― Лекция, кстати, была очень увлекательной! При случае не откажусь послушать еще.

― Только при условии, что сама будешь задавать вопросы.

― Обязательно! Кстати, ты с чем сэндвич хочешь?

― А какие есть варианты?

Вариантов было два, сэндвичей ― четыре. Эдуард заявил, что мы должны поделиться по-дружески и попросил один с ветчиной и огурцом и другой ― с курицей и ананасом. Мне достались такие же.

Вино мы пили из пластиковых стаканчиков ― по-простому, можно сказать, по-студенчески. Салат жевала я. Эд предпочел консервированные оливки. Я догадывалась ― почему: их можно было брать наощупь, пальцами и не опасаться, что промахнешься.

Зрение к Эду возвращаться не спешило, и обедать ему пришлось вслепую. К счастью, мой хозяин сумел как-то отодвинуть переживания по этому поводу и продолжал общаться, улыбаться и шутить. Я поражалась тому, какой он, оказывается, харизматичный, когда не хмурится и не впадает в мрачность. Не понимаю. Категорически отказываюсь понимать, как так вышло, что он до сих пор не женат!

Сэндвичи были съедены.

― Что там еще вкусного у нас есть? ― поинтересовался Скворцов.

― Рыба в кляре.

― Костистая?

― Нет, я все косточки выбрала. Будешь?

На то, чтобы немного прийти в себя и избавиться от волнительного томления в теле, мне потребовалось минут десять. Наверное, я бы побродила по пляжу и дольше, но увидела, как Эдуард позвал Найджела, обнял его за шею, уткнулся лбом в собачью холку, и поняла: его терпение на исходе. Мучить Эда своим отсутствием я не желала, поэтому быстро подошла, сказала бодрее, чем себя чувствовала:

― А вот и я!

― Угу. ― Эд встал, свернул свой и мой коврик, перетянул их ремешками, подхватил за ручки корзину. ― Показывай дорогу.

Я забрала у него коврики, взяла Эда под локоть и повела к джипу. Скворцов зажмурился раньше, чем мы успели выйти из-под навеса. Я сглотнула ком в горле: все-таки это больно ― видеть, как молодой и сильный мужчина вынужден мириться с собственной беспомощностью и зависимостью от доброй воли окружающих.

― Ника, ― Эд отвлек меня от горьких мыслей. ― Ты где-нибудь поблизости туалет видела?

Хм. Вот чего не попадалось на глаза, того не попадалось. А ведь мне тоже не мешало бы воспользоваться удобствами…

― Здесь, на пляже возле станции ― точно нету. Но мы будем ехать через поселок, там вроде бы кафе было. Можно будет зайти.

― Тогда не забудь остановиться возле него.

― Обязательно! Я бы и сама предложила.

Добравшись до джипа, я забрала корзину у Эда, открыла переднюю дверцу и помогла хозяину найти ее. Дальше Эд справился сам. Уселся, открыл глаза, нащупал бардачок и надел обычные, без затемнения, очки. Я сложила в багажник наши пожитки, загнала Найджела на заднее сиденье и, наконец, уселась за руль. Бросила последний взгляд на море. Вздохнула. Прощаться с чудесным пляжем не хотелось.

― Не тоскуй. Мы обязательно приедем сюда еще. Правда, в следующие выходные не получится ― там родители из командировки вернутся, нужно будет с ними встретиться.

― Скучаешь по ним? ― быстро поддержала я нечаянно всплывшую тему, трогая машину с места.

Напоминать сейчас Эдуарду, что через неделю заканчивается мой испытательный срок было бы некрасиво. Он сделал мне невероятный подарок в виде поездки к морю! Говорить в ответ о том, что между нами по-прежнему стоит камень преткновения в виде не расторгнутого контракта на суррогатное материнство было бы черной неблагодарностью с моей стороны.

― Скучаю. Вот вроде бы и не так часто виделся с ними, но все равно, когда они рядом, в одном со мной городе ― ощущение другое.

― Да. Мне это тоже знакомо. Когда я училась в университете, то страшно скучала по маме. А когда вернулась и вышла замуж ― вроде бы жила отдельно, но все равно было чувство, что мама совсем близко.

― Это похоже на то, будто каждый человек ― антенна, которая одновременно передает сигнал и ловит ответный, ― улыбнулся Эдуард. ― Чем больше расстояние, тем слабее сигнал.

― Точно! А когда человек умирает, сигнал исчезает совсем. И в эфире становится тихо и пусто… Это очень страшно, Эд ― когда антенна родного человека вдруг замолкает! ― я сама почувствовала, что мой голос сломался.

Скворцов это тоже услышал.

― Ну вот. Опять я тебя расстроил. Прости.

― Нет! Мне это было важно. Я, наконец, поняла, откуда это странное чувство, будто я не то чтобы оглохла, но словно стала хуже слышать. Спасибо тебе!

Эдуард покачал головой:

― Ты каждый день находишь, чем меня удивить, Вероника.

― А вот и кафе! ― я припарковала джип возле симпатичного одноэтажного домика с оштукатуренными белыми стенами. ― Название простое, как три рубля!

― Дай угадаю. «Волна»?

― Почти, ― я засмеялась. ― «Пристань».

― Пристанем у «Пристани», ― развеселился Эд. ― И пойдем посмотрим, пустят ли нас туда, куда нам нужно. Найджел, ты останешься на месте. И не пищи!

Кафе было открыто, но мы оказались единственными посетителями. Осмотрелась: чисто, уютно по-домашнему. На столах ― свежие скатерти, на подоконниках ― цветы в горшочках. Вот кстати! Я ведь подумывала украсить холостяцкую берлогу Скворцова домашней зеленью!

― Чашку эспрессо, ― попросила я и пристроила свою сумку на столик у подоконника. Это был первый шаг по реализации коварного плана по похищению парочки цветочных отростков, которые потом пустят корни и будут пересажены в землю.

― А мне чашку зеленого чаю, ― добавил Эд. ― Кстати, где тут у вас руки можно помыть?

Официантка одарила нас приветливой улыбкой, указала направо:

― Да вон туда ступайте, первая и вторая дверь за углом.

Я подхватила Скворцова под локоток и повела в указанном направлении. Девушка проводила нас любопытным взглядом, но вопросов задавать не стала. Зато потом, когда мы оба вернулись и присели за накрытый пестрой скатертью столик, подала нам напитки и спросила:

― У моря были?

― Да. Там сейчас красиво, но прохладно, ― пробуя кофе, отозвалась я.

― Это вы поздно к нам приехали. Две недели назад еще загорать можно было! ― закивала девушка. Ей было скучно и хотелось пообщаться.

Скворцов промолчал. Поднес к губам чашку, в которой бултыхался простой бумажный пакетик, отпил глоток, отодвинул чашку в сторону и сделал вид, что смотрит в окно.

«Вкус не понравился», ― догадалась я.

Официантка услышала телефонный звонок из подсобки.

― Сейчас вернусь! ― произнесла скороговоркой и умчалась.

Это было очень кстати!

― Ты чай допивать будешь? ― спросила я Эдуарда.

― Нет. Он уже остыл. Да и запах жасмина не очень люблю.

― Вот и прекрасно!

Я взяла пару салфеток, смочила их едва теплым чаем из чашки Скворцова, отщипнула веточку у цветка, который мама называла «декабристом», укутала ее влажной салфеткой и быстро спрятала в сумку.

Эдуард сидел с каменным лицом и вопросы задавать не спешил. Я даже не была уверена, что он разглядел мои манипуляции.

Послышались шаги: официантка закончила говорить по телефону и спешила вернуться к нам. Я в пару глотков допила свой «эспрессо», рассчиталась наличными и попрощалась с девушкой.

― Вы заезжайте! У нас тут в соседнем доме переночевать всегда можно. Есть комнаты свободные, кухня отдельная, ― начала заманивать предприимчивая местная жительница.

― В другой раз ― непременно, ― с каменным лицом выдавил Эд. ― Ника, нам пора. Найджел заждался.

Я послала официантке извиняющуюся улыбку и повела своего грозного спутника к джипу. Спрашивать, куда пропало его хорошее настроение, я не стала. Мало ли, с какими неудобствами ему пришлось столкнуться за те несколько минут, что он провел в мужской уборной…

― Ника, что это было? ― спросил Эд, как только мы снова расселись по своим местам и я завела мотор.

― Ты о чем?

― О салфетках, которые ты зачем-то полила чаем и засунула себе в сумку. Это очень странный поступок, тебе не кажется?

― Одной странностью больше, одной меньше, ― развеселилась я. ― Ты буквально четверть часа назад сказал, что я и без того каждый день тебя удивляю.

― Так ты объяснишь мне свой поступок? ― Эд начал проявлять нетерпение. Похоже, непонимание происходящего его нервировало.

― Да все просто! — сдалась я и рассказала о своем коварном плане по похищению веточки «декабриста».

― И зачем было её воровать? ― выслушав мои объяснения, скривился Скворцов.

― Есть примета, что ворованные цветы лучше растут, ― таинственным голосом сообщила я. ― А мне очень хочется вырастить «декабриста». Он так красиво цветет!

― Ну посмотрим в декабре, зацветет он у тебя или нет. ― Эд с легким осуждением поджал губы и покачал головой. ― Эти мне специалисты по флористике! Хуже медиков с их суевериями!

― В этом декабре наш красавчик зацвести не успеет. Только через год, ― разочаровывать Скворцова не хотелось, но пришлось.

― Через год… ― Эдуард зачем-то повторил мою последнюю фразу.

Его голос дрогнул. Я бросила на него короткий взгляд: отрываться от дороги было опасно. Но и мгновения хватило, чтобы увидеть, что Скворцов болезненно поморщился.

― Теперь я тебя расстроила? Чем?

― Ты не причем. Но я не уверен, что увижу, как он будет цвести.

― Мне жаль, что все так, Эд. ― Я не знала, что еще сказать. Вздохнула, прикусила губу.

― Не надо. Хотя бы ты не вздыхай надо мной, Ника. Не представляешь, как это утомительно ― каждую минуту помнить, что ты для своих близких ― источник слез и переживаний, а не радости и смеха.

― Больше не буду! ― тут же поклялась я.

Кто бы мог подумать, что ко всем прочим бедам, моего хозяина тяготит еще и это?

Эдуард горько усмехнулся. Прислонился затылком к подголовнику и закрыл глаза. Стиснул кулаки на коленях. Я не выдержала: положила ладонь на его напряженные пальцы. Мы ехали по пустому шоссе, передачи коробка-автомат переключала сама, так что я могла себе это позволить. Скворцов мою руку не оттолкнул, но и глаза не открыл. Правда, через пару минут разжал кулаки и легонечко пожал мою руку.

Мы так и ехали в молчании до самого дома. Но эта доверительная уютная тишина между нами значила намного больше, чем самые громкие слова.

Говорят, человеку, который долгое время был один, нужно много времени, чтобы научиться сосуществовать с кем-то еще. Я жил один почти пятнадцать лет. Даже своих временных подруг и любовниц у себя не селил, предпочитал встречаться с ними вне дома. По всему выходило, что появление женщины в моей квартире должно было превратиться в серьезное испытание для моих нервов.

Первая бурная неделя вполне оправдывала эти нерадостные ожидания. Но субботняя поездка к морю странным образом сблизила нас с Вероникой. Ее присутствие не напрягало меня. Отсутствие ― заставляло нервничать.

Особенно остро я ощутил это в воскресенье, когда Ника отправилась за покупками в гипермаркет и пропала на добрых четыре часа. Я сломал голову, гадая, отчего она там застряла. Несколько раз порывался позвонить, спросить, все ли с ней в порядке. И только когда щелкнул дверной замок, и Найджел с радостным лаем бросился встречать пропажу, я выдохнул с облегчением.

Начиная с понедельника жизнь покатилась по давно наезженной колее: завтрак, работа, ужин, прогулка с Никой и Найджелом. Два раза, во вторник и в пятницу, мы втроем побывали в школе поводырей на занятиях. Три раза за ту же неделю к нам на ужин заезжал Тимофей. Он продолжал заигрывать с моей помощницей, нахваливать кулинарные таланты Ники и баловать ее небольшими подарками: один раз привез блокнот, другой ― новый чехол для смартфона, третий ― брелок для ключей. Ника подношения принимала без особого восторга. Похоже, просто не находила повода отказаться.

Меня поведение Тима тоже не радовало, но запрещать брату ухаживать за Вероникой я не мог. Не имел права. Раз уж сам я от мысли о женитьбе отказался, то не должен вести себя как собака на сене и мешать двум взрослым людям строить отношения. Я повторял себе это раз за разом. Твердил, как мантру, и все же на душе было тяжело и горько при мысли, что, возможно, однажды Вероника сдастся, ответит на ухаживания Тимофея и оставит работу у меня ради семейного счастья с моим братом.

Наконец, вторая неделя испытательного срока, который я сам установил для Вероники, закончилась. Наступила суббота. Время подводить итоги и решать, будет ли Ника работать на меня и дальше, и на каких условиях. Некоторые соображения на этот счет у меня, разумеется, были. Оставалось узнать, что думает о них Вероника.

С этими мыслями я проснулся в то утро. С ними отправился выгуливать Найджела. Когда вернулся ― Вероника, как и ожидал, уже хлопотала над завтраком. Вдруг представил себе, что завтра ничего этого уже не будет ― ни тихих шагов, ни запахов кофе и поджаренных тостов, ни ее голоса ― грудного, мягкого:

― Доброго утра, Эд. Садись завтракать.

В груди стало тесно и больно. Захотелось вцепиться в руки Вероники, уже знакомые, тонкие, но сильные, и просить, требовать, чтобы она не смела уходить, чтобы оставалась у меня, со мной, без всяких условий. Чтобы согласилась разделить мою жизнь, стать ее частью ― навсегда.

«Стой, Эд! ― приказал я себе. ― Такое чувство, что ты собрался замуж ее звать, а не предлагать новый договор найма!»

― Завтрак? Да, спасибо. Что ты сегодня приготовила? Чем побалуешь? ― я заставил себя спокойно, без суматохи сесть за стол.

― Пшеничная каша, салат из свежей зелени с яйцом, фетой и оливками, тосты с сыром… ― начала перечислять Ника.

― Понял. Накладывай всего по чуть-чуть, ― приказал поспешно.

Говорить хотелось совсем о другом, но я взялся за вилку, через силу затолкнул в себя немного каши и салата. А потом, когда Ника поставила передо мной чай и тосты с сыром и моим любимым абрикосовым джемом, все же не выдержал.

― Ты помнишь, какой сегодня день, Ника?

― Суббота?

― А это значит ― что?

― Что у тебя ― выходной? ― голос моей помощницы звучал слишком ровно и бесстрастно.

Не понимаю: она нарочно? Или старается скрыть свои переживания, как я пытаюсь скрыть свои? Вот только у нее есть передо мной преимущество: она видит мое лицо, а мне остается только догадываться, что выражает сейчас ее взгляд и куда он направлен.

Я отложил тост обратно на тарелку. Запрокинул голову, пытаясь боковым зрением разглядеть глаза Ники, ее брови и губы. И я даже увидел их ― но, как всегда, смазано и нечетко, будто в запотевшем зеркале.

― Две недели, ― проговорил четко и заметил, как вздрогнула сидящая напротив тонкая женская фигура.

Значит, все-таки Ника тоже взволнована, но старается этого не показывать. От того, что нервничаю не только я, стало немного легче.

― Да, помню. ― Голос Вероники дрогнул. Она тоже отодвинула от себя тосты и чашку с кофе. ― Сегодня ― последний день испытательного срока. Ты что-то решил насчет меня, Эдуард?

― Я надеялся, что решать будем вместе. Ты и я.

― Хорошо, давай вместе. Слушаю. ― Ника судорожно втянула в себя воздух и затаила дыхание.

Дальше ходить вокруг да около было невозможно. Давай, Скворцов! Сказал «а» ― говори и «б». Я собрался с силами и бросился с головой в омут:

― Я не готов оставить тебя на должности домработницы, Вероника.

Произнеся эти слова, я запнулся, набираясь решимости озвучить другое предложение, но Ника вдруг начала медленно подниматься из-за стола.

― Ты куда? ― я едва успел прижать ее ладонь к столу своей ладонью.

― Собирать вещи? ― почему-то вопросительно отозвалась моя домработница.

― Разве ты нашла другое место? Тебя где-то ждут? ― меня, словно электрическим разрядом, прострелило болью от затылка до копчика при мысли, что Вероника могла найти новую вакансию. Нет-нет-нет! Я не позволю! Предложу ей такой оклад, что его никто не перебьет!

― Не ждут. Но это пока. Я устроюсь…

Уверенности в голосе Ники не было, но она все равно попыталась вырвать пальцы из моей ладони, и тогда я перехватил ее запястье второй рукой.

― Ника, мы не договорили! Я хотел предложить тебе…

― Суррогатное материнство?! Ни за что! ― Ника снова рванулась, и мне пришлось встать, чтобы удержать ее, не позволить сбежать.

― Да выслушай ты меня! ― я сам не понял, как перешел на рык. ― Неужели это так трудно ― дать мне договорить?!

Вероника обмякла в моих руках. Я тут же инстинктивно притянул ее ближе, прижал к груди, заговорил торопливо, задыхаясь:

― Дом могут убирать люди из клининговой компании. Ужины можно заказывать в ресторане, хотя домашняя еда, которую ты готовишь, мне нравится намного больше. Но за эти две недели я понял, что мне не помощница по хозяйству нужна, а личная помощница! Слышишь, Ника? Я хочу, чтобы ты стала моей личной помощницей!

Вероника не ответила. Ее плечи вдруг затряслись. Из горла послышались сдавленные звуки, похожие на рыдания.

― Ты плачешь, Ника? Скажи, почему? ― я немного отстранил ее от себя, провел подушечками пальцев по ее щекам, коснулся нижних век и обнаружил, что они сухие.

А Ника продолжала содрогаться и издавать звуки, похожие… на смех?

― Ты смеешься? Да!.. Ты смеешься! ― мне вдруг стало обидно до боли!

Я тут извелся весь, издергался, три ночи не спал, обдумывая новое предложение и предстоящий разговор, а она ― смеется!

― Ха! Ха-ха! Скворцов! Ой, ик! Прости, Эд, но ты… ик… ты ― осел! Ха-ха! ― Ника продолжала содрогаться в моих руках. ― Сначала твои слова звучали так, будто ты решил меня уволить. Потом ― словно собрался позвать замуж. А кончилось все тем, что, оказывается, ты желаешь немного изменить круг моих обязанностей!

― Ты бы предпочла, чтобы я позвал тебя замуж? ― я насторожился.

Это что еще за намеки? У меня и в мыслях не было!.. Хотя, если бы не зрение, возможно, с Вероникой я бы решился посетить ЗАГС.

― Господи упаси, Эд! Ха-ха! Даже если бы ты в самом деле попросил меня стать твоей женой… ик… я бы отказалась, не раздумывая! ― Ника продолжала посмеиваться, и это задевало вдвойне!

― Значит, не пошла бы за меня? Я что ― настолько плох? Уродлив? Беден? Ах, да! Зрение! Все правильно. Зачем тебе слепой пень, неспособный самостоятельно выбрать галстук и надеть трусы нужной стороной!

Вероника смеяться перестала.

Обхватила рукой мой подбородок, повернула мою голову вправо, влево, пристально глядя в лицо. От необычности ее поведения я растерялся и позволил ей делать все, что вздумается.

― Вот смотрю я на вас, Эдуард Евдокимович. Вроде ― умный мужчина, образованный. И собой хороши, и опыт руководителя имеете немалый. Но как надумаете себе что-нибудь ― так десяток психологов лопатами за год не разгребут!

― Ты о чем, Ника?

― Да все о том же! Тебе кажется, что весь мир вокруг тебя вертится? И если я не рвусь за тебя замуж ― так это потому что ты кривой, хромой, косой и недостойный?! А тебе не приходило в голову, что у меня могут быть свои собственные причины не желать близости с мужчиной?! ― Теперь уже Вероника рычала на меня, как разозленная пантера.

О чем это она? Как вообще получилось, что наш разговор из деловой беседы снова превратился в выяснение отношений?

― Хорошо. Я, видимо, не прав. Ты в самом деле многое пережила. Можно понять. ― Осознание сказанного Никой доходило до меня медленно. ― И тебе не сложно помогать мне справляться с моими… ограничениями?

― Несложно, ― подтвердила Вероника.

― Прекрасно. Есть еще один момент.

― Какой? ― Ника отпустила мой подбородок.

Ее ладонь скользнула по моей шее и осталась лежать на груди. От этой ладони исходило ровное тепло. Оно согревало и словно разжимало, освобождало что-то внутри меня. Даже дышать стало легче.

― Я не могу настаивать на том, чтобы ты родила мне ребенка по контракту. Теперь, когда я знаю, какую трагедию ты пережила ― я освобождаю тебя от этих обязательств.

― Но? Ты что-то задумал, Эдуард?

И где мое «спасибо»?

― Думаю, если ты согласишься стать моей личной помощницей, тебя не затруднит взять на себя поиски другой суррогатной матери взамен той, что так и не явилась на собеседование?.. ― мой голос звучал неуверенно, почти умоляюще, и я ничего не мог с этим поделать.

Чем ближе становился день окончания моего испытательного срока, тем больше я нервничала. Разосланные резюме и сделанные звонки привели к тому, что я тайком от Скворцова побывала на трех собеседованиях. Ни одна из вакансий так и не стала моей. В двух организациях мне однозначно дали понять, что претендент без яснодарской прописки им даром не нужен, в третьей были согласны взять на низкооплачиваемую должность, а на вопрос по поводу общежития или другого служебного жилья только развели руками.

С поисками съемного жилья тоже все было непросто. Это для курортников, приезжающих на срок от недели для месяца, почти у каждого местного жителя был готов и стол, и дом. Сдавать комнату, а тем более квартиру, не в сезон и на длительный срок желающих почти не было, а те, что были, заламывали такие цены, что у меня глаза на лоб лезли. Наверное, в первопрестольной-нерезиновой можно устроиться дешевле! В общем, полмесяца прошло, а новых перспектив не появилось. Единственной надеждой по-прежнему оставался Эдуард Скворцов.

Сам он начал проявлять первые признаки нервозности в четверг вечером. В пятницу вечером был мрачен и задумчив больше обычного. А в субботу, не доев завтрак, первым заговорил о наболевшем. И всего парой слов чуть не довел меня до заикания. Сначала мне показалось, что Эдуард меня увольняет. Потом ― что зовет замуж. От его речей меня бросало то в жар, то в холод. Руки тряслись, на глаза наворачивались слезы, голос срывался. Я жалела, что не подготовилась и не приняла заранее какое-нибудь успокоительное. Мы почти поругались!

А потом Эд сказал, что освобождает меня от всех обязательств по контракту о суррогатном материнстве и предложил стать его личной помощницей и помочь ему в поиске суррогатной матери. И меня снова порвало на части, как хомячка! Я была счастлива освободиться от дурацкого контракта, но искать женщину, которая родит Эду ребенка, мне совсем не хотелось!

При мысли о том, что рядом с моим хозяином, возможно, даже в его квартире, появится еще одна особа женского пола, что он будет заботиться о ней, беспокоиться о ее здоровье, баловать ее подарками и кормить вкусностями, которые готовила я ― мне стало как-то нехорошо. Что это было? Ревность? Чувство собственничества? Не знаю. Но зато знаю, что не хочу, не вынесу, если придется смотреть, как Эд знакомится с ней, проникается доверием, симпатией, благодарностью к этой чужой тетке, что согласилась подарить ему желанного наследника!

А смотреть ― придется. Деваться некуда. Я должна сделать это! Не только потому, что не нашла другой работы, но еще и потому, что у меня нет другой возможности поблагодарить Скворцова за освобождение от контракта. Да и Виктории я просто обязана помочь, как она помогла мне, когда я искала место, куда могу сбежать от своего бывшего супруга и от свекрови.

Когда Эд сказал, что Виктории сложно и больно заниматься поисками суррогатной матери ― я сдулась и сдалась.

― Что ж. ради Виктории ― согласна, ― выдавила через силу.

И тут Скворцов, который так старался, так добивался моего согласия, вдруг вскочил из-за стола, ушел к окну, уселся на подоконник и надулся, будто я его обидела до глубины души.

И вот что это было?

Расспрашивать, разбираться с перепадами его настроения сил у меня уже не оставалось. Я тоже выбралась из-за стола, убрала остатки завтрака, начала делать заготовки к обеду. Эд продолжал дуться и полировать красивой подкачанной задницей подоконник. Ну и пусть стоит! У меня забот ― выше крыши! По плану, суббота ― день замены постельного белья на свежее. Вот и пойду, займусь.

Я сполоснула и вытерла руки, сняла фартук и пошла к лестнице. Встала ногой на первую ступеньку, и тут мне в спину прилетел вопрос:

― Ника, ты хоть рада, что остаешься?

Я оглянулась на своего хозяина. Вид у него был потерянный и одинокий. И даже Найджел сидел у его ног и тоскливо поскуливал.

У меня в груди болезненно заныло от этой картины. Захотелось подбежать к Эду, обнять его, погладить покрытые темной аккуратной щетиной щеки. Сказать ему, что, пока я рядом ― он не один.

Рада ли я, что остаюсь? Несмотря ни на что ― да. Я вдруг поняла, что, даже если бы нашла новую работу и другое жилье ― все равно думала бы о Скворцове, тосковала бы по нему, беспокоилась ― как он без меня.

― Очень рада, Эд, ― сказала искренне, от всего сердца.

Лицо Скворцова немного просветлело.

― Хорошо, ― слабо улыбнулся он. ― Это хорошо.

Перестилая постели ― свою и Скворцова ― я вдруг поняла, что новый круг моих обязанностей мы с Эдом так и не обсудили. Слишком напряженный был разговор. Нам обоим требовалась передышка.

С другой стороны, за две недели я обнаружила, что некоторые поручения Эдуарда в мой адрес он просто не мог предусмотреть. За три с половиной месяца Эд сам еще не успел приспособиться к своей новой полузрячей жизни. И тем более не знал, что потребуется от меня. Что ж, будем разгребать проблемы по мере их возникновения.

Закончив перестилать постели, я запустила стирку и спустилась вниз. Эд, заслышав мои шаги, окликнул меня из кабинета, дверь в который в последнее время всегда оставлял приоткрытой.

― Вероника, загляни ко мне.

― Да? ― я вошла в привычно затемненную комнату.

― Забыл сказать. Завтра приезжают родители. Вечером поедем к ним. Как раз познакомишься с моим семейством.

Ох! Я как-то и не задумывалась, что, если останусь работать у Эда, то рано или поздно мне придется лично познакомиться не только с его братом, но и со старшими Скворцовыми. А тут, похоже, предстоит не просто знакомство, а настоящая торжественная встреча!

― Форма одежды ― парадная? ― уточнила, пытаясь справиться с волнением.

― Нет, что ты! Простой семейный ужин. Одевайся как тебе будет удобно, ― успокоил Эдуард.

― Хорошо, ― выдохнула я.

― Принесешь мне чаю?

― Сейчас.

Я отправилась колдовать над заваркой. Волнение проходить не собиралось. Наоборот, оно росло, как шапка пены на пивном бокале. Окстись, Ника! Ты же не на смотрины едешь в качестве невесты! Личная помощница ― и только. Незачем придумывать лишнего!

Новый договор, сроком на год, Эд пообещал привезти в понедельник. Сказал, что над документом поработают его юристы. А в воскресенье, как и планировалось, мы отправились в гости к Скворцовым-старшим. Наверное, со стороны это смотрелось не очень умно, но я подготовилась к визиту так, будто и правда еду на смотрины в качестве невесты. Принарядилась, подкрасилась и даже испекла свой фирменный торт «Муравейник».

Виктория и Евдоким Скворцовы оказались очень приятными и простыми в общении людьми. Они встречали нас с Эдом у порога. За их спинами маячил Тимофей.

― Мама, папа! ― Эдуард обнял сначала Викторию, затем ― Евдокима Николаевича. ― Как хорошо, что вы уже вернулись.

― Мы тоже по тебе соскучились, сын, ― растрогался Скворцов-старший.

― Здравствуй, Вероника, ― выпустив из объятий сына, Виктория тут же подошла ко мне, легонько приобняла за плечи и прикоснулась губами к щеке.

Я растерялась и растрогалась.

― Рада знакомству! ― выпалила заранее подготовленную фразу. ― Я вот торт испекла…

― Торт? Давай сюда, Ника! ― рядом тут же возник Тим, отобрал у меня коробку. ― Отнесу на кухню. Мать, ты не представляешь, как вкусно готовит домработница Эда! Вот почему ты ее старшему брату в помощницы определила? Вечно он у тебя в любимчиках ходит!

― А куда я должна была определить Нику? ― улыбка Виктории стала шире, в глазах зажглись лукавые огоньки любопытства. ― Тебе в невесты?

― Да я с ней хоть завтра в ЗАГС! ― Тим отвесил шутливый поклон.

Виктория так же шутливо замахнулась, грозя сыну подзатыльником:

― Неси торт на кухню, хохмач! И не вздумай его трогать, пока не поужинали!

Тимофей легко уклонился от материнской ладони.

― Ну мам, что ты со мной как с маленьким! ― притворно надулся он и, посмеиваясь, пошел на кухню.

Виктория снова обернулась ко мне:

― Как тебе в Яснодаре, Вероника? Парни мои тебя не замучили за две недели? Я знаю, что Тим к вам наведывался чуть не через день.

Только я собралась ответить, как Эдуард подошел, встал рядом, наощупь отыскал и сжал мою ладонь. Я поняла этот жест как молчаливую просьбу не рассказывать Скворцовым-старшим о случае со сковородкой. Успокаивающе сжала в ответ пальцы Эда и предпочла ответить на первую часть заданного Викторией вопроса:

― Яснодар ― очень красивый город! Я в него уже влюбилась! А море ― это вообще что-то неописуемое!

― Ты успела побывать у моря? ― заинтересовалась Виктория.

― Да! На прошлых выходных мы с Эдуардом съездили в прибрежный городок, погуляли по пляжу и даже устроили небольшой пикник! ― поделилась я радостью.

― А меня они с собой не взяли! ― тут же наябедничал Тимофей. ― Единоличники!

― Ты нам и без того глаза намозолил за неделю. Хотели от тебя отдохнуть, ― отмахнулся от него Эд.

Виктория рассмеялась, Евдоким Николаевич ― тоже.

― Хватит гостей у порога томить! Давайте-ка все к столу, ― скомандовал он.

Мы переместились в гостиную, уселись за красиво сервированный стол, на котором уже стояли нарезки, салаты, вино и вода. Эдуард сначала усадил меня, потом уселся сам ― на соседний стул. Тимофей, нарочито тяжело вздыхая и посылая мне притворно-жалостливые взгляды, устроился напротив.

― Какая-то вселенская несправедливость! ― пожаловался он, ни к кому лично не обращаясь. ― Две красивых женщины за столом, и обе ― не мои.

― Так обзаведись своей, ― в голосе Евдокима Николаевича прозвучали предупреждающие грозные нотки, и Тим тут же присмирел.

― Как конгресс? ― Эд решил направить разговор в более мирное русло. ― Где еще были, что видели?

Скворцовы-старшие охотно подхватили тему и принялись делиться впечатлениями от поездки. Я слушала, улыбалась и тоже время от времени задавала вопросы о стране, которую видела только по телевизору. Живые впечатления оказались намного интереснее, чем передачи. Слушая разговоры, я не забывала подкладывать разные вкусности на тарелку себе и ― уже по привычке ― Эду.

Он спокойно и не задумываясь принимал мою заботу, время от времени спрашивал шепотом, склоняясь к моему уху, что есть на столе, и я так же шепотом отвечала.

― Ну, холодные закуски попробовали, можно переходить к горячему, ― в какой-то момент скомандовала Виктория. ― Вероника, ты мне поможешь подать на стол?

― Да, с удовольствием! ― я тут же встала и пошла на кухню следом за хозяйкой приема.

На кухне Виктория извлекла из навесного шкафчика пару больших тарелок, одну подала мне и кивнула на противень с мясом по-французски:

― Переложи, пожалуйста. Вот лопатка.

Пока я выполняла просьбу, сама Виктория перекладывала на вторую тарелку отварной картофель, политый маслом и присыпанный рубленой зеленью.

― Я заметила, как тактично ты помогаешь Эду, ― произнесла Виктория словно между делом. ― И мне нравится, что сын принимает это так спокойно.

― А как иначе? ― растерялась я.

― Когда я пыталась делать для него то же самое, Эдуарда это раздражало, ― Виктория с сожалением вздохнула. ― Почему-то ему казалось, что так я подчеркиваю его… ограниченные возможности. Боюсь, из-за этого в последнее время он почти перестал у нас бывать.

― Возможно, ― кивнула я и замолчала, не решаясь что-то добавить.

Разумеется, у меня были предположения, что Эдуарду трудно и больно буквально в каждой мелочи зависеть от матери, ведь он ― взрослый мужчина, а не дитя несмышленое. И, уже немного зная его, я догадывалась, что он не хочет лишний раз расстраивать Викторию, слишком явно демонстрируя, с какими сложностями постоянно сталкивается.

― Мне показалось, что ты сумела приспособиться к Эду и его проблемам, ― Виктория продолжила расспросы. ― Похоже, тебя совсем не напрягает необходимость ухаживать за ним?

― Это ― моя работа, ― я пожала плечами.

― Да, работа, ― согласилась Виктория. Прозвучало это как-то невесело. ― Но все же у меня возникло впечатление, что мой сын тебе симпатичен.

― Эдуард мне нравится! Он… понимающий. Добрый. Заботливый. Справедливый! ― я и сама удивилась, как много приятных слов вдруг нашла, описывая своего хозяина.

― Да. Он такой. ― Взгляд Виктории потеплел. ― Хорошо, что ты сумела рассмотреть в нем эти качества.

― Хорошо?

― Очень хорошо. Как долго ты собираешься оставаться домработницей Эда? ― Виктория неожиданно сменила тему, и я призналась себе, что совсем перестала понимать, что происходит. Что за странные вопросы задает мне мать Эдуарда?

― До завтрашнего дня, ― сообщила в ответ на последний ее вопрос. ― Эд брал меня на двухнедельный испытательный срок.

― Как ― до завтра? А потом что?! ― Виктория даже отложила в сторону лопатку и шагнула ко мне.

И в этот момент на кухню заглянул Тимофей:

― Может, вам еще один помощник нужен? Что-то вы тут застряли!

Мы с Викторией дружно развернулись и уставились на него. Вот умеет же появиться в самый неподходящий момент!

― На-ка, отнеси на стол, ― Виктория отмерла первой и сунула Тиму в руки блюдо с картошкой. ― С остальным сами справимся, ступай.

Тимофей забрал блюдо, потоптался нерешительно, но все же ушел.

Виктория снова перевела взгляд на меня.

― Не понимаю, ― голос ее зазвучал требовательно. ― Если Эдуард намерен уже завтра с тобой расстаться, то зачем привел к нам на ужин?

― Он не намерен… Тим не дал договорить. Эд предложил мне место личной помощницы.

― И чем это будет отличаться от твоей предыдущей должности?

― Я помогаю ему не только по хозяйству. Иногда заменяю водителя, подбираю одежду, плюс Эд поручил мне разобраться с предложением одной благотворительной организации… ― принялась перечислять я.

Виктория слушала, кивала, а лицо ее становилось все более довольным.

― Значит, тебе удалось завоевать доверие моего сына. Это замечательно! Он мало кого к себе подпускает, тем более так близко. Теперь все в твоих руках, Вероника!

Это что еще за высказывания? На что намекает эта женщина?

― В моих? ― переспросила я, даже не пытаясь скрыть недоумение.

― В наших, ― заговорщицки улыбнулась Виктория. ― Ты ― девушка свободная. Эдуард тоже не женат. И, если тебя не пугают его… особенности зрения, вы могли бы стать парой. Ему очень нужна семья, близкий человек.

― Но Эдуард сказал, что не намерен жениться! Вообще никогда!

― А ты?

― Я тоже не готова к новым отношениям.

Виктория сначала поникла, потом ― насупилась.

― Я думала, это только мой сын такой непробиваемый дурачок. Но, похоже, помощница ему досталась под стать, ― процедила сквозь зубы. ― Ладно, поговорим через месяц. Надеюсь, к тому времени ты подумаешь над моими словами. Будь добра, отнеси мясо на стол.

Я тут же подхватила блюдо и сбежала ― от госпожи Скворцовой и ее требовательного взгляда, от непростого разговора. Понять Викторию я могла. Она ― мать, и желает своему сыну, пусть даже приемному, добра и счастья. Только при чем тут я? Или она для того и уговорила Эдуарда нанять меня, чтобы потом постараться поженить нас? Если это так, то она хитра, как Макиавелли! Но с выбором невесты ― просчиталась. Эдуард Скворцов мне, бесспорно, нравится, но между нами ничего не может быть! Мы оба этого не хотим!

Эд, даром что почти незрячий, изменения моего настроения заметил сразу, как только я уселась на свое место.

― Ты чем-то расстроена, Ника? ― спросил шепотом, пока остальные раскладывали по тарелкам мясо и картофель. ― Мама Вика сказала тебе что-то неприятное?

― Нет, всё нормально, ― соврала я.

― Ты совсем не умеешь лгать, Ника, ― Эд приподнял одну бровь. ― У тебя голос дрожит, и сопишь ты забавно. Как ёжик.

Вот и что отвечать? К счастью, придумывать оправдания не пришлось.

― Где больше двух ― говорят вслух. Что там за секреты у вас, Эд? ― обратился к нам Тимофей.

― Обсуждаем твой великолепный аппетит, ― Эдуард послал брату насмешливую улыбку. ― Я рассказываю Нике, что ты всегда любил пробраться на кухню и утянуть кусочек повкуснее.

― Не было такого! ― возмутился Тим.

― Было-было, ― внезапно поддержала Эдуарда Виктория. ― Помнишь, когда тебе было девять лет…

― Все-все! Один раз не считается! ― пошел на попятную Тим. ― Давайте не будем ударяться в воспоминания о моем детстве.

Скворцовы-старшие дружно рассмеялись, и даже Эд улыбнулся ― уже без насмешки, а открыто и весело. По бокалам вновь разлили безалкогольное вино ― другого на столе и не было. Тарелки тоже были наполнены. Виктория подняла свой бокал.

― За встречу и знакомство мы уже выпили, ― заговорила она. ― Теперь предлагаю выпить за Веронику. С завтрашнего дня она станет личной помощницей Эда. Предлагаю поздравить ее с повышением!

― Поздравляем! Поздравляем! ― подхватили Евдоким Николаевич и Тимофей.

Эд глянул на меня искоса, хмыкнул, поднял бокал и предложил мне чокнуться.

― Так вот о чем вы с мамой Викой секретничали, ― шепнул мне, пока я, смущаясь до слез, дотрагивалась краешком своего бокала до его бокала.

Я смутилась еще больше, поспешно поднесла бокал к губам, отхлебнула, поперхнулась, закашлялась, и, выдавив еле слышное «извините», помчалась в ванную. Там мне удалось откашляться и отдышаться. Но вернуться за стол я все никак не решалась. Сидела на краю ванны, смачивала руки в ледяной воде и прикладывала к полыхающим щекам. Как же неловко вышло! Прямо хоть прячься под этой огромной белой ванной и никогда из-под нее не вылезай!

― Ника? Ты там не утонула?

Ну вот, досиделась. Второй раз Эдуарду приходится выманивать меня из убежища.

― Ника, скажи, что с тобой все хорошо, ― снова позвал меня Эд. В его голосе прозвучало беспокойство.

На ужин с родителями Веронику я пригласил неспроста. Во-первых, знал, что мама Вика хочет познакомиться с ней не только по переписке в интернете и обидится, если я приеду один. Во-вторых, в качестве личной помощницы Веронике предстояло сопровождать меня на встречи и переговоры. Мне было необходимо понять, как ведет себя моя помощница в обществе, умеет ли держаться естественно и непринужденно.

О третьей причине я старался не думать, но она существовала и заключалась в том, что я, кажется, разучился обходиться без Ники, без ее помощи и молчаливой поддержки. Не знаю почему, но мне оказалось легко принимать заботу Вероники. Она подбирала мне рубашки и свитера в тон, накладывала еду на тарелку, водила под руку во время прогулок и даже пару раз находила и зачитывала нужные документы. И это меня нисколько не задевало! Куда исчезло угнетающее, болезненное чувство собственной неполноценности?

Я хотел проверить, смогу ли так же легко принимать помощь Ники не наедине, а в присутствии моих близких. Проверил. Оказалось, что, когда рядом Вероника ― мне даже с родителями за одним столом сидеть проще!

Правда, совсем не отпускать от себя Нику во время ужина не удалось. Сначала мама Вика зазвала мою помощницу на кухню и о чем-то долго расспрашивала. Если бы Тимофей не взялся вовремя поторопить женщин ― я сам сделал бы это.

А потом мою помощницу решили поздравить с новой должностью, а она так смутилась, что захлебнулась вином и сбежала из-за стола. Мама Вика дождалась, пока стихнет доносящийся из ванной надсадный кашель, а потом скомандовала:

― Эд, иди, зови Нику обратно за стол. Сама она, похоже, не решается выйти.

И я пошел. Выманил Нику из-за дверей, за которыми она пряталась, прикоснулся к ее лицу, желая убедиться, что она не плакала, сжал ладонями ее худенькие плечи и вдруг понял, что не могу отпустить просто так.

Меня накрыло ― нежностью, влечением, жаждой близости. Служебный роман? Да и черт с ним! Мы с Никой ― взрослые свободные люди! Кому какое дело, если между нами возникнет что-то большее, чем деловые отношения? Главное, чтобы сама Вероника была не против.

Я обхватил ладонями запрокинутое кверху лицо. Склонил голову и легонечко ― так, чтобы не напугать ― прижался к приоткрытому рту своей помощницы. Потерся губами о ее губы, ожидая, что вот сейчас Ника оттолкнет меня, начнет возмущаться, сопротивляться моему своеволию. Но Вероника в очередной раз сумела удивить. Сначала ― застыла, будто прислушиваясь к ощущениям. Потом вдруг всхлипнула, задрожала и обмякла в моих руках. И тогда я взял ее руки и закинул себе на шею, потом обхватил тонкую талию, сжал трепещущее женское тело и углубил поцелуй. Попробовал на вкус верхнюю губу Ники, потом проделал то же самое с нижней. Провел по ней кончиком языка. Ника снова всхлипнула и попыталась ответить ― робко, нерешительно, будто впервые.

Она точно была замужем? Или ее муж никогда не целовал ее? Как такое возможно?!

Рассуждать было некогда. Думать не хватало сил. Меня несло расплавленным лавовым потоком в пекло страсти. Мышцы натягивались струнами, в висках и в животе пульсировало, в голове росла и ширилась звенящая пустота. С каждым мгновением я все больше забывал, где мы и кто мы. Мир выцветал и терял звуки, утрачивал смыслы и значения. То, что происходило между мной и Никой, становилось явлением вселенского значения ― словно взрыв сверхновой. Я уже не пытался сдерживаться и целовал свою помощницу со всей страстью, которая вдруг прорывала любые плотины и заслоны на своем пути!

Ника отвечала мне ― по-прежнему мягко и несмело. Обнимала и щекотала пальчиками мой затылок, всхлипывала еле слышно, переводя дыхание, и даже не пыталась отстраниться!

― Ой! Я соус пролил! Пойду сполосну руки! ― сквозь звон в ушах донесся до меня сначала голос брата, а потом и его приближающиеся шаги.

Ника тоже услышала их, вздрогнула, рванулась ― и я отпустил ее. Мы отпрянули друг от друга, прижались к противоположным стенам, растрепанные, запыхавшиеся.

― Вы что тут застряли? ― ввалился в темную прихожую Тимофей. ― Я вам не помешал?

― Самую малость, ― не очень приветливо ответил я и двинулся в сторону гостиной. Заодно позвал помощницу и даже протянул ей руку, ― идем, Ника. Договорим дома.

В мою протянутую ладонь легли теплые женские пальцы. Я сжал их покрепче, давая понять, что не хочу отпускать ― ни сейчас, ни потом. Вывел Веронику в гостиную, усадил за стол и уселся сам.

Мама Вика сделала вид, что очень озабочена попытками убрать пролитый Тимом соус. Отец старательно помогал ей, подавая салфетки. Эта возня продолжалась, пока из ванной не вернулся виновник переполоха. Мы с Вероникой успели попить воды, перевести дух и даже взять в руки вилки.

― Кто-то еще желает горячего, или переходим к десерту? ― мама сложила испачканные салфетки на поднос и поставила туда же пару опустевших тарелок.

― Мечтаю добраться до торта, который испекла Ника! ― оживился Тим.

― И я не откажусь, ― подтвердил отец.

Я просто кивнул. Торт или не торт ― мне было без разницы. Хотелось совсем другого десерта. Того, который я не успел толком распробовать и теперь мечтал уложить не на тарелку, а в свою постель.

По телу все еще перекатывались горячие волны, кожу покалывало от возбуждения, в паху тянуло и ныло. Разве мог я знать заранее, что моя помощница ― такая горячая и страстная женщина? Теперь ― знал, и это будоражило до дрожи!

Чаепитие растянулось минут на двадцать. Торт, приготовленный Вероникой, понравился всему моему семейству сладкоежек, и в особенности ― Тимофею. Брат даже постанывал от удовольствия и снова вздыхал, что такая замечательная помощница досталась не ему. Теперь, после поцелуя, его полушутливые выступления начали раздражать меня еще больше. В какой-то момент я даже не выдержал и потребовал:

― Оставь Нику в покое, Тим. Шутка, которую повторяют дважды, перестает быть смешной.

― В самом деле, сын, хватит уже, ― поддержала меня мама Вика. ― Кстати, время позднее, мы с отцом еще не успели отдохнуть после перелетов, так что предлагаю расходиться.

― Давайте помогу убрать со стола, ― тут же вызвалась Ника.

― Спасибо, не откажусь. Собери, пожалуйста, чашки и блюдца, ― мама вручила моей домработнице поднос.

Через пару минут обе женщины ушли на кухню. Я вдруг вспомнил, что не спросил у мамы Вики, куда подевалась найденная ею девушка, которая откликнулась на объявление о суррогатном материнстве, и пошел следом.

― Мама, ты не знаешь, что случилось с женщиной, которая должна была явиться на собеседование по поводу рождения ребенка? ― спросил, переступив порог и отыскав взглядом фигуру Виктории.

Мама Вика повернулась в сторону Вероники, будто желая той что-то объяснить.

― Мне все известно, ― услышал я успокаивающий голос Ники. ― Одно из условий, которые поставил Эдуард, предлагая мне должность своей личной помощницы ― это поиск новой кандидатуры…

― Вот как? ― в голосе матери я услышал растерянность. ― Не ожидала, что Эд решится обсуждать этот вопрос с кем-то помимо меня.

― Мама, я помню, как непросто тебе было согласиться. Теперь эта задача с тебя снята, ― поспешил вмешаться раньше, чем Ника успеет рассказать, как я по ошибке принял ее за суррогатную мать и требовал выполнения контракта.

― Спасибо, сынок. Но ты знаешь, что я все равно сделала бы это для тебя. Я на многое готова, лишь бы помочь…

― Мам, я знаю. Спасибо за все. Так что там с той женщиной?

― Сейчас посмотрю почту и вайбер, ― мама Вика приблизилась, погладила меня по плечу. ― Пойду поищу свой телефон.

Пока мать ходила за телефоном, я уселся на табурет и наблюдал за Вероникой. Насколько мог видеть, она складывала грязные тарелки и блюдца в посудомоечную машину. Мне так много хотелось сказать ей! Поблагодарить за то, что не стала вспоминать о проклятом контракте. Признаться, что я ничуть не сожалею о поцелуе и мечтаю повторить его! Но ― не время и не место. Скажу позже, когда останемся наедине.

― Устала? ― чтобы не сидеть в тишине, спросил у Ники.

― Немного, ― призналась она.

― Понравились тебе мои родители?

― Очень! ― на этот вопрос Ника ответила куда более охотно и живо.

У меня даже потеплело на душе.

― Хорошо, ― мои губы невольно растянулись в улыбке.

Вообще, несмотря на все наши противоречия и споры, улыбаться рядом с Вероникой мне хотелось намного чаще, чем раньше. А после сегодняшнего вечера хотелось не только улыбаться.

― Нашла. Она написала мне в вайбере! ― объявила с порога мама Вика.

― И что пишет? ― я был почти уверен, что ничего хорошего.

― Сейчас открою. Ага… так… ее родственники узнали, что она задумала, и запретили, даже пригрозили выгнать из дома.

― Понятно. Чего-то такого я и ожидал. ― За две недели я успел свыкнуться с мыслью, что этот шанс уже в прошлом, так что почти не расстроился.

Мама Вика огорчилась намного больше:

― Мне очень жаль, Эд. Надо было мне не одну, а двух или трех кандидаток сразу найти и пригласить. Может, уже сладилось бы дело.

Она присела на табурет рядом, прижалась виском к моему плечу.

― А может, все-таки передумаешь? Женился бы, сынок. Невесту я тебе скорее найду…

― Мама! ― возмутился я. Таких разговоров между нами еще не было. ― Прекрати! Еще чего не хватало!

― Простите, я выйду, ― сдавленно пискнула Ника, которая как раз закончила возиться с посудой.

― Погоди, Вероника, ― остановила ее мама Вика. ― Вот скажи: ты пошла бы за Эдуарда замуж?

― Мама, прекрати! ― я уже не просто возмутился, а взвился, будто мне в спину всадили заряд соли из дробовика. ― Ника! Ты не обязана отвечать на этот вопрос!

― Спасибо, ― голос помощницы прозвучал еще тоньше, чем до этого. ― Я там, в гостиной…

― Нет. Нам пора. Иди одевайся. ― Оставаться в родительском доме я больше не мог.

Не было сил выносить это давление, эти вечные разговоры про женитьбу и внуков. Если раньше я от них кое-как отшучивался, то теперь они причиняли боль ― слишком сильную, чтобы шутить. Как моя замечательная и проницательная мама этого не понимает?!

― Прости сынок, но я же хочу, как лучше! ― мама Вика всхлипнула.

Ну вот! Я так и знал: теперь она будет плакать, отец будет осуждающе сопеть и вздыхать, подавать ей воду и тайком курить на заднем дворе. И после этого они обижаются, что я стараюсь к ним как можно реже ездить!

Запретить Эдуарду приставать ко мне с нежностями было просто. Куда сложнее оказалось не разрешать себе вспоминать о поцелуе, не думать о вопросе Виктории: «Ника, а ты вышла бы за Эда замуж?» За две недели работы у Скворцова я поняла, что он никогда не поднимет руку на женщину: не тот характер, не то воспитание. Эд мог быть жестким, требовательным, властным, но в нем не было нездоровой садистской жестокости ― такой, как у моего бывшего.

Родители Скворцова при личном знакомстве тоже оказались добрыми и тактичными людьми. Я видела, с какой любовью они смотрят на сыновей, и с какой искренней симпатией ― на меня. Кто-кто, а Виктория уж точно не стала бы проверять, какое нижнее белье я себе покупаю и что готовлю ее сыну на завтрак или ужин. Да и Эд не потерпел бы такого вмешательства в свою жизнь!

Могла бы я выйти замуж за Эда? ― да! И, похоже, нашла бы не только чудесного мужа, но еще и добрых свекра со свекровью. Настоящую семью. Вот только Скворцов хочет детей, его родители с нетерпением ждут внуков, а я… Я ведь уволюсь, уйду от Эдуарда, как только у него появится ребенок от суррогатной матери. Не смогу быть рядом с малышом, смотреть на него, слышать его плач и лепет! Мое сердце истечет кровью, разорвется и остановится!

Эд даже не догадывался, что, доверив мне поиски суррогатной матери, обрек меня на пытку. Чем больше я привязывалась к своему хозяину, тем больнее становилось думать о неминуемой, неизбежной разлуке. Но я не посмею подвести Скворцова. Выполню его поручение. Вот только, дав ему это обещание, почувствовала себя так, будто я ― волчица, которая попала в капкан и вынуждена отгрызть себе лапу, чтобы спастись…

Такие мысли донимали меня и в ночь после визита к Скворцовым старшим, и долгое время после. Тем временем, с понедельника началась другая жизнь. Сразу после завтрака Эд позвал меня в свой кабинет:

― Я так понимаю, ноутбука у тебя нет?

― Нет.

― Думаю, планшета тебе хватит, чтобы справляться с любыми поручениями. ― Скворцов выдвинул средний ящик стола, отыскал и подал мне коробку. ― Это подарок брата… мне он не пригодился.

― Почему? ― не сообразила я.

― Надо настраивать на голосовые команды, как ноутбук и смартфон. Не было смысла. Зато теперь тебе будет, на чем работать.

Ох! Я как-то и не задумывалась, что сенсорные экраны абсолютно непригодны для слабовидящих!.. Вот и еще один болезненный укол в сердце Эда…

― Спасибо! Мне планшет очень кстати! ― я шагнула к своему хозяину, забрала у него коробку и даже чуть было не потянулась поцеловать мужчину в знак благодарности.

Остановилась в последний момент. Глянула на Эда настороженно: заметил ли он мой порыв? Похоже, не заметил ― зрение не позволило. Стало одновременно и легче ― не придется смущаться и оправдываться, ― и стыдно за эту несвоевременную радость, в основе которой ― чужая беда.

― Давай так, Ника, ― тем временем взялся распоряжаться Эдуард. ― С этого дня ты занимаешься только мелкой текущей уборкой, а для полноценной ― вызываешь бригаду из клининговой компании. Завтраки по-прежнему на тебе. Ужины ― как получится. Успеваешь ― готовишь сама. Нет ― заказываешь в ресторане «Улитка». Вот их визитная карточка, там адрес сайта, изучишь меню и условия доставки.

― Хорошо. ― Я сунула визитку в карман фартука.

― И займись, пожалуйста, поиском суррогатной матери сегодня же. Это главное, чего я от тебя жду.

― Поняла.

Мне удалось ответить спокойно, хотя внутри все сжалось.

Эд простился и уехал на работу.

Я извлекла из коробки планшет ― одна из новейших моделей! ― включила, настроила интернет. Забила в строку поиска запрос «суррогатная мать в Яснодаре». Принялась изучать ссылки. Их оказалось совсем немного, и добрая половина не относилась напрямую к Яснодару и области, а предлагала поиск по всей России.

Вот и первая проблема: я не знала, как смотрит Эд на то, чтобы женщина была иногородней. Надо будет уточнить вечером. А пока придется изучать местные предложения. Два из них ― от местных центров ЭКО. Логично. Именно эти клиники и занимаются, в конечном счете, самой процедурой. Кстати, возможно, в одну из них обращалась мать Эда, Виктория? Раздумывала и колебалась я недолго. Телефон Виктории у меня имелся, как и контакт в вайбере. Отыскала и набрала номер женщины. Она сняла трубку очень быстрою

― Вероника, что случилось? ― спросила, как мне показалось, с беспокойством.

― Все хорошо. Эдуард на работе. А мне, если у вас найдется минутка, нужна помощь… подсказка.

― Да, разумеется. Все, чем смогу. ― Даже по телефону я услышала, что Виктория выдохнула с облегчением.

― Мне было бы проще искать будущую мать для ребенка Эда, если бы я знала, куда вы обращались и что узнали, когда занимались этим вопросом сами…

― Ах, вон оно что! Слушай…

Виктория рассказала, что в одном из центров репродуктологии Яснодара ей порекомендовали трех женщин. Виктория созвонилась со всеми. На собеседование согласилась прийти только одна, но так и не пришла. Во втором центре специалисты заявили, что центр не готов взять на себя ответственность по поиску суррогатной матери, но готовы работать с женщиной, если она обратится к ним как клиент.

― Получается, в центры звонить бесполезно, ― подытожила я наш разговор.

― Выходит, так, ― подтвердила Виктория.

― Спасибо большое за помощь! ― я быстро распрощалась с женщиной, взяла планшет, перешла по новой ссылке.

Удача! Наконец-то! На сайте, больше похожем на доску объявлений, нашлось целых двести пятьдесят предложений об услуге по вынашиванию чужого ребенка. Не может быть, чтобы среди двух с половиной сотен женщин не нашлась та единственная, которая поможет Эдуарду Скворцову осуществить его мечту!

Легкое воодушевление от находки быстро схлынуло при мысли о том, что разговаривать со всей этой толпой, приглашать женщин на знакомство и собеседование предстоит мне. Обзвонить двести пятьдесят номеров, поговорить с каждой женщиной, определить, стоит ли иметь с ней дело дальше…

Как?! Как я с этим справлюсь? И сколько времени потрачу?

Так, спокойно, Ника. Надо мыслить трезво и логически.

Прежде всего, необходимо определиться с критериями отбора. Тут мне поможет мое образование. К счастью, кажется, я еще не забыла, чему нас учили.

Итак, первое и главное ― здоровье женщины. Значит, у претендентки должен быть свежий медосмотр, а заодно справки от психиатра и нарколога. Да-да, как на водительской комиссии! Дело-то пусть частное, но не менее важное!

Я создала в текстовом редакторе табличку, внесла в нее первые три столбца.

Что там у нас еще важно учесть? Правильно, место жительства: сам Яснодар, пригород, весь край или вообще другой регион. В табличке появились еще четыре столбика.

Идем дальше. Если мы хотим, чтобы претендентка не сбежала до начала, в процессе или после ― важно убедиться в ее адекватности. Понятно, что это будет проще определить при личном знакомстве, но и телефонный разговор может многое дать. Например, можно обратить внимание, насколько вежливо и спокойно женщина будет отвечать на вопросы, согласится ли предоставить справки.

В табличке появилась еще пара столбцов.

Дальше я вписала вопросы о семейном положении, о наличии детей и опыта суррогатного материнства.

Ну и, наконец, цена вопроса. Сколько будущая суррогатная мать просит за свою услугу. Не думаю, что Скворцова остановит денежный вопрос, но я-то могу прикинуть, каков средний ценник, и сразу отсечь дам со слишком высокими запросами. От таких потом головной боли не оберешься!

Опросник был готов.

Можно звонить.

Посмотрим, как много женщин я успею отыскать и опросить за один день.

Дозвониться удалось по первому же номеру.

― Алле! Кто это? ― услышала я запыхавшийся высокий голос. Похоже, женщина куда-то шла и разговаривала на ходу.

― По объявлению о суррогатном материнстве…

― Уже поздно! Я… забыла объявление удалить. Не звоните мне больше!

― Хорошо. Извините за беспокойство.

Ответом мне стали короткие гудки.

Могла бы, вообще-то, попрощаться. Ладно, люди разные бывают. Идем дальше. Я открыла следующее объявление, позвонила.

― Да? ― новая собеседница была, судя по всему, постарше, и никуда не спешила.

― Я по объявлению о суррогатном…

― Вася, отойди от плиты! И в носу не ковыряй, пальчик застрянет! ― перебила меня женщина. Раздался шлепок и обиженный детский рев. ― Отойди, я сказала!

Уф. Сразу положить трубку, или все же попытаться что-то выяснить?

― Девушка, если вам сейчас неудобно говорить… ― начала я.

― Все мне удобно! Вам суррогатная мать нужна? Так я готова!

― Хорошо, тогда ответьте, пожалуйста, на несколько вопросов.

― Спрашивайте. А вам для себя?

Вот и что отвечать? Понятно, что не для газеты. Но и не совсем для себя.

― Для брата, ― решилась я на маленькую ложь.

Надо не забыть Эдуарда предупредить. А то неловко получится, если одна из женщин при дальнейшем знакомстве назовет меня его сестрой, а он будет растерянно хлопать глазами.

― Понятно. Так что за вопросы? Вася, иди вон с машинкой поиграй!

Несмотря на периодические выкрики в адрес сына, женщина постепенно ответила на все мои вопросы, согласилась предоставить справки и явиться на собеседование. Жила она в одном из поселков неподалеку от Яснодара, что тоже было неплохо. Растила сына одна и очень хотела получить крупную сумму на ремонт дома. Заработать другим способом не надеялась, потому решилась дать объявление.

Если закрыть глаза на просторечный говор и воспитательные шлепки по Васиной попе, женщина мне в целом понравилась, и я отметила ее как одну из возможных кандидатур. Простилась с ней и набрала еще один номер. Потом следующий. И еще, и еще…

К вечеру мне удалось обработать первые пятьдесят объявлений. Я подвела итоги, занося их в таблицу. По восьми номерам ― городским, не мобильным ― дозвониться не удалось. Возможно, никого не было дома. Придется звонить в более поздние часы. Четыре номера от мобильных операторов оказались не в сети. Тоже придется перезванивать. Из оставшихся тридцати восьми женщин почти половина оказалась иногородними. Их я решила оставить на крайний случай.

Из тех двух десятков абонентов, что жили в самом Яснодаре или поблизости, трое сказали, что объявление уже не актуально, четверо заломили нереальную цену, шестеро отказались идти к наркологу и психиатру, причем громко и нецензурно возмущались такому требованию. Еще две женщины ни разу не рожали, и даже не знали, что не рожавших в суррогатные матери не берут.

Зачем я ее поцеловал? Поддался порыву, узнал вкус губ Вероники и сошел с ума. Когда-то я назвал бы это сумасшествие сладким. Ведь что может быть слаще, чем грёзы о желанной женщине? Только теперь эти мечты отдавали горечью несбыточности. Каждая встреча с личной помощницей стала мучением. Каждое расставание ― мучением второе большим. Мне было плохо без Ники, а когда она оказывалась рядом ― ломало от невозможности прикоснуться, прижать к себе, зацеловать до кругов перед глазами…

― Вероника, что тебе удалось выяснить насчет суррогатной матери? ― я освежился, переоделся и спустился на первый этаж, где помощница уже накрывала ужин.

Чувства чувствами, а цель у меня была. И отступать от нее я не собирался.

― Неожиданно много, ― порадовала Ника. ― Нашла в сети сайт, что-то вроде местной яснодарской барахолки, где люди предлагают или ищут всё, что продается или покупается.

― И что там? ― поторопил я Нику, которая говорила слишком медлительно и задумчиво.

― Двести пятьдесят объявлений от женщин, готовых стать суррогатной мамой. ― Цифры Вероника нарочно подчеркнула голосом. Вероятно, чтобы я осознал масштабы предложения.

― Вот что значит современная девушка, которая знает, как и что искать в сети. Мама Вика и близко не подобралась к этому кладезю ценных сведений. ― Мне захотелось похвалить Нику, может, даже сделать ей комплимент.

Вероника моей попытки не заметила. Ответила все так же безэмоционально:

― За день я обзвонила пятьдесят номеров. Из тех, кому дозвонилась, выбрала пятерых женщин, с которыми, как мне кажется, имеет смысл поговорить более детально.

― Знаешь, после того как ты очень красиво разобралась с теми аферистами-благотворителями, я даже не сомневался, что эта задача тоже окажется тебе по плечу, ― сделал я еще одну попытку польстить своей помощнице.

С теми ребятами она и в самом деле разобралась красиво. Убедившись, что организация не зарегистрирована в областном комитете по социальному обеспечению, решила на этом не останавливаться. Позвонила по указанному в письме номеру, побеседовала с диспетчером, договорилась о встрече, разузнала адрес офиса и передала его в правоохранительные органы.

― Эдуард, мне приятно, что ты высоко ценишь мои деловые качества, ― Вероника сдалась и перестала делать вид, что не замечает добрых слов в свой адрес. ― Но у меня к тебе куча организационных вопросов.

― Спрашивай.

― Ты сам будешь разговаривать с девушками или намерен поручить это мне? Если сам, то когда тебе будет удобно принять претенденток?

― А почему ты не рассматриваешь вариант, когда собеседование мы будем проводить вдвоем? Мне бы хотелось, чтобы ты пообщалась с каждой и потом поделилась своими впечатлениями. Я ведь даже не смогу рассмотреть, насколько опрятно выглядит гостья. Кажется ли она здоровой. Вдруг у нее зубов нет и лицо в прыщах?

Вероника неожиданно захохотала:

― Ой, Скворцов! А-а-а! Ну насмешил! Ха-ха! Какое тебе дело до зубов и прыщей? Ты же не невесту выбираешь!

И чего такого смешного я сказал? Уже второй раз Ника смеется надо мной! Я ей клоун что ли? Что-то ни секретарь, ни замы, ни другие подчиненные ничего подобного себе не позволяли. Насмешливый тон помощницы слегка задел моё самолюбие, но это было даже… освежающе. Как веер холодных брызг в лицо в душной комнате. Злиться на Веронику я не мог и не хотел.

Решил объясниться:

― Чистая кожа и хорошие зубы говорят об общем состоянии здоровья женщины. Или ты так не считаешь? Понимаю, что я не лошадь на базаре выбираю, но ведь чем здоровее будущая мать, тем меньше проблем с беременностью!

― Да, Эд, ты прав. Прости. Сама не понимаю, с чего вдруг меня на «ха-ха» пробило, ― тут же повинилась Ника. ― Кстати, все женщины, которых я выбрала для собеседования, готовы пройти медицинскую комиссию. Так что вопрос их здоровья тебя беспокоить не должен.

― Хорошо. Тогда вызывай троих на субботу, начиная с полудня. И двух оставим на воскресенье, поговорим с ними после занятий в школе с Найджелом.

― Поняла. Перебирайся за стол.

Поужинали мы быстро, перебрасываясь какими-то незначительными фразами на общие темы. Потом отправились на прогулку с Найджелом.

Когда вышли из подъезда, Вероника по привычке взяла меня под локоть. Вот только мне такой близости было мало. Пусть я не мог целовать Нику без ее согласия, но желание почувствовать ее тепло было сильнее меня. Я перехватил ее ладонь, сжал чуть сильнее, давая понять, что не отпущу.

Вероника замялась, вздохнула, но потом смирилась и тоже слегка сжала мои пальцы. Мы зашагали по дорожке, держась за руки, словно парочка. Впереди нас деловито вышагивал Найджел. Я вдруг поймал себя на мысли, что впервые за несколько месяцев чувствую себя почти счастливым. И все просто потому, что рядом со мной идет девушка, пробудившая во мне особенные чувства. Новые, никогда ранее не испытанные. Ведь ни одна из женщин, с которыми я встречался, никогда не вызывала во мне даже слабого подобия того волнения, желания и притяжения, какие вызвала Ника.

Что это? Влюбленность? Или просто мои страхи перед одиноким слепым будущим заставляют меня придумывать то, чего нет? Как разобраться в себе? И надо ли разбираться? Ведь я уже решил, что не готов жениться, потому что не хочу ни для кого становиться обузой!

― Ты так сжал мою руку, Эд, что мне почти больно, ― пожаловалась Ника. ― Прекрати думать о плохом! Скоро твое желание сбудется, и у тебя появится ребенок. Сын или дочь.

― Прости, не хотел, ― я немного разжал пальцы, но руку Ники не выпустил. ― Что-то твой голос тоже не слишком радостно звучит. Что-то случилось?

― Пока нет.

― Что значит ― пока? ― насторожился я. Такое вступление мне совсем не понравилось. Появилось ощущение надвигающейся беды. ― Давай, рассказывай!

― Наверное, об этом слишком рано говорить, Эд. Еще год впереди…

Год у нее впереди! Знакомо! Я тоже когда-то думал, что у меня впереди и год, и два, и десяток лет. Оказалось ― ничего подобного. С того дня, как я впервые заметил, что вдруг стал плохо видеть то, на что прямо направлен взгляд, и до выпадения половины полей зрения прошло всего-то полторы недели. А я ведь даже не сразу брату об этом сказал, хотя Тимофей ― врач. Впрочем, в моем случае, обратись я раньше или позже ― это ничего не изменило бы…

― Ника, сказала «а» ― говори и «б», ― потребовал я. ― Поверь, у меня достаточно в жизни неопределенности, чтобы гадать еще и о том, что ты там через год выкинуть надумала.

Вероника перевела нас с Найджелом через дорогу. Вздохнула, явно набираясь решимости, потом выдала:

― Как только у тебя появится ребенок, Эд, я уволюсь.

Сказала ― и замолчала. Видимо, давая время на осмысление. Но я словно резко отупел от ее слов. Попытался осмыслить ― и не смог. Повторил ее фразу про себя раз, другой. Потом переспросил, желая убедиться, что правильно расслышал:

― Ты намерена оставить место моей личной помощницы из-за того, что у меня появится сын или дочь? Я правильно понял?

Ника отодвинулась, выдернула пальцы из моей ладони. Я тут же остановился. Найджел недоуменно гавкнул, требуя продолжения прогулки.

― Найджел, сидеть. Тихо! ― приказал лабрадору. Потом снова обернулся к помощнице. В темноте я с трудом различал очертания ее фигуры. ― Вероника?

― Ты не понимаешь, Эд! ― с отчаянием в голосе воскликнула она.

― Не понимаю, ― подтвердил как можно спокойнее, хотя в груди что-то болезненно сжалось, мешая дышать. ― Объясни, чем рождение ребенка помешает тебе выполнять обязанности личной помощницы?

― Мне будет невыносимо видеть малыша. Слышать его смех или плач. Ощущать запахи детских смесей… это все… оно слишком еще живое в памяти, Эд! Не знаю, смогу ли я вообще когда-нибудь забыть!..

Теперь в голосе Ники зазвенели слезы.

А я… я понял, какой я идиот. Как же, наверное, мучительно для Вероники искать для меня суррогатную мать, думать о том, что какая-то малознакомая женщина будет носить ребенка, прекрасно зная, что он чужой. Что эта женщина спокойно отдаст кому-то то, что является для Ники самым дорогим, что было у нее отнято ― жестоко, безвозвратно!

Наверное, мне следовало бы отпустить Веронику прямо сейчас, чтобы не мучать ее. Я мог бы позаботиться о том, чтобы она нашла хорошую работу. Мог бы помочь ей с жильем. Но стоило представить, как вновь опустеет мой собственный дом, когда из него исчезнет голос Ники, звук ее шагов, аромат ее шампуня и такой уютный запах выпечки, как боль в груди стала почти невыносимой.

― Ника, дай пожалуйста руку! ― попросил я, протягивая открытую ладонь к замершей в паре шагов темной тени.

Чуть дрожащие ледяные пальцы коснулись моей кожи. Я сжал их, поднес к губам, принялся дуть, пытаясь согреть.

― Я хотел бы тебя отпустить, Вероника. Завтра, или через пару дней. Но, прости, ― не смогу. Ты… нужна мне! ― это признание вырвалось так внезапно, что я сам задохнулся от собственных слов. От понимания их правдивости. ― Можешь возненавидеть меня за эгоизм, но уж этот контракт я не отменю!

― Не надо. Я не хочу от тебя уходить. И помогу тебе, как и обещала. Сделаю все, чтобы твоя мечта сбылась, хотя не понимаю, почему ты решил… так. И куда спешишь.

― А ты не догадываешься, куда? ― я вдруг понял, что никогда и никому, даже маме Вике, не озвучивал свой главный страх, который гнал меня вперед ― все быстрее и быстрее, требуя обогнать само время.

― Нет. Я пыталась понять, к чему такая спешка… ― Ника запнулась.

Я еще крепче сжал ее пальцы, которые начали согреваться в моей руке. Выходит, она думала обо мне! Значит, я ей не так уж безразличен?

― Давай договоримся. Откровенность на откровенность. Я расскажу тебе, почему тороплюсь, а ты расскажешь, что произошло с твоим сыном. Знаю, что это больно вспоминать, но надеюсь, тебе самой станет легче, когда ты поговоришь все вслух. А я смогу лучше понять тебя.

Ника замерла. Вдохнула и задержала дыхание, готовясь что-то ответить. Её пальцы снова задрожали у меня в ладони. И все же она решилась.

― Хорошо. Но ты первый, ― неровным голосом выдавила она.

Найджел снова гавкнул.

Ника вздрогнула. Я уже собирался отругать парня, приказать ему и дальше сидеть тихо, но Вероника, не отпуская моей ладони, двинулась вперед:

― Идем, Эд. Найджелу нужно на площадку. А мы с тобой и там поговорить успеем.

― Да, так тоже можно. ― Я позволил помощнице снова вести себя.

До площадки оставалось не более сотни шагов. Мы проделали их в задумчивом молчании.

― Пришли, ― объявила, наконец, Ника.

― Отлично. Гуляй, парень! ― Я спустил Найджела с поводка. Снова отыскал и сжал руку помощницы. ― Ну что, ты готова услышать мои признания?

― Да, наверное… ― не слишком твердо, но все же согласилась она.

Мне тоже было немного не по себе. Но вместе с тем я чувствовал, что все делаю правильно. Нам следует довериться друг другу. И первый шаг обязан сделать я.

Боюсь? ― Да! Скворцов попал в точку. Озвучил то, до чего сама я не смогла дойти. Не сумела заглянуть дальше, потому что видела и ощущала только боль, которая поглощала, сковывала, ослепляла.

Открытие потрясло меня. Оказывается, всеми моими действиями последние пару лет руководил только страх. Поэтому я все время бежала. От всех, от всего. Не пыталась бороться, не решалась остановиться.

Но бежать от Эдуарда мне не хотелось. Его руки так крепко и бережно сжимали мои плечи! На его лице было написано сострадание. Разве так бывает? Неужели существуют мужчины, способные так глубоко сопереживать чужому горю?

Поверить в это очень хотелось, хотя весь предыдущий опыт говорил мне, что расслабляться нельзя.

― Ты прав, Эд. Боюсь, ― я оторвала голову от его груди. Выбралась из тесного кольца рук. ― И пока не знаю, как с этим справиться.

― Оказывается, нам обоим страшно. ― Эд криво, горько усмехнулся. ― Только ты боишься прошлого, а я ― будущего. Пошли домой, Ника. Найджел уже нагулялся.

Больше к этому разговору мы не возвращались ― ни в этот вечер, ни в другие. Скворцов стал отстраненным и сдержанным. Он не пытался поцеловать меня снова, и от этого на душе с каждым днем становилось все тоскливее. Но ведь я сама оттолкнула его ― уже дважды!

К выходным я обзвонила больше половины объявлений, исписала пометками целый блокнот и назначила собеседование первой пятерке претенденток. Занимаясь домашними делами и поисками суррогатной матери для Эда, я то и дело вспоминала последнюю горькую фразу Эда: «Ты боишься прошлого, а я боюсь будущего».

Скворцов, как всегда, был прав.

Но ведь это глупо ― бояться прошлого? Оно ведь уже ушло. Я его пережила, а значит ― победила! Эти мысли удивительным образом меняли меня изнутри. Прогоняли боль, дарили утешение и желание жить ― не существовать, а жить полной и яркой жизнью! Я вдруг почувствовала себя сильной ― даже более сильной, чем раньше.

И мне безумно хотелось отблагодарить Эдуарда за этот подарок, постараться сделать так, чтобы он тоже почувствовал себя сильным и бесстрашным! Если бы я еще знала, как это сделать…

Мне вдруг стало невероятно важно разобраться, что это за синдром Лебера, почему он возникает и есть ли хоть какие-то шансы на улучшение. Все свободное время я теперь проводила на сайтах и форумах, посвященных этому заболеванию. Читала, вникала, участвовала в обсуждениях и задавала вопросы консультантам. Ну не может же быть, чтобы совсем ничего нельзя было сделать?! Или может?

В субботу, как и договаривались, прямо на квартиру к Эду одна за другой явились первые три женщины, готовые выносить его ребенка. Я встречала их у дверей, помогала раздеться, провожала в кабинет. Эд расспрашивал их о жизни, о детях и работе, незаметно вытаскивая главное: что привело их к решению стать суррогатной матерью.

Сами женщины, едва завидев Скворцова, начинали светиться, улыбаться, кокетничать и флиртовать. В их взглядах, направленных в мою сторону, появлялась зависть и нехорошая задумчивость. Похоже, каждая спешила примерить на себя роль не суррогатной матери, а жены самого богатого бизнесмена Яснодарского края. А меня, разумеется, тут же зачисляли в разряд соперниц.

Вот и пусть! Пусть считают, что место возле него занято ― меньше будут досаждать моему хозяину! Эдуард сам говорил, что не намерен жениться!

Наконец, все три субботних визитерши ушли, а мы со Скворцовым перебрались в гостиную. Я взялась возиться с ужином. Эд устроился на диване, положил ладонь на голову Найджела, начал почесывать своего любимца за ухом.

― Что думаешь, Ника? Как тебе дамы? ― спросил устало.

Я никогда не видела его таким измотанным. Складывалось ощущение, что три эти встречи выжали из него все соки.

― Женщины как женщины, ― отозвалась миролюбиво. ― У каждой своя непростая история.

― И каждая готова была из юбки выпрыгнуть, чтобы понравиться, ― поморщился Эд. ― Подозреваю, что вторая, как ее там… Люся?

― Да, Людмила…

― В общем, если бы не твое присутствие, эта Люся, наверное, предложила бы приступить к процессу зачатия прямо там, у меня на столе.

Я невольно хмыкнула. Да уж, Людмила не стеснялась. И юбку повыше подтянула, и бюст четвертого размера чуть из декольтированной блузы не выронила. Напрасно старалась. Не догадывалась, бедняга, что Скворцов ее ужимок увидеть не мог.

― Я так понимаю, тебе ни одна из женщин не понравилась? ― спросила сочувственно.

― Им не обязательно мне нравиться. Я лишь хочу найти ту, которая будет серьезно настроена выполнить свои обязательства. Как думаешь, хоть одна из трех на это способна?

― Не знаю, Эд. Третья, Наталья, показалась мне довольно разумной и сдержанной. Но у нас завтра еще две встречи.

― Да, посмотрим, кого нам завтрашний день пошлет…

Я подошла, положила ладонь на плечо своего хозяина, сжала его легонечко, давая понять, что рядом. Эд слабо улыбнулся, пожал мои пальцы.

― Не представляю, как я обходился без твоей помощи, Ника.

― Все будет хорошо. Ты бы и сам справился, я уверена. Но все равно рада, что могу сделать для тебя что-то важное.

В ночь с субботы на воскресенье меня снова одолела бессонница. Я гоняла и гоняла по кругу мысли. Думала о том, что Скворцов мне безумно нравится, а я ― можно не сомневаться ― нравлюсь ему. О том, что с каждым днем мне все меньше хочется оглядываться на прошлое и убегать от него. О том, что одну из женщин Эд обязательно выберет, и мне придется потесниться, уступая ей место рядом со своим хозяином, а мне, кажется, этого совсем не хочется!

Воскресенье принесло сюрприз.

Пришла очередная претендентка, представилась Дарьей. Я провела ее в кабинет Скворцова. Предложила стул:

― Присаживайтесь, Эдуард Евдокимович хочет задать вам несколько вопросов.

Но Дарья подлетела к столу, за которым сидел Эд, оперлась на него руками, склонилась к Скворцову:

― Эдинька? Привет, дружочек! Вот не думала, что это ты решил, как звезда эстрады, детей без матери нарожать!

Эд запрокинул голову, словно пытаясь рассмотреть что-то на потолке. Я-то знала: так он видит лучше всего. А вот Дарья слегка оскорбилась:

― Узнаю твою надменную манеру смотреть на людей свысока!

― А я узнаю твою привычку обходиться без лишних церемоний, Даша, ― по бесстрастному лицу и ровному тону Скворцова я не смогла понять, рад ли он неожиданной встрече.

― А, признал все-таки! ― Дарья присела на край стола, за которым сидел Эд. ― А ты, значит, личной помощницей обзавелся? Милая девочка, но простоватая. Впрочем, ты всегда на таких западал. И как она тебе? Хорошо подмахивает?

Признаться, я даже не сразу сообразила, на что эта Дарья намекает. А когда поняла ― испытала огромное желание облить нахалку литром горячего кофе.

― Пойду, приготовлю тебе чай, Эд, ― вскочила я и помчалась к дверям, не желая ничего больше слышать.

― Беги, беги в норку, мышь серая. А то злая кошка тебя сейчас слопает! ― усмехнулась Дарья.

Скворцов встал из-за стола так резко, что стул на колесиках отъехал и ударился спинкой о стену. От неожиданности я замерла на полпути к дверям.

― Вероника, подойди ко мне, ― потребовал Эд.

Его голос звучал так грозно, что убежать мне захотелось еще больше. Но ослушаться приказа я не посмела. Приблизилась, и Эд тут же поймал меня за локоть и подтянул к себе вплотную.

― Дарья, сейчас же извинись перед Вероникой!! ― потребовал он у женщины, которая тоже явно струсила и даже спрыгнула со стола и отошла на пару шагов.

― Ладно-ладно. Простите, девушка, ― абсолютно неискренне скривилась Дарья и тут же пошла в новую атаку. ― Эд, может, поговорим без свидетелей? Пусть… твоя помощница в самом деле кофе сварганит. Я не откажусь от чашечки эспрессо.

― Не о чем разговаривать. Ты не будешь суррогатной матерью моего ребенка.

― Могу просто родить от тебя. Зачем усложнять? ― цинично усмехнулась женщина. ― Само собой, не за просто так.

― Да что ты? Всегда восхищался твоей неприкрытой жаждой наживы. А как к этому отнесется твой второй супруг? Ты же вроде замуж собиралась? ― Эдуард ответил ей не менее жесткой и пренебрежительной усмешкой.

― Не твое дело, Скворцов! ― теперь Дарья разозлилась по-настоящему. У нее даже ноздри начали гневно раздуваться, а оскал стал совсем акульим.

― На том и порешим. Моя жизнь ― мое дело. Твоя ― твое. Можешь быть свободна.

― Ну, если вдруг передумаешь или захочешь расслабиться и покувыркаться ― звони. Номер я не меняла. Надо же иногда отдыхать от помощниц… ― Дарья снова бросила на меня пренебрежительный взгляд.

― Я провожу. ― Скворцов отпустил меня, подошел к выходу из кабинета, открыл дверь и кивнул Дарье, показывая, чтобы убиралась.

Они вышли. Я ― следом.

Кому как, а мне после такого концерта точно кофе не помешает!

Я прошла в кухонный уголок, включила кофеварку. Встала у окна, глядя во двор. За моей спиной щелкнул замок: Эдуард запер дверь за посетительницей. Потом раздались приближающиеся шаги. Теплые сильные ладони легли на мои плечи. К моей спине прижалось твердое мужское тело.

― Прости, Ника. Ты не должна была все это услышать…

― Пустое. Не извиняйся. Ты не мог знать, кто придет и не должен отвечать за идиотские поступки взрослой женщины, которая, к тому же, для тебя чужой человек. Ведь она для тебя чужая?

― Совершенно. Встречаться с ней было с моей стороны невообразимой глупостью. Но когда-то мне показалась пикантной ее… развязность. Тогда я считал, что это ― внутренняя свобода и раскрепощенность.

― Да уж, ― только и смогла ответить я.

― Сделаешь мне чаю? ― попросил Эд.

― Конечно! Спасибо, что заступился за меня.

― Я всегда буду защищать тебя, Ника! ― неожиданно горячо пообещал Скворцов. Запнулся и договорил гораздо тише. ― Пока ты здесь, со мной… работаешь на меня.

Ох! Как же я мечтала услышать когда-нибудь такие слова от любимого мужчины! Как надеялась, что однажды встречу сильного, честного, верного человека, способного стать опорой в трудные дни!

И вот ― дождалась. От своего нанимателя, босса, хозяина. От мужчины, который готов пустить меня в свою жизнь, но не готов жениться. Как уживаются в его голове такие противоречия? И как мне быть с тем, что с каждым днем я все больше склонна принять его странное, нелогичное, но такое заманчивое предложение?

Мы уселись за стол. Я принесла кофе для себя и чай для Эда. Поставила на стол вазочку с медовым печеньем, которое приготовила накануне вечером.

― Еще одна встреча, Эд, ― произнесла задумчиво. ― Что-то мне подсказывает, что из пяти женщин лучшим выбором окажется вчерашняя Наталья.

― Похоже на то, ― согласился Скворцов. Потом вдруг признался. ― Начинаю думать, что вся эта затея с суррогатной матерью ― напрасная потеря времени. Или нужно было ехать куда-то в Европу. Обошлось бы дороже, но зато все хлопоты взяли бы на себя агенты. Ты бы согласилась меня сопровождать?

Не знаю, за какие подвиги или страдания жизнь вознаградила меня, когда усилиями мамы Вики в моем доме появилась помощница по хозяйству. Вероника. Женщина-фея. Добрая волшебница, сумевшая вдохнуть жизнь в мой дом и надежду в мое сердце. Колдунья, разбудившая чувства и всколыхнувшая все самое светлое в моей душе.

Всего за неделю она сумела отыскать для меня несколько женщин, готовых стать суррогатной матерью для моего ребенка. Я согласился бы на помощь любой из них, даже свою бывшую любовницу, Дарью, не решился бы прогнать, если бы не видел другого выбора. Но выбор был. И он пал на Оксану.

История этой женщины и ее сына тронула во мне самые тонкие струны. Мне захотелось помочь ей ― без всяких условий. Я почти потерял зрение, а сын Оксаны, маленький мальчик Артем ― почти утратил слух. Разумеется, я тут же решил помочь ― без всяких условий! Но и отказываться от помощи Оксаны, которая своей искренностью напоминала мне Веронику, я не стал.

Уже в понедельник Оксана подписала контракт. Во вторник мы втроем отправились в лучшую клинику репродуктологии Яснодарского края. Нам тут же выделили персонального менеджера, который должен был организовать и согласовать весь процесс ― от обследования до сопровождения беременности.

Дело, которое так долго пробуксовывало, вдруг тронулось с места и покатилось, набирая разгон, словно шар по гладкому склону. Уже к середине декабря все обследования были пройдены, и Оксану начали готовить к предстоящей операции ЭКО. Одновременно мне было предложено выбрать донора яйцеклетки из базы, в которой имелось почти тысяча вариантов. Разумеется, мне снова пришлось обратиться за помощью к Веронике.

Я понимал, что новое поручение не обрадует мою помощницу, да и сам немного страшился того что делаю. Ведь каждый новый шаг, который приближал меня к появлению ребенка, одновременно отдалял меня от Ники. Даже думать об этом было больно, но другого выхода я не видел.

Этот хмурый декабрьский вечер почти ничем не отличался от череды таких же. Мы с Никой, как всегда, поужинали, оделись потеплее и отправились выгуливать Найджела. Улица встретила нас легким морозцем. Под ногами хрустел тонкий лед, прихвативший мелкие лужицы. Гул моторов изредка тревожил тишину. Вероника привычно держалась за мой локоть, направляя меня и одновременно опираясь на мою руку.

― Ника, мне снова придется просить тебя сделать для меня кое-что важное, ― начал я, когда мы перешли проезжую часть и углубились в парк.

― Судя по твоему тону, просьба мне вряд ли понравится, ― вздохнула помощница.

― Боюсь, что так. Мне дали три дня на то, чтобы выбрать женщину, чья донорская яйцеклетка станет частью моего будущего малыша. Я бы хотел выбирать сам, но…

― Да-да. Можешь не объяснять. ― Ника тяжело вздохнула. ― Поработать с базой доноров предстоит мне.

― Вот именно, ― я тоже вздохнул.

― Ладно. Не бросать же дело на полпути, раз уж я на него согласилась.

Я обрадовался, когда понял, что Вероника не злится. Ее рука на моем локте даже не дрогнула.

― Тогда позволь, я попытаюсь объяснить, на что обращать внимание при выборе.

― Слушаю тебя, Эд. ― Голос помощницы стал деловитым и сосредоточенным.

― Итак, я бы хотел, чтобы донором яйцеклетки стала женщина с высшим образованием, лучше ― гуманитарным.

― Забавно. Почему не техническим? ― усмехнулась Ника.

― Мне кажется, что у гуманитариев более широкий кругозор. К тому же, сам я ― технарь, так что у будущего малыша будет шанс унаследовать склонность к точным наукам от отца.

― Принято. Что-то еще?

― Да. Не знаю, описывают ли в анкетах доноров их характер, но я бы хотел, чтобы биологическая мать моего ребенка была энергичной оптимисткой с покладистым веселым характером.

― Кто бы не хотел, ― снова вставила свой комментарий Вероника.

― И да, чтобы эта женщина обладала чувством юмора, ― тут же добавил я и продолжил. ― У нее должны быть темно-каштановые волосы, карие глаза, рост немного выше среднего и худощавое телосложение. В идеале, внешне она должна быть похожей…

― На кого? ― Ника нетерпеливо сжала мое предплечье.

Я остановился. Развернулся к помощнице лицом и признался, преодолевая неуместную, почти юношескую робость:

― Я бы хотел, чтобы та женщина была похожа… на тебя! Найди мне свою копию, Ника!

― Ты… ты сумасшедший, Эд! Ты издеваешься надо мной?! ― Ника возмущенно запыхтела, завозилась, пытаясь освободиться из моих объятий.

Но я лишь крепче стиснул пальцы и притянул ее еще ближе:

― Да, Ника! Я сошел с ума, и в этом виновата ты! С каждым днем я все больше понимаю, что мое самое большое желание ― это чтобы матерью моего ребенка стала ты!

― Эд! Пожалуйста!.. ― голос Вероники задрожал.

― Знаю! Знаю я… ты боишься рожать и донором стать наверняка откажешься. Порой я уже жалею, что порвал тот контракт… но не мог поступить иначе. И теперь прошу только одного: найди женщину, которая будет похожа на тебя! Так… так я смогу иногда думать, что мой малыш… он мог бы быть и твоим тоже.

― А может, тебе не стоит этого делать, Эд? ― Вероника внезапно перестала вырываться. Обмякла, прижалась к моей груди. ― Это все равно, что травить и без того не зажившую рану. Давай сделаем наоборот? Разве ты станешь меньше любить своего ребенка, если он ничем не будет напоминать меня?

― Нет… разумеется, нет! ― я вообще не мог себе представить, какие силы могли бы заставить меня не любить собственное дитя. ― И все же я настаиваю: найди среди доноров женщину, похожую на тебя, Ника.

― Как скажешь, Эд. Это… твой выбор. ― Вероника мягко отстранилась. ― Я подберу пять или десять вариантов, но окончательный выбор останется за тобой.

― Да, разумеется. Ты не злишься на меня?

― За то, что ты требуешь, чтобы я выполняла свою работу? ― теперь в голосе помощницы появилась сдержанная ирония. ― Нет, Эдуард. Ты вправе поручать мне то, что считаешь нужным, не учитывая моего мнения.

Вероника произносила правильные слова. Голос ее звучал ровно и смиренно. Но чем дальше она говорила, тем сильнее я чувствовал, как растет между нами холодная железобетонная стена отчуждения. Я понимал, что по-другому и быть не могло, и все же что-то в груди сжималось от боли… Мне хотелось верить, что Вероника передумает, что не уйдет, сумеет смириться с тем, что в моем доме появится новорожденное дитя. Девочка или мальчик. Оттает, привяжется к малышу… но с каждым днем я все больше понимал, что эти надежды напрасны.

― Ты знаешь, Ника, твое мнение важно для меня, хотя я не всегда и не во всем могу согласиться с тобой. ― Это была правда.

И Ника согласилась:

― Знаю.

Вероника сдержала свое обещание. Через два дня предъявила мне список из десятка анкет женщин-доноров. Все, как на подбор, были молодыми ― до тридцати лет, худощавыми брюнетками с высшим гуманитарным образованием, двое даже учились в аспирантуре, а одна и вовсе успела защитить кандидатскую диссертацию в области языковедения.

Разумеется, ни имен, ни фотографий в анкетах не было ― только словесные описания. Анонимность доноров ― одно из непременных условий, и соблюдалась она строго. Признаюсь, выбор передо мной встал непростой. Как определяться, если не имеешь возможности встретиться с человеком, поговорить, да хотя бы взглянуть на фотокарточку?

― Ника, пронумеруй анкеты с одного до десяти, ― попросил я, закончив знакомиться со списком.

― Они уже пронумерованы, ― отчиталась помощница.

― Прекрасно. Открой онлайн-рандомайзер.

― Это что?

― Программа для выбора случайных чисел.

― Решил положиться на волю случая? ― в голосе Ники не было насмешки, и я в глубине души был ей за это признателен.

― Что мне остается… в анкетах слишком мало личного. Такого, что могло бы привлечь или оттолкнуть.

― Уверена, любая из этих женщин достойна стать биологической матерью твоего ребенка, ― попыталась поддержать меня моя добрая фея.

― Тогда не тяни. Запускай программу.

― Делаю. Но на кнопку запуска нажмешь сам.

Вероника ввела необходимые условия, установила курсор на кнопку запуска, а мне осталось лишь клацнуть по кнопке «энтер».

― Ну, какое число выпало? ― я склонился к экрану.

― Четыре, ― подсказала Ника.

― Значит, анкета номер четыре, ― обреченно откликнулся я.

Наверное, я должен был радоваться, ведь до осуществления моей мечты оставалось все меньше времени и препятствий, но радости отчего-то не было. Я чувствовал одновременно тревогу и бессилие. Так, будто меня связали и положили на рельсы под колеса несущегося со склона железнодорожного состава. Не самое приятное ощущение. От него тянуло напиться. Вот только алкоголь я себе позволить не мог. Ни глотка. Пусть за месяц зрение почти не ухудшилось, но ведь и не улучшилось! В любой момент процесс ухудшения мог стать быстрым и необратимым!

― Ну вот, письмо в клинику с номером анкеты я отправила, ― отчиталась Вероника.

Пока я копался в своих чувствах, она не теряла времени понапрасну.

― Да. Спасибо. Значит, через месяц, двадцатого января, все случится.

― Новый год ― новая жизнь, ― то ли усмехнулась, то ли вздохнула Ника.

Вот кстати! О встрече Нового года я как-то совсем позабыл со всеми этими хлопотами. Пора, наверное, обсудить с помощницей планы на праздничные дни.

― Ты очень вовремя вспомнила про Новый год, Ника. У тебя есть какие-то планы и пожелания на этот счет?

― В смысле? ― не поняла помощница.

― Ты уже больше двух месяцев работаешь без выходных. Как твой работодатель, я обязан предоставить тебе хотя бы пару свободных дней… вдруг ты захочешь отдохнуть от меня, съездить куда-то.

Вероника ответила не сразу и вопросом:

― Ты предлагаешь мне… уехать? ― голос ее прозвучал тихо и неуверенно. ― Я могу, если мешаю каким-то твоим планам…

― Нет! Ты не так поняла! ― мы сидели рядом у обеденного стола, на который пристроили ноутбук. Я поймал Нику за руку, заставил повернуться к себе лицом. ― Ника, я буду счастлив, если ты захочешь встретить Новый год со мной… с нами! Мы поедем к моим родителям, будет елка во дворе, шашлыки, петарды… Но я хотел дать тебе выбор. Вдруг ты хочешь чего-то другого?

― Давай, я подумаю и отвечу через пару дней, ладно?

Не такого ответа я ожидал. Хотелось услышать, что Ника будет рада провести новогоднюю ночь в моем обществе. Встретиться с моей семьей. Нет, я не верю в глупые предрассудки вроде того, что «с кем Новый год встретишь ― с тем весь год и проведешь». Я вообще ни разу не суеверный человек. Просто… мне уже трудно было представить, как я смогу обходиться без Ники хотя бы пару дней к ряду. она так незаметно, так тактично научилась помогать мне справляться с моими ограничениями, что я почти перестал их замечать.

Впрочем, это как раз мелочи. Понятно, что обошелся бы я без Ники пару тройку дней. Но отпускать от себя помощницу ― значило не знать, где она и с кем, что с ней и как она. Глупо ведь просить, чтобы Вероника звонила мне хотя бы пару раз в день и делилась своими новостями?

Идиотская ситуация! Мы уже третий месяц жили в одной квартире. Вели вместе хозяйство, гуляли по вечерам с собакой, обсуждали самые разные вопросы, делились воспоминаниями и переживаниями, даже пару раз целовались… Я ощущал Нику близким человеком. Может даже, самым близким на тот момент. И все равно оставался для нее боссом. Нанимателем. Человеком, которому не звонят и не рассказывают, куда поехала, как добралась, с кем отдыхаешь.

― Хорошо, Вероника. Я подожду. Но знай: я и моя семья ― мы все будем очень рады, если ты останешься на новогодние праздники у нас.

Вопрос Эдуарда о том, где и как я намерена провести новогодние праздники, стал для меня полной неожиданностью. Мне и в голову не приходило, что в ночь с тридцать первого декабря на первое января я могу оказаться где-то еще, кроме квартиры Скворцова или его родителей.

Мне некуда податься! Со старой жизнью покончено: я потеряла сына, потеряла маму, рассталась с мужем. И даже от лучшей подруги скрываюсь, не желая подставлять ее! В последний раз, когда я заглядывала в личные сообщения в одной из социальных сетей, обнаружила там сообщение от Тамары: «Жабичи, похоже, успокоились. Ко мне больше не приходят. Но все равно лучше не приезжай!»

Когда Эд заговорил о том, что должен мне выходные, тоска по подруге вдруг сжала сердце. И даже его предложение встретить новый год у его родителей и последовавший за этим короткий поцелуй не смогли эту тоску заглушить. Пусть я не могу поехать в родной город, но, может, Тома сможет приехать в Яснодар?

Как было бы замечательно провести с ней пару дней! Пожить в гостинице, пусть даже самой недорогой, погулять по городу ― так, будто вернулось беззаботное студенческое прошлое. Сходить в кино, в кафе, на елку! Почувствовать себя частью счастливой толпы, распивающей шампанское прямо на городской площади под веселые мотивы новогодних хитов!

Эта идея запала мне в душу и уже не отпускала. Вечером, уединившись у себя в спальне, впервые за два с половиной месяца я рискнула и отправила Томе сообщение: «Приезжай на Новый год в Яснодар хотя бы на пару дней! Встречу тебя на вокзале, сниму номер. Очень по тебе соскучилась!»

Подруга ответила в тот же вечер: «Хорошо, приеду тридцатого. Готовься встречать!»

Этот ответ меня не просто обрадовал ― вдохновил!

Прости, Эд! Если бы ты не предложил мне выходные ― я не посмела бы просить тебя о них. Но ты предложил, и теперь я намерена воспользоваться своим маленьким отпуском на всю катушку!

О своем решении я сообщила Скворцову на следующее утро.

Он как раз закончил завтракать и пил чай.

― Ты вчера спрашивал насчет Нового года, Эд, ― начала я немного смущенно.

― Да, и что ты решила? ― медленно и сдержанно поинтересовался Скворцов.

― Ко мне приедет подруга. Мы снимем номер в гостинице…

― Понятно. Сколько дней тебя не будет? ― Эдуард радостным не выглядел. ― Чем планируете заниматься, где будете отмечать?

― Тома приедет тридцатого декабря, уедет второго января. Я провожу ее и выйду на работу, но не с самого утра. А отмечать… думаю, закажу нам столик в кафе, где будет новогодняя программа. Сегодня же этим займусь.

― Боюсь, за две недели до праздника все уже занято. Но, если позволишь, могу помочь. Есть хороший ресторан, владелец которого ― мой давний деловой партнер. Думаю, он сможет организовать место для двух молодых симпатичных девушек.

Пораскинув мозгами, я пришла к выводу, что отказываться глупо. Я ведь пока совсем не знаю Яснодар, а Скворцов плохого не посоветует.

― Это будет здорово, спасибо! ― искренне поблагодарила я.

― Рад помочь, ― по-прежнему сдержанно отозвался Эд. ― Ладно, вечером сообщу подробности. Мне пора, водитель ждет.

Скворцов оделся, простился и ушел. Я припомнила свои планы на день и занялась тем, что не могла доверить клининговой компании: отправилась перестилать кровати ― свою и Скворцова. Это уборкой я больше почти не занималась, но белье и одежда по-прежнему оставались на мне, да и готовить я предпочитала сама. Не потому что экономила деньги своего нанимателя, хотя и это не лишнее, но потому что домашняя еда ― она все равно лучше. А я хочу, чтобы Скворцов был здоров!

В обед я свозила Оксану, будущую суррогатную мать для ребенка Эдуарда, на очередное контрольное УЗИ в клинику репродуктологии. Общаться с ней лишний раз Эд не стремился, полностью возложив на меня все хлопоты по этому делу. И это грело душу.

На обратном пути я заехала в продуктовый и обновила некоторые запасы. А потом, поставив в духовку карпа в сметане, которого собиралась подать на ужин, решила проверить: в самом ли деле так трудно найти столик на двоих на новогоднюю ночь?

Обзвонила десяток самых рейтинговых кафе и ресторанов Яснодара и убедилась, что Скворцов не ошибся: везде меня заверяли, что у них забито под завязку и никаких шансов на то, что места появятся, нет. С гостиницей повезло больше: мне удалось забронировать двухместный номер в отеле «Параллель» на три ночи. Что ж, во всяком случае, нам с Томой будет где приклонить голову.

Скворцов вернулся с работы не в самом радужном настроении. И без того не склонный к излишней болтливости, в этот вечер он был мрачен и молчалив даже больше обычного. Только когда мы оказались в парке и спустили Найджела с поводка, я рискнула нарушить его мысленное уединение и спросить:

― Эд, тебе удалось договориться с твоим другом-ресторатором насчет столика?

― А? ― Скворцов словно не сразу понял, о чем я спрашиваю. Потом сообразил. ― Да, места для тебя и твоей подруги зарезервированы. Не переживай.

― А как называется ресторан? Во сколько начинается новогодняя программа? И на кого записан столик? ― забросала я вопросами своего мрачного хозяина. Душой овладело радостное оживление.

Боже! Как давно я не отрывалась! Как давно не видела Томку! Неужели все получится?!

― Ресторан “Диканька”. Я назвал твою фамилию. Можешь позвонить и все уточнить, ― как-то слишком спокойно отозвался Скворцов. Словно и не было того поцелуя и просьбы провести новогоднюю ночь с ним…

Это что же получается? Значит, Эд вот так просто смирился с тем, что я отказалась встречать новый год в его обществе? Или он что-то задумал?

Почти две недели пролетели незаметно, и мое томительное ожидание закончилось.

― Томка! ― я налетела на подругу, которая вышла из зоны прилета и тут же притормозила, растерянно оглядываясь по сторонам. ― Наконец-то!

― Никуся! ― подруга бросила ручку чемодана на колесиках и тоже обняла меня, одновременно вглядываясь в мое лицо. ― А ты изменилась!

― Правда? ― удивилась я.

― Истинная правда! ― захихикала Тамара. ― Личико округлилось, в глазах живой блеск появился. Похоже, южный климат и свобода от мужа-тирана пошли тебе на пользу! Или есть что-то, чего я не знаю? Может, влюбилась, а?

― Перестань! ― я почувствовала, что к щекам приливает жар смущения. Неужели у меня на лице все написано? ― Я тебе говорила: не хочу отношений! Хватит с меня…

― Можно подумать, жизнь тебя спрашивать будет, ― Томка хмыкнула. ― Никуда не денешься, влюбишься и женишься.

― Все! Хватит с меня твоих психологических шуточек, ― Тамара, в отличие от меня, отучилась на факультете психологии и работала по специальности. Причем, насколько я знала, работала успешно. ― Ты ведь не лечить меня приехала?

― Надо будет ― так и подлечу, ― снова хмыкнула подруга. ― Кто еще тебе мозги вправит, а?

― Давай хотя бы не сейчас. Идем уже, отвезу тебя в гостиницу. Заселишься, потом подумаем, чем заняться.

Тамара спорить не стала. Подцепила обратно за ручку свой чемоданчик и пошла рядом со мной к выходу. Я привела ее на парковку, открыла багажник джипа, который Скворцов великодушно разрешил мне забрать на все праздники.

― Твой? ― заинтересовалась Тамара, обходя черный кроссовер с глянцевыми боками и любуясь плавными хищными линиями автомобиля.

― Шутишь? ― отмахнулась я.

― Ну не напрокат же ты его взяла, чтобы меня покатать?

― Скажешь тоже. Это машина моего нанимателя. Человека, на которого я работаю.

Я распахнула перед Тамарой переднюю левую дверь, потом обошла капот и уселась за руль. Тамара смотрела на меня взглядом задумчивым и одновременно хитрым, ее улыбка словно намекала на что-то.

― А расскажи-ка мне, Никуся, кто твой наниматель? Молодой? Кем ты у него работаешь?

От проницательного ума подруги ничто не могло укрыться!

― Эдуард Скворцов, тридцать с небольшим, успешный предприниматель, ― я коротко сообщила некоторые данные о своем боссе. ― Работаю личной помощницей.

― О как! Значит, приближена к телу… ― понимающе кивнула Томка. ― Симпатичный?

― Тамара-а! Ну, хватит уже! Нормальный. ― Я лгала и от этого сама себе была противна. Эд ― не просто нормальный. Красавчик, каких поискать!

― Ну да. Понятно. Только глазки у кого-то сияют и щеки вон покраснели, ― снова поддела подруга. Беззлобно, но метко. ― Ладно, рассказывай, как вообще устроилась. Где живешь, почему меня в гости не зовешь?

― Потому что живу у своего хозяина. Ему нужна помощница с проживанием.

― То есть, он не женат, ― тут же сделала верный вывод Тамара. ― И что, он до сих пор не рассмотрел, какое сокровище у него под боком оказалось?! Тогда он просто слеп на оба глаза!

Ох, знала бы Томка, насколько она права!

― Да, ― тихо согласилась я.

― Что ― да? ― не поняла подруга.

― У Скворцова большие проблемы со зрением. Он… очень плохо видит.

Мне не хотелось вдаваться в подробности и обсуждать своего хозяина, но я понимала: это неизбежно. Поэтому не стала отбиваться и вкратце объяснила Тамаре, что такое синдром Лебера и в чем состоит моя роль личной помощницы. Правда, о поисках суррогатной матери для Скворцова предпочла все же умолчать. Уж это ― точно личное дело Эдуарда, и я не должна о нем рассказывать даже своей ближайшей подруге.

Пока говорили о Скворцове, о его брате, родителях и даже собаке ― как раз добрались до гостиницы.

― У меня три выходных, так что я вместе с тобой поселюсь. Прописки яснодарской у меня в паспорте нет, так что тоже сойду за иногороднюю, ― порадовала Томку.

― Классно! Значит, полный отрыв? ― тут же засияла она. ― Гуляем нон-стоп?

― Тебя послушать, так можно подумать, что мы с тобой все три дня по клубам будем тусить и коктейлями наливаться…

― Можем и не коктейлями, а чем покрепче! ― задорно вскинула нос Тамара. ― Вот ты когда в последний раз танцевала, да так, чтобы забыть обо всем?

Я задумалась. Покачала головой:

― Не помню.

― Вот и вспомнишь! Давай, занимаем номер, переодеваемся и айда в какое-нибудь шумное место!

― Прямо сегодня? ― растерялась я. ― На завтра у нас с тобой столик заказан в хорошем ресторане, там новогодняя программа будет…

― Значит, завтра будем чинно-благородно восседать в ресторане за красиво накрытым столом, а сегодня ― в клуб! ― скомандовала подруга. ― Если у тебя с деньгами трудности, то можем за мой счет.

Ха! Трудности… Да я за последние пару месяцев ни копейки на себя не потратила из той зарплаты, которую платил мне Скворцов. Все за его счет ― еда, проживание, даже всякие бытовые мелочи и бензин для машины…

Решив встретиться с подругой, Вероника, сама того не ведая, сломала все мои планы на новогоднюю ночь. Я-то надеялся, что эту ночь мы проведем вместе… Черт меня за язык дернул предложить своей помощнице выходные! И она хороша: тут же радостно усвистала от меня. Желание ехать вечером тридцать первого к родителям тут же исчезло. Находиться в родительском доме без Ники ― означало испортить праздник и себе, и всей семье.

― Тимофей, ― я позвонил брату даже раньше, чем хозяину ресторана «Диканька». ― Ты ведь тридцать первого не дежуришь?

― Нет, а к чему вопрос?

― Хотел пригласить тебя встретить новый год в моей компании в одном злачном месте…

Тим поперхнулся воздухом, закашлялся и мне пришлось отодвинуть трубку от уха, чтобы не оглохнуть. Отдышавшись, брат недоверчиво переспросил:

― Ты ― и злачное место? Серьезно? А знаешь, я согласен! Не могу пропустить такое небывалое действо!

― Значит, заказываю нам столик в ВИП-зоне на балконе.

Подколку брата я привычно пропустил мимо ушей. Получив его согласие, набрал хозяина «Диканьки» и договорился сразу на два столика: для Ники и ее подруги ― внизу, и для нас с Тимофеем ― на балконе. Подходить к помощнице я не собирался. Вряд ли она заметит нас с братом. Я уж постараюсь, чтобы мы не попались ей на глаза. Зато Тим сможет присматривать, чтобы девчонок никто не зацепил и не обидел.

С чего я взял, что такое возможно? Сам не знаю. Наверное, пытался таким способом оправдать свое нежелание отпускать от себя Веронику. И уж точно не мог себе и представить, как все обернется.

Вечером тридцать первого декабря мы с Тимофеем приехали в ресторан к половине девятого. До начала новогодней программы оставалось целых полтора часа. Зал выглядел нарядным и полупустым, балконы тем более. Впрочем, сам я об этом не узнал бы ― Тимофей сообщил. Он вел меня под локоть ― так, как обычно это делала Ника ― и добродушно ворчал:

― Вот объясни мне, Эд, зачем мы так рано приехали? Что мы тут делать будем в такую рань? Посетителей еще и нет почти…

― Вероники с подругой не видно? Они должны сидеть как раз со стороны балкона, на котором нам выделен столик.

― Не понял! Ника и ее подруга тоже тут будут? Тогда почему тебе было не заказать стол на четверых? ― Тимофей даже притормозил на ступеньках.

― Я дал Нике пару выходных, чтобы она могла отдохнуть и встретиться с близким ей человеком. Без меня.

― Это, конечно, очень великодушно с твоей стороны. Только зачем тогда за ней следить? Ты ведь, получается, для этого меня сюда приволок?

― Не следить. Присматривать. Мало ли что… ― я поморщился, понимая, насколько по-идиотски, должно быть, звучат мои оправдания.

― У тебя есть поводы думать, что твоей помощнице что-то грозит?

― Я просто хочу знать, что с ней все в порядке! ― вопросы Типа начали меня не на шутку раздражать.

― Ты злишься, Юпитер, значит, ты не прав, ― продемонстрировал брат эрудицию в области латыни. Нашел чем удивить.

― Я буду счастлив, если это так. ― Мной овладела усталость.

Я со вздохом опустился на стул возле столика, до которого мы как раз добрались.

Брат устроился рядом.

― Значит, знакомство с какой-нибудь симпатичной девчонкой мне сегодня не светит, ― пробормотал разочарованно. ― Придется сидеть тут, на втором этаже, и облизываться на танцующих внизу красоток… М-да, братец, удружил, ничего не скажешь…

― Прости, что не предупредил. Боялся, что не согласишься, ― признался я.

― Я тебе когда-нибудь отказывал в помощи? ― прикинулся оскорбленным Тим.

― Тогда не ной и не ворчи. Я и без того чувствую себя виноватым.

― Ладно, забыли. Это даже забавно: поиграть в детектива в праздничную ночь. Такого нового года у меня еще не было!

Тимофей весело и искренне рассмеялся, и у меня отлегло от сердца. Вот умеет брат во всем находить что-то хорошее! Мне бы у него этому поучиться…

Ника и ее подруга появились к десяти. Мы с Тимом к тому времени успели слегка перекусить, а Тим еще и немного выпил.

― Оп-па! А вот и наши пташки прилетели! ― известил он задорно, когда я уже извелся ожиданием и задумался: а придет ли моя помощница со своей подругой вообще? Вдруг они передумали?

― Хорошо, ― я выдохнул с облегчением. ― Как они выглядят? Нарядные? Настроение, небось, праздничное у девушек?

― Оу! Как, говоришь, зовут подругу Вероники? Ника твоя ― красотка, но и подружка у нее под стать. Такая фигуристая блондинка…мм… я бы с ней зажег! ― Тимофей даже слегка придвинулся вместе со стулом к ограждению балкона.

― Осторожнее! Не нужно, чтобы нас заметили! ― напомнил я поспешно.

― Все будет нормалёк, брат, ― отмахнулся Тимофей. ― Девушки наши сюда, на вип-зону, даже не смотрят. Кстати, какие-то они напряженные, словно и не рады, что пришли.

― Не нравится мне это… Не своди с них глаз, Тим!

― А ты не учи ученого. Жуй вон свой салат, ― отрезал тот.

Целых два часа ничего особенного не происходило. Время от времени брат сообщал мне, где находятся Ника и Тамара, что делают, что заказывают. Восхищался красотой девчонок и порывался позвать их к нам за столик. Ну или спуститься к ним. Убеждал меня, что девушки наверняка будут не против. Но я твердо стоял на своем: мы с братом не должны мешать Веронике и ее подруге отдыхать. Не для того я помощнице выходные дни давал!

Новый год мы с Тимофеем встретили звоном бокалов. Я отпил своего безалкогольного шампанского. Мысленно пожелал себе следующий Новый год встретить в своем доме и со своей женщиной. Почему-то в этот момент представил рядом с собой Веронику… Никакой другой женщины рядом видеть, слышать и чувствовать я уже не хотел, и догадывался, что это ― всерьез и надолго.

― Может, женишься на ней? ― словно подслушав мои мысли, шепнул на ухо Тимофей.

― Может, и женюсь, если она согласится… ― впервые в жизни произнес я.

В конце концов, Ника знает обо мне все, и если ее не оттолкнут мои проблемы со зрением ― то, может, и мне не следует думать, что я сломаю ей жизнь, привязав к себе? К тому же, кажется, ее жизнь разрушена настолько, что сломать что-то еще уже просто невозможно! Это соображение, впервые пришедшее мне в голову, вслух я озвучивать не стал, но рассматривал со всех сторон в течение следующего часа. Ровно до тех пор, пока Тим не тронул меня за локоть:

― Вероника твоя куда-то собралась. Наверное, попудрить носик.

― Идем следом, ― я собрался встать, но брат удержал меня, надавив ладонью на плечо.

― Ты что, в женский туалет следом за ней проникнуть собрался? Сейчас вернется.

― А если нет?

― А если минут через десять не появится ― пойдем прогуляемся до мужской комнаты. Она наверняка где-то неподалеку от женской. Заодно оценим обстановку.

Через десять минут моя помощница так и не появилась. Ее слегка нетрезвая подруга, похоже, все же заметила длительное отсутствие Ники и тоже забеспокоилась. Выбралась из толпы танцующих и двинулась к выходу из зала. Мы с Тимофеем спустились с балкона и, стараясь не привлекать внимания танцующих, пошли следом.

Не знаю, как сильно мы отставали от Тамары, но первое, что я услышал, выходя из обеденного зала, был испуганный злой женский голос:

― Куда ты ее тянешь, Жабич? Отпусти сейчас же!

― Жабич ― бывший муж Ники, ― бросил я на ходу Тиму и, резко ускорившись, направился туда, откуда доносился голос Тамары и тянуло морозным сквозняком.

Тимофей мчался рядом.

― А ну быстро отпустил девушку! ― рявкнул он на ходу.

― А вы кто такие? ― раздался мерзкий, слишком высокий для мужчины голос.

В этот момент я как никогда раньше пожалел, что не могу во всех подробностях рассмотреть лицо противника.

― Ах ты, гад! ― Тамара догнала притормозившего в дверях мужчину, вцепилась в него, надеясь остановить, не дать вытолкать Веронику на улицу.

Однако силы были неравны: крупный, бегемотообразный мужчина снова заторопился к выходу, не дожидаясь нашего ответа и обеими руками удерживая перед грудью мою помощницу.

Тамара повисла у него на шее, царапаясь и рыча, словно большая и очень злая кошка, но это почти не замедлило движения. Сам Жабич и обе девчонки вывалились на ступени. Мы с Тимофеем отставали всего-то метров на пять, но и этого оказалось достаточно, чтобы похититель успел сбежать по ступеням к припаркованному у крыльца минивэну с распахнутой дверцей.

― Забирайся! Быстро! ― услышал я его голос, как только вслед за Тимом выскочил из ресторана на объятую тьмой улицу. К счастью, крыльцо ресторана было освещено так ярко, что даже я мог различить и очертания автомобиля, и две фигуры подле него ― мужскую и женскую.

― Нет! Нет! Я не поеду! Никуда! С тобой! ― Вероника упиралась изо всех сил, цеплялась за дверцу, а Жабич толкал ее в грудь.

Обогнав Тимофея, я сбежал по ступенькам, с разбегу налетел на Жабича, без предупреждения вмазал кулаком ему в ухо. Тот выпучил глаза, зашатался, сделал пару шагов назад и медленно осел на припорошенный тонким слоем снега асфальт.

― Иди ко мне, Ника, ― я схватил помощницу за руку, привлек к себе.

Вероника вжалась в мое тело, обхватила меня за талию. Она дрожала то ли от холода, то ли от испуга.

― От-куд-да ты т-тут, Эд-д? ― спросила, стуча зубами.

― Эд, справа! ― крикнул Тим и бросился в нашу с Никой сторону.

Я быстро развернулся, выставил локоть в надежде блокировать удар. Предплечье обожгло болью: удар был таким сильным, что затрещали кости!

В следующий момент Тимофей профессиональным хуком слева свалил напавшего на меня мужчину ― похоже, друга и подельника Жабича.

― Тим, полицию. Тамара, скорую, ― скомандовал я четко. Я не знал, понадобится ли помощь мне, а вот в том, что нападающих мы с братом отправили в глубокие нокауты ― был уверен на все сто.

― Кстати, не понимаю, как Жабич попал внутрь. Охранник же на дверях стоял, ― поделился соображениями с Тимом, продолжая прижимать к себе одной рукой Нику.

― Он без сознания лежит между наружными и внутренними дверями, ― вместо брата ответила Тамара. ― Я не успела разглядеть, что с ним. А вы, я так понимаю, Скворцовы?

― Правильно понимаешь. Звони давай, ― строго приказал я.

Тамара повиновалась. Тим к тому времени уже общался по телефону с полицией. Я отпустил от себя Нику ― совсем чуть-чуть, только чтобы снять с себя пиджак и накинуть ей на плечи. Застонал от боли в ушибленной руке.

― Что с тобой?! ― испугалась Вероника.

― Ерунда. Получил по руке чем-то твердым…

― Дай-ка глянуть, ― тут же подскочил Тим, который как раз закончил разговор. ― Полиция сейчас будет. Так, пальцами шевелить можешь? А кистью?

Шевелить я мог, но боль была дикая ― до искр из глаз.

― Похоже, перелом. Придется в травмпункт ехать, ― тут же определил мой брат-хирург.

― О господи, Эд! Это из-за меня! ― тут же всхлипнула Вероника.

― Ты не виновата, ― я притянул ее к себе здоровой рукой. ― А тот, кто виноват ― ответит по закону. Я об этом позабочусь!

Полиция действительно прибыла быстро. И почти вслед за ней ― скорая. Медики первым делом занялись лежащим без сознания охранником. Полицейские выслушали рассказ Вероники о нападении, надели наручники на похитителей и запихнули их, стонущих и трясущих головами, в патрульную машину. Опросили меня, Тимофея и пару неожиданно обнаружившихся свидетелей, которые подтвердили наши слова.

― Завтра явитесь, напишете заявление, ― приказал мне и моей помощнице старший лейтенант и назвал адрес. ― Запомнили?

― Я записал, ― сообщил Тимофей. ― Мы свободны? Брата в травмпункт отвезти нужно. У него, похоже, рука сломана.

― Свободны.

Тимофей тут же вызвал такси и повел нас в холл ресторана ― греться, забирать свои вещи.

― Нам так жаль! ― бросился навстречу администратор «Диканьки». ― Но кто мог подумать, что такое в праздничную ночь возможно… обычно-то у нас охранники по двое на входе дежурят!

Я слушал, кивал, куда-то шел, что-то отвечал ― и ни на миг не выпускал из здоровой руки холодную ладошку помощницы. Не знаю, как она, а я черпал силы в ее прикосновении. Кажется, только это и удерживало меня от обморока.

В травмпункт мы так и прибыли вчетвером: я, брат и две наши спутницы.

― Брату ― снимок руки. Девушку ― осмотреть на предмет побоев, ― распорядился Тимофей: дежурный травматолог узнал заведующего отделением хирургии и тут же принялся выполнять указания.

― Поздравляю, Эд. Перелом локтевой кости без смещения. Трещина, ― через десяток минут сообщил брат, разглядывая на свет рентгеновский снимок. ― Пошли гипс накладывать. Ника, Тамара, ждите нас в коридоре.

― Да… Ждем… ― вразнобой отозвались подруги.

Домой мы со Скворцовым добрались в начале пятого утра. Найджел скакал и заливался радостным лаем. Эд негромко шикнул на пса. Мой хозяин выглядел усталым и мрачным.

― Болит? ― спросила я, глядя на его загипсованную правую руку.

― Терпимо, ― слегка морщась, отозвался он и, не наклоняясь, скинул ботинки.

Дубленка, наброшенная, но не застегнутая, начала съезжать с его широких плеч, и я подхватила ее, повесила на крючок у входа.

― Надо же было, чтобы этот гад тебе правую руку сломал… как же ты теперь? ― протянула сочувственно.

― С ложкой справлюсь, с зубной щеткой ― тоже. Правда, пасту на щетку выдавливать тебе придется, ― хмыкнул Эд. ― Но тебе ведь не привыкать, правда?

Мне и в самом деле было не привыкать. С тех пор, как я стала не просто домработницей, а личной помощницей, Эдуард постепенно доверил мне многое. Теперь я не просто отвечала за чистоту и аккуратность его одежды ― я подбирала ему рубашки, галстуки и носки, завязывала галстук и вдевала запонки. Эти моменты волей-неволей все больше сближали нас. Иногда у меня появлялось чувство, что мы ― семейная пара, не первый год живущая в законном браке… Я гнала прочь эти фантазии, но все равно каждый раз глупое сердце заходилось от невысказанной и от того еще более острой нежности.

― Буду делать все, что попросишь! Спасибо, что вступился за меня! ― я поддалась порыву, чмокнула своего хозяина куда дотянулась ― в уголок рта.

Он тут же поймал мой затылок левой рукой, углубил поцелуй. Впрочем, через пару мгновений отпустил.

― Может, хочешь выпить? ― предложил заботливо. ― Снять стресс, чтобы уснуть?

― Нет, не хочу заливать проблемы алкоголем, ― поспешно отказалась я. Взяла Эда под локоть. ― Идем наверх. Помогу снять рубашку. Думаю, тебе нужно прилечь.

Эд не стал спорить и сопротивляться. Позволил отвести себя на второй этаж, в свою комнату. Замер у кровати. Я принялась аккуратно одну за другой расстегивать пуговки. Петли были тугие, а мои руки все еще немного дрожали после пережитого. Скворцов молчал, не торопил меня, только послушно поднимал руки, вытаскивая их из рукавов, и все более глубоко и шумно дышал.

Наконец, рубашка полетела в корзину для грязного белья.

― Боюсь, с ремнем брюк мне самому тоже не справиться, ― хрипло шепнул Эд.

Я взялась за пряжку. Она оказалась такой хитрой, что я не сразу разобралась, как эта штука открывается. Вслед за пряжкой пришлось расстегивать и молнию брюк. И вот тут я поняла, отчего Скворцов шептал хрипло и вздыхал протяжно. Мои прикосновения, вроде бы невинные, привели его в полную боевую готовность, которую трусы-боксеры не скрывали, а лишь подчеркивали… Если бы у меня и были когда-нибудь сомнения в том, что Эд находит меня привлекательной женщиной, то в этот момент они развеялись бы бесповоротно.

― О-о-у… ― невольно протянула я. ― Похоже, не так уж ты и устал.

Три года. Проклятые три года я не подходила к мужчине и не позволяла мужчинам дотрагиваться до себя! Да и желания не было… до тех пор, пока я не оказалась рядом со Скворцовым и не узнала, какими волшебными могут быть его поцелуи. Они меня расколдовали, оживили, заставили думать и фантазировать о настоящей близости, такой, когда хорошо двоим. Когда партнеры заботятся друг о друге и оба получают удовольствие.

И вот в этот самый миг мне захотелось… всего! Я вдруг поняла, что хочу принять все, что способен дать мне Скворцов. Готова почувствовать прикосновения его ладоней к своей коже, тяжесть его тела и горячее дыхание на груди… Понять, каково это ― заниматься сексом с мужчиной, который умеет быть ласковым, заботливым и одновременно ― страстным!

Подрагивающими от нетерпения руками помогла Скворцову снять брюки, отбросила их в сторону и, прежде чем он успел что-то сказать или сделать ― прильнула к нему всем телом, запустила пальцы в темную поросль на его груди, поцеловала бьющуюся в яремной впадинке жилку… Только не оттолкни!

Эдуард резко вдохнул, провел ладонью вдоль моего позвоночника, пробежался пальцами по шее вверх, до затылка. Заставил меня запрокинуть голову и снова завладел моими губами.

Я тут же отозвалась, приоткрыла рот, впуская гибкий горячий мужской язык, застонала призывно… Мои руки заскользили вниз, лаская и поглаживая кубики пресса на идеальном торсе, исследуя тугие мышцы и бороздки между ними. И в тот момент, когда я добралась до резинки боксеров, Эд разорвал поцелуй, отступил на шаг, выдохнул резко и потряс головой.

― Ты уверена в том, что делаешь, Ника? ― спросил напряженно. ― Если это благодарность за избавление от Жабича, то ты не должна…

…что? О чем это он?!

Я попыталась собрать в кучку расплавившиеся мозги. Извилины в голове зашевелились с натужным скрипом.

― Благодарность? Причем тут мой бывший? ― переспросила, хлопая глазами.

― Я говорю, что не требую награды за то, что дал твоему бывшему мужу в ухо, ― терпеливо повторил Скворцов. ― Это сделал бы любой нормальный мужчина.

― Ты… так ты подумал, что я вот это все… из-за того, что случилось?!

― Это не так? ― в голосе Эда прозвучала надежда.

― Вот вроде бы умный, а все равно дурак! ― вдруг обиделась я. ― Сам же предлагал! А когда я решилась…

― Значит, дело не в жалости к слепому и не в признательности? ― Скворцов продолжал сомневаться.

― И этот человек пытался лечить моих тараканов… Нет, Эд! Я просто хочу, наконец, узнать, каково это ― быть с тобой! Но если ты не готов…

― Ника-а-а… ― Скворцов снова привлек меня к себе и, уже не стесняясь и не осторожничая, впился в мои губы.

Его здоровая рука, осмелев, проникла в вырез моего платья, кончики пальцев обжигающей лаской пробежались по коже груди…

― Идем на кровать, ― то ли приказал, то ли попросил Скворцов.

Я обхватила его за пояс, заставила сделать пару шагов назад, шепнула:

― Садись.

Он сел и тут же притянул меня к себе на колени.

― Не передумаешь? ― переспросил зачем-то.

― Нет! ― заверила я и прижалась животом к его прессу. ― Ни за что!

Проснулась я от возни под боком, что было крайне непривычно.

― Найджел, фу! Фу, кому сказал! ― расслышала приглушенный шепот Эда.

Тут же вспомнила, как уютно улеглась всего пару часов назад на его левом плече после жаркого, яркого, безумного единения. Улеглась ― и тут же уснула, усталая и счастливая.

Сейчас усталость отступила ― сон освежил меня. А вот ощущение счастья никуда не подевалось. Оно притаилось в груди, где-то возле сердца, и щекотало изнутри пушистым теплым комочком.

― Что за шум, а драки нету? ― я перекатилась со спины на бок, прижалась к Скворцову, который тут же обхватил мою талию рукой и сокрушенно вздохнул:

― Мы тебя все-таки разбудили… парень на улицу просится, ему уже часа два как положено по расписанию.

― Бедный парень! ― пожалела я пса. Еще бы он не поскуливал ― естественные надобности никто ведь не отменял. ― Надо срочно собираться!

― Ну, раз уж ты все равно проснулась…

Через четверть часа я закрыла за Скворцовым и его питомцем дверь. Эд убедил меня, что справится с выгулом одной левой ― в буквальном смысле этого слова, и уговорил остаться дома, в тепле, и заняться завтраком.

Мне было немного страшно отпускать его, но я сказала себе, что не имею права превращаться в безумную наседку и сомневаться в способности взрослого разумного мужчины трезво оценивать свои силы.

К счастью, мои тревоги оказались напрасны: с прогулкой Скворцов и в самом деле справился. Он вернулся где-то через час, и не только с Найджелом: вместе с Эдом в квартиру поднялись моя подруга Тамара и брат Скворцова, Тимофей. А я ведь только было собралась звонить Томке!

― К нам гости, Ника, ― объявил Эд.

― Да уж вижу. Как чувствовала, завтрак на четверых приготовила, ― обрадовалась я.

Мы обменялись с Тамарой вопросительными взглядами: ну, как прошло? И обе улыбнулись, прочитав по лицам друг друга ответ: все отлично! Мне сразу захотелось пошептаться с подругой наедине, но пока такой возможности не было.

― Давайте-ка за стол все! ― пригласила компанию. Потом глянула на Томку: ― У тебя во сколько вылет?

― В пять. Время еще есть.

― Да, точно, ты говорила. Это у меня все из головы вылетело… после вчерашнего. Я отвезу тебя в аэропорт.

― Уверена, что хочешь сегодня за руль садиться? ― вмешался Тимофей. ― Думаю, тебе не помешает еще денек отдохнуть. Тамару я сам отвезу.

― Тома? ― перевела я взгляд на подругу. Пусть хоть она скажет!

Томка отвела взгляд. Порозовела.

― Если ты не против, Ника… не обижайся!

― О-бал-деть. Сговорились. Ладно, как скажете. ― Я пожала плечами и пошла помогать Эдуарду избавиться от дубленки. Хоть ему я нужна…

Скворцов будто почувствовал мое настроение.

― Не грусти, малыш. Разве плохо, что у нас с тобой останется больше времени, чтобы побыть вдвоем? ― приобнял меня он. Мимолетно поцеловал в висок.

Тимофей, глядя на нас, со значением приподнял брови. Тамара незаметно показала поднятый вверх большой палец. Тоже мне заговорщики. Сами-то вон тоже времени даром не теряли.

Через пару минут мы, наконец, расселись за столом. Я усадила Томку и Тимофея рядом друг с другом. Сама устроилась напротив, по левую руку от Эда. Накладывать ему на тарелку еду было для меня делом привычным. А он давно приспособился есть почти наощупь, придерживая тарелку одной рукой. Правда, теперь ему предстояло придерживать посуду правой рукой, а есть ― левой. Получалось у него не слишком ловко, но достаточно аккуратно. А у Тима и Тамары хватало такта, чтобы не обращать внимание на некоторые моменты.

― Томка, а что насчет полиции? Ты ведь вроде как свидетель… ― задалась я вопросом, когда все перешли к чаепитию. На этот раз ― с обычными магазинными сладостями: домашней выпечки я приготовить не успела.

― Сказали, пришлют вызов заранее. Прилечу, ― спокойно отозвалась Тамара. ― На суд точно пригласят, раньше вряд ли.

― Значит, увидимся, когда будет суд…

― Надеюсь, что раньше, ― вставил реплику Тимофей. Бросил на Тамару напряженный взгляд.

Ого! Похоже, Скворцов-самый-младший, дамский угодник и ловелас, запал на мою подругу? Мне почему-то казалось, что у него в постели ни одна женщина дольше одной ночи не задерживается.

― Боюсь, без уважительной причины меня с работы не отпустят, ― Тома окинула Тимофея задумчивым взглядом.

Удивительно: вот вроде она и ухаживания его принимала с удовольствием, и в аэропорт с ним ехать собралась, но при этом вроде как начала отдаляться от своего кавалера. Будто трезвела на глазах и из романтичной легкомысленной девчонки превращалась в себя прежнюю: сдержанную, циничную, может, где-то даже стервозную женщину. Тима такое превращение явно не радовало.

― Все наелись? ― прервала я затянувшееся молчание, которое грозило стать неловким. ― Тогда, мужчины, предлагаю вам пойти пообщаться в кабинете, а нам, девочкам, позволить пошептаться тут.

Эд поднялся с готовностью. Тимофей ― неохотно. Взявшись под руки, они все же удалились в рабочий кабинет моего хозяина.

Девчонки прощались долго и трогательно. Я стоял рядом с Никой, старательно улыбаясь ее подруге, и уверял, что в моем доме Тамара ― всегда желанная гостья. Тимофей злился, шипел рассерженным змеем, что у дорогой Томочки и без того есть, где остановиться. А я вспоминал, как изводил меня первые недели после появления Ники мой младший братец, и чувствовал себя немножечко, самую малость отомщенным.

Наконец, дверь за Томой и Тимом закрылась. Мы с помощницей остались вдвоем. И я тут же сделал то, о чем мечтал с самого пробуждения: поймал Нику, прижал к себе, как мог ― висящая поперек груди рука в гипсе порядком-таки мешала обниматься ― и потянулся к ее лицу с поцелуем. Медленно, осторожно. Пусть мы провели вместе ночь, точнее, утро, но я пока не был уверен, что Ника не передумает, не оттолкнет.

Ника положила ладошки мне на плечи, привстала на носочки ― подалась навстречу. Меня окатило волной тепла ― от затылка и до самого копчика. Губы сами собой расползлись в счастливой улыбке. Оказывается, целоваться и одновременно улыбаться ― тоже можно!

― Идем на диван? ― зацеловав помощницу до радужных пятен в глазах, я прервался, чтобы перевести дыхание, и сообразил, что сидя ласкать женщину всяко проще, особенно когда в твоем распоряжении только одна рука.

Ника не возражала. Мы устроились на широченном диване, включили повтор новогоднего концерта. Я закинул загипсованную руку на спинку дивана так, что мог кончиками пальцев поглаживать плечо и шею своей помощницы. Она прижалась щекой к моему плечу. Я повернул голову. Мы снова поцеловались, и я понял, что уже не выпущу Нику из своих объятий, пока мы не повторим все, что было между нами ночью, и не попробуем чего-то нового…

В результате оторвались мы друг от друга, только когда пришло время выгуливать Найджела.

― Ох! Я ужин не приготовила! ― расстроилась Вероника.

― Закажи, ― я пожал плечами.

― И то верно…

Ужин нам доставили как раз к тому времени, когда мы вернулись с прогулки.

Ника накрыла на стол, попыталась сесть напротив меня, но я не позволил ― усадил рядом.

― Ника… я знаю, что я не подарок, ― начал издалека. Откладывать разговор о женитьбе мне казалось бессмысленным. Лучше узнать сразу, что думает на этот счет моя помощница, и не терзаться сомнениями. ― Мало того, что человек я не компанейский, вечно занятой и требовательный, так еще и зрение у меня… сама знаешь.

― Знаю, ― согласилась Ника чуть удивленно. ― Но пока не понимаю, к чему ты ведешь.

― К тому, что, кажется, тебя не напрягает моя… зависимость от твоей помощи. Ты гибкая, уживчивая, терпеливая.

― Если это похвалы, то какие-то сомнительные, ― снова прервала меня Вероника.

― Погоди, я не все сказал.

― Говори.

― Еще ты ― красивая. Худенькая, миловидная. Мне нравятся твои губы… грудь… тело. Теперь, когда я их знаю ― нравятся вдвойне. В общем, мне… я хочу… ты согласишься выйти за меня? ― понимая, что начинаю блеять ягненком, прервал свои путаные объяснения и спросил в лоб.

Спросил ― и вдруг разучился дышать. Грудь словно сдавило со всех сторон многотонной тяжестью. Горло пересохло и сжалось. В мозгу стучала мысль: «Идиот! Надо было сказать, что любишь ее!» Но голос внезапно пропал, и я только беззвучно шевелил губами, словно выдернутый из воды карась…

Мгновения тишины растянулись, превратились в вязкую жижу. Каждый удар сердца отдавался в ушах гулом кузнечного молота. Ника молчала долго. Слишком долго. И мне казалось, что я задыхаюсь в этой тишине. Во времени, которое превратилось в желе.

Кое-как, через силу, заставил повиноваться левую руку. Нащупал ею плечо помощницы, повел по нему вниз, пока не добрался до пальцев. Оказалось, Ника комкает в кулачке бумажную салфетку.

Ушей достиг всхлип.

― Ты что, плачешь? ― откуда взялось дыхание и голос, я и сам не понял. ― Почему?! Я сказал что-то не то?

― Эд, ты же говорил, что никогда… что не женишься! А тут…

― И не собирался, да. Хватало редких встреч, и никого не хотелось видеть рядом. Но с тобой все по-другому, Ника! Я за два дня без тебя чуть сума не сошел! Бродил от стены к стене как потерянный. И Найджел следом… а вчера, когда твой бывший пытался тебя увезти, мне вдруг на мгновение показалось: а что, если ты сдашься? Согласишься? И во мне что-то взорвалось! Я понял, что не отдам, не отпущу! Хорошо, что он сразу присел, когда я ему в ухо дал, иначе я бы его…

― Не надо! Не хочу, чтобы тебя таскали по судам! ― Вероника обхватила меня за талию. ― Я бы ни за что не поехала с ним по своей воле!

― Это хорошо… ― я немного обмяк. Но тут же снова переспросил. ― Так ты согласна?

Вероника вжалась в меня еще сильнее. Засопела напряженно.

― Все так сложно, Эд! Ты ведь уже нашел суррогатную мать для своего ребенка, а я по-прежнему боюсь даже думать о детях!

― Ты не сможешь принять моего ребенка, да? ― я почувствовал себя проколотым воздушным шариком. Только вместе с воздухом из меня уходило что-то другое. Важное, теплое, светлое… Такое, чему я пока не мог подобрать названия.

― Да я любила бы его как своего! ― взвилась Ника. ― Но вдруг я не справлюсь? Подведу тебя ― и с твоим ребенком что-то случится?

― А вдруг со мной что-то случится после того как ты уйдешь от меня? А вдруг случится что-то с тобой, а меня не будет рядом, чтобы помочь, выручить, поддержать? Мы не можем знать, что нас ждет, можем только радоваться тому, что есть! Когда оно есть… Клянусь, у малыша будет лучшая няня, лучший педиатр края будет приезжать к нему по первому звонку, вместе мы сумеем справиться со всем, что бы ни случилось! Я понимаю… помню, какими были мы с Тимом ― то разбитое колено, то рассеченная бровь, то что-то пострашнее… отцу никогда не приходило в голову винить в этом маму Вику! Я тоже не буду тебя винить! Главное, чтобы ты сама…

Я говорил, говорил, говорил… Искал убедительные слова, разумные доводы. Ника тихо всхлипывала мне в подмышку.

А потом я выдохся. Понял: не знаю, что еще сказать. Кроме, пожалуй, главного.

― Иди сюда, ― заставил помощницу перебраться к себе на колени, поймал ее затылок, сжал, чтобы она не могла отвернуться. Запрокинул свою голову, чтобы хотя бы краем глаза видеть ее лицо, и проговорил на выдохе. ― Я тебя люблю.

Ника словно задохнулась от этих слов.

Ее губы заплясали, подрагивающие пальцы двинулись вверх по моей груди, скользнули по шее, приласкали уголки губ и замерли на моих скулах.

― Не знаю, ― повела она головой, и у меня внутри ёкнуло, будто срываясь и падая в бездну: неужели не любит? ― Не понимаю, как так вышло… я сопротивлялась чувствам! Я надеялась, что сумею… но это сильнее меня!

― О чем ты, Ника? ― прохрипел я, судорожно сжимая ее талию, комкая тонкую ткань ее домашнего платья.

― Я клялась, что больше никогда!.. Но ты каждый раз находил нужные слова, чтобы разрушить все преграды, которые я строила, и я… полюбила тебя, Эд!

― И это значит, что ты… ― я все еще не услышал ответа на свое предложение, и пусть после слов любви дышать стало легче, но расслабиться я все еще не мог.

― Да. Я выйду за тебя, если ты правда этого хочешь, ― не слишком уверенно договорила Вероника.

― А ты сама? Ты ― хочешь?

Секундная заминка… судорожный вдох… и потом, на выдохе ― тихо, смущенно, но искренне:

― Хочу…

Наверное, после этих слов я должен был сделать что-то необычное: вскочить и начать кружить Нику по гостиной, или хотя бы зацеловать ее до потери сознания, показывая свою радость и признательность. Но этот разговор дался мне так непросто, что сил на бурные изъявления счастья не осталось. Меня хватило только на то, чтобы уткнуться обессиленно лбом в плечо сидящей у меня на коленях помощницы и дышать открытым ртом, как после стометровки на скорость.

― Что? Эд, ты как?! ― встревожилась Вероника.

― Счастлив до головокружения, ― пробормотал я. Придвинул Нику к себе вплотную, вжал в свое тело, не имея сил ни говорить, ни двигаться. ― Хорошая моя, сейчас. Дай минутку ― перевести дыхание…

Ника прижалась щекой к моей щеке, засопела мне в ухо, запустила пальцы в короткие волосы на затылке, массируя напряженные мышцы, рассылая по шее и спине короткие колкие разряды удовольствия.

Я не знаю, как долго мы так сидели ― может, час, а может ― всего пару минут. Время перестало существовать, да и мир вокруг будто растворился, превратился в туман. Единственное, что существовало для меня в эти мгновения ― это гибкое, хрупкое тело любимой женщины, приникшее ко мне в ласковых объятиях.

Наконец, пульс перестал бить набатом в мои барабанные перепонки. Мышцы расслабились. Дыхание выровнялось, в голове посветлело, и я ощутил, что уже в состоянии мыслить, анализировать и ― планировать.

― Мы подадим заявление, как только закончатся новогодние каникулы, ― решительно заявил своей теперь уже невесте и все еще помощнице. ― И поженимся в последних числах января. Я не хочу ждать ни одного лишнего дня!

― Хорошо, ― согласилась Ника.

― Я помогу тебе все устроить ― ресторан, кортеж. С цветами разберется мама Вика. Она ― лучший флорист Яснодара, ― я продолжал прикидывать, как организовать нашу женитьбу.

― Эдуард, погоди! ― Ника завозилась у меня на коленях, чуть отодвинулась, заглянула в лицо.

― Что?

― Понимаю, для тебя это первый брак… ― теперь голос моей помощницы звучал так, будто она подбирала слова, чтобы не задеть мои чувства.

― Да, первый. К чему ты клонишь?

― Прежде чем выбирать ресторан, цветы и кортеж, обычно стараются определиться, как много людей будет приглашено на торжество. Я бы хотела, чтобы гостей было как можно меньше. Только самые близкие. Ели ты не против…

Об этой стороне вопроса я раньше не задумывался. Вообще не думал о женитьбе! Готового ответа на замечание Вероники у меня не было. Но, если так подумать… приглашать на свадьбу коллег, сотрудников и партнеров ― не в моих интересах. Почти никто, не считая самой верхушки руководства завода, не знал о том, что я почти ослеп. На банкете этого уже не скроешь. Все станет слишком очевидным. А значит, приглашать следует только самых близких.

― Я позову только родителей и брата, ― произнес вслух.

Почувствовал, как Ника кивнула.

― А я ― только Тамару. Она будет моей свидетельницей, подругой невесты.

― В таком случае, мне в свидетели придется звать Тимофея, ― сообразил я. ― Он мне не простит, если я позволю кому-то другому встать в пару с твоей приятельницей.

― Я как раз хотела попросить тебя о том же, ― теперь в голосе любимой звучала улыбка. ― Мне кажется, из них получится красивая пара.

― Надеюсь, не красивее нас с тобой, ― усмехнулся я.

Подробности и тонкости мы обсуждали еще долго ― далеко за полночь. Зато, когда настало время действовать, наш с Никой план работал, как часики. Двенадцатого января мы подали заявление. Роспись нам назначили на двадцать восьмое. Узнав дату и время, мы смогли заказать столик в вип-зоне все той же «Диканьки» ― Вероника сказала, что ей там очень понравилось.

Чтобы никто из родственников не садился в этот день за руль, Вероника договорилась насчет большого белого лимузина с водителем: места в салоне этого гиганта должно было хватить всем.

Оставаясь в спальне Скворцова в новогоднюю ночь, я и в самом деле не думала ни о какой благодарности и ни о какой жалости по отношению к Эду. Хотя признательна, конечно, была. Но, главное, пока мы всей компанией ездили в травмпункт, вдруг осознала, что, отказываясь от отношений с другим мужчиной, я тем самым все еще остаюсь пленницей Жабича. И в ту же минуту решила порвать с прошлым окончательно, научиться жить и быть счастливой ― назло бывшему мужу!

Чего я не ожидала, так это признания в любви и предложения руки и сердца. Настолько не ожидала, что не сразу поверила в серьезность Скворцова. Искала подвох, задавала вопросы, сомневалась, тянула время ― и чуть не довела любимого мужчину до сердечного приступа. Только когда Эд, услышав, наконец, мое «да», обмяк и упал лицом в мое плечо ― осознала: все это время он почти не дышал и боялся лишний раз пошевелиться!

Потом, отдышавшись, вдруг заторопился. Первым начал планировать, что и когда нужно сделать, чтобы как можно скорее надеть обручальное кольцо мне на палец.

― Куда ты так торопишься? К чему такая спешка? ― спросила я вечером того дня, когда мы подали заявление и поехали в ресторан отметить это событие.

― Знаешь, до того, как у меня начались проблемы со зрением, я постоянно жил с чувством, что куда-то опаздываю, ― неожиданно признался Скворцов. ― Так, будто у меня очень мало времени, чтобы успеть все, на что другим дана целая жизнь.

― И ты успел, ― произнесла я, подразумевая успехи Эда в бизнесе. ― К тридцати двум стать самым богатым человеком Яснодара ― это дорогого стоит!

― Да, успел. А потом время почти остановилось… я будто врезался с разбега в стену из желе. Увяз. Жизнь превратилась в сплошной день сурка.

― Но… ― попыталась возразить я, и не смогла продолжить фразу. Эх! Была бы рядом Томка! Она, как психолог, поняла бы Скворцова, нашла правильные слова! А я только видела, что моему любимому мужчине плохо, но не знала, чем помочь. ― Но ведь все изменилось!

― Да ― благодаря тебе, ― Эдуард нащупал мою руку, сжал ее. ― Стена не исчезла, но стала не такой плотной. Теперь я могу двигаться вперед, только, похоже, снова не успеваю…

― Мы все успеем, Эд! Вот увидишь: все будет хорошо!

На губах Скворцова проступила неуверенная улыбка:

― Ты ― моя фея, Ника. Волшебница, исполняющая мечты.

В тот вечер, после ресторана, мы еле дождались, когда такси домчит нас до дома, так резко и остро захотелось нам тесной и жаркой близости! И, сходя с ума от страсти, Эд снова и снова повторял мне, что я ― его фея, его счастье и любовь. А я таяла и плавилась в его горячих руках, и клялась себе, что сделаю все, лишь бы мой мужчина был счастлив.

Стоит ли удивляться, что через пять дней, семнадцатого января, я везла будущую суррогатную маму, Оксану, в центр репродуктивной медицине на процедуру подсадки эмбрионов, и ни капельки не ревновала своего жениха к этой милой женщине!

Скворцов тоже ехал с нами. По его побледневшему лицу и пересохшим губам я видела, что он едва сдерживает панику.

Мы с Оксаной тоже волновались, пусть и не так сильно. А главное ― напрасно. Процедура не заняла много времени. Оксану оставили в клинике, в отдельной палате, на несколько дней, чтобы обеспечить ей постельный режим и минимум волнений. Ее сын, которому еще в декабре поставили имплантируемый слуховой аппарат, на эти дни перебрался к бабушке. Он каждый день разговаривал с мамой по телефону и спокойно ждал встречи с ней, которую медики разрешили устроить на третий день после процедуры.

Мне казалось, что жизнь налаживается. Не смущало даже то, что Жабич и его подельник оставались в СИЗО, и мне предстояло встретиться с ним или на допросе, или в зале суда. Я была занята подготовкой к свадьбе, хлопотами вокруг Оксаны, разговорами с Тамарой: теперь, когда общение с ней уже ничем мне не угрожало, мы переписывались с ней с утра до вечера.

Чего я никак не ожидала, так это встречи с бывшей свекровью ― буквально за пару дней до свадьбы. Госпожа Жабич подловила меня прямо на парковке у дома Эдуарда. Он как раз отправился на завод в сопровождении личного водителя, а я намеревалась съездить на примерку в свадебный салон, куда доставили заказанное мной платье ― не классическое для невест, а, скорее, вечернее.

Я вышла из подъезда, нажала кнопку на брелоке, издалека разблокируя дверь джипа, и чуть не вприпрыжку зашагала к автомобилю.

― А ты, смотрю, неплохо устроилась! ― проскрипел у меня за плечом знакомый голос. Такой ядовитый, что, пролетай мимо госпожи Жабич муха ― несчастное насекомое свалилось бы замертво. Но… зима, холод, насекомые в спячке… ― Уже и на джип нас… лужить успела!

Намек я поняла прекрасно. Свекровь всегда считала, что сама я заработать ни на что не способна ― только выпросить подачку у богатого мужчины.

― Что вы здесь делаете, Сталина Геннадьевна? ― спросила, не отвечая на оскорбительные намеки и не останавливаясь. Опускаться до уровня этой женщины я не собиралась.

Бывшая свекровь двинулась следом за мной

― Я требую, чтобы ты забрала заявление на моего мальчика! ― заявила она на ходу.

― Обсуждать такие вопросы я могу только в присутствии своего адвоката! ― мигом нашлась я с ответом. Адвоката мне Скворцов нанял буквально на второй день после происшествия на пороге «Диканьки». ― А сейчас ― извините. Спешу.

― А ну, стой! Не смей от меня отворачиваться, когда я с тобой разговариваю! ― Сталина Геннадьевна начала входить в раж. В точности как ее любимый сыночек. Тот тоже впадал в ярость при малейшем намеке на неповиновение.

― А то ― что? ― открывая дверцу и усаживаясь за руль, поинтересовалась я. ― Тоже руки распускать начнете? Так тут камеры наблюдения на каждом шагу. Ударьте меня, и окажетесь там же, где ваше ненаглядное дитятко.

― Ах ты су-у-чка! ― свекровь зашипела змеей, которой прищемили хвост, схватилась обеими руками за дверцу джипа, мешая мне захлопнуть ее. ― Ты хоть представляешь, что с моим сыном было, когда он понял, что ты исчезла?! Он с ума сходил! Метался по городу раненым зверем, искал тебя, тварь неблагодарную, боялся, что ты сделала с собой что-то нехорошее! Пил ночи напролет!

― Вот в последнее точно верю, ― я кивнула ― без насмешки, без злорадства. ― Спиртным он уже через год после нашей свадьбы злоупотреблять начал…

― У хорошей жены мужик не сопьется! Это ты вся в мамашку свою! Такая же стервь, любого в могилу сведешь!

― При чем тут моя мать?! ― я с трудом усидела в машине.

Кулаки сами с собой сжались, в глазах потемнело от ненависти к этой лживой тетке, которая посмела марать грязью светлую память моей любимой мамочки.

― Так она тебе ничего не рассказывала, да? ― Сталина Геннадьевна недобро прищурилась. ― Твоя мать со школы с братом моим шашни крутила! Из армии его ждала, а когда он вернулся ― год с ним повстречалась, а потом в один день бросила и за твоего отца замуж выскочила! Оклеветала его, что пьет он много и бьет ее по пьяни. Вот как они расстались, брат мой запил с горя, и пять лет пил, не просыхал, а потом ― повесился. И все мамашу твою все вспоминал, чтоб ей на том свете покоя не было!

― Это ложь! ― выдавила я.

Правда, без особой уверенности. Мама мне никогда не рассказывала, был ли у нее кто-нибудь до отца. Да и я не особо вникала. Всегда казалось: зачем ворошить прошлое?

― Не-е-ет, Верка, все правда! ― Сталина Геннадьевна полного моего имени не признавала и всегда называла Веркой. ― Когда сын мой с тобой связался, уж как я его просила: брось! Найди другую! А его на тебе переклинило, как брата ― на твоей матери! Но сына я тебе отнять не позволю! Я с собой тоже адвоката привезла! Посмотрим, чья возьмет!

― Вот и надо было встретиться вчетвером: вы со своим адвокатом, а я ― со своим, ― я покачала головой. ― Никто у вас сына отнимать не собирался. Это он меня похитить пытался, охранника клуба отравил, моему защитнику руку сломал. Думаете, ему это с рук сойдет?

― Я заплачу! ― выкрикнула свекровь.

― Кому? За что? ― не поняла я.

― Всем! И охраннику, и мужику этому со сломанной рукой! Пусть потом твой адвокат доказывает, что это была попытка похищения!

Я уж было собралась сказать, что Скворцов свои показания ни за какие деньги не изменит, но тут к нам подошел мужчина из соседнего подъезда. Он часто по вечерам выходил на пробежку и всегда здоровался со Скворцовым, а потом, немного познакомившись ― и со мной.

― Вероника, что у вас случилось? Помощь нужна? Может, Эдуарду Евдокимовичу позвонить?

― Не нужно. Сталина Геннадьевна уже уходит. ― Я со значением посмотрела на руки свекрови, которые все еще цеплялись за дверцу джипа.

Свекровь тут же руки убрала. Отошла на несколько шагов, потом обернулась и произнесла совсем другим тоном:

― Забери ты свое заявление! Пусть сына отпустят… я его увезу. Он больше никогда здесь не появится!

Я покачала головой растерянно: без адвоката такие вопросы решать не хотелось. Поблагодарила соседа за помощь, захлопнула дверцу и двинулась к выезду со двора. Сосед, убедившись, что мне ничего не угрожает, тоже сел в машину и поехал по своим делам. Рассказывать Скворцову об этой встрече я не стала: он и без того нервничал. А вот с адвокатом поговорить собиралась буквально на следующий день после росписи.

День свадьбы настал. Ясный, чуть морозный январский денек. Тамара приехала еще накануне и, вопреки уговорам Тимофея, остановилась у нас с Эдуардом. И даже не оставила Тима на ночь. Скворцов-младший был безутешен. Даже обещание Тамары, что ночь после росписи она проведет у него, чтобы не мешать молодоженам, его не особо успокоило. Но Томка твердо стояла на своем:

― Извини, Тим, но я приехала к Нике! Кто еще кроме меня поддержит невесту накануне такого волнительного события? ― заявила она.

Учитывая, что родни и других гостей с моей стороны на свадьбе не предполагалось ― Тамара была права. Отправив Эда в его спальню, мы с ней засиделись далеко за полночь: вспоминали, сплетничали, обсуждали все, что произошло за почти месяц, пока не виделись.

― Ты представляешь, Томка, я тут два дня назад со Сталиной Геннадьевной общалась, ― добралась я до событий последних дней.

― Как так? И Скворцов позволил?! ― подпрыгнула подруга.

― Он не знает. Свекровь меня прямо тут, возле подъезда выловила, когда он уже на работу уехал. Похоже, в полиции адрес разузнала…

― Вот же жаба старая! Явно на лапу дала! ― Томка сморщилась, едва удержавшись, чтобы не сплюнуть. ― И чего она хотела?

― Чтобы я заявление на бывшего забрала. А еще сказала, что моя мама с ее братом встречалась. Обвинила мамочку в его гибели.

― Бред какой-то! ― не поверила Тамара.

― Да ясно, что бред, ― из моей груди вырвался тяжелый вздох. ― А ведь мне сначала даже нравилось, когда бывший ревновал меня. Кулаки в кровь разбивал о стены. Кричал, что жить без меня не сможет, что уроет любого, кто до меня дотронуться посмеет. Теперь я знаю, почему мама так старалась меня от свадьбы с Жабичем отговорить. Не понимаю только, зачем она о своих встречах с дядей моего мужа промолчала. Неужели и правда виноватой себя чувствовала?

― Кто знает? Наверное, настолько болезненные воспоминания остались, что не хотела их ворошить, ― заступилась за маму Томка.

Я покивала, соглашаясь. Мне тоже свою семейную жизнь непросто вспоминать было. Я ни маме, ни Тамаре и половины всего не рассказывала, что со мной происходило тогда. Да и сейчас предпочитала молчать.

― Бедная мамочка… ― снова вздохнула протяжно.

― А ты что решила? Заберешь заявление? ― напомнила подруга о главном.

― Не знаю. Надо с адвокатом поговорить. Свекровь мне не жалко, ради нее и пальцем не пошевелила бы. И самого Жабича тоже ни капельки не жаль, но ты же сама знаешь: тюрьма еще никого не исправила. Она только хуже людей делает. Страшнее. Выйдет бывший через пару лет: много ему не дадут. Приедет снова, обозленный, потерявший всякие берега, и мало ли на что решится? Я даже не за себя боюсь… у нас с Эдом дети будут, вдруг он им что-то сделать захочет?

― Да уж. И никаких гарантий тебе никто не даст, ― Томка сочувственно кивнула. ― Даже не знаю, что тут сказать.

― А не говори ничего. Давай сегодня о другом думать!

Мы поболтали еще немного и отправились спать: роспись была назначена на полдень, стилисты должны были приехать к восьми, а это означало, что вставать нам предстояло вообще в шесть.

Мы и встали ― все трое. Пока Эдуард выгуливал Найджела, я приготовила завтрак. После легкого перекуса был душ, стилисты, одевание. К одиннадцати подтянулись родители Скворцова и его брат ― нарядные, с торжественными взволнованными лицами. Они привезли с собой букет невесты и фотографа.

Еще через двадцать минут прибыл лимузин, украшенный лентами и цветочными гирляндами. Он отвез нашу честную компанию в ЗАГС.

Шагая рука об руку со Скворцовым по коридорам этого заведения, я ловила на себе восхищенные и любопытные взгляды, а сама думала о маме. Наверное, для нее этот день был бы еще более счастливым, чем для меня, ведь она так хотела, чтобы я встретила настоящую любовь! Как жаль, что она не дожила… не дождалась…

Торжественный зал, белый с позолоченной лепниной, был пронизан солнечным светом. Женщина-регистратор поставила меня и Эдуарда перед собой, Тимофей с Тамарой встали по бокам от нас, а родители Скворцова устроились на стульях у стены. Похоже, у них от переживаний подкашивались ноги.

Речь регистратора мне почти не запомнилась. Впрочем, ничего нового я и не ожидала услышать. Сказала в положенном месте «да». Услышала твердое, звучное ответное «да» от Скворцова. Самым сложным оказался момент, когда нам предложили расписаться и обменяться кольцами. Мне пришлось показать Эду место, где следовало оставить роспись, а потом подать ему кольцо, которое он надел мне на палец. Сам он разглядеть его не мог. Регистратор все эти моменты заметила, но тактично промолчала.

А потом был поцелуй и первый танец. Эдуард мягко прикоснулся к моим губам. Подхватил за талию и повел по кругу в такт красивой плавной мелодии.

― У тебя цветы в волосах? ― спросил неожиданно.

― Не живые. Флердоранж, ― улыбнулась я. ― Живые быстро теряют вид, а нам еще вечер в ресторане предстоит.

― А платье у тебя потрясающее. Особенно вырез на левом бедре, ― похвалил муж. Теперь уже муж. ― Мечтаю остаться с тобой наедине и снять с тебя всю эту соблазнительную упаковку…

Январь закончился. Наступил ветреный февраль. Жизнь потихоньку входила в старое, привычное русло, но, благодаря Веронике, играла новыми радужными красками. Теми, которые я плохо различал теперь, но отлично помнил и мог вообразить в голове.

Если бы не разборки с семейством Жабичей, я бы решил, что погрузился в волшебный сон, потому что так хорошо бывает только в грезах! Но ложка дегтя в бочке меда ― предстоящие разбирательства с обидчиком Вероники ― не позволяла мне сомневаться: все происходит на самом деле. Я и правда женился на любимой женщине. У меня будет ребенок ― похоже, даже не один: врачи из клиники репродуктологии заявили, что подсадку пережили сразу два эмбриона. И Ника согласна стать приемной матерью моим малышам!

Спустя два дня после росписи мы с Никой отправились на встречу с ее адвокатом. Только там я узнал, что, оказывается, в Яснодар приехала мать бывшего мужа Вероники, и даже пыталась повлиять на Нику.

― Ты мне не говорила, что встречалась с этой женщиной, ― выслушав рассказ жены, я не дождался, когда заговорит адвокат, и упрекнул Веронику за скрытность.

― Не до того было, прости, ― повинилась она. ― Да и что бы ты сделал?

― Нанял бы тебе охрану!

― От пожилой женщины?

― А если бы она нашла какого-нибудь забулдыгу, заплатила ему…

― Она меня вернуть хотела, а не покалечить, ― Ника мягко сжала мои пальцы. ― Пойми, для Сталины Геннадьевны мой фасад слишком важен, чтобы его портить! Правда, теперь, когда она точно знает, что я не вернусь…

― Если ваша бывшая свекровь не совсем дура, ― вмешался адвокат, ― то должна понимать, на кого в первую очередь падет подозрение, если с вами что-то случится.

― Дурой она никогда не была, ― признала Вероника нехотя.

― Так, значит, вы готовы забрать заявление? ― адвокат перешел к делу.

― Оставлять Жабича безнаказанным мне бы не хотелось. Так он решит, что ему вообще все можно, ― Ника задумчиво перебирала мои пальцы, отчего по телу растекалась томное тепло. ― Вот если бы можно было сделать так, чтобы я его больше никогда не видела…

― Думаю, мы можем добиться судебного постановления, которое запретит Жабичу приближаться к вам, Вероника, ― предложил адвокат.

― Что для этого нужно сделать? ― обрадовалась Ника.

― Немного изменить показания ключевых свидетелей. Обвинить вашего бывшего супруга и его подельника не в попытке похищения, а в нападении и причинении легких телесных повреждений.

― Я согласна! ― тут же ухватилась за это предложение Вероника.

Я не стал спорить. Если Жабича раз и навсегда отвадят от моей жены, запретят ему подходить к ней ― этого будет достаточно.

Все получилось, как обещал адвокат. Жабича оштрафовали и обязали выплатить компенсацию мне ― за сломанную руку, охраннику ― за применение снотворного, Нике ― за несколько синяков, оставшихся на ее тонких запястьях. Ему запретили подходить к Нике ближе чем на пятьдесят метров и вежливо посоветовали в принципе воздерживаться от визитов в Яснодар.

Бывшая свекровь Вероники не сочла нужным поблагодарить невестку за смягчение приговора. Сам Жабич вообще рта не открывал, если представители фемиды не задавали ему вопросов. Только когда судебное заседание закончилось, и его освободили прямо в зале, велев убираться, он оглянулся от дверей в нашу сторону и проговорил своим высоким писклявым голосом:

― Ты предала нашу любовь Ника! И память нашего сына тоже предала! Думаешь, твой полуслепой чурбан тебя счастливой сделает? Не-е-ет! Ты еще сама приползешь ко мне, когда надоест ему слюни подтирать! В ногах у меня валяться будешь, чтобы принял обратно!

― Не дождешься, Жабич! ― в голосе жены я услышал даже не ненависть ― брезгливость и презрение. ― Вали в свое болото и там квакай!

― Идем, сыночка, идем отсюда скорее! ― всполошилась Сталина Геннадьевна. ― Не хватало, чтобы ты сейчас еще на статью себе наговорил!

Меня слова этого неумного человека не задели совершенно. Да, я очень плохо вижу ― это правда. Но какое это имеет значение в нашей с Никой жизни, если жену это совершенно не смущает? А в том, что не смущает, за почти три месяца совместной жизни я имел возможность убедиться.

Так что, когда уже в коридоре Ника приобняла меня и попыталась утешить, я закрыл ее рот поцелуем. А когда она замолчала и ответила ― отпустил и попросил:

― Забудь. Просто забудь все, что наговорил этот моральный урод. Я ― уже забыл. Договорились?

― Хорошо. Ты знаешь, как я люблю тебя, Эд?

― Как? ― мои губы сами собой расплылись в улыбке. Выслушивать признания жены в любви мне понравилось невероятно!

― Как земля любит солнце! Ты ― центр моей вселенной, Эд.

Мы снова поцеловались. Из моей груди рвались какие-то еще слова, но я знал, что скажу их позже. Ночью. Когда мы останемся вдвоем и встретимся, нагие, как первозданные люди ― губы к губам, кожа к коже… Вообще, в постель я Нику тянул при каждом удобном случае. Мне постоянно было мало ― ее тепла, тяжести ее груди в моих ладонях, щекочущих прикосновений ее волос к моей шее.

― Какой ты, оказывается, ненасытный! ― хихикала жена, когда я срывался среди бела дня, бросал все дела и мчался домой, чтобы убедиться: моя фея-жена мне не приснилась. Она существует. Она ждет меня ― нежная, сладкая… желанная!

Правда, долго сидеть дома и маяться бездельем моя фея не захотела.

― Эд, тебе не кажется, что нам с тобой пора расторгнуть мой трудовой контракт? ― поинтересовалась она где-то через неделю после свадьбы. Мы как раз выгуливали в парке Найджела.

― Я и забыл о нем! ― мне стало весело. ― А ты считаешь, что жена не может работать на мужа?

― Я считаю, что обязанности, которые прописаны в контракте, теперь должна выполнять бесплатно, как твоя супруга, ― легко откликнулась Ника. ― Отказываться от них я не намерена, но могла бы заняться чем-то еще…

― И чем бы ты хотела заниматься? ― мысль о том, что Вероника найдет себе работу не в моей компании, меня внезапно напрягла. ― Знаешь, я бы не хотел, чтобы ты работала на кого-то другого, исчезала с утра и возвращалась после пяти, усталая, раздраженная… ты нужна мне рядом!

― Тогда почему ты уезжаешь по делам, а я остаюсь одна в четырех стенах?

― Ты вроде работала в службе социального обеспечения? Я посоветуюсь с начальницей отдела кадров, можно ли найти для тебя должность, учитывая твою специальность.

― Вообще-то, я сама могу в отделе кадров работать. Образование позволяет. ― Ника чуть крепче сжала мой локоть. ― Есть у вас там свободная ставка?

― Будет! ― я не то что ставку на заводе, я звезду с неба готов был организовать, лишь бы любимая была счастлива!

Место в отделе кадров для Вероники и правда нашлось, даже кадровые перестановки не понадобились. Так что десятого февраля моя жена вышла на работу. А четырнадцатого, в день всех влюбленных, который никогда раньше не праздновал, я пригласил Нику в ресторан. В нашу любимую «Диканьку».

Мы приехали туда к девяти вечера, заняли один из столиков в ВИП-зоне, заказали ужин. Обстановка была самая романтичная! На столике горели две свечи в изящном подсвечнике. Загадочно мерцали тонкостенные бокалы. В зале звучал медленный, текучий блюз. Мы пили безалкогольное вино и целовались, как влюбленные подростки. Я плавился от чувственной атмосферы и воображал, как привезу жену домой, затащу в душ, намылю руки и пройдусь ладонями по ее телу…

И тут у Ники зазвонил телефон.

― Не отвечай, ― попросил я.

― Погоди, дай посмотрю хоть, кто звонит в такое время, ― Вероника отстранилась, выудила смартфон из клатча, глянула на экран, а в следующий момент поднесла трубку к уху:

― Оксана? Что случилось?

Нет! Нет-нет-нет!

Глоток вина встал поперек горла, и я с трудом протолкнул его сквозь сжавшуюся глотку. Рука дрогнула, едва не расплескав тягучую темную жидкость из бокала. Я медленно и очень аккуратно поставил хрупкую вещь на стол. Нащупал кнопку вызова официанта.

Тем временем Ника дослушала Оксану и заговорила:

― Вызывай скорую. Мы сейчас тоже приедем…

Оксана снова заговорила, ее слов я не слышал, зато услышал ответ жены:

― Лежи, не вставай! Я соберу все, что скажешь, и тебе, и сыну… да, мы отвезем его к бабушке. Все! Не волнуйся только! Скоро будем!

Завершив звонок, Вероника обернулась ко мне.

― Что?! ― тут же потребовал у нее ответа.

― Кровотечение. Пока не сильное.

― Значит, все? ― я не нашел в себе сил уточнить, но Ника поняла меня и без слов.

― Надежда еще есть! Я слышала от одной женщины, которая рожала вместе со мной, что у нее два раза за время беременности такое было.

Я закрыл глаза, сглотнул вязкую, кисловатую, с привкусом вина слюну. Услышал приближающиеся шаги: подошел официант. Быстро рассчитал нас. И тут же Ника, взяв меня за руку, заторопилась к раздевалке. Я спешил не меньше и благословлял жену за то, что она, как и я, выбрала безалкогольное вино и теперь могла сесть за руль. Вызов такси занял бы несколько лишних минут, которых у нас не было.

Забрав верхнюю одежду, мы натянули ее на плечи и, не застегиваясь, помчались к джипу. Еще минута ― и вот Ника уже выводит его со стоянки.

Десять минут дороги стоили мне, наверное, десяти лет жизни. Вероника сосредоточенно управляла машиной. Я не смел ее отвлекать, а потому молчал и варился в своих тревожных мыслях. Надежда смешивалась с отчаянием в диких пропорциях, и весь этот убийственный коктейль бился в виски, заставлял разрываться сердце и останавливал дыхание. Правой рукой я вцепился в пластиковую ручку дверцы, и в какой-то момент она заскрипела, угрожая потрескаться и рассыпаться ― так сильно я ее сжал.

― Приехали! ― Ника вывернула руль, въехала во двор типичной многоэтажки, с трудом отыскала место для парковки. ― Скорая уже у подъезда. Тоже только что подъехала. Погодите, я сейчас открою! ― крикнула бригаде медиков и, взяв меня за руку, потащила за собой.

― Откуда у тебя ключи? ― спросил жену на бегу.

― Оксана дала на всякий случай. Я была у нее пару раз. Мы… подружились.

Неожиданно. Я и не знал. Впрочем, сейчас было не до того.

Ника действовала: ехала, бежала, открывала двери, вызывала лифт и провожала врача к постели Оксаны, собирала сумки, одевала маленького Артема и одновременно утешала его, испуганного, плачущего. А я болтался за ее спиной, беспомощный, бесполезный, мешался под ногами и снова ждал. Вот когда я впервые по-настоящему почувствовал себя чемоданом без ручки!

― Бабушке я позвонила. Она ждет внука, ― слабым голосом сообщила Оксана.

― Да-да, мы с Эдом отвезем его! Не беспокойся! ― заверила Вероника.

― Вы в клинику уже позвонили? Ее точно там примут? ― тут же окликнул Нику врач скорой.

― Да, все согласовано.

― Тогда мы за носилками. Вставить пациентке опасно, ― врач с помощником двинулись к дверям.

Ника обмотала шею Артема шарфиком, подтолкнула его ко мне:

― Выходите в общий коридор, там прохладнее, а я сейчас Оксану хоть немного утеплю.

Мальчишка доверчиво схватился за мою ладонь. Его пальчики были холодными и липкими. Он вывел меня на лестничную площадку, потянул вниз, к себе. Я наклонился.

― Мама умрет, да? ― едва слышно спросил ребенок.

― Нет! Что ты такое выдумал? ― мне пришлось говорить громко и четко: даже со слуховым аппаратом Артем хорошо разбирал только достаточно громкие и четко произнесенные слова ― никак не шепот. ― Мама чуть-чуть полечится в очень хорошей больнице и вернется домой!

«И, возможно, вернется уже одна», ― договорил мысленно.

Присел, опираясь спиной на стену, приобнял парня. Он доверчиво прижался ко мне и замер, тихо сопя и изредка шмыгая носом.

Прибыли медики с носилками. Глянули на нас мельком. Вошли в квартиру. Через несколько минут вынесли Оксану. Двинулись к лестнице: в лифт носилки не поместились бы.

― Мужчина, вы бы помогли носилки спустить, ― ворчливо и даже как будто презрительно заметил один из них.

Упрек ударил в солнечное сплетение. Я задохнулся от очередного укола беспомощности. Носильщик из меня тот еще ― я же каждую ступеньку ногой наощупь ищу.

― Мой муж слабовидящий, ― раздался строгий холодный голос Вероники. ― Он ни ступеней, ни перил не видит.

― Ну так и сидел бы в машине. Путается тут под ногами, ― ничуть не смутившись, озвучил медик то, о чем я и сам думал всего пару минут назад.

― Он занимается ребенком, а вы нарушаете принципы медицинской этики, что не делает вам чести, ― осадила разговорчивого товарища Ника.

Окончательно избавившись от Жабичей, я наивно надеялась, что вот теперь-то и настанет мир и благоденствие. Что мы со Скворцовым заживем тихо и счастливо ― без кризисов, без потрясений. Мечтала если не о медовом месяце, то хотя бы о медовой неделе. О времени для нас двоих. Даже собиралась поговорить об этом с мужем в день всех влюбленных, который мы отмечали в ресторане. Лучшего места для такого разговора трудно и придумать!

Но… жизнь повернула иначе и подложила нам, прямо скажем, свинью. У Оксаны, суррогатной матери, вынашивающей малышей Скворцова, началось кровотечение. Она позвонила мне, и вечер сразу перестал быть томным. Пришлось включить и применить все свои организаторские и дипломатические способности, чтобы как можно скорее отправить женщину в клинику при центре репродуктологии, саму Оксану ― поддержать, ее сына ― утешить, и о собственном муже не забыть.

Дома мы со Скворцовым оказались уже заполночь. Приняли душ, переоделись, улеглись в обнимку в его спальне на просторной кровати. Интима не хотелось ― ни мне, ни Скворцову. Мы просто лежали, прижавшись друг к другу, и молчали. Я надеялась, что Эд все же уснет хоть ненадолго, несмотря на пережитое потрясение. Мои надежды оправдались: не сразу, но он все же начал похрапывать. Вслед за мужем задремала и я.

А утром проснулась от ощущения, что лежу в обнимку с батареей. Попыталась разбудить Эда, спросить, как он себя чувствует, но он, не открывая глаз, отвечал лишь бессвязным мычанием. К счастью, где находится аптечка, я была в курсе с первого дня работы на Скворцова. Сбегала за термометром. Засунула его мужу в подмышку.

Через пять минут с ужасом смотрела на ртутный столбик, показывающий тридцать девять и две десятых градуса.

― О господи… Эд… тебе же нельзя простужаться! Как же так?! ― бормоча под нос, я схватилась за телефон и, не обращая внимания на таймер, который показывал без четверти шесть, набрала номер Тимофея Скворцова.

Возможно, следовало позвонить в скорую, но я решила, что брат Эда, врач и близкий человек, лучше знает, что следует делать в такой непростой ситуации.

― Ника, детка, тебе мужа мало, что ты меня вспомнила в шестом часу утра? ― не дожидаясь, когда я поздороваюсь и представлюсь, начал дурачиться Тим.

Жаль, мне было не до шуток.

― У Эда температура тридцать девять. Что делать? ― перебила я извержение фонтана остроумия.

Тим поперхнулся весельем:

―…твою мать! Что есть от температуры?

Я принялась перебирать аптечку, которую предусмотрительно принесла с собой из кухни.

― Кеторол, ибуклин, две таблетки антигриппина… вроде все.

― Эд в сознании? Пить сможет?

― Напою.

― Тогда для начала антигриппин. Таблетку. И не жди, пока подействует, разотри мужа спиртом или водкой.

― У нас нет спиртного, ― растерялась я.

― Уксус? ― Тимофей был краток.

― Это есть.

― Значит, растирай уксусом. Я сейчас приеду. Жди.

― Жду.

Я помчалась за водой и уксусом. Прихватила столовую ложку ― на случай, если Эд не сможет пить из стакана. К счастью, мне удалось немного растолкать мужа и уговорить его выпить лекарство. Правда, потом он снова погрузился в полузабытье. Я растирала его грудь, живот, руки и ноги, молясь про себя, чтобы все обошлось.

Откуда у Эда температура? Чем он заболел? Вчера вечером он был абсолютно здоров! Даже не чихал и на насморк не жаловался… Эти мысли, бессвязные, бестолковые, мельтешили в моей голове, а руки словно сами по себе продолжали скользить по неестественно горячей коже, которая слишком быстро высыхала и продолжала исходить внутренним жаром.

― Потерпи, Эд, любимый… сейчас Тим приедет, он быстро разберется, что с тобой, ― я бормотала эти слова, успокаивая и уговаривая не столько мужа, сколько себя.

В душе нарастала паника. Ну не может же жизнь быть так жестока?! Не может судьба отобрать у меня еще и мужа! Я больше не хотела терять тех, кто дороже жизни!

Тимофей примчался через двадцать минут ― встрепанный, небритый, одетый в джинсы и худи. Я впустила его, отвела наверх, встала в ногах нашей с мужем кровати, стягивая у шеи ворот легкого шелкового халата.

― Температуру перемеряла?

― Нет еще…

― Давай-ка первым делом проверим, ― Тим поставил термометр, кивнул мне: ― Держи руку Эда.

Я забралась на постель, села у стены, прижала плечо Эдуарда к телу.

― Так. Ложка есть. Сейчас посмотрю горло. ― Тимофей зажег фонарик на своем смартфоне, направил свет в рот старшего брата.

― Горло красное, но без налета. Не ангина точно, но простуда.

― Думаешь, грипп?

― Скорее всего. Сейчас по городу пошел подъем. Эд вчера мог где-то переохладиться?

― Мог. Вечером. Ходил в распахнутой куртке, а под ней ― одна рубашка.

― И где это вы так развлекались, молодожены? ― Скворцов-младший окинул меня ироничным взглядом, снял с шеи трубку, начал прослушивать грудную клетку Эдуарда.

Я глотнула воздуха и прикусила губу: Скворцовы же еще не знают, что Оксана в клинике! Значит, придется мне второй раз за утро стать гонцом, несущим плохие новости… К глазам подступили слезы. Я сжала зубы, запрещая себе раскисать: не до того сейчас!

― Ну, что? ― как только Тимофей вынул дужки стетоскопа из ушей, потребовала ответа.

― Дыхание чистое, но жесткое. Пока ничего угрожающего. Что с температурой?

Я взглянула на градусник:

― Тридцать восемь и семь.

― Ага! Вниз пошла! Это хорошо! ― Тим удовлетворенно кивнул. ― Но все равно подъемов выше тридцати восьми лучше не допускать. Так где вы вчера прохлаждались?

― Сначала в «Диканьке». Потом позвонила суррогатная мама, сообщила, что у нее кровотечение. Мы все бросили и поехали к ней. Спешили, не застегивались…

Скворцов младший расширил глаза, покачал головой:

― Вы вообще спокойно жить не умеете? Что ты, что брат. То драка, то суд, то больница! Сумасшедший дом!

Вместо ответа у меня вырвался судорожный всхлип. Я вдруг почувствовала себя виноватой ― во всем: в том, что Оксана в клинике. В том, что Эд простыл. В том, что Тимофею пришлось мчаться к нам с утра пораньше в свой выходной.

― Э-эй! Сестренка! Ты что ― реветь надумала? ― Тим нахмурился, но взгляд его стал внимательным и сочувствующим. ― Если что, я тебя ни в чем не виню! И вообще, поправится Эд через неделю-полторы. Уж с гриппом он точно справится! Я вообще удивлен, что брат заболел. Такое с ним редко приключается…

― Может, ему в больницу?.. ― робко предположила я.

― Не поеду, ― раздался хриплый, непривычно-низкий голос Эдуарда.

― Но как… тебе нельзя одному, а мне на работу надо, ― оставлять мужа без присмотра я точно не была готова.

― Возьми неделю за свой счет, а мне больничный оформим.

― Ты смотри! Начальник в тебе, брат, проснулся раньше, чем ты сам! ― тут же снова начал подшучивать Тимофей, но я видела, какое облегчение проступило на его встревоженном лице. ― Ника, температуру измерять каждые три часа. Подъемы еще будут обязательно. Уколы делать умеешь? Хотя бы внутримышечные?

― В попу ― умею, ― призналась я. ― Пришлось научиться, пока мама болела.

― Значит, так: я сейчас в дежурную аптеку ― привезу все, что может понадобиться. Потом ― домой, досыпать. Но телефон положу рядом, ― взялся распоряжаться Тим. ― Ника, звони в любой момент, при малейшем беспокойстве! Поняла?

― Да. Может, посидишь еще полчасика с Эдом? Мне Найджела вывести надо.

Лабрадор, услышав свое имя, тут же встал с подстилки, подошел, ткнулся мокрым носом в колено Тимофея.

― О тебе я забыл, друг, ― повинился Скворцов-младший. ― Тогда давай, Ника, пулей на прогулку и обратно. Мы тут сами пока.

Чмокнув мужа в скулу, я помчалась переодеваться. Через пять минут мы уже спускались с Найджелом по еле освещенной лестнице.

― Не нервничай, парень! ― уговаривала я пса, который тормозил и то и дело оглядывался на дверь, за которой остался его любимый хозяин. ― Понимаю, ты без Эда гулять не привык. Но что поделаешь, если ему разболеться вздумалось…

На улице мы с Найджелом не задержались: он быстро сделал свои дела и сам потянул меня домой. Я почти бежала за ним следом и даже не пыталась притормозить.

Когда, вымыв лапы псу, поднялась наверх, застала братьев Скворцовых в скорбном молчании. Эдуард полулежал на двух подушках, зажмурив глаза, и играл желваками на скулах. Тимофей стоял у окна и пытался протаранить лбом стекло.

― Что произошло?! ― испуганно бросилась к мужу.

Эд не ответил. Только нащупал и сжал мою ладонь.

Тимофей медленно обернулся:

― Мы позвонили в клинику.

― Оксана?! ― меня пробрала такая жуть, что волоски на руках встали дыбом.

― Сама женщина в порядке, ― покачал головой Тим. ― Но детей не будет. Выкидыш.

Я молча покачала головой. Слов не было. Наклонилась, обхватила Эда руками, вжалась носом в его шею:

― Ты только не отчаивайся, родной! Так бывает… попытку можно повторить.

― Я пойду, ― прервал мой шепот Тимофей. ― Держись, брат. Ника, проводишь меня?

Я нехотя оторвалась от мужа. Взглянула на Скворцова-младшего. Тот со значением указал мне глазами на дверь.

«Хочет что-то сказать», ― догадалась я.

― Я всего на минуточку, хорошо, Эд?

― Иди. Я никуда не денусь. ― Муж безвольно уронил руки, выпуская меня из судорожных объятий.

Мне было страшно оставлять Эда ― даже на минутку. И все же я сделала усилие над собой. Встала, спустилась с Тимофеем в гостиную.

― Я знаю, что не должен лезть в ваши отношения… ― Тим присел на диван и похлопал по сиденью рядом с собой, приглашая составить ему компанию. ― Но зачем вам суррогатная мать? У тебя какие-то проблемы со здоровьем? Так давай, помогу с обследованиями, с лечением. Рожайте своего ребенка, общего!

У меня подломились ноги, и я не дошла до дивана: опустилась на ковер в паре шагов от Тима. Снова стянула у горла ворот халата, закрыла глаза. Не ожидала, что Эд решит молчать обо мне, но муж проявил невероятное благородство! Однако теперь, когда я перестала быть наемной работницей, а стала членом семьи, мое молчание не имело смысла. Глупо скрывать от близких свои проблемы.

― У меня все хорошо, ― выдавила я неловко. ― Я… могу иметь детей.

Скворцов-младший уставился меня с искренним недоумением:

― Что-то я вообще ничего не понимаю! ― почти обиженно заявил он. ― Что за ерунду вы творите? Оба?

― Эд сделал мне предложение уже после того, как договорился с Оксаной насчет рождения детей, и не стал отменять…

― И ты согласилась? На чужих детей? Зачем?!

― Я боюсь… боялась…

― Рожать? ― я никогда не видела шутника и балабола Тимофея таким напряженным.

― Нет… потерять ребенка. Потом, после рождения ― как потеряла сына в первом браке.

Тимофей опустил голову, вцепился пальцами в волосы. Помолчал.

― Расскажешь? ― попросил, не глядя на меня.

Снова ворошить прошлое было больно, но, раз уж начала признаваться…

Тим слушал меня внимательно. Сидел, неподвижный, с побелевшим лицом и приподнятыми плечами. Я видела, что он с трудом сдерживает какие-то эмоции ― видимо, опасаясь меня перебивать.

― Ты очень много пережила, сестренка, ― произнес, когда я, наконец, умолкла. Пересел на пол, придвинулся ко мне, прижался плечом к моему плечу. ― Понимаю, почему Эд не настаивает, чтобы ты рожала. Но, может, ты справишься со своим страхом? Теперь у тебя есть Эд… и я. Думаю, вместе мы сумеем защитить малыша от любой беды.

Колючий ледяной ком в моей груди, возникший после смерти сына и сильно подтаявший благодаря Эду, внезапно дал трещину и начал растворяться. Я вдруг поняла, что готова поверить Тимофею. Он ― врач, и в любой момент готов примчаться на помощь! Да и кто сказал, что с ребенком, которого я рожу от Эдуарда, обязательно что-нибудь случится?

― Возможно… но сейчас не до того. Я так боюсь за Эда! Вдруг из-за гриппа ему станет хуже? Он говорил, что такое может произойти!

Тим осторожно обнял меня за плечи.

― К сожалению, все так, но ты ведь понимала это, когда выходила замуж? Знала, что Эд может потерять зрение полностью?

― Да.

― И не собираешься его бросать, если это случится?

― Ты с ума сошел?! ― я отпрянула от Тимофея, вскочила на ноги, пошла в кухонный уголок, налила себе воды.

― Прости. Я должен был убедиться…

― Тим… ― я отмахнулась от его извинений. Мне вдруг вспомнилось его странное поведение в самом начале нашего знакомства. ― Откровенность за откровенность.

― Ты о чем? ― не понял тот.

― Зачем ты заигрывал со мной на глазах у брата? Зачем делал вид, что клеишься ко мне? Я ведь тебе не нравилась… и не была нужна.

Тимофей неторопливо поднялся с ковра, уселся за стол.

Никогда не умел болеть. Да что там ― я и не болел никогда в сознательном возрасте! Даже насморка за собой не припомню. А тут… жар окутал меня со всех сторон ― темный, вязкий, как деготь ― не выбраться, не вынырнуть. Жар испепелил боль, сжег память, поглотил все мысли и чувства. Сузил мир до тесного пузыря, в котором едва хватало воздуха, чтобы дышать.

Я потерялся во времени. Перестал различать день и ночь. Растворился в бесконечности бархатной темно-багровой тьмы и не хотел собираться вновь. Мне было хорошо в забвении. Краешком сознания я помнил, что там, за стеной пузыря, в котором я внезапно оказался, произошло что-то страшное, непоправимое. То, о чем лучше не вспоминать.

Временами жар отступал, но на смену ему тут же приходила слабость ― такая же бесконечная, голодная, готовая проглотить меня целиком. И я покорно падал в нее и снова терялся, не желая бороться, не чувствуя необходимости быть.

Иногда до меня доносились голоса, чаще ― знакомые, родные: Ника, брат, мама Вика. Пару раз ― чужие. Я не обращал на них внимания. Я был сам по себе. Только голос жены ― нежный, зовущий, умоляющий, мог заставить меня немного разогнать липкую муть в голове, прислушаться и сделать то, о чем просила Ника: что-то проглотить. Куда-то повернуться. Произнести пару ничего не значащих слов.

Не могу сказать, как долго продолжалось это чередование периодов жара и слабости, сколько дней носило меня по волнам, как щепку, которую то выносит на гребень, где опаляет солнечными лучами, то затягивало в толщу воды, где движения почти не чувствуется, а есть только покой, прохлада и невесомость.

В какой-то момент жар исчез, осталось только изнеможение. В полусне-полузабытьи я провел еще какое-то время, но потом настал миг, когда сознание прояснилось. Плавно, словно выплывающая из прибрежного тумана на середину озера лодка, мое сознание дошло до понимания, что я ― Эдуард Скворцов. Сын, брат и муж. И хозяин лабрадора. А еще ― владелец завода и нескольких магазинов. И ― несостоявшийся отец.

Последнее воспоминание откликнулось болью в груди. Правда, уже не той, невыносимо-острой болью, выбивающей воздух из легких. Нет, в этот раз боль была другая ― тянущая, ноющая, противная, но вполне терпимая.

Я открыл глаза и ничего не увидел: ни проблеска света. Похоже, меня угораздило очнуться в самое темное время суток.

― Ника? ― зашарил руками подле тела, пытаясь нащупать жену: если сейчас ночь ― почему она не спит рядом?

― Эд? Ты пришел в себя? ― голос Вероники донесся откуда-то сбоку вместе со скрипом пружин. Раздались тихие шаги. Лба осторожно коснулась легкая ладонь. ― Температуры нет. Как себя чувствуешь? Попьешь воды или морса? Кислого, клюквенного.

Попытка снова заговорить обернулась надсадным кашлем.

― Дай глоточек, ― кое-как выдавил, еле отдышавшись.

После питься полегчало.

― Который час? ― меня беспокоило, что я по-прежнему ничего не видел. Правда, беспокойство было таким же вялым, как я сам.

― Ночь. Начало четвертого. Поспи еще, если тебе ничего не надо.

― А ты? Ты что ― в кресле?

― На раскладушке.

― Зачем? Не надо туда… ляг рядом со мной, ― теперь, когда сознание прояснилось, потребность в Нике, в ее близости, стала еще больше, чем до болезни.

Жена послушно перелезла через мои ноги, подкатилась под бок, обвила рукой живот и пристроила голову на моем плече.

― Так? ― спросила шепотом.

― Да, хорошо.

― Тогда спи.

Я прикрыл глаза всего на минуту, чтобы собраться с силами ― и задремал.

В следующий раз проснулся оттого, что Ника попыталась слезть с кровати.

― Куда ты? ― открыл глаза и снова увидел одну только темноту.

Февраль. Светлеет поздно. И шторы, видимо, плотно задернуты. Но неужели ни один луч фонаря не пробился? Под ребрами слева нехорошо засосало.

― Семь утра. Пора Найджела вывести.

― А чего без света собираешься?

― Чтобы тебе по глазам не бил.

― Включи люстру, ― то ли попросил, то ли потребовал я.

Слишком долго я барахтался во тьме, пора встретиться с миром ― и с глазами любимой женщины. Пусть даже не увижу их четко. На всякий случай зажмурился. Ника щелкнула выключателем. Свет ощутил, как и положено. Перестал щуриться, но какое-то время лежал, не открывая глаз и прислушивался к шорохам и шагам: Вероника переодевалась, собираясь на улицу. Клацал когтями по полу и поскуливал нетерпеливый Найджел.

Наконец, мне показалось, что глаза достаточно приспособились к свету. Я разлепил ресницы. Ощущение света стало сильнее, но увидеть ничего не удалось ― не только прямо перед глазами, но и боковым зрением.

― Ника, подойди, ― позвал жену.

Судя по звукам, она приблизилась. Ее рука коснулась моей щеки.

― Я так рада, что тебе лучше, Эд! ― ее голос прозвучал совсем близко и очень растроганно. ― Никогда не думала, что это так страшно, когда болеет любимый муж.

Ника стояла рядом, вплотную, прикасалась ко мне, а я по-прежнему не мог различить ничего! Ни очертаний фигуры, ни белого пятна лица, ни темного облака волос…

Преодолевая слабость, сел.

― Ты какой свет включила?

― Верхний, как ты просил. ― Рука жены соскользнула с моей щеки, упала мне на бедро.

Я нашел ее наощупь, поднес к лицу. Повертел головой.

Ничего.

Я ничего не увидел. Все тот же свет, словно проникающий через сомкнутые веки ― и никакого изображения. Как на пустом экране.

Понимание подкралось, вползло в сердце скользкой болотной гадюкой.

― Похоже, теперь точно все, ― прошептал я невыразительно. На бурные эмоции не было сил.

― Что? Ты о чем? ― испугалась Ника.

― Болезнь. Температура. Зрение. Оно упало. Совсем.

― Ты… вообще ничего не видишь?

― Ничего. ― Я откинулся на подушки, уставился взглядом вверх ― туда, где сияло яркое пятно света. Умом я знал, что это люстра. ― Тимофей сегодня приедет?

― Собирался вечером, если ничего не… ― Ника запнулась.

― Набери его пожалуйста. И дай поговорить с братом.

― Да, конечно. ― Ника отошла, вернулась, вложила мне в ладонь смартфон. ― Номер я уже набрала.

― Спасибо.

― Мне выйти?

― Присядь. Мне нечего скрывать, Вероника. Теперь я полностью завишу от тебя.

Ника судорожно вздохнула.

Из трубки вместо гудков донесся нарочито бодрый и скрыто-тревожный голос брата:

― Ну что, сестренка, как там наш пациент?

― Твоими молитвами, ― хрипло каркнул я.

― Кого я слышу! Очухался, значит! ― теперь в голосе брата прозвучала искренняя радость и нескрываемое облегчение.

― Когда сможешь приехать? ― разделить чувства младшего я не мог, хотя очень хотел.

― В восемь сдам смену и сразу к вам! Думал позже приехать, но раз тебе невтерпеж…

― Да, поторопись. Есть, что обсудить.

― Ладно. ― Тим понял по моему голосу, что разговор не обрадует, и его веселье мгновенно рассосалось. ― Ты там Нику поцелуй от меня. Скажи, что она ― настоящий боец медицинского фронта.

― Сам скажешь. ― Я опустил руку с телефоном на постель. Окликнул жену. ― Ника?

― Да.

― Ты собиралась с Найджелом на прогулку?

― Ну… пора.

― Так иди, пока Тим не приехал. Потом не до того будет.

― А ты как же?

― Сколько я дней лежал почти без памяти?

― Три с температурой и еще почти сутки ― без. Спал, набирался сил.

― Четыре дня лежал ― не исчез, и еще час полежу. Не беспокойся обо мне, иди.

― Может, я Тима дождусь? Найджел потерпит…

― Ника! Обещаю: без тебя ни шагу с кровати не сделаю! Не мучай парня почем зря! ― пришлось зарычать, чтобы убедить жену уйти.

Я понимал ее опасения, но и в самом деле ничего предпринимать не собирался. Только лежать и думать ― о том, что следует сделать, чтобы завод и магазины продолжали работать. Чтобы брат занимался своей жизнью, а не моей. Чтобы Ника не тратила свою молодость на работу сиделки при мне, а освободилась от всех пут и нашла, наконец, свое настоящее счастье. Только родители… им я ничем не мог помочь. Надежд не оправдал. Внуков не подарил. Не смог порадовать ― ничем, и уже не сумею.

Пока лежал и составлял планы на день, вернулась Ника. Убедилась, что я жив и веду себя смирно, оставила со мной Найджела, наказав парню присматривать за хозяином, и отправилась готовить завтрак. Вскоре явился Тимофей. Новость о том, что я ослеп окончательно, брат воспринял стоически ― без горестных вздохов, без паники.

― Ну, это еще бабушка надвое сказала, что ты больше никогда не будешь видеть, ― отмахнулся от моего пессимизма. ― Надо офтальмологу тебя показать. Правда, тебе самому вставать пока рано. Придется твоего личного врача на дом вызвать.

― И что ― он всю аппаратуру с собой привезет? ― скривился я недоверчиво.

― Надо будет ― и аппаратуру привезем. Но глазное дно он и без того глянуть может, а там видно будет, надо ли что-то еще.

― Ладно, вызывай, ― сдался я.

Не то чтобы у меня были какие-то надежды, но не хотелось лишать этих самых надежд брата и жену.

Доктор Слепнев, которому позвонил Тим после завтрака, сказал, что будет свободен после трех и пообещал подъехать на своей машине и со своим инструментом. Тимофей тоже умчался по своим делам, заявив, что обязательно вернется к тому же часу, что и мой офтальмолог.

Мы с Вероникой остались наедине, не считая Найджела.

― Хорошо, что тебе уже приходилось работать с моим ноутбуком и документами, ― сказал я жене, усадив ее за свой рабочий стол в кабинете. ― Сейчас поможешь мне разрулить некоторые рабочие вопросы. Открывай новый текстовый файл.

― Открыла.

― Печатай: приказ… Скворцова Эдуарда Евдокимовича снять с должности генерального директора…

― Что?! Ты… зачем? ― услышав, что я сам снимаю себя с должности, Ника перестала печатать.

Я сидел на диване и вертел в руках подобранный тут же мячик ― игрушку своего лабрадора. Мячик наощупь был пожеванным и липким от собачьей слюны.

― Что тебя удивляет, Ника? ― я бросил игрушку куда-то в сторону, услышал несколько затихающих шлепков и цокот собачьих когтей по ламинату. Найджел рванул за добычей. ― Я остаюсь владельцем предприятия, но больше не могу им руководить. Человек, который займет мое место, прекрасный специалист и руководитель. Он справится с управлением. Возможно, даже лучше, чем я.

― Так ты собираешься полностью отойти от дел? ― Ника явно была не согласна с таким решением.

Впрочем, я и сам не смог бы полностью выпустить из рук бразды правления своим детищем.

― Нет, все стратегические решения будут приниматься после согласования со мной.

― Поняла. ― Вероника снова застучала по клавиатуре. ― Готово. Распечатать?

― Само собой. ― Я дождался, когда принтер закончит жужжать. ― Дай ручку и поставь мою руку туда, где должна быть подпись.

Ника выполнила указание, и я расписался.

Я понимал, что говорю с Никой сухо. Так, будто она мне не жена, а еще одна секретарша. Но иначе пока не мог. Стоило мне дать слабину и позволить себе малейшее проявление эмоций ― и эти эмоции погребли бы под собой нас двоих. Меня и Нику. И тогда я уже точно ничего не успел бы сделать, а действовать следовало быстро. Бизнес не терпит простоя, а я и без того на четыре дня полностью выпал из реальности.

― Печатай дальше, ― вынудил себя отойти от жены. Вернулся на диван. ― Назначить генеральным директором… с правом подписи…

― Готово, ― второй документ вопросов у Вероники не вызвал.

С ее помощью я снова оставил автограф.

― Вызови моего водителя. Отдай эти документы ему. Пусть отвезет на завод, передаст моей секретарше, ― распорядился коротко.

К счастью, Ника мой деловитый тон поняла правильно. Похоже, прониклась значимостью принятых мной решений.

― А теперь помоги перебраться на диван в гостиной, ― попросил я, закончив с деловой частью плана. ― В спальне належался. Хочу быть ближе к событиям.

Ника подошла, поймала мою ладонь, повела меня прочь из кабинета. На ходу обняла за талию и коротко, будто смущаясь, поцеловала в плечо.

― Садись, ― развернула и поставила спиной к дивану.

Я сел, притянул Нику к себе на колени. Обнял:

― Ну, что ты, детка? Что за поцелуи украдкой в плечо?

― Соскучилась. А ты с утра такой суровый и неприступный, ― пожаловалась она.

― Прости. Я… готовился к тому, что такой день настанет. Продумывал, что следует предпринять, если ослепну окончательно. И сейчас стараюсь выполнить все, как задумывалось. Правда, кое-что приходится корректировать на ходу…

― Почему?

― Потому что, составляя планы, я не знал, что у меня появится… появишься ― ты. Жена. Теперь я стараюсь учесть и твои интересы тоже.

― Значит, юристов по семейному праву вызвал из-за меня? Что ты задумал, Скворцов?

Это был тот самый тяжелый разговор, отложить который я хотел на другой день, а лучше на неделю или две. Но Ника замечала все нюансы и в свойственной ей прямой манере задавала четкие конкретные вопросы.

Первая радость пополам с облегчением оттого, что муж пережил грипп и пошел на поправку, быстро сменилась озабоченностью и тайной скорбью, которую я старалась скрывать даже от себя. Эд потерял зрение. Полностью. Единственное, что различал ― это яркие источники света.

Меня не смущало, что придется оставить работу, на которую я только-только устроилась. Не казалось трудным заботиться о нем чуть больше, чем я привыкла. Я горевала о том, что сам Эд выпал из привычной ему насыщенной, полной задач и свершений жизни. Опасалась, что вынужденное безделье и полная зависимость от окружающих станут для него нелегким испытанием.

Даже пожилым людям, выходящим на пенсию, бывает непросто привыкнуть к тому, что их общественная жизнь и значимость сводятся к минимуму. Что же тогда говорить о молодом, талантливом, полном сил мужчине, который привык руководить целым предприятием?

Первые пару-тройку дней, пока утрясались разные юридические и рабочие вопросы, Эдуард держался, оставался собранным и деловитым. Почти таким же энергичным, как до болезни. Однако настал день, когда вся огромная махина бизнеса спокойно покатилась по давно проложенным рельсам под руководством нового генерального директора. День, когда с утра и до обеда на смартфон мужа не поступило ни одного рабочего звонка. Эд напрасно держал трубку под рукой. Слонялся, как потерянный, между креслом в кабинете и диваном в гостиной. И то, и другое он уже приспособился находить без моей помощи. Впрочем, как и другую мебель и даже лестницу и комнаты, в которых бывал чаще всего.

Когда я сказала, что пора ехать на лечение ― Эд сначала оживился, а потом скис.

― Что-то пока улучшений не заметно, ― проворчал, морщась.

В его ворчании мне послышались жалобные нотки.

― Тебе доктор Слепнев десять уколов прописал, а мы еще только половину сделали, ― напомнила осторожно. ― Может, когда пройдешь весь курс…

― Ладно, убедила. Постараюсь набраться терпения. ― Эдуард послушно пошел вслед за мной наверх: переодеваться.

Я, было, обрадовалась легкой победе. Как выяснилось через пару часов ― обрадовалась зря. Мы вернулись из больницы, пообедали, и Эд ушел к себе в кабинет. Уселся за стол, включил компьютер, с помощью голосового управления начал искать и слушать новости, финансовые обзоры, биржевые сводки. Мне казалось, что ему это нужно, что он анализирует то, что узнал, продумывает какие-то планы… Я даже старалась не отвлекать его без надобности, и только в семь вечера рискнула нарушить его уединение: позвала ужинать.

― Ешь без меня. Аппетита нет, ― буркнул муж.

― Уверен?

― Я что ― недостаточно ясно выразился?! ― зарычал Эд.

― Ладно… проснется аппетит ― скажи. Можно и позже поесть.

Я вернулась в кухню, села за стол ― впервые одна. С трудом затолкала в себя половину картофелины и пару помидоров черри. Ужинать без мужа не хотелось, а его злобное рычание разбудило во мне воспоминания о первом муже. Мне ужасно не нравилось сравнивать Жабича со Скворцовым, но безжалостная память без спросу подкидывала сцены из прошлого. Те, в которых на меня вот так же рычали, ругали приготовленные мной блюда, спускали их в унитаз…

Нет! Эд ― не такой! Он никогда не позволит себе того, что позволял Жабич!

Я очень хотела и искренне старалась в это поверить. Убеждала себя, что просто у Эда сейчас стресс, что ему нужно время, чтобы привыкнуть, приспособиться к новой жизни, и все же… Где-то в глубине души поселился страх ― страх, что все повторится.

― Эд, пора выгуливать Найджела, ― позвала я Скворцова, промучившись четверть часа и решив, что нет смысла заталкивать в себя еду через не могу.

― А что ― отец не приедет? ― Эдуард сидел в темноте перед уснувшим компьютером и даже не пытался куда-то пойти и что-либо сделать.

― Нет, у него сегодня свои дела. И Виктория тоже с ним…

― Значит, сама погуляешь, ― равнодушно бросил муж.

Я онемела от грубости и молча вышла. За себя я не боялась. В конце концов, со мной будет крупный пес. Страшно было оставлять Эда. Но, как назло, у Тимофея стояло очередное дежурство, а Евдоким и Виктория действительно отправились на какое-то мероприятие. Сказав себе, что Эд ― не маленький ребенок и уж как-нибудь переживет мое недолгое отсутствие, я собралась, позвала Найджела и ушла в ночь.

Бродила с парнем по парку и ругала себя за самонадеянность: это ведь я сказала маме Вике, что они с Евдокимом Николаевичем могут спокойно отправляться по своим делам. Заверила, что мы с Эдом выведем собаку сами. Даже взялась утверждать, что мужу будет полезно подвигаться, проветриться перед сном. Вот как теперь признаваться этим милым и любящим людям, что мой план потерпел крушение?

Да и вообще! Эдуарду в самом деле следует хоть иногда вставать со своего кресла, отрываться от компьютера и мрачных мыслей! Я буду не я, если не придумаю, как этого добиться! И, кстати, у меня есть тайное оружие: Тамара. Она ― психолог. Уж, наверное, сможет чего-нибудь посоветовать… Подожду пару-тройку дней и, если ничего не изменится ― пожалуюсь ей и попрошу подсказки.

Немного утешив себя этой мыслью, с прогулки я возвращалась в более-менее бодром настроении. Войдя в квартиру, первым делом заглянула в кабинет ― убедиться, что с мужем все в порядке.

Скворцов по-прежнему сидел в кресле у рабочего стола.

― Мы вернулись! ― объявила я.

― Угу, слышу. Лапы Найджелу помыла?

― Уже бегу…

Помыв и покормив парня, я снова заглянула к мужу:

― Эд, может, посидишь со мной в гостиной? Можем какой-нибудь музыкальный канал включить…

― Займись чем-нибудь без меня, Ника. Мне как-то не до музыки! ― рыкнул Скворцов.

Разговаривать с ним в таком тоне я была не готова, поэтому снова сбежала. Взяла планшет, устроилась на диване в гостиной и долго-долго серфила в сети, изучала сначала русские, а потом англоязычные сайты и форумы, читала статьи о том, как помочь человеку, оказавшемуся в ситуации полной изоляции от общества.

К полуночи моя голова распухла от прочитанного, разболелась от попыток сообразить, как применить на практике озвученные теоретиками от психологии советы, и потяжелела от усталости. Увидев, что часы показывают начало первого, я собралась идти спать. Снова заглянула в кабинет, где по-прежнему отсиживался ставший вдруг нелюдимым Скворцов.

― Эд, поздно уже. Пошли спать, а? ― позвала его ласково.

― Иди, ложись. Я еще посижу. ― Голос мужа звучал холодно и отстраненно.

― Я не хочу без тебя…

― Ника, иди спать! Я не маленький, лягу, когда захочу! ― холодность мгновенно переросла в злобу.

И я снова отступила. Никакие советы не могли мне помочь переступить въевшийся в кости и мышцы рефлекс бежать и прятаться от агрессивного мужчины. На эмоциях взлетела по лестнице. Схватила полотенце. Закрылась в душевой и заревела ― от ужаса, от отчаяния, от того, какое мрачное будущее рисовало мне мое воображение.

Бросить Эда я не смогу. Не сумею предать. Даже если он будет так же, как сегодня, кричать на меня, и даже если попытается ударить… Но что это будет за мрачная и безрадостная жизнь! Неужели бывшая свекровь права, и это со мной что-то не так, если мои мужчины за какие-то пару-тройку месяцев превращаются в злобных домашних тиранов?!

Прорыдавшись, я закончила мыться и впервые за почти месяц своей новой семейной жизни пошла спать не в спальню Эда, а в ту, которую занимала, когда числилась его наемной служащей. Как ни ждала, как ни прислушивалась, надеясь, что Эд поднимется на второй этаж и начнет искать меня ― так ничего и не дождалась. Ближе к трем часам ночи тихо, на цыпочках, спустилась вниз и заглянула в кабинет.

Скворцов лежал на диване, пристроив затылок на подголовник, и спал. Без одеяла, без постельного белья. Во сне его лицо выглядело мягким и беззащитным. Родным…

Утро не принесло изменений. Следующие три дня ― тоже. Эд покорно ездил на лечение ― и на этом все. Заботу о Найджеле он полностью переложил на мои плечи. Компьютер почти не включал, хотя все время проводил в кабинете, возле рабочего стола. Практически не ел и упорно молчал.

Я понимала, что так нельзя. Пыталась растормошить мужа, придумывала поводы, чтобы заговорить с ним, искала что-то, способное его заинтересовать, увлечь, заставить шевелиться. Эд на все мои попытки отвечал безмолвно сжатыми губами или рычанием.

Я не стала скрывать происходящее от Тимофея. Тимофей поделился со Скворцовыми-старшими. За три дня они побывали у нас все и не по разу. В конце концов Эд, пытавшийся скрывать от родственников свое настроение, не выдержал и потребовал, чтобы его оставили в покое, а когда мы остались наедине ― устроил мне выволочку за то, что я «наябедничала» на него.

Поскольку сам Эдуард обращаться за помощью к психологу отказывался, я решилась и позвонила Тамаре. Томка выслушала, посочувствовала, поддержала, отчего на душе стало чуть легче. И выдала пачку советов, половину из которых я уже успела опробовать и могла четко сказать: они не работают! То ли советы такие, то ли я их применить не сумела как следует, то ли в мужья мне достался слишком непростой пациент…

На шестой день такой жизни я дошла до ручки и разозлилась настолько, что меня уже даже раздраженное рычание Скворцова перестало пугать. Доведу так доведу. Пусть толкнет меня, пусть ударит ― все лучше, чем будет и дальше сидеть в своем кресле с каменным лицом и гонять по кругу какие-то нехорошие мысли.

Отчаяние толкнуло меня на решительные действия. Один из психологов писал, что из состояния апатии человека могут вывести непривычные, странные и вызывающие поступки близких. Что ж, я устрою Скворцову встряску!

Вечером он снова отказался выходить из своего кабинета к ужину. Тогда я сгрузила тарелки на поднос, притащила его в кабинет и водрузила на рабочий стол перед мужем.

― Это что? ― он нащупал край подноса.

― Твой ужин.

― Не хочу.

Я не ответила. Просто села молча на диван и стала смотреть на Эда. Пусть меня он видеть не мог, но мой взгляд обязан был почувствовать! И почувствовал.

― Ты решила меня загипнотизировать? ― спросил со сдерживаемым раздражением.

― Хотелось бы. Жаль, не умею, ― ровно, не показывая эмоций, ответила я.

― И что ― так и будешь сидеть?

― Так и буду. ― Я вложила в голос максимум твердости.

Скворцов растерялся, передернул плечами, зашевелился, будто пытаясь поглубже втиснуться в свое эргономичное компьютерное кресло. Попытался сделать вид, что его не напрягает мое присутствие.

Тишина длилась минуты три, потом он все же не выдержал:

― Черт бы вас побрал, женщин! Умеете же душу вынуть! ― прошипел вроде бы с недовольством, но взялся за поднос, отыскал ложку, тарелку и принялся ужинать.

Доел все, что было на тарелке. Отодвинул от себя осторожно.

Я сидела, улыбалась, торжествуя маленькую победу, но мысль, что увидеть эту улыбку муж не может, омрачала мое торжество.

― Довольна? ― фыркнул Скворцов.

― Вполне, ― подтвердила я, забрала поднос и ушла в кухню.

Поела, прибрала, начала делать заготовки на следующий день. Спокойно, без спешки, поглядывая одним глазом в телевизор, который включила на самую низкую слышимость. Закончив возню, улеглась на диван с планшетом в руках.

На часах было почти девять. Найджел, который привык гулять в восемь, нервничал уже почти час, а тут его нетерпение начало подбираться к критической точке. Бедный пес бегал туда-сюда. То подходил ко мне, то мчался в кабинет к Эду, скулил, тыкался мокрым носом, коротко и стеснительно гавкал…

― Ника, почти девять часов, ― Эдуард возник на пороге. Как я и надеялась, остаться безразличным к метаниям своего любимца он не сумел.

― Да, и что? ― я даже не пошевелилась.

― Парню, вообще-то, на выгул пора. ― Эд выглядел озадаченным.

― Твоя собака ― ты и гуляй, ― все так же ровно и твердо заявила я.

Эд рвано выдохнул. Открыл рот, будто собираясь зарычать на меня, но вместо этого неверяще потряс головой и только спросил:

― Так, значит?

― Да, так. ― Я понимала, что провоцирую мужа, и делала это сознательно и преднамеренно. На войне все способы хороши.

Он растерялся, как мальчишка. Не привык Скворцов-начальник, чтобы с ним разговаривали в подобном тоне.

― Ты это нарочно, да? ― переспросил недоверчиво.

Я ответила молчанием. Оно, как известно ― знак согласия. Но Эду этого показалось недостаточно.

― Чего молчишь? ― он приблизился, встал возле дивана, нависая надо мной всем своим немалым ростом.

― Отрицать и подтверждать очевидное ― одинаково глупо, ― нашлась я с ответом.

Эдуард постоял, подумал.

― И что ― мне одному идти? ― выдавил, наконец.

День за днем, час за часом на протяжении последней недели я выжигал, вытравливал из своего сердца любовь. Убеждал себя, что сумею прожить без Вероники. Без ее легких шагов, низкого бархатного голоса, прохладных пальцев на моей коже. Без завтраков и ужинов, без тесного переплетения тел ночью.

Я знал, что обязан отпустить ее. Сделал все необходимые распоряжения, чтобы после развода она не осталась без жилья и без денег. Оставалась самая малость ― сказать самой Нике о том, что мы должны расстаться.

Зачем я вообще женился?! Ведь знал же, что не должен, не имею права… но пошел на поводу у чувств, у собственного эгоизма, позволил себе поверить, что зрение больше не ухудшится, что суррогатная мать родит нам с Никой детей, и у нас получится семья ― почти нормальная и обязательно счастливая!

И вот теперь ― платил по счетам. Отдирал себя от жены, с болью, с кровью. Каждый день обещал себе: сегодня. Я скажу ей сегодня. И каждый день не находил в себе сил открыть рот и произнести роковые слова. Рубил хвост не целиком, а по кусочку, и тонул в этой бесконечной агонии. Перестал есть, перестал спать. Отталкивал, обижал, пугал Нику в надежде, что она сорвется и заговорит о разводе сама. Ну не каменная же она? Не святая? Не станет бесконечно терпеть мою грубость и попытки нарваться на скандал?

Ника меня бросать не спешила. Похоже, такая мысль даже не приходила ей голову. Моя любимая вздыхала, страдала, плакала тайком, когда думала, что я не слышу… Боролась со мной ― за меня же. Я любил и ненавидел это ее благородство, эту безмерную преданность и неубиваемую любовь. А когда жена вдруг стала другой ― решительной, холодной, даже властной ― сорвался.

Пошел выгуливать вместе с ней Найджела ― совсем как в недалеком прошлом. Услышал, как она сомневается в том, что я хочу ее, и потерял голову. Схватил, сжал, мечтая впечатать ее в себя навечно, застонал, целуя, впивая и впитывая в себя ее запах, ее дыхание…

― Чувствуешь, как ты мне неприятна?! ― рычал во влажные губы и прижимал ее к себе все теснее и теснее. ― Чувствуешь, как я к тебе равнодушен?!

Ника лишь на мгновение напряглась, шокированная моим напором, а потом ответила ― не менее жадно и горячо. Ее доверчивость полоснула ножом по оголенным нервам. Как же так, родная? Что с твоим инстинктом самосохранения? Я целую неделю вел себя, как последняя сволочь, обижал и отталкивал тебя, а ты…

Кто бы знал, какого труда мне стоило оторваться от Вероники. Будь мы дома ― я не смог бы ее отпустить. Истосковавшееся по близости тело ломило. Болели все мышцы, а внизу живота словно вспух гигантский нарыв и посылал в позвоночник импульсы дергающей боли. Я знал: это только начало. Если… когда. Когда мы с Никой все же разведемся ― все станет намного хуже.

― Теперь забудь. ― Я резко отодвинулся, перехватил руки жены за запястья и убрал их от себя. Отвернулся, позвал. ― Найджел, ко мне!

Услышал шумное собачье дыхание и стук пластиковой рукояти поводка: преданный поводырь мчался на мой зов. Подбежал, ткнулся мордой в ладонь. Я потрепал мягкие плюшевые уши и нащупал поводок.

― Что это было? ― попыталась вернуть меня к выяснению отношений Ника.

Но я уже взял себя в руки. Кажется.

― Забудь, ― повторил непререкаемым тоном. ― Идем.

Вероника послушно подхватила меня под локоть и повела прочь со двора, через светофор, в парк. Она больше не пыталась заговорить, но и отпускать мою руку не спешила. Водила по кругу. Играла с Найджелом, бросая ему палку. Правда, без обычного задора и смеха. Через полчаса, по-прежнему не пытаясь заговорить, повела меня домой.

В квартире я быстро переоделся в домашнее и поспешил скрыться в кабинете. Мне предстояло убедить свое собственное тело, что близости не будет, что вспышка, которую я себе позволил, ― была совершенно неуместной. И что спать я буду вот тут, на диване. Потому что, если поднимусь в свою спальню, лягу в постель рядом с женой ― сорвусь окончательно и буду любить свою женщину всю ночь! До потери пульса и сознания. Пока не сдохну сам и не замучаю ее.

После того, что случилось во время прогулки, я ожидал, что Вероника, разобравшись с Найджелом, придет ко мне и потребует объяснений, но жена снова меня удивила. Потопталась на кухне. Судя по звяканью чашек ― пила чай. Потом ушла наверх. Я слышал ее шаги на лестнице. Ушла ― и наступила тишина, лишь слегка нарушаемая сопением Найджела, который незаметно подкрался и улегся на моих ногах.

Я сидел, слушал эту тишину и думал, что вот эта мертвая холодная пустота, словно я не только ослеп, но еще и оглох, ждет меня впереди. Месяцы, годы, десятилетия пустоты в четырех стенах, в клетке, которую я успел сделать золотой, но не успел наполнить жизнью. Слишком долго ждал и искал.

Ну почему Вероника встретилась мне только теперь?! И что она делает там, наверху? Почему ее совсем не слышно? Не могла же она лечь спать так рано!

Я нарочно заставил смартфон озвучить время. Убедился, что нет еще и одиннадцати ночи. Смутная тревога, круто замешанная на болезненном желании услышать голос Ники, ощутить ее близкое присутствие, заставила меня изменить собственным принципам, встать и отправиться на второй этаж.

В свою спальню я вошел на цыпочках. Свет в ней не горел, даже нижний. Это я различить мог. Наощупь добрался до собственной кровати, присел подле нее на корточки, положил руку на краешек и начал медленно ощупывать матрас. Вытянутая на всю длину рука встретила пустоту. Тогда я пересел на кровать, дотянулся аж до самой стены и убедился: Вероники на кровати нет!

― Ника? ― позвал шепотом, хотя прекрасно понимал, что ответа не услышу. ― Ника…

Покинув нашу спальню, я встал посреди коридора и прислушался: может, жена решила принять душ или ванну? А может, возится в одной из комнат, перестилая белье? Нет. Глупая идея. С чего бы ей ночью уборкой заниматься…

― Ника! ― снова шепнул я, словно опасаясь разбудить.

Придерживаясь за стену, побрел к спальне, которую Ника занимала раньше, до того, как мы поженились. Я не очень понимал, что ей там делать, но других идей, где ее искать, у меня не было.

Рука нащупала дверной косяк. Я остановился. Занес кулак, чтобы постучать в дверь. Не донес. Уронил руку. Даже если жена в своей спальне ― что я ей скажу? У меня нет права желать близости с ней. Не теперь, когда я собрался разводиться. Уткнулся лбом все в тот же косяк. В груди теснились, мешая дышать, ужас перед одиночеством, горечь предстоящей разлуки, тоска и еще куча всего ― непонятного, безымянного. Ресницы под повязкой увлажнились.

― Ника… ― протянул еле слышно, без надежды на ответ.

Даже если жена там, за дверью ― наверное, она спит или лежит и слушает музыку в наушниках. Или… не знаю. Но хочу быть там, с ней.

― Эд. ― Моей повисшей плетью руки коснулись прохладные пальцы. Голос жены донесся откуда-то снизу. ― Ты пришел…

Я перехватил ее ладонь и попятился на полшага.

― Ты что здесь делаешь? ― спросил неверяще.

― Сижу.

― На полу в коридоре?!

― Угу.

― Зачем? ― я перестал понимать, что происходит. Совсем.

― Не знаю. Надеялась увидеть, как ты поднимешься в свою спальню. Ты ведь уже неделю там не появляешься.

― А ты почему не там?

― Не могу там одна… без тебя. ― Ника встала, потянула меня за руку.

И я пошел за ней, потому что сопротивляться было за пределами моих сил. Послушно позволил снять с себя футболку и штаны. Повинуясь воле любимой, присел на край кровати. Она уселась мне на колени, обхватила за шею, прижалась ― кожа к коже, и я понял, что на ней нет вообще ничего.

Мои руки тут же зажили собственной жизнью: погладили гладкие бедра, проследили изгибы талии, добрались до груди.

Ника сама прижала к ней мои ладони, выгнулась, покачнулась…

― Только попробуй уйти, Скворцов! ― прошептала грозно. ― Только посмей меня оттолкнуть!

Я должен был это сделать. Обязан!

…и не смог.

Содрал гребаную повязку с глаз, чтобы не мешала. Зарылся носом в ложбинку между нежными полушариями. Отыскал губами уже затвердевшие чувствительные вершинки, сначала одну, потом ― вторую. Из груди против воли вырвался протяжный рык.

Слова вдруг забылись все разом, будто никогда не умел говорить. Остались только обрывки мыслей и рваные хриплые междометия. Я то выкрикивал их, то выстанывал, забывая дышать, содрогаясь от нестерпимой потребности целовать, терзать, пронзать собой покорное женское тело, так идеально совпадающее с моим собственным, будто нас создавали, как два кусочка единого пазла.

Эд пришел! На второй этаж, в спальню. Сначала ― в свою, потом ― ко мне. Я ждала и не ждала, что это произойдет. Но, когда увидела его, от радости и облегчения растеряла способность говорить и двигаться. Только сидела и смотрела, как он бродит наощупь и шепотом повторяет мое имя. По щекам текли слезы. В горле першило. Все-таки муж любит меня! Его отстраненность, его враждебность ― все это напускное!

Сморгнув слезы, собравшись с силами, я схватила Скворцова за руку и уволокла в свою спальню. Он не сопротивлялся. Правда, потом, когда мы уже лежали, расслабленные, измотанные бурным единением, он попытался заговорить.

― Вероника, я не…

― Молчи! ― чутье подсказывало, что мне вряд ли понравится то, что я услышу. ― Все разговоры ― завтра.

Эд неохотно умолк. Поцеловал меня в ухо, прикрыл глаза и задремал. Я тоже уснула ― спокойно и глубоко. Так, как давно не спала!

Утром сбежала из кровати раньше, чем муж успел проснуться. Спустилась вниз, захлопотала над завтраком.

Эд спал дольше обычного. Только в начале девятого появился на верхней площадке лестницы ― с растрепанными отросшими волосами, со следом подушки на щеке.

― Ника? ― окликнул негромко. ― Ты почему не разбудила меня?

― Хотела, чтобы ты выспался. Спускайся. Завтрак на столе.

Муж вздохнул, покачал головой:

― Спасибо, но я бы хотел, чтобы ты выслушала меня…

― Выслушаю обязательно. Вот на прогулке и выслушаю.

Завтракал Эд без аппетита, но послушно съел все, что я ему подала ― омлет с овощами и сосисками, тосты с маслом и джемом.

Наконец, мы выбрались на улицу. Я ждала, что Скворцов начнет выяснять отношения прямо у подъезда, но он набрался терпения и молчал, пока мы не добрались до парка и не отпустили Найджела бегать.

― Теперь ты готова выслушать меня?

― Говори, ― неохотно разрешила я, внутренне подбираясь, будто готовилась к драке.

Готовилась не напрасно.

― Ника, я… сделал ошибку, за которую теперь придется расплачиваться нам двоим.

― И в чем ты ошибся?

― Я не должен был звать тебя замуж. Помнишь, ты спрашивала, зачем я вызвал консультантов по семейному праву?

― Да…

― Я сделал все, чтобы ты не осталась без жилья и без средств… чтобы у тебя была возможность путешествовать, отдыхать, строить свою жизнь ― без меня. Я прошу развода. ― последние слова Скворцов выдавил через силу и с такой гримасой, будто у него разболелись все зубы разом.

― Нет. ― Мне пришлось постараться, чтобы мой голос не дрожал и звучал спокойно и уверенно. Внутри все тряслось, а горло сводило от сдерживаемых рыданий. Идиот! Он правда решил, что я позволю прогнать себя? ― Можешь подавать в суд, Скворцов! И вызывать приставов, чтобы они выселили меня из твоей квартиры. По своей воле я никуда не уйду!

― Пожалуйста, Ника… ты не должна из-за меня гробить свою жизнь. Я хочу, чтобы ты нашла свое счастье…

― А если я уже нашла его, и другого мне не надо?! ― моя выдержка лопнула, как мыльный пузырь, и истерика, которую я старательно сдерживала целую неделю, выплеснулась наружу хриплым криком. ― С чего ты взял, что лучше меня знаешь, где и с кем я буду счастливой? Почему не позволяешь, чтобы решали за тебя, а сам берешься решать за меня? Сколько можно, Эд?!

Я выкрикивала эти вопросы и колотила кулаками по широкой груди мужа. Губы плясали, по щекам катились слезы, вязаная шапочка съехала с маковки и упала под ноги, порывистый февральский ветер тут же разворошил мои небрежно сколотые волосы, но мне было все равно.

― Ника…

― Что ― Ника? Ну вот что ― Ника?! Я тебе что ― игрушка? Захотел ― купил, захотел ― выбросил! С людьми так не поступают! Даже с наемными работниками! А тем более ― с близкими!

Скворцов не выдержал: обхватил мои кулаки широченными ладонями, принялся целовать костяшки замерзших пальцев.

― Это больно, я знаю. Мне тоже больно! Просто невыносимо… Но так ― правильно. Я не требую, чтобы ты согласилась прямо сейчас. Давай ты подумаешь пару дней, потом мы вернемся…

― Я все сказала! Мне нечего добавить! ― уже не прокричала, скорее, проскулила я. ― Ты ― упертый баран, который слышит только себя! Вбил в голову какую-то чушь… а о родителях ты подумал? О брате? Думаешь, они обрадуются, когда узнают, что ты меня прогнал и остался один?!

― Им придется смириться.

― Уверена: они не смирятся. Они будут на моей стороне, вот увидишь!

― И все же… два дня, Ника. Тебе нужно остыть и подумать…

Я только покачала головой, хотя знала, что Эд не увидит этого жеста. Ладно! Я потерплю два дня! Посмотрим, что он сделает, когда снова услышит от меня категорическое «нет»!

Не дождавшись новых возражений, Скворцов перехватил меня за плечи, обнял, и так и держал в охапке, пока не затрезвонил таймер в его смартфоне, извещая, что полчаса прошло, и можно вести Найджела домой. Я не пыталась оттолкнуть его. Грелась в родных руках и грела собой мужа, замерзшего за неделю одиночества, к которому он сам себя приговорил.

По возвращении домой Эд как всегда спрятался от жизни в своем кабинете. Я не стала выковыривать этого рака-отшельника из его норы. Хочет сидеть один и дальше упиваться своим горем ― пожалуйста! Но ― только до обеда.

У меня в планах была уборка. Нет, квартиру в целом убирали специалисты из клининговой компании, но вот в кладовую на втором этаже я их не пускала. Сама еще не успела изучить все ее уголки, полки, ящики и ― антресоли. Вот антресоли-то и числились в моих планах на этот день.

Я вооружилась ведром с водой, влажной тряпкой, щеткой с совком и табуретом. Перенесла все это в кладовку, влезла на табурет, открыла дверцы и принялась извлекать на свет божий коробки, полиэтиленовые пакеты, бумажные свертки. Впрочем, были там и более интересные вещи: пара фотоальбомов, гитара с растрескавшимся от времени лаком на деках.

Сложив все это богатство в углу у дверей, я взяла тряпку и снова полезла на табурет: надо же погонять вековые залежи пыли! Потянулась рукой к стене, нащупала еще один предмет: сложенную свободной бухтой веревку. Чтобы не спускаться лишний раз с табурета, стряхнула с нее пыль: все равно пол буду мыть, и повесила бухту себе на шею. Снова схватилась за влажную тряпку, и тут из глубин антресоли выбежал паук. Добежал до края, выпустил нить паутины и начал спускаться по ней вниз ― прямо мне в декольте!

Паук был огромный, с мохнатым телом и толстыми мохнатыми лапами.

Я завизжала, шарахнулась от него, сделала короткий шаг назад… нога встретила пустоту. Я взмахнула руками, табурет вывернулся из-под ноги, и я полетела спиной вниз.

Копчик! Локоть! Затылок! Боль!

Темнота…

Позвольте представиться: я ― Эдуард Евдокимович Скворцов, клинический идиот. Потому что только идиот после недели холодности и враждебности, которая должна была убедить жену в том, что я разлюбил, что больше не хочу быть вместе ― падает в постель и самозабвенно любит эту самую жену. Все насмарку! Все ― зря!

Пришлось менять тактику и пытаться уговорить Веронику развестись другими словами, не пытаясь отрицать своих чувств к ней. Ника меня честно выслушала ― как и обещала. А потом высказала все, что обо мне думает, и заявила, что избавиться от нее я смогу только силовым путем.

Эгоистичное чудовище в моей душе радовалось ее словам и требовало оставить все как есть. «Нас любят, нас хотят! ― твердило чудовище. ― Зачем же отказываться от такого счастья?» Ах, как же хотелось поддаться уговорам жены и этого махрового эгоиста! И все же я нашел в себе силы дать Нике еще два дня на раздумья.

Может быть, переспав пару ночей с идеей о расставании, с мыслью о том, что ее будущее в любом случае обеспечено, Вероника передумает и согласится оставить меня ради новой свободной жизни. Без гири на ногах. Без чемодана без ручек, который и нести не слишком удобно, и бросить жаль.

Оставалось только как-то пережить эти два дня. Еще сорок восемь часов мучительной неизвестности. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут над бездной, на тонком канате надежды в плотном тумане отчаяния.

Ничего, я мужик. Я справлюсь.

После разговора я сбежал к себе в кабинет, включил ― впервые за несколько дней ― компьютер, попытался вникнуть в озвучиваемые механическим голосом новости. Понял, что стараюсь напрасно. Голова была занята совсем другим.

Неверные интонации и слишком уж ровная, безэмоциональная компьютерная речь раздражала. Особенно теперь, когда привык, что письма и статьи в последнее время мне читала жена. Ее можно было остановить, переспросить, даже обсудить с ней что-то, а потом вернуться к месту, на котором остановились, и читать дальше ― вместе. Компьютер так не может и вряд ли когда-нибудь научится. А потому ― пусть молчит. Уж лучше и дальше сидеть в тишине!

Тишина продлилась недолго.

Сверху, со второго этажа, донесся истошный визг, в котором я с трудом узнал голос Ники. Почти сразу после визга раздался грохот падения чего-то тяжелого, а потом все стихло ― там, наверху. Зато вскочил и залаял Найджел. Я слышал призывные нотки в его тяжелом, солидном «гав, гав!»

― Иду, иду! ― успокоил парня, выбрался из-за стола и пошел к дверям.

На ходу коснулся дверного откоса, развернулся так, чтобы наверняка не промахнуться мимо лестницы, и быстро преодолел вслепую еще несколько метров. Вытянутая вперед рука нащупала перила. Высоту ступенек ноги помнили отлично, так что по лестнице я взобрался довольно быстро, но Найджел меня все равно опередил.

Как только я оказался на втором этаже, мой умный пес побежал куда-то вперед и стал призывно лаять, подсказывая, куда идти.

Я поспешил на его зов, кончиками пальцев слегка касаясь стены, чтобы не потерять ориентиры. Судя по тому, что я миновал две закрытых двери, Найджел призывал меня в самый конец коридора, где по левой стороне обнаружилась приоткрытая дверь, ведущая в кладовку.

Лабрадор проник в это тесное помещение и жалобно заскулил. У меня оборвалось сердце.

― Ника?.. ― позвал я.

Жена не ответила. Только Найджел запищал еще жалобнее и тоньше.

― Ника! ― я двинулся вдоль стены по периметру, сделал пару осторожных шагов и запнулся обо что-то мягкое.

Присел, ощупал препятствие и с ужасом осознал, что это ― тело моей жены! Безвольное, неподвижное тело.

Получается, Ника упала? Но откуда? И если потеряла сознание ― значит, сильно ушиблась? Я быстро заскользил руками от бедра, которое нащупал первым, вверх: первым делом нужно обследовать голову!

Пальцы ощущали упругость и тепло под тонкой тканью одежды. Живот, ребра, грудь, шея…

Что?..

Веревка?

Откуда у жены на шее веревка?!

Она что ― решила расстаться с жизнью?

…из-за меня?

Нет! Нет-нет-нет! Не верю! Она не могла!

…но веревка под моими пальцами и неподвижное тело Ники словно кричали мне: могла! И сделала!

― Ника-а-а! ― я взвыл не хуже Найджела. ― Что ты натворила, Ника-а-а!

Забыв об осторожности, схватил жену за плечи, приподнял, и ее голова бессильно запрокинулась назад, затылком упираясь в мою ладонь.

Снять веревку… я должен снять веревку! Вдруг еще не поздно, и я сумею… дыхание рот в рот, массаж сердца… я же все это умел и разучиться не мог!

Веревка снялась неожиданно легко ― она лежала на плечах жены в несколько витков, но свободно. В тот момент я был не в состоянии осознать, что это значит. Просто откинул моток прочь. Проклиная все на свете, снова уложил Нику на пол, сделал пару толчков в грудь, потом набрал побольше воздуха в легкие, склонился к губам жены, зажал ей нос, зафиксировал подбородок, прижался ртом к ее рту…

― А-а-фрр-фухх! ― жена мотнула головой, вырываясь из плотного захвата моих рук.

Задышала часто, со всхлипом.

― Ника? Ника! Говори со мной! Отвечай! Сейчас же! ― я снова схватил ее в охапку, прижал к своей груди, баюкая, как дитя. ― Зачем ты, родная? Как тебе такое в голову пришло? Прости меня! Прости! Я больше ни слова не скажу! Хочешь жить со мной ― живи! Только не делай так больше!

Я говорил, говорил, целуя лицо Вероники, ловя губами трепет ее ресниц, смаргивая слезы, сглатывая горечь в горле, раскачиваясь, будто маятник, и не смея остановиться, словно от этого зависело, будет ли она дышать…

― Скворцов… Эд! ― голос Вероники, хриплый, сдавленный, прозвучал в моих ушах самой лучшей музыкой. ― Прекрати меня трясти! Укачивает…

Облегчение волной растеклось по телу. Мышцы тут же превратились в кисель. Руки ослабели, и я почти уронил голову Вероники себе на бедро. Сделал несколько глубоких вдохов, борясь с рвущимися из груди рыданиями. Я ― мужик. Я не имею права истерить!

Провел подушечками пальцев по лицу жены. Потрогал подрагивающие ресницы, трепещущие крылья носа, сжатые плотно губы…

― Живая! Ты ― живая!..

― Чудом, ― в голосе Вероники появились ворчливые нотки. ― Проклятый паук! Надо же мне было с табурета сверзиться! Затылок ломит…

― Паук? Какой, ради всего святого, паук?! ― я перестал понимать, что происходит и о чем говорит жена.

― Мне бы примочку холодную на затылок… пусти меня, медведище! Пойду на кухню, лед приложу, ― Ника мой вопрос проигнорировала.

― А ты дойдешь? Погоди! Помогу! ― я встал сам, помог подняться Нике.

Как два контуженных солдата, пытающихся выбраться с поля боя, мы в обнимку, держась за стены, побрели на первый этаж.

Вероника добралась до холодильника, вынула что-то из морозилки, потом уселась на диван и выдохнула:

― У-у! Хорошо… вот это я приложилась…

Я наощупь нашел стакан, налил в него ледяной воды из-под крана. Отнес Нике, присел возле нее на диван.

― Так ты объяснишь мне, что произошло? ― спросил требовательно.

― Убиралась на антресолях, увидела паука ― огромного! Отшатнулась и свалилась с табурета, ― коротко, то и дело запинаясь и отхлебывая воду, отчиталась жена.

― А что у тебя на шее делала веревка?! ― я по-прежнему не мог сложить два и два. Мне казалось, что Ника пытается скрыть от меня неудачную попытку расстаться с жизнью

― Веревка? ― Вероника запнулась, будто припоминая что-то незначительное, что почти выпало из памяти. ― А! Была веревка. Там, на антресолях. Мне было лень спускаться с табурета, и я повесила ее на шею.

Неужели правда? Я потер виски. Решил, что знаю способ выяснить, лжет мне жена или нет.

― Я позвоню брату. Пусть приедет, осмотрит тебя, как только сможет. Или вызовем скорую? ― беспокойство не отпускало.

Только теперь, подержав на руках вялое безжизненное тело любимой женщины, я понял, насколько она мне нужна. Как много она значит в моей жизни. Я в самом деле собирался ее отпустить и жить, не зная, где она и что с ней? Не имея возможности услышать ее голос, убедиться, что она вообще существует? Похоже, я сильно переоценил себя и свои силы…

― Не надо скорую. И Тима не беспокой почем зря.

― Не обсуждается! ― я пошел в кабинет, нащупал на столе смартфон, вызвал номер брата.

Тим пообещал приехать после пяти часов ― у него была обычная дневная смена.

Немного успокоившись, вернулся в гостиную.

― Ника… ― позвал тихо.

― Мм?

― Не уходи от меня. Никогда!

― Знала бы, что мне следует покалечиться до потери сознания, чтобы услышать от тебя такие слова ― давно бы это сделала! ― хихикнула Вероника и тут же охнула. ― Ай! Голова… Скворцов, я понимаю, ты о серьезном, но я сейчас не в состоянии. Давай позже отношения выясним, а?

Я вдохнул ― и длинно выдохнул. Добрался наощупь до дивана. Сел, уперся локтями в колени и обхватил голову руками. Меня разрывали эмоции ― от радости и облегчения до злости и негодования. И одновременно накрывало пониманием: это и есть жизнь. Рядом с Никой я всегда живой. Без нее ― тоже живой… труп. Без цели, без смысла, без чувств и желаний. Хорошо, что она отказалась разводиться…

На правах пострадавшей готовить обед в день, когда свалилась с табуретки, я не стала. Увидев, как Эд схватился за голову, прижалась к нему бочком, обхватила за талию. И как-то так в конце концов вышло, что муж растянулся на диване, пристроив свою буйную головушку мне на колени, а я вначале поглаживала его, а потом вытянулась рядышком, зарылась носом ему в подмышку и задремала.

Проснулись мы, только когда приехал Тимофей.

― И что тут у вас происходит? ― спросил сурово, без улыбки, глядя на наши с мужем помятые сонные лица.

― Тим, осмотри Нику! Она затылком ударилась, а еще локоть и копчик ушибла, ― поспешил сдать меня благоверный. ― И на шею обрати внимание: есть там какие-то повреждения на коже?

― Брат! Ты меня пугаешь! ― Тимофей глянул на Эдуарда настороженно. ― Ты что ― придушить жену пытался? С чего бы у нее на шее что-то искать?

― Тим! Просто сделай, что прошу! ― нахмурился Эд. Оправдываться он даже не пытался.

Скворцов-самый-младший вымыл руки, подтянул к дивану, на котором я продолжала полеживать, стул, приказал коротко:

― Показывай шею.

Я послушно распахнула ворот рубахи, запрокинула голову, будто подставляясь под укус вампира. Губы против воли расплылись в улыбке. Я даже хрюкнула от пришедшего в голову сравнения.

― Чего ржешь, сестренка? Шея абсолютно чистая. Давай, затылок показывай. Ого! Вот это шишка! Теперь докладывай: что произошло? Вы подрались, что ли?

― Эд, ты сам расскажешь, или мне говорить?

― Сам. Я предложил Нике развод.

― Что?! ― Тимофей выронил мою руку, которую проверял на предмет того, как она сгибается-разгибается, впился пальцами в край сиденья. ― Эд! Ты…

― Сам знаю.

― Нет, не знаешь! Ника, не слушай его! Не вздумай соглашаться! ― Тим схватил и до боли сжал мою ладонь. ― Он же начнет загибаться, как только ты порог переступишь! Это перед тобой он в благородство и сдержанность играет…

― Уже не играет, хотя получалось так себе. И разводиться передумал, ― я не могла смотреть, как бледнеет и покрывается холодным потом Скворцов-младший, хирург, которого, казалось, ничем испугать невозможно. ― Успокойся, Тим. Мы уже разобрались.

― Эд? ― Тимофей требовательно посмотрел на брата. Жаль, тот не мог оценить горящий праведным гневом взгляд своего младшенького. ― А ты что скажешь? Мне пора звать на подмогу тяжелую артиллерию в лице мамы Вики, или у тебя мозги сами на место встали?

― Встали. Не надо родителей беспокоить. Им и так…

― Ладно. Поверю вам двоим. А затылок-то ты как расшибла, сестренка? ― немного успокоившись, но все еще хмурясь, Тим снова повернулся ко мне.

Пришлось рассказать ему про паука. Смеяться над моим рассказом Тимофей не стал. Посветил в глаза фонариком, расспросил, не двоится ли зрение, проверил ширину зрачков и даже постучал по коленкам, проверяя рефлексы.

― Ты давай поосторожнее впредь, Ника, ― покачал головой напоследок. ― Хорошо, что в этот раз легким испугом отделалась.

― Хорошо, ― и согласилась, и пообещала я.

Ужин в тот день мы заказали из ресторана. Тимофей поел вместе с нами, потом помог Эдуарду выгулять Найджела. Мне было велено отлеживаться и приходить в себя минимум три дня. Я спорить не стала. Пусть Эд почувствует, что не только я, но и родные любят его и поддерживают. Ему это необходимо!

Как раз в эти три дня вынужденного безделья мне в голову пришла одна идея. Делиться ею с мужем я не стала. Зато воспользовалась тем, что на следующее утро выгуливать Эдуарда и Найджела приехал свекор, и попросила Евдокима Николаевича прислать мне данные биологической матери мужа ― все, какие есть.

― Ты что задумала, дочка? ― удивился Скворцов-отец.

― Попробую связаться с этой женщиной. Если Эд мог получить свою болезнь только от нее, значит, у них в семье должны были появиться и другие мужчины с такими же проблемами.

― Что это даст? ― не понял профессор.

Я даже удивилась его недогадливости!

― Во-первых, они наверняка провели типирование и знают, какой тип синдрома Лебера передается по наследству в их семье, ― объяснила свою мысль. ― Во-вторых, можно поинтересоваться, восстанавливалось ли у кого-то из родственников зрение, и в какой степени. Если новости будут хорошие ― это сильно поможет Эду справиться с переживаниями…

― А если плохие? ― напрягся Евдоким Николаевич.

― А о плохих мы ему ничего не скажем.

Я нашла Монику на фейсбуке. Написала ей личное сообщение:

«Привет, Моника. Я ― жена Эдуарда Скворцова, сына Евдокима Скворцова. Эдуард вырос высоким красивым парнем. Он ― успешный бизнесмен. Таким сыном могла бы гордиться любая мать! Я прошу тебя сделать для Эдуарда только одну вещь. Поделись, пожалуйста, с нами сведениями о проявлениях синдрома Лебера в твоей семье. Это поможет врачу Эдуарда определиться с лечением».

Биологическая мать Эда ответила на следующий день. Попросила показать фотографию сына. Я отправила Монике наше свадебное фото. Моника растрогалась, сообщила, что Эд очень похож на ее старшего брата, и пообещала прислать документы, которые остались у нее после смерти брата, в том числе результаты генетического типирования.

Получив и распечатав выписки из истории болезни далекого канадского дядюшки, который так и не узнал, что у него есть племянник в России, я передала бумаги доктору Слепневу. Тот проконсультировался у своего бывшего преподавателя, профессора-офтальмолога, и обрадовал заключением: у Эда есть неплохие шансы на то, что со временем зрение может улучшиться. Моника тоже написала мне, что у ее брата зрение сначала упало почти до нуля, но потом начало постепенно улучшаться и где-то через три года восстановилось настолько, что мужчина мог ходить по улицам без поводыря и палки для слепых.

Все эти важные и, можно сказать, потрясающие новости я собирала почти до середины марта, но так и не рискнула сообщать мужу сама. Предоставила слово доктору Слепневу, которого попросила ради такого случая приехать к нам домой.

― Наберитесь терпения, Эдуард Евдокимович! ― закончив свой рассказ, доктор Слепнев ободряюще сжал запястье Эда, который во время разговора словно окаменел в своем компьютерном кресле. ― У вас хорошие перспективы, и я уверен, что мы добьемся серьезных положительных сдвигов!

― Спасибо, доктор, ― Эд уже не носил повязку на глазах, да и очки дома предпочитал не надевать ― не видел в этом смысла. Поэтому я смогла увидеть, как намокли его ресницы. ― Пара-тройка лет ― это, конечно, немалый срок, но все же меньше, чем целая жизнь…

Позже, когда врач уехал, Эд признался мне, запинаясь от волнения:

― Кажется, я теперь знаю, что чувствуют люди, которым отменяют пожизненный приговор. И… это ведь ты нашла Монику, Ника?

― Я…

― Спасибо тебе, родная! Я говорил, что люблю тебя?

― Кажется, было такое, ― заулыбалась я.

― В таком случае, придется повторить!

Эд не остановился на словах и решил доказать свою любовь делом: вечером, перед ужином. Ночью, после прогулки с Найджелом. Утром ― едва я успела проснуться…

А через месяц доказательство его любви превратилось в две полоски на тест-системе для определения беременности.

Я не стала скрывать новость от мужа.

― И что ты… как ты… ― выслушав мое признание, разволновался Эд. Голос у него вдруг пропал, и договорить он не смог. Впрочем, я и сама знала, о чем он спрашивает.

― Ты ведь говорил, что готов заботиться о нашем ребенке вместе со мной… ― припомнила давний разговор. Мне было необходимо знать, что в этот раз я не останусь один на один с трудностями.

― Готов?! Да я… мечтаю! ― муж схватил меня в охапку, сжал так, что стало трудно дышать. ― Поверь, Ника! Я всему научусь! Даже памперсы менять!

― Я решила дать тебе возможность доказать это на деле.

― И ты не пожалеешь об этом, Ника!

Я и не пожалела ― ни единого дня! Потому что при виде сияющего счастьем лица любимого мужчины я забывала обо всех тревогах и опасениях, о токсикозе первого триместра и тяготах последнего месяца, когда стало тяжело ходить и пришлось переехать в спальню на первом этаже, потому что довольно крутая лестница стала для меня почти непреодолимым препятствием.

Наша со Скворцовым доченька родилась четырнадцатого декабря. У нее оказались папины глаза ― такие же темные и опушенные густым веером длинных черных ресниц. И с первого дня они смотрели на свет так жадно, будто делали это за себя и за папу…

Три года спустя

Манюня капризничала с раннего утра. Вот как проснулась в начале седьмого ― так и завелась. Я ей любимую игрушку ― она ее на пол и тянет вверх свои пухлые, в перевязочках, ручки:

― Мазьми меня-а!

Взяла ее на руки ― тут же начинает вертеть головой в темных кудряшках:

― Па? Де? ― папу ищет.

А папе, между прочим, собираться надо. Папа наш решился на лазерную коррекцию зрения.

По прикидкам доктора Слепнева, скотома, вызванная нарушением питания всяких палочек-колбочек, из которых состоит сетчатка глаза, уменьшилась на треть справа, и на добрую половину слева. Если бы не близорукость ― видел бы Эд вполне прилично, даже лучше, чем тогда, когда мы с ним только-только познакомились. А так даже очки с толстыми стеклами плохо помогали.

― Папа пошел умываться. Давай мы тоже пойдем личико умоем?

― Не-е-е! Папи! ― И что тут поделаешь: стресс у ребенка.

Привыкла наша Манюня, что это папа ее по утрам с постели поднимает, памперсы меняет, он же и умываться несет, и утренней кашей кормит. А тут папа куда-то ушел, чем-то своим занят, а вместо него мама руководит. Мама ― строгая. У мамы не забалуешь!

― Машутка, радость моя! Ты что это плачешь? ― О! А вот и Скворцов! Голый до пояса, загорелый, и все кубики пресса на месте ― у меня аж живот подвело при взгляде на обнаженный торс мужа. Вот с кого древнегреческим скульпторам свои статуи ваять следовало! ― Ну иди, иди ко мне, моя девочка!

Машка тут же перебралась к Эду на руки, обвила мягкими лапками его шею ― не оторвать!

― Найди! Найди! ― закомандовала.

Нет, это она не найти что-нибудь так просит. Это она Найджела так зовет. Завтракать без папы и лабрадора наша принцесса не привыкла. Только в полном составе и сидя у отца на коленях.

Найджел команду понял. Гавкнул негромко и потрусил из детской в коридор: показывать дорогу, а то вдруг хозяева заблудятся и не сообразят, где у них в доме кухня.

После завтрака у нас снова скандал приключился: папа вместо утренней прогулки с дочкой один куда-то ехать собрался.

Ох, и бушевала Манюня! Ох, и ревела! Тимофей, который за Эдуардом специально приехал, чтобы в клинику отвезти, не выдержал и сбежал:

― Эд, спускайся давай. Я тебя в машине жду.

Скворцов Машку от себя еле оторвал. Передал мне с рук на руки.

― Девочки мои, ну вы же пару-тройку часов без меня обойдетесь?

― Продержимся, не сомневайся! ― я провела подушечками пальцев по темной модной щетине мужа, поцеловала его в подбородок. ― Это пока ты дома, Машка без тебя шагу ступить не может. А как убедится, что ты все-таки уехал ― займется своими делами. Но ждать все равно будет! Так что ты возвращайся скорей!

― Куда я от вас… ― в голосе Скворцова прозвучало столько нежности, что и без слов стало понятно: никуда! Бульдозером от нас не оттащишь!

Эд уехал. Манюня еще немного покапризничала, потом улеглась в обнимку с Найджелом прямо на ковре перед диваном ― досыпать что не доспала.

Я попыталась заняться любимым десертом мужа ― яблочной шарлоткой. Уронила вилку, рассыпала яблоки, порезала палец и поняла: лучше мне вместе с дочкой прилечь на ковер и перестать суетиться. Все равно все из рук валится. И вот вроде умом понимаю, что лазерная коррекция зрения ― операция не опасная и даже почти безболезненная, а однако же волнуюсь за мужа так, что ни о чем больше думать не могу!

Часа через два Машка проснулась. Убедилась, что папы дома нет, собралась было снова покапризничать по этому поводу, но я ей пообещала, что вот сейчас она скушает творожок, и мы возьмем Найджела и пойдем на улицу ― встречать папу. Манюня тут же стала словно шелковая. И творожок съела, и кефир выпила, и комбинезончик джинсовый надела быстро и без выкрутасов.

Мы спустились во двор. Поводок Найджела я зацепила за спинку скамьи, сама уселась с дочкой на край песочницы. Бабье лето, теплое, южное, позволяло лепить куличики, не боясь замерзнуть, даже в конце сентября. Так мы и сидели с лопатками и ведерками, пока во двор не въехал серебристый Гранд Чероки. За рулем этой четырехколесной зверюги сидела моя лучшая подруга ― Тамара.

Она выпрыгнула из салона первой.

― Тима на операцию срочную вызвали, ― ответила на мой удивленный взгляд. ― Пришлось мне извозчиком к твоему мужу подрядиться.

Потом замерла, театральным жестом указывая направо. Из салона джипа выбрался Скворцов, быстро обошел капот, зашагал к нам.

Я встала, подхватила Манюню на руки:

― Смотри, кто приехал!

Машка тетю Тому, крестную маму, проигнорировала.

― Па-па-а! ― заверещала звонко.

― Вуф! Вуф! ― подхватил ее вопль Найджел и первым бросился к ногам любимого хозяина.

Эдуард на ходу потрепал лобастую собачью голову. Уверенной походкой зрячего человека приблизился к нам. Протянул руки и забрал у меня дочку. Присел с ней на скамью, снял темные очки, чуть отодвинул малую от себя и принялся разглядывать.

Мы с Тамарой встали рядом, обнялись, будто обе опасались упасть, и со слезами на глазах наблюдали за парочкой ― папой и дочкой.

Манюня что-то лопотала на своем тарабарском, показывая пальчиком то на Найджела, то в сторону песочницы. А Эд рассматривал ее ― долго. Жадно.

Потом погладил кончиками пальцев круглые улыбчивые щечки и произнес растроганным прерывающимся голосом:

― Я так тебя себе и представлял, Машка! Так и представлял!

**************************************************************************

Дорогие читатели!

Приглашаю вас почитать другие мои книги!

1. Юмористическое фэнтези про попаданку в тело орчихи "Орчиха в свадебной фате"

https:// /ru/book/orchiha-v-svadebnoi-fate-b426969

2. Юмористическое фэнтези про попаданку и дракона. Фишка книги — гендерная интрига! "Интендант его Драконьего Превосходительства"

https:// /ru/book/intendant-ego-drakonego-prevoshoditelstva-b381017

3. Эпически-гергическая дилогия с яркой любовной линией "Тайный брак"

https:// /ru/book/tainyi-brak-b353489 (первая книга)

https:// /ru/book/tainyi-brak-2-b366138 (вторая книга)

4. Классическое любовное фэнтези про дракона и его истинную пару "Дар Солнца для Лунного дракона"

https:// /ru/book/dar-solnca-dlya-lunnogo-drakona-b429471

Если вам понравилась книга, рекомендует вам обратить внимание на другую книгу в этом жанре: https:// /ru/book/430381?utm_term=id323115-id430381-llp-test

Приятного чтения!