Лиса ощущала на затылке дыхание Джекоба, теплое и родное. Он спал очень крепко и не проснулся, когда она осторожно высвободилась из его объятий. Что бы там с Джекобом во сне ни происходило, это вызывало у него улыбку, и Лиса провела пальцем по его губам, словно таким образом могла прочитать, что ему снится. Две луны, что озаряли их мир, роняли на его лоб пятна света – ржаво-красное и бледно-серебристое, а на улице рядом с постоялым двором кричали птицы, чьих имен она не знала.

Дорион… У нее с трудом получалось выговорить название портового города, куда они приехали накануне. Они сдались. Возможно, поэтому Джекоб и спал так крепко. После всех этих месяцев, когда они так часто теряли и вновь находили след его брата. Несколько раз они почти настигали Уилла, но вот уже много недель безуспешно искали хоть какие-то сведения о нем и вчера, когда солнце зашло над чужеземным морем, наконец решились прервать поиски. Теперь даже Джекоб считал, что после всего случившегося брат не хочет быть найденным, и пришла пора жить своей жизнью. Но почему же ей не спится? Может, она просто не привыкла чувствовать себя безмерно счастливой?

Лиса натянула Джекобу на плечи одеяло. Своя жизнь. Наконец-то. Ветка с белыми цветами наполняла комнату, где они спали, густым и сладким ароматом. На расстеленных молчаливой хозяйкой циновках ночевали за ширмой еще двое путешественников. Из Дориона в Аотеароа ходил паром. Роберт Данбар, давний друг Джекоба, слал оттуда восторженные телеграммы с рассказами о трехглазых ящерицах, о заколдованных китовых костях и лихих королях, покрывающих кожу татуировками с изображением папоротниковых лесов их родины.

Своя жизнь. Лиса поцелуем сняла с лица Джекоба лунный свет и тихонько выскользнула из-под согревающего их обоих одеяла. Ночь манила лисицу наружу. Может, когда она оденется в мех, все это человеческое счастье не будет перехлестывать через край.

Она прокралась мимо двух каменных драконов, охраняющих вход на скромный постоялый двор. Ветер с близкого моря покачивал ветви деревьев, и под ними она сменила обличье. Немощеная улица, куда выходил постоялый двор, была безлюдна, и крыши низких деревянных домов по обеим ее сторонам напоминали чепчики – только из дерева. Дорион совсем не был похож на ту деревню у моря, где выросла Лиса. Даже лодки рыбаков в темных волнах, теснящиеся в гавани всего несколькими домами дальше, приплыли, казалось, из какой-то сказки, о которой она никогда прежде не слыхала.

Лиса подняла взгляд к звездам и нашла в созвездиях все дороги их с Джекобом странствий за прошедшие месяцы. Варягия, Казахия, Моголия, Поднебесная… Еще год назад эти названия ничего для нее не значили. Теперь они были связаны с незабываемыми воспоминаниями – о том времени, когда ей уже не нужно было скрывать свою любовь. Скоро они сбились со счету, сколько недель продвигались все дальше и дальше на юго-восток, и под конец даже почти забыли о цели своего путешествия. Возможно, им просто хотелось наконец оставить позади все, что омрачало их недавно обретенное счастье: очередной предательский поступок отца Джекоба, смерть Темной Феи и роль в этом Уилла, – забыть и ольхового эльфа, жаждущего заполучить их ребенка и пославшего за ними в погоню охотников из стекла и серебра. В чужом краю гнать от себя все эти мысли было гораздо легче.

Остановившись, лисица повела носом, принюхиваясь. Даже море пахло не так, как у нее на родине. Ветер доносил с кораблей запах жгучего перца и заставлял тихонько позванивать висящие повсюду на ветвях колокольчики. Пустую площадь у причалов, как и постоялый двор, охраняли каменные драконы. Они сидели везде: между портовыми сооружениями и у входа на пирсы. Большинство было украшено венками из цветов. За последние месяцы Лиса с Джекобом перевидали множество драконов: из камня, из дерева, из глины, таких маленьких, что их можно было носить с собой в качестве талисманов, и таких больших, что, не запрокинув голову, не рассмотреть. Но даже в Поднебесной, где некогда драконы затемняли небо целыми стаями, им встречались теперь лишь их мертвые копии. «Где-то, – шепнул ей Джекоб на ухо, когда они любили друг друга в тени одного каменного дракона, взиравшего на них сверху глазами из ляпис-лазури, – наверняка есть волшебная вещица, оживляющая статуи. Вот найдем ее, вернемся и всех их оживим».

Приняв человеческий облик, Лиса погладила одного из драконов по вырезанной в камне чешуе. Его украшал венок из красных и желтых цветов. Один лепесток зацепился за обвивающую ее запястье Золотую Нить. В мире так много всего исчезло навсегда: драконы, великаны, а теперь вот и феи. Золотую Нить она нашла рядом с неподвижным телом Темной. Лиса всегда отчаянно ненавидела Фею и боялась ее, а теперь ей казалось, будто без нее и ее сестер миру вдруг не хватает дождя.

Пересекая безлюдную площадь у причалов, чтобы изучить расписание паромов, Лиса в сиянии двух лун отбрасывала две тени. В самый раз для девушки-оборотня. Аотеароа… Ей уже не терпелось повстречать трехглазых ящериц и поискать резные китовые кости, придающие любому облик рыбы. Лиса хотела вечно вот так путешествовать с Джекобом в поисках разных волшебных вещиц, о которых они фантазировали, лежа рядом долгими ночами.

У первого пирса висел список пассажиров парома, уходящего в Тасманию. Второй оттуда же под парусами направлялся в Нихон. Лисьи острова… Может, именно поэтому она остановилась и глянула в этот список.

Имя Уилла стояло третьим. Он внес в список и жену. Гоил после своего имени приписал «Бастард».

Лиса вышла на пустынный причал. Паром на Аотеароа уходил со следующего пирса. У барака, где продавались билеты, развевался флаг, легко узнаваемый по изображению гигантских папоротников, растущих только там.

На флаге Нихона журавль летел на фоне красного солнца.

Что, если не рассказывать Джекобу, чьи имена она увидела в списке? Наверняка какой-нибудь из паромов в Аотеароа отправляется позже парома в Нихон, и к тому времени, когда они придут в порт, список будет давно снят. Лиса, прекрати. На что она надеется? Джекоб каждый раз по глазам видит, когда она лжет, и эту ложь он ей не простит, даже если это будет ложь во спасение.

В обратный путь к постоялому двору она пустилась в человеческом обличье. Легче на душе ей не стало бы даже в лисьей шкуре. Джекоб будет счастлив видеть брата, Лиса. Да, наверное, будет, а что делать с гоилом? Бастард ненавидит Джекоба. А жена, которую Уилл внес в список… это Шестнадцатая? Подосланная Игроком убийца из стекла и серебра?! Подруга Уилла Клара, насколько Лисе известно, осталась в другом мире, а брат Джекоба уничтожил для ольхового эльфа самую могущественную из фей. Что, если Уилл все еще служит ему?

Игрок… его имя поселилось в перезвоне колокольчиков. Его шепот слышался в шуме ветра, в шелесте деревьев и в бормотании моря.

Нет, от призраков прошлого им сбежать не удалось.

Она поднялась по низким ступеням к постоялому двору, мимо драконов и деревьев – их ветви шептали имя Игрока. Лиса, ты должна сказать об этом Джекобу. И стереть с его губ улыбку.

Она сбросила обувь, как требовала хозяйка, и откатила раздвижную перегородку, за которой находилась спальня. Когда за ширмой, установленной хозяйкой, двигались двое других постояльцев – мужчина и женщина, – они казались фигурами театра теней.

Джекоб по-прежнему крепко спал. Она погладила его, спящего, по лицу – эти родные черты Лиса любила читать пальцами не меньше, чем глазами. И зачем она пошла в порт?

Он проснулся, когда она легла рядом.

– Лисица где-то бродила. – Джекоб взял ее за руку. – Ты разве не слышала, что рассказывала хозяйка? Там, снаружи, обитает нежить, с виду они как люди и…

Лиса закрыла ему рот поцелуем.

– …и лисы-демоны, которые любят прикидываться женщинами. Я чувствую себя совсем как дома!

Иногда поцелуи все еще представлялись ей чем-то восхитительно запретным. Он так счастлив. Почему бы ей просто не промолчать, и они забудут о его брате и вместо этого снова займутся тем, что у них так хорошо получается, – поиском сокровищ? Все магические вещи, которые они еще собирались найти, все места, в которых еще никогда не бывали… Аотеароа… Там ведь ничего не слышали об ольховых эльфах и феях, правда?

– Что случилось?

Нет. Он слишком хорошо ее знает.

Приподнявшись, он погладил ее пальцы, один за другим. Вот такими незначительными жестами выражают любовь.

– Я была внизу, в порту. Хотела посмотреть, когда отчаливают паромы в Аотеароа. Твой брат есть в списке на корабль, который рано утром отправляется в Нихон.

Да, на какую-то секунду он подумал о том же самом, о чем и она – в порту: не обнаружь Лиска имени Уилла, они смогли бы наконец просто прекратить поиски. Джекоб, конечно же, устыдился этой мысли. Видимо, старшие братья никогда не перестают чувствовать ответственность, особенно если на годы оставляли младших братьев одних. И тут, да, тут пришла и радость – облегчение от того, что Уилл жив, хоть и втянут в войну бессмертных.

– А что с Бастардом и зеркальной девушкой? Они еще с ним?

– Уилл путешествует с женой. И да, Бастард при нем.

Джекоб уперся взглядом в чужеземную ночь. И да, улыбка исчезла. Вероятно, он задавался тем же вопросом, что и Лиса на обратном пути к постоялому двору: неужели его брат сейчас на стороне Игрока?

В поисках они проходили по деревням, где распространялись небылицы о человеке, чья кожа превращается в бледно-зеленый камень. Кажется, это случалось, только когда Уилл гневался, но сомневаться не приходилось: он вновь стал нефритовым гоилом, – а ведь Джекоб рисковал жизнью, чтобы уберечь брата от перевоплощения. И путешествовал Уилл с двумя их злейшими врагами.

– Когда отходит паром?

– Через шесть часов. Вскоре после рассвета.

Они занимались любовью, но умиротворенность, которую Лиса так часто испытывала в последние месяцы, исчезла. Потом они лежали рядом без сна, прислушиваясь к молчанию друг друга. Все будет хорошо. Лиса просто не желала думать иначе. И как бы ни прошла встреча Джекоба с братом, хотелось надеяться, что после этого он наконец освободится от ответственности быть брату сторожем. Обвив Джекоба руками, она почувствовала, как его тепло усыпляет ее. Но во снах ее ждал Уилл. У него было нефритовое лицо, а рядом стояла не девушка из стекла и не гоил, поклявшийся отомстить Джекобу. У человека рядом с Уиллом не было лица. Вместо него было пустое зеркало, и Лиса шептала во сне пугающее ее имя.

Игрок…

Первым, кого увидел Джекоб, пробираясь с Лисой в толпе ожидающих у паромного причала, был Бастард. Ничего удивительного: все сторонились гоила. Его избегали даже токкэби, гномоподобные существа, то на одной, то на двух ногах бьющиеся с чайками за отбросы. В порту Дориона никогда не видели человека с каменной кожей и золотыми глазами.

Кто считался самым успешным искателем сокровищ этого мира? Вероятно, чаще всего в ответ прозвучало бы: Джекоб Бесшабашный. Но Бастард составлял ему жесткую конкуренцию и никогда бы не простил Джекобу, что тот хитростью отобрал у него самое ценное магическое оружие, какое только можно сыскать в зазеркальном мире, – арбалет, одной стрелой уничтожавший целые армии, а в руках брата Джекоба – и Темную Фею. Арбалет все еще у брата. Не потому ли Бастард рядом с Уиллом?

Бастард даже не пытался скрывать, что вовсю наслаждается тем почти благоговейным ужасом, с которым его разглядывают. Именем он был обязан малахиту, проступающему разводами на его темной ониксовой коже. Лорды Ониксы обычно топили своих незаконнорожденных детей, но маленький Неррон, как Бастарда звали на самом деле, выжил и теперь шпионил для злейшего врага Ониксов – Кмена, короля гоилов.

Большинство из тех, кто таращился на Бастарда, очевидно, считали его каким-то иноземным демоном, но даже в этой части света слыхали о гоилах и их непобедимом короле.

Такие заголовки новостей встречались путникам даже в самых отдаленных деревнях. Темная Фея умерла, но ее былой возлюбленный каждый день доказывал, что для победы над армиями людей в колдовстве фей не нуждается.

Золотой взгляд Бастарда обратился в сторону Джекоба, и тот спрятался за повозку. Разгружающие товар торговцы, охраняющие паланкин правителя наемники, вызывающе накрашенные женщины, красногубой улыбкой предлагающие пришлым матросам компанию на чужбине, – по всем им рыскал золотой взгляд. Долгое время море ограничивало завоевания гоилов. Те страшились водных просторов, но Джекоб не сомневался: восточные владыки оглядывают горизонт с беспокойством, поскольку более десяти тысяч человекогоилов, уже сражающихся за Кмена, подобного страха не ведают. Джекоб знал это не понаслышке. В конце концов, его брат уже бывал одним из них. Вероятно, остается и сейчас.

Он высунулся из-за повозки. Забудь про Бастарда, Джекоб! Он и правда прячется от гоила или боится встретить брата? А вдруг у Уилла золотые глаза? Джекоб поразился, что теперь больше опасается кое-чего другого: вдруг его брат на службе у Игрока.

Лиса подала ему знак, указав на паланкин, который носильщики только что опустили у причала. Рядом стоял Уилл. На лице его не обнаруживалось ни следа нефрита, но при последней их встрече в другом мире он показался Джекобу выше и мощнее. Склонившись к паланкину, Уилл разговаривал с прячущейся за пологом из оранжевого шелка Шестнадцатой. Зажила ли за это время ее зеркальная кожа или покрылась корой, как и кожа ее одеревеневшего в горах Казахии брата? Словно услышав вопрос, Уилл оглянулся. Да, его младший брат изменился. Он повзрослел. А ты что думал, Джекоб? Он убил самую могущественную из фей.

К нему подошла Лиса:

– Мне отвлечь Бастарда?

Джекоб покачал головой. За оранжевым пологом скрывалось кое-что опаснее гоила.

– Держись от паланкина подальше. Обещаешь?

Она лишь окинула его насмешливым взглядом. Странные вещи творит с Джекобом любовь. Он постоянно тревожится о Лиске, но, может, просто за последние годы ему слишком часто приходилось бояться за ее жизнь.

– Иди к нему. Паром скоро отчалит.

Да, Джекоб, чего ты ждешь? Иди. Даже если понятия не имеешь, что сказать брату. Уилл, как поживаешь? Оба твоих спутника уже пытались убить меня?

Неподалеку ждала посадки на паром группа ронинов – самураев, утративших покровительство своего господина, – с островов, куда направлялся корабль. Нихон. Там находился один из самых мощных волшебных мечей этого мира – меч Муракумо, клинком отдающий команды ветру. В Нихоне таится так много волшебных предметов, что у Бастарда явно слюнки текут. Но что нужно брату? Была там и гусеница, чей кокон сдерживает ускоренное старение оборотней. Джекобу о ней когда-то рассказывал Игрок. Конечно. Ольховый эльф вычитывал в лицах смертных не только их самые сокровенные желания, но и то, чего они больше всего боятся. А потом… играл на этом страхе.

Кто-то схватил его за плечо.

– Выискиваешь новых врагов, Бесшабашный? – Бастард улыбался, как всегда, по-волчьи хищно. – Как насчет вон тех? – Он указал на ронинов. – Говорят, они сражаются даже во сне.

В их последнюю встречу гоил выпустил Джекобу в грудь стрелу, а тот, в свою очередь, его обокрал. У обоих не было оснований доверять друг другу.

– Что тебе нужно от моего брата? Дай-ка угадаю. У него арбалет.

– Да ну?! Тогда уж я, видать, давно доставил бы его Кмену вместе с арбалетом, верно? – Бастард сплюнул. – Представляешь, твой братец даже оставил арбалет мне, слишком уж в растрепанных чувствах был из-за того, что им сотворил. В течение трех дней я был самым могущественным смертным в этом мире. Три дня. Хорошие были деньки. А потом… проклятый арбалет растворился в серебряной дымке. Как все волшебные предметы, созданные только для одной задачи и выполнившие ее. И с тобой такое наверняка случалось, так что не пялься на меня, будто ничего не понимаешь.

Да, с Джекобом такое случалось. И не раз. Ему не хотелось себе в этом признаваться, но он верил гоилу. Мощнейшее магическое оружие зазеркального мира было создано с единственной целью – убить фею, и убило. Джекоб был вынужден признать, что рад исчезновению арбалета.

– Тогда почему? – Он взглянул на брата. – Все еще надеешься, что Уилл сделает твоего короля непобедимым?

– Ну да! – Бастард наслаждался, давая Джекобу почувствовать свою неприязнь. – Это его предназначение. Твой брат сомневается в нем не больше меня, но всему свое время. Я заручился его обещанием пойти со мной, как только он уладит кое-какие дела. А твой брат обещания выполняет.

Джекоб не успел возразить.

– Надо же – Бастард! – Лиса так беззвучно возникла за спиной у гоила, словно была в лисьей шкуре.

Бастард оглядел ее с той же неприязнью, какую демонстративно выказывал и Джекобу.

– Лиска. Одета, как всегда, по-мужски. В этих широтах за такое легко поплатиться жизнью.

Лиса не удостоила его ответом. Не спуская глаз с гоила, она придвинулась к Джекобу.

– Паром отправляется через полчаса, – шепнула она ему.

Иди, Джекоб.

Уилл по-прежнему стоял у паланкина. Он обернулся, только когда услышал у себя за спиной шаги брата. О да, Уилл изменился. Но сейчас помнил, кто он, в отличие от того раза, когда нефрит пророс в нем впервые – из-за проклятия Темной Феи. Может, он и убил ее, чтобы отомстить?

Сообразив, кто к нему идет, Уилл, не веря своим глазам, секунду помедлил, а затем кинулся к Джекобу и сжал в объятиях так крепко и надолго, как делал это ребенком.

– Как ты меня нашел?! Уму непостижимо, что ты здесь!

Он отпустил его и обнял вновь.

– Это она тебя нашла.

Лиса нерешительно приблизилась к братьям, но Уилл обнял ее почти так же сердечно, как и Джекоба. Эти двое не всегда ладили друг с другом, но теперь их объединяло то, что оба порой меняли обличье.

Гоил встал рядом с братом Джекоба, словно стоял там всегда. «Не стоит обманываться, Джекоб Бесшабашный, – глумился его взгляд. – Он – один из нас». Уилл тоже, казалось, полностью доверял Бастарду. Неужели он уже больше гоил, чем человек? Глядя на него – и не скажешь. Что пережил его брат с тех пор, как они виделись в последний раз, кроме того, что погубил Фею? Что бы ни пережил – рядом с ним был не он, а гоил.

Спроси его. Спроси, Джекоб, как Уилл относится к Игроку. Но они всегда были горазды разговаривать не о том, что по-настоящему важно, и Джекобу не хотелось говорить об ольховом эльфе при гоиле. Чего доброго, Бастард по его голосу заметит, как он боится Игрока. Так что вместо этого Джекоб показал на паром:

– Почему в Нихон?

Уилл взглянул на паланкин. Неужели то, что Джекоб видит в его глазах, – это любовь?! Любовь к чему?! К штуковине из зеркального стекла и серебра?!

– Ее кожа деревенеет. Проклятие все еще действует, хотя…

Брату не нужно было договаривать фразу до конца: «…хотя я убил Фею». Он ведь сделал это не ради Шестнадцатой, нет?

Джекоб взглянул на паланкин, и в эту секунду полог едва заметно шевельнулся. Хорошая новость, что проклятие еще действует. Если оно уродует создания Игрока, может, оно, сотворив то же самое и с самим Игроком, удержит его в другом мире.

Схватив Джекоба за руку, Уилл повлек его за собой. Бастард собрался последовать за ними, но в конце концов, как и Лиса, остался у причала. Хотя и не спускал с братьев глаз.

Уилл остановился среди ящиков, громоздящихся у причалов.

– Шестнадцатая говорит, что в Нихоне есть еще одно зеркало, – шепнул он Джекобу. – Она говорит, что чувствует их все.

– Ну разумеется, она сделана из того же стекла. – Джекобу не удалось скрыть отвращение. Он слишком хорошо помнил, как застыло, покрывшись серебром, лицо Лисы после прикосновения брата Шестнадцатой.

– Это не ее вина!

О небо! Брат и правда влюблен.

– Мне нужно вернуться в наш мир, чтобы посмотреть, как там Клара. Это долгая история. Игрок мне солгал. Но я найду его и потребую помочь Шестнадцатой.

Потребую? Помочь? Стоит ли ему объяснять, что Игрок дорого берет за помощь? И все же Джекоб испытывал облегчение. Похоже, Шестнадцатая затаила обиду на своего господина за то, что он отправил ее в этот мир, а Уилл, видать, понял, что ольховому эльфу доверять нельзя. Игрок мне солгал. Еще бы!

Матросы замахали руками, призывая первых пассажиров на борт. Носильщики паланкина стали оглядываться в поисках Уилла.

– Шестнадцатая говорит, что зеркало принадлежит другому ольховому эльфу. Старому врагу Игрока. Он называет себя Воином, и сразу после…

Сразу после… Он избегал говорить о содеянном, будто от этого все случилось бы еще раз.

– Уилл. – Джекоб взял его за руку. – У Феи на совести тысячи.

Уилл только кивнул:

– Расскажи мне о том, другом эльфе. Значит, он уже в этом мире?

– Да. Шестнадцатая говорит, они все возвращаются.

Плохие новости. Пока Игрок оставался в другом мире, Джекоб, по крайней мере, мог тешить себя иллюзиями, что им с Лисой удастся спрятаться от него. Теперь изгнание закончилось, но радость от этого не заставит ольхового эльфа забыть о долге Лисы и Джекоба.

Уилл неотрывно смотрел на море, погруженный в воспоминания, которых Джекоб разглядеть не мог. Когда-нибудь Джекоб спросит его, как он убил фею. Но не сейчас. Нет. По глазам брата Джекоб видел, что у того не найдется слов объяснить содеянное и что Уилл всем сердцем хотел бы все исправить. Ничего удивительного. Его соблазнил пойти на это Игрок. В помощи эльфа всегда скрывался подвох, словно серебряный крючок под наживкой на удочке.

– Шестнадцатая считает, что другой ольховый эльф даст нам воспользоваться своим зеркалом, если взамен она пообещает ему какую-нибудь информацию об Игроке. Эти двое, похоже, давно стали врагами.

Это был не план, а сущее безумие.

– Разве Шестнадцатая ничего не рассказывала тебе о своем создателе? Игрок так же опасен, как Фея. И гораздо более коварен. Я уверен, что этот твой Воин не лучше! Если он и поможет, то его услуга тебе дорого обойдется!

Это прозвучало как наставление старшего брата. Заткнись, Джекоб. Просто заткнись! Взгляд Уилла говорил то же самое.

– Он солгал мне. Он наслал на Клару сон Белоснежки, а меня уверил, что это дело рук Темной Феи.

Ну конечно. Уиллу только задури голову, что он спасает мир или подругу, и он уже мчится вперед на всех парах. Игроку сердца смертных читать легче, чем какую-нибудь инструкцию по эксплуатации.

– Поверь мне! – На этот раз Уилл обнял его несколько прохладнее. – Я знаю, что делаю. Брат, я – взрослый человек! До встречи. Здесь или в другом мире.

Джекоб хотел взять его за руку, как он очень часто делал, когда они были детьми. Уилл, постой! Он еще даже не рассказал брату, что встречался с отцом… Но тот уже направился к парому. Носильщики подняли паланкин на плечи, и Уилл пошел за ними. «Джекоб, присматривай за Уиллом!» Как же он ненавидел, когда мать говорила это. Но чаще всего присматривал.

Я взрослый человек. Да, Уилл взрослый, и давно. Джекобу больше не приходится рассказывать ему истории про этот мир. Уилл уже пишет в Зазеркалье свои собственные, а что до отца, то, пожалуй, лучше просто забыть о нем так же, как тот забыл о них.

С оплатой можешь повременить. Но ты заплатишь. Джекобу так явственно послышался голос Игрока, словно ольховый эльф обитал в его душе. Нынче пеку, завтра пиво варю, у королевы первенца отберу. А что, если Шестнадцатая все еще служит своему создателю? Что, если она дала знать Игроку, что видела их с Лисой? Занимаясь с ней любовью, он слишком часто думал об ольховом эльфе. Интересно, Лису посещали те же мысли? Он радовался тому, что много лет назад она попросила одну ведьму показать ей, как избегать беременности.

Ронины поднялись на борт.

У твоей Лиски будут чудесные дети. Надеюсь, вы не станете с этим тянуть. Как нелепо, что это воспоминание заставило его сердце биться чаще. Будто бы ольховый эльф, стоя у него за спиной, прошептал эти слова ему на ухо.

– Говорят, в Нихоне водятся очень могущественные лисы.

Джекоб резко обернулся, хотя за спиной у него стояла Лиса, а не ольховый эльф. Могущественные лисы и коконы бабочек, которые продлевают жизнь оборотням. Нет, Джекоб. Об этом тебе рассказал Игрок. Веское основание никогда не ездить в Нихон. Притянув Лису к себе, он зарылся лицом в ее волосы. У твоей Лиски будут чудесные дети.

Она подняла ладонь. Ржаво-красная печать хной на тыльной стороне изображала журавля в круге солнечного диска.

– Печать тебе поставят там. – Она указала на барак рядом с причалом. – Наш проезд я уже оплатила.

Джекоб хотел возразить, но она прижала ладонь к его губам:

– Гоил рассказал мне, что твой брат ищет какого-то ольхового эльфа, давнего врага Игрока. Может, тот поведает нам, как выйти из сделки.

В ее глазах Джекобу померещился страх, которого он никогда прежде у нее не видел. Она ведь не беременна? Спросить он не отважился. У твоей Лиски будут чудесные дети.

– Нет, – шепнула она ему. – Я не беременна, но хочу когда-нибудь забеременеть, так что давай используем эту возможность. Своих врагов нужно знать так же хорошо, как своих друзей. Разве это не твои слова?

Да, и все же однажды он чуть жизнью не поплатился за то, что слишком хорошо знал свою бессмертную противницу.

Стоя на палубе, у поручней, на них смотрел Уилл.

– Нихон еще называют Лисьими островами. – Ей и правда нравилась эта идея. А он-то считал себя единственным, кто постоянно думает об Игроке.

– Ольховый эльф называет себя Воином. – Он погладил ее по рыжим волосам. – Неужели стоит по своей воле встречаться с тем, кого так зовут?

Она рассмеялась. И поцеловала его.

– Ты в самом деле хочешь сбежать, Джекоб Бесшабашный, – шепнула она ему. – Что я вижу! Ты хочешь спрятаться от ольхового эльфа, как заяц!

– Нет, как умный лис.

Ее лицо посерьезнело. Она смотрела на горы, откуда они пришли в старый портовый город, – словно пыталась вызвать в памяти тот долгий путь и все те дни и ночи, что привели их сюда. Затем она взглянула на корабль:

– По-моему, «Воин» звучит многообещающе. – Она прогнала токкэби, который пытался залезть в карман ее куртки. – Иди поставь печать. Они скоро отчалят. Или тебе рассказать про все магические вещицы Нихона?

Носильщики опустили паланкин у одной из корабельных мачт. Лиса не могла оторвать взгляд от него. Она хорошо помнила илистый пруд, в котором они с Джекобом очутились, спасаясь бегством, когда Шестнадцатая гнала их, как кроликов. Ты не успеешь, лисья сестра. Как она растопырила смертоносные пальцы. Словно кошка, предвкушающая, как вонзит в мышь когти. Думала ли тогда Лиса, что вскоре они последуют за посланной Игроком убийцей в надежде узнать, как им защититься от него? Нет. И все же чутье по-прежнему подсказывало Лисе: они правильно поступили, поднявшись на этот паром.

Джекоб стоял с Уиллом, облокотившись на поручни, хотя при виде волн у него начиналась морская болезнь. Доверял ли он брату, несмотря на то что тот путешествует с Шестнадцатой и Бастардом? Они разговаривали с тех пор, как отчалил паром. Рассказал ли Джекоб Уиллу, как Джон Бесшабашный сбежал на украденном у царя ковре-самолете? Признался ли Уиллу, какую боль испытал, когда его вновь использовали и бросили в беде? Нет, Джекобу было трудно говорить об этой боли, и оба брата то и дело замолкали, будто у них язык не поворачивался произнести слишком многое. Не сообщила ли Шестнадцатая Уиллу по секрету что-нибудь важное об Игроке, что могло бы им помочь? Рассказал ли Джекоб брату, что они должны отдать ольховому эльфу своего первенца? Нет. Он никогда не говорит о том, чего боится, но разве и она сама не такая же?

За ясной лунной ночью наступило хмурое холодное утро. Над волнами висели клочья тумана, и Хонгук давно уже скрылся из виду. «Южная Корея, – ответил Джекоб, когда Лиса спросила его, как называется это древнее королевство в его мире. – Еще одна страна, которую я впервые посещаю за зеркалами. Твой мир я знаю намного лучше своего».

Как только они отплыли, один из матросов взобрался на мачту, но подзорную трубу направил не на линию горизонта, а на волны. Лисе не пришлось долго гадать, что он с таким озабоченным видом высматривает в воде.

– Фунаюрэй-и-и![1]

Лисе было любопытно, какое существо вызвало такой ужас, что пассажиры тут же отпрянули от поручней. Но из утренней дымки вынырнула всего лишь рыбачья лодка, и впередсмотрящий дал отбой. Похоже, переправа из Хонгука в Нихон считалась делом опасным. Впередсмотрящий еще не раз объявлял тревогу, но им не встречалось ничего опаснее косяка летучих рыб, а ронины при всех криках с мачты оставались настолько невозмутимыми, что Лиса уже смотрела только на них, когда матросу опять мерещилось что-то ужасающее. «Самая опасная тварь сидит там, в паланкине!» – захотелось ей наконец крикнуть дозорному на мачте, и, даже когда вдалеке из волн поднялось серебристое туловище гигантского морского змея и его красота заставила большинство пассажиров забыть о страхе, Лисе чудилось только серебро, в которое ее некогда превратил брат Шестнадцатой.

Морской змей, извиваясь, поплыл прочь, не обращая на корабль никакого внимания, и носильщики паланкина отходили от ужаса, выстроившись в очередь к старику, на носу корабля наливавшему пассажирам горячий суп по распоряжению капитана. Предоставлялся удобный случай, а Лиса только этого и ждала.

Полог паланкина смотрелся дорого лишь издали. Шелк был не очень чистым и местами прохудился. «А те, кто из стекла, что-нибудь едят?» – спрашивала себя Лиса, медленно приближаясь к паланкину. Она помнила взгляд Шестнадцатой – без всякого сочувствия к страху жертвы, почти насмешливый. Серебряный кинжал Игрока… Какое из краденых лиц она явила Уиллу или он влюбился во все? Лиса остановилась на достаточном удалении от паланкина, ровно там, где сидящая не могла дотронуться до нее.

– Лиса. Пришла, чтобы насладиться моим несчастьем?

Разумеется, она узнала Лису, ведь лица – это ее конек.

– Зачем мне это? Я слышала, мы теперь на одной стороне. Хотя верится с трудом. Я не забыла, кто тебя создал.

Рука отдернула полог настолько, чтобы Лиса могла заглянуть внутрь. Лицо Шестнадцатой было из дерева и стекла. На щеках и затылке наросла древесная кора.

– Тот, кто меня создал, сотворил со мной и все это. Левая рука у меня деревянная, а брат мертв.

Брат… У тебя нет братьев, – хотела сказать Лиса. Но кто определит, что значит это слово? К двум собственным старшим братьям она испытывала отвращение, хотя у них была одна мать.

Уилл заметил, что Лиса стоит у паланкина. Оставаясь рядом с братом, он не спускал с нее глаз.

Лиса, спроси ее!

– Игрок все еще в другом мире или тоже вернулся, как тот ольховый эльф, о котором ты рассказывала Уиллу?

Ответить Шестнадцатая не успела. Впередсмотрящий закричал вновь, но на этот раз он указывал не в море, а на палубу. Рядом с грот-мачтой постепенно вырисовывался человеческий силуэт, – казалось, такую форму, сгущаясь, принимал поднимающийся от воды туман. Даже матросы в ужасе отшатнулись, и один из них едва не свалился за борт.

Бастард словно понимал, что это за явление. Растолкав всех стоящих между ним и Уиллом, он выхватил саблю и заслонил брата Джекоба собой. Но никакое оружие не могло нанести вреда молодому, бледнее тумана красавцу, который внезапно оказался у мачты. На нем были тюрбан и туника, какие носили в глубокой древности.

– Почему все кричат? – спросила Шестнадцатая.

– Это всего лишь призрак. – Лисе встречалось слишком много мертвецов, чтобы они настораживали ее больше, чем живые люди. Не шелохнулись и ронины, но лица их застыли в благоговении – перед смертью и теми, кто возвращается из ее царства.

Бастард оказался прав, заслонив Уилла. Не обращая внимания ни на кого, кроме брата Джекоба, призрак медленно приближался к нему – беззвучным, невесомым шагом. Джекоб, как и гоил, обнажил саблю, но в помощи Уилл не нуждался. Отодвинув Бастарда, он неподвижно ждал призрак. Нефрит проявился совершенно естественно: так на солнце кожу покрывает загар. И на каменеющем лице Уилла не было заметно и тени страха. Только вина. И боль.

– Как тебе мир без моей темной госпожи, палач фей? – Призрачный юноша остановился перед Уиллом. Казалось, что слова слетали не с его губ. Эти слова, пропитанные солью и влагой, будто шептал ветер, и сотканы они были из гнева.

– Скажи тем, для кого ты ее убил, что она не забыта! И услышь обещание Хитиры: никогда больше в твоей жизни не будет радости, потому что я буду ждать тебя в твоих снах.

Лиса встала рядом с Джекобом, и призрак окинул ее внимательным взглядом, смысла которого она не понимала. Нить на ее запястье сделалась прохладной, как роса, тогда как гнев на прозрачном лице юноши сменился улыбкой. Склонившись перед Лисой так низко, что она едва не ответила на поклон, мертвец со вздохом растворился в воздухе. Вместо него появился черный мотылек размером с ладонь Лиски с белыми, как череп, пятнышками на потрепанных крыльях, и, вспорхнув прочь, затерялся в парусах.

Нефрит на коже Уилла исчез так же быстро, как и появился, а гоил настолько грубо прикрикнул на всех, кто в замешательстве по-прежнему глазел на него, что они, понизив голос, продолжили обсуждать происшедшее на другом конце парома. Понял ли кто-нибудь из них, кого имел в виду мертвец, говоря о своей темной госпоже? Вероятно, нет.

Ронины наблюдали за появлением призрака с той же невозмутимостью, с какой выслушивали сигналы тревоги впередсмотрящего, но преображение Уилла явно впечатлило их гораздо сильнее. Они не выпускали его из виду и, похоже, задавались вопросом, в каком родстве он с гоилом. А кем теперь считает себя сам Уилл – гоилом или человеком?

Бастард не воспринимал призраков с таким же бесстрастием, как ронины. Саблю в ножны он возвращал нетвердой рукой.

– Полагаю, ты узнал его?

Уилл кивнул.

Как тебе мир без моей темной госпожи, палач фей?

Развернувшись, он пошел к паланкину, словно там его ждала единственная опора.

Джекоб прислонился спиной к поручням. Он уже сильно страдал от морской болезни. Он ненавидел путешествовать на кораблях, но его бледность была явно связана и с появлением мертвеца.

– Чей это был призрак? – спросил он у Бастарда. – Выкладывай уже. У тебя же прямо язык чешется рассказать.

Бастард сунул что-то в рот. Он тоже избегал смотреть на волны. По слухам, гоилы выращивали какие-то грибы, смягчающие водобоязнь.

– Этот-то? Да кучер Темной Феи. Кажется, при жизни он был ей любовником. Он пытался ее защитить, но твой брат хорошо прицелился.

Лиса закрыла глаза. От нити на запястье ее по-прежнему знобило, как на морозе, и на какой-то миг ей почудилось, что в грудь вонзается стрела арбалета. Темная не нашла способ спастись, потому что до последнего доверяла Уиллу? Ее кучер, наверное, знал ответ. Как же холодно!

Ветер крепчал, словно призрак, исчезнув, оставил им свой гнев, и Джекоб ругался последними словами, когда корабль нырял носом в волны. «Проклятье, Лиса! – говорил его взгляд. – Я не хотел в Нихон».

– Я думал, мотыльки умерли вместе с Темной, – сказал он.

Они были ее смертоносными спутниками и вроде бы душами ее мертвых возлюбленных.

– Может, кучер был ее любимчиком и она еще успела снабдить его какой-то защитой, перед тем как твой брат… – Бастард изобразил человека, стреляющего из арбалета.

Джекоб поискал взглядом Лису, будто она могла уберечь его от видений, вызванных пантомимой гоила. Лиса не рассказала ему, что видения часто посещают и ее, с тех пор как она подобрала нить, которую нашла рядом с мертвой Феей. Видения подкарауливали в зацветших прудах и ручьях, даже в порту, в грязной воде, омывавшей паромный причал. Лиса видела не только кончину Феи. Иногда – озеро с лилиями и остров, где Темная жила со своими сестрами, пока не оставила их ради Кмена. Кмен. Порой вода показывала Лисе короля гоилов так явственно, что она оборачивалась, ища его. Почему Лиса не рассказывала Джекобу об этих видениях? И о том, что иногда будто бы чувствует стрелу арбалета в груди? Потому что знала, что он скажет. Лиса, выбрось золотую нить! Но она не могла просто взять и выбросить ее. Она водила пальцами по нити, пока Джекоб с Бастардом спорили о том, как им защитить Уилла от призрака. Она часто ловила себя на том, что водит по золотой нити пальцами. Она ощущала в ней жизнь, красоту, силу и любовь. Прежде всего любовь. И порой Лисе казалось – за это Джекоб наверняка поднял бы ее на смех, – будто нить защищает то, что оставила после себя Темная Фея: всю любовь на свете, и ту, что есть у них с Джекобом, тоже.

С мачты что-то прокричал впередсмотрящий, но на этот раз в голосе его слышалось облегчение. На горизонте показались несколько островов. Они вырастали в море, похожие на ожерелье из зеленого нефрита.

Лисьи острова. Лису переполняли любопытство и надежда, но не оставляло и предчувствие надвигающейся опасности.

Когда же, пробери их вонь всех лавовых ящериц, Щенок скажет старшему брату, чтобы катился к черту? Неррон не единожды подумывал незаметно столкнуть того за борт, но Щенок наверняка прыгнул бы следом. И так, когда паром причалил, они сошли на берег впятером.

Зачем? Разве не прекрасно они со Щенком ладили без этого невероятного Джекоба Бесшабашного? Словом «счастливый» Неррон себя обычно не описывал: в его глазах счастье было возможно лишь в паре с глупостью. Однако в последние месяцы он опасно приблизился к этому состоянию. Просто у Щенка была манера незаметно прокрадываться людям в душу, даже если душа каменная. Его безграничное доверие, дружба, которую он, словно теплое покрывало, набрасывал на ониксовые плечи Неррона, уважение, которого тому даже не пришлось особенно добиваться. Все это вместе вызывало у Бастарда очень странные и незнакомые ощущения, наполнявшие его одновременно ужасом и – да, проклятье, он просто не мог назвать это никак иначе! – счастьем. Единственным живым существом, даровавшим ему когда-либо такое же безусловное принятие, была мать. Но разве есть у матери выбор?

Бастард и Щенок… Звучало так, будто они всегда были вместе. Даже малахит в собственной ониксовой коже уже казался Неррону не изъяном, а особенностью, такой же, как нефрит для Уилла Бесшабашного, делавший того в гневе своим для Бастарда. Но при этом Неррон всегда помнил, кто такой Щенок: в первую очередь герой из сказок его детства, нефритовый гоил, который сделает своего короля непобедимым. Ладно, Кмен завоевывал одну страну за другой, но хорошие времена никогда не длятся долго. Грядут другие времена – мрачные, и тому есть все признаки, поскольку с каждой победой множится и число их врагов. И что тогда? Тогда Кмену понадобится нефритовый гоил, а до тех пор Бастард будет хорошенько присматривать за ним.

Давалось это не легко. Стеклянная гадюка прекрасно умела заставить Щенка забыть, для чего он рожден. Шестнадцатая… Чертовски жаль, что Фея ее не убила. Печальное зрелище – видеть, как Щенок ее боготворит. Разумеется, Неррон притворялся, что разделяет это поклонение. Он не слишком разбирался в дружбе, но осознавал, что Щенок прогнал бы Бастарда, расскажи тот, что на самом деле думает о Шестнадцатой. Оставалось загадкой, что Щенок в ней находил. Кора так изуродовала ее, что с тем же успехом можно было ласкать и дерево. Отделав его несколькими осколками зеркала. Но – не раз говорил себе Неррон, призывая к терпению, – в любом случае явно лучше не торопиться и доставить Щенка Кмену немного позже. Как-никак нефритовый гоил убил возлюбленную короля. С другой стороны – что значит былая любовь в сравнении с перспективой стать непобедимым?

Да, лучше еще несколько месяцев подождать, успокаивал себя Неррон, спускаясь с корабля вслед за паланкином. А может, еще лучше вернуть нефритового гоила Кмену, только когда настанут тяжелые времена? К тому же тогда у Неррона появился бы шанс последовать за Щенком в другой мир, если они действительно найдут зеркало. В конце концов, ему нужно проследить за тем, чтобы этот дурак вернулся. Да, конечно, Неррону нужно следовать за ним. Новый мир… Он с детства мечтал найти его за какой-нибудь заколдованной дверью! Но во снах он делал это в одиночку, а не плечом к плечу с другом.

Плечом к плечу с другом… Слышал бы ты себя, Бастард!

Неррон едва не расхохотался. Бухту, где пришвартовался паром, окружали зеленые горы и некоторое количество домов, скорее напоминающих сонную деревушку, чем портовый город. Не важно. Так приятно было наконец-то вновь почувствовать под сапогами твердую почву, пусть даже сразу за ним на берег сошел Джекоб Бесшабашный. Этот уж наверняка скоро позаботится о том, чтобы омрачить счастье Бастарда.

Никто из них не говорил на языке этой страны. Но у причалов среди проституток с набеленными лицами и подобострастно улыбающихся носильщиков ожидали и мужчины, предлагающие услуги проводников и переводчиков. Некоторые из них были ронинами, как и воины, что плыли с ними на пароме, но большинство – обычными людьми в латаной-перелатаной одежде, какую повсюду в мире можно увидеть на тех, кто не родился ребенком властителей или воинов.

Джекоб Бесшабашный направился к тому самому человеку, которого в качестве проводника выбрал бы и Бастард, – дюжему молодому великану, старающемуся придать лицу учтивое выражение, хотя долгое ожидание в порту ему явно наскучило. Скука посещает лишь тех, кто обладает изрядной долей ума и фантазии. На шее, у мясистого затылка, и на мощных руках Неррон разглядел фрагменты татуировок. Все остальное массивное туловище скрывалось под простой темной туникой и широкими штанами, какие были на большинстве ожидающих. Даже ронины на пароме ходили в таких же широких, бесформенных штанах, очень неудобных для воинов, как полагал Неррон, – не то что его собственная прилегающая одежда из кожи ящериц. И все же о боевом искусстве жителей Нихона ходили легенды, даже если по их одеянию этого и не скажешь.

С пришельцем с запада молодой великан общался, похоже, без особых затруднений. Когда Бесшабашный показал ему сначала на паланкин, а затем на остальных членов группы, богатырь с кротким взглядом изо всех сил старался не глазеть на Неррона. А вот Лиса бесспорно произвела на эту гору плоти потрясающий эффект. Он смотрел на нее, не в силах оторвать глаз, но в конце концов, несколько раз кивнув, под завистливыми взглядами собратьев по цеху ретиво бросился за Бесшабашным к паланкину. Когда Неррон к ним присоединился, эта глыба на беглом альбийском объясняла Бесшабашному, где купить коней и ослов. Затем, поприветствовав Лису на лотарингском, он поклонился ей явно гораздо ниже, чем всем остальным, а к Неррону обратился на действительно правильном гоильском.

– Позвольте наконец представиться и мне. Меня зовут Янагита Хидео, – пояснил он с улыбкой, приветливой и в то же время такой же непроницаемой, как сокровищницы лордов Ониксов.

– Ваш высокочтимый брат, – сказал он Щенку, так старательно отводя взгляд от паланкина, будто хотел продемонстрировать задернутому пологу свое почтение, – сообщил мне, что вы едете в Какею. Обычно дорога туда занимает пять дней, но, к сожалению, придется сделать крюк. В окрестностях Оми сражаются между собой кланы Мицуно и Икеда, поскольку первый поддерживает сёгуна, а второй – императорский дом. Простите, что докучаю вам политическими распрями моей страны, но наша императрица стара и больна, а наследник престола еще слишком юн…

Последние слова Янагита Хидео пояснять не стал. Он обоснованно исходил из того, что чужеземцы понимают, какие опасности для страны влечет за собой отречение многолетней правительницы.

– Будет ли мне позволено спросить, для чего вы едете в Какею? – Он склонил голову, как бы извиняясь за бестактное любопытство. – Я обязан заявить в императорские ведомства, с какой целью вы посещаете нашу страну.

Неррон заметил, как Щенок пытается поймать взгляд старшего брата. Старые привычки умирают медленно, даже если у тебя нефритовая кожа.

– Мы собираемся доставить жену моего брата к одному из ваших святилищ, – сказал Бесшабашный. – Об их целительной силе знают даже на нашей далекой родине.

Ну разумеется. Он же отменный лжец. Берет густой отвар лжи, сдабривает щепоткой правды – и блюдо готово: ложью и не пахнет. Проглотив его без колебаний, Янагита Хидео все же взглянул на паланкин с легким беспокойством.

– Это не заразно, – заверил его Щенок, игнорируя предостерегающий взгляд брата. – Кто-то проклял ее.

А вот это он зря.

– Священным проклятием! – быстро прибавил Неррон. – Она коснулась священного дерева и теперь превращается в его подобие. Мы прослышали, что боги Нихона живут в деревьях, горах и реках, вот и надеемся, что один из них сможет вернуть ей облик человека.

О том, что, вообще-то, жена Щенка из стекла, лучше, пожалуй, не упоминать.

Облегчение на лице проводника доказывало, что Неррон оценил его верно. Как пригодилось, что много лет назад он, воруя у одного монаха из Нихона магические амулеты, как бы между прочим расспрашивал того о его островах.

– Священное дерево! – благоговейно понизил голос Янагита Хидео. – И что это было за дерево? Сакаки?

– Серебряная ольха, – донеслось из паланкина.

– А! – кивнул Янагита Хидео, будто это все объясняло. – Наверное, так у вас называется ханноки. Я слышал, что к этим деревьям, несмотря на их красоту, лучше не приближаться.

Он еще раз кивнул, словно на все вопросы получил удовлетворительные ответы.

– Наш путь будет проходить по горам Мисаса, – продолжил он. – Там водится множество ёкаев: карасу-тэнгу, мудзина, кицунэ… – он мельком взглянул на Лису, – и много юрэев… сердитых духов умерших.

Бесшабашный полез в карман. Насколько Неррон мог разглядеть, он протянул проводнику не золотые талеры, которые в необъяснимых количествах вытаскивал из карманов прежде, а русские серебряные дукаты.

– Не обижайте меня, пожалуйста, Бесшабашный-сан, – сказал Янагита Хидео, отстраняя руку Джекоба с деньгами. – Я перечисляю эти опасности вовсе не для того, чтобы неоправданно поднять цену на свои услуги. Признаю, что столь бесчестное поведение, – он взглянул на других проводников, – вполне можно встретить и на этих островах, но меня побудило иное. Вы на моей родине чужаки, и прежде, чем вы вверите себя моему попечению, я должен обратить ваше внимание на опасности. Я не воин, но буду защищать вас, как сумею, и проведу вас к месту назначения безопасным путем.

Эта гора плоти, на взгляд Неррона, слишком уж подчеркивала свою честность, но вид других кандидатов тоже особого доверия не вызывал. Что до опасностей, которые так заботливо перечислил Янагита Хидео, – ну хорошо, им следует быть начеку. И что? Неррон все еще жив только потому, что усвоил это и действовал так, с тех пор как научился ходить.

Янагита Хидео по-прежнему очень старался не таращиться на гоила, но после того, как таможенники наконец пропустили их не глядя, Неррон все-таки поймал его за этим.

– Что уставился? – накинулся он на проводника. – Нет, я не дотрагивался ни до одного из ваших священных камней. Я с такой кожей родился. Но если твоих соотечественников это успокоит, передай им, что это из-за ваших камней.

О камнях ему тоже рассказал монах. Якобы они лежат повсюду на обочинах. Янагита Хидео наверняка счел неуважительным то, как Бастард говорит о святынях его островов. Но в лице проводника не отразилось никаких эмоций.

– Вы не ошибаетесь, Неррон-сан. До вас мне не попадался ни один представитель вашего вида, – со спокойным достоинством ответил он. – Но даже в Нихоне слышали о великом Кмене, который поставил на колени Аустрию и заставил Альбион и Лотарингию забыть давнюю вражду. Наши газеты сообщали о его походах в Валахию и Баварию, двух завоеваниях за пять месяцев. На поле боя с королем гоилов никому не сравниться. Многие наши самураи восхищаются им, и только в прошлом месяце сотня ронинов отправилась в Виенну, чтобы предложить ему свои услуги.

Эти слова из уст настолько постороннего человека вызвали у Неррона неприятное чувство, оттого что в последние месяцы он не слишком хорошо служил своему королю. Но ведь он, в конце концов, печется о нефритовом гоиле, а тем самым о воплощенной гарантии непобедимости Кмена.

Щенок отвел взгляд. Может, он думает о Кровавой Свадьбе и о том, как защитил короля, рискуя собственной жизнью? Неррон взял с него обещание вернуться с ним к Кмену, но взгляд Щенка опять был прикован к паланкину.

– Джекоб, пора бы идти. Ей срочно нужна гостиница и кровать!

Бесшабашный с Лиской переглянулись, что ускользнуло от Уилла, но не от Бастарда, и на какую-то долю секунды Неррон испытал к стеклянной гадюке что-то похожее на сочувствие. «Бездушная вещь, – говорил взгляд Бесшабашного. – Мой брат – влюбленный дурак».

Выбирать провизию они предоставили Хидео, так как большинство кушаний, продающихся в районе порта, было им незнакомо. Мохнатые лошади, приобретенные по совету проводника, были сильными, но едва ли крупнее осла, на которого тот сел сам. На фоне сероухого Янагита Хидео смотрелся еще массивнее, но наездник, похоже, пришелся ослу по душе, и тот так проворно трусил вперед, будто нес на спине мешок перьев.

Когда путники покидали порт, некоторые из тех, кто предлагал им свои услуги, прокричали вслед их проводнику какое-то прозвище.

– Нуппеппо… Почему они это кричат? – спросил Неррон, когда они повернули на узкую немощеную улочку, ведущую в окружающие бухту зеленые горы.

– Так зовут одного ёкая, которого можно встретить в заброшенных храмах. Они любят утверждать, что он похож на меня. Я предпочитаю имя, данное мне родителями. – Янагита Хидео бросил на Неррона взгляд, не скрывающий, как он задет. – Люди часто жестоки друг к другу. Среди вашего вида тоже, Неррон-сан?

– В юности меня звали Сиворожим, – отозвался Бастард. – Я ответил на твой вопрос?

Лиса дивилась тому, насколько густым и протяженным был горный лес, по которому они уже несколько часов ехали вслед за Янагитой Хидео и его ослом. Она не ожидала увидеть на острове подобные леса. Листья у нее под ногами были влажными от дождя, а толстый, пружинящий слой мха приглушал стук копыт их коней. Темная пушистая зелень покрывала каждый камень, каждый древесный корень, да даже сучья над их головами, и уже скоро Лисе с трудом верилось, что она в Нихоне впервые. Сердце говорило ей другое. Лес, который Янагита Хидео пересекал в почтительном молчании, казался ей таким знакомым, будто лисица исходила его вдоль и поперек множество раз. Будто она его намечтала. Тропинки были очень узкими, так что ехали они гуськом, часто огибая упавшие гигантские деревья, окруженные молодыми деревцами, посаженными не человеком, а самим лесом. Это не облегчало задачу носильщикам паланкина, но даже они выражали свое изнеможение приглушенными голосами, не желая нарушать тишину вокруг. Тишина не была гнетущей, знакомой Лисе по заколдованным лесам ее родины, а дышала на редкость умиротворяющей магией. Похоже, никто не валил деревья, чтобы строить из них корабли или дома или пускать их на дрова. Многие деревья она хорошо знала, но среди дубов, буков и сосен росли те, что были ей неведомы. Так же обстояло дело и с попадающимися на пути животными. Бобры, белки, барсуки, даже дичь на первый взгляд не отличались от животных ее родины, но, приглядевшись, она каждый раз замечала, что мех у них немного иного цвета и животные эти чуть более изящны.

– Янагита-сан, – наконец вполголоса обратилась Лиса к проводнику (один матрос на пароме объяснил ей, что в Нихоне сначала называют фамилию), – а кому принадлежит этот лес? Такое впечатление, что здесь никто не рубит деревья.

– О, это Говорящий Лес, госпожа, – отозвался Хидео с улыбкой, как бы прощающей Лисе ее невежество. – Он принадлежит лишь самому себе. Деревья сами себе хозяева и очень могущественны. Даже если их валит возраст, они остаются частью леса и питают своей разлагающейся древесиной молодые деревья. Многие из них старше самых почтенных семейств Нихона и даже нашего императорского дома. Было бы крайне глупо и очень легкомысленно обходиться с ними непочтительно, а то и вовсе срубить, потому что другие забьют вас ветвями до смерти!

И Хидео вновь погрузился в задумчивое молчание, в каком ехал перед ними уже несколько часов. Лисе очень хотелось спросить и о том, почему его острова еще называют Лисьими, но ответ в конце концов нашелся сам собой.

Лисица, вдруг возникшая на их узкой тропе, лишь на первый взгляд напоминала ту, которой Лиса была обязана меховым платьем – подарком за то, что защитила ее детенышей от своих братьев. Мех появившейся перед ними лисицы был гораздо темнее, и, к изумлению Лиски, та оказалась обладательницей трех роскошных пушистых хвостов.

Янагита Хидео поспешно осадил осла и благоговейно склонил голову, а лисица окинула их всех невозмутимым взглядом и исчезла в лесу. Вскоре Уилл попросил сделать для Шестнадцатой привал, и Лиса, не в силах больше сдерживать любопытство, пошла за Хидео, когда тот отправился поить осла к ручью, лениво струящемуся по камням, заросшим мхом.

– Янагита-сан, вы приветствовали встретившуюся нам лисицу поклоном, – сказала она, пристроив свою лошадь на водопой рядом с сероухим. – У меня на родине на лис охотятся и убивают их. Ваши острова называют Лисьими, потому что их здесь почитают?

Проводник одарил ее загадочной улыбкой. Она казалась почти заговорщицкой – будто бы им обоим известен какой-то секрет.

– О да! Лисы Нихона очень могущественны, – сказал он. – Мы почитаем и боимся их, особенно если они посвящают себя служению какому-нибудь правителю или мстят за несправедливость по отношению к любому из их сородичей. Я уверен, что лисы вашей родины тоже обладают большой силой, на них наверняка потому и охотятся! – Из седельной сумки он достал маленькую глиняную фигурку. Она напоминала сидящую лису, но с черным мехом и красными глазами. – Наши лисы – посланцы богов. Кое-кто даже верит, что они и сами боги. Мы называем их кицунэ, и для их почитания есть множество святилищ. Наверное, вы назвали бы эти святилища храмами, но зачастую они очень маленькие. Наши боги предпочитают, чтобы им поклонялись и призывали их среди природы. Они не любят закрытых помещений, как ваши. Эта кицунэ, – он погладил фигурку по голове, – из святилища Оба. У тамошних монахов всегда наготове несколько десятков статуэток для просителей.

Он положил фигурку Лисе на ладонь.

– Ее берут домой и просят исполнить какое-нибудь желание. Затем ее каждое утро кормят жареным тофу, оказывают почтение, повязывая красный галстук, а по вечерам радуют зажженной свечой, пока кицунэ не исполнит желание, – тогда тот, кому ее подарили, относит фигурку обратно в святилище.

Лиса погладила крошечную фигурку по черному меху.

– А желание нужно хранить в тайне? – Она с большой неохотой вернула лисичку Хидео.

– Обязательно, – сказал тот, убирая ее в седельную сумку. – Кицунэ лучше не злить. Они вовсе не всегда доброжелательны и часто являются в облике человека.

Он опять взглянул на Лису так, словно у них была одна тайна на двоих.

Она отвела со лба рыжие волосы:

– Что, правда?

– О да. При этом они гораздо древнее людей. У самых могущественных – девять хвостов, они умеют летать и становиться невидимками!

Лиса испытывала почти непреодолимое желание тут же сменить обличье, даже если Янагиту Хидео разочарует, что в облике лисы хвост у нее всего один. Было что-то в лице проводника – какая-то тоска по чуду, по миру, в котором исполняются желания и все люди понимают друг друга. В юношеских чертах Янагиты Хидео сквозила такая бескорыстная доброта, что Лисе хотелось защитить его, хотя он был почти на голову выше и явно вдвое сильнее ее.

– Надеюсь, мы встретим еще много лисиц, – сказала она, – со множеством хвостов, и они будут желать нам только добра.

Янагита Хидео несколько секунд испытующе разглядывал ее, будто не очень понимал, что она на самом деле имеет в виду.

– Я должен вам кое в чем признаться, госпожа, – сказал он, и лицо его стало почти таким же пунцовым, как цветы на ветках куста у него за спиной. – Никогда прежде я не видел волос такой лисьей рыжины, как ваши, и… ох, какая чушь! Я не сомневался, что вы тоже кицунэ! Простите мне мою глупость! – Он низко поклонился Лисе. – Вы не напомните мне ваше имя? Уверен, что Бесшабашный-сан мне его называл, но, должно быть, оно вылетело у меня из головы.

Похоже, Хидео не слышал, как к ней обращается Джекоб, и Лиса решила пока что хранить свою тайну.

– Селеста Оже, – сказала она. Как-никак это имя дали ей родители. – Я родом из Лотарингии.

– Enchanté[2], Оже-сан, – вновь поклонился Янагита Хидео. – Пожалуйста, зовите меня Хидео. Это гораздо проще. В Нихоне много ваших соотечественников. У императрицы был военный советник из Лотарингии. Ни сёгуну, ни ее сыну это не нравилось, но… – Он вдруг умолк.

Уилл помог Шестнадцатой выбраться из паланкина. Одежды скрывали ее изуродованную кожу, но левая рука онемела и не слушалась. Каждое движение Шестнадцатой говорило о том, что она нездорова.

– Этот ручей… – Уилл подошел к Хидео. – Может, где-то поблизости он впадает в какой-то пруд или в озеро?

Хидео указал налево за деревья:

– Он питает маленький, но глубокий пруд. Там, сразу за елями.

Похоже, мысль о том, что сейчас она окунется в прохладную воду, принесла Шестнадцатой облегчение. Она тяжело оперлась на Уилла, и Лиса, глядя им вслед, внезапно впервые испытала сочувствие, но подозрения ее быстро вернулись. Что, если Игрок, используя Шестнадцатую, наблюдает за ней с Джекобом?

Что, если… Нет, он очень, очень далеко. Лучше думать так.

Какея не была похожа на место, которое выбрал бы для своей резиденции бессмертный. Но то же самое можно сказать и о запустелом острове, где Игрок жил в мире Джекоба, и о Шванштайне, сонном аустрийском городишке, где в руинах замка таилось зеркало, сквозь которое Джекоб годами переходил из одного мира в другой.

Какею, как и Шванштайн, окружали густо поросшие лесом горы. Самая крутая отбрасывала тень на деревню, а крепость, видневшаяся среди деревьев высоко на ее склоне, свидетельствовала о прошлом, когда Какея была больше чем просто убогая, всеми забытая деревня. Что крепость огромна, Джекоб видел даже издалека. За черными стенами нашлось бы место для дюжины замков, как тот, чья башня так часто приветствовала его в этом мире. Но крепость выглядела пришедшей в упадок. Как бессмертным и нравилось…

– Это Цуки но юсаи, – пояснил Хидео. – Крепость Лун. Время и ветер стерли серебро и бронзу, создававшие впечатление, будто на ее камнях играет свет обеих лун. Только стены по-прежнему черны как ночь.

Дома в тени крепостного холма были такими же скромными, как и во всех деревнях, через которые они проезжали: стены из деревянных реек, обтянутых молочного цвета бумагой, крыши, крытые деревянной черепицей из коры кипариса, и низкие входы, охраняемые резными драконами и демонами. Немощеную центральную улицу, мокрую после недавнего дождя, окаймляли вишневые деревья и видавшие виды фонари, а искусная резьба по дереву на некоторых домах позволяла догадываться, как прекрасна была Какея в пору своего расцвета. Среди жилых домов прямо на улице располагались мастерские, где занимались своим ремеслом гончары и корзинщики, а на краю деревни в окружении очень старых деревьев стояла четырехъярусная пагода. Напоминая об утраченном благополучии и влиянии Какеи, она выглядела почти так же впечатляюще, как и крепость высоко над ее крышами.

– А что заставило хозяев покинуть крепость? – спросил Джекоб, когда Хидео остановился у постоялого двора, крышу которого увядающая листва клена запятнала всеми красками осени. – Стены, похоже, обветшали, но целы.

– О да, Крепость Лун никогда не завоевывали. Но правитель, живший там последним, совершил ошибку, оскорбив еще более могущественного господина, что означало катастрофу не только для него, но и для всей его семьи, хотя он и сделал сэппуку, чтобы ее защитить.

Сэппуку… Такое же ритуальное самоубийство знали и в Японии в мире Джекоба. Побежденный восстанавливал свою честь, вспарывая себе живот мечом – по возможности не поморщившись. Да, все так. Джекоб поднял взгляд на черную крепость. Бессмертному, называющему себя Воином, эта история наверняка по вкусу. Япония на исходе девятнадцатого века открылась Западу, но Нихон, казалось, так и оставался обособленным миром, где каста воинов-самураев обладала неоспоримым могуществом.

Лиса проводила взглядом троих мужчин, идущих вдоль главной улицы. Как и у ронинов на пароме, на спине у них были мечи.

– Что делают здесь воины, если в крепости никто не живет?

– Они здесь, потому что появились новые жильцы, – донеслось из-под полога паланкина. – Сюда нам и нужно.

Хидео взглянул на паланкин с тревогой. У Джекоба складывалось впечатление, что их проводник по-прежнему опасается, вдруг болезнь сидящей в паланкине девушки все-таки заразна. Пока Хидео ходил в гостиницу выяснять, хватит ли там циновок на всех и где в Какее целительное святилище, Уилл не отрывал глаз от черных стен над их головами. Джекоб уже придумывал объяснение на случай, если такого святилища и в помине нет. Однако их проводник вернулся с сообщением, что в окрестностях Какеи их целых три: одно посвящено какому-то богу войны, а два других – ками, духам-хранителям здешних мест.

– Бесшабашный-сан, – шепнул Хидео на ухо Джекобу, бдительно оглядывая улицу. – Жена вашего брата права. Несколько месяцев назад крепость купил один богатый человек из благородных, связанный с семейством Мифуне, одним из наших могущественнейших кланов. Как утверждает хозяйка гостиницы – за триста корзин, доверху наполненных серебром. Благодаря капитальному ремонту у всех ремесленников деревни появилась работа, так что сначала все жители очень радовались пришлому… хотя их и коробило, что он одевается как самурай, не принадлежа ни к одному из древних родов. Он принес Какее не только работу, но и могущественных друзей, и мечты о будущем, которому суждено стать таким же славным, как и прошлое.

Кто этот новый владелец, догадаться было не сложно. Ольховый эльф, именующий себя Воином, постепенно начинал вызывать у Джекоба все большее любопытство.

– Ты сказал «радовались»? А теперь нового господина не очень жалуют?

Их проводник бдительно оглянулся по сторонам, но улица вновь опустела, и лишь под деревьями несколько куриц рылись в осенней листве.

– Два месяца назад, – понизил голос Хидео, – новый господин призвал всех мужчин в округе победить его в поединке. Каждому победителю он обещал королевское вознаграждение. С тех пор не проходит и ночи без боев там, наверху, и желающие приезжают уже со всего Нихона. На закате они поднимаются на гору, но никто не возвращается оттуда. Наша хозяйка говорит, что могилы вокруг Цуки но юсаи уже как второй лес. Ее племянник тоже лежит там, наверху.

– А строительные леса для чего?

– Новый хозяин заново покрывает зубцы и крыши серебром. Жители деревни шепчутся, что богатство у него от демона. Или от бога войны, чье святилище сразу за деревней.

Это было не так уж далеко от истины. Ольховые эльфы походили на древних богов не только бессмертием. Джекоб задавался вопросом, какую внешность выбрал Воин, чтобы играть в Нихоне роль самурая. Свое настоящее лицо он, как и Игрок, явно скрывает. По дороге они спорили о том, можно ли рискнуть открыто попросить помощи у давнего врага Игрока. Уилл высказался за, но Джекоб, как и Бастард, считал, что лучше сначала прощупать ольхового эльфа. Даже Шестнадцатая знала лишь то, что Игрок его боится и в то же время презирает, – но это ни в коем случае не означало, что из Воина выйдет хороший союзник.

Когда Хидео и носильщики паланкина отправились на поиски еды, Бастард предложил пробраться в крепость. Гоил достиг выдающихся успехов в шпионском деле не только благодаря ониксовой коже, и Джекоб был готов забыть о недоверии, лишь бы еще до наступления темноты получить первый отчет о том, что происходит в крепости. Но Лиса ни в какую не соглашалась, чтобы первым на разведку отправлялся Бастард.

– Я тоже проберусь в крепость, – огорошила она Джекоба, когда они привели лошадей на конюшню гостиницы. – Уилла с гоилом интересует только зеркало, а нам нужно больше разузнать об ольховом эльфе и о том, как выйти из сделки с Игроком. Я уверена, что он скоро вернется, и хочу знать о его слабостях, прежде чем он нас найдет и напомнит о долге.

Джекоб не знал, что возразить. Лиска еще не встречалась с ольховым эльфом, но сам-то он очень хорошо помнил, каким до боли беспомощным угодил в сети Игрока. Он не хотел, чтобы Лиска слишком приближалась к кому-то из них, и уже сейчас жалел, что они сюда приехали. Она самое дорогое, что у него есть, дороже всех магических вещей, которые он когда-либо находил, но ему нужно было постоянно напоминать себе: он так любит ее еще и потому, что она не желает иметь никаких защитников и всегда идет своим путем.

Лиса взяла его руки в свои.

– Верь мне, – прошептала она ему на ухо и нежно поцеловала Джекоба. – Ты же знаешь, что я буду осторожна.

– Ладно. Но я пойду с тобой.

– Нет. Только если сможешь превратиться в лисицу.

Ему хотелось целовать, целовать, целовать ее, а потом ускакать с ней прочь. Но она, конечно, права. От Игрока им не убежать. Они оба попали в сети ольхового эльфа, с тех пор как Джекоб сглупил, заключив с ним сделку. Сглупил, отчаявшись. Не будь этой сделки, Лиска так и умерла бы в Красной комнате у Синей Бороды, и Джекоб понимал, что, даже зная цену, вновь пошел бы на это, лишь бы ее спасти. Лиса права. Чтобы защититься от Игрока, им нужно больше узнать о нем.

У твоей Лиски будут чудесные дети. Надеюсь, вы не станете с этим тянуть.

Разумеется. Лиска ему не доверяет. Зачем бы еще ей тоже пробираться наверх к крепости? Напрасно было объяснять, что двух шпионов застукать легче, чем одного, или что у Бастарда в шпионаже многолетний опыт. Проклятье! В кошмарах ему с раздражающей регулярностью является надменный, страдающий зависимостью от эльфовой пыльцы наследник лотарингского престола. А все потому, что в прошлый раз ему пришлось работать в паре с этим навязанным ему помощничком! Нет. Невидим он только в одиночку. Бесшумнее янтарной мухи! Проворнее игольчатой саламандры! А Щенка он с собой взял бы? Разумеется, нет.

Неррон все еще ругался, когда Лиска без предупреждения отправилась в путь. Она пошла в своем человеческом обличье – возможно, чтобы не подкреплять культ кицунэ, о котором разглагольствовал их проводник. Она все еще двигалась на двух ногах, когда Неррон нагнал ее в сырой чаще леса, растущего на склоне горы под крепостью, будто армия стражников с моховыми бородами. Гоилы – превосходные скалолазы, но она, несмотря на отвесный подъем, так легко продвигалась вперед, будто весила не больше своей шкурки. Оборотни… Неррон их терпеть не мог. По его теории, они представляют собой две личности в одной, и никогда не знаешь наверняка, какая перед тобой сейчас. Дело не облегчало и то, что Лиска к тому же женщина. За всю жизнь Неррон мало-мальски доверял лишь одной женщине – своей матери.

Конечно же, Лиса услышала его задолго до того, как он ее догнал.

– Мне все-таки нужно разок пробраться во владения ольхового эльфа, – не оборачиваясь, сказала она. – Они защищаются от непрошеных гостей ловушками, которых ты не увидишь. Уверена, что мы наткнемся на них, самое позднее, у крепостных стен.

– Которых я не увижу?! Ты слишком много якшаешься с мягкокожими. И забыла, что разговариваешь с гоилом. Мы видим куда больше вашего.

Как снисходительно она его разглядывает. Домашний питомец Джекоба Бесшабашного. Вот она кто. И больше ничего.

– Если ты не заметил, гоил, у меня тоже не человечьи глаза.

Ох, с каким удовольствием он соорудил бы себе из ее меха воротник! Только с ее помощью Бесшабашному удалось украсть у него арбалет – сокровище, которое сделало бы его самым знаменитым из всех искателей сокровищ, легендой, несмотря на бастардову кожу в прожилках. Он бы доставил арбалет Кмену, а тот нашел бы ему лучшее применение, чем убивать фей, и арбалет не растворился бы в серебристой дымке, довольный собой.

Прекрати, Неррон! Дымка дымкой, а Лиске абсолютно все равно, что ты о ней думаешь. Проклятье, она опять ушла далеко вперед, а когда сменила обличье, это произошло так быстро, что он глазам не поверил. Среди гоилов оборотней не было. Камень, он и есть камень, даже в смерти.

На первую стену они наткнулись, когда крепость оставалась еще высоко над ними. Ворота в ней покрылись ржой и плесенью, но их худо-бедно ремонтировали. Охраны видно не было, и Неррон еще перелезал через стену, когда Лиска мохнатой змеей, вновь его опередив, уже исчезла под воротами.

День стоял холодный, но небо было безоблачным, и треклятый солнечный свет, несмотря на то что Бастард по утрам натирался маслом, выбеливал ямки в его ониксовой коже.

Как уж там ей это удавалось, но скоро Неррон опять увидел Лису далеко впереди, ругая ее последними словами, какие только нашлись в его языке для ей подобных. Когда наконец он вновь догнал лисицу, она, сидя на какой-то тронутой временем статуе, сильно смахивающей на одного из демонов, о которых постоянно болтал их проводник, с раздражающей невозмутимостью вылизывала свой мех.

– Ольховые эльфы любят такие места, – сказала она. – Я понимаю фей с их любовью к долинам и озерам, но что привлекает бессмертных в руинах, оставленных смертными? Может, бессмертным нравится чувствовать, что им самим такое разложение не грозит?

– Не знал, что мы здесь, чтобы философствовать.

Неррон изучал стены над собой. За ними виднелись верхние этажи главного здания – каждый в тени изогнутого навеса своей кровли. Впечатляющий вид. За стенами по левую руку, судя по всему, находились конюшни и прочие хозяйственные постройки.

– Вот, пожалуйста, я была права, – прошептала Лиска. – Видишь их?

Что это? Вопрос с подвохом? Неррон выглянул из-за каменного демона. Грунтовая дорога, ведущая к главным воротам, телеги со строительным материалом, дюжина рабочих, устанавливающих у древних стен строительные леса… Крепость с ее черными стенами выглядела угрожающе, но была похожа на воина, впавшего в зимнюю спячку, если бы не могильные плиты, широкими кругами опоясывающие стены крепости слева и справа от дороги, и стражники прямо над воротами. Солнечный свет отражался в наконечниках их копий.

– Я насчитал четырех стражников. Но уверен, что их больше.

– Я не о стражниках. Тебя не удивляет, что их так мало? Видишь эти серебристые цветы?

Серебристые?! Неррон видел желтые и белые. Она что, хочет выставить его дураком, чтобы потом посмеяться с Бесшабашным над простаком Бастардом?!

– А как насчет нитей? Они как паутинки из металла.

Неррон не мог определить, что его раздражает больше: что он ей верит или что не видит того, о чем она говорит.

– Когда ты касаешься цветов или нитей, ольховый эльф знает, что ты здесь. Попроси Джекоба рассказать, каково это – быть его пленником. Игрок воткнул ему в висок серебряную булавку и выдерживал в одном из своих застенков как свежее мясо. А может, у этого Воина тоже есть парочка зеркальцев вроде Шестнадцатой, которые всех превращают в серебро.

– Будет уже! – набросился на нее Неррон. – Я не чертов оборотень и не вижу ничего из того, что ты описываешь. И что теперь?

– Иди по моим следам. – Она так ловко спрыгнула с обшарпанной статуи, что трава под ее лапами почти не зашуршала. – Ловушки не везде. Наше счастье, что ольховый эльф здесь недавно. Пока будешь идти след в след, ты в безопасности.

Такая бесшумная. Ржаво-красная среди всей этой зелени, она все же умела сделаться невидимой. Прижавшись к земле, Лиса кралась к дальним стенам.

Неррон испытывал сильное искушение пренебречь наставлениями Лиски и искать свой путь, но чувствовал колдовство, которое она описывала, хоть и не видел его. И вот он, скрипя зубами, вслед за ней выделывал все эти кажущиеся бесполезными петли, пока Лиса наконец не остановилась между крайних могил, пригнувшись за одним из серых камней. Неррон снова насчитал четверых стражников над воротами и еще троих – перед ними. Непросто концентрироваться на них, сидя среди могил. Надгробий было точно больше сотни, и некоторые, похоже, совсем свежие.

Ворота стояли открытыми, а стражники перед ними, казалось, очень устали и скучали. Из крепости им что-то крикнули, они обернулись на голос, и Лиска шмыгнула к одному из каменных фонарей, высотой в человеческий рост, стоящих недалеко от ворот на обочине дороги из Какеи. Неррон последовал за ней, один стражник оглянулся, но фонарь вовремя скрыл гоила от его глаз. Свежая копоть на сером камне говорила о том, что фонарь прошлой ночью горел.

– Жди здесь, – шепнула ему на ухо Лиска. – Я помогу тебе пройти мимо стражников. – Когда она была в лисьей шкуре, голос ее обжигал как крапива. – А потом каждый займется разведкой сам по себе.

Отлично. Я уже сыт по горло твоим петлянием. Слова вертелись у Неррона на языке, но Лиска приняла человеческий облик раньше, чем он успел их произнести. Затем она вышла из-за фонаря и направилась к открытым воротам, и Неррон даже не спросил, что она, задери ее все черти в недрах земли, задумала.

Стражники были одеты как самураи: в шлемах с воинственными мордами, кожаных защитных нагрудниках и в рубахах и штанах с красно-черным узором. Ремесленники войны.

И все же.

Пройти мимо них для Лиски оказалось проще простого. Как только один из них на ломаном альбийском велел ей остановиться, она обернулась зверем:

– Кицунэ!

Лица стражников застыли от страха, как железные гримасы на их шлемах. Даже рабочие, побросав инструменты, в ужасе таращились с бамбуковых лесов.

Лиска миновала стражников раньше, чем они выхватили мечи из ножен. Все трое, когда прошел первый испуг, спотыкаясь, бросились за ней, и Неррон, прошмыгнув в ворота, впервые увидел всю роскошь главного здания. Это был громадный четырехэтажный дворец, каждый этаж был у́же предыдущего и венчался сильно изогнутой, как у пагоды, крышей, опирающейся на посеребренных драконов. Стражники, которых Неррон видел на крыше, неотрывно глядели только в сторону исчезнувшей Лиски, и никто не преградил дорогу Неррону. Тишина за стенами, несмотря на затеянную стройку, по-прежнему отдавала упадком, и гарнизон крепости, похоже, действительно был небольшим. Затаившись под отсеком строительных лесов, Неррон поискал взглядом Лиску, но она как сквозь землю провалилась, словно и правда была злым духом в лисьем обличье. Многие охотники за сокровищами утверждали, что Джекоб Бесшабашный так успешен только благодаря Лиске, и на долю секунды Неррон поймал себя на мысли, что не отказался бы от подобной тени, но не в ржаво-рыжей лисьей шкуре, а с переливающейся чешуей, как у ящериц, которых гоилы держат у себя вместо собак.

Лиска направилась налево, где у конюшен и хозяйственных пристроек ей было легче оторваться от стражников. Это давало ему фору в исследовании главного здания, и будет удачей, если на прислуге ольховый эльф экономит так же, как и на стражниках.

Четыре парящие одна над другой, как у пагод, крыши выглядели так, словно по ним можно вскарабкаться к самому небу, а когда Неррон увидел подпирающих крыши драконов, недавно покрытых серебром, в нем заговорил охотник за сокровищами. О, исследовать это здание будет увлекательно! И Бастард найдет зеркало раньше Лиски.

Лиска искала не зеркало. Она никогда их не любила, эти стеклянные двери между мирами, хотя они и привели к ней Джекоба. Но они же своим ненасытным стеклом и отнимали его у нее снова и снова. Нет, она собиралась найти ольхового эльфа, о котором рассказывала Шестнадцатая. Она взяла его след еще у ворот, такой же явственный, как в другом мире, когда она искала Джекоба на запустелом острове Игрока. Серебряный след привел ее мимо конюшен и мастерских во двор, откуда открывался вид далеко за окрестные горы. Из-за недавно посеребренных заново зубцов до нее донеслись два голоса – мужских голоса, отдающие серебром, как и след, на который она вышла. Лиска пошла на эти голоса вниз по крутым ступеням в обнесенный высокими стенами сад, чья красота на миг почти заставила ее забыть, зачем она здесь. Лису поразило, что в месте еженощного убийства обнаружился сад, где все воспевало жизнь и рост. Однако увядающие цветы, мимо которых она кралась, быстро напомнили ей о том, что смерть присутствует и здесь.

Двигаясь от камня к камню, ища укрытие среди аккуратно подстриженных кустов азалии, под тихо шелестящим на ветру бамбуком, Лиса ощущала под лапами корни кедров, а на шерсти – лепестки пионов. Те, на чьи голоса она шла, ничего не знали ни о смерти, ни об увядании. Их выдавали ладони, шестипалые, как у всех бессмертных. Собеседники сидели на коленях в тени вишневого дерева у покрытого черным лаком столика. Когда Лиса подкралась ближе, старая служанка наполняла стоящие перед ними керамические чашки бледно-золотым чаем. Приникнув к земле под кустом хризантем, растущим меж педантично уложенных в определенном порядке камней всего в нескольких шагах от столика, Лиска уловила аромат жасмина.

Да. Они действительно вернулись. Лиса затаилась под ветками, усыпанными белыми цветами. Навострив уши, направив взгляд на бессмертных, она так беззвучно слилась с тенями, что ее не замечали даже птицы, которые выклевывали насекомых из трещин в камне в паре метров от нее. Бессмертные говорили на альбийском, хотя старший из них был в золотом кимоно и выглядел так, будто родился на этих островах.

– Я так и не понял, зачем ты здесь, – услышала голос Лиса. – Чтобы снова напомнить мне, что без твоих зеркал мы бы не ускользнули? За прошедшие века ты ни разу не упускал возможности напомнить нам об этом, и все мы за спасение так или иначе тебе заплатили. – Он был плотного телосложения, лет пятидесяти, если по наивности верить внешности с коротко стриженными седыми волосами, узкими бесцветными губами и глазами, наблюдающими за собеседником из-под полуопущенных век. – Я думал, ты занят тем, что выращиваешь магические растения на какой-нибудь плантации в Альберике и ремонтируешь свой старый дворец, после того как был вынужден на восемьсот лет оставить его паукам. Любишь ты скрывать место, где находишься, но я почти уверен, что знаю его, и оттуда до этих островов путь неблизкий.

– Хочешь верь, хочешь нет, но в Нихоне я проездом. – Второй ольховый эльф выглядел значительно моложе. Одет он был на западный манер, а голос был так же красив, как и лицо. – Я еду на плантацию. Там идеальный климат для интересующих меня растений. Но ты прав. У моего визита очень даже есть повод. Остальные беспокоятся, что ты, в очередной раз оправдывая свое имя, собираешься развязать большую войну. Они просили передать тебе, что хотели бы спокойно вернуться в старый мир.

В очередной раз оправдывая свое имя. Значит, старший – Воин. Он разглядывал более молодого с нескрываемой неприязнью. И нет, он не был похож на надежного союзника.

– Я вот, честно, задаюсь вопросом, как тебе раз за разом удается сделать так, что остальные выбирают тебя своим представителем, – сказал Воин. – Не настолько же они глупы, чтобы доверять тебе. Если все, и ты в том числе, не заметили – в этом мире война уже идет, и только мне решать, буду я в ней участвовать или нет.

Собеседник одарил Воина такой снисходительной улыбкой, что лицо у того побагровело от гнева.

– Я передам. Но вот еще что. За последние недели было срублено несколько серебряных ольх, и наши несчастные собратья не успели освободиться из древесного заключения. Аполло высказал подозрение, что это ты таким образом избавляешься от давних врагов.

На этот раз Воин смотрел на более молодого эльфа с нескрываемой насмешкой:

– Срубленные серебряные о́льхи… Уверен, что ты осведомлен об этом не меньше моего, верно?

Его собеседник, взяв стоящую перед ним чашку, пригубил из нее.

– Не понимаю, о чем ты. Но раз мы говорим о старинных врагах… – Сделав глоток, он заговорщицки улыбнулся старшему. – Что насчет Тосиро́? Думаю, ты тоже предпочел бы, чтобы он не возвращался?

– Мои големы вырубили все о́льхи в его прежних угодьях. Тосиро не вернется.

– А если его не было в угодьях, когда накладывалось проклятие?

– Игрок – пессимист? Это что-то новенькое.

Нет. Лиска прижалась грудью к прохладной земле. Сердце лисицы колотилось так, что она, казалось, вот-вот задохнется от собственного сердцебиения. Наверное, она ослышалась. Зачем Шестнадцатой врать про вражду Игрока с Воином? Потому что она его творение, Лиса! Но Шестнадцатая не лгала. Двое сидящих там были врагами. Их неприязнь друг к другу ощущалась так же явственно, как гуляющий по саду ветерок.

– У тебя гораздо больше оснований бояться Тосиро, чем у меня. – Воин потер тыльную сторону ладони. Лисе померещилось на ней пятнышко древесной коры. – В конце концов, тебе он обязан тем, что феи считали его предателем, который помог нам обойти их единорогов.

– Как же мне было устоять? Тосиро так подходил на роль козла отпущения. – Похоже, это воспоминание доставляло Игроку удовольствие. – Просто нелепо, до чего они разобиделись на нас из-за пары краденых бочек озерной воды, но в конечном счете сами себя наказали. Не были бы так одержимы местью, коротали бы остаток вечности со своими смертными возлюбленными, но нет. Ох уж эти феи с их проклятиями…

– Если я правильно помню, они были убеждены, что зеркала, которые ты сделал из их воды, однажды разрушат оба мира.

Игрок смахнул с плеча увядший цветок.

– Ну и? Это случилось? Ничто так не утомляет, как невежественные древние пророчества. Мы…

Резко умолкнув, он во все глаза уставился на подпорхнувшего к столу черного мотылька. Воин ударил по нему веером, но попал только по своей чашке. Глазурованная глина разлетелась на куски, и старая служанка, подбежав, вытерла со столешницы горячий чай.

Внутри у Лисы что-то тихо зашелестело. Это звук струящейся воды, и Лиске почудился аромат лилий, цветущих на озерах фей.

Игрок огляделся вокруг, но куст хризантем скрывал от него Лису.

– Долго еще нас будет нервировать вид мотылька? – Воин раздраженно швырнул веер на стол. – У меня до сих пор чешется кожа, на руках время от времени даже нарастает кора. Не ты ли говорил, что займешься этими неприятными последствиями?

– Мне много чем приходится заниматься. Нас не было здесь восемьсот лет. В другом мире мы затеяли кое-какие дела и теперь продолжаем вести их здесь. Ведь и у тебя не один театр военных действий, я прав?

Игрок встал.

Лиса боялась дышать, когда он подошел к кусту, под которым она сидела, сжавшись. Нынче пеку, завтра пиво варю, у королевы первенца отберу. Ей чудилось, будто он, запустив руку ей в душу, вырывает из нее любовь к Джекобу и поглощает ее, как сочный плод, причмокивая от удовольствия безупречной формы губами. Сердце ее полнилось тем беспомощным сплавом ярости и ненависти, какой пробуждал в ней своими побоями отчим. Тогда избавиться от собственной ненависти и побоев ей удалось, только сбежав. Может, Джекоб все-таки прав и бегство от Игрока их единственный шанс?!

Обернувшись, ольховый эльф посмотрел в сторону ведущей сверху в сад лестницы. По ступеням спускалась молодая женщина. На Кларе было платье из тех, что богатые дамы шьют на заказ в Лютеции или Виенне. Оно было явно не из другого мира – в отличие от нее самой.

Игрок пошел ей навстречу. Она улыбнулась ему, как улыбаются близким людям. Он помог Кларе на последних ступенях и поцеловал ей руку.

– Продолжим нашу беседу позже, – сказал он Воину. – Я обещал Кларе показать твой сад. А еще я ожидаю посетительницу. Надеюсь, ты не против, если она придет через твое зеркало?

Поднявшись, Воин одернул золотое кимоно:

– Разумеется. Мое зеркало – твое зеркало, хоть я и не любитель твоих созданий. Любое чудовище предпочту твоим тварям из серебра и стекла.

Клара вопросительно взглянула на Игрока. Тот подал ей руку.

– О, эта посетительница всего лишь одна давняя знакомая, – сказал он. – Не сомневаюсь, что моя гостья, – улыбнулся он Кларе, – знает ее по сказкам своего детства.

Служанка унесла чашки, и Воин повел Игрока с Кларой по тщательно расчищенным дорожкам сада. Что Клара здесь делает?

Лиса пряталась под хризантемами до тех пор, пока все трое не исчезли за дверью в конце сада. И пока сердце ее наконец не забилось спокойнее.

Уиллу больше не нужно зеркало Воина.

Игрока и Клару они нашли.

Хозяйка постоялого двора с ними почти не разговаривала. Похоже, чужаки не вызывали у нее особой симпатии. Ее постояльцы спали в одной комнате на соломенных циновках, которые свет, падающий сквозь стены из рисовой бумаги, покрывал бледными квадратами. На вопрос Хидео, не может ли она предоставить Уиллу с женой отдельную комнату, она сначала лишь качнула головой, но потом отделила раздвижной ширмой небольшую часть спальни и принесла им две циновки и низкий столик для чая. Уиллу нравились скудно меблированные дома Нихона. Складывалось ощущение, будто их жители заботились о том, чтобы между ними и миром – или между ними и их богами, которых, похоже, существовало бесчисленное множество, – не стояло никаких лишних вещей.

Снаружи за деревьями, по-осеннему красными, виднелись белые от снега горные вершины, но единственным источником тепла в их временном жилище был чан с древесным углем. Шестнадцатая откинула вуали, лишь когда Уилл разжег угли. Она пряталась под слоями ткани, словно гусеница, окуклившаяся в надежде вылупиться бабочкой, но кора исчезала мучительно медленно, а левая рука Шестнадцатой так и оставалась деревянной. Уилл радовался, что она прячет от него свое тело, но не потому, что его отталкивало уродство. Кора на коже Шестнадцатой представлялась ему последним криком Феи. Он снова и снова видел, как та в мольбе простирает руки, и к нему роем слетаются ее мотыльки. Что они тебе пообещали? Стреляя, он на нее не смотрел. Она подарила ему нефритовую кожу, а он ее убил. Что они тебе пообещали? Что все будет так, как должно быть. Что бы это ни значило. С тех пор как выстрелил, Уилл уже ничего не понимал: ни что правильно, а что нет, ни что есть добро, а что зло. Игрок его обманул. Но он же и создал Шестнадцатую. Шестнадцатая…

Уилл погладил ее по затылку:

– Поверь мне, все действительно уже не так плохо!

В том месте, где кора пропала, кожа оставалась гладкой, как зеркальное стекло, и на секунду он поймал себя на том, что ему мерещится там улыбка Игрока. В мыслях он вновь и вновь прокручивал встречу с ним, на скамейке у больницы в другом мире. В поисках чего? Оправдания тому, что сделал? Оправдания тому, что ему поверил? Он найдет его и призовет к ответу. Он потребует разбудить Клару и исцелить Шестнадцатую. А потом?

Может ли Игрок отмотать время назад? Разве не стрелял бы Уилл снова и снова, лишь бы не смотреть на то, как колдовство фей медленно убивает Шестнадцатую?

В Нихоне стекло называлось словом «гурасу». Уилл заставил Хидео произнести его трижды, чтобы понять, как правильно ставить ударение. Гурасу… Возможно, ему стоило называть так Шестнадцатую. Он уже неоднократно пытался дать ей какое-то новое имя. Несколько дней имена ей нравились, но потом она вновь становилась Шестнадцатой – девушкой, не заслуживающей настоящего имени, потому что она всего лишь вещь из стекла и серебра.

– Не нужно было мне привозить тебя сюда. – Она сидела на коленях у чана с углем, потирая одеревеневшую руку. – Я что-то чувствую. Какую-то ужасающую тьму. Зеркало здесь, но есть и что-то еще. – Она покачала головой. – Не вижу. Все во мне покрылось налетом. Одеревенело. Я ни на что не гожусь. Деревянное зеркало!

Уилл опустился на колени рядом с ней и обхватил онемевшую руку своей:

– Мы вместе вернемся в мой мир и оставим все это позади. Там нет колдовства фей, так почему бы коре не исчезнуть? Все будет хорошо! Я тебе обещал. Мы найдем выход.

Вернемся. Он скрывал от нее, что при этой мысли его бросало в дрожь. Однажды он уже возвращался. Всего один шаг сквозь темное стекло. Он пожалел о нем следующей же ночью, лежа без сна в объятиях Клары, тоскуя по нефриту в своей коже, по золоту в глазах… Один Бастард понимал эту тоску и то, кем он становится, когда в нем прорастает нефрит.

Шестнадцатая попыталась высвободить руку, но Уилл крепко держал ее. Она так прекрасна, даже деревянная. Он никогда еще так не любил. За этим признанием, конечно, тут же вернулось чувство вины. Он не мог сказать, чего боится больше: того ли, что найдет Клару и его поцелуй опять не разбудит ее, или что она проснется и ему придется признаться ей, что теперь он любит другую.

Что они тебе пообещали?

Что все будет так, как должно быть.

Мертвый кучер держит свое обещание. Бледный Хитира каждую ночь стоял в снах Уилла рядом с Феей, сам он натягивал тетиву арбалета, а тот не сводил с него укоризненного взгляда. Иногда Уилл пытался не стрелять, но тогда мотыльки устремлялись к Шестнадцатой, а Игрок с улыбкой протягивал ему стрелу.

Шестнадцатая уснула у чана с углем. Уилл, накрыв ее вуалями, поцеловал лицо, которое могло быть очень многими лицами.

– Уилл? – На матовой бумаге ширмы проступил силуэт Джекоба.

– Что? – Уилл сам услышал, как холодно прозвучал его голос. Джекоб никогда не скрывал, что думает или чувствует, и ясно давал понять Шестнадцатой, какое отвращение к ней питает.

– Лиса вернулась из крепости. Мне нужно с тобой поговорить.

Уилл склонился над Шестнадцатой и перенес ее на спальную циновку. Гурасу.

Раздвигая ширму, он заметил, каким взглядом Джекоб окинул Шестнадцатую. Для них всех она вещь, не более чем смертоносная вещь.

Убогие дома вдоль немощеной улицы, женщина с ребенком на руках, идущая от древней храмовой пагоды, разноцветные бумажные фонари на клене у постоялого двора… Казалось, все это интересует Уилла больше, чем новости, которые Лиса принесла из крепости. Но Джекобу было знакомо такое поведение брата. Чем больше Уилла ошеломляла новость, тем с более бесстрастным лицом он ее слушал.

Почему бы наконец не рассказать брату, что ему поведал Игрок, когда Уилл был его пленником? Твоя мать никогда не замечала разницы. Я был к ней очень привязан. Признаться, даже слишком… Нет, Игрок – мастер иллюзий и обмана.

Ничего не значат его утверждения, будто много лет он был любовником их матери – а потому, возможно, он их отец. Ольховый эльф в роли отца… Так, словно они еще недостаточно наказаны отцом-человеком! И все же слова Игрока как семена чертополоха. Они прочно закреплялись в сознании и росли в темноте, колючие и неистребимые.

– Ну хорошо. – Уилл впервые взглянул на него, после того как выслушал его рассказ. – Клара здесь, и Игрок тоже. Означает ли это, что ольховый эльф разбудил ее поцелуем? И что он влюбил ее в себя?

Неужели в его голосе слышится ревность? Хотя любит он другую? Конечно, какая разница? Ревность часто переживает любовь.

– Что ты теперь собираешься делать?

Молодая женщина вела по улице осла, запряженного в повозку. Женщин в Какее встречалось гораздо больше, чем мужчин. Лиса ведь говорила, как много могил наверху, у крепости.

– Я рад, что мне не нужно возвращаться. Я бы сделал это только ради Клары и Шестнадцатой. – В голосе брата действительно слышалось облегчение. – Я выясню, по своей ли воле Клара с ним. И потребую, чтобы он вылечил Шестнадцатую. Он мне это задолжал.

Он мне это задолжал. Не объяснить ли ему, что у самого Игрока долгов не бывает, он их только с других взыскивает? Возможно, Уиллу еще стоит попросить ольхового эльфа снять с него чувство вины, которое тот ему навязал.

Уилл обернулся. Он никогда не простит себе, что убил Фею. Даже без напоминаний ее мертвого кучера.

– Я пойду этой ночью. Сделаю вид, будто пришел на поединок.

– Уилл! – Джекоб взял его за руку. – Мы ничего не знаем об Игроке. Если он заколдовал Клару, хорошо бы, прежде чем отправляться в крепость, выяснить, как он это сделал. Ладно, пусть этот Воин – враг Игрока, но он тоже бессмертный. Ты для него всего лишь забавная игрушка! Нам нужно время! Нужно выяснить, какие у них цели и слабые места. Мы…

– У Шестнадцатой нет времени… – перебил его Уилл. – А Клара? Мне что, просто взять и оставить ее там, наверху? – Он высвободился. – Но не волнуйся. Мне больше не нужен старший брат, который дерется за меня. Если мне понадобится помощь, я попрошу Неррона. Он меня понимает. Лучше всех вас. Он понимает, что такое нефрит, и знает об этом мире больше твоего. Без него я за прошедшие месяцы сошел бы с ума. Идите с Лисой искать сокровища! Тебя ведь по-настоящему только это всегда и интересовало.

Ни разу больше не оглянувшись, Уилл зашел на постоялый двор, а Джекоб так и стоял, и в голове его звучали не высказанные вслух слова. Да, давай, братишка, потягайся с Игроком. В конце концов, одну бессмертную ты уже прикончил! Бастард – твой лучший друг, и влюблен ты в существо, чуть не убившее нас с Лисой? Почему бы и нет? Сердце и мозг Джекоба захлестнула бесполезная пена гневных мыслей.

Нужно найти Лиску. Она одна могла удержать его от желания оторвать брату его нефритовую голову! Гоил еще не возвращался, и она вновь отправилась к крепости выяснить, не схватили ли его. Разумеется, настоящая причина не в этом. Ей не давало покоя, что там, наверху, Игрок.

Если мне понадобится помощь, я попрошу Неррона. Что ж, идея Уилла призвать ольхового эльфа к ответу Бастарду тоже явно не понравится. Тогда сказке о нефритовом гоиле хорошего конца не видать.

В Крепости Лун пахло призраками и свежей краской, а встречавшиеся Неррону слуги были так утомлены, что едва поднимали голову, когда он по неосторожности выдавал себя какими-то звуками. Очевидно, поединки хозяина не давали слугам спать по ночам. Облегчали разведку и выступающие, как у пагод, крыши: в большинстве помещений было совсем темно, и, когда он крался с этажа на этаж, ониксовая кожа превращала его в живую тень.

На кухню и женские покои Неррон тратить время не стал. Вряд ли ольховый эльф будет хранить там свое драгоценное зеркало, хотя забавно представить, как повара, прислуга и наложницы вдруг оказались бы в другом мире. Их проводник «человек-гора» с многозначительной миной объяснил, что каждый этаж во дворцах-пагодах его родины символизирует одну из стихий: нижний – землю, следующие – воду, огонь и, наконец, небо. К какой из них отнести зеркало? Неррон надеялся, что к воде, но внутренне готовился пробираться до самого неба.

Земля, вода, огонь, небо. На первом этаже Неррон чувствовал себя почти как дома: покрытые черным лаком стены напоминали ему подземные дома, в которых он вырос. В первом же помещении его чуть не застукал один слуга. С лицом очень странной формы. Такое же глиняное, без четких контуров было и у другого – с ним Неррон почти столкнулся у лестницы на второй этаж. У гоилов был миф о тварях, выходящих из ила подземных озер. Неррон представлял их себе очень похожими на этих слуг.

На этаже воды были бледно-зеленые потолки и расписанные волнистыми узорами стены. Там Неррону попались сразу трое глинянолицых, и, хотя они его не заметили, он обрадовался, когда звук их медленных шагов затих. Было в них что-то такое, что заставляло его содрогаться. Вероятно, именно из-за них усиливалось ощущение, будто он здесь не один. Повсюду вместо дверей были раздвижные перегородки, которые и на постоялом дворе все превращали в театр теней, и обычно хватало беглого взгляда, чтобы понять, что за ними. Часто даже в самых больших помещениях можно было увидеть лишь несколько масок на стене или какую-нибудь ценную вазу. Должно быть, в Нихоне охотники за сокровищами умирают от скуки! И тем не менее Неррону все чаще мерещился кто-то у него за спиной. Это что, чары ольхового эльфа? Поговаривали, что присутствие Темной Феи ощущалось за несколько миль.

Зеркало. Где же это треклятое зеркало?!

Если бы можно было прихватить с собой хотя бы парочку магических вещиц! Поначалу он надеялся, что какое-то колдовство таится в вазах и масках, но, обнаружив их во многих помещениях, он эту мысль оставил – и возблагодарил бога искателей сокровищ за то, что не все дворцы обставлены так скупо, как Крепость Лун.

В последней комнате на этаже воды наконец-то стало чуть интереснее. Выстроившиеся вдоль стен доспехи самураев магией, вероятно, не обладали, но представляли собой впечатляющее зрелище. Жилеты с мягкой подкладкой и длинные штаны придавали им сходство с чучелами, а из-под шлемов скалили зубы маски с выпученными глазами. Неррона так и подмывало украсть хотя бы одну, но казалось, что это помещение еще больше наполнено темной магией, чем остальные.

На лестнице, ведущей на этаж огня, ощущение невидимой угрозы усилилось настолько, что Бастард уже чуть ли не мечтал встретить охранников из плоти и крови. Но слышал он только звук собственных шагов на красных лакированных ступенях, а когда остановился у окна и по оплошности выглянул в него, увидел под собой окружающие крепость могилы. С такой высоты их количество тревожило еще сильнее. Что, если Шестнадцатая, одурачив всех, заманила их сюда, чтобы загнать в сети бессмертного собрата своего создателя? Он и сам поражался, насколько убедительно притворялся перед Щенком, что доверяет его дорогуше.

На этаже огня Бастарда встретили такие красные стены, словно ольховый эльф выкрасил их свежей кровью, а предчувствие подстерегающей беды до того обострилось, что становилось все труднее подавлять желание развернуться и сломя голову ринуться по этой чертовой лестнице вниз. Точно! Вали отсюда! – насмехался над собой Неррон, хотя и ощущал липкий страх, словно пот на каменной коже. Бастард сбегает от свежей краски и пустых залов. Бесшабашному с Лиской эта история понравится! Разумеется, это просто защитные чары. Проклятые бессмертные! Насколько же лучше мир без них, и зачем ему – пробери его вонь всех мертвецов, похороненных там, за крепостью, – наживать себе врага в лице одного из них? Это все Щенок. Сделал из него сентиментального дурака! «Ерунда! – обругал он сам себя, в то время как грудь ему сдавливал страх, гнездящийся в окружающих его стенах. – Бастард, ты хочешь найти зеркало и для себя!» Другой мир, куда можно вырваться из этого… Его он искал и до того, как Джекоб Бесшабашный с Лиской прямо у него на глазах ускользнули сквозь пластину темного стекла. Отправиться за ними следом не удалось: они разбили зеркало, и несколько бесконечных месяцев он провел в поисках другого. Какая-то ирония судьбы, что теперь они с Бесшабашным ищут это треклятое зеркало вместе. Да, он хочет найти его и для себя. Для себя и всех гоилов! Кто-нибудь уже складывал к ногам своего короля целый мир? Что, если Бастард окажется первым?

Вон там. Его выдержка наконец-то вознаграждена.

Потолочные балки в комнате, куда он вошел, были красными, как следы когтей ящерицы, а стоящие в ряд вдоль стен сундуки пробудили все органы чувств охотника за сокровищами. В первом сундуке лежал самый совершенный меч, какой Бастард когда-либо видел. Тот, что во втором, оказался еще более совершенным. Третий ослепил Неррона магией, закованной в безупречный клинок, и на этот раз гоил не устоял. Но едва его ониксовые пальцы сомкнулись на серебряной рукояти, как он услышал за спиной шорох, словно разом распускалась тысяча цветов, а оглянувшись, увидел, что тысяча глаз таращатся на него из стены, которую он считал абсолютно пустой и не вызывающей никаких подозрений.

Глаза располагались парами и так отличались друг от друга, будто все пары когда-то принадлежали разным людям. Они продолжали таращиться и после того, как он поспешно бросил меч в сундук. У стен есть глаза. Почему никто ему не сказал, что в этой проклятой крепости это понимается буквально?

«Думай, Бастард!» – накинулся он сам на себя, но застывшие взгляды тысяч глаз парализовали разум. В окружающей его черной тишине раздались голоса и тяжелые шаги. Они доносились сверху. С этажа неба. Ну разумеется. Оттуда никогда не исходит ничего хорошего. Их было как минимум десять, если не больше. Он слышал их уже на лестнице. И о чем же он беспокоится в первую очередь? О том, что Лиска высмеет его легкомыслие!

Один выход есть, но неприятный. Нет, только не это… Возможно, ольховый эльф согласится на разговор. Разве не этого хотел Щенок? Его глаза видели, что ты, Бастард, намеревался украсть меч. Воин обойдется с тобой как с грязным воришкой, а им отрубают руку или превращают в какое-нибудь насекомое, раздавить которое пара пустяков.

Нет. Ничего не поделаешь. Неррон просунул палец за обшлаг рукава, хотя все внутри восставало против того, что он собирался сделать. Вытрясенную оттуда кисть руки, едва ли величиной с вишню, он купил у одного бродячего резчика по кости в Поднебесной (на последний имевшийся у него красный лунный камень, после безуспешных попыток ее украсть). Кисть была вырезана из кости великана. В Поднебесной такие находили почти на каждом рисовом поле. Ногти из перламутра и идеально скопированная тыльная сторона ладони представляли собой какую-то темную магию, принцип действия которой резчик пытался ему обстоятельно объяснить. Но какая разница, как это работает? Там же за повозкой резчика, он ее и опробовал – с впечатляющим и безумно болезненным результатом. Он уставился на крошечную кисть. Проклятье! Много часов подряд он будет чувствовать себя так, будто все потроха ему изжевали ящерицы Ониксов.

Ну, действуй же, Бастард, или лучше прыгнешь с третьего этажа? Лиска с удовольствием поглядела бы на твою попытку полетать.

Он с таким нажимом провел крошечными пальцами костяной кисти по руке, что на ней, несмотря на ониксовую кожу, остались кровавые полосы. Но магия подействовала быстро. Когда стражники с обнаженными мечами заскочили в помещение, Неррон уже уменьшился до размеров мыши. Они в замешательстве озирались вокруг, а один погрозил глазам в стене мечом с гневным воплем: «Моку Моку!» Что бы это ни означало.

Глаза широко раскрылись, и зрачки задвигались из стороны в сторону в поисках каменнокожего пришельца, внезапно растворившегося в воздухе. Было совершенно очевидно, что безголовые глаза умом не отличаются. Однако, справедливости ради, нужно учитывать, что самые нижние из них таращились из стены на уровне человеческих коленей, а Неррон едва доставал до щиколотки. Один из стражников толкнул раздвижную перегородку, отделяющую следующую комнату. Ладно! Неррона едва не растоптали, когда он лавировал между сапогами, но, раз уж он зашел так далеко, хотелось хотя бы узнать, что охраняют все эти глаза.

Стражник чуть не расплющил Неррона, со злобной руганью задвинув перегородку именно в ту минуту, когда тот крался мимо него. Но, оправившись от испуга, он, живой и невредимый, стоял в другом помещении – и смотрел на зеркало, которое искал.

Зеркало было огромным, и не только потому, что он видел его как бы глазами мыши. Серебряная рама выглядела куда скромнее, чем у того зеркала, что позволило Бесшабашному сбежать от него с арбалетом. Но в этой по-спартански пустой комнате серебряные цветы, распустившиеся в четырех углах рамы, казались чуть ли не вызывающей роскошью.

Неррон по-прежнему слышал в соседней комнате голоса стражников. Похоже, они ругались с глазами. «Исчезните!» – подумал он, вновь вытряхивая из рукава костяную кисть. Они не спешили. Но наконец он услышал, как они топают по лестнице наверх, оставляя его с зеркалом наедине.

Помещение, где он стоял, было без окон и блистало первозданной чистотой, словно никому не позволялось входить сюда. В святилищах Нихона есть запретные помещения, куда кладут жертвенные подношения из белого риса или вкусного соевого сыра, чтобы убедить кого-нибудь из бесчисленных богов сделать святилище своим домом. Неррон не заметил ни подношений, ни какого-нибудь божества, глаза в стене не появлялись, и он в конце концов вновь провел себе по руке костяной кистью.

Рос он так быстро, что боль швырнула его на колени, и его вырвало чуть не на собственные ладони. Будто кто-то месил его внутренности, пока они не превратятся в вязкую жгучую кашу. Он едва сумел подняться и, как и в первый раз, заподозрил, что стал на пару сантиметров ниже. Когда он подходил к зеркалу, колени у него все еще дрожали.

Зеркало было темным, как ночное небо.

«Ну же, Бастард! – казалось, шептало оно. – Возьми мир, который я тебе даю. Он твой. Обещаю: он даже намного лучше, чем ты себе воображаешь».

Конечно же, он помнил, как это сделал Бесшабашный. Он тогда накрыл свое отражение в зеркале ладонью, словно перед тем, как поменять один мир на другой, требовалось забыть, кто ты. Смысл в этом есть.

Новый мир… Неррон поднял руку. И вновь опустил. Что, если рассказы Бесшабашного – правда и в его мире нет гоилов? Одни мягкокожие, а те как соберутся толпой да как убьют его – или сделают из него чучело: так императоры Аустрии веками поступали с ему подобными. Не то чтобы такое поведение было чуждо самим гоилам. Человекоящера, который много веков назад из глубин лавы забрел в один из их подземных городов, до сих пор можно видеть в императорском дворце рядом с залитым в янтарь шпионом людей.

«Какой же ты трус, Бастард! – почудились ему насмешливые слова зеркала. – Разве Джекоб Бесшабашный знал, что его ожидает, когда впервые проходил сквозь стекло? А он тогда был еще ребенком».

В его зеркальном отражении чересчур явно читалось, как он завидует своему сопернику. Его лицо в зеркале искажалось все больше, будто зеркало крало у него способность скрывать чувства за каменной кожей. Лишь заметив пробежавшую по стеклу дрожь, Неррон понял, что дело не в его злости на Джекоба Бесшабашного.

Стекло пошло волнами, словно кто-то бросил камень в тихие воды пруда.

Проваливай, Бастард!

Неррон отпрянул.

Из зеркала медленно выдвигалось лицо. Лицо старухи. Оно выдвигалось из стекла с закрытыми глазами, словно выныривало из воды.

Неррон не стал дожидаться, пока глаза откроются. На этот раз болезненным оказался и процесс уменьшения, но, когда за лицом последовало тело, он уже был достаточно маленьким, чтобы спрятаться за зеркальной рамой. Из зеркала вышла сгорбленная от старости женщина. Она озиралась по сторонам, и взгляд ее опалил каменное сердце Неррона. О, он знавал такие глаза. Они родом не из другого мира. Их жуть принадлежала его собственному, как людоеды и Синие Бороды, Лорелеи и водяные, но даже те страшились вышедшей из зеркала старухи. Ее тень не имела никакого отношения к ее сухопарой фигуре. Это была тень леса, мрачного и неизбывного. Когда старуха вдруг развернулась и подошла к зеркалу, тень черным дымом последовала за ней.

– Взгляни на себя, Джованна, – услышал Неррон ее хриплый шепот. – Отощала, как высушенный чертополох. Тебя точит голод, который ты сама же и пробудила.

Выйдя на середину комнаты, она вытянула тощие руки. Они превратились в крылья, и в воздух взмыла ворона. Тень ее, увеличиваясь, заполняла комнату, будто из-под пола пробивались мрачные деревья. Вверх по стенам поползли, извиваясь, шипастые побеги терна-душителя, а среди вырастающих из тени деревьев раскрывали цветки все известные Неррону ядовитые растения. К зеркалу пополз один побег, усеянный шипами, – такие запросто проткнут его, и крошечный рост не спасет. Но добраться до Неррона побег не успел: ворона с карканьем взмахнула крыльями и вместе со своей несущей смерть тенью растворилась в грязной дымке.

Тишина. И мрак. Казалось, тень леса все еще липла к стенам, когда Неррон наконец отважился выпрямиться и выползти из своего убежища. Уменьшившиеся ноги так онемели, что едва держали его, а стекло угрожающе нависало над ним, как скованное льдами озеро, скрывающее и других чудовищ. Неррон испытывал сильное искушение разбить его, но вдруг ворона из-за этого вернется. Найди зеркало, Бастард! Никто не предостерег его, что из них выскальзывают темные ведьмы! Когда он крался назад к перегородке, за которой всегда были настороже тысячи глаз, на языке ему чудился вкус корицы. Корицы и сладких пирогов – когда он ножом прорезал в рисовой бумаге дорогу для своего мышиного тела. Кто же доставил в Нихон хозяйку пряничного домика?

Джекоб нашел Лису недалеко от окружающих крепость могил, она пряталась в кроне старого дерева, которое осень выкрасила в ржаво-рыжий цвет ее лисьего платья. Лучшего наблюдательного пункта было не найти. Джекоб выбрал бы то же дерево. Разумеется. Спустя столько лет они почти все делали одинаково. А теперь они к тому же и пара, что не всегда облегчало взаимодействие. Любовь намного сложнее дружбы. Иногда – не часто, но бывало – Джекоб чуть ли не тосковал по тем временам, когда страсть оставалась нереализованной и их мучительно тянуло друг к другу… А Лиса, испытывает ли и она те же чувства? Возможно. Порой он видел в ее глазах вопрос, возникающий сам собой у того, кто счастлив в любви: все это счастье сохранится или когда-нибудь неминуемо исчезнет? Надо же, Джекоб Бесшабашный, – мерещилась ему насмешка Лисы, – ты и впрямь изменился в лучшую сторону. Прежде ты бы такими вопросами не озадачивался.

Когда он забрался к Лисе на дерево, она держалась непринужденно, но Джекоб видел в ее лице напряжение. До сих пор Игрок оставался для нее лишь угрозой, о которой он же сам ей и рассказал, – не имеющей лица и такой абстрактной, как буря в далекой стране, где ты никогда не бывал. Теперь же она увидела лицо Игрока – пусть и не настоящее, – услышала его голос и, возможно, даже ощутила магию, помогающую ему так легко залавливать смертных в свои сети. И все же убегать она не собирается, – это Джекоб тоже видел по ее лицу. Нет, вот теперь точно не собирается. Как же он ее любит. Даже если никогда еще ее смелость не пугала его так сильно.

Внешние стены крепости и пагодообразные крыши надежно скрывали то, что происходило внутри. Но на северной стороне стены частично обрушились, и в хорошую подзорную трубу, несмотря на ремонтные работы, можно было видеть внутренние дворы и часть главного здания. Подзорная труба в руках у Лисы была очень хорошей, из мира Джекоба, – одна из тех немногих вещей, что он позволил себе пронести сквозь зеркало. Лиса протянула трубу ему, как только он перебрался на ветку под ней.

– Слева. Балкон на четвертом этаже.

За балюстрадой стояли Клара с Игроком.

Похоже, девушке было хорошо. Она даже смеялась. Игрок выглядел несколько моложе, чем при их с Джекобом последней встрече. Как нелепо быстро забилось сердце Джекоба лишь при одном взгляде на своего врага. У Лиски наверняка тоже, но она спряталась за лисицей. О да, она умела проделывать такое даже в своем человеческом облике. Черты лица у нее в такие минуты немного заострялись, губы становились у́же, спина распрямлялась.

– Они выглядят очень близкими людьми.

Да, так они и выглядели. Что подумал бы Уилл, увидев, что эти двое настолько близки? То же, что и ты, Джекоб. Он предположил бы, что Игрок как-то околдовал Клару и что ее надо спасти от ольхового эльфа. Она казалась по-настоящему счастливой. И Игрок – Джекоб направил подзорную трубу на его лицо, – он действительно смотрел на Клару так, словно влюблен в нее. Вспомни, Джекоб, как он себя называет. Это игра. Для него все игра.

– Бастард как-то проявлялся?

– Нет. Но взгляни только на все это новехонькое серебро. Кто знает, какие сокровища хранятся в главном здании. Охота за сокровищами могла запросто сбить его с пути истинного. – Лиса взяла у Джекоба подзорную трубу. – Почему Клара с ним? – шепнула она, направляя трубу на крепость. – Что, если она всего лишь одно из созданий Игрока, только с лицом Клары?

Возможно. У Шестнадцатой было лицо Клары, когда она в другом мире толкнула Джекоба под машину. Однако девушка, стоящая рядом с Игроком, улыбалась и двигалась, как та Клара, которую Джекоб хорошо знал по многим вечерам, проведенным с ней и братом.

– Так что будем делать? – Лиса опустила трубу. Она тяжело вздохнула, как всегда, когда собиралась сказать что-то, что ему не понравится. – Думаю, нам с Уиллом стоило бы сходить к Игроку. Ну что может случиться? Твой брат убил Фею, как Игрок и хотел, а я могла бы уверить его, что мы заплатим по его счетам, если он за это оставит нас в покое. Мы сможем выяснить, добровольно ли Клара с ним и…

– И что? Что тогда? Хочешь закончить с булавкой в голове, как я при последней с ним встрече? Или остаться серебряной статуей, если он спустит на тебя одну из своих тварей? Мы ничего о нем не знаем! Я уже и Уиллу пытался это объяснить!

Он видел, что Лиса с ним согласна. И все же она покачала головой:

– Твой брат ждать не будет.

– Ждать чего?

Голос, донесшийся к ним снизу, казался знакомым. Однако Джекоб никого под деревом не заметил, хотя слова явно раздавались оттуда. Глаза Лиски, разумеется, тут же обнаружили гоила, пусть он и был едва ли крупнее мыши.

Пока они спускались к Бастарду, тот уже вновь начал расти. Чары сжатия и невидимости зачастую давали неприятные побочные эффекты. Не были, видимо, исключением и эти. Возвращаясь к своему обычному росту, гоил корчился от боли.

– Что вы тут делаете? – запальчиво воскликнул он. – Я шпионю с пяти лет и в няньках уже тогда не нуждался!

Вернувшись к своему обычному росту, он, кряхтя, прислонился к дереву. Все произошло очень быстро. Это что, какое-то ведьмино зелье? Или кольцо, позволяющее своему владельцу менять рост в зависимости от того, в какую сторону он покрутит его на пальце? Лиса бросила на Джекоба насмешливый взгляд. Она, конечно, понимала, что творится у того в голове. Любое незнакомое колдовство превращало его в мальчишку, который, затаив дыхание, слушает своего прежнего наставника Альберта Хануту, рассказывающего про семимильные сапоги или вороньи гребни.

Бастард одарил его более язвительной улыбкой. Никогда не догадаешься, Бесшабашный, что это, – глумилась эта улыбка.

– Эта крепость наверху вся липкая от темной магии, – воскликнул он, вновь скрючившись со стоном.

– Да, я видела обоих ольховых эльфов, – сказала Лиса. – Игрок тоже здесь.

– Да ну? Мне не попался никто из них, зато один из их гостей. – Он с беспокойством поднял взгляд на ворон, кружащих над могилами. – Давайте-ка уберемся отсюда.

Бастард остановился, только когда за деревьями показались крыши Какеи. Когда он присаживался на корточки в траву среди деревьев, было видно, что ему все еще больно.

– Впечатляющая магия сжатия, да? – подмигнул он Джекобу. – И все же не советую.

Он залез в карман и протянул что-то Джекобу:

– Вот. Чтобы ты перестал таращиться на меня, как на загадку, которую непременно должен разгадать.

Джекоб чуть ли не с благоговением взял протянутый гоилом предмет. Костяная кисть. По слухам, такие можно найти только в Поднебесной и у некоторых индейских племен Западной Альберики.

– Я думал, меня разорвет на части. – Бастард сплюнул. – Я почти готов был подарить эту чертову штуку тебе. Но только почти! – прибавил он, забирая у Джекоба крошечную кисть.

– Зеркало нашел?

– О да! – Гоил засунул костяную кисть за обшлаг рукава. – У меня есть что рассказать.

– У Лисы тоже. Клара здесь с Игроком.

Бастард нахмурил каменный лоб:

– Надеюсь, вы не рассказали об этом твоему брату, нет? – Прочитав на лице Джекоба ответ, он в недоумении покачал головой. – Бесшабашный, да что с тобой? И не пытайся меня убеждать, что тебе трудно врать! Твоего брата уберегла бы от этой окаянной крепости только пара добротных выдумок. Проклятье! Магию там хоть ножом режь! Я наткнулся на стену с глазами и на старуху из пряничного домика!

– Здесь? – Лиса с Джекобом недоверчиво переглянулись. Ведьмы-деткоежки – эту жуть она знала только по лесам своей родины.

– Как ты мог рассказать ему, что его бывшая дорогуша здесь?! – Бастард толкнул Джекоба кулаком в грудь. – Объяснить тебе, каков твой брат?!

Да, объяснить? Если мне понадобится помощь, я попрошу Неррона. Он меня понимает. Лучше всех вас.

Гоил придвинулся вплотную к Джекобу:

– Я попытаюсь втолковать ему, что просто так врываться туда, наверх, нельзя даже нефритовому гоилу. Но твой младший брат не всегда слушается советов. Ты тогда кучу сил положил на то, чтобы избавить его от каменной кожи. Скоро, возможно, спасибо скажешь, что тебе это не удалось.

Лиса метнула в Джекоба предостерегающий взгляд, но ему так и так нечего было возразить Бастарду. Гоил прав. Нельзя было рассказывать Уиллу о Кларе. По крайней мере, пока у них не появится какой-нибудь план. Он меня понимает. Лучше всех вас. Он понимает, что такое нефрит, и знает об этом мире больше твоего.

Гоил исчез за деревьями, а Джекоб задался вопросом: возможно ли, что его брат нашел в Бастарде друга, – и не поэтому ли он завидует гоилу?

Игроку приходилось признаться себе: она ему и правда очень нравилась. Клара Фэрбер… Она сразу напомнила ему Розамунду – бледным лицом с восковой красотой тюльпана. Сколько ей лет? Года двадцать три? Двадцать четыре? Розамунда была всего на два года старше, когда он встретил ее впервые.

Наверное, потому он и навестил Клару в больнице, после того как выяснилось, что ее сердечный друг просто идеальное орудие для его давно задуманной мести. Да, больница… именно там он почувствовал, насколько опасной может оказаться для него Клара. Он увидел, как она спит, такая бледная, и была в ней та же хрупкость, однажды уже вызвавшая в нем нелепую страсть. Медсестрам он представился другом Уилла, присматривающим за Кларой, пока тот навещает ее тяжелобольную мать, очень переживающую за дочь. Смертных обмануть проще простого: наплети им что-нибудь сентиментальное, и дело в шляпе. Он надел то же лицо, с каким соблазнил Розамунду, и все медицинские сестры прониклись сочувствием к прекрасному незнакомцу: он так бескорыстно заботился о девушке своего друга.

Разумеется, он все устроил так, чтобы остаться с Кларой наедине в тот момент, когда разбудит ее – поцелуем, уж точно лучше всех тех, что она получала от младшенького Розамунды. О, поцелуй был божественным – как и подобает поцелую бессмертного. К сожалению, ему пришлось сделать так, чтобы она об этом не помнила. Любовь торопить нельзя, а Клара верила в преданность и в то, что есть только Единственный… во все эти дурацкие идеи, которые смертные связывают с романтической любовью, потому что всей душой жаждут чего-то, что никогда не закончится.

Поначалу Клара была очень разочарована, что в миг ее пробуждения у постели сидел не Уилл, а какой-то посторонний. Но Игрок быстро убедил девушку, что он закадычный друг ее возлюбленного. Здесь очень кстати пришлось знакомство с матерью Уилла. Вероятно, Клара считала, что ему лет тридцать пять, – достаточно старый, чтобы вызывать доверие, и достаточно молодой, чтобы стать ее любовником. Она ни на секунду не усомнилась в том, что Уилл отправился за зеркало искать противоядие от сна Белоснежки, хотя и гадала, почему любимый просто не разбудил ее поцелуем. Игрок утешил Клару, просветив, что вопреки сказкам поцелуй действует далеко не всегда. На самом деле поцелуй Уилла не разбудил ее по его же милости, но об этом он не упомянул, зато признался, что знаком с такими чарами, как сон Белоснежки, потому что сам родом из другого мира. Она слушала Игрока недоверчиво, но с явным восхищением, и он, к собственному удивлению, даже предложил ей помощь в поисках Уилла. Когда она последовала за ним в зазеркальный мир, он уже спрашивал себя, не лучше ли было, пожалуй, ее не целовать. Но такие вопросы он зачастую задавал себе, к сожалению, слишком поздно.

– Опять голова болит. У тебя еще осталось немного капель? – Она стояла в дверях в шелковом кимоно, сшитом для нее по его заказу и расписанном цветущими вишневыми деревьями великим Маруя Сэйдзиро. – Они действительно очень помогают. Непременно назови мне действующие вещества.

О нет, о них ей лучше ничего не знать. Несмотря на светлые волосы и осанку из другого века, кимоно ей очень шло. Сдержанность Нихона была у нее в крови.

– Надеюсь, боль скоро пройдет. – Игрок поднялся от высокой, на западный манер конторки, которую Воин велел поставить в комнату по его просьбе. И разумеется, высмеял за эту просьбу, а заодно и за юную спутницу. В один прекрасный день – Игрок предвкушал этот день с великой радостью – он покончит с Воином так же, как с феями.

Он подошел к Кларе, и она улыбнулась ему. Уж не влюбляется ли она в него? Уверен он не был, хотя капли, что он подмешивал ей в стакан с водой, как всегда, содержали афродизиак. Играть с любовью и желанием небезопасно даже для бессмертных. Вообще-то, после романа с Розамундой он поклялся себе никогда больше не позволять подобных чувств ни к одной смертной. Он находил другие способы безопасно наслаждаться наркотиком любви. Но на этот раз он просто не смог устоять. Может, надеясь, что подружка младшенького Розамунды наконец заставит его забыть старую любовь? Возможно.

Клара пила воду, полностью доверяя Игроку. Она продолжала думать, что он по-прежнему рядом только для того, чтобы помочь найти Уилла Бесшабашного, и не слишком ошибалась. Он всегда с большим интересом следил за судьбами сыновей Розамунды. Виной тому было одно пророчество. Игрок испытывал к пророчествам отвращение, не то что Воин, постоянно читающий будущее по каким-то потрохам. Но было одно, более двух тысяч лет не дававшее ему покоя, как ни старался он его забыть, – откровение одного из зеркал. Однажды он разбил его: слишком уж оно увлеклось мрачными предсказаниями. Слова же, которые стекло произнесло идеально очерченными губами, он разбить не мог:

Время указывалось, как и во всех пророчествах, до абсурда неточно. А зимы без мороза не в счет? Ну, как бы там ни было… С тех пор миновало восемьсот девяносто четыре зимы – да, он считал, – в общем, времени пока достаточно, чтобы беспокоиться о других вещах. Тем не менее эти туманные слова побудили его изобрести зеркала, открывающие иные миры, и он разыскал Розамунду Бесшабашную лишь потому, что вознамерился убить ее сына до того, как тот произведет на свет дочь. Но вместо этого он влюбился, а Джекоб все еще жив. Неутешительная история. За его братом Уиллом он следил по очень многим, более приятным причинам, и кто знает, возможно, он давно уже открыл бы Уиллу, кто на самом деле его отец, не окажись его подружка столь желанной. И почему любовь постоянно ему мешает?

В общем, да, Клара права: он хотел найти Уилла Бесшабашного. И вовсе этого не хотел. Как утомительно сложно прядет подчас свои нити судьба.

Клара вышла на огибающий ее покои балкон. Две спальни – над этим желанием Воин, разумеется, тоже поглумился – на свой, без тени юмора, лад. Старый мясник постоянно старался доказать свою мужественность в каком-нибудь сражении или в постели. Как же они все ему поперек горла! Игрок все чаще ловил себя на том, что воображает, как останется единственным выжившим представителем своего вида. Почему бы и нет? Смертным ведь тоже нравится верить лишь в одного бога. Кто знает, может быть… когда-нибудь…

Клара отбросила со лба пепельные волосы. Лепестки тюльпана.

Даже аромат от нее исходил такой же, как от Розамунды.

Шестнадцатая обещала, что одной капли ее стеклянной крови будет достаточно. Все они будут глубоко и крепко спать, когда он тихонько уйдет. Это было единственной возможностью. Даже Неррон пытался убедить Уилла, что нужно подождать. Чего ждать? Нет, нефритовый гоил этой ночью поднимется в крепость, со всеми остальными, кто желает сразиться со вторым ольховым эльфом. И вернется с Кларой. Что, правда, Уилл? И представишь ей Шестнадцатую? Ладно, он еще не знает, как там все будет, наверху, но знает, что это единственный способ закончить историю, которая началась возле одной больницы в ином мире.

Шестнадцатая клялась, что никто не пострадает, – и кому же тогда верить, если не ей? Она уколола себе большой палец правой руки. Там кожа еще сохранилась. Капля крови и впрямь походила на жидкое стекло, бесцветное и тягучее – идеальная жемчужина.

Джекоб ничего не заподозрил, когда Уилл пообещал ему и Неррону ничего пока не предпринимать. Уилл даже удивился: неужели его старший брат позабыл, что он еще ребенком не растрачивал силы на борьбу, в которой не мог победить? Джекоб спорил с матерью, когда она что-нибудь запрещала. Уилл же, наоборот, уходил в свою комнату – а позже незаметно делал то, что она запретила. Признаться, Уилл был бы не прочь взять с собой этой ночью Неррона, но Бастард чересчур рьяно занял сторону Джекоба, а уж когда он рассказал о ведьме и всей той темной магии, на которую наткнулся в поисках зеркала, стало окончательно ясно, что Уиллу придется идти одному, если он не хочет, чтобы кто-то из остальных не ровен час умер из-за него. Его и так не оставляло чувство вины.

Шестнадцатая посоветовала подмешать каплю крови в чай, который по вечерам им приносила хозяйка в бесшумных сандалиях из рисовой пеньки, с улыбкой на губах, такой же загадочной для Уилла, как и молчаливость их проводника. Вечер выдался холодный, и горячему чаю все обрадовались. Сделав первый глоток, Неррон скривился, но чай все-таки выпил, как и Лиса с Джекобом. Чая было недостаточно, чтобы предложить проводнику и носильщикам, но, если они и проснутся, вряд ли станут удерживать Уилла. Для них он будет лишь одним из тех, кто настолько безумен, что лезет в крепость.

Кровь Шестнадцатой подействовала быстро. Скоро Неррон лежал пластом, словно действительно был из камня, а Джекоб с Лисой так неподвижно спали в объятиях друг друга, что Уилл на долю секунды испугался, уж не преуменьшила ли Шестнадцатая опасность своей крови, – однако, озабоченно склонившись к брату, он ощутил его дыхание. Джекоб частенько уходил украдкой, пока они с матерью спали, и утром Уилл, разочарованно стоя в опустевшей комнате брата, спрашивал себя, как долго Джекоба не будет на этот раз. Уилл удивился, насколько приятно ощущать, что теперь украдкой уходит он сам.

Уилл покидал постоялый двор облачной ночью. Обе луны казались лишь бледным намеком на свет, и звезды почти не просматривались, когда он вышел на дорогу, по которой в ту ночь шли все приехавшие сразиться с Воином. Дорогу окаймляли пни свежесрубленных деревьев – доказательство того, что ее лишь недавно расширили. Каменные фонари в человеческий рост заливали булыжники красноватым светом, и Уилл задавался вопросом, не исходит ли этот свет от запертых внутри фонарей огненных эльфов. Джекоб часто рассказывал ему о людях, воровавших у крошечных эльфов мед, чтобы укрощать с его помощью пламя. Огненные танцоры…

Возвращаться он не хотел.

Но как же Клара? Она никогда не любила этот мир. Почему она здесь? Чтобы искать его? Или Игрок ее околдовал? Он обязан убедить Игрока помочь Шестнадцатой. Кто же еще это сделает?

Огни бесчисленных факелов прорисовывали в ночи очертания крепости, и Уиллу показалось, что от одного ее вида в нем уже прорастает нефрит. Вот и славно. Нефрит его защитит. До сих пор всегда защищал. Может, поэтому Шестнадцатая и не пыталась его удержать. Или надеялась, что, увидев Клару, Уилл поймет: множество ее, Шестнадцатой, лиц он любит больше.

Он до того замедлил шаг, что его обогнали двое других желающих сразиться. Один был ронин, другой, похоже, молодой крестьянин. Свой топорный меч он, вероятно, выковал из лемеха плуга. «У Джона бродячее сердце» – так мать любила объяснять неверность их отца.

Уилл часто говорил Кларе, что любит ее. Рассказывал, что хочет провести остаток жизни с ней. И сам в это верил. Бродячее сердце…

Дальше Уилл рванул так стремительно, что вскоре нагнал ронина с крестьянином.

Они мало что разузнали о поединках, поскольку Джекоб хотел, чтобы Хидео продолжал думать, будто они прибыли в Какею ради святилищ. Один горшечник в Какее, как-то ездивший к морю и потому говорящий на альбийском, рассказал Джекобу, что Воин сам проводит все поединки и часто за ночь убивает дюжину мужчин. Ходили слухи: мол, у ольхового эльфа есть меч, делающий его непобедимым. Не важно. Может быть, ему вообще не придется сражаться. Все зависит от того, когда объявится Игрок.

Уилл положил руку на меч, приобретенный для него Нерроном на уличной ярмарке в Поднебесной. Он был не так плох, как меч молодого крестьянина, но и в подметки не годился тому гоильскому мечу, с которым Уилл защищал Кмена. Ворота крепости были распахнуты. К ним, как разглядел Уилл, направлялись больше дюжины человек. На внешних стенах и рядом с ними горели факелы. Ярко освещено было и внутреннее пространство. Интересно, будет ли Клара смотреть поединки? Вряд ли. Она ненавидела любое насилие, и Уилл так и не отважился признаться ей, как ему нравилось служить телохранителем Кмена.

Стражники у ворот и не пытались останавливать стекавшихся к ним мужчин. Когда Уилл зашел во двор, там уже толпились претенденты. Большинство, казалось, были родом из Нихона, но Уилл высмотрел и несколько выходцев из западных земель. Лишь немногие были одеты в традиционные самурайские доспехи, но практически никто не явился, как он, вообще без защитной одежды. Даже у обогнавшего его молодого крестьянина поверх рубахи был надет кожаный камзол, однако и кожа у него была не каменная.

Толпа стремилась к воротам, ведущим во двор, расположенный под похожим на пагоду зданием. Там стражники некоторым мужчинам отказывали. Кто-то казался им слишком старым, молодого крестьянина они отослали, видимо, из-за его самодельного меча. Когда Уилл подошел к воротам, они преградили дорогу и ему. Он ни слова не понял из того, что они пролаяли ему в лицо. Возможно, дело было в отсутствии защитной одежды, или им просто не понравилась его внешность. Камень на лице Уилла пророс тут же. Один из стражников, встревожившись, обнажил меч, а вслед за ним и остальные.

Нефритовый гоил.

Кучер вернулся. Шестнадцатая заметила это, потому что у нее запотела кожа. У смерти влажное дыхание. Ей слышалось, что стены шепчут: Хитира!

Зачем он явился?! Мало ему прокрадываться во сны Уилла?! Ее напугать он не мог, мертвый любовник мертвой Феи. И все же призрак вызывал у нее странное любопытство. Игрок дал ей понять, что у нее, как и у всех его творений, нет души и надеяться она может в лучшем случае на то, что ее когда-нибудь расплавят и сделают частью какого-то нового существа. Ну а вдруг он солгал? Может, и для нее возможно бытие после смерти?

Она поднялась с жесткой циновки, от которой руки болели еще больше, и осторожно выглянула за раздвижную перегородку, поставленную хозяйкой, чтобы отделить ее с Уиллом от остальных.

Влажный налет на коже ее не обманул. Вон он: такой прекрасный, даже и в смерти. Или смерть сделала его еще красивее? Может, теперь он все то, что было в нем когда-либо хорошего? Нет, он в гневе, жаждет мести, взвинчен… Так что же именно смертные называют душой?

Он стоял среди спящих, одурманенных кровью Шестнадцатой. Сейчас на постоялом дворе только они и ночуют. Хитира… Должно быть, когда-то он был могущественным принцем. Это видно по его жестам и заносчивому выражению лица. К удивлению Шестнадцатой, интересовала его, похоже, только Лиска. Склонившись к ней, спящей, он коснулся ее руки. Казалось, он пытался что-то взять, но в конце концов с возгласом недоумения выпрямился.

Шестнадцатая слышала, как он прошептал:

– Почему ты выбрала ее? Никто не служит тебе преданнее меня. Почему лисица? Тебе нужна защита кого-то живого? Услышит ли она тебя? Неужели она слышит тебя в ветре и воде? В каждом цветке и свете звезд? Нет. – Отступив назад, он неодобрительно взглянул на спящую.

Шестнадцатая раздвинула перегородку. С каждым шагом, приближавшим ее к мертвецу, кожа у нее запотевала все сильнее, и идти было больно, словно ее босые ноги пускали корни.

Увидев ее, Хитира, похоже, не удивился. Вероятно, смерть обостряет органы чувств.

– Что тебе нужно, зеркальная штучка?

Штучка? Что эта бледная тень себе воображает? Шестнадцатой хотелось бы превратить его в застывшее серебро, но даже это ей теперь не удавалось. Она уже попробовала на птице.

– О, я тебя оскорбил? – Голос Хитиры доносился отовсюду и ниоткуда. – Наверное, ты считаешь себя не просто вещью. Как же – убийца моей госпожи полюбил тебя всем сердцем. И что? Люди любят множество вещей. Поверь, у меня когда-то тоже было сердце. Но ничья любовь не может дать тебе душу.

– То бледное нечто, что от тебя осталось, ты называешь душой?

– То, не то – не важно: у тебя этого нет. – Оставив ее, он пошел к циновке, на которой спал их проводник. Пошел, поплыл по воздуху, скользнул… Шестнадцатая не знала, как описать его движения. Он был похож на дым – такой же мимолетный, такой же едкий.

Проводник что-то бормотал во сне. Он выпил с носильщиками, но рисовое вино действовало не так надежно, как ее кровь.

– Эй, ты! – дохнул холодом ему в лицо Хитира. – Просыпайся!

Увидев призрак, Янагита Хидео протер глаза ото сна и поспешно вскочил на ноги. Шестнадцатая заметила, что он закрывал свое тело почти так же тщательно, как и она. Он принялся лихорадочно поправлять сбившуюся во сне одежду, и она поняла почему. С ног до головы его покрывали татуировки.

– Просыпайтесь! – потуже затягивая пояс, крикнул проводник остальным. – Юрэй! Здесь юрэй! Он хочет сожрать наши души!

Носильщики в испуге открыли глаза, но, увидев призрак, тут же вновь притворились спящими. Янагита Хидео пытался, тряся, разбудить Джекоба с гоилом и лишь теперь заметил Шестнадцатую.

– На что ему твоя душа? – сказала она. – Он всего-навсего мертвец. Но ты можешь дать ее мне.

В ответ он лишь уставился на нее с тем же ужасом, что и на призрака.

– Забудь о ней! – огрызнулся Хитира. – Мне нужна твоя помощь. Понесешь лисицу. Нам нужно забрать ее отсюда.

Оторвав взгляд от Шестнадцатой, Янагита Хидео взглянул на Лиску. Ее рука лежала на груди Джекоба, словно держала его сердце.

– Забрать? – Он сжал кулачищи. – Куда? В страну мертвых?

– Ерунда. Ни одному живому туда не попасть. Мне поручено доставить ее в безопасное место. Большего тебе знать не положено. А если и дальше будешь своими вопросами тратить время попусту, скоро ее захватит кое-кто, с кем тебе лучше не встречаться.

Кое-кто… Шестнадцатая вслушалась в ночь. Уилл, конечно же, рассказал ей о ведьме-вороне. Ее она не боялась, но боялась того, кто ее призвал, и он скоро будет здесь.

Тем не менее Янагита Хидео, казалось, преисполнился решимости выступать защитником Лиски. Он встал у ее циновки и поднял кулаки.

– Не смотри на него, Хидео! – бормотал он. – Никогда не верь ни одному юрэю, – так учила тебя мать. Все мертвецы лгут!

Призрак поднимался все выше, как дым над огнем, но дым был холодным. Он покрывал инеем одежду и лицо Хидео, пока не стало создаваться впечатление, будто его плоть плесневеет.

– Делай уже, что говорю! Если он ее найдет, все пропало!

– О ком ты говоришь? – не отступал Хидео.

Хитира указал на Шестнадцатую:

– О том, кто сделал ее. О том, кто убил фей. Он и тебя убьет. И ее, потому что у нее есть то, что он ищет. – Голос его смягчился. – Ты предан ей. По тебе видно. Мне знакомо это чувство. Решай – ты хочешь ее спасти или нет?

Янагита все еще медлил, но в конце концов опустил кулаки:

– Куда мы ее отнесем? Пока не узнаю, шага не сделаю! Я…

– К тому, кто может защитить ее от него. Поспеши!

Янагита Хидео продолжал колебаться, но в итоге склонился над Лиской. Он без труда поднял ее, словно она весила не больше циновки, на которой спала.

Призрак повернулся к Шестнадцатой. Он смотрел на нее глазами, знавшими о мире, который ей не показало пока ни одно зеркало.

– Тебе с нами нельзя. Тебя сделал он.

Шестнадцатая испытала ужас, какой в последний раз переполнял ее при виде одеревеневшего брата.

– Пожалуйста! – пролепетала она. – Ты должен спрятать меня от него! Он узнает, что это я привела сюда остальных. Он узнает, что я поделилась его секретами со смертным.

В лице призрака ей чудилось сочувствие, и все же он сковывал ее своим дыханием, чтобы она не могла пойти следом. Когда Янагита Хидео уносил Лиску в ночь, ей слышался шепот призрака: Какая же ты пустышка! За всеми этими лицами ни одной души. Что от тебя останется? Ничего, зеркальная штучка…

Они были уже далеко, а Шестнадцатую по-прежнему обездвиживало дыхание Хитиры.

Что от тебя останется? Ничего.

Она слилась с тенями, с рисовой бумагой и деревом, покрытым черным лаком, но на сердце у нее саднило от страха. Когда-то она спросила у Игрока, зачем тот дал ей сердце, хотя сам и ему подобные бессердечны, как феи. «Чтобы вы были смертными, зачем же еще?» – ответил он с улыбкой. Сколько раз эта улыбка жалила и кромсала, соблазняла и разрушала ее.

Шестнадцатая так сильно прижалась ноющей спиной к тонкой стенке, что через дерево ощущала ветер и ночь.

Тебе с нами нельзя. Тебя сделал он.

Кровь. Повсюду кровь смертных. Игрок подозревал, что Воин намеренно тычет мечом туда, откуда она хлещет особенно обильно. Он вел себя как один из помпезных древних богов, которого следовало умиротворять человеческими жертвами. Слуги Воина, големы, лопатами засыпали кровь песком и уносили трупы. Еще живые, претенденты все больше бледнели, но раз за разом находился тот, кто с мечом в руке ступал на кровавый песок, всерьез воображая, что в этой битве можно победить.

Вон еще один олух… Он выглядел так молодо, словно еще даже не бреется. Воин отрубил ему руку с мечом, перед тем как следующим ударом вспороть грудь. Точно такие же игры он устраивал и в другом мире. Один из его големов рассказал Игроку по секрету, будто бы хозяин твердо верит в то, что для поддержания молодости должен ежегодно убивать минимум пятьсот смертных. Молодость… Все ольховые эльфы страшились того, что однажды, несмотря на бессмертие, их догонит старость. Существовали яды, ослабляющие их жизненные силы. Проклятия вроде тех, что использовали феи, чтобы их наказать. Кто может знать, насколько ослабило их это заклятье и не стоило ли им долгое изгнание в другой мир, чего доброго, бессмертия? Станешь тут параноиком, если можно утратить вечность.

Следующему претенденту требовалось время, чтобы умереть, и Воин, с бесстрастным видом наблюдая за агонией противника, освежался рисовым вином. Он любил заявлять, что его родила на поле брани фея, но на самом деле никто из них не помнил, откуда взялся. Игрок уже через тысячу прожитых лет считал невозможным отличить реальные воспоминания от вымышленных. Он сам с удовольствием распространял историю, что у него ни отца, ни матери, а родился он из песни соловья.

Стоны и крики от боли на площади внизу не прекращались, и Игрок повернулся к окну спиной.

Пчела ищет цветок, ольховый эльф – боль.

Он забыл, кто это сказал. Несомненно, так и есть, но они всегда делились на два лагеря: на тех, кто наслаждался болью смертных, и тех, кто хотел их от нее избавить. Тосиро относился к последним. Нет. Ему не хотелось думать о нем. Его больше нет. Не существует так же, как и фей. Игрок погладил шаль, оставленную Кларой на банкетке. Она с наложницами Воина составляла композиции из цветов. Поединки она смотрела только в первую ночь.

Пчела ищет цветок, ольховый эльф – боль.

Внизу внезапно стало очень тихо.

Игрок вернулся к окну и выглянул на арену боев.

В центре двора стоял новый участник. На него во все глаза таращились все – самураи Воина, големы, другие претенденты, – будто понимали, что он не из этого мира. Но разумеется, видели они только камень.

Нефритовая кожа очень шла младшенькому Розамунды. Куда больше, чем багровая от крика человеческая кожа, с какой Игрок как-то раз увидел его на руках у матери.

О, как же он ненавидит подобные сюрпризы.

Меч младшенького Розамунды немногим лучше кухонного ножа. Что Уилл тут делает? Он никак не может знать, что Клара здесь, верно? Игрок отступил назад, так, чтобы его скрывали обрамляющие окно темные деревянные откосы.

Воин уставился на претендента в таком же недоумении, как и все остальные. Еще в другом мире он постоянно запрашивал информацию о гоилах и их непобедимом короле и, разумеется, знал о легендарном телохранителе Кмена. Как палач Темной Феи Уилл впечатлил его меньше: «Всего одна стрела?! И она даже не защищалась?! – презрительно прокомментировал он тогда. – Разве это достойная месть за восемьсот лет изгнания?! Тебе следовало предоставить дело мне».

Да уж, кровищи точно было бы больше.

Ага, Воин, похоже, взял себя в руки. Это всегда можно было понять по тому, как он выпячивал подбородок.

– Добро пожаловать в Крепость Лун! – крикнул он. – Нефритовый гоил! О моих поединках прослышали уже и каменнолицые! Это радует. Я восхищаюсь военным искусством вашего короля. Настолько, что намереваюсь в один не слишком отдаленный день помериться с ним силами на поле боя. Но что это у тебя за меч? Скажут, что я победил тебя только из-за этого.

Один из самураев, подойдя к младшенькому Розамунды, протянул ему свой меч. Тот его проигнорировал.

– Я здесь не для того, чтобы биться с тобой! – крикнул Уилл Воину. – Я пришел ради другого ольхового эльфа. Игрока. Я слышал, он у тебя в гостях.

Откуда он это знает?

– Ольховый эльф? – Воин явно смутился, что его противнику известно, кто перед ним. – Это еще кто?

Младшенький Розамунды разглядывал его с настороженностью, выдающей, что некогда он был телохранителем короля. Да, он проделал долгий путь, с тех пор как вопящим свертком лежал на руках у матери.

– С ним человеческая женщина. Я ее друг и хочу ее видеть. Я уйду, только когда буду знать, что с ней все хорошо.

Это нефрит придает ему самоуверенности или то, что он убил бессмертную? Как же невовремя он объявился! Еще несколько недель – и Игрок довел бы Клару до того, что она забыла бы своего дражайшего и безоглядно влюбилась в бессмертного!

Воин протер клинок своего меча и рассек им воздух, будто собирался расчленить ночь.

– Эту крепость можно покинуть, только победив меня в бою, это распространяется и на претендентов с каменной кожей. – Он призывно взглянул на своих самураев. – Сколько претендентов до сих пор пытались победить меня?

– Пятьсот тридцать восемь, господин, – крикнул один в ответ.

Воин так нежно погладил меч, словно поздравлял его с богатым урожаем:

– Видишь, твоей истории здесь конец, нефритовый гоил! Несмотря на твою, следует признать, впечатляющую кожу. Я рад, что ты пришел. Кто знает, возможно, в небылицах о том, что ты можешь сделать своего короля непобедимым, что-то и есть.

Не задерживаясь в начальных стойках, он попытался, как это часто бывало, рубанув мечом, вскрыть противнику грудь, чтобы тот мог наблюдать за последними ударами своего сердца. Нефритовый гоил с легкостью отразил атаку расчудесного меча Воина и в ответ ранил того в плечо.

О, эта ночь складывается поистине удивительно!

В Игроке шевельнулось горячее подлое чувство, пьянящее, как чересчур крепкое вино. Они с Воином враги, сколько себя помнят, даже если порой и объединяются, когда это выгодно им обоим. И все же он никогда бы не отважился помериться с Воином силами в поединке. Однако, когда младшенький Розамунды у него под окном унизил его старинного врага как новичка, Игрок наслаждался этим почти так же, как если бы сам стоял там, внизу.

Мм, еще один удар, выверенный и нанесенный с целью ранить. Воин отшатнулся назад, в недоумении глядя на глубокий порез у себя в боку. Его украшенные вышивкой одежды пропитывались кровью – естественно, голубой. Самураев это, похоже, сильно удивило. А двенадцати пальцам их господина они никогда не удивлялись?

Игрок услышал у себя за спиной шорох.

На подставку для самурайских доспехов, которые Воин навязал ему в качестве украшения интерьера, опустилась ворона. Джованна. Так ее когда-то звали. Исходящий от нее мрак заполнил комнату, как дым, что вырывался из пряничных труб ее домика. В ее лице он призвал на помощь грязную древнюю магию, но что ему еще оставалось? Все его новые творения оказались настолько бесполезными, что вызывали у остальных лишь насмешки в его адрес: невероятные ищейки со стеклянными зубами, серебряные стрекозы крупнее грифов, ужасные охотницы… все бесполезно! Никто из них так и не выяснил, отчего у него и ему подобных до сих пор зудит кожа. Ладно, все-таки они не омертвели, а очутились в шершавой коре ольхи. То, что осталось от фей, вызывало лишь надоедливую сыпь. Но эта сыпь означала, что где-то сохранились остатки их магии, и он надеялся на нюх вызванной им помощницы, – глядишь, он окажется более тонким, чем у всех его созданий из стекла и серебра. Как-никак невинность она чует за много миль, к тому же ведьмы, пекущие имбирные пряники, ненавидели фей за то, что те использовали самые темные заклятия этого мира, не платя ту цену, которая когда-нибудь погубит всех ведьм.

Ворона подцепила клювом паука, плетущего свою сеть в самурайских одеждах. Да, как он и сказал Воину, они были давними знакомыми. Джованна Массимо была когда-то возлюбленной Игрока – давным-давно, еще молодой и прекрасной. Но голод, пробуждавшийся в ведьмах, стоило им заманить в свой пряничный домик первого ребенка, пожрал ее красоту и молодость. Этот голод было не утолить, сколько бы они ни убивали. Однако эти убийства обучали множеству опасных заклинаний. Никто лучше деткоежек не разбирался в растениях, вызывающих безумие или пробуждающих темные желания, и время от времени Игрок расплачивался с Джованной за ее услуги соблазнительными специями для пряников на ее увешанном пестрыми сладостями доме. Или чьим-то первенцем.

– И ты призвал меня из-за этой капли магии фей? – Голос, вырвавшийся из кривого клюва, когда-то сводил с ума. Теперь это был голос старухи. Она дорого заплатила за возможность подслушивать самые жуткие тайны мира. Расценивай это как предупреждение, Игрок. Чушь. Джованна смертна. Он – нет.

– Так ты нашла магию фей? Где?

Она боялась его, но не слишком. Ведьмы, пекущие имбирные пряники, боятся прежде всего себя.

– В этой крепости, в окружающем ее лесу, у подножия этой горы. Дальше ее след теряется.

В этой крепости? Не может быть. Неужели Воин что-то от него скрывает?

– Это след лисицы. Тебе это о чем-то говорит?

Эх, восемь веков изгнания притупили его ум. Следовало догадаться, когда Уилл Бесшабашный появился на арене Воина. Где один брат, там вскоре неминуемо объявится и другой – а с ним и Лиска. Могла ли Темная Фея найти более подходящую душеприказчицу? Едва ли.

– Она была здесь, в крепости? Ты, должно быть, ошибаешься.

Ворона расправила крылья. Они превратились в костлявые руки. У приближающейся к нему старухи на дряблой коже еще висели несколько черных перьев. Она остановилась так близко, что он ощутил на языке вкус корицы.

Увядшая красота. Утраченная молодость. Как отвратительно может выглядеть неизбежность смерти.

– Где в крепости?

– Повсюду. До самого сада внизу.

Сад. Нет, когда он беседовал с Воином, ее там не было. В таком случае она находилась бы в смертельно опасной близости от него. Нет. Никаких поспешных выводов, Игрок. Или скоро ты убедишь себя, что Темная Фея по-прежнему замышляет тебя погубить!

Снаружи доносился звон мечей. И проклятия Воина.

Следовало поспешить. Воин ненадолго займет младшенького Розамунды. Но сперва это докучливое заклятие фей. Чесотка допекла его. Ему хотелось наконец посвятить себя более важным делам.

Лиска… Что привело ее сюда?

Или лучше спросить: кто?

Постоялый двор наполнился серебристой дрожью, и Шестнадцатая вся обратилась в страх. В страх, и ненависть, и беспомощную любовь к тому, кто ее сотворил.

С Игроком из ниоткуда соткалась ворона с глазами старухи. Она взмахнула крыльями, и тень ее начала расти. Из темноты пробились растения, побеги, обвивая циновки, ползли по полу, пока Игрок в поисках оглядывался по сторонам. После того как призрак исчез с лисицей, носильщики паланкина, видимо, полагали, что они в безопасности. Когда побеги принялись опутывать их тела, носильщики попытались сбежать, но, как ни сопротивлялись, темные листья и цветы скоро придушили их. Смерть, которую на этот раз наслал творец Шестнадцатой, была не из серебра. Теперь он, видимо, вновь отдавал предпочтение более древнему колдовству. Неужели ее и ей подобных он расплавит или разобьет, раз в этом мире они так быстро сделались бесполезными? Неужели они, его искусственно созданные дети, ему надоели? Игрок заставил их думать, что любовь всегда связана со страхом, и только с Уиллом она поняла: это ложь.

Игрок прошел за вороной к пустой циновке, на которой прежде лежала Лиска. Хитира был прав: Игрок искал ее.

Куда подевалась решимость Шестнадцатой требовать компенсации за брата? Куда подевалась ее сила, ее бесстрашие? Шестнадцатая безуспешно искала их в своем сердце. Находила она лишь воспоминание о том мгновении, когда Игрок вытянул ее из зеркального стекла и, взяв за подбородок, с улыбкой окрестил: Шестнадцатая. Вещь, сотворенная им и оказавшаяся бесполезной, она еще и выступила против него. Разумеется, он ее убьет. Как и всех остальных, кого он отдавал стекловарам или разбивал, словно бракованные бокалы для вина, потому что они, по его оценкам, были недостаточно совершенными.

– Интересно, каким образом Темная сделала ее своей спасительницей? Фея ведь давно должна была умереть. – Игрок стоял у пустой циновки Лиски. Он любил разговаривать сам с собой. Шестнадцатая часто подслушивала эти разговоры. Голос его мог быть серебряным или бархатным, но за серебром и бархатом всегда таилось стекло. Или лезвие серебряного ножа.

– Я знала одну фею, та последнюю искру жизни спасла в листке ивы. – Голос у вороны был под стать ее глазам – темный, как лес, из которого не выбраться. Расправив крылья, она преобразилась. Рядом с пустой циновкой сидела на корточках голая старуха, такая иссохшая, будто, подобно Хитире, вернулась из небытия.

Старуха провела рукой по соломенной циновке:

– Она носит ребенка.

Игрок закрыл глаза, словно она принесла ему весть, которой он боялся.

– Срок пока небольшой. Это твой?

– Нет. – Игрок повернулся спиной к циновке. – Но все равно он принадлежит мне. И появится слишком рано. Чересчур. Должно быть, она очень близко подошла ко мне. Какое неудачное совпадение. Или все не так просто?

Игрок потер шею. По коже шрамом тянулся след от древесной коры. Заклятье фей еще действовало и на него. С чего бы? Шестнадцатая всегда считала причиной своего уродства то, что она слишком приблизилась к Фее.

– И что теперь? – бормотал он. – Каков твой следующий ход, Игрок? Как-то многовато на поле фигур. С другой стороны, – он погрузил бледную руку в нагнанные вороной тени, – игра становится еще интереснее. И я выиграю ее. Я всегда выигрываю. – Понаблюдав за тем, как тени рисуют на его руке очертания темных листьев, он опустил взгляд на брата Уилла, едва различимого среди побегов. – Теперь у твоей Лиски две нужные мне вещи, но свое самое драгоценное достояние она оставила здесь. Очень глупо с ее стороны. Забери его с собой! – сказал он старухе-вороне. – Отнеси его к голему, который путешествует со мной.

Джекоб, как и гоил, исчез под темными листьями, а старуха, выпрямившись, шагнула к Игроку:

– Я больше не вижу лисицу. Рядом с ней мертвец. Он меня ослепляет.

Игрок нахмурился:

– Найди ее. Принеси мне то, что доверила ей Фея, прежде чем это попадет не в те руки. И не только это. Доставь мне лисицу.

– Об этом мы не договаривались. – Старуха поглаживала свои тощие руки, словно вспоминая то время, когда ее плоть еще не походила на жухлую листву. – Ты ее боишься. Ты боишься ребенка, которого она носит. Этот ребенок для тебя страшнее, чем то, что оставила ей Фея? Почему?

– Доставь ее мне, – повторил Игрок. – Я хорошо тебе заплачу.

Старуха откинула со лба жидкие седые волосы.

– Избавь меня от голода, – сказала она. – Освободи меня от голода, и я доставлю ее тебе. Ее и ребенка, где бы она ни пряталась.

Игрок хотел что-то возразить, но передумал. Отпрянув от теней, окутывающих старуху-ворону, он отер рукав, словно на светлую ткань налипло слишком много ее тьмы.

– Почему бы нет? Доставь мне Лиску, и я изгоню из тебя голод. Или лучше сказать: я попытаюсь.

– Этого недостаточно, – огрызнулась старуха.

– Больше ты ничего не получишь.

Она с карканьем вновь обернулась вороной и растворилась в выросших из ее теней тернистых зарослях. Когда ее вместе с Джекобом и гоилом не стало, заросли превратились в дым, а когда дым рассеялся, среди пустых циновок стоял только Игрок.

– Шестнадцатая, покажись, – сказал он.

Все в ней обратилось в стекло. Хрупкое, разлетающееся вдребезги стекло.

Она вышла из-за перегородки, за которой пряталась, со своей бесполезной одеревеневшей рукой и изуродованной древесной корой кожей.

Игрок разглядывал ее с отвращением. Глаза у него были голубыми, как замерзшая вода. С голубыми глазами он появлялся чаще всего.

– Выглядишь ужасно. И почему, ради всех забытых богов, ты носишь именно это лицо? Я же дал тебе куда более красивые.

Смотри на него, Шестнадцатая. Но ей нелегко давалось не опускать глаза, как она часто делала в разговоре с ним. Она вызывала в памяти ужас на лице ставшего деревяшкой брата – и любовь на лице Уилла. Любовь помогала больше, чем гнев.

– Мне это нравится больше, чем другие, – смогла выговорить она.

– Что, правда? – Игрок улыбнулся, явно забавляясь, будто ему возразила одна из его собак. – Где Лиска? И что за мертвец рядом с ней?

– Он служил Фее: был ее кучером.

– Куда он ее ведет? – Шагнув к ней, Игрок провел пальцами по ее изуродованной щеке. – Так ты отблагодарила меня за жизнь, которую я тебе подарил? Привела ко мне моих врагов?

Она ждала, что он хлопнет в ладоши, чтобы ее кожа треснула. Она уже видела, как он проделывал это с другими и их лица рассыпались в труху, словно дешевый фарфор. Однако Игрок лишь раздраженно потер тыльную сторону ладони. Там тоже виднелась прорастающая кора. Я знала одну фею – та последнюю искру жизни спасла в листке ивы.

– Ты всегда была чересчур бесстрашной, Шестнадцатая. – Его голос звучал особенно угрожающе, когда он старался придать ему мягкость. – Но советую никогда больше меня не предавать. Бесстрашие может иметь ужасающие последствия. Особенно для тех, кто из стекла.

Он схватил ее за руку. За ту, которая еще двигалась.

– Пока что я оставлю тебя в живых. Пусть ты этого и не заслужила. Расскажи мне о нефритовом парне. Ты влюбила его в себя, как я тебе поручил?

– Да. – С ее губ сорвался только шепот. Ей хотелось крикнуть: «Я сделала это не для тебя! Я люблю его».

– Хорошо, – сказал Игрок. – Позаботишься о том, чтобы все так и оставалось. Потому что я уведу у него подружку.

И в эту ночь три музыканта играли для жен Воина, пока те предавались искусству компоновки цветов. Жены Воина… Клару одновременно пугало и завораживало, что в Зазеркалье она принимала то, что в другом мире подвергла бы жесткой критике. Может, ее заставляло молчать то обстоятельство, что здесь она лишь гостья, посторонняя, желающая наслаждаться инаковостью этого мира, а не подмечать его недостатки? У Воина было пять жен. «Для богатых и влиятельных людей в Нихоне это абсолютно нормально, – ответил Игрок на ее вопрос, не обычай ли это в его мире, что у одного мужчины несколько жен. – Но в этом твой мир не сильно отличается, правда?»

Его ответ смутил ее, и, пока главная жена Воина показывала ей, как создавать композиции с цветами миндаля, она спрашивала себя, а вдруг и о собственном мире знает не больше, чем об этом? Трое музыкантов очень ловко заглушали благозвучием шумы, доносящиеся с арены поединков. Их инструменты были такими же необычными, как и звуки, которые они извлекали, но Клара не могла бы сказать, есть ли подобные инструменты в Японии ее мира. Может, она чужая везде, кроме коридоров больницы? Мать однажды упрекнула ее в этом в одной из столь частых между ними громких ссор.

Рядом с ней сидела самая юная любовница Воина. Эцуко явно не было и двадцати. Она, улыбнувшись Кларе, добавила к ее композиции цветок орхидеи. Поначалу эти искусные композиции показались Кларе абсурдным контрастом к тому, что почти каждую ночь творилось в крепости. Но Мего, первая жена Воина, напомнила ей: ничто не символизирует неотвратимость смерти лучше, чем цветок. «Цветок миндаля чтит память всех, кто умирает молодым, – объяснила она, помещая ветку с бледно-розовыми цветами в вазу из темной глины. – Потому что опадает с дерева неувядшим». Красота, говорящая об ужасах: каждый вечер жены Воина превращали его поединки в цветущие картины, бессловесные, как музыка, заглушавшая звон мечей.

Нихон… Последовав за Игроком сквозь зеркало, Клара предполагала вновь оказаться на развалинах Шванштайна. Вместо этого на другой стороне ее ожидала сказочная версия давно утраченной Японии, с помещениями, наполненными лишь красотой, и покоем, и людьми, встречающими ее робостью и трогательным радушием, хоть они и не скрывали, насколько она им чужая. Но сказки всегда еще и жуткие. В первую ночь они следили за поединками из окна покоев Игрока, несмотря на то что всем женщинам в крепости Воин это запрещал. В каком ужасе вскочила она, когда Воин воткнул меч в грудь первому претенденту! Игрок оттащил ее от окна и, утешая, заключил в объятия. «Думай о том, что они приходят добровольно, – шепнул он ей на ухо. – Прости, что я привез тебя сюда. Воин покончил со своими варварскими играми и, возможно, знает, где Уилл. Мы скоро уедем». На следующее утро Клара спустилась к могилам, вероятно, потому, что уже видела в этом мире, как возвращаются мертвецы. Из одного холма действительно поднялся бледный силуэт юноши, и Клара нехотя призналась себе: мир Игрока по-прежнему вызывает у нее любопытство. Ее злило, что в ее мире смерть непобедима.

Когда до них донеслись такие громкие крики, что музыкантам не удавалось их заглушить, приуныла не только Эцуко. Обеспокоенно улыбаясь друг другу, жены Воина поспешно собрали с коленей лепестки цветов. Как и каждый вечер, большинство из них набелили лица, хотя Клара уже предупредила их, что краска содержит свинец. Белые пальцы, белые лица, только зубы они иногда красили в черный цвет. Что означает вся эта белизна? Невинность? Смерть?

Музыканты вновь взялись за инструменты, но крики становились все громче, и они наконец сдались, так же встревоженно прислушиваясь, как и женщины. Мего велела слуге выяснить, что происходит. Поднявшись с циновок, на которых они сидели на коленях, женщины во все глаза смотрели на занавешенные окна. Одна из них от страха заплакала. Клара же сохраняла самообладание, как в больнице, когда приходилось сталкиваться с болью и смертью. Такое самообладание она впервые проявила в четырнадцать лет у постели мертвой сестры. Тогда и родилось желание, хранимое в тайне как нечто недозволенное: ей хотелось научиться излечивать смерть, превратить ее не более чем в сон, а от сна можно пробудить. Игрок первым обнаружил в ее сердце это желание… Он прекрасно понимал ее. Он видел в ней так много того, что никогда не замечали другие – даже Уилл. Может, именно поэтому, когда он предложил свою помощь, она так охотно последовала за ним, почти ничего о нем не зная.

Вернулся слуга. Хозяйка дома слушала его с непроницаемым видом, но глаза Эцуко округлились. Когда Мего вышла за слугой и остальные заторопились следом, она схватила Клару за руку. Та позволила увлечь себя, хотя и не была уверена, хочет ли знать, почему кричали. Слуга спешил раньше госпожи выйти на балкон, откуда открывался вид на арену поединков.

Арена исчезла. Ее поглотили мрачные дебри из колючих вьющихся растений и темных деревьев. Крики доносились оттуда, глухо и обреченно. Над буйно разрастающейся тьмой кружила ворона. Одна из жен вскрикнула: к зарослям побежали трое маленьких детей. Самураи Воина, помчавшись за ними, вытащили их оттуда, хотя те отчаянно сопротивлялись. Когда они уносили детей, ворона каркала, и в ее карканье слышалось разочарование.

Что все это значило?

Игрок наверняка знает ответ. Разыскивая его, Клара взглянула в сторону покоев, выделенных им Воином, но света там не было. Где же он?

Внизу к мрачному призрачному лесу бросилась целая стайка детей. По их одежде Клара поняла, что это дети прислуги. Среди мчавшихся за ними рыдающих женщин она узнала служанку, прибиравшуюся в ее комнате. Только двое детишек были в дорогой одежде, и одна из жен Воина, вскрикнув, кинулась к ближайшей лестнице. Прежде чем побежать за ней, Клара в последний раз бросила взгляд на вырастающий из ночи лес. На поляне, в самом центре, стоял человек, похоже один из желающих сразиться с Воином, поскольку в руке он все еще держал меч. Но у него было лицо Уилла.

Что только не привидится, когда сильно по кому-нибудь тоскуешь. Клара отпрянула от балюстрады. Однако у чужака по-прежнему было лицо Уилла. Нефритовое лицо.

Нет. Она не хотела вновь страдать, как в те времена, когда камень впервые прорастал в коже Уилла. Нахлынули воспоминания, и казалось, это ее захватывают окружающие Уилла колючие заросли.

Она понеслась к лестнице и, спотыкаясь, сбежала вниз по ступеням. Слуги, охрана устремились даже из кухни, многие по той же причине, что и Клара, – чтобы добраться до тех, кого любили, в тревоге, что их поглотит выросший из ниоткуда лес. Мужчины, женщины… О запрете для них смотреть на поединки, похоже, все забыли, и в поднявшейся суматохе никто их не останавливал. Клара добежала до ворот, за которыми находилась арена, и только здесь ее оттеснили стражники. Так грубо, что она упала. В окружающей ее панике она не могла подняться. Рука кровила от пинка сапогом, а один из стражников кричал на нее, указывая на женские покои, но внезапно, склонив голову, упал на колени.

На руке, которая помогла ей подняться, было шесть пальцев.

– Тебе наверняка хочется, как и мне, поприветствовать нежданного противника Воина, – улыбался Игрок. – Видишь? Я же обещал тебе, что мы его найдем.

Стражник так и стоял на коленях, когда Игрок повлек ее мимо него. Она прошла в ворота, и первыми ей бросились в глаза ведьмины деревья, какие в последний раз она видела, когда они скакали с Джекобом к пряничному домику. Деревья проткнули сучьями двух самураев Воина. Те безжизненно висели среди ветвей, и кровь их капала на белоснежные цветы, распускавшиеся на опушке.

– Игрок! – крикнул Воин, когда Игрок, отведя в сторону несколько усиков наползающих на них растений, вошел в лес, будто выросший из сказок ее детства. – Убери ее! Убери эту проклятую ворону-ведьму!

Дорогие одежды Воина покраснели от крови, но из ран она струилась бледно-голубой. Кларе уже доводилось видеть бесцветную кровь гоилов, и, заметив, как затягиваются и бесследно исчезают его раны, она задавалась вопросом, что же он за существо. Тайны этого мира… Эта ночь, казалось, тонула в них.

Но Уилл здесь. Видишь? Я же обещал тебе, что мы его найдем. Все остальное не в счет.

– Не объяснишь ли мне эту войну? – прокричал Воин, когда Игрок даже не остановился. – В моей собственной крепости?

Игрок поднял руку, и ворона опустилась на нее. Увидев ее глаза, Клара отпрянула. Это были глаза старухи.

Игрок, пытаясь успокоить Клару, взял ее за руку.

– Все будет так, как нужно, – прошептал он ей на ухо. – И у тебя нет никаких оснований пугаться.

– Ты натравил на него двенадцать самураев! – крикнул он Воину. – Двенадцать! И это лишь те, кто бился с ним, когда я вернулся. Не ты ли заявлял, что победившему тебя заплатишь столько серебра, сколько он весит? Меня волнует только, чтобы ты придерживался собственных правил!

Клара не сводила глаз с зарослей, откуда все еще доносились крики. Ей чудился запах корицы. Корицы и сахара. Уилл! Она пошла в сторону деревьев, но Игрок потянул ее назад:

– Он в безопасности. Все это лишь для его защиты. Не отходи от меня ни на шаг. – Вьющиеся растения расступились перед ним, и среди деревьев образовалась узкая тропинка. По краю распустились цветы из серебра и стекла.

– Отдай мне одного из детей. – У вороны были не только глаза, но и голос старухи. – Они хотят ко мне.

– Не здесь и не сейчас! – Игрок согнал ее с плеча. Вокруг Клариной лодыжки обвился усик какого-то растения, но стоило Игроку оборвать его, как он тут же превратился в серебро.

– Утоли свой голод теми, кого убил Воин, – крикнул он вороне. – Большинство из них почти дети.

Ворона с человечьим криком залетела в одно из деревьев. Что все это значило? Она спросит у Игрока позже. Он ей все объяснит. Он влек ее дальше, и деревья расступались перед ним. А там стоял Уилл – каким Клара видела его с балкона. Он стоял к ней спиной.

Неужели из-за нефрита он забыл ее? На долю секунды ей захотелось развернуться и убежать прочь – прочь от боли, которую она слишком хорошо помнила, от отвращения к камню… Но она была так счастлива видеть его. До ужаса счастлива.

«Взгляни на меня! – шептало ее сердце. – Уилл! Где ты был? Ты меня узнаешь?»

Будто почувствовав, что она здесь, он обернулся и едва увидел ее, как нефрит превратился в человеческую кожу – словно растворилась маска, которую он носил только для других. Нет, он ничего не забыл – ни ее, ни себя самого, – но Клара не была уверена, что видит в его глазах именно любовь. Облегчение – да, даже какое-то ликование – чувство, скорее, незнакомое ей в Уилле, – и… почему-то вину.

Лес вокруг нее обратился в дым. Он рассеялся, забрав с собой тех, кого поглотил. Но ворона была еще здесь. Она сидела на воротах, ведущих на площадь, и наблюдала, как Воин в сопровождении двух самураев хромает к Игроку.

– Это ты вызвал сюда нефритового гоила! – Воин оглянулся, будто ожидал, что в любую секунду сквозь булыжник его арены для поединков вновь прорастут деревья. – Ты вызвал его, чтобы выставить меня дураком! – Он остановился рядом с Игроком. – А ведьма-ворона? Она из тех лесов, что находятся лишь по другую сторону этого мира. Даже для ее призрачных крыльев это дальний путь, а еще я видел серебряные цветы среди деревьев. Ты впустил ее через мое зеркало, чтобы его магия придала ей нашей силы?

– Твое зеркало? Позволь напомнить, что его создал я!

– Как же я мог об этом забыть?! Я разобью его, пока из него не выползла еще какая-нибудь твоя давняя подруга и ты не напитал ее магией ольховых эльфов. Я разобью все зеркала, которые ты столь великодушно мне оставил, и отныне начну делать собственные. Тебе придется отправиться в родные края как простому смертному. Чтобы с рассветом я вас здесь больше не видел! А остальным можешь передать: пусть лучше остерегаются тебя, чем меня. Да, у Воина грандиозные планы, но впредь каждый сам за себя. Так мне всегда было милее.

Он развернулся и захромал прочь, но через несколько шагов обернулся вновь.

– Это сын Розамунды, верно? – крикнул он Игроку. – Я понял, что он кого-то мне напоминает. А она? – Он указал на Клару. – Не думай, что я не заметил, как она похожа на твою давнюю любовь. Если он предложит сделать тебя бессмертной, – крикнул он Кларе, – скажи «нет».

Уилл не отрываясь смотрел на Игрока. На нее он даже не взглянул.

Он сын Розамунды, верно? Не думай, что я не заметил, как она похожа на твою давнюю любовь. Тайны – Кларе казалось, что они обвивают горло, как колючие усики вороньих растений. При упоминании матери Уилла пальцы Игрока сжали ее руку чуть крепче.

– Мы рады видеть тебя в добром здравии! – сказал он Уиллу. – Мы очень давно тебя ищем. – Он легонько подтолкнул ее к нему. – Ты вернул мне мой мир. Самое меньшее, что я мог сделать, – это доставить тебе твою подругу!

Уилл, помедлив, наконец взял Клару за руку и притянул к себе.

– Ты обманул меня. Использовал и обманул!

– Ты был нашей единственной надеждой! Мы уже отчаялись! Феи прокляли нас из-за нескольких бочек воды. Известно ли тебе, сколько мы просили у них эту воду? Но они игнорировали наше любопытство, нашу тягу к знаниям. Они считали, что мы слишком похожи на вас, смертных, и не терпели никаких перемен. Их наказание было ужасным! Восемьсот лет! Отрезаны от всего родного и близкого!

Уилл покачал головой, словно хотел избавиться от слов Игрока.

– Это ты послал Кларе брошь. Шестнадцатая мне все рассказала.

– Чтобы защитить Клару! Темная Фея собиралась поступить с вами намного ужаснее!

– Лжец! – На лбу Уилла проступил нефрит.

– Уилл! – Выдернув свою руку из его руки, Клара отшатнулась. – Я думала, вы давние друзья. – Как же она ненавидела этот камень! Внезапно лицо Игрока показалось ей гораздо роднее. – Он помог мне тебя найти, – накинулась она на Уилла. – Он был рядом, когда я проснулась.

Игрок примирительно улыбнулся:

– Он столько всего пережил. Дай ему время. Он освободил этот мир от страшного проклятия. И выжил в поединке с Воином. Тот никогда ему этого не простит, и нам следует уехать, пока он готов отпустить Уилла.

Уилл смотрел на Игрока во все глаза, словно пытался не слушать его. Нефрит покрывал пятнами его лоб и щеки, и Клару охватил ужас, как и в тот день, когда она коснулась камня впервые.

– Откуда другой ольховый эльф знает мою мать?

– Ему ее представил я. Давным-давно. Ты многого о ней не знаешь, но я все тебе расскажу. И все объясню.

Уилл вновь покачал головой. В глазах у него сверкало золото, а кожа напоминала бледно-зеленый фарфор.

– Я ничего не хочу слышать. Клара! – Он протянул ей руку. – Я отведу тебя назад. Мы найдем другое зеркало. Обещаю!

Уилл говорил с ней как с ребенком, которого нужно вывести из темного леса. Но в лес она пошла только из-за него. А Игрок показал ей выход.

Он улыбался Кларе, и ей чудилось, что сердце ее раскалывается пополам. Одна половинка тянулась к Уиллу, а вторая – к Игроку. По глазам Игрока она видела, что он это понимает.

– У меня другое предложение. – Его слова будто бархатом окутывали ее плечи. – Я отведу вас обоих туда, где для вас будет гораздо безопаснее, чем здесь. Там вас уже ждет Шестнадцатая. Я был потрясен, когда увидел, как ей плохо.

Шестнадцатая? Клара не понимала выражения на лице Уилла. Кто такая Шестнадцатая?

– Ты с ней уже встречалась, милая, – услышала она голос Игрока. – Она дала тебе брошь, с помощью которой я защитил тебя от Феи. Она больна, но я ее вылечу. Все будет хорошо.

Шестнадцатая. Клара вопросительно взглянула на Уилла, но он избегал встречаться с ней взглядом.

– Ты ее вылечишь? – Впервые Уилл смотрел на Игрока без вражды.

– Ну разумеется! – Игрок щелкнул пальцами. – Ворона!

Птица вспорхнула ему на плечо.

– Унеси нас отсюда!

Клара ощутила запах корицы и сладких пряников. Она увидела, как лицо Уилла исчезает среди черных листьев, а дальше ничего уже не помнила.

Это не было похоже на пробуждение. Лиске казалось, будто она с разрывающимися легкими выныривает на поверхность из жидкого стекла. Нет, Лиса, ты не лисица. Она чувствовала руки, хоть и не могла ими пошевелить, чувствовала беспомощно переплетенные пальцы. Ее связали.

Джекоб! Она повернула голову. Стояла такая темень, что она различала только очертания, но сомневаться не приходилось: это не постоялый двор.

– Джекоб?!

Ответа не последовало.

В помещении, где она лежала, окон, по-видимому, не было. Но это могла быть и темнота ночи. Сейчас ведь ночь, да? Судя по тому, как прозвучал ее голос, помещение было не слишком велико. Она попыталась сесть, но руки были так плотно прижаты к телу, что на них не обопрешься, а шею обвивала петля, которая начинала затягиваться, стоило ей оторвать плечи от пола.

– Прости меня, кицунэ.

Голос она узнала, как и приближающийся с фонарем силуэт. Фонарь высветил красные колонны, колокол, свечи, засушенные цветы – и лицо Янагиты Хидео. Выглядел он очень виноватым.

– Хитира говорит, что тебя ищет бессмертный ольховый эльф по имени Игрок, – прошептал он, усаживаясь на колени рядом с ней. – Он говорит, что эльф убьет тебя, если найдет. А еще – что тебя нужно держать связанной, а то обернешься лисицей и убежишь на постоялый двор проверять, как там остальные.

– Конечно убегу! – огрызнулась Лиса. – Где мы?

– В святилище, посвященном ками водопада. У тебя на родине его, наверное, называли бы богом. Надеюсь, он простит нам, что мы укрылись здесь. Мертвых такие вещи не заботят.

Хидео поклонился так низко, что коснулся лбом пола:

– Я не ошибся. Ты одна из них, кицунэ! Прости меня.

Ладно. Лучше его не разубеждать.

– Прощу, если развяжешь!

Хидео помотал головой:

– Хитира говорит, что доставит тебя к тому, кто так же могуществен, как этот Игрок, и, как он надеется, сможет защитить тебя от него.

– Тебя и то, что при тебе. – Хитира, казалось, был соткан из дыма, в котором запутался свет фонаря Хидео. – Разве не странно?! Моя темная госпожа так хотела избавиться от золотой нити, а теперь это единственное, что от нее осталось. Нить сберегает последнюю искру ее жизни. Но тебе-то, Лиска, это наверняка объяснять не нужно, да?

Склонившись над ней, он погладил матово-золотую нить у нее на запястье. Прикосновения Лиска не почувствовала, но нить, словно приветствуя Хитиру, замерцала. Последняя искра жизни Темной Феи… Ее кучер прав. Где-то в глубине души Лиска это знала, с тех пор как ей стали являться образы – образы всего того, чего Фея боялась и что любила. Но она просто не хотела об этом задумываться. Они с Джекобом были слишком счастливы, и война между ольховыми эльфами и феями была не их войной.

– Возьми ее! – Лиса попыталась протиснуть пальцы под путы, но Хидео выполнил работу на совесть. – Возьми нить и отпусти меня! Я должна вернуться! У нас с Джекобом своя война против ольхового эльфа, и, если Игрок действительно меня ищет, опасность грозит и ему!

– Не грозит. Зачем он ольховому эльфу? – Хитира все не сводил глаз с золота на ее руке. – Не волнуйся, Игроку нужна только нить. Если он и найдет твоего драгоценного, то застанет его спящим практически мертвецким сном. Это нефритовый гоил опоил вас, чтобы подняться в крепость. Надеюсь, другой ольховый эльф уничтожит его, и тогда уж я сумею превратить для этого убийцы фей вечность в ад.

Спящим? Мертвецким сном? Значит, если Игрок найдет Джекоба, тот ничего не сможет сделать. Лиса так отчаянно рванулась, что веревки врезались в кожу. Если Игрок и правда ищет ее, то, обнаружив, что она исчезла, придет в бешенство и выместит гнев на Джекобе.

– Возьми ее себе! – вновь набросилась она на Хитиру. – Ну, давай же! Чего ты ждешь? Фея ведь наверняка внушила мне мысль подобрать нить лишь для того, чтобы я принесла ее тебе!

Но Хитира покачал головой:

– Нет. Меня в любое время может отозвать смерть. Фея понимала, что защищать ее должен кто-то живой. Не волнуйся. Скоро на ее защиту встанет кое-кто другой, такой же могущественный, как ее враг. И он поможет ей воплотиться заново. Она объяснила мне, как его найти.

По озадаченному виду Хидео Лиса поняла, что для него этот план тоже новость.

– Сними с нее путы, – велел Хитира. – Но только на ногах, чтобы она шла сама. Мы отправляемся.

– Кицунэ, тебе нужно есть! – Хидео мучили угрызения совести. Прекрасно. Лиса не собиралась прощать его. Сушеную рыбу, которую он засовывал ей в рот, она проглатывала лишь потому, что слышала в своей голове голос Джекоба. Ешь, Лиса! Какая мне польза от тебя мертвой? Я тебя, конечно, найду. Или ты меня. В этом мы оба доки, не забыла? При воспоминании о насмешке, придававшей его голосу упругость, ее замутило от тоски по нему.

Покинув святилище водопадного божества, они шли уже второй день. Однажды Лиса попыталась сбежать, но успела сделать лишь несколько шагов. Хитира сковал ее своим ледяным дыханием, и несколько часов она мертвой рыбой провисела на плечах Хидео.

– Я помогу тебе найти Бесшабашного-сан, – шепнул он ей на ухо. – Клянусь, кицунэ! Хитира говорит, мы скоро будем на месте.

Хидео не уставал подчеркивать, что по тем заброшенным лесным тропам, что выбирал кучер, они безнаказанно шли только благодаря ему. Понизив голос, он описывал вызывающих ужас тварей, и перечню их не было конца. Иногда лес, по которому их вел Хитира, и правда мрачнел, и все же леса Нихона по-прежнему казались Лисе куда более безмятежными, чем у нее на родине, – не алчными, а целительными, без той злобы, что нередко встречалась ей дома.

Уже темнело, и Лиса готовилась провести еще одну бессонную ночь, как вдруг в гуляющем по ветвям над ее головой ветре появился запах серебра, а в журчании ручьев послышался звон стекла. В конце тропы открылась широкая поляна. В самом центре ее росла очень древняя ольха, а земля вокруг была усеяна маленькими и большими жертвенными подношениями из серебра.

Хитира привел их к еще одному ольховому эльфу. Лиса ощутила, что ее внутренняя лисица готова обратиться в бегство, но Хитира бросил на нее предостерегающий взгляд, и Хидео по его знаку опустил руки ей на плечи.

О серебряных ольхах рассказывали такие страсти, что ни она, ни Джекоб никогда не испытывали искушения найти одно из этих деревьев, а уж после знакомства с Игроком – тем более. Сколько их, никто, похоже, не знал, а из разговора, подслушанного ею в саду у Воина, она поняла, что и другим ольховым эльфам неизвестно, где растут деревья, ставшие, по проклятию фей, тюрьмами для их сородичей. Однако, судя по уйме серебра под деревом, к которому их привел Хитира, довольно много просителей после тщательных поисков отыскивают серебряные ольхи, даже если они, подобно этой, растут вдали от людского жилья.

Просители платили кольцами и амулетами, шкатулками, монетами и одеждами, чью протканную серебром материю настолько изъело время, что оплаченное ими желание наверняка давным-давно забылось. Ствол под пышной кроной, затеняющей все эти предметы, искривился так, будто заключенный в нем ольховый эльф вновь и вновь пытался выбраться оттуда. По слухам, в коре можно было заметить их лица, но ствол этой ольхи до того сморщился, что Лиска видела в нем тысячу лиц.

Хидео крепче сжал плечи Лисы, и ей подумалось, что он, наверное, очень боится дерева, а вот Хитира приблизился к ольхе без колебаний. Деревья вокруг зашумели, словно возмутились непочтительностью мертвеца.

– Тосиро! – позвал Хитира.

Тосиро… Сердце Лисы забилось сильнее. Разумеется, она помнила это имя. И будто вновь услышала голос Воина. Мои големы вырубили все ольхи в его прежних угодьях. Тосиро не вернется. Кто же из них ошибается – ольховый эльф или кучер Темной Феи?

– Ты молчишь, потому что я не принес тебе серебра? – Подступив еще ближе, Хитира окинул взглядом крону. – Тебе бы поторопиться с пробуждением! Я здесь, чтобы предостеречь тебя. От давних врагов.

Ольха зашелестела, будто кто-то проводил по ветвям невидимыми руками. Из лежащей в корнях серебряной шкатулки выползла змея с серебристой чешуей, а из-за колючего куста, что рос в тени ольхи, выступил лис. С девятью хвостами.

Хидео, упав на колени, благоговейно уткнулся лбом в сырую лесную почву. Однако все внимание кицунэ было приковано к Лисе. Пригнув морду в насмешливом почтении, он начал преображаться, а когда выпрямился, мех его превратился в огненно-рыжее одеяние. Заостренные уши скрылись под длинными черными волосами, и с плутовской улыбкой руки на груди скрестил юноша:

– Лиса, что ты делаешь в компании с мертвецом? Это очень неполезно. Их намерения редко служат на благо живым.

Лиса подняла связанные руки:

– Я себе компанию не выбирала.

– Вот как. – Заправив волосы за все еще чуть заостренные уши, кицунэ оглядел бледную фигуру Хитиры. – Ты, видно, влиятельный мертвец.

– Моя сила – в силе моей госпожи, – отозвался Хитира. – А она была самой могущественной из всех. Она послала меня разыскать ольхового эльфа, которого проклятие ее сестер изгнало в это дерево.

Кицунэ перевел взгляд на Лису – и на нить у нее на запястье.

– Великий Тосиро покинул свою темницу. Но он примет вас – если лисица этого пожелает.

Лиса с Хитирой переглянулись. Заметил ли он, что к ее гневу примешалась благодарность? Тосиро… Вдруг он поведает ей, как защититься от Игрока? Если еще не поздно. Нет, Лиса. Все будет хорошо.

– Лисица этого желает, – сказала она.

Кицунэ одним прикосновением избавил ее от пут.

– Золотая нить, – сказал он. – Так вот как спаслась самая могущественная из фей. С помощью нити любви.

Кицунэ поманил Лису и Хитиру за собой, а Хидео на почтительном расстоянии последовал за ними. На заросшем лесом склоне, вниз по которому их вел кицунэ, пахло смертью, и вскоре они наткнулись на скелет большой обезьяны. Такие лежали повсюду.

– Стражники фей, – пояснил кицунэ, и Лиска все поняла, когда лес поредел и она разглядела за ним мерцание озерной воды.

Озеро Фей, где она побывала с Джекобом, тоже сторожили звери, но там это были единороги. Они достигли подножья склона, и Лиса увидела, что и на этом озере есть остров. Очертаниями он напоминал родной остров Темной Феи и ее сестер, только окружали озеро деревья не вечнозеленые, как там, а голые, словно здесь вечная зима, да и дрейфующие по воде лилии завяли и умерли. Лиса непроизвольно, защищая, обхватила рукой нить на запястье. Увиденное до боли ясно показало ей, что в этой тонкой нити у нее на руке на самом деле кроется все оставшееся от фей. Их действительно больше не было. Нигде, даже в далеких горах Нихона.

Они с кицунэ миновали мертвые деревья, и Лиса увидела в озере мифическое существо, с которым ей давно хотелось встретиться, – кентавра с черной шерстью и верхней частью человеческого торса. На мертвых лилиях вокруг него проклюнулись свежие почки, и Лиску охватило предчувствие, что перед ними не обычный кентавр. Увидев их, он побрел к берегу. Копыта у него были серебряные, и там, где они погружались в илистую почву, все начинало покрываться зеленью.

Лицом Тосиро походил на самураев в крепости Воина, но ведь лиц у него наверняка не меньше, чем у Игрока. В отличие от них с Воином он явился не в человеческом облике, и это вызывало у Лисы чуть ли не симпатию – хоть она и посмеивалась над собой за это чувство. Он – ольховый эльф, и где доказательства, что он не так опасен, как те, с кем она уже сталкивалась.

– Интересных посетителей ты привел, Каце. – Кентавр отряхнул воду с человеческо-конского тела. Голос выдавал его истинную сущность. У всех ольховых эльфов голоса были словно из бархата и серебра. – Мертвец, лисица и человек, чья кожа рассказывает сказки…

При этом описании Хидео опустил голову, будто его поймали с поличным.

Изучающие Лису глаза кентавра были такими же черными, как и волосы, которые он скреплял на затылке так же, как это делали ронины на пароме. Он не пытался скрыть, с каким наслаждением разглядывает своих гостей, но взгляд его не угрожал, а льстил.

– О, Тосиро! Моя госпожа никогда не верила лжи, которую распространял о тебе Игрок. – Хитира почти терялся в сгущающихся сумерках. – Но ей не удалось убедить своих сестер пощадить тебя. Это доставляло ей вечную боль. Только поэтому я осмеливаюсь сегодня просить тебя о помощи. Под твоей защитой ей, возможно, удастся вновь обрести плоть и поддержать тебя, когда…

– Поддержать? – Тосиро расхохотался, и на прибрежных деревьях стали распускаться цветы. – Радуйся, что пришел к правильному эльфу, мертвый принц. – Его голос сделался мягче меха Лиски. – Я прекрасно знаю твою госпожу. С тех времен, когда феи еще выбирали себе в любовники исключительно бессмертных. Соглашусь, давно это было, даже с точки зрения мертвеца, но Темную Фею, как ты знаешь, забыть нелегко.

– Вы были ее любовником? – Судя по выражению лица Хитиры, ревность испытывают и мертвые. – Но феи и ольховые эльфы – смертельные враги.

– Всего-то лет восемьсот. Что это значит в масштабах вечности? – съязвил Тосиро.

Он направился к Лисе, и его серебряные копыта утопали во влажной береговой почве. Казалось, человек и зверь объединялись в нем самым совершенным образом, и в его присутствии Лиса испытывала совсем иные чувства, нежели в крепости Воина. Казалось, этот ольховый эльф несет в мир радость и свет. Подобно раннему утру. Или молодой весне.

– Ага, теперь понимаю. – Тосиро повел рукой, словно гладил нить, протянутую от сердца Лисы к другому сердцу. – Тебе это тоже знакомо. Поэтому она тебя и выбрала. Лишь немногим известны золотое счастье и золотая боль. Только вот сейчас ей нужен защитник помощнее.

От прикосновения Тосиро нить на запястье Лисы развязалась сама собой и скользнула ему в руку, будто давно ждала его.

– Я рад, что ты пришла ко мне, – прошептал он нити. – Я укрою тебя от него, пока тебе не придет пора вернуться. Игрок обманул нас обоих, и он об этом пожалеет.

Хитиру было уже почти не видно.

– Что с тобой, кучер? – Тосиро кольцом обвил нить вокруг пальца. – У меня большой опыт в сокрытии тайн от Игрока. Тысячелетний опыт, но твоей госпоже потребуется много времени, чтобы вырасти вновь. Хочешь помочь мне спрятать ее от него?

Хитира улыбнулся:

– Ничто не доставит мне большего счастья.

Кучер Феи встал рядом с Тосиро, а Лиса все смотрела на бледную полоску у себя на запястье. Что же она наделала? Как умудрилась отпустить нить с такой легкостью? Что, если Игрок нашел Джекоба и потребует эту нить за его жизнь?

Тосиро, конечно же, прочел на ее лице этот страх.

– Я дам знать Игроку, что то, что он ищет, теперь охраняют другие. Но от ребенка, которого ты ему должна, он не откажется, а ты не будешь готова его отдать – даже в обмен на своего возлюбленного, я прав?

Он стукнул копытом о землю, и оттуда внезапно выступили серебристо-белые бутоны.

– Береги себя, Лиска. Игрок страшится этого ребенка больше, чем фей. И скоро он узнает, что ты беременна. А может, уже давно знает.

Нет. О чем он говорит? Этого не может быть.

– Ты в последнее время встречалась с Игроком? – Тосиро хлопнул в ладоши, и из прибрежных деревьев в небо взмыли журавли, словно родились в пускающих почки ветвях. – Тому, кто должен отдать ольховому эльфу своего первенца, ни за что нельзя оказываться слишком близко к нему. Это призывает ребенка, которого нужно отдать ему в счет долга.

Оказываться слишком близко… Лиса обхватила себя обеими руками. Она вновь увидела перед собой сад в крепости и низкий столик, у которого сидят на коленях двое мужчин.

– В счет долга? – Хидео по-прежнему держался на почтительном расстоянии от Тосиро. – Почему ты должна отдать ольховому эльфу своего ребенка в счет долга, кицунэ?

– Его отец заключил с Игроком сделку. – Тосиро опять зашел в озеро. Он опустил руки в воду, и из волн стала стремительно выпрыгивать на поверхность рыба. – Очень легкомысленно, Лиска.

– Без этой сделки я бы умерла.

– Да ну?! И как же Игрок вам это внушил?

Ей было все еще тяжело говорить о тех днях.

– Он помог Джекобу освободить меня из… – ну же, произнеси это, Лиса! – Красной комнаты Синей Бороды.

Ужас на лице Хидео доказывал: он знает, что это значит.

Тосиро, однако, засмеялся, омывая свою человеческую кожу прохладной водой.

– Ох уж этот Игрок! Ему не впервой использовать кого-то из вас, чтобы заключить сделку. Синие Бороды, людоеды… Он из нас самый прожженный, хоть и мастак это скрывать.

Это невозможно. Лиса вызвала в памяти трактир, где впервые столкнулась с Синей Бородой. Случайность, не более чем случайность.

– А что Игрок делает с детьми? – Голос ее охрип от бессильного ужаса. И скоро он узнает, что ты беременна. А может, уже давно знает. Взгляд, которым окинул ее Тосиро, служил предостережением. Не спрашивай, Лиска. Но она должна это знать.

– Иногда он отдает их темным ведьмам. – Тосиро смотрел поверх воды. – Но большинство детей он велит доставлять в свой дворец. Если он заберет твое дитя, ищи его там. И возлюбленного своего тоже, если он его захватит. Самые высокие башни, самые прекрасные залы, самые дорогие картины на серебряных стенах, и так глубоко под землей, что слышно, как бьется ее сердце… Он всегда страшно гордился этим дворцом, но побывал там за все время лишь один из нас – Грунико. Даже Игрок однажды был вынужден признать, что к Грунико можно обращаться с еще более темными желаниями, чем к нему. Вероятно, ему не удалось избежать проклятия, так же как и мне. Он жил тогда отшельником вблизи одного города, где его так боялись, что назвали город в его честь.

На усеянных почками деревьях запели птицы. Зазеленел даже противоположный берег. Новая жизнь, новое утро… Лиса, ты носишь ребенка Джекоба!

Если бы только ее так не мутило от страха.

– Как мне защитить ее от него, тентай? – Хидео говорил с глубоким почтением, но решительно. – Прошу, просветите меня!

Тосиро окинул Лису долгим взглядом.

– Да, – наконец сказал он. – Да, защита ей понадобится. Ей и ребенку.

Он поднял руку, будто бросая что-то Хидео.

Тот, тихо вскрикнув, уставился на свою ладонь. Иероглиф, окрасивший кожу на ней в красный цвет, выглядел как свежая татуировка.

– Хого-ша, – прошептал Хидео.

Он вопросительно поднял глаза, но Тосиро исчез. А с ним и Хитира. Остался только кицунэ.

– Пойдемте, – сказал Хидео. – Мне поручили наполнить ваши карманы серебром.

Шестнадцатая каждой клеточкой своего тела ощущала недовольство Игрока. Она ненавидела свою глубинную связь с ним: беспомощная кукла-бибабо, которую он мог надеть на руку, поиграть с ней и отложить в сторону. В коридорах большого дома, куда их доставила тень ведьмы, слышался шепот: Плохие новости! Стены и колонны здесь были белыми, как только что выпавший снег, так любимый ею в другом мире, но на улице стояла влажная жара, в какой хорошо только растениям. Шестнадцатая ненавидела это место.

Зачем Игрок послал за ней? Сообщать об этом он, как обычно, не спешил. Ему нравилось заставлять Шестнадцатую ждать, превращаясь в подобие одной из его скульптур, пока он дает распоряжения голему, куда повесить несколько картин, знакомых ей по дому в другом мире. Большинство предметов в библиотеке, куда он велел привести Шестнадцатую, казались ей знакомыми: серебряные вазы, бюсты из лунного камня, книги в переплетах из серебристой кожи… Неужели он собирается жить здесь, а не в подземном дворце, роскошью которого благоговейно приглушенными голосами восторгались эти существа с глиняными лицами.

Они были на том же континенте, где жили и в другом мире. В Альберике. Если Игрок говорит правду. А порой он ее говорит. Но какая разница, что это за место?! Она всегда была только зеркалом того, что ее окружало.

В доме было еще трое таких, как она, но Игрок выделил ей отдельную комнату, сразу за комнатой Уилла. Никогда прежде у Шестнадцатой не было собственной комнаты. Она бы предпочла, чтобы Игрок запер ее вместе с ей подобными в одном из помещений с сотней маленьких зеркал на серебристо-серых стенах, где они учатся узнавать и вызывать все свои лица. Даже плитка на полу была стеклянной, так что и спали они на зеркалах. Да, Шестнадцатая предпочла бы быть вместе с остальными, но что они скажут о коре в ее коже? Комната Клары находилась прямо напротив, на другой стороне коридора. Клара… Шестнадцатая завидовала ей из-за имени. Ей бы оно тоже подошло, да?

– Пей!

Голем, которого он называл Бета, протянул ей серебряный бокал. Бесцветная жидкость в нем была горькой, но она послушно выпила. Здоровье ее улучшалось. Похоже, он действительно хочет ей помочь. Возможно, он не понимает, насколько велико было ее предательство.

– Меня всякий раз удивляет, как легко вы теряетесь в своих мыслях. – Игрок разглядывал ее с обычной самодовольной гордостью. Так он разглядывал свои картины и скульптуры. – Может, тому виной все те лица, что я вам даю. Еще пара недель, и будешь почти как новенькая. Только вот руку, похоже, потеряешь. Она одеревенела насквозь, но я сделаю тебе новую.

Она все еще не понимала, почему он не разбил ее за то, что она привела Уилла к Воину.

– Ты, Шестнадцатая, оказалась очень полезной. – Он подошел к столу у окна, где големы организовали для него фуршет: сбрызнутые медом съедобные цветы, бедро новорожденного ягненка на подушке из лепестков роз, инжир, фаршированный эльфовой пыльцой. Безупречной формы пальцы подхватили цветок. – Признаюсь, когда ты не вернулась, я видел все несколько иначе, но задание ты выполнила. Уилл, несомненно, в тебя влюблен, по уши, как говорится у ему подобных. И ты позаботишься о том, чтобы так все и оставалось.

Задание… Да кому интересно это его задание?! Он считает, что все происходит так, как ему хочется. Но она любит Уилла, с той самой минуты, когда впервые увидела его в грязной хижине в грязном лесу. И он любит ее не потому, что этого желает Игрок, а потому, что так и должно быть. Потому что они созданы друг для друга. Как бы он высмеял ее за такие мысли! Само собой, он создал ее не для Уилла. И все-таки ей казалось, что для него. Порой она даже мечтала о том, что любовь даст ей тело из плоти и крови, хоть и не могла определиться, какую ей хочется кожу. Лишь бы не из стекла или серебра.

Она чувствовала на себе взгляд Игрока. Ей чудилось, что в ее лице он ищет все то, чем заполняет бессердечную пустоту у себя в груди: бессильную тоску, неудовлетворенное желание, всепоглощающую ревность… боль.

– Не забудь. Я хочу, чтобы он с ума по тебе сходил. И чтобы Клара это видела.

Клара. Когда он произносил это имя, его голос менялся. Шестнадцатая помнила свои ощущения того времени, когда у нее было Кларино лицо. Оно так и сохранялось у нее среди прочих, но это было одно из тех лиц, которые она больше не являла Уиллу, как и лицо его матери. Игрок жестоко пошутил, дав ей лицо Розамунды Бесшабашной и не сказав, чье оно. Уилл тогда, оттолкнув ее, грубо прикрикнул: «Зачем ты это делаешь?» Потому что это одно из ее лиц, и она думала, что оно ему нравится. Лицо его матери обладало странным волшебством. Оно было кротким, полным тоски и любви. Шестнадцатая понимала, как можно влюбиться в женщину с таким лицом. И в такую девушку, как Клара. Уилл клялся, что никогда не любил Клару так, как ее. А как можно любить по-другому? Шестнадцатая знала только одну-единственную любовь. Когда Уилла не было рядом, сердце ее превращалось в мутное зеркало. Без его голоса мир становился очень тихим и в то же время очень громким.

– Целуй его при Кларе. – Игрок вытер салфеткой мед с пальцев. – Я хочу, чтобы она утратила всякую надежду вернуть Уилла.

– Почему? – Ее язык всегда был сам себе хозяин.

Игрок нахмурился. Берегись, Шестнадцатая. Развернувшись, он направился к ней, шаг за шагом наслаждаясь ужасом, который вызвало в ней его раздражение. Он провел по ее лицу пальцами, еще немного липкими от меда.

– Шестнадцатая! – Он старался касаться ее только там, где кожа вновь стала безупречной. – У тебя с самого начала была склонность к неуместным вопросам. – В его голосе слышались одновременно ирония и веселье. – Твое счастье, что я питаю слабость к мятежам. Понятное дело, в определенных пределах.

На самом деле Игрок никогда не понимал своих созданий – ни зеркальцев, ни големов. Ведьма-ворона с ее неутолимым голодом была ему значительно ближе. Игрок тоже никогда не мог насытиться. Ему всегда чего-то хотелось.

– Как же мне с таким телом добиться его большой любви? Только желание превращает любовь в безумие.

Он, забавляясь, вскинул брови, которые големы по его распоряжению припудривали серебром.

– Сама додумалась?

Шестнадцатая сомневалась в этом. Она редко понимала, откуда берется то, что она говорит и знает. Слишком много лиц.

– Пусть видит, что тебе больно. Сочувствие тоже может питать любовь.

– А если это никогда до конца не пройдет?

Коры у Игрока на ладони и шее было почти не видно, но она еще не сошла. Он молча разглядывал Шестнадцатую, пока тишина не сдавила ей горло, – не любил, когда его уличали в слабости.

– Фей больше нет, Шестнадцатая. Я их истребил. От них осталась лишь последняя капля яда в воздухе этого мира. Скоро она улетучится.

Он вернулся к столу с едой.

– Воин считает, что мне следовало всех вас расплавить. Не давай мне повода думать, что он может быть прав. Иди. Найди Уилла и смотри на него влюбленными глазами.

Он взял кусок ягненка. Рожденного, чтобы быть убитым. Шестнадцатая содрогнулась.

Она взглянула на статуэтку, стоящую на столике у стеллажей. В другом мире она тоже часто смотрела на нее: искаженное ужасом лицо, застывшее в коре какого-то дерева. Иногда она представляла себе, что это лицо Игрока.

– Мой брат… – сказала она. – Я по нему правда очень скучаю. Ты не мог бы найти и оживить его?

Обернувшись, он окинул ее насмешливым взглядом:

– Брат? Ты о Семнадцатом? Фаббро предупреждал меня, что вместе со всеми этими лицами мы придаем вам и человеческие чувства. Шестнадцатая, Семнадцатого уже не существует. Мы нашли его и сожгли, как всех ваших предшественников, которые затерялись в этом мире. Ты единственная, кому посчастливилось больше.

Посчастливилось… Наверняка он создал ее тогда не для счастья. Она сомневалась, знает ли он сам, что это такое.

Уиллу по-прежнему мерещились тени, принесшие их сюда. Не бывало еще леса темнее, и он тщетно искал среди деревьев Клару и Шестнадцатую. Серебряные шипы на ветвях и коре, белые как, воск, цветы, что пахли корицей и превращали все мысли в сырой туман…

– Так где ты впервые столкнулся с Шестнадцатой?

Клара и правда это спросила? Нет, она всего лишь смущенно улыбается ему. Ей очень шли платья этого мира, но лицо ее напоминало ему о мире другом, о месяцах, когда он пытался убедить себя, что вовсе не скучает по нефриту, и по тому, что тот ему подарил, – наконец-то пришедшее осознание, кто он есть.

Сюда, в облицованную деревянными панелями библиотеку, где пахло жасмином от цветущих веток в серебряной вазе на подоконнике, их привел один из глинолицых слуг Игрока. Круглый стол между стеллажами был накрыт только на двоих. Скатерть не уступала в белизне цветам жасмина, а тарелки были из серебра. Кто бы сомневался.

– А твой хозяин с нами есть не будет?

Слуга покачал головой:

– Он попросил нас накрыть только для вас и мисс Фэрбер.

Сев за стол, Клара положила на подол бледно-желтого платья белоснежную салфетку.

– Уилл, ты тоже не голоден?

Да нет, есть он хотел. Хотя не понимал ни того, где они, ни того, как их перенес сюда лес, где пахло корицей и серебром.

Усевшись на призывно пустой стул напротив Клары, он наблюдал за тем, как слуга наполняет тарелки.

– Ты в нее влюблен?

Значит, все-таки не обойдется. Клара, как и прежде, сразу перешла к делу. Она ненавидела тайны. А есть ли у нее мысли, которых она стыдится, поступки, о которых ей хотелось бы забыть? Он, по крайней мере, о таких не знал. Но он и не ожидал бы в один прекрасный день увидеть ее рядом с другим мужчиной. Да еще с бессмертным, чей взгляд постоянно заставлял его чувствовать себя каким-то несмышленышем.

– Уилл! Ты любишь Шестнадцатую?

Он уставился в свою тарелку. Тело еще плохо слушалось от изнеможения после прямо-таки бесконечного поединка с другим ольховым эльфом. Это ведь было, да? Сколько самураев Воина он уложил? Не вспомнить. Много. Кровь лилась почти как в тот раз, когда он защищал короля гоилов у того на свадьбе. Нет. Кмен и нефритовый гоил. Две стороны одной монеты. Доводилось ли ему еще когда-нибудь чувствовать себя таким же счастливым? Нет. Что произошло? Он вернулся в свой мир – с Кларой.

– Я вижу, как она на тебя смотрит. А ты – на нее.

Что ей ответить? Да, я люблю Шестнадцатую. Сам не знаю почему? Он взял серебряную вилку, заждавшуюся рядом с серебряной тарелкой.

– Игроку не следовало приводить тебя сюда. Ты ненавидишь этот мир. Я отведу тебя назад, как и обещал.

Он и сам понимал, как нелепо прозвучали его слова. К тому же он не ответил на вопрос.

– Остаться или уйти – это мне решать, разве нет?

Налитое слугой красное вино было крепким, и костюм его резко чернел на фоне белой скатерти. Белый, красный, черный… Цвета из сказок.

Клара вытерла салфеткой губы.

– Она ведь не человек, да? Она меняла лица. Думала, я не вижу. Игрок говорит, что она в родстве с феями и что ты не виноват. Что в нее все мужчины влюбляются.

В родстве с феями? Фей больше нет. Но как ей это объяснить, не рассказывая всего? Что он убил, потому что его толкнул на это Игрок. Мы пришли в отчаяние. Где кончается правда и начинается ложь? Уиллу почудилось, что он слышит шепот книг на стеллажах. На свете тысячи историй, Уилл Бесшабашный. Как ты собираешься определять, какая правдивая? Что, если все они правдивые?

Клара отложила салфетку.

– Уилл, в этом мире другие правила. Разве с самого начала было иначе? Все, что мы, как нам кажется, знаем, здесь не годится. Однажды мы уже возвращались, чтобы забыть, что здесь произошло. Но это произошло. У тебя вновь кожа из камня, и любишь ты другую.

Она встала.

– Игрок помог мне, когда ты пропал. Он был рядом, ничего не требуя взамен. Он умен и мудр, и я могу многому у него научиться. Я не вернусь.

Слуга открыл перед ней дверь.

Прежде чем выйти в коридор, она еще раз обернулась:

– Тебе стоит поговорить с ним о своей матери. Он чудесно говорит о ней. С ума сойти. Мне только сейчас вспомнилось, что я несколько раз видела его в больнице сидящим у ее постели. Он говорит, что пытался вылечить ее, но она психологически так и не оправилась от того, что твой отец ей изменил. Это ее в конце концов и убило.

Она ушла, и Уилл не успел ничего возразить.

О, с Бесшабашным не церемонились, но палач почти не оставлял следов. Лорды Ониксы восхитились бы его мастерством. Каждый раз, прежде чем забрать снова, его на несколько часов оставляли в покое: он им нужен живым. Но даже в это время Неррону мало что удавалось из него вытащить.

– Они хотят знать, где Лиса.

– Зачем?

– Думаешь, они мне об этом сообщили? Они не знают, где она. Это все, что меня интересует.

– А что с твоим братом? Он тоже здесь? Они его поймали?

Качает головой:

– Не думаю. Никого из остальных здесь нет.

Прекрасно. Неррон пытался убедить себя, что это в любом случае хорошо, но старался не думать о том, как там Щенок, совсем один в большом яростном мире, а тем паче – рядом с Шестнадцатой. Похоже, она все-таки не сдала его своему создателю, потому как Неррона с Бесшабашным, несомненно, похитил он. Они-то ничего не помнили, но на приносящего им еду голема – да, это точно был голем – его серебряный хозяин производил до того сильное впечатление, что он только о нем и говорил. Игрок! Удивительно, что голем не выцарапал у себя на глиняном лбу имени хозяина! Все они были големы: надзиратели, стража… «Смотри-ка, – казалось, говорил их взгляд, когда они с нескрываемым любопытством таращились на Неррона. – Не больно-то ты от нас и отличаешься, гоил. Камень, глина – какая разница?!» Неррон охотно объяснил бы им, в чем разница, заехав каменным кулаком в их глиняные лица, но был слишком благодарен за то, что его пока только мурыжат в камере. Один из големов утверждал, будто гоил угодил сюда просто по ошибке. Это, мол, как-то связано с ведьмой-вороной и призрачным лесом. Големы… Лорды Ониксы какое-то время экспериментировали с производством глиняных рабов, но все они оказывались бесполезными по причине глупости. Здешние такого впечатления не производили, хотя их лица, отражаясь в гладких серебряных стенах камеры, выглядели еще более грубыми и незавершенными.

Неррон пока не видел ничего, кроме этих стен, а Бесшабашный рассказывал только о бесконечных коридорах и еще одном серебряном помещении без окон. Когда стражники приводили его назад в камеру, металл раздвигался как занавес, а когда они уходили, смыкался вновь. Тысячу раз Неррон проводил по нему рукой, постукивал, бил, бормотал волшебные открывающие заклинания на таком количестве наречий, что язык себе намозолил… Стена не открывалась, и – что раздражало больше всего – все, что отражалось в серебре, застревало там практически до бесконечности. Неррон видел на стенах уже сотни собственных лиц… дьявольский способ изматывать заключенных. С мерцающей поверхности металла на него, рассеиваясь с большой неохотой, неотрывно смотрели вся его ярость, изнеможение, малейший страх. Утешало его лишь то, что Бесшабашному приходилось еще хуже.

Должно быть, Игрок – тут их мнения совпадали – доставил их в свой прежний дворец. И дворец этот сильно отличался от крепости, где изображал из себя самурая другой ольховый эльф. Неррон задавался вопросом, не один ли это из оставленных серебряных дворцов, о которых знал каждый гоил и которые находились гораздо глубже под землей, чем их собственные города. Много лет назад он пытался найти один из них, но не обнаружил ничего, кроме серных озер и окаменелых лесов, если не считать чуть не сожравшего его слепого варана. Если они действительно так глубоко под землей, сбежать будет еще сложнее. Но какая-то возможность найдется. Возможность находилась всегда. Вопрос только в том, брать с собой Бесшабашного или нет?

Они проторчали в камере уже двое суток (чтобы не утратить чувство времени, Неррон считал, сколько раз им приносили еду), когда у Бесшабашного началось кровохарканье. Это решило вопрос. Он сбежит один. С таким подорванным здоровьем Джекоб Бесшабашный ему не помощник, скорее наоборот. На долю секунды Неррон забеспокоился, что расскажет Щенку, но уж наверняка ему придет в голову какая-нибудь трогательная история о кончине его старшего брата. Уилла Бесшабашного обмануть не сложно. Где бы он ни был. И если он еще жив… Об этом он старался не думать, как старался не смотреть на свои бесчисленные отражения. Идиотизм какой-то, до чего он привязался к этому юнцу. Даже больше, чем идиотизм.

Возможность побега ему обеспечил сам Бесшабашный. Когда его забирали в очередной раз, он не стал облегчать работу охранникам. Может, хотел доказать себе, что еще не все кончено. В любом случае он отбивался до того успешно, что охранники на несколько драгоценных секунд забыли про Неррона. У пленников, конечно же, отняли все, что было с собой, но костяную кисть у него не нашли, как и бездонный кисет. Кто бы там ни натаскивал големов, он ничего не знал об одежде из кожи ящериц и о том, как гоилы хранят свои маленькие секреты.

Много хлопот Бесшабашный доставил глинолицым и в коридоре, и они не заметили, как мимо них прошмыгнул гоил размером с мышь, а равно и того, что камера осталась пустой.

Неррон смотрел вслед своему бывшему конкуренту, когда охранникам все-таки удалось того уволочь. Вот и конец ему, знаменитому Джекобу Бесшабашному. Сгинет в подземном дворце, оставляя титул лучшего охотника за сокровищами Бастарду. Готов ли Неррон теперь простить ему, что тот лишил его арбалета и частенько находил сокровища раньше его? Нет.

Коридор оказался бесконечным, как его и описывал Бесшабашный. Но по крайней мере, как с облегчением отметил Неррон, он был из приятного глазу серого камня. Охранники потащили Бесшабашного налево, и Неррон решил повернуть направо. Спустя какое-то время он натолкнулся на двух других стражников, которые из-за мышиных размеров его не заметили и были настолько любезны, что показали, как открывать серебряные камеры. Они легонько дышали на них. Трижды. До смешного просто. Хорошо, если двери реагируют и на дыхание гоила – на случай, если его опять поймают. Откуда такой пессимизм, Бастард?! Нет, он раздобудет оружие, а затем исчезнет отсюда навсегда!

Обычно Бесшабашного возвращали через три часа. До того, как они обнаружат пустую камеру, времени не много – особенно на мышиных ножках. Прошло, по расчетам Неррона, уже полчаса, когда в конце коридора показались зарешеченные ворота. Ведущая за ними наверх широкая лестница выглядела многообещающе. Два стражника, которые их охраняли, спорили с каким-то юношей, подозрительно смахивающим на зеркалолицего. Споры между одуревшими от скуки стражниками уже не раз помогали Неррону бежать или пробираться в места, считавшиеся очень хорошо охраняемыми. Всего в нескольких шагах от спорщиков он увидел открытую дверь. За ней, как он надеялся, находилось служебное помещение с оружием, но, чтобы это оружие украсть, необходимо было рискнуть принять обычные размеры, хотя его в любую минуту могли застичь врасплох стражники. Плевать. У него нет выбора. Без оружия он не сможет в бегах охотиться, не говоря уже о слепых варанах: встретиться с ними безоружным он не хотел бы и в страшном сне.

Он взял было костяную кисть, но голос зеркального существа заставил его остановиться. О да, тот явно был того же рода-племени, что и Шестнадцатая. От них у Неррона по-прежнему по каменной коже мурашки бегали.

Бастард сомневался, что верит в какое-то свое предназначение. В предназначение Щенка – да. Но Бастарда? Нет. И все же. Разговор, который он, крошечный, как мышь, подслушивал среди ножей, арбалетов и ружей в застенках бессмертного, сильно этим попахивал. Похоже, кто-то желал покровительствовать его королю – возможно, богиня его матери, а может, какой-то бог, не благоволящий ольховым эльфам. Кто бы это ни был – он послал Бастарда в нужное место.

Зеркалец описывал големам, как их серебряный господин задушит гоилов в их норах, словно крыс, потому что те со своими постоянно растущими городами слишком приблизились к его дворцу. Вонючие, омерзительные каменнокожие… Его господин их никогда терпеть не мог. А что вообразил себе их король, выставляя себя хозяином этого мира?! Скоро они докажут, что он обычный смертный. Серебряных слов, высказанных с высокомерием, знакомым Неррону по манерам Шестнадцатой, оказалось достаточно, чтобы он почувствовал ярость, очень легко вспыхивающую во всех гоилах. Неррон ощущал ее багряной и жаркой. Вот они и пришли, темные времена, о которых рассказывалось в старых сказках! Он должен найти Щенка! Нефритовый гоил защитит Кмена! Он сделает его непобедимым, даже для банды бессмертных. Но зеркалец продолжал говорить.

Он рассказал о награде за поимку, до того щедрой, что об этом говорит весь мир над и под землей: король гоилов обещал ее тому, кто приведет к нему убийцу Темной Феи. Он хочет собственноручно казнить своего легендарного телохранителя, чтобы отомстить за бывшую возлюбленную. А кто это все так ловко устроил? Игрок – хитрец, Игрок – серебряных и стеклянных дел мастер, Игрок – создатель невероятных существ – о, этот зеркалец невыносимый хвастун! – и все благодаря терпению, уму и непревзойденному коварству. Король гоилов, этот наивный дурак, приговорит к смерти собственную непобедимость, не подозревая, под чью дудку пляшет.

Бастарда буквально трясло от ярости. Она выжигала ему разум и сердце. Его съежившееся тело еле выдерживало ее.

Один из големов тяжело протопал в служебку, чтобы зарядить ружье свежими патронами. Снаружи другой похохатывал с зеркальцем. Все споры были забыты. Зачем сражаться друг с другом, когда можно растоптать гоилов?

Думай, Неррон. Думай.

Нужно сообщить Кмену о том, что он услышал. Но этого недостаточно. Тот все равно захочет отомстить. Ни одного гоила невозможно убедить отказаться от мести, особенно их короля. Сможет ли он чем-то умилостивить Кмена?

Зеркалец за дверью все восхищался наступлением серебряных времен, и тут Неррону пришла в голову одна идея… Не слишком хорошая, но все же идея. Ее подали ему мрачное детство и воспоминание об отце. Големы отправились совершать обход, и Неррон услыхал, как зеркалец отпер решетчатые ворота и стал подниматься вверх по лестнице, чьи ступени так многообещающе шептали слово «побег». Но Бастард не скользнул вслед за ним.

Он провел костяной кистью по руке и, как только позволили сопровождающие рост боли, засунул в бездонный кисет два револьвера и нож. Пока он спотыкаясь добирался по коридору в камеру, тело его горело, будто кто-то живьем сдирал с него кожу. Он подышал на серебро, оно действительно раздвинулось, и, когда големы доставили Бесшабашного, ничто не выдавало, что Бастард куда-то уходил.

Бесшабашный был без сознания, как обычно, когда его приносили после допроса. Неррон не сводил глаз с неподвижного тела, а в голове у него звучал издевательский голос зеркального существа. Интересно, что сказал бы Щенок про его заявления о Кмене и гоилах, сделанные таким же стеклянным голосом, как у Шестнадцатой? Каменнокожие… Они уже привыкли к враждебности людей, а скоро у них появятся враги-бессмертные. Ярость зрела в Нерроне, как нарыв. О ярости гоилов ходили легенды, знакома она была и Щенку. Она пожирала весь страх и наполняла тело огнем – тем огнем, что переплавляет камни в лаву и горит в коже Кмена.

Неррон закрыл глаза, чтобы вместо серебра увидеть юного гоила, которого его отец велел казнить, когда не смог найти его старшего брата. Тот страшно кричал и уверял в своей невиновности, но это не имело никакого значения: один из самых древних гоильских законов гласил, что один брат может отвечать за вину другого. Его отец часто применял этот закон, чтобы наказывать врагов, если до них самих было не дотянуться. В жизни Неррона редко находился повод благодарить отца, но в серебряной камере ольхового эльфа он был ему благодарен. Джекоб Бесшабашный оплатит долг нефритового гоила. Он уж точно не станет кричать и рыдать, как тот юный гоил. И когда Кмен выстрелит ему в грудь и в голову, скорбь короля по Фее наверняка несколько смягчится. Достаточно ли этого, чтобы спасти нефритового гоила? Время покажет.

Бастард научит этих серебряшек, что с гоилами шутки плохи.

Теперь оставалось только поставить Бесшабашного на ноги.

Фаббро. Говоря о мучителе Джекоба, големы понижали голос до нервного шепота. Он тоже явно был ольховым эльфом, но в отличие от Игрока показывался на глаза таким уродом, что по сравнению с ним красавцами были даже одноглазые лешие, откусывающие носы ничего не подозревающим путникам в Лотарингии. Когда Фаббро вонзал в грудь Джекоба свои двенадцать пальцев, казалось, будто он ищет в шкатулке для рукоделия нужные нитки. Нет, Джекоб был не в лучшей форме, когда наконец нашел в себе силы открыть глаза.

– Я уж думал, ты собрался в царство мертвых, – прошептал Бастард. – Наши гостеприимные хозяева с тобой и правда неважно обращаются. Предлагаю с ними распрощаться.

– Да ну! И как мы это осуществим? – Джекоб сумел встать, перебирая руками по серебряной стене.

Бастард раскрыл ладонь. Их похитители не так умны, как кажется. Костяная кисть по-прежнему у него. Игрок сдерет с них глиняную кожу, если когда-нибудь об этом узнает.

– Погоди. – Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Как-никак перед ним Бастард, его заклятый враг. – Почему бы тебе не сбежать одному? Я вряд ли тебе помощник.

– Щенок меня убьет, если я оставлю его старшего брата в серебряной камере. – С ответом Бастард помедлил, но, может, ему просто было неловко показать, что мнение брата Джекоба для него что-то значит.

Джекоб искал у Бастарда в лице с прожилками подтверждение тому, что тот лжет, но читать в лицах гоилов он так и не научился. Даже в лице Уилла.

– И как моему брату удалось растопить твое каменное сердце?!

– Он не такой, как ты. Этого достаточно?

Для дальнейших расспросов Джекоб был чересчур измотан. Да и нечто похожее на внезапно забрезжившую надежду вызвало у него слишком большое облегчение, даже если в это с трудом верилось одурманенному болью рассудку.

Бастарду действительно удалось открыть камеру, и, едва оказавшись в коридоре, они уменьшились. Все прошло почти безболезненно, как гоил и предсказывал, но Джекоб помнил страдания Бастарда при возвращении в обычное состояние. Не важно. Перспектива вырваться из застенков Игрока компенсировала гнусное ощущение от того, что он стал мелким, как крысеныш. Как крысеныш, Джекоб? Да ты не больше мышонка! Между сеансами у Фаббро всегда проходили считаные часы. Значит, времени у них в обрез, но их глиняные охранники шустростью не отличались, и это давало надежду на то, что преследовать беглых пленников они будут с той же медлительностью.

Бастард привел Джекоба к решетчатым воротам, которые при их теперешнем росте не были для них препятствием, чего, к сожалению, нельзя было сказать о лестнице за ними. Чтобы преодолеть первую ступеньку, Джекоб взобрался на плечи гоила, а затем подтянул его к себе наверх, но уже через две ступени им пришлось поменяться ролями, потому что у Джекоба ноги дрожали от напряжения. Нет, помощи от него действительно никакой, и на каждой следующей ступени он морально готовился к тому, что Бастард передумает и отошлет его обратно, но они добрались до конца лестницы, хоть и длилось это целую вечность. Наверху их ожидала большая входная дверь, тяжелая и без всяких украшений. До ручки им при их мышином росте было не дотянуться, и Бастард, выругавшись, уже достал было костяную кисть, как дверь отворилась и оттуда вышел зеркалец. Он был как две капли воды похож на Семнадцатого, и Джекоб на мгновение решил, что брат Шестнадцатой вернулся, – пока не вспомнил, что Игрок, вероятно, часто давал своим детям из стекла и серебра одни и те же лица. Как только зеркалец прошел мимо, Бастард потянул Джекоба за собой, и они едва успели юркнуть в дверь до того, как она захлопнулась.

Повезло. Им действительно повезло. Только вот сил бы ему побольше. За дверью открывался огромный зал, его белый мраморный пол простирался перед ними замерзшим озером. Навстречу им раздавался стук молотков, а воздух был насыщен пылью. Она окутывала дымкой пространство между колоннами, увенчанными ветвями с хрустальными подвесками и подпирающими стеклянный потолок. Очевидно, Игроку перестала нравиться эта роскошь. На строительных лесах вдоль высоких стен десятки рабочих с такими же глиняными лицами, как у тюремных охранников, сбивали штукатурку. Грохот надежно перекрывал любой звук от их мышиного размера сапог, но из-за падающей со всех сторон отбитой штукатурки им несколько раз пришлось прятаться под лесами.

В конце зала было три двери. Бастард с Джекобом переглянулись, и у обоих во взглядах читалось одинаковое любопытство, непременно пробуждавшееся в них при виде запертых дверей. О да, они сделаны из одного теста, хоть и не выносят друг друга.

– Средняя, – шепнул Бастард. – С серебряными розами. Окаменелая древесина… выглядит многообещающе.

Он явно имел в виду не самый короткий путь для побега. Но как же можно в таком зале не думать об охоте за сокровищами?!

– Я за правую. С зеркалами по углам и буквой «И», по имени Игрока, в центре.

Пожав плечами, Бастард вынул из кармана Костяную кисть.

– Полагаю, ты не собираешься ждать, пока кто-нибудь нам ее откроет?

Нет.

Охотники за сокровищами.

Во дворце Игрока было множество дверей, и с каждым следующим залом, куда они прокрадывались, Джекобу все острее не хватало рядом Лисы. Ей ничто не угрожает, Джекоб, пока Игрок велит пытать тебя, чтобы узнать, где она. Он повторял это себе вновь и вновь. Ему бы еще поверить в это!

Фаббро отнял у него все силы. И все же, несмотря на то что ему чересчур часто приходилось прислоняться к какой-нибудь из колонн, он, как и Бастард, не мог просто искать кратчайший путь к спасению, не замечая окружающие их сокровища.

Гоил вовсю пользовался тем, что руки у Джекоба после пыток действовали не так проворно. За некоторые из тех предметов, что Бастард запихивал в свой бездонный кисет, Джекоб, не раздумывая, пожертвовал бы пальцем, но сокровищ вокруг оставалось предостаточно. В каких-то залах на их пути шел ремонт, но до опасного много попадалось и таких, где среди завешенной простынями мебели можно было спокойно рыться во всяких сундуках, коробках и корзинах, которые големы доверху набили сокровищами Игрока.

Джекоб, ты в бегах! Забудь про сокровища.

Те считаные часы между пытками наверняка давно прошли, но всегда находился еще один, последний коридор, куда им хотелось прокрасться. Может, каждый из них ждал, что к осторожности призовет другой? Может, они забыли о времени из-за отсутствия дня и ночи? Весь дворец освещался фосфоресцирующим камнем. Окна были закрыты серебряными ставнями – могло показаться, что внешнего мира не существует, и, кроме стука молотков, они слышали только собственные шаги. А вдруг Игрок заколдовал дворец и никому, кто в него вошел, его уже не покинуть? Возможно. Серебряное яблоко, которое Бастард вытянул из одного ящика, свечи, зажигающиеся от хлопка в ладоши, павлинье перо, которое, когда Джекоб провел им вдоль рукава, превратило ткань в сине-зеленые перья… Как же тут устоять?!

В конце концов слабость – дело шестипалых рук Фаббро – заставила его образумиться. Ему приходилось все дольше отдыхать, прислонясь к колоннам, и его затуманенный видом сокровищ разум наконец осознал, что нужно немедленно покинуть дворец, если они не хотят вновь очутиться в своей темнице.

Джекоб с усилием открыл один из серебряных ставней, и стало очевидно, как сложно будет это сделать. От увиденного у него, без преувеличения, перехватило дыхание. К усеянному стеклянными сталактитами своду бесконечной пещеры вздымался лес серебряных башен, а глубоко под ним стены главного дворца терялись в темных водах озера – если это было озеро, а не подземное море. Берегов Джекоб не разглядел. Над поверхностью висели клочья бледно-желтого тумана, и нигде не наблюдалось ни одного моста.

– Мы называем эти озера Плотоядными. – Бастард встал рядом с ним. – Они на этой глубине не редкость. Думаю, название объяснять не нужно?

Слова Бастарда не оставляли никаких сомнений: сейчас они на его территории, и, глядя на воду в сернистой дымке, Джекоб чересчур ясно осознал, что без гоила у него нет ни малейших шансов выбраться наверх.

– У гоилов любой правитель сделал бы доступ к такому дворцу только сверху: через скрытый среди сталактитов туннель в пещерном своде, по выдвижному мосту, ведущему наверх вон с той, самой высокой башни… – Открыв окно, Бастард выглянул наружу. Внутрь проник горячий воздух с запахом серы. – Уверен, что где-то такой путь наверх есть, – пробормотал он. – Но отсюда не все башни видны. Чаще всего мост спрятан так хорошо, что его замечаешь только вблизи.

Бастард высунулся дальше, но Джекоб втащил его обратно и закрыл окно. Охранники действовали еще медленнее, чем ожидалось, но теперь они были на подходе. Их шаги коварно долго заглушал стук молотков. Джекоб слышал их голоса, охранники о чем-то перекрикивались. Беглецы наверняка оставили множество следов.

Они прошли в очередную дверь. На этот раз без выбора. Проход за ней был очень незатейливым и, по-видимому, предназначался для прислуги. Вскоре они наткнулись на узкую лестницу наверх.

– Самая высокая башня – слева от нас, – шепнул Бастард, когда они поднимались по ступеням. Господи, ноги у Джекоба как у старика, и уже через пять ступеней он запыхался. Гоил тянул его дальше. – Даже если мы не найдем дорогу наверх, мы сможем оттуда добраться к одному из сталактитов.

– И каким же образом? – прохрипел Джекоб. – У тебя с недавних пор растут крылья?

Гоил вытащил из бездонного кисета маленькую жестянку, где лежала волшебная вещица, прекрасно знакомая Джекобу. Волос Рапунцель. Да, он перенесет их через любую пропасть. Свой такой же он потерял в крепости короля гоилов. И высмеял бы любого, кто тогда рассказал бы ему, что в один прекрасный день волос Рапунцель освободит его из темницы.

– Да, Бастард владеет искусством открывать нужные ящики. – Гоил вернул жестянку в кисет. – Вот выберемся отсюда и сравним добычу. Может, поспорим, кто победит?

Нет, в этом соревновании Бастард уже победил. Гоилу так часто приходилось помогать Джекобу на крутой лестнице, что того мутило от стыда. В окно они увидели, что многие башни соединяются с главным дворцом крытыми мостами. Лестница вела к одному из них. Полностью из стекла, этот мост не предоставлял возможности укрыться, зато позволял лучше рассмотреть озеро вокруг дворца Игрока. Да, это было озеро. На этот раз им удалось издали разглядеть берег, но не было ни мостов, ни лодок, которые помогли бы туда перебраться.

По мосту они перешли в башню, где ремонтом и не пахло, и вся роскошь там не была складирована в коробки или задрапирована простынями. Никогда прежде Джекоб не видел ничего подобного. Красота ослепляла. Стены и потолки покрывал мерцающий слой творений ювелирного искусства из золота и серебра: листья, цветы, плоды и животные, воспроизведенные с тем же совершенством, что и розы, цветущие на рамах зеркал Игрока. Охотник за сокровищами в Джекобе вновь забыл, что он в бегах. В серебряных ветвях он обнаруживал мифических существ, лица, выглядывающие из-под мерцающих листьев… А потом…

Джекоб остановился столь внезапно, что гоил огляделся в растерянности. На закругленных стенах башни висело более двух десятков картин. Может, это воспоминания Игрока? Вот картина с изображением Венеции, вероятно в этом мире, а там – Нью-Йорк, тот самый, где Джекоб вырос, на некоторых – сплошь темные леса или волны, из которых на зрителя глядели русалки. Но большую часть составляли портреты. Зачастую поблекшие краски, одежда изображенных на портретах людей – все свидетельствовало о том, что это воспоминания Игрока. Два портрета были в особенно дорогих серебряных рамах, покрытых листьями, цветами и ветвями, а в ветвях пели соловьи. На одном художник изобразил Уилла в возрасте семи-восьми лет, а второй был портретом их матери. Лицо у нее было задумчивое, каким его помнил Джекоб, но еще не такое печальное, как в ее последние годы. Одежда обоих мало соответствовала как роскошным рамам, так и дворцу, со стен которого они взирали на Джекоба: на Уилле была футболка с эмблемой баскетбольной команды, на матери – черные джинсы и голубая блузка – на ней частенько оставались следы пальцев и губ маленького Джекоба.

– Бесшабашный! Корни пускаешь? – Бастард нетерпеливо махал ему рукой, призывая двигаться дальше, но ноги Джекоба просто отказывались идти.

Значит, Игрок не соврал. Его мать и ольховый эльф…

– Странная одежда. – Бастард встал с ним рядом. – Дай угадаю. Она напоминает тебе какую-нибудь бывшую любовь. Если хочешь знать мое мнение – Лиска куда привлекательнее.

– Это моя мать.

Надо же! При этом слове каменное лицо Бастарда смягчилось. Выражение его лица с прожилками малахита говорило о нежности и любви, а не о чувстве вины, которое тут же возникало при слове «мать» у Джекоба. И он впервые позавидовал гоилу. Нет, неправда. Из-за теплых отношений с его братом он Бастарду тоже завидовал.

Гоил только сейчас заметил портрет Уилла:

– Что, черт побери… Это…

– Да.

Джекобу что-то послышалось за спиной.

Когда он обернулся, в дверях, через которые они вошли, стоял голем. Несмотря на свою неуклюжесть, двигались эти существа поразительно бесшумно. Этот возвышался над беглецами почти на целую голову, очень мускулистый, как большинство из них. Детская неоформленность их лиц была обманчивой. Они были далеко не кроткими. Охранники в тюрьме, когда ссорились, лупили друг друга почем зря.

– Я Дзета, страж этой башни. Полагаю, передо мной охотник за сокровищами, которого взял в плен мой господин? И каменный человек, неожиданно угодивший в наши камеры в придачу? – Голем с большим интересом разглядывал кожу Бастарда. – Мне всегда было любопытно, как ты выглядишь. Лучше бы наш господин дал нам такую кожу, как у тебя. Она, похоже, куда более долговечна. Но дело не в тебе. – Он обернулся к Джекобу. – А вот за твой побег охранники заплатят минимум одним пальцем. Вот эти Фаббро отрубил мне за то, что я разбил одно из его зеркал. Он делал это с большим удовольствием. – Голем поднял левую руку. Там остались только большой и указательный пальцы и обрубки вместо остальных. Он улыбнулся. – Фаббро не нравится, что голему мой господин позволяет входить в эту башню, а ему – нет. Фаббро очень гордится своим злодейством, но боится магии моего господина.

Его безгубый рот выглядел щелью в глиняной коже.

– Кто знает, что мой господин с ним сделает, услышав про ваш побег, – прибавил он. – Признаться, жду не дождусь. И мне нужно-то всего лишь показать вам, как сбежать из этого дворца. Этот день щедр на неожиданные радости.

Бастард недоверчиво взглянул на Джекоба. Да, это, пожалуй, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Голем, желающий поквитаться с Фаббро. Это желание Джекоб хорошо понимал, но могут ли они доверять голему? Для Бастарда ответ на этот вопрос был, похоже, так же неочевиден.

Освободив проход к ведущей на мост двери, Дзета подошел к портрету матери Джекоба:

– Розамунда. Так ее звали… Розамунда Бесшабашная, урожденная Земмельвайс. Мой господин был очень влюблен в нее. Влюблен и по сей день.

Бастард посмотрел на дверь. Может, голем хочет проверить, не попытаются ли они бежать? Или страж видит, что портреты матери и брата приковывают Джекоба к этому месту надежнее любых кандалов?

– Ты ее старший сын, так? – Дзета смахнул налет пыли на раме картины, с которой на них смотрела Розамунда Бесшабашная. – Мы однажды уже встречались: на острове, где мой господин жил в другом мире. Ты, конечно же, не помнишь. Для вас мы все на одно лицо.

Джекоб попытался вспомнить его, но Дзета был прав. Глядя на слуг Игрока, он видел лишь, что это големы, и никогда не допускал, что они могут отличаться друг от друга.

– Мой господин был очень счастлив, когда родился твой брат. Он всегда надеялся, что сын, которого они с твоей матерью произвели на свет, в один прекрасный день завершит его изгнание. Именно так и случилось. Мой господин любит, чтобы все шло по плану. Однако даже для него оказалось неожиданностью, что одна из предков вашей матери родом из этого мира.

Сын, которого они с твоей матерью произвели на свет. Джекоб не отрываясь смотрел на портрет брата. Что одна из предков вашей матери родом из этого мира… Эти слова голема превращали всю жизнь Джекоба в глину и лепили ее заново, придавая ей новый вид.

– Знаешь, почему мой господин тебя не любит? – спросил Дзета. – Ты слишком похож на его соперника – Джона Бесшабашного, смертного, которого так и не смогла забыть Розамунда. Мой господин очень ревновал к нему. Но потом родился твой брат, лицом он был в Розамунду – и с его бессмертной кровью в жилах. Даже Фаббро не смог бы выковать для него лучшего оружия против фей.

Дзета подошел к Джекобу. Он был таким высоким, что Бесшабашному, когда тот остановился перед ним, приходилось смотреть на него снизу вверх.

– Мой господин связывает с твоим братом большие надежды. Но ты… ты всегда был у него как кость в горле. Думаю, ты еще жив лишь потому, что тоже ее сын.

Он развернулся:

– Пойдемте. Когда-нибудь они начнут искать вас и в этой башне.

Он призывно махнул рукой, но Джекоб по-прежнему был не в состоянии двинуться с места.

Мой господин связывает с твоим братом большие надежды. Этот портрет Уилла очень удался. Игрушку, которую он держал в руках, принес ему Джекоб, из мира, открытого им по ту сторону зеркала их отца. Их? Его отца. И это было зеркало Игрока. …что одна из предков вашей матери родом из этого мира. Не потому ли он сразу почувствовал себя здесь как дома? Нет. Нет, все это ложь. Ведь он во дворце Игрока! Чего он ожидал? Но почему его сердце верит голему? Оно верило каждому его слову.

Джекоб почувствовал, что Бастард схватил его за руку.

– Ну, давай уже! – сказал тот. – Позже все обмозгуешь! Ведь новости не так уж плохи! Ладно, с любовниками твоей матери не повезло, но не вздумай рассказать брату, что ольховый эльф его отец! Он – нефритовый гоил! Это все, что ему нужно знать о себе! Черт, теперь-то понятно, почему вы двое такие разные.

И он потащил Джекоба с собой.

Вслед за големом.

Кожа Шестнадцатой заживала быстрее, чем предполагал Игрок, а улыбки, которые посылала ему Клара, теплели с каждым днем. Удивительное время. Казалось, Воин и остальные где-то очень далеко. Его почти не волновал продолжавшийся зуд кожи. Даже легкую панику, охватывающую его порой из-за того, что ворона до сих пор не нашла следов Лиски, унять было не трудно: он же хорошо помнил, сколько у людей длится беременность. На самом деле его интересовала только Клара.

Все действительно было как тогда, и нет, он не хотел углубляться в размышления о том, чем это закончилось. Но лицо сына Розамунды не давало ему забыть. За их совместным ужином Уилл по-прежнему был очень молчалив, и Игрок часто ловил на себе его настороженный взгляд. Но теперь Уилла удавалось иногда уговорить вместе покататься верхом, и он не мог скрыть, как благодарен за исцеление Шестнадцатой. Младшенький Розамунды, совсем как его мать, плохо умел скрывать, что творится у него на душе, разве что в те моменты, когда кожа становилась нефритовой. Поэтому Игрок велел големам подмешивать ему в еду траву, которая пока надежно препятствовала прорастанию нефрита. Она действовала против многих видов магии фей, почему же не против этого?

Да, возможно, Уиллу пора заглянуть в зеркало. Он уже много раз проходил мимо него, даже не предполагая, кого встретит за прикрывающей зеркало тканью. Возможно.

– Мой господин. – В дверях стоял Тета. – Простите за беспокойство.

Войти он не решался. Все слуги знали, что в теплице, где Игрок выращивал некоторые из редчайших своих растений, он хотел быть один. Кроме того, все наверняка слышали, что упустивших Джекоба охранников он велел сбросить в озеро. Они растворились там как мыло. Вероятно, с кем-то из них Тета был знаком.

Старшенький Розамунды сбежал. Оно и понятно. Как же часто он вынужден был выслушивать их с матерью бурные дискуссии! В погоню за ним Игрок послал пару зеркальцев, но те все еще слишком восприимчивы к чарам этого мира, а из големов ищейки поистине никакие. Нет, ворона найдет Лиску. Только это и важно. Это положит конец всему – феям, их заклятьям и ребенку, которого не должно быть. Чтоб этого Джекоба вараны сожрали! А может, его прибьет гоил. Эти двое, говорят, враги. Гоил… По крайней мере, на фронте все шло по плану. После того как Игрок добился, чтобы нефритовый гоил убил возлюбленную Кмена, тот никогда уже не потерпит его рядом с собой, и сказочке о его непобедимости конец.

О да, никто так виртуозно не играет мирами, как он.

– Серебряный господин, к вам посетитель. – Тета стоял, склонив голову, как все они делали, обращаясь к нему. – Он говорит, что пришел издалека. Как посланник от… простите, у него странное имя. – Он заглянул в зажатую в руке бумажку. – То-си́-ро?

Игрок почувствовал, что на долю секунды теряет лицо. В самом прямом смысле слова. Из-под того, которое он предпочитал носить, проглянуло другое, но прежде, чем голем его увидел, Игрок вновь взял себя в руки.

– Тосиро́, – поправил он. – Его имя произносят с ударением на последнем слоге. Чего ждешь? Впусти его посланника.

Едва Тета немного приоткрыл дверь в теплицу, как что-то прошмыгнуло мимо него внутрь. На мгновение Игрок подумал, что это Лиска пришла к нему по доброй воле, не зная, что ее дражайший сбежал. А потом он увидел девять хвостов.

Кицунэ выпрямился в полный рост. Он постоял на задних лапах, словно для таких, как он, нет ничего более естественного, а затем превратился в нихонского юношу.

Юноша поклонился Игроку, но в этом почтительном жесте было больше издевки. Он не боялся Игрока. Похоже, он ничего не боялся, что не всегда свидетельствует о наличии ума, хотя дураком посетитель вовсе не выглядел.

– У Тосиро, Вечно Юного, следующее сообщение для Игрока Ненасытного: «Мне известны домыслы, которые ты обо мне распространял. Будь уверен, я этого не прощу. То, что ты ищешь, Лиска оставила под моей защитой. Ты играешь свою последнюю игру».

Вот он и закончился – мир. Иллюзия новых начинаний, надежда на то, что все старые призраки мертвы.

– Интересно. – Хорошо хоть голос звучит спокойно. – Передай своему господину…

– У кицунэ нет господина, – перебил его человек-лис. – Я посланник Тосиро, потому что мне нравится его запах. Твой запах, ольховый эльф, мне не нравится.

Его лисья магия наполняла комнату, как ржавый лунный свет, по которому в другом мире он вовсе не скучал.

– Где он?

– Не там, где был, и не там, где ты будешь его искать.

Кицунэ преобразился так быстро, что Игрок понял его намерения, только когда острые лисьи зубы глубоко впились в его левую руку. После этого он выпрыгнул сквозь стекло теплицы, будто оно не более чем оцепеневший воздух, и исчез под растущими позади теплиц деревьями.

Игрок уставился на залитую кровью руку.

На ней осталось всего пять пальцев.

Кицунэ сделал его руку рукой смертного.

Башня Игрока была высокой, но крайнее возбуждение не давало Джекобу ощущать изнеможение, когда он вслед за големом поднимался по бесконечной винтовой лестнице. Кто он? Этого Джекоб уже не понимал. Или понимал теперь гораздо лучше? Никогда прежде ему так сильно не хотелось поговорить с Лисой, но Игрок позаботился о том, чтобы он потерял даже ее. Он высеребрил ему все воспоминания: все ссоры с матерью, все слезы, его злость – и все необъяснимые взгляды Уилла, которые тот бросал на него…

Он остается твоим братом, Джекоб, даже если у него другой отец. Конечно, но даже их общая мать уже не та, кем он ее считал.

Голем привел их под самую крышу. К двери из серебра. Дзета велел им ждать на несколько ступеней ниже, чтобы металл поймал только его отражение.

– Впусти Дзету!

Дверь с легким звоном распахнулась. Дзета взмахом руки пригласил их в темное помещение, такое же круглое, как каморка башни, где Джекоб впервые вышел из зеркала, только значительно больше. Пол выстилала плитка из серебра и золота, а высокие окна, по одному на каждую сторону света, были, как и в главном дворце, закрыты серебряными ставнями. Голем зажег два газовых фонаря рядом с дверью, но большая часть помещения оставалась заполненной тенями, и в них прорисовывались силуэты столов, сундуков и статуй. Диван и кресло попали сюда из мира Джекоба – стиль двадцать первого века среди вещей, никогда не видавших света электрической лампочки. Какой из миров Игрок ценит больше? Комната в башне оставляла это в тайне.

– Каждый предмет в этом помещении связан с каким-то ценным для моего серебряного господина воспоминанием. – Дзета зажег еще один фонарь.

Светильники и шкатулки из серебра, мраморные бюсты (Игрок питал явную страсть к скульптуре), пиджак из радужного бархата, усеянный рубинами гребень, два стеклянных кинжала… Жадность, с которой Бастард все это разглядывал, похоже, очень забавляла голема. Джекобу же, напротив, приходилось заставлять себя фокусировать внимание на богатствах Игрока. Мыслями он был далеко отсюда, в другой башне, в квартире другого мира. Уилл и мать… Даже в его собственных воспоминаниях они теперь смотрели на него как чужие.

Ищи, Джекоб. Здесь должно быть что-то, что расскажет об Игроке больше. Но в голову приходили только портрет матери и нарисованный взгляд Уилла.

Голем открыл серебряные ставни на одном из окон. Проникший в комнату свет был похож на свет заходящего солнца. Может, ольховые эльфы, подобно гоилам, испытывают отвращение к яркому свету? Он не знал о них даже этого, а вот Игрок знает его лучше, чем он сам. Черт. В нем шевельнулась давняя бессильная злость, та самая, что переполняла его, когда их оставил отец. Его отец. Не Уилла.

– А что из всего этого твой господин любит больше всего?

Дзета одарил его насмешливой улыбкой:

– Любит? Моему господину, охотник за сокровищами, известно все о вожделении, но не слишком много о любви. Он боится ее.

И все же его мать Игрок любил. Ее портрет говорил не только о вожделении. Вероятно, ольховый эльф любил и его брата. По крайней мере, это защитит Уилла от него. Может быть.

Любимой сказкой матери Джекоба была сказка о шести лебедях. Рядом с диваном из его мира стоял круглый стол из волшебного дерева. Столешницу покрывали инкрустации. Над малахитовым лесом в обсидиановое ночное небо взлетали шесть лебедей из лунного камня. В центре стола стояла шкатулка из серебра с чеканкой. Джекоб подошел и открыл ее. Она была полна хрустальных флакончиков в форме человеческого тела. Когда Джекоб дотронулся до одного из флакончиков, бесцветная жидкость за шлифованным стеклом согрела пальцы.

– Свое дело ты знаешь, охотник за сокровищами, – сказал голем.

Бастард бросил на него раздраженный взгляд:

– Что это за жидкость?

Дзета посмотрел на него так, будто сомневался, стоит ли об этом говорить.

– Это эссенция любви, – наконец ответил он. – Мой господин охотно исполняет тайные желания смертных, но расплачиваются они за это дорогой ценой.

Джекоб взял один пузырек, и они зазвенели, как колокольчики. Скажи ему, Джекоб, что больше ничего не хочешь знать. Но ему нужно было это знать. Для себя и для Лисы. Дзета верно истолковал его молчание.

– Если ребенок – плод большой любви, – продолжал он, – он весь состоит из любви. Поэтому мой господин в качестве вознаграждения и требует вашего первенца. Он не пожирает их, как деткоежки. Он превращает их в стеклянные флакончики.

Подойдя к Джекобу, голем взял у него из рук пузырек и положил его обратно в шкатулку.

– Эликсир, добытый таким образом, позволяет ему чувствовать любовь, избавляя от боли, которой та чаще всего сопровождается. «Дзета, я затерялся в пространстве вечного льда, – сказал он мне как-то, – и только любовь в состоянии обогреть мою грудь, где нет сердца». Он раз за разом находил смертных женщин, позволявших ему испытывать любовь. Но любовь смертных очень легко проходит, и, пока мой господин ищет следующую женщину, пустоту в своей бессмертной груди он согревает микстурой из этих бутылочек. После отношений с вашей матерью она нужна ему все чаще.

Джекоб не мог оторвать взгляд от шкатулки. Как рассказать о ней Лисе? Нет. Она никогда об этом не узнает. Ему хотелось разбить эти флакончики, но это было бы все равно что окончательно убить детей, чья любовь в них содержится. Что, если есть какое-то волшебство, способное их вернуть?

Голем, похоже, знал, о чем он размышляет.

– Каменный человек уже много чего прихватил, – шепнул он ему на ухо. – Ты, кажется, тоже нашел себе что-то по вкусу?

Бастард был занят тем, что рылся в ящиках комода. И все же, прежде чем вытащить из потайного кожаного кармана под пряжкой ремня перо, Джекоб повернулся к нему спиной. Перо человека-лебедя. Его нашла и подарила ему Лиса. Все, чего им ни коснешься, исчезало и вновь появлялось лишь там, куда указывали пером.

Джекоб коснулся пером шкатулки, и Дзета его не остановил. Что он скажет Игроку, когда тот обнаружит, что шкатулка исчезла? Джекоб его об этом не спросил.

– Ты тоже задолжал моему господину, охотник за сокровищами, я прав? – Дзета погладил взлетающих на столе лебедей. – Не обманывайся на его счет. Твоего ребенка он хочет не для того, чтобы согреть свою бессердечную грудь. Одно из зеркал давно уже предостерегало его от твоей дочери. Он попытается убить ее до того, как она увидит свет эт…

Голем схватил Джекоба за руку. Кто-то поднимался по лестнице неровным, но решительным шагом.

Дзета нетерпеливо замахал рукой, указывая на массивный шкаф. Он впихнул их между висевшей там одеждой из мира Джекоба: рубашками и костюмами, сшитыми на память о мире, приютившем Игрока на восемьсот лет.

– Вы, должно быть, заблудились, зеркальщик, – услышали они сквозь закрытые дверцы голос Дзеты. – Этот дворец – настоящий лабиринт. Стоит пойти не по той лестнице – и ты уже ошибся башней.

Раздавшийся в ответ голос Джекоб знал слишком хорошо.

– Дзета. Остроумен, как всегда. Однако я никогда не ценил это качество в големах. – Пройдя такое множество ступеней, мучитель Джекоба тяжело дышал. Так же тяжело он дышал и когда изображал пыточных дел мастера. Причинять боль возбуждало его. – У нас с Игроком было много неприятных споров об интеллекте создаваемых нами существ. Порой мне хочется, чтобы он довольствовался тем, что зачинает детей со смертными женщинами.

– Без вашего искусства, маэстро Фаббро, нас бы всех не было. – Подобострастие в голосе Дзеты звучало фальшиво. – В глину, серебро, стекло… даже в его зеркала вдыхаете жизнь именно вы. С небольшой помощью моего господина. Боюсь, он нечасто проявляет благодарность.

От Фаббро явно не укрылась издевка в его словах.

– Он соблазнил меня помогать ему. Он всегда строил бизнес на желаниях, которые есть у всех нас, – чем сокровеннее и темнее, тем лучше. Он обещает их исполнить, а взамен требует то, что удовлетворяет его вожделения. Обещания свои, нужно признать, он выполняет.

Неровные шаги Фаббро, кажется, приближались. Бастард из-за одежды смотрел на Джекоба с тревогой.

– Этот дворец и правда лабиринт, – услышали они его голос. – Так его спроектировали. Я помогал Игроку с общими чертежами. Но тебе-то откуда это знать? Дворец построили больше четырех тысяч лет назад, а тебя мы сделали тому лет триста.

– Да, наша жизнь, к сожалению, коротка, – спокойным голосом отозвался Дзета. – У нас никогда не будет такого богатого опыта, как у наших бессмертных создателей. Утешает меня только мысль о том, что эта ограниченность жизни дает нам порой освежающую свободу.

– Свободу? – Мучитель Джекоба даже не пытался скрывать презрение к голему. – Еще одно качество, уж никак для рабов не желательное. А ты раб, Дзета, даже если Игрок сделал тебя своим первым слугой.

– Свое место я прекрасно осознаю, мастер Фаббро. – Голос голема оставался невозмутимым. – И как первый слуга моего господина вынужден вас спросить: что вы делаете в этой башне? Вы ведь, уверен, помните, что вход сюда разрешен исключительно мне?

Безрадостный смех Фаббро пробудил недобрые воспоминания о бесконечных часах боли и унизительной беспомощности. Джекобу с трудом давалось оставаться в укрытии.

На вопрос Дзеты его мучитель не ответил.

– До твоих ушей дошло, – вместо этого спросил он, – что из тюрьмы сбежали двое заключенных?

– Так и есть. Об этом говорят даже на кухне.

– Ну и?

– И что, зеркальщик?

Джекоб почувствовал, что Бастард рядом с ним ощупью ищет нож.

Долгое время было тихо, а затем Джекобу вновь послышались шаги. Да, они приближались. Он хотел распахнуть дверцы шкафа, чтобы опередить Фаббро, но его удержал голос Дзеты:

– Я действительно вынужден просить вас уйти. – Голос голема звучал по-прежнему невозмутимо, но теперь глина стала твердой и шероховатой. – У меня есть четкие указания моего господина. Никто не переступает порог башни, только он.

– А ты?

– И я. – Глина превратилась в камень.

– И как это вечно подозрительный Игрок доверяет какому-то глинолицему слуге? – На этот раз в голосе Фаббро слышалась неприкрытая ярость.

– Он написал рецепт, по которому вы меня сделали.

– Это касается и двух сотен остальных големов в этой крепости.

– Двухсот двадцати трех.

За этим последовал звук, как если бы кто-то ударил по чему-то глиняному.

– Попридержи язык, голем. Его так же легко…

– Я больше не буду повторять, мастер Фаббро, – перебил его голем. – Немедленно покиньте эту башню!

– Или что, раб? – По голосу Фаббро было понятно, с какой радостью он утащил бы Дзету вниз, в пыточную, где забавлялся с Джекобом.

– Ну… докладывая моему господину о продвижении строительных работ, я буду вынужден проинформировать его и о том, что вы не последовали моему многократно высказанному вежливому требованию уважать приватную сферу этой башни.

За этим последовала долгая тишина.

– Настанет день, Дзета… – Фаббро не обладал чувством юмора, которым маскировал исходящую от себя опасность Игрок. – Настанет день, когда Игрок уже не будет тебя защищать. На моей памяти это было бесчисленное количество раз. Он приближает к себе какого-нибудь любимчика, пока тот верен ему как собака. Он поощряет его расти и упиваться собственной смышленостью только для того, чтобы потом еще больше насладиться, уничтожая его. Но все вы ведетесь на его прекрасные лица. Я в своем роде единственный, кто отваживается своим обликом показывать, как бесконечно уродлив наш вид!

Джекоб вновь услышал шаги, но теперь они удалялись. Наконец сквозь деревянные стенки шкафа до них донесся звонок, с которым открывалась дверь в башенную комнату Игрока.

– Запри дверь хорошенько, когда будешь уходить, раб, – сказал зеркальщик. – Я не хочу когда-нибудь узнать, что двое смертных, упущенных твоими сородичами, нашли убежище в этой башне.

Дверь прозвенела вновь, и наступила тишина.

Джекобу казалось, что он целую вечность прислушивается к собственному дыханию, пока наконец дверцы шкафа не открылись. Голем, словно ничего не случилось, подал им знак выходить и указал на окно с открытыми ставнями:

– Стены этой башни покрыты серебряными розами. Мой господин хотел выразить этим свое восхищение проклятием фей, погружающим в вечный сон уколом шипа розы. Листья и шипы остры, как лезвия ножей, но, если вы хотите уйти от стражи, спуститься здесь – ваш единственный шанс.

– Это и есть тот путь бегства, который ты собирался нам показать? – Бастард, подойдя к окну, выглянул наружу и скептически хохотнул. – Даже моя кожа после такого спуска целой не останется! И как нам перебраться через озеро? Покажи нам, где самая высокая башня, – и мы заберемся по ней к своду пещеры, а там будем продвигаться, подтягиваясь с одного сталактита на другой, пока не найдем старый туннель гоилов. Не сомневаюсь, что в этой пещере их несколько.

– Ну да, старые туннели, – насмешливо покачал головой Дзета. – И правда была, неподалеку отсюда. Мой господин велел их опечатать. Этот спуск – ваш единственный шанс. – Голем достал из ящика пару серых перчаток и бросил их Джекобу. – Каменный человек розы переживет. Мой господин использует эти перчатки, когда срезает для возлюбленной букет серебряных роз.

Джекоб натянул перчатки. Они оказались ему очень малы. Руки у Игрока были меньше, чем у него. Место для шестого пальца осталось свободным.

– Как мне защитить от него ребенка?

Дзета так задумчиво разглядывал Джекоба, словно взвешивал, насколько тот далеко собирается зайти в предательстве своего господина. Он не делал никаких попыток объяснить свой поступок или оправдать его, как это часто, блистая красноречием, делают предатели.

– Тебе придется его убить.

Одной рукой Дзета быстро провел по кисти другой, где было всего два пальца.

– Мой господин приказал мне разбить зеркало, и это стоило мне пальцев. Он думал, что в нем Фаббро мог видеть его настоящее лицо. Было очень больно. Мы чувствуем боль. Мы многое чувствуем. Мой господин это знает и все же разбивает нас, если ему хочется, как старую посуду. Я дважды видел, как он убивает других ольховых эльфов. С настоящего лица своего врага он велит сделать восковой слепок и расплавить его на костре из дерева ольхи. Но сходство должно быть абсолютным.

Его настоящее лицо. Лицо, которое Игрок никогда не показывал.

Дзета взял с комода два стеклянных кинжала.

– Триста лет назад он заказал свой портрет, – сказал он как бы между прочим. – В твоем мире. Думаю, это был единственный раз, когда он продемонстрировал, кто он на самом деле. В твоем мире он чувствовал себя очень уверенно, как король, хотя никто его не знал.

Бастард слушал голема так же внимательно, как и Джекоб.

Голем протянул кинжалы:

– Срезайте ими шипы с усиков. Так будет легче спускаться.

Подойдя к окну, Бастард опробовал лезвие на ближайшем усике. Голем следил за его действиями, словно уже тысячу раз сам подумывал о том, чтобы спуститься с башни.

– А портрет, который заказал Игрок, еще существует?

– Нет. Мой господин велел сжечь его. – Дзета по-прежнему смотрел в сторону окна. – Но художник был до того глуп, что изготовил с него копию. И заплатил за это нелегкой смертью.

– И где сейчас копия?

– Этого мой господин так и не выяснил. А теперь идите. Я сказал и дал вам достаточно.

Да, это правда. Скольких пальцев будет стоить ему это предательство?

Бастард перемахнул через подоконник.

– А ты не можешь еще сказать нам, как перебраться через озеро?

– Коль уж вы объявляете моему господину войну, вам придется преодолеть еще много куда более опасных препятствий.

Джекоб выглянул в окно. Спускаться далеко, а покрывающие стену розы ткали на ней ковер из серебряных ножей.

– Пойдем с нами, – сказал он голему, перелезая через подоконник наружу.

Но Дзета лишь молча закрыл за ним окно.

Стеклянные кинжалы помогали справляться с шипами, хотя соскребать их с усиков приходилось очень долго. Но уже скоро кожа Джекоба, несмотря на перчатки, была вся в порезах. Опаснее всего было то, что их могли обнаружить с одного из мостов, но там за стеклом никто не появлялся. Ставни на окнах, мимо которых они спускались, оставались закрытыми, и слышали они лишь крики птиц, что искали добычу в клубах тумана над озером, или шуршание крыльев летучих мышей, юркающих мимо. Так и карабкались они, словно два жука, вниз по серебряным розам Игрока, навстречу обложенной сернистым туманом воде, окружающей его дворец. Наконец даже Бастард стал ругаться, обхватывая ониксовыми ладонями побеги, а перчатки на руках Джекоба настолько пропитались кровью, что он старался не думать об острых розах, вспоминая другой спуск – по стене королевского дворца гоилов, чтобы спасти Лису. Лиса… Что она сказала бы об откровениях Дзеты? Одно из зеркал давно уже предостерегало его от твоей дочери. Он попытается убить ее… Он уже много чего утаивал от нее – чтобы защитить или просто не находя нужных слов. «Или потому, что тебе было удобнее, Джекоб Бесшабашный, чтобы я чего-то не знала», – мерещился ему насмешливый голос Лисы. Да, и это тоже. Но не теперь. Теперь она должна знать то, что знает он, потому что в этом кроется опасность для нее. Он не сомневался, что матерью той девочки, о которой говорил голем, станет Лиса и Игрок будет охотиться не за ним, а за ней, как только заподозрит, что она беременна. Ему глубоко в руку врезался лепесток розы. Нет, думать о таких вещах лучше в более безопасном месте.

Он должен вырваться отсюда, чтобы предупредить Лиску. И она права: убегать бесполезно. Игрок найдет их повсюду. С настоящего лица своего врага он велит сделать восковой слепок и расплавить его на костре из дерева ольхи. Неужели его действительно можно убить?

Гоил намного обогнал Джекоба и уже добрался до крыши, соединяющей башню с дворцом. Оттуда до воды оставалась еще добрая дюжина метров, но даже Бастард, похоже, нуждался в передышке. Сквозь поднимающиеся от воды клочья тумана Джекоб видел, что гоил в изнеможении повалился на серебряную черепицу. У него самого пальцы почти не гнулись, а над ним в падающем со свода пещеры сумеречном свете мерцали башни Игрока, но в конце концов он все-таки спустился на крышу, где лежал Бастард.

Глаза у того были закрыты, когда Джекоб распластался рядом с ним. Кожа у него онемела от боли, а сам он до того обессилел, что его чуть не вырвало.

– Я не был уверен, что ты справишься. Ты полз, как улитка по осколкам стекла. – Гоил открыл глаза. – Ой нет, видок у тебя значительно хуже.

Интересно, находились уже безумцы, кто спускался с башни по розам Игрока? Вероятно, нет. Ставни на окнах над ними были по-прежнему закрыты, и слышали беглецы, только как далеко под ними вода бьется о стены.

Первым на ноги встал Бастард. Проделав то же самое, Джекоб почувствовал, как много потерял крови. А ведь они по-прежнему не представляли себе, как перебраться через озеро. Из живых существ они видели только птиц и летучих мышей, зависающих над водой плотными стаями. Очевидно, в этом бульоне жила рыба – или на что они там еще охотились.

– А вдруг озеро все-таки можно переплыть?

Бастард взглянул на него с сочувствием:

– Если тебе не жаль мяса на собственных костях. Эти там, наверху, только порадуются.

Среди сталактитов, что спускались со сводов пещеры, кружили две громадные птицы. Они казались гигантскими даже издали.

– Это пещерные совы. Обоняние у них получше, чем у гончих. Наверное, их приманили порезы у нас на коже и свежая кровь. Но, надеюсь, мы для них великоваты. Беспокоиться стоит, скорее, из-за тех.

Гоил указал вниз. В клубах тумана над озером роились мерцающие насекомые, похожие на помесь осы со стрекозой.

– Серебристый кусач. Это место придает его названию совершенно новое звучание. – Бастард пренебрежительно сплюнул в глубину. – Они кусают в затылок, где у гоилов кожа тоньше всего. Проклятье. Мягкокожему такое лучше не рассказывать.

– Не волнуйся. Об этом все знают. – Джекоб снял пропитанные кровью перчатки. Они не давали розам разрезать мясо до кости, тем не менее руки выглядели ужасающе.

– Позволить серебристым кусачам высосать из себя всю кровь или свариться в сернистом супе… – Бастард вздохнул. – И зачем вообще в этом дворце стража? Вот так закончат свою жизнь охотники за сокровищами этого мира – лучший и наилучший.

– Ровно десять минут наилучшим будешь ты. – Именно на десять минут дольше сохранит жизнь гоилу его кожа в бульоне там, внизу. Джекоб поднял взгляд к совам. Одна из них медленно скользила вниз. Другая последовала ее примеру. – Ты уверен, что мы слишком большие, чтобы стать их добычей?

Совы принялись описывать круги над крышей.

– Я знаю только, что гоилов они не едят, – одарил его гнусной улыбкой Бастард. – Твоя мягкая кожа, видать, так аппетитно выглядит, что ты кажешься им привлекательным, несмотря на рост.

Может быть.

Джекоб глянул вниз, на сернистую воду, – и принялся натирать одежду пропитанными кровью перчатками.

– Однажды меня нес гриф. Это чуть не стоило мне ноги, но без его помощи я, пожалуй, лишился бы головы. – Он протянул другую перчатку гоилу. – Или у тебя есть идея получше?

Гоил с сомнением взглянул на сов:

– Ты еще больший псих, чем я думал! Беру назад свои слова об этих бестиях. Они сожрут нас немедля!

– Если у них птенцы – не сожрут. Только нужно спрыгнуть раньше, чем они нас им скормят.

– А если у них нет птенцов? Хрустящий гоил, мягкокожий – на десерт… Проклятье, больше им здесь ничего не светит, кроме големов!

– В пуховых перьях между лапами мы, вероятно, будем в безопасности. А если они попытаются нас оттуда выдернуть, будем защищаться кинжалами.

Вздрогнув, Бастард уставился на воду, застланную клубами тумана:

– Я как-то раз переплыл озеро, где вода содержала ртуть. Там, внизу, вряд ли намного хуже. А как ольховый эльф попадает во дворец?

– Думаю, через зеркало. Можешь вернуться и попытаться найти нужное. Я не увидел ни одного. Должно быть, он хранит их в какой-то другой башне.

Бастард выругался.

– Даже если эти твари перенесут нас через озеро, как ты заставишь их лететь так низко, чтобы мы могли спрыгнуть до того, как они скормят нас своему выводку?

– Понятия не имею. Признаю, что план не проработан.

Более крупная из сов подлетела уже так близко, что Джекоб различал бледно-серые разводы на ее груди. Размах крыльев у нее был не меньше восьми метров.

– Ненавижу птиц. Птиц, летучих мышей – все, что летает. – Бастард подошел к краю крыши и заглянул вниз. – Омерзительнее, по-моему, только рыбы.

Вздохнув, он выдавил из порезов на руке немного своей бесцветной крови.

Пернатые разбойники над ними выпустили когти. Они слетали к ним бесшумно, как это делают все совы. Хорошо хоть пока они, похоже, не собирались задействовать клювы. Жуткие клювы.

– Спрыгивай над каким-нибудь деревом, – крикнул гоил. – Почва там будет скалистая. Но опасайся тех, что похожи на кораллы!

«Он прав, – подумал Джекоб, когда мощные когти подцепили его с крыши Игрока. – Идиотский план». И что самое отвратительное: Лиска никогда не узнает, что с ним сталось. По крайней мере, никогда не бывать дочери, ради которой за ней гонялся бы Игрок. Интересно, она была бы на нее похожа?

По счастью, в него не впился ни один из когтей длиной в руку, но сова с такой силой схватила его, что, вероятно, сломала ему ребро-другое. Беззвучно, словно привидение, она заскользила над открытой водой, отбрасывая тень на клубы едкого тумана под ними. Их запах, похоже, отпугивал кусачих насекомых, которыми стращал гоил. Пока громадная птица, размеренно и спокойно работая мощными крыльями, уносила Джекоба прочь от усеянного розами дворца Игрока, он яснее, чем когда-либо, ощущал очарование и ужас мира, давно ставшего ему домом. Вскоре туман вокруг сгустился настолько, что не различить было уже ни дальнего берега, ни дворца Игрока. Существовала только сова, и в призрачной тишине Джекоб снова и снова повторял то, что узнал от голема. С настоящего лица своего врага он велит сделать восковой слепок и расплавить его на костре из дерева ольхи. Снова и снова. Вот если бы голем сказал ему, где копия с заказанного Игроком портрета. Триста лет назад он заказал свой портрет. В твоем мире. Думаю, это был единственный раз, когда он показал, кто он на самом деле. В твоем мире он чувствовал себя очень уверенно, чисто король, хотя никто его не знал.

Вдоль выплывшего из клочьев тумана берега росли высокие деревья с густыми кронами, но большинство из них действительно напоминали кораллы и опасно щетинились острыми шипами. За деревьями пещера, похоже, сужалась. Джекоб видел рельефные скалы и изрезанный трещинами свод пещеры, теряющийся в сумеречном свете – видимо, от светящихся насекомых и фосфоресцирующих растений.

Когда сова пролетала над деревьями, в скалах за ними Джекоб заметил несколько гигантских гнезд. Нет. Клювы молодых сов наверняка опаснее ветвей с шипами. Он достал стеклянный кинжал. Сова, схватившая Бастарда, летела вплотную за его совой, и ему показалось, что и тот готовится к прыжку.

Джекоб стал извиваться, как червяк, пока ему не удалось высвободить одну ногу. Сил у него было меньше, чем у старика, но, когда он пнул жилистую лапу совы, птица и правда на долю секунды разжала когти и…

Джекоб выпал.

Навстречу какому-то дереву с черно-зелеными листьями.

Устарого корабля, который увозил Лису и Хидео из Нихона, еще не было паровой машины, но на запад отправлялся только он. Большинство пассажиров по ночам на палубу не выходили, и Лиса призвала на помощь мех, надеясь, что в лисьем облике сердце у нее будет болеть меньше. Но на этот раз мех не помог, и скоро она, не в состоянии заснуть, уже сидела на палубе в облике человека, не сводя глаз с усеянного звездами горизонта и черных волн, а паруса над ней, надуваясь ветром, несли ее на запад. Она, как ей казалось, уже чувствовала ребенка, хотя понимала, что для этого еще слишком рано. И больше всего ее пугало, что она не может рассказать о нем Джекобу. О ней, Лиса, о ней.

Ей очень не хватало нити на запястье и ощущения, что нить защищает ее и их с Джекобом любовь. Теперь она носила в себе то, что нуждается в ее защите. Она знала, что в ней растет ребенок, – ребенок, который еще больше свяжет ее с Джекобом, и это вызывало у нее бурю неведомых раньше чувств. Радуется ли она? Да. Боится ли? О да, ужасно! И не только Игрока и того неоспоримого факта, что он считает ее дитя своей собственностью. Они с Джекобом еще так молоды. И даже найди они способ уберечь ребенка от ольхового эльфа, как им заботиться о нем в их беспокойной жизни?

Иногда он отдает их темным ведьмам. Но большинство детей он велит доставлять в свой дворец.

Когда Хидео по ее просьбе вернулся на постоялый двор, там не оказалось никого из них: ни Уилла, ни Шестнадцатой с носильщиками паланкина, ни Джекоба с Бастардом. Никаких следов. Хозяйка ничего не видела и не слышала. Они просто исчезли. Здесь явно чувствовался почерк Игрока, и ничей больше. За эту несчастную ночь Хидео тем не менее хозяйке заплатил, и та поведала ему, что ночные поединки в Крепости Лун больше не проводятся. Новый господин покинул крепость со всеми самураями, чтобы искать какое-то заколдованное дерево. Лиса все же прокралась в Крепость, но и там не обнаружила никаких следов пропавших, и лишь немного утешало то, что их имен на могильных камнях Хидео не нашел. Сердце говорило ей, что Джекоб еще жив. Но что с того? Сердце говорит то, что ей хочется слышать. Ее самые страшные опасения сбылись, и приходилось прилагать усилия, чтобы не вымещать бессильную злость к Хитире на Хидео. Ради нее он даже покинул свои любимые острова!

«Кицунэ! – сказал он, когда они отправлялись в Ходогаю, портовый город, откуда уходили суда на запад. – Не унеси мы вас тогда, вас нашел бы ольховый эльф! Забрал бы нить, а вас бы всех убил! А так он оставит Бесшабашного-сан в живых, потому что надеется использовать его как приманку для вас. А вам сейчас нужно думать о собственной безопасности и о безопасности ребенка, которого вы носите. Ведь Бесшабашный-сан наверняка тоже этого хотел бы, верно? Я не покину вас, пока мы его не найдем».

Лисе приходилось признать, что она очень благодарна Янагите Хидео за компанию. Он пришелся ей по сердцу, хотя и помог Хитире. Он был хорошим спутником, знающим, когда стоит помолчать, а когда – утешить, и было приятно не оставаться одной, когда на душе так тяжело. Порой ей казалось, будто Хидео был рядом всегда. Кицунэ… Его острова дали Лиске имя – и подарили ей ребенка.

Несмотря на древность обшивки и парусов, каюты стоили дорого, но с тех пор, как их карманы были набиты серебром Тосиро, они внезапно оказались среди богачей этого мира. В Ходогае Хидео обратил несколько украшений в деньги и получил за них столько, что им лишь теперь стало ясно, каким богатством одарил их Тосиро. Хидео, как за это время узнала Лиса, происходил из небогатой семьи, а их с Джекобом не обогатили даже самые большие успехи в охоте за сокровищами.

– Парсия? Что вы надеетесь там найти, кицунэ? – спросил Хидео, когда она назвала ему конечный пункт в маршруте корабля.

Несмотря на недоуменные взгляды малочисленных попутчиков, сплошь уроженцев Запада, он решил и дальше оставаться в одежде своей родины. Лиса купила себе несколько платьев, ведь Игрок, возможно, прослышал, что она любит путешествовать в мужских нарядах. Она не собиралась облегчать задачу тем, кто будет ее разыскивать, – хотя юбка вряд ли собьет их со следа надолго. Кого Игрок отправит на поиски – зеркальцев вроде Шестнадцатой или ведьму из пряничного домика, о которой рассказал Бастард? После его сообщения она с подозрением оглядывалась на каждую черную птицу.

– Я надеюсь найти в Парсии одного доброго друга, – ответила она на вопрос Хидео. – Если кто-то и поможет мне найти Джекоба, так это он.

Друга звали Орландо Теннант, и ему были ведомы многие тайны этого мира, большинству неизвестные, поскольку он – шпион и тайны – его работа. Когда Лиса встретилась с ним впервые – в царском дворце на балу, которого уж точно никогда не забудет, – он еще шпионил для Альбиона, но теперь работал на Мехмеда Великолепного, султана Парсии и всего Сулейманского султаната. Джекобу не удавалось скрывать ревность, когда Лиса заговаривала про Орландо, поскольку тот был не просто давним другом. Орландо Теннант какое-то время был ее любовником.

Вероятно, именно поэтому она лишь на шестую бессонную ночь решилась воспользоваться пером серого гуся, которое он подарил ей на прощание. Проведи пальцем по стержню, и я, где бы ни оказался, это почувствую… Лиса всегда носила перо с собой, в расшитом птицами мешочке, но поклялась себе никогда его не использовать: никак не могла забыть горечи в лице Орландо, когда тот застал ее целующейся с Джекобом. То был их самый первый поцелуй.

Море было до того неспокойным, что пассажиров одного за другим рвало за борт, но Лиса, дочь рыбака, качку переносила даже лучше, чем стоящие на мостике офицеры в синих форменных мундирах.

Проведи пальцем по стержню…

Как отреагирует Орландо, когда она скажет, что просит помощи для Джекоба? И как его найти, даже если он, как она надеялась, в Парсии, поскольку последнее письмо от него пришло оттуда? С тех пор пролетело уже несколько месяцев, и отправленная ею из Ходогаи телеграмма осталась без ответа. Что, если именно сейчас он ведет слежку за каким-нибудь врагом Мехмеда Великолепного в каком-то далеком королевстве?

Лиса стояла на палубе одна, когда наконец медленно провела пальцем по тонкому стержню пера.

Она решила сойти на берег в Джахуне. Оттуда был всего день пути до города, из которого пришло письмо от Орландо. Джахун славился своими базарами и продающимися там волшебными вещами. А вдруг среди них найдется и та, что откроет, как найти Джекоба?

Корабль вошел в порт старого города душным вечером. Окружающие бухту здания свидетельствовали о богатстве и могуществе, хотя на некоторых сохранялись шрамы былых войн. Они сняли комнату в гостинице, где стены нашептывали тысячу историй. Особенно радовал Лису сад во внутреннем дворе. Его фонтаны и цветы позволяли забыть жару и пыль пустынной местности вокруг. Пустыня без единого деревца приводила Лиску в уныние, а на душе у нее и без того было тяжело.

Хидео не скрывал, что после нескольких дней в море ему не терпелось исследовать узкие улочки, лабиринтом окружающие гостиницу. Но на прогулку он отправился только после того, как Лиса заверила его, что из гостиницы ни ногой. Они с Джекобом бывали во многих похожих местах, где прошлое соседствовало с настоящим и на каждом углу ожидала какая-то забытая тайна, но после долгого путешествия по морю Лиска тосковала по листве и деревьям. И вот, устроившись у одного из фонтанов во дворе гостиницы, Лиса выуживала из прохладной воды лепестки белых роз и терялась в украшающих фонтан искусных мозаиках. Мир внутри этих стен представлялся совершенно безопасным и безмятежным, а влажные леса Нихона – уже такими далекими, словно они Лиске только приснились. Во сне, в котором пропал Джекоб.

Она провела рукой по телу. Что, если Тосиро ошибается? Что, если она не беременна? Нет, она чувствовала, что он прав. Когда же она впервые ощутила толчки, прощупывая живот матери, беременной ее самым младшим братом? Девочка без устали прикладывала ладонь к животу, пока не почувствовала под натянутой кожей какое-то шевеление. Она надеялась, что, если уделять братику больше внимания, он окажется милее двух других. И да, самый младший был единственным, кого она любила.

Фонтан располагался в тени большого тюльпанного дерева. В ветвях его висели три золотые клетки. В них вовсю заливались крошечные, желтые, как лимон, птички. Лиска ненавидела клетки и поэтому взобралась на бортик фонтана, чтобы освободить пернатых певцов. Птицы до того поразились, что выпорхнуть из клетки осмелилась лишь одна.

– Сомневаюсь, что этим ты окажешь им любезность. Они умеют жить только в клетке. Их сожрут соколы.

Услышав за спиной знакомый голос, Лиса соскользнула с влажного бортика.

Орландо помог ей встать на ноги. Парсийские мужские одежды были явно удобнее тех костюмов, что он носил при царском дворе. И шли ему, как минимум, не меньше.

– Как тебе удалось так быстро меня найти? – Лиса отряхнула пыль с платья. Глупо, но он ужасно смущал ее своим видом. Борзой. Такое прозвище у него было при царском дворе. Интересно, а теперь у него какое-то новое? Несомненно одно: Орландо Теннант все еще заставлял ее сердце биться чаще. А с другой стороны, его присутствие по-прежнему утешало, давало ощущение, что рядом кто-то близкий.

– Как мне удалось так быстро тебя найти? А как перелетные птицы находят дорогу за полмира?

Орландо выдернул из рукава серое перо, и Лиса вспомнила о поездке в карете, когда он по секрету сообщил ей, что тоже опытный оборотень. Орландо Теннант при необходимости превращался в серого гуся. Осмелившаяся выбраться из клетки птица, словно чувствуя это, опустилась к нему на плечо, но тут же упорхнула, как только он попытался заманить ее к себе на ладонь.

– Лиса путешествует одна?

– Нет. С другом. Но ты прав: Джекоба здесь нет.

Брови Орландо взлетели, как временами вырастающие у него крылья. Жест был таким родным, что Лиса не смогла сдержать улыбки.

– Он от тебя сбежал? Джекоб Бесшабашный еще больший дурак, чем я думал! – Присев рядом с ней на бортик фонтана, он принялся носком ботинка копировать мозаичный узор у себя под ногами.

– Это долгая история.

– Другого ответа я и не ожидал.

История получилась и правда долгой. Уже через несколько фраз Лисе казалось, что она потерялась в лабиринте Синей Бороды, где Джекоб заключил роковую сделку с Игроком. Когда же эта история началась на самом деле? Что в ней закрутил и определял сам Игрок? Задолго ли до того, как они впервые столкнулись с ним? Что ей известно о роли Уилла? И какое она имеет право ожидать от Орландо, что он поможет найти человека, которого она предпочла ему?

Было нелегко рассказать ему достаточно, не упоминая про зеркала и мир Джекоба, но эту тайну раскрыть вправе только сам Джекоб. Она изобразила дело так, будто Игрок улизнул от проклятия фей под землю, и Орландо объяснение, кажется, удовлетворило.

Он поддерживал ее взглядом, когда она рассказывала о Синей Бороде, ничего не говорил и не спрашивал, пока повествование не закончилось встречей с Тосиро. Какое-то время он молчал, словно ему нужно было сперва подыскать нужные слова.

– Ты беременна?

– Вероятно.

– «Завтра у королевы дитя заберу». – Орландо поднял взгляд к золотым клеткам. – Такая сделка и мне-то известна только из сказки. А как же новые времена? Их прославляет даже султан, у которого я на службе. Ольховые эльфы, ну надо же! – Он покачал головой. – Слухи до меня, конечно, доходили, но тебе первой я верю, что ты действительно встречалась с одним из них. Всего пару недель назад в Альбионе у меня появилось подозрение, что передо мной такой эльф, но, поскольку, как ты говоришь, лица они запросто меняют как перчатки, я вряд ли узнаю его. Фей больше нет. Я видел два их мертвых озера. Если это и правда дело рук ольховых эльфов, мстят они основательно, и мне очень не нравится, что один из них стал твоим врагом.

Орландо был рад ее видеть и не пытался это скрывать. Но смотрел он настороженно. «Мне было хорошо вдали от тебя, – говорил его взгляд. – А теперь ты вновь делаешь моей душе больно, заставляя спасать человека, ради которого бросила меня?» Он прав. Она обидела его, и ничуть не легче от того, что она сделала это ради того, кого уже любила задолго до него.

– Прости. Не нужно было тебя звать.

Орландо приложил к ее губам легкие как перышки пальцы:

– Не говори ерунды. Я наведу справки. Джекоб Бесшабашный небезызвестен во многих частях этого мира…

Лиса испытала облегчение, не увидев в его лице боли, но она по-прежнему находила в нем любовь. Орландо никогда не прятался от нее, хотя быть невидимкой за тысячей ложных фасадов – его профессия. Лиса знала только его истинное лицо, и это было самым главным доказательством их дружбы.

– Ну, в общем… ты когда-нибудь слышал о подземном дворце из серебра? Или о месте под названием Грунико? – Она поведала Орландо то, что рассказал ей Тосиро об ольховом эльфе, знавшем Игрока и его дворец.

– О подземном дворце мне ничего не известно. Я был уверен, что там, внизу, остерегаться нужно только крепостей гоилов. Но в Тироле на самом деле есть город с названием Грунико. У него очень темное прошлое.

Тирола. Этот регион на севере Ломбардии был знаком Лисе намного лучше, чем те страны, по которым она путешествовала в последние месяцы. Как-то раз они с Джекобом навещали там карлика, который теперь объявил вознаграждение за голову Джекоба. Вскоре после их визита Валиант продал замок, в котором жил, якобы потому, что ему приходилось делить его с многочисленными призраками. Поверить в это несложно. Замки в Тироле очень старые. Достаточно ли старые для ольхового эльфа?

– У Грунико по-прежнему дурная слава. Темное колдовство отбрасывает мрачные тени, как ты знаешь, и много столетий спустя. Не туда ли лежит твой дальнейший путь?

Туда ли? А куда еще ей направиться? Единственной зацепкой были слова Тосиро про ольхового эльфа, знавшего дворец Игрока. Но это очень слабая надежда – и очень дальний путь, без какой-либо гарантии, что так она действительно найдет Джекоба.

– Признаться, я буду очень благодарна, если тебе удастся выяснить что-то, что укажет мне более точную цель, – сказала она.

По ее голосу Орландо наверняка понял, насколько сильно она нуждается хоть в какой-то надежде.

– Ладно. – Он поднялся. – Сделаю все, что в моих силах. Оставайся в гостинице. Наслаждайся садом и не блуждай по окрестным улочкам! Джахун не настолько опасен, как лабиринт Синей Бороды, но в этом городе очень легко потеряться. На то, чтобы получить сведения от моих знакомых, уйдет несколько дней. Наберись терпения. Знаю, что у тебя с этим плоховато.

Нет. Нет, нет и нет. Вот они и пришли, проклятые слезы. Отвернувшись, Лиса сделала вид, что прогоняет от лица муху. Надо было разговаривать с Орландо в обличье лисицы. Тогда было бы намного легче скрыть, какой потерянной она себя ощущает.

Орландо протянул ей носовой платок – с цветочной вышивкой и черной кружевной каймой.

– Похоже на подарок от какой-то женщины. – Лиса вытерла слезы мягкой тканью.

– В точку. Но у нее только один облик. Со временем это приедается. – Орландо вновь присел рядом с Лиской на бортик фонтана, и она склонила голову ему на плечо. Слезы полились ручьями, словно хотели затопить фонтан у нее за спиной. Птички, которых она выпустила на свободу, купались в верхней его чаше. Свобода оказалась слишком сладка на вкус, несмотря на связанную с ней опасность.

– Прекрати волноваться, – сказал Орландо. – Джекоб Бесшабашный выстоит. Кому это знать, как не тебе? Не сомневаюсь, что у тебя пальцев не хватит перечесть, сколько раз он уже должен был умереть. Как насчет той истории, когда Хентцау, правая рука Кмена, засадил ему пулю в сердце? Думаю, это небольшое преувеличение?

Лиса покачала головой:

– Пуля прошла прямо сквозь сердце.

– Сквозь сердце? И как после этого можно выжить?

Лиса почувствовала, что ее губы сами собой улыбаются.

– Его вернула к жизни Красная Фея.

– А, его былая возлюбленная. Значит, это правда. Я просто умираю от зависти! А как насчет того, что Бастард выстрелил в него из арбалета Гуисмунда?

– Я думала, об этом никто не знает.

– Ты разговариваешь с лучшим шпионом, когда-либо работавшим на властителей этого мира.

Как благотворно действует смех.

– Стрела в грудь, пуля в сердце? Как-то не похоже на то, что кто-то или что-то в состоянии его убить.

Лиса уже забыла, сколько раз он смешил ее. Рядом с Орландо жизнь становилась легкой, как перо серого гуся, в которого он превращался с помощью ведьмина гребня. Возможно, повстречайся он ей первым, она могла бы любить его так же, как Джекоба. Возможно.

– Ты с ним счастлива? – Орландо поднял взгляд на пустые птичьи клетки.

– У нас было не много времени, чтобы это выяснить.

– Достаточно времени. Ты с ним счастлива?

Лиса знала, что ответ ему не понравится. Но она задолжала ему правду.

– Очень. Очень счастлива, а иногда очень несчастна. Но хорошие дни с лихвой окупают плохие.

– Да, этого я и опасался, – вздохнул Орландо. – Вы одна из тех пар, про которые думаешь, что они вместе уже много жизней подряд. – У него над головой одна из птичек вернулась в клетку. – Признаться, я надеялся, что в этой он тебе наконец надоест.

Он оглянулся.

Среди окружающих сад колонн стоял Хидео. Лисе часто казалось, будто Хидео, несмотря на свой рост, умеет так замкнуться в себе, что его и не видно. Он нерешительно приблизился к ним, лишь когда Лиса окликнула его по имени.

– Орландо, позволь тебе представить – Хидео, друг из Нихона, он путешествует со мной.

При слове «друг» Хидео одарил ее благодарной улыбкой.

Поднявшись, Орландо поклонился по форме, какой в Нихоне приветствуют тех, кого считают равными себе.

– Вы, случайно, не один из Священных борцов Нихона? Простите, что спрашиваю. Несколько лет назад в Киото я наблюдал за одним поединком, и мое внимание привлек борец, очень похожий на вас.

– Я был среди них. Но теперь, – Хидео поклонился Лисе, – я служу Оже-сан.

– О да, – сказал Орландо, улыбаясь Лисе, – она с легкостью пробуждает желание ей служить.

Неррон решил падать на губчатый вяз. Название вводило в заблуждение. Ветви дерева были далеко не такими мягкими, как можно предположить из названия, и все его тело болело от удара, не говоря о том, что он все еще чувствовал когти совы. А эта вонь! Словно сова изваляла его в птичьем помете, чтобы детишкам было вкуснее.

На своде пещеры над ним светились тысячи сталактитов. Их кристаллы улавливали зеленый матовый свет, выделяемый мерцающим мхом, который рос вокруг на скалах. Гоилы еще называют этот вид сталактитов Висячими свечами. Окаменелые деревья, цветы-летучемышки, мерцающий мох… Озеро уже нигде не просматривалось. Совы занесли их дальше, чем планировалось.

Неррон искал в ветвях, за что схватиться, избегая колючих плодов дерева. В древности плоды губчатого вяза пользовались большим спросом в качестве снарядов.

Где приземлился Бесшабашный?

Тому повезло меньше. И почему этот идиот спрыгнул именно над пиковым деревом? Потому, Бастард, что пики скрыты под громадными листьями. Проклятье! Прежде чем отдавать Бесшабашного в когти совы, нужно было прочитать ему лекцию по подземной ботанике. Тот, обмякнув, висел в ветвях, что не предвещало ничего хорошего. Вот она и провалилась – попытка спасти нефритового гоила. Черт, черт, черт!

Спрыгнув с дерева, Неррон по колено погрузился в осоку, но ноги его еще держали. Уже кое-что. Над Бесшабашным слеталась стая белых ворон, которые мясо с костей склевывают меньше чем за час. Неррон запустил в них камнем, и они с пронзительным клекотом улетели, а Бесшабашный поднял голову.

О, значит, еще не все потеряно.

Попытавшись в ветвях сесть, этот недоумок застонал. В плечо ему вонзился один из копьевидных шипов.

– Смотри, чтобы он не обломился в твоем мясе! – крикнул ему наверх Неррон. – У него ядовитая смола.

Бесшабашному и правда удалось рывком высвободить плечо. Нет, недотрогой он не был. Неррона впечатлило, что он не потерял равновесия от боли. Он даже сумел спуститься с дерева без его помощи, но уже внизу через пару шагов ноги ему отказали. Так тяжело мягкокожий дышал не только из-за ранения. От жары на этой глубине мучился даже Неррон.

– Ну ладно, – прохрипел Бесшабашный, осев на землю. – Ясно, что в одиночку мне на поверхность не выбраться. Назови свою цену. И не заводи больше песню про то, что ты помогаешь мне ради моего брата.

Ну, это не так уж далеко от истины, как он думает. Неррон огляделся вокруг. Нет, вытащить отсюда мягкокожего живым будет нелегко.

– Хорошо! – сказал он. – Признаюсь, я помогаю не просто так. Если мы выберемся отсюда в добром здравии, ты поедешь со мной в Виенну. Ко двору Кмена. Это моя цена.

– Ко двору Кмена?

За то, как Бесшабашный произнес имя его короля, Неррону захотелось расквасить его мягкокожее лицо.

– Кмена. Именно. Короля, который наводит ужас на ваших королей и императоров. Я обязан предостеречь его от ольховых эльфов. Ты расскажешь ему о том, что подслушала Лиска, я расскажу о зеркальных существах, и вместе мы опишем ему, что видели во дворце. Надеюсь, все это убедит его в том, что у него появились новые враги.

– О зеркальных существах?! – Бесшабашный зыркнул на него как на врага. – Ты спятил?! Уж не собираешься ли ты поведать Кмену о зеркалах?! И о другом мире?! Только без меня! Кроме того, мне нужно найти Лису.

– Еще одна причина отправиться в Виенну! У Кмена повсюду шпионская сеть. Он может помочь тебе в поисках Лиски! И нет, я не собираюсь рассказывать ему о зеркалах. У него и в этом мире дел предостаточно, и не забывай, что я знаю только зеркало в Нихоне. Тебе известно, что я о нем думаю, после того как увидел выползающую оттуда ведьму! Нет, спасибо!

В мыслях Бесшабашный был уже где-то далеко. Ему понравилась перспектива возможной помощи Кмена в поисках возлюбленной.

– Ну хорошо, – пробормотал он. – Ты выводишь нас отсюда, а я еду с тобой в Виенну. Если гоилы выступят против ольховых эльфов, это, может быть, даст мне время найти картину, о которой рассказывал голем.

Ах да, картина. Да кому какое дело до того, украдет ли Игрок ребенка у Лиски с Бесшабашным?! Никакой ольховый эльф не будет опасен гоилам, если их король непобедим. И не заводи больше песню про то, что ты помогаешь мне ради моего брата. Какая трогательная наивность.

На деревья опустились белые вороны. Они так просто не сдаются. Бесшабашный отрезал от рубашки полоску ткани, чтобы забинтовать плечо, а Неррон проследил, чтобы он еще наложил на рану бандаж из листьев губчатого вяза. О да, он позаботится о том, чтобы Бесшабашный выжил.

Итак… где тут путь наверх?

Неррону не удавалось обнаружить никаких следов гоильских поселений, никаких входов в туннели, никаких рельефов на стенах скал или развалин заброшенных храмов, какие зачастую находили в пещерах такого размера. Не на такой глубине, Неррон! Это был мир ольховых эльфов, до того жаркий, что он ощущал под ногами горящее сердце земли. Нужно сматываться отсюда. Как можно быстрее. Иначе кожа скоро расплавится даже у него.

Ему почудилось среди скал на другой стороне пещеры скопление свечных мух. Если так, это значит, что поблизости вход в туннель. Ладно. Что угодно, лишь бы вывело наверх!

Бесшабашный поднялся. Ну, хоть на ногах стоит.

Слева от них из щели в полу вырывался пар, и Неррон ощущал, как дрожит скальная порода у него под ногами. Любой гоил был наслышан о текущих в глубине горячих реках, о лавовых озерах и гейзерах, плюющихся раскаленными камнями. Стоило бы предостеречь человечишку от многих вещей – да он, к сожалению, и сам знал эту местность не слишком хорошо.

Насекомые, которые вскоре, изголодавшись по свежей крови, роились вокруг них целыми полчищами, легко прокусывали гоильскую кожу, и жара стояла такая, что казалось, будто плывешь в горячей воде. Прошло немного времени, а Бесшабашный уже прислонился к дереву, чтобы тут же, выругавшись, отшатнуться, когда с ветвей ему на плечи спустились две змеи, безглазые, как и многие твари на такой глубине под землей. Даже Неррон был потрясен тем, сколько жизни в этой удушливой пещере. Бледные, как лунный камень, летучие мыши, ящерицы цвета жидкой лавы, огненные жабы, стада кабанов (почти таких же красных, как ящерицы)… и эти проклятые насекомые! По крайней мере, при свете мерцающего мха Бесшабашный не спотыкался обо все корни и камни подряд, но чем дальше они продвигались по пещере, тем реже встречался мох, а от выступающего из-под земли и из скалистых стен пара и сам Неррон вскоре начал задыхаться и почти ослеп, как этот человечишка.

Побери их все лавовые черти, которые варят свой суп, видимо, прямо у него под ногами. Выше. Нужно подняться выше.

Замеченные им свечные мухи роились действительно у входа в туннель, но уже через несколько метров обнаружилось, что дальше обвал. Следующий туннель, на который они наткнулись, вел лишь еще глубже, и оттуда веяло таким жаром, что кожа у Неррона, казалось, вот-вот начнет плавиться, как воск.

Дальше. От пещеры к пещере, и по-прежнему ни одного пути наверх. Все эти доносящиеся из тьмы шорохи, писки, шипение и шелест крыльев постоянно держали слух Неррона в состоянии боевой готовности, а тяжелое дыхание Бесшабашного напрягало его еще больше. Время от времени среди скал эхом отдавался крик кого-то съедаемого или перед ними разлетался на куски сталактит, вынуждая искать другую дорогу. Нет никакого удовольствия слоняться по этой местности, хоть он и мечтал ребенком исследовать огненные недра земли. Ну да, мало ли о каких глупостях он мечтал. Что он знал о жизни? Прежде всего одно: что хочет сбежать! От собственного отца, топившего своих незаконнорожденных отпрысков, от собственной кожи, которая всегда будет подтверждать его неполноценность, от страха, что часто зверем выпрыгивал на него из тьмы, и он даже не понимал отчего… Мягкокожие фантазировали о небе и рае в облаках. Для него же рай всегда лежал на глубине, глубже, чем осмеливались спускаться Ониксы и его отец, царство свободы… Ха! Неррон, оглядись вокруг. Рай – это кипящий ад, где счастливы могут быть только огненные жабы.

– Чувствуешь запах? – Бесшабашный остановился.

– Какой запах?

– Цветочный. Слепота и правда обостряет нюх.

Цветы… Неррон оглянулся по сторонам. Куст, полный летучих мышей размером не больше жуков, водопад, застывший аметистовой пеленой… и да, пахло цветами. Но где они?

В зарослях сталактитов идти на запах было почти невозможно. Скалистую стену по левую руку от них покрывали крупные зерна алебастра, стоимостью в целое состояние каждое, но Неррон был не в настроении охотиться за сокровищами. Запах становился более насыщенным, он был одновременно сладким и пряным, а приносящий его поток воздуха – заметно прохладнее, чем горячий воздух, окружавший их в течение нескольких часов (или уже дней?).

Дорога пошла на подъем, круче и круче, пока им не пришлось цепляться за сталактиты, а щель, разверзшаяся наконец перед ними в стене, оказалась такой большой, что они без труда протиснулись в нее.

За ней открылась пещера, до того светлая, будто была рассчитана для глаз человека. Свет исходил от фосфоресцирующих цветов, из бахромчатых чашечек которых бледно-голубые пчелы неутомимо извлекали гранулы пыльцы. Цветы росли повсюду, целое море цветов, а среди них в полу пещеры ветвились широкие жилы горного хрусталя. Нагнувшись к одной из них, Неррон увидел в глубине поток лавы. От красоты вокруг он почти забыл о жестокой жаре. Неррон отродясь не видел таких пещер, но знал о них из сказок, которые ему, еще ребенку, рассказывала мать, – о находящихся намного глубже, чем города гоилов, подземных царствах, освещенных цветами, изрезанных хрустальными ручьями и лавовыми реками. «Ищи их, Неррон, – прошептала она, прежде чем умереть. – Глубинные царства. Я знаю, мой сын сумеет их найти. Только он».

И вот он стоял и глядел сверху на текучий огонь. Он остро ощущал отсутствие матери. Он ощущал ее отсутствие так, как если бы у него не было руки или ноги. И это тоже с самого начала связывало их со Щенком: оба они любили своих матерей. И обоим было невыносимо видеть, как они умирают. Говорил ли Щенок когда-нибудь старшему брату, как сильно обиделся на него тогда за то, что его не оказалось рядом?

Бесшабашный дышал так тяжело, словно ему приходилось с каждым вздохом отфильтровывать кислород из горячего воздуха. Его мягкая кожа никак не защищала от жары, а они до сих пор почти не встречали питьевой воды. Вон, упав на колени, Бесшабашный лишь с большим трудом поднялся. Неррон услышал, что он смеется.

– Господи! Лису бы позабавило видеть меня в таком состоянии.

Вот уж вряд ли. Лиска поняла бы, что друг ее сердечный скоро умрет. Красота, заставившая Неррона вспомнить мечты о Глубинных царствах, явно не оставит Бесшабашного в живых.

Но что это?! Неррон ощутил какое-то движение воздуха. Воздух шел сверху, от нескольких скальных обломков, поросших зеленовато-желтыми цветами. Над ними многообещающе зияла расщелина, однако на отвесной стене под ней почти не за что было зацепиться, и забраться туда будет нелегко даже для гоила. Растрескавшиеся скальные породы у подножия стены давали Неррону надежду на то, что под расщелиной есть площадка и за ней они наконец-то найдут туннель, ведущий наверх. Но как затащить туда Бесшабашного? По сравнению с гоилами мягкокожие – никудышные верхолазы. Он может попытаться подтянуть его с помощью Рапунцелева волоса, а что потом? Вряд ли он так же сможет волочить его за собой.

Проклятье! Мягкокожий упал на колени.

– Иди уже, гоил! – прохрипел Бесшабашный. – Нет никакого смысла умирать тут вместе. Передай это Лисе от меня! – Он снял с шеи амулет. – Скажи ей, чтобы дала тебе в оплату мою скатерть-самобранку. Это защитные чары. – Едва найдя силы бросить амулет Неррону, он рассмеялся над самим собой и упал на живот, как раздавленный жук.

Он прав. Проваливай отсюда, Бастард! Неррон сунул амулет в карман. Он тратит драгоценное время. Он должен предупредить Кмена о зеркальных существах. И не дать ему казнить Щенка. Хоть и не доставит королю его старшего брата.

Неррон в последний раз взглянул на завалившееся тело Бесшабашного. Скоро его найдут слепые вараны. Их помет Неррон видел в пещере повсюду. Ему очень не хватало Щенка. И окружения себе подобных.

Он карабкался по заросшим цветами обломкам, пока не оказался перед скалистой стеной, в которой высоко над ним зияла расщелина. Подъем был еще круче, чем он оценил издали, но для гоила гладкий камень – достаточная опора.

Впившись пальцами в скалу, он услышал под собой шипение.

Его с наслаждением копировала мать. И почему он здесь постоянно о ней думает? «Это, сынок, похоже на то, как горячий воздух прорывается между скалами. – Просунув язык между зубами, она закрывала глаза. У нее были прекрасные глаза, сияющие и в старости, золотые до самой смерти. – А зубы у них, сердечко мое, острые, как клинки, которые Ониксы куют у себя в черных дворцах, и влажные от крови их жертв».

Спрятавшись за скалой, Неррон глянул туда, где лежал Бесшабашный. О да, это они. Два нефритово-зеленых варана более трех метров длиной с белыми, будто налитыми молоком, глазницами. Пока они молоды, зрение у них, как говорят, лучше, чем у гоила, но темнота лишает его. Один из них обнюхивал Бесшабашного, а другой уже облизывался. Челюсти их и правда впечатляли.

«О, они ужасные. Такие ужасные, сердечко мое. – Доходя до того места в сказке, где появлялись слепые вараны, мать понижала голос: – Если когда-нибудь услышишь в пещере их шипение, беги что есть мочи, даже если она наполнена драгоценными камнями». Голос у нее был низкий для такой миниатюрной женщины. Уже в тот день, когда ему исполнилось восемь, она была ему едва по плечо.

Вараны принялись ссориться из-за добычи. Тот, что покрупнее, вырвал у другого из плеча кусок мяса с ладонь величиной, а в отместку схлопотал жестокую рану на спине. Вцепившись друг в друга, как борцы, они начали схватку над недвижимым телом Бесшабашного. Они растопчут его до того, как сожрут. Наверное, это приятнее, чем быть разорванным в клочья живьем.

Счастливчик до последней минуты. Эту фразу он предложил бы для некролога Джекобу Бесшабашному.

Меньшему варану надоело. Он, хромая, поплелся прочь, а победитель склонился над добычей, обнюхивая ее.

Ах ты, черт!

Он слышал, как зеркалец похвалялся, что они придушат гоилов в их городах. А Щенок смотрел на него с упреком. Бастард, – слышал он его голос. — Ты обязан меня спасти. Я телохранитель твоего короля. Я – спасение гоилов в мрачные для них времена. Щенок, разумеется, никогда бы такого не сказал. Не говоря уже о том, что его наверняка не привел бы в восторг план Неррона ради него принести в жертву его старшего брата. И все-таки.

Вцепившись зубами в куртку Бесшабашного, варан сдернул ее, словно доставал конфету из обертки.

Проклятье. Такой был хороший план. Ну ладно, не очень хороший, но какой-никакой, а план.

– Эй! – Неррон выступил из-за скалы. Будь что будет. В конце концов, он, сколько себя помнит, всегда хотел сразиться с каким-нибудь чудищем.

За нефритового гоила.

Подняв уродливую морду, варан стал вслепую принюхиваться в его направлении. Да, как говорили, у них отличный слух. Неррон достал стеклянный кинжал ольхового эльфа. Если в сказке, которую он помнил, действительно говорилось о той твари, что сейчас перед ним, то бледно-зеленую чешую пробить сложнее, чем кольчугу. Медленным шагом приближаясь к варану, он слышал голос матери: «У слепых варанов есть лишь одно уязвимое место. Их можно ранить только в одну точку – меж глаз». Ну, прекрасно. Он ставит свою жизнь в зависимость от детской сказочки. Почему бы и нет, Неррон?! Ты зарабатываешь деньги на сокровищах, о которых только в сказках и рассказывается.

Варан был явно раздражен, что приходится отвлекаться от добычи. Он вновь издал шипение – именно такое Неррон часто слышал в исполнении матери, – а затем угрожающе распахнул пасть, где между двойными рядами острых, как осколки, зубов плясал длинный ярко-желтый язык. Ах да, у него и впрямь четыре кончика. Чешуйчатая тварь двигалась рывками, как и все ящерицы, – с непредсказуемым для теплокровного существа переходом от замирания к нападению. Подрагивал один хвост, в то время как все остальное мощное туловище оставалось совершенно неподвижным, как это умеют только рептилии. Нападение произошло так молниеносно, что варан чуть не откусил Неррону руку. И тот ткнул его кинжалом в бок. Стеклянный клинок действительно пропорол чешую, но в приступе боли варан влетел ему головой в лицо. В следующий миг Неррон обнаружил, что лежит на спине безоружный, а кинжал все еще торчит в боку его противника.

И что дальше, Бастард?!

Подкатившись к Бесшабашному сзади, он спрятался за его неподвижным телом и вытащил у него из-за пояса другой кинжал. Варан выволок его за сапоги из укрытия, но, когда наклонился к нему, чтобы разорвать на части, Неррон вонзил стеклянный клинок между глаз ровно туда, где чешуя немного темнее.

Кинжал вошел в уродливую голову по самую рукоятку, и варан рухнул так стремительно, что Неррон чуть было не упал вместе с ним. Кровь, хлынувшая, когда он вынул из мертвого тела кинжалы, напоминала жидкое золото. На стеклянных клинках не образовалось ни царапины, и Неррон, прежде чем наклониться к Бесшабашному, заткнул оба себе за пояс. Да, тот был еще жив. По крайней мере, все старания не зря. Однако хвост варана лежал у него на груди и оказался до того тяжелым, что Неррону, чтобы высвободить подарок, предназначенный для умиротворения Кмена, пришлось отделить хвост от туши. Стеклянные кинжалы легко справились и с этим.

Бесшабашный не шевелился. А вдруг его мягкое человеческое сердце все-таки расплавилось? Неррон пощупал пульс. Нет, оно билось с удивительной силой. Неррон, опустившись на корточки рядом с мертвым ящером, вспорол ножом ольховых эльфов его чешуйчатую оболочку. До сих пор все, о чем говорилось в сказке матери, подтверждалось, но о том, что он попытается сделать сейчас, он не расскажет никогда и никому.

Сердце у варана было на удивление маленьким, едва ли больше сливы. На вкус оно оказалось горьким и сладким одновременно, и после первого кусочка Неррона чуть не стошнило, но он съел всю эту мерзость, как герой в материнской сказке. Было ли у него какое-то имя? Он так и не вспомнил.

Вода, скопившаяся в углублении между сталактитами, не смогла удалить отвратительное послевкусие. Если он правильно помнит, в сказке говорилось, что действие проявляется мгновенно. Неррон прислушался к себе, но никаких изменений не ощутил.

Подойдя к мертвому варану, он с легкостью поднял его, словно дохлую курицу. Его гулкий смех заполнил всю пещеру до последнего закоулка, спугнув как минимум десять тысяч летучих мышей. Было ли ему когда-нибудь так хорошо? Нет. Очевидно, роль спасителя гоилов того стоила.

Варана он швырнул к скалам, где тот остался лежать, будто жертвоприношение богине, перед которой так часто преклоняла колени его мать. Перекинув Бесшабашного через плечо, он почти не почувствовал тяжести. Сильный, как великан. А если бы мать никогда не рассказала ему этой сказки?!

– Ты счастливчик, – сказал он Бесшабашному. – Но скоро так будут говорить и о Бастарде.

Вскарабкаться по скальной стене оказалось легче легкого. И ожидавший за расщелиной туннель вел круто вверх. Теперь сказка должна была подтвердиться лишь в одном: что силы, которую придает сердце варана, хватит навечно.

Ее хватило всего на два часа.

Больше всего Игрок любил заглядывать в небольшое, но идеально круглое зеркало в простой серебряной оправе. Его, еще совсем новое, он заказал в другом мире. В жидкое стекло было добавлено несколько капель его крови. Не то чтобы это было необходимо, но романтика такого жеста нравилась ему и тогда, и сейчас.

– Он и правда очень похож на тебя.

Стекло помутнело, и появилась она. На несколько лет моложе, чем в день смерти. Игрок все еще задавался вопросом, не от того ли она умерла, что он, чтобы изготовить зеркало, украл у нее не только лицо, но и несколько искр жизни.

– Как он? – Ее голос подчас даже больше, чем знакомое лицо, позволял Игроку думать, что она действительно жива – и выбрала его, а не смертного авантюриста, изменившего ей. Признаться, это он соблазнил Джона Бесшабашного оставить жену и сыновей: помог ему раскрыть тайну зеркала. И он же устроил так, что Джон обнаружил зеркало в подвале многоэтажного дома, построенного предками Розамунды. Долго рассказывать, как зеркало туда попало. Джон Бесшабашный так никогда об этом и не узнал. Он был безнадежной посредственностью, даже по меркам смертных, и Игроку не понять, почему Розамунда всем сердцем любила его, вместо того чтобы предпочесть прекрасного незнакомца, с которым однажды, как бы случайно, столкнулась в лифте. Восемь лет он пытался добиться ее. Он использовал для этого самые разные истории, но, даже когда ему наконец удалось ее соблазнить, каждый раз, просыпаясь рядом с ней, он видел в ее глазах Джона Бесшабашного. Бесшабашный подарил ей сына. Сколько раз он объяснял это себе именно так? Но ведь и он подарил – ну хорошо, допустим, ее он ввел в заблуждение, что она спит со своим мужем. И тем не менее! И Уилла она всегда любила больше, чем Джекоба.

– Как он? – Она все еще ожидала от него ответа. Настоящая Розамунда была почти так же терпелива.

– Хорошо. У него есть подруга, она напоминает мне тебя.

Она улыбнулась. Ни у кого не было такой улыбки. К ней всегда примешивалось немного грусти, словно она не могла забыть, насколько преходяще ее существование, а тем самым и счастье. Что ж, этим зеркалом он сделал ее бессмертной. Всего парочка искр жизни… Что знает ее вечно юный двойник о Розамунде, которая увяла, как цветок, и умерла много лет назад? Ничего. В стекло он подмешал и немного цветов-забудок. Прежде всего чтобы не рисковать тем, что и ее зеркальное отражение будет помнить Джона Бесшабашного.

– Мне нужно идти, душа моя. Но я скоро вернусь.

Она никогда не протестовала. И всегда была тут, если он в ней нуждался.

Серый бархат, которым он затягивал зеркало, по его заказу вышили слезами травяных эльфов. Розамунда любила книги, поэтому Игрок, где бы он ни находился, велел вешать зеркало в библиотеке. В другом мире его библиотека была гораздо красивее, и большинство своих книг он приказал доставить в подземный дворец, где они заполняли две башни. Помещение, которое продавший ему плантацию торговец называл библиотекой, мало соответствовало этому названию, но стеллажи там были все же из редкого тропического дерева. Они содержали крайне удручающее собрание малозначимых авторов и слов. Игрок полностью заменил их собственными или вновь приобретенными книгами. Маково-красные тома относились к его коллекции книг по магии. Больше литературы на эту тему собрал только Книжник, но тот, в конце концов, был одержим всем, что сохраняет слова от забвения, будь то на папирусе, пергаменте или бумаге. Его библиотека заполняла все стены чудовищно холодного замка глубоко под жалкими горами Каледонии. Он велел покрыть надписями даже полы и потолки, каждую колонну и каждую дверь… и ходили вполне правдоподобные слухи, что Книжник коллекционирует не только книги, но и поэтов и держит их в своих башнях под стражей.

Игрок оглядел старомодные деревянные панели вокруг стеллажей и вздохнул. Как же он скучает по миру Розамунды! Когда-нибудь он вернется, но лишь когда будет уверен, что Воин или кто-нибудь из остальных не оспаривают его влияния на мир этот.

Феи гордились тем, что у них есть сестры. Все ольховые эльфы, напротив, жили в вечном соперничестве со своими собратьями по виду, и, вероятно, никто из них не мог бы сказать – за что. Лишь однажды Игрок повстречал ольхового эльфа, чья дружба была для него важна, но безнадежное благородство друга быстро сделало их врагами. Нет, он даже в мыслях не хотел называть его имени, хотя оно непрерывно нашептывалось в его голове с тех пор, как девятихвостый посланник бывшего друга откусил ему палец. Палец не отрастал. Разумеется. Тосиро основателен во всем, что делает, – не важно, из любви или из ненависти.

С почтительным поклоном вошел Тета и поставил рядом со стеллажами очередную коробку книг. Их Игрок отобрал специально для Клары. «Ботаника смерти». «Преодоление смерти». «Возвращение из страны, откуда не возвращаются». «Путешествуя с призраками…» Мало кто из смертных верит в пользу смерти. Разве можно их в этом упрекать?

– Мисс Пенкрест просит вам передать, что гость, которого вы ожидаете, прибыл в ее заведение.

– Хорошо. Тогда приведи ко мне сына.

Он уже называл так Уилла вполне открыто, но только в разговорах с прислугой. Где же сигареты? Игрок вынул одну из серебряного портсигара, подарка Розамунды, но даже табак с эльфовой пыльцой не помог снять напряжение. Невероятно. Он действительно хочет понравиться сыну. Не выставляй себя дураком, Игрок. Ты собираешься отбить у него девушку. Обычно он не уделял никакого внимания детям, которых зачал. В конечном счете бессмертие лишает необходимости заводить потомство. Но с этим сыном все всегда было иначе, хотя Уилл никогда не знал, насколько в его жизни присутствует настоящий отец. Да. Должно быть, дело в том, что он очень похож на Розамунду.

Когда голем привел Уилла в библиотеку, тот не ответил на улыбку Игрока. Нефрит все еще не проявился, но Игрок дал указание отменить траву, ослабляющую заклятие фей.

Розамунда, он и правда очень на тебя похож. Их с ней сын. В двух мирах – как дома, хотя по крови он больше родом из зазеркального. Может, его мать убило и это? Она ведь так никогда и не узнала, что отчасти ее дом за зеркалами, и, возможно, поэтому часто ощущала себя по другую сторону совсем чужой. О, Розамунда, бедная, потерянная Розамунда…

– Шестнадцатая почти поправилась. Видишь, я выполняю свои обещания.

– Да, ей лучше. Спасибо. – Уилл по-прежнему не смотрел на него, а разглядывал книги. Он стыдится того, что благодарен ему. Так же как стыдится, что обманывает Клару и вожделеет Шестнадцатую. Его сын хочет быть благородным и добрым, бескорыстным, защитником тех, кого любит или кем восхищается. Был ли он сам таким когда-нибудь? Нет. Все это у сына, видно, от матери. Как и она, он, в отличие от сводного брата, все воспринимал очень серьезно, но предал свои прекрасные идеи, влюбившись не в ту девушку и убив фею. Так это всегда и начинается. Нужно заставить их предать собственные ценности, а там уж можно соблазнить почти на что угодно. Я покажу тебе, кто ты. Разве он не обещал этого Уиллу при первой встрече? Будет еще одно выполненное обещание.

Вот. Взгляд Уилла остановился на завешенном бархатом зеркале. Ну, давай же, стяни бархат. Такой хороший мальчик. Его брат уже давно заглянул бы под ткань. Нет, о нем сейчас думать не хочется. Достаточно того, что он постоянно думает о Лисе и ребенке, которого та носит. Он отрядил несколько зеркальцев и дал указание ведьме забыть о заклятии фей и заниматься исключительно поисками Селесты Оже. Зудящую кожу он какое-то время потерпит, а Тосиро, похоже, найдет только с помощью остальных. Есть несколько мощных заклинаний, которыми воздействуют сообща. Но дочь Лисы будет опасна для него одного. Почему Джованна еще не нашла ее? Видно, Тосиро снабдил ее какими-то чарами ольховых эльфов, делающими ее невидимой. Но, по счастью, такие чары быстро рассеиваются.

– Зачем ты рассказал Кларе, что Шестнадцатая – фея?

Теперь Уилл действительно смотрел на него. Как интересно в этом взгляде сочетаются недоверие и желание доверять.

– Разумеется, для того, чтобы защитить Шестнадцатую. Смертные не любят слушать о том, что жизнь можно сотворить. Они тут же начинают опасаться, что кто-то хочет конкурировать с их богом. И согласись, это безобидная ложь.

Нет, Уилл ни за что не согласится. Его сын не верит лжи, но Игрок объяснит ему, как она необходима.

– Ты никогда не отпустишь Шестнадцатую, да? Ты смотришь на нее как на собственность.

– Ну, вообще-то, я ее создал. Может, это аргумент в пользу того, что она принадлежит мне? Но если хочешь владеть ею, она – твоя! Ты оказал мне большую услугу. Я навечно в долгу у тебя, и сегодняшний подарок – это всего лишь доказательство моей благодарности.

О, какие же противоречивые чувства сейчас в нем борются: любопытство и настороженность, недоверие и желание примириться с ним и с самим собой.

Игрок кивнул ожидающему у двери голему. Это был один из новых экземпляров, которых Фаббро создал из глины этого мира. Казалось, он намеренно делает их все более уродливыми. Голем протянул Уиллу серебряный плод – идеальную копию яблока.

– Открой его, – кивком подбодрил его Игрок.

Отразившееся на лице Уилла внутреннее сопротивление было ему знакомо. Он часто замечал его у Розамунды, и, подобно ей, ее сын в конце концов не устоял.

– Я придал этому зеркалу форму яблока, потому что оно показывает все, что связано с соблазном. Люблю вашу историю о том, как в мир пришел грех.

Уилл во все глаза смотрел на скрывающееся в яблоке зеркало.

– Кровать, которую ты видишь, стоит в одном недавно приобретенном мной борделе, а человек, что старается там вовсю, разбил сердце твоей матери и оставил одну с тобой и твоим братом.

Перл Энн Пенкрест – женщина, отдающаяся на красной простыне Джону Бесшабашному, – была самой одаренной проституткой на службе у Игрока. В любом мире бордели – важный источник информации, приносящей власть и влияние. Если верить Перл, как любовник Джон Бесшабашный такой же аферист, как и в своей профессиональной жизни.

– Он рассказывал твоей матери, что отправляется в командировку, а сам на ее деньги содержал проституток в этом мире. Тебе известно, что какое-то время он выдавал себя за прославленного изобретателя Изамбарда Брюнеля? – В голосе Игрока звучало искреннее отвращение. Вообще-то, он планировал своими руками наказать соперника за всю боль, причиненную Розамунде, не говоря уже о муках ревности, которыми был обязан ему сам. Но почему бы не предоставить младшему сыну отплатить за обиду?

– Где он?

Захлопнув яблоко, словно таким образом мог запереть в нем и все увиденное, Уилл протянул его Игроку:

– Оставь у себя. Оно многое сообщит тебе о том, как легко люди поддаются соблазнам, хоть и покажет порой что-то, чего тебе видеть не захочется.

Уилл помедлил, но в конце концов сунул яблоко в карман пиджака. Игрок заказал для него одежду, подобающую сыну бессмертного. По словам големов, тот надевал ее с неохотой. Его брат следил за своей внешностью не в пример лучше. Джекоб Бесшабашный был всегда хорошо одет, даже когда потрепанный и в пыли возвращался после очередной охоты за сокровищами. Он был, без всяких сомнений, достойным сыном Джона Бесшабашного.

– Вот. На обратной стороне я записал тебе адрес гостиницы. – Он протянул Уиллу одну из своих визитных карточек. В случае с его братом они оказались полезными, но в этом мире на волшебство полагаться не стоило. – Он в Чарльзтауне. Отсюда меньше часа.

Уилл разглядывал надпись. Неужели он всерьез пытается убедить себя, что не желает отомстить отцу?

Искушая людей, не нужно торопить их поддаться искушению. Они должны сделать это по собственной воле.

Игрок подошел к коробке с книгами, которую принес голем. Ну конечно. Они вечно путают названия. Одну из книг никак нельзя было ставить в открытый стеллаж – только в один из его надежно запертых шкафов. Она была в серебряном переплете, а ее содержание превращало смертных в Волшебные языки, способные оживлять печатные слова. Книжник очень завидовал ему из-за этой магии. Долгое время Игрок использовал книги вроде этой, чтобы путешествовать по другим мирам, но они были слишком непредсказуемы, потому что любили жить собственной жизнью. С зеркалами сложностей гораздо меньше.

Уилл все еще таращился на карточку.

Наблюдая за ним, Игрок вдруг и правда ощутил прилив нежности. Не передал ли он ему по наследству свое бессмертие? Бессмертие на пару с нефритовой кожей… Если правильно за это взяться, можно сделать из него бога. Вроде того, что Аполло сотворил тогда с тем юным греком. Нет, это делает их слишком могущественными. Лучше, чтобы младшенький Розамунды вообще не догадывался о своей исключительности. Поняла ли Темная Фея, что юнец, которого она одарила нефритовой кожей, – его сын?

– Сколько он пробудет в гостинице? – Уилл сунул карточку в карман, где прорисовывались очертания яблока. Игрок велел вшить во всю одежду сына магию поиска и защиты.

– Целую неделю. Он встречается с производителями оружия и продает им изобретения вашего мира. У моего кучера распоряжение отвезти тебя в Чарльзтаун в любое время. Если хочешь.

Они должны сделать это по собственной воле.

– А что, если проявится нефрит?

Уилл действительно просит его совета? Игрок был потрясен тем, насколько его самого это тронуло.

Сын Розамунды…

Может, показать ему зеркало, где он поддерживает ее жизнь? Нет, пока слишком рано. Изначально он хотел назвать сына Гийомом – французский вариант имени Уильям. Интересно, что означает оно – «рьяный защитник»… Может, это его предназначение? Будет ли он когда-нибудь предан ему так же, как королю, которому однажды служил? Заманчивая мысль. Даже если непросто будет настроить Уилла против брата. Или даже подвести его к тому, чтобы убить ребенка Джекоба. Вот это задача!

– Не волнуйся. Нефрит проявится, – сказал он. – И ты наконец накажешь Джона Бесшабашного за все, что он причинил твоей матери.

Нужно давать им то, чего они втайне давно уже страстно желают. А в этом случае он одновременно исполнит и собственное желание.

В тот же вечер Игрок велел кучеру отвезти его в Чарльзтаун.

А еще он подложил в комнату Клары томик лирических стихов. Несколько стихотворений написал он сам. В этой области он приобрел некоторую известность – разумеется, под именами разных смертных. Время от времени он находил забавным искать рифмы к слову «сердце», хотя у него самого его и не было… Более того, несколько его сборников были в коллекции у Книжника, а тот даже не подозревал, кто их автор. Когда-нибудь он ему об этом расскажет. Несколько более пикантной задачей будет раскрыть Кларе, что он отец ее прежнего возлюбленного. Но и это не к спеху. Возможность еще представится. У него в распоряжении целая вечность, и да, однажды он сделает ее бессмертной, хотя Воин ее от этого предостерегал.

Вечером, когда он велел големам подать еду, они принесли ему и черное перо. Ведьма вышла на след Лиски. Ну, что он говорил?! Все встанет на свои места – пусть старшенький Розамунды и сбежал от него. Лиска умрет, прежде чем Джекоб ее найдет, и старшенький Розамунды никогда не узнает, что погасил свой долг и чуть ли не стал отцом. Его дочь не спасет даже то, что она внучка Розамунды.

Три дня Лиса выполняла обещание не покидать гостиницы. Но с началом четвертого дня бездействия, когда Орландо по-прежнему ничего не удалось разузнать, она решила поискать на знаменитых рынках Джахуна одну волшебную вещь.

Про амулет под названием Глаз Любви ей много лет назад рассказал Альберт Ханута. Если носить его на шее, всегда будешь знать, где сейчас самый дорогой тебе человек. Конечно, крайне маловероятно, что такая ценная волшебная вещь отыщется среди всей той дешевки, которую предлагают на уличных базарах. Однако кое-какие обладающие мощной магией предметы они с Джекобом уже находили на пыльных лотках неосведомленных торговцев, а перспектива несколько часов провести в поисках Глаза Любви казалась куда более заманчивой, чем очередной праздный день в саду гостиницы.

Лиске пришлось раз десять поклясться своим лисьим платьем, что не отойдет от Хидео ни на шаг, – только после этого он раздобыл ей мужскую одежду. Было видно, как он рад показать ей все те чудеса, которые обнаружил, в одиночестве шатаясь по Джахуну. Несмотря на опасения, что их найдет Игрок, он наслаждался путешествием, и, к счастью, уличным торговцам было нелегко уболтать его на покупки. Хидео, как и Лиса, относился к серебру у себя в карманах так, словно ему дали его во временное пользование, словно это волшебство и того гляди все исчезнет так же легко, как и появилось.

Когда они вышли на прогулку, было уже очень жарко. Одежда у Лисы скоро прилипла к телу, но красота старого города с лихвой окупала царящий на узких улочках полдневный зной, а Хидео уже и правда на удивление хорошо ориентировался в этом лабиринте. Он даже перебрасывался с торговцами несколькими словами на их языке.

Лиса до сих пор не решалась расспрашивать его о прежней работе. Священные борцы Нихона. Орландо немного рассказывал о них: о том, что брали туда только мальчиков, чьи отцы и матери родом из Нихона, что отбирали их в очень юном возрасте и это считалось большой честью, даже если родители зачастую никогда больше не видели своих сыновей.

– Почему Священные? – спросила Лиса.

– Каждый поединок этих борцов символизирует борьбу со злом, – ответил Орландо. – Со злом в мире и в нас самих. Раз за разом одолевая это зло, борцы ослабляют его и таким образом помогают добру однажды его победить.

Такую гильдию с легким сердцем не бросают. Но поскольку сам Хидео, хоть Орландо и узнал его, не рассказал о причинах, побудивших его оставить это священное ремесло, Лиса укротила свое любопытство. Она на своем опыте прекрасно знала, как важно порой не ворошить прошлое.

Они с Джекобом частенько подумывали отправиться в Парсию. Едва ли в какой-нибудь другой стране сочиняли более удивительные истории, к тому же здесь не запрещалось торговать магическими предметами. В ларьках, мимо которых они с Хидео не спеша прогуливались, рекламировали волшебные лампы и ковры-самолеты, амулеты, что защищают от врагов или приносят настоящую любовь, шлепанцы, которые, если их носить, даруют счастье и богатство, тюрбаны, делающие невидимыми, и ложки, делающие бессмертными, если ими есть.

– Если его ложки действительно делают людей бессмертными, – шепнула Лиса на ухо Хидео, пока торговец на все лады расхваливал им свой товар, – почему он хочет за них всего несколько серебряных монет?

Хидео согласно кивал, но с такой тоской засматривался на все эти товары, что Лиса очень обрадовалась, обнаружив в соседнем ларьке лепестки настоящих роз памяти. Она купила один себе и один Хидео. Аромат этих почти черных цветов на несколько секунд вызвал в памяти ощущение самого большого счастья, когда-либо испытанного в жизни. Лиску поразило, какое воспоминание навеяла ей роза. Она вернула ее на могилу отца в тот холодный зимний вечер, когда она впервые пришла туда с Джекобом. И на несколько драгоценных мгновений лепесток вновь подарил Лиске счастье от осознания, что теперь Джекоб рядом с ней там, где она так часто чувствовала себя одинокой и всеми покинутой.

Интересно, в какой счастливый миг аромат черной розы вернул Хидео? Не сводя затуманенных слезами глаз с окружающего их людского водоворота, он стоял с таким видом, будто его душа покинула тело, а потом благодарно улыбнулся Лисе: за лепесток и, возможно, за то, что не спросила, минуты какого счастья отразились на его лице и почему, когда действие аромата прошло, это счастье сменилось печалью.

Чужестранным нарядом и мощной фигурой Хидео приковывал к себе внимание у каждого прилавка, и никто, казалось, не замечал рядом с этим юношей женщину.

– Кицунэ! – шепнул он Лисе у лотка торговца, который пытался продать им обычную масляную лампу как волшебную лампу Аладдина. – Я привлекаю к нам слишком много внимания. Подвергаю вас опасности, вместо того чтобы защищать. Давайте вернемся в гостиницу!

Но Лиса еще надеялась отыскать Глаз Любви среди всевозможных амулетов, сулящих богатство и счастье, защиту от болезни и даже от смерти. Казалось, что Игрок где-то очень далеко, и этим утром в улочках Джахуна она просто чувствовала себя очень счастливой, зная, что вынашивает ребенка Джекоба. Нет. Игрок будет искать нить и Тосиро. А ей нужно найти Джекоба, остальное не в счет.

– Брось тревожиться! – шепнула она на ухо Хидео, остановившись у прилавка торговца пряностями, чей мускатный орех якобы стимулировал бурный рост золотых волос. – Пока они пялятся на тебя, я остаюсь невидимой. Что защитит меня лучше?

Как соблазнительно мнить себя в полной безопасности. Кому хочется постоянно чего-то опасаться? К тому же в Джахуне так много улочек и базаров, полных невиданных доселе чудес. С каждым часом они с Хидео все больше терялись в запахах и красках, во всей этой красоте и беззаботном потоке, который нес их все дальше вместе с тысячей голосов и тел.

Они оказались на самой старой площади города, очень далеко от гостиницы, когда Лиса внезапно ощутила запах корицы. Это не насторожило ее: воздух в Джахуне был обильно сдобрен множеством ароматов. Она не прозрела, даже когда на арку ворот за ларьком опустилась ворона. Лиска не видела ничего, кроме амулетов, протянутых ей одним из торговцев. Глаз Любви? Ну разумеется, он у него есть! Все амулеты в его руке имели форму глаза, и некоторые действительно подходили под описание Хануты.

Глаза вороны заметил Хидео.

– Кицунэ! – шепнул он Лисе. – Вы только взгляните! У нее глаза старухи, и она наблюдает за вами.

Однако ворона уже взмыла в безупречно голубое небо и кружила над площадью, отбрасывая тень, что росла с каждым взмахом ее крыльев. Лиса, запрокинув голову, еще смотрела на нее во все глаза, когда ноги ей захлестнули колючие вьющиеся растения с черными листьями. Повсюду из-под древней булыжной мостовой пробились деревья, между ними стремительно тянулись вверх колючие кусты, ветки, словно руки, вцеплялись в одежду и тела людей. Игрок ее нашел.

Толпящиеся на рынке люди, крича, оттаскивали детей подальше от поглощавших все вокруг темных зарослей, но дети пытались вырваться из рук матерей и отцов. В листве распускались тысячи мертвенно-бледных цветов, на вьющихся побегах появлялись серебристые бутоны, а запах корицы и свежих пирогов одурманивал даже Лису.

Хидео схватил в охапку и оттащил назад сразу троих детей. Лиса бросилась за какой-то убежавшей от рыдающей матери девочкой. Она догнала ее, как раз когда среди деревьев возникла тень старухи.

Лиса взяла девочку за маленькую ручку, но та попыталась вырваться, и Лиса в отчаянии оттолкнула потянувшийся к худенькому тельцу побег. От запаха цветов у нее кружилась голова. Корица. Они пахли корицей, и Лиса почувствовала, что сзади ее схватили руки, тощие и костлявые.

– Лиска, о Лиска! – нашептывал хриплый голос. – Ольховый эльф хочет только твоего ребенка. Пойдем со мной, и я отпущу остальных.

Лиса толкнула локтем костлявое тело у себя за спиной, одновременно пытаясь удержать девочку.

– Кицунэ! – Вынырнув из зарослей, к ней на защиту прыгнул Хидео.

Ведьма пряничного домика исчезла, но нигде не было видно и девочки, пока Лиса не заметила в листве ее темные волосы. Вокруг кричали люди, небо скрылось за черными листьями, а когда они с Хидео попытались освободить девочку, на них с мрачных деревьев сорвалась ворона. Она норовила выклевать Хидео глаза, но он выбросил вверх руку, и внезапно из его рукава вылезла морда цвета морской волны, чешуйчатая, как и последовавшая за ней шея. Морда оскалила золотые зубы, и дракон размером с птицу принялся расти, пока, разодрав могучими крыльями лес ведьмы, не взмыл во вновь расчистившееся небо. Ворона ускользнула от его зубов, но лес начал увядать, словно она о нем забыла, и Лисе наконец удалось освободить ребенка. Она подтолкнула девочку к матери, которая, выкрикивая имя дочери, металась под деревьями. «Уведите их подальше! – так и хотелось крикнуть Лисе. – Уведите их всех подальше от меня!» В ушах у нее по-прежнему звучал голос ведьмы из пряничного домика. Лиска, о Лиска! Ольховый эльф хочет только твоего ребенка. Пойдем со мной, и я отпущу остальных.

Высоко над ней описывала круги ворона, и деревья, вновь вытянув сохнущие ветви, вцепились в чешую дракона.

– Карасу![3] – крикнул Хидео. – Канойо о митсукемасу![4]

Из-под разорванного кимоно Хидео высунулась оранжево-красная лапа, и из-за цветов на его оголенной груди выпрыгнул лев. Как и дракон, он стал расти и проглотил мрачные заросли, а дракон у них над головами, освободившись от веток, дохнул на зловещие деревья золотым пламенем. Крик, который издала ворона, когда искры подпалили ей перья, был криком женщины, и падала с неба, растопырив тощие руки и ноги, словно они могли остановить падение, не кто иной, как хозяйка пряничного домика. Но, ударившись о булыжники, она вместе со всем, что принесла с собой, обернулась черным дымом, ветер уносил темные клубы прочь, и дракон пыхнул огнем им вослед.

Одежда на Хидео висела клочьями, лев, за это время до того выросший, что грива его задевала крыши ближайших домов, бродил среди опрокинутых ларьков, а дракон, сложив гигантские крылья, приземлился в центре площади.

– Нигеро![5] – крикнул Хидео мужчинам, женщинам и детям, затаившимся среди поломанных столов. – Нигеро!

Похоже, он забыл, что сейчас не в Нихоне, но перепуганные жители Джахуна поняли его. Они, пошатываясь, встали на ноги и разбежались по окрестным переулкам.

– Ямете![6] – Голос у Хидео был тверд, а вот рука, указывая сперва на льва, а затем на дракона, дрожала. – Ямете!

Что уж он там сказал, Лиска не поняла, но дракон стал бледнеть, как расползающиеся по мокрой бумаге чернила. Растворялся в воздухе и лев, пока на том месте, где он стоял, не осталось на камнях лишь несколько оранжево-красных лепестков. А потом… на древний город опустилась тишина.

Хидео, как сумел, прикрыл разорванной одеждой татуировки. Он оглядел себя, словно опасался, что превратился в кого-то другого, и Лиса заметила у него в глазах тот же страх, что оставил и в ее душе мрак вороны. В мире все еще пахло корицей.

– Вакаримасен, кицунэ. Я не понимаю. Не понимаю, что произошло.

Лиса обняла Хидео так крепко, как обнимают своего спасителя. Сквозь прорехи в его кимоно она видела лепестки, чешую, пенные волны.

– Она забрала бы меня с собой, Хидео! – сказала она. – Ты спас меня. Я навлекла на всех опасность, а ты всех спас. Нам нужно бежать отсюда. Как можно скорее.

Обратный путь в гостиницу был неблизким, но улочки будто вымерли, словно крики слышали все жители Джахуна.

Лиса попросила Хидео запереться у себя в номере, а сама через посыльного сообщила Орландо, что ей срочно нужно с ним поговорить. Скоро о случившемся появятся тысячи слухов, и не все будут считать Хидео спасителем. Что, если его осудят как языческого колдуна и отрубят ему неповинную голову?! И как им отделаться от хозяйки пряничного домика?! Ясно одно: из Джахуна нужно уехать. Лиса была убеждена, что ведьма не умерла. Игрок даст ей новое тело, а может, она справится с этим и сама.

Лиса мысленно возвращалась к случившемуся, и одно воспоминание заслоняло все остальные: маленькая ручка девочки и охвативший ее страх за ребенка. Даже если бы у Лисы оставались сомнения в том, что она беременна, испытанные в те секунды чувства подтверждали гнетущую реальность: она носит ребенка.

Лиска, о Лиска! Ольховый эльф хочет только твоего ребенка. Пойдем со мной, и я отпущу остальных.

Когда Лиса постучалась в дверь к Хидео, он уже переоделся в чистую одежду, но по лицу и шее тянулись кровавые ссадины. По дороге в гостиницу он без конца заверял ее, что рисунки у него на коже никогда прежде не оживали. Почему же это произошло теперь?

Его номер был обставлен с той же роскошью, что и ее: кровать с балдахином и диван с ножками в виде львиных лап. Однако в сравнении с лапищами огнегривого льва, спрыгнувшего с груди Хидео, они казались мышиными лапками.

– Орландо выведет нас из города.

Хидео в ответ лишь кивнул.

– А с тех пор, как мы вернулись, рисунки шевелились?

Он покачал головой.

– У тебя есть хоть какие-то догадки, что их пробудило?

Вновь покачав головой, он пригладил рукав, из которого на площади выскользнул дракон. Лиса взяла его руку и провела пальцем по знаку, оставленному там Тосиро:

– Что это означает?

– Хого-ша – защитник. Думаешь, это знак вызвал их к жизни? – Он взглянул на нее с тревогой.

– Возможно. Может, это и есть помощь, о которой ты просил Тосиро.

Хидео, казалось, не понимал, как относиться к такой помощи. Каково это, когда оживает твоя собственная кожа? По лицу Хидео Лиса видела, что это его пугает.

А кто там еще у него на коже? Спросить Лиса не решалась, опасаясь смутить его. Однако Хидео прочел этот вопрос у нее на лице.

– Я могу их тебе показать, кицунэ. Объяснить, кто они?

Лису ужасно порадовало, что он наконец-то перешел на доверительное «ты».

Хидео скрылся за ширмой, вышитой пейзажами, напомнившими Лисе его острова. Вышел он из-за нее ожившей иллюстрацией к рассказу Орландо о Священных борцах Нихона. Единственной одеждой Хидео была набедренная повязка, в каких борцы сражаются в поединках, и все же он казался полностью одетым, поскольку каждый сантиметр его тела покрывали татуировки – кроме шеи, лица, кистей рук и ступней. Лиса увидела лица среди волн и цветов, извивающихся змей, огнедышащих драконов и красногривого льва, вновь притаившегося в белых цветах на его груди.

– Вот это дракон, следящий за всем тысячей глаз. – Непокрытой рисунками кистью руки Хидео указал на дракона, чье тело цвета морской волны обвивало его левую ногу. – Признаться, я рад, что ожил не он. И не она, – поднял он левую руку, – змея принцессы драгоценностей Тоётамы-химе.

Поистине бесконечное туловище змеи с бледно-голубой чешуей разворачивалось на всю руку.

– Вот с этим, – ткнул Хидео себе в грудь, – ты сегодня встретилась: он один из львов – божественных защитников Поднебесной. А это, – он провел по правой руке, где среди золотых цветов пламени расправил крылья дракон цвета морской волны, преследовавший ворону, – дракон на службе у Яма но ками, почитаемой в Нихоне богини леса.

Хидео улыбнулся Лисе, будто радовался тому, кого покажет ей дальше.

– Напоследок, – сказал он, поворачиваясь, пока она не увидела его спину, – позволь представить тебе великого героя Кинтаро, или, как мы его еще называем, Золотого мальчика, и того, на ком он едет верхом, – Черного кои[7].

На спине Хидео через водопад перепрыгивала громадная рыбина с сидящим на ней, залихватски раскинув руки, мальчиком. На коже его закрепляли тысячи уколов иглами. Хидео носил одежду, сотканную из боли, но необыкновенно прекрасную.

– Мощная защита, – сказала Лиса. – От каких же врагов им нужно было защищать тебя, прежде чем пришлось спасать меня?

Хидео зашел за ширму.

– Тебе не кажется, кицунэ, что мир жесток? – услышала его ответ Лиса. Когда он появился из-за вышитой ткани, рисунки вновь исчезли под свободными одеждами.

Да. Да, мир такой. Прекрасный и жестокий.

– Нам всем нужна защита от него, – сказал Хидео. – У тебя есть мех, у меня – рисунки.

А Тосиро вдохнул в них жизнь. Если бы дракон богини леса поймал ворону, та поведала бы ей, где Джекоб. «Прекрати, Лиса! – услышала она его голос. – Это ты в опасности, ты и наш ребенок. Спрячься в безопасном месте!» Но ей нужно продолжать поиски. Ее дочь не будет, как она сама, расти без отца.

– Я очень благодарна, Хидео, что теперь эти рисунки будут защищать и меня, – сказала она. – Никакое волшебство не смогло бы дать мне лучшего защитника.

Он склонил голову:

– Защищать тебя, кицунэ, – это честь и для моих рисунков, и для меня самого.

– Кажется, я знаю, какой из них у тебя самый любимый, – сказала Лиса. – Кинтаро.

Хидео с улыбкой глянул через плечо:

– О да. Ребенком я представлял себя на его месте. Из-за него я начал заниматься борьбой. На спину я нанес эту татуировку, чтобы слышать его смех, когда мне грустно, – а еще он предупреждает меня, когда кто-то нападает сзади.

– Возможно, мы однажды встретимся, – сказала Лиса. – Хотя лучше себе такого не желать, ведь это будет означать, что мы в очень серьезной опасности.

Хидео нахмурился.

– Нет. Надеюсь, кицунэ, тебе больше не придется встречаться ни с Кинтаро, ни еще с кем-то из них, – сказал он.

Но по его лицу Лиса поняла, что он верит в это так же мало, как и она.

Придя в себя, Джекоб сначала засомневался, не мерещится ли ему в бреду то, что он видит. Из голов, подвешенных за шеи к потолку из черного камня, на него в смертном остекленении пялились глаза ящериц. Усаженные шипами длинные загривки вызывали какие-то смутные воспоминания. О чем?

Гоил.

Его руки потянулись было к ремню, но боль, причиненная этим движением, недвусмысленно дала понять, что они крепко связаны за спиной. А значит, это одно из тех пробуждений, каких в его жизни явно перебор: неизвестно где, неведомо как там очутился и связанный, что обещает очень большие неудобства. Но хотя бы мертвые ящерицы выдают, кто его захватил. Их шипы обычно украшают шлемы гоилов. Бастард его продал. А чего он ожидал?

Черт, черт, черт!

Если бы он не был так зол на себя! Он ведь сам тащился за ним, как агнец на заклание!

Дверь распахнулась, словно Бастард услышал его проклятия. Он подошел к Джекобу. Безгубый рот гоила растягивался в такой сладкой улыбке, словно тот объелся меда. Подонок с малахитовыми разводами!

– Радость на твоей уродливой роже связана только со мной или моего брата ты продашь следующим? – Моего брата. Да, Уилл ему по-прежнему брат. К черту Игрока! У них, в конце концов, одна мать. – Надеюсь, цену хоть хорошую выторговал?

Джекобу все-таки удалось сесть. Как ни крути, ситуация от этого менее унизительной не стала.

– Хорошую цену? – Вытащив из каменного кувшина пробковую затычку, Бастард принюхался к широкому горлышку. – Как думаешь, сколько можно за тебя получить? Мы в вахтенном пункте, где получают обеспечение идущие на запад войска. Все, что здесь можно выручить за мягкокожего охотника за сокровищами, – это пара кувшинов шнапса.

Джекоб закрыл глаза, чтобы не видеть этой самодовольной ониксовой морды.

– Карлик, который все еще разыскивает тебя… как там бишь его? – Выносить торжество, звучащее в хриплом голосе, было не менее тяжело. – Валиант. Точно. Он обещал за тебя очень недурное вознаграждение, но получать его нужно в Терпевасе, а на меня в городах карликов клаустрофобия нападает, уж больно узкие там улицы.

Джекоб никогда бы не подумал, что однажды будет мечтать стать пленником Эвенауга Валианта, но карлик, по крайней мере, повсюду раструбил бы, что поймал его, и Лиса узнала бы, куда он запропастился. А теперь он, видно, тихо сгниет в какой-нибудь шахте у гоилов, и узнать, все ли у нее хорошо, ему тоже не придется никогда.

В дверном проеме за спиной Бастарда вырос солдат-гоил. Драгоценных камней на воротнике – знаков воинского различия – у него не было, только гранитно-серая форма, в такой же Уилл охранял их короля. Кожа его напоминала топаз. В кунсткамере аустрийских королей имелся в качестве экспоната мертвый гоил с такой же кожей – если Кмен не приказал убрать его. Предки принцессы, на которой он женился, очень гордились своей коллекцией мертвых гоилов всевозможных расцветок.

– Я поговорил с одним из офицеров. – Солдат кивнул в сторону Джекоба. – Его может забрать следующий эшелон. Поезд отправляется рано утром.

Будь они все прокляты, даже если брат уже стал одним из них. Пойми Джекоб раньше, что Уиллу нравится нефритовая кожа, избавил бы себя от кучи неприятностей. А Игрок-то доволен, что его сын в гневе превращается в гоила? Или это еще один сюрприз, оставленный ольховому эльфу Темной Феей, вроде кожного зуда? Да кому это все сейчас интересно?! Он хочет знать лишь одно: где Лиска.

– А сколько времени поезд идет до Виенны? – Бастард глотнул из кувшина, который держал в руке.

– Три дня. – Прижав кулак к сердцу в доказательство большого уважения к Бастарду, невзирая на разводы на его ониксовой коже, топазовый гоил оставил их наедине друг с другом. Уважал он его явно не за мастерство охотника за сокровищами, а за то, что шпионил для Кмена. Или за то, что словил для них мягкокожего глупца.

Виенна.

Значит, Бастард по-прежнему стремится к Кмену.

– Да, наш конечный пункт все тот же, – подмигнул ему гоил. – Но про причину нашего визита я наврал. Ты погасишь долги своего брата. Ой, то есть сводного брата. Хотя какая разница: брат есть брат.

Бастард сделал еще один глоток.

– Кмен собирается казнить Щенка. Я идиот, что не предусмотрел этого. Действительно считал, что после того, как Темная Фея покинула короля, он вычеркнул ее из своей жизни. Но Кмену нужен нефритовый гоил, иначе эти треклятые ольховые эльфы всех нас посеребрят или сделают из нас големов. А значит, я приведу Кмену его брата. Ты наверняка ничего не смыслишь в древних гоильских законах. У нас ты можешь своей жизнью заплатить за своего младшего брата. Правда практично?

Очень практично. И разве у него не богатый опыт расплачиваться собственной шкурой за шкуру Уилла? С чего это он решил, что те времена прошли?

– Так ты всерьез веришь в сказку о том, что нефритовый гоил сделает Кмена непобедимым?

– Не притворяйся! Мы оба верим в сказки. Это наша работа. На, пей! – Бастард поднес кувшин к губам Джекоба. – Поездом ехать долго, да и в гоильских камерах, как я слыхал, кормежка неважнецкая.

Джекоб отвернулся, и он вылил шнапс на пол.

– Знаешь, сколько времени мне понадобилось, чтобы дотащить тебя сюда? Без меня ты бы уже давно умер! Просто взгляни на вещи так: я отжал для тебя у жизни несколько дополнительных дней. – Воткнув в кувшин затычку, он поставил его к остальным. – Тебя погрузят в один из вагонов, в которых везут в Виенну снабжение для армии Кмена. Я поеду в более комфортных условиях, в офицерском вагоне. – Он пошел к двери. – Стражу здесь сильно впечатлила моя королевская нефритовая печать. Хентцау отобрал у меня оригинал, когда я не доставил ему арбалет, но я предусмотрительно заказал две липовых. Если спросишь меня, где все те полезные вещи, что ты набрал во дворце у ольхового эльфа, – я взял их себе. В конце концов, какой тебе, мертвому, от них толк. Джекоб Бесшабашный отдаст жизнь за жизнь своего брата. Это сделает тебя еще более легендарным. Почти завидую.

С этими словами он закрыл за собой дверь, оставив Джекоба одного с мертвыми ящерицами. Бастарда наверняка забавляло, что их пустые глаза настраивают Джекоба на принятие участи, которую он ему уготовил.

Если развести эльфову пыльцу в горячей воде в соотношении один к десяти и добавить щепотку порошка лунного корня, этот отвар надежно снимает самую сильную боль. Однако уже через пять дней он вызывает привыкание. Садовник, обучивший Клару этому и многому другому с момента ее приезда на плантацию, называл себя Никогда. «Я сам себя так окрестил, – с невозмутимым видом объяснил он. – Это имя оберегает меня от иллюзий и очень точно обобщает суть моего существования».

Клара не осмелилась спросить, что именно является сутью его существования. На плантации Игрока не было рабов, но его слуги и садовники держались почти с той же покорностью. А еще была Шестнадцатая и несколько других, кажущихся столь совершенными, словно были каким-то отдельным видом.

Никогда заведовал двадцатью теплицами плантации. Некоторые были больше дома, где Клара выросла, и во многих культивировались растения не только из этого, но и из ее мира. Среди них было много лекарственных, но большинство, как пояснил Никогда, Игрок разводил ради их магических свойств.

В теплицах Клара проводила почти целый день. Только там она могла быть уверена, что не столкнется с Уиллом и Шестнадцатой, застав их за страстным поцелуем. Шестнадцатая же делала все возможное, чтобы она заставала их за этим занятием как можно чаще. Да, Клара не сомневалась: так и было задумано. От одной этой мысли ее переполняла такая жгучая ревность, что она сама себя не узнавала. Она казалась себе ужасной дурой – со всей своей тоской по Уиллу! Как наивно она верила в их любовь. А ведь борьбу за него с нефритом она проиграла уже давно. Но нет, она не хотела этого признавать. Все те месяцы, что они вместе прожили в квартире, где Уилл с Джекобом выросли, Клара чувствовала, что Уилл по-прежнему за зеркалами, и все же продолжала мечтать о совместном будущем, о свадьбе и детях…

Она была благодарна Игроку за то, что место, куда он ее привез, вновь сильно отличалось от тех, где проходила ее прежняя жизнь, хотя это был тот же континент, который в другом мире она называла своей родиной. Тот же и все-таки совсем другой – как и все за зеркалами.

Воздух уже с утра был горячим и душным, и порой она чувствовала себя гусеницей, в дурмане от ромашки и цеструма ночного прядущей кокон, где подрастет новая Клара. Игрок часто брал ее с собой на прогулки по окрестностям. Впереди по его распоряжению ехала карета, прекрасная, как та, что везла Золушку на бал: с матовым серебряным корпусом, черным верхом и запряженная двумя лунно-белыми лошадьми. Ближайший город с его деревянными верандами и тенистыми улицами словно сошел с картинки из книжки сказок, и только встречавшиеся на каждом шагу солдаты нарушали идиллию. А еще Клару всякий раз мутило от возмущения, когда она видела женщин, разодетых в бархат и шелк, вслед за которыми тащили покупки черные рабы. «Да, это нелепое варварство, – ответил Игрок, когда она спросила его, как он мирится с этой ситуацией. – Есть лучшие способы приобретать преданных слуг. Один мой старый знакомый иногда развлекается тем, что предлагает себя на продажу на невольничьих рынках. Покупателей он обычно превращает в гиен. Аполло бывает очень забавным. Совсем не то что Воин».

Игрок часто говорил подобными загадками, но Клара никогда не успевала задать уточняющие вопросы, потому что он моментально переходил на другие, всегда очень интересные темы. Она уже так привыкла к его обществу, к его смеху и бесконечным разговорам, после которых вся боль в ее душе казалась почти нереальной. Однако с тех пор, как Игрок поранил руку, она стала замечать, что его красивое лицо омрачается, чего никогда не видела прежде. «Ничего страшного, просто слишком близко подошел к молодому аллигатору. Что-то многовато их развелось в прудах за нашим домом». Улыбнувшись, он показал ей в одной из теплиц растение, исцеляющее слепоту.

Ей хотелось спросить, как насчет травы, что возвращает обманутую любовь? Но задать вопрос не позволяла гордость, да и не нужна ей любовь Уилла, добытая колдовством. По ночам, когда за окном в лунном свете призрачно светились ромашки и тысячи цикад наполняли тьму своим стрекотом, ей снилось, как Шестнадцатая ласкает Уилла бледными руками. Она спросила Никогда про траву, что дарует ночи без сновидений, и он принес ей пригоршню ворсистых листьев, таких серебристо-зеленых, будто навсегда покрытых изморозью.

– Летний снег – подходящее название, да? – Сунув листья в пакет, он протянул его Кларе. – Храните в прохладном месте и пейте отвар только через день. Даже самая целебная трава в неправильных количествах может стать ядом.

Да, это она усвоила и в другом мире.

– А растения из ведьминых садов вы тоже выращиваете?

– Каких ведьм? Темных или светлых? – ответил вопросом Никогда.

– О нет, конечно же, светлых.

– Разумеется. – Никогда задумчиво посмотрел на нее. – Мы выращиваем и те и другие.

Клара окинула взглядом тщательно ухоженные ящики с растениями – и вспомнила заросшие грядки за брошенным домом.

– Однажды я побывала в саду у одной ведьмы из пряничного домика. Мы искали средство против прорастания камня в плоти. Но, как говорят, от этого не лечат даже деткоежки.

– Не лечат. – Никогда прогнал опустившегося на ящик мотылька. – Но хозяйкам пряничных домиков все равно не интересно никого исцелять. Они умерщвляют растения и животных, не испытывая к ним ни благодарности, ни тем более почтения за то, что те им дают. Они варят соки, дающие им власть над другими или продляющие их жизнь и молодость, и зелья, которые соблазняют и затуманивают чувства, отчего разум погружается во тьму и верх берут кровожадность и безумие. Они настолько погрязли в собственном мраке, что во всем теперь видят только его.

– А почему они заманивают в свои дома детей? – Кларе всегда приходилось спрашивать о том, чего она страшилась.

– Чтобы убить в своих сердцах сочувствие. Сочувствие бывает очень обременительно. Оно может преграждать дорогу к знаниям и власти. С ним тяжело взрезать брюшко живой жабе, чтобы проникнуть в тайну ее яда. С ним нелегко на душе, когда варишь убивающий нелюбимых соседей сок только потому, что он хорошо продается, или когда лакомишься сердцем нерожденного теленка. С первым убитым ребенком деткоежка навсегда изгоняет из себя сочувствие. Но платит за это высокую цену.

Кларе почудился запах корицы – так пахло от двери, когда они с Уиллом входили в брошенный ведьмой дом, чтобы там заночевать. Пока Джекоб защищал их от других ужасов.

– И какую же цену?

Клара, – померещился ей вздох матери, — ну что ты заладила со своими вопросами? Детям всего не расскажешь. Но как же им уберечься от темных ведьм, если они ничего о них не знают?

– Неутолимый голод. Он пожирает их с того дня, когда они убили первого ребенка. – Никогда оборвал увядший лист с молодого растения, выпустившего первый цветок. – Он лишает их сна, преследует днем и ночью, пока от них только и остается что этот голод. Но сколько бы они ни убивали, чтобы его утолить, он все усиливается, пока не поглощает все, чем они когда-то были, и наконец не убивает их самих.

– Твой господин пообещал ведьме, которая ему служит, освободить ее от этого голода. – Среди ящиков с растениями стояла Шестнадцатая. Она всегда появлялась словно из ниоткуда.

– Это легкомысленное обещание. – Никогда разглядывал Шестнадцатую с нескрываемой неприязнью. – А ты и правда почти так же безупречна, как раньше. Не перестаю удивляться, что он вылечил тебя.

Слуги и садовники Игрока недолюбливали Шестнадцатую и ей подобных, – это Клара заметила почти сразу.

– Так, может, он предпочитает нас тебе и таким, как ты, – улыбнулась Шестнадцатая. Ее улыбка могла резануть и уколоть, словно серебряная. Сегодняшнее ее лицо было таким прекрасным, что Клара мгновенно ощутила себя бесцветной, как луговая трава рядом с цветком камелии. Она еще не завяла от ревности только благодаря вниманию Игрока. Он велел ставить ей в комнату цветы, и они говорили о том, что ее он тоже считает красавицей. Его улыбка каждый день позволяла понять, что она ему очень нравится. Только Игрок и давал ей твердую почву под ногами в любовных терзаниях из-за Уилла и Шестнадцатой.

Та смотрела на нее так, будто изучала лицо, которое когда-то носила.

– Уилл уехал.

Уехал? Что она имеет в виду? Куда уехал?

Никогда молча отошел к двум садовникам, высаживающим молодую рассаду в другом конце теплицы.

– Наш господин рассказал, где ему найти своего отца.

Наш господин. Так она всегда называла Игрока. Кто она? Или что? Этот вопрос она тоже хотела задать, но опасалась, что в нем слишком явно будет звучать ревность.

Наш господин рассказал, где ему найти своего отца. Как часто она выслушивала мечты Уилла призвать отца к ответу за всю боль, причиненную матери.

– Мой господин легко нащупывает у всех вас самые сокровенные желания.

С какой издевкой улыбается ей Шестнадцатая! За что?! За то, что она все еще любит Уилла? Или потому, что ей нравится Игрок?

– Значит, ему известны и мои?

– Разумеется. – В ее словах слышалась неприкрытая насмешка. Презрение… и ревность. Но к чему? – Ты хочешь научиться излечивать от смерти. – Кларе казалось, будто Шестнадцатая влезла ей в душу и читала ее, как книгу. – Он покажет тебе, как это делается. Кто знает? Возможно, он даже сделает тебя бессмертной.

Если он предложит сделать тебя бессмертной, скажи «нет».

Воин пошутил. Ну конечно. А Шестнадцатая играет с ней. Как кошка с мышкой.

Но Клара! – нашептывала улыбка Игрока. — Это она мышь. Не позволяй ей превращать себя в кошку. Ты – цветок. Цветок, способный исцелять всю боль мира.

Она слышала его слова так явственно, будто он стоял у нее за спиной. Она даже непроизвольно оглянулась, но увидела только кусты камелий, окружающие теплицы.

– Почему ты еще здесь? – Шестнадцатая бросила взгляд на садовников, будто спросила о чем-то запретном. – Почему ты не возвращаешься? В твой прежний мир. Ты здесь чужая. Он влюбил тебя в себя! Но это все не настоящее.

Никогда, оглянувшись, посмотрел в их сторону. Заметив его взгляд, Шестнадцатая отпрянула от Клары.

– Влюбил?! Он?! Ты имеешь в виду Игрока?

– А кого же еще? Но я его так не называю. Сделай я это, он бы меня разбил. На такие крошечные осколки, что от меня бы ничего не осталось.

Кларе чудилось, будто сердце ее заполняет мрак.

– А как ты его называешь?

– Создателем. Вон их, – Шестнадцатая указала на слуг, – меня, домашних големов – всех нас создал он. Мы принадлежим ему. Поэтому мне пришлось остаться, когда Уилл уехал. Игрок не отпускает меня.

Создатель. Големы… Она хочет нагнать на нее страху. И больше ничего. Пожалуй, стоит все-таки спросить Игрока, какого рода создание эта Шестнадцатая.

– А что, если я попрошу Игрока отпустить тебя? С… – Язык отказывался это произносить. С Уиллом. Скажи это наконец! Ведь хорошо же, Клара, что его здесь нет. Она больше не хотела видеть их обоих. Никогда.

– И ты это сделаешь?! Почему?! – Шестнадцатая смотрела на нее так, будто опасалась подвоха. И в то же время на прекрасном лице ее все явственнее проступала надежда, беспомощная, как у маленького ребенка. – Он тут же узнает, что я говорила с тобой.

Как она боится!

Кларе хотелось спросить Шестнадцатую о природе этого страха, но сердце не желало слышать ответ. Игрок так добр к ней. Так умен, так нежен, так бесконечно терпелив, даже если и видит ее ревность к Шестнадцатой – и что она не может забыть Уилла, хотя от одной мысли о нефрите ее бросает в дрожь. Игрок напоминал ей книгу в дивном переплете, в которой можно найти ответы на все когда-либо возникавшие вопросы.

– Он никогда меня не отпустит. А Уилл вернется. Мой создатель обольстил вас обоих. – Шестнадцатая вновь с тревогой оглянулась на Никогда. Он все еще смотрел в их сторону. Отпрянув от Клары, Шестнадцатая развернулась, чтобы уйти. Проходя мимо молодых растений, она дотрагивалась до них, и от ее пальцев на них оставалось немного серебра.

Когда она удалилась, Никогда подошел к ящикам и сорвал со стеблей металлические листья, а затем, приблизившись к Кларе, вложил их ей в ладонь:

– Было бы интересно выяснить, какие свойства у отвара из этих листьев. Возможно, он превращает в серебро и сердце, и всю боль, которую оно так легко причиняет.

Клара сжала листья в пальцах и порезалась.

– А в каких теплицах растения светлых ведьм? – Вдруг там есть трава, избавляющая от ревности. Свет против тьмы.

Никогда указал на одну и самых дальних теплиц:

– Вон там растения темных.

Клара покачала головой:

– Никогда, я – целительница. Меня интересует только это.

– Это хорошо, – откликнулся Никогда. – До тех пор, пока вы хотите исцелять лишь то, что поддается исцелению.

На четвертое утро после их поспешного отъезда из Джахуна на горизонте показались руины: разрушенные башни, мощные ворота, бесконечно тянущиеся через пустыню стены… Заметив недоуменный взгляд Лисы, Орландо улыбнулся. Руины Аршана. Джекоб всегда носил с собой газетный снимок с изображением этого пришедшего в упадок города. Не было охотника за сокровищами, который не мечтал бы однажды отправиться на поиски утраченных волшебных вещей Аршана.

Ты не против, если мы сделаем небольшой крюк в пустыне? Вот и все, что сказал Орландо, после того как тайно с одним караваном вывез их с Хидео из Джахуна. По своим контактам он ничего не смог выяснить о Джекобе. Значит, оставалось надеяться, что в горах Тиролы они разыщут ольхового эльфа, давшего там название городу. Корабль, на который собиралась сесть Лиса, уходил лишь через несколько дней, и Орландо предложил поехать окольным путем. Там есть кое-кто, возможно, он сумеет помочь, хоть и получает сведения несколько менее традиционным способом, чем моя агентура. О том, что этот кое-кто обитает в одном из самых легендарных мест этого мира, он не упомянул. Да, тайны он любил.

Более трех тысяч лет назад Аршан был одним из могущественнейших городов Зазеркалья: дворцы из гранита и песчаника, искусственные озера, цветущие сады и богатство, в конечном итоге приведшее к упадку. Жителей продали в рабство, а пришедшие с юга захватчики сбили с фасадов даже мозаики, коими город славился. И все же утверждали, что настоящие сокровища Аршана по-прежнему сокрыты песком пустыни. Однако бесчисленные охотники за сокровищами тщетно искали ворота, откуда проливается золотой дождь, камень, дарующий вечную молодость, или никогда не пустеющий сундук… Лиса тоже несколько раз предлагала попытать счастье в знаменитых развалинах, но, поскольку они с Джекобом всегда были заняты поисками каких-то других сокровищ и к тому же не любили пустыню, они туда так и не выбрались.

Разрушенные стены вырастали из каменистой почвы, будто их сформировала сама пустыня – вместе с солнцем, чей ослепительный свет покрывал пятнами теней выбеленные камни.

– Тебе не кажется, что уже пора рассказать, с кем мы тут встречаемся? – спросила Лиса, въезжая вслед за Орландо в громадные ворота.

– Терпение, Лиска! – улыбнулся он.

Рыжий мех носила она, но на морде хитрого лиса Рейнеке[8] прекрасно смотрелась бы и улыбка Орландо. Она шепнула это ему на ухо, когда они занимались любовью в Москве. «А твоя шея значительно больше подходит дикому гусю, чем моя, – шепнул он в ответ. – Да мы просто идеальная пара. Как жаль, что у гуся никаких шансов, потому что Лиска отдала свое сердце бродячему псу». Лиса помнила, что после этого несколько дней раздумывала, действительно ли пес – это именно тот зверь, в кого превратится Джекоб, – ну, если когда-нибудь захочет или решится менять облик. С ответом на этот вопрос она так и не определилась. Пес… самый страшный враг лисицы… Значит ли это, что в зверином обличье они порвали бы друг друга в клочья? Она не сдержала улыбки. Гусь чувствовал себя в компании с ней в безопасности, хотя как звери они враги.

– Даже не спрашиваю, о ком ты сейчас думаешь, – сказал Орландо, привязывая свою лошадь рядом с ее. – Я рад, что мысли о нем не вызывают у тебя слез. Хоть какое-то разнообразие!

Лиса не поправила его. Лучше Орландо не знать, с каким теплом она думает и о нем. Она не хотела ранить его еще раз.

Он направился к стенам, которые, вероятно, остались от какого-нибудь храма или дворца: камни все еще очерчивали в песке контуры грандиозных помещений – источенное временем воспоминание о залах и колоннах, коридорах и дворах. За лесом осыпающихся колонн они наткнулись на арку. Учитывая ее центральное положение, Лиса решила, что прежде она вела в какую-то священную или запретную комнату.

Первым под арку шагнул Хидео, словно хотел убедиться, что за ней не притаилась ворона Игрока или какие-то другие непредвиденные опасности. Рисунки у него на коже после событий в Джахуне не шевелились, но Хидео скрывал их еще более тщательно, чем раньше, и Лиса зачастую ловила его на том, что он поглаживает себя по груди и рукам, будто хочет успокоить тех, кто скрывается под его запыленными одеждами.

По раскрошенным ступеням Орландо поднялся к алтарю, где единственным жертвенным подношением солнцу был скопившийся там песок. Он тихо заговорил с чем-то или с кем-то, кого Лиса не видела, на языке, которого в его устах она никогда прежде не слышала. Поднявшись к другу, она заметила сидящую на алтарном камне ящерку с серо-желтой чешуей, делающей ее почти незаметной.

Почтительно отступив от алтаря, Орландо увлек Лису за собой.

– Я объяснил ему, что у нас два обличья, в точности как у него, и поэтому он может нам доверять, – шепнул он ей на ухо.

Он… Тень ящерицы начала удлиняться. Многие оборотни обнаруживают себя именно этим. Тень изменяется прежде, чем тело, – словно она ближе к душе.

В центре алтаря стоял обнаженный мальчик – уже не ребенок, но еще и не взрослый. Он был худощавый и загорелый, с репейником в черных волосах и, казалось, слишком большими на узком лице глазами. Глаза были человеческими, а зрачки – как у ящерицы, и в них таилось знание, которое, как это часто бывает у оборотней, намного старше тела. Животные быстро взрослеют. Их жизнь слишком опасна, чтобы позволять себе роскошь долгой юности.

Как только ящерица приняла другое обличье, Хидео отпрянул под арку. Сначала Лиска разглядела в этом движении ту же робость, с какой он встретил Тосиро, но потом увидела, что сквозь его одежды пробивается нечто похожее на цветной дым. Это был не тот дракон, что защитил их в Джахуне, а тот, что украшал левую ногу Хидео. Его чешую покрывала тысяча глаз, а золотые зрачки тонули в покрасневших от гнева белках. Он рос, пока тень его не упала на алтарь – и на стоящего там мальчика.

Мальчик-ящерица взглянул на него так невозмутимо, будто перед ним скачет, высунув язык, расшалившийся щенок. Он что-то крикнул дракону, и от чешуйчатого гнева остался не более чем вздох в жарком воздухе, зеленая пелена легла на узкие плечи мальчика-ящерицы, а из одежд Хидео выпорхнули голубые бабочки. Тот изумленно и недоверчиво посмотрел им вслед и засмеялся от восторга, когда из его рукавов дождем посыпались лепестки, скапливаясь на древних камнях у него под ногами. «Смотри, кицунэ! – говорил его взгляд. – Картинки не только гневаются!» Нет, благодаря волшебству Тосиро его гнев и радость нашли выражение в образах, и, наслаждаясь радостью на лице Хидео, Лиса испытала глубокую благодарность к мальчику-ящерице за то, что тот ему это показал.

А что же он покажет ей?

Словно услышав вопрос, он со свойственной ящерицам стремительностью перевел взгляд на нее.

Голос его звучал гортанно и звонко.

– Ты кого-то ищешь, – перевел Орландо.

Кого-то… Лиса кивнула.

– У тебя есть с собой какая-нибудь его вещь?

Лиса не спросила, откуда он знает, что она ищет мужчину. Она достала из кармана монетку, купленную для нее Джекобом в Поднебесной. Торговец сказал, что иероглифы на ней означают «ЛЮБОВЬ». Мальчик взял монетку пальцами, похожими на лапку ящерицы, а язык, которым он лизнул медь, оказался раздвоенным – доказательство того, что он лишь изредка принимал обличье человека.

Хидео наблюдал за всем этим с настороженным удивлением, Орландо же бросил на Лису взгляд, говорящий о его осведомленности. Ну да, Лиса и сама иногда пользовалась языком, чтобы выведать тайну предметов. А какие органы чувств использует гусь?

Мальчик на секунду закрыл глаза. Даже веки его были как у ящерицы. Спрыгнув с алтаря, он проворно вскарабкался по разрушенной стене, добрался до высшей точки и, вскинув руки, запел гортанным, призывным голосом. Лиса сразу поняла, кого он зовет.

Ветер не заставил себя долго ждать.

Горячий воздух задышал. Он прошелся по длинным черным волосам мальчика, и пряди заплясали, как змеи на голове горгоны Медузы.

– Он лучше всех читает ветер, – шепнул Орландо на ухо Лисе. – Но до сих пор я напрасно просил его о помощи. Он никогда не верил, что мои вопросы носят личный характер, но я подумал, что в твоих целях он сомневаться не будет.

Мальчик стоял не шевелясь, будто стал частью стены, и вслушивался. О чем говорит ему ветер? «Пожалуйста, – думала Лиса, – ну пожалуйста, открой ему, где Джекоб!»

Хидео вложил ей в руку один из лепестков, которые потоком обрушились из его одежд.

– Вот увидишь, мы его найдем! – шепнул он ей.

Она улыбнулась ему, сжав лепесток в ладони. Как легко надеяться на других, и насколько труднее – на себя. Взгляд Орландо выражал ту же уверенность, что звучала в словах Хидео: вот увидишь, мы его найдем! Но когда мальчик-ящерица, спустившись со стены, шел к Лисе, лицо его говорило о другом. Остановившись рядом с ней, он взял ее за руку, словно хотел дополнить неутешительные слова утешением иного рода:

– Ветер ничего не знает о нем.

Она ощутила у себя на плече руку Орландо.

– А ты можешь спросить еще у каких-нибудь ветров? – уточнил он.

Мальчик-ящерица посмотрел на Лису так, словно пытался найти в ее глазах образ Джекоба.

– Нет, это ветер всех ветров, – перевел Орландо. – Он дует повсюду. Те, о ком он ничего не знает, по этой земле не бродят.

По этой земле не бродят… Лиса взглянула на лепесток у себя в руке. Ее всегда утешала мысль о том, что, если смерть найдет Джекоба, она будет рядом и умрет вместе с ним. «Прекрати, Лиса, он не умер!» – накинулась она сама на себя. Она сказала это себе со всей решимостью, но в сердце была пустота, и она не ощущала в нем эха пульса Джекоба. Ничего не могло быть хуже этого: что его просто нет.

– Тебе нужно чаще менять обличье, – сказала она мальчику, едва доходившему ей до плеча. – Поверь, так лучше.

Повернувшись к ним спиной, она еще по дороге к арке обернулась лисицей. Хидео уже собрался пойти следом, но Орландо удержал его. Он хорошо знал ее.

Песок обжигал лисице лапы, но она бежала, пока боль в сердце не вытеснила мех и она не упала в песок человеческими коленями.

По этой земле не бродят.

Она проклинала ветер страшными проклятиями. Даже сейчас она чувствовала на коже его жаркое дыхание. Что, если он служит ольховому эльфу?! В конце концов, воздух и огонь – это его стихии. Лиса! – почудился ей голос Джекоба. — Прекрати! Что случилось, то случилось. Было время «до меня» и будет «после меня». Он не раз говорил что-то подобное в опасных ситуациях, и она частенько лишь молчала в ответ. Ему нравилось тешить себя иллюзией, что таким образом можно держать в узде свое сердце. Свое сердце, свою судьбу… Какая чушь!

Подняв голову, она вытерла с лица песок и слезы.

Ладно. Ветер не смог найти Джекоба. Что, если она докажет, что лисица знает этот мир лучше ветра? Она упрямо подставила ему лицо, хоть он и засыпал ей волосы песком. Охота за сокровищами заканчивается, только когда сокровище найдено, а разве искала она хоть раз в жизни что-либо более ценное?!

Она со стоном клонилась к выжженной земле, пока не коснулась лбом песка и не превратила боль в крик.

С этим криком смешался шелест крыльев.

На горячий песок рядом с ней приземлился гусь, и песок ему явно не понравился еще больше, чем лисице.

– Он не бродит по земле? – Гусь прошелся клювом по серым перьям. – Значит, он под ней. И нет, это не то, о чем ты думаешь. Любовь затуманивает тебе разум.

Он расправил крылья – такие широкие, такие легкие, словно часть неба.

– Грунико. Ужасно долгое и утомительное путешествие. Много воды, мрачные горы. Именно то, что мы с тобой любим. А в конце… я надеюсь…

Подземный дворец.

Лиса села и стряхнула с одежды песок.

Ветер никогда не лжет. Просто она плохо слушала. Гусь знаком с ветром лучше.

Весь мир говорил о дворце, который король гоилов велел построить глубоко под императорским замком в Виенне. Газеты уже провозгласили его чудом света. Но Неррон во время долгой поездки на поезде в Виенну задавался лишь одним вопросом: удастся ли ему в новом дворце убедить Кмена простить нефритового гоила и отомстить за Темную Фею кровью его брата.

Часовые на посту пообещали передать его сообщение лично новому адъютанту Кмена. Это женщина, а с женщинами Неррон всегда ладил хуже, чем с мужчинами, за исключением матери. Что, если эта новая адъютантша будет так же презирать его, как прежний сторожевой пес Кмена – Хентцау? Что, если он у Кмена в черном списке, потому что много месяцев не передавал никакой ценной информации, а после смерти Феи исчез из поля зрения вместе со Щенком?

Что, если – на каждой стрелке, переводящей состав на другой путь. В продуваемом сквозняком тамбуре Неррона вырвало, и он грешил на мясо ящерицы, которое подавали в офицерском вагоне, но, разумеется, это опять случилось от страха потерпеть неудачу или выставить себя на посмешище. Что, если Кмен истолкует его план как предательство? Проклятье, как же он презирает себя за слабые нервы! Бесшабашный-то спит небось крепким сном в грузовом вагоне, хотя едет навстречу собственной казни.

Сокровища, украденные ими во дворце ольхового эльфа, отвлекли его меньше, чем он надеялся. Оба они стащили только всякие мелочи: увеличительное стекло, несколько гребней, ключ, крошечные баночки… Любому охотнику за сокровищами известно, что самые мощные волшебные вещи зачастую с виду очень маленькие. Но ни одна из этих треклятых серебряных штуковин не соглашалась показать хоть какой-то магический фокус. Неужели колдовство ольхового эльфа в чужих руках не работает? Вряд ли. Бесшабашный же пользуется их зеркалами. Неррон понятия не имел, что Бесшабашный сделал со шкатулкой, в которой Игрок хранил бутылочки с эликсиром любви. Стояла на столе, а потом раз – и нет ее. Он растворил ее в воздухе, чтобы сыграть с Игроком злую шутку? Да черт с ней. Отнятая у мягкокожего подзорная труба оказалась невероятной. Неррон направил ее на плавно пролетающий за окнами подземный пейзаж, но очередной туннель погрузил все во тьму даже для его гоильских глаз. Что, если это и есть будущее? Черная дыра, в которую их всех забросят эти ольховые эльфы. Серебряной лопатой.

Он засунул подзорную трубу за пояс.

Неужели армии глинолицых и серебряшек вынудят их бежать врассыпную из своих подземных дворцов? Или осесть в человеческих крепостях, как тот ольховый эльф в Нихоне? И как убедить короля, что нужно опасаться врагов, которые большие мастера держаться в тени?

Да, поездка была долгой.

В Виенне поезд прибыл на подземный вокзал, такой же новый, как и дворец Кмена. Захватив город, гоилы построили под его старым центром собственное поселение, насчитывающее уже более пяти тысяч жителей. Что касается транспорта и снабжения, оно было полностью независимым благодаря не одной дюжине строго охраняемых подъездов на земле и под землей.

Неррон попросил офицеров в поезде обеспечить конвой для Бесшабашного, но охрана не понадобилась. На перроне его ожидал новый адъютант Кмена с десятью откомандированными солдатами.

Лейтенант Нессер, как она вправе была именоваться после случившегося три месяца назад повышения по службе, до сих пор встречалась Неррону лишь как неотступная тень Хентцау. Поговаривали, будто старый легавый питал слабость к этой девушке на военной службе. Однако Неррон, скорее, верил слухам о том, что Хентцау ушел с поста не по своей воле и был удивлен выбором короля не меньше всех тех, кто питал надежду стать его преемником.

– Это ты Бастард?

Она была столь же надменной, какой и казалась с виду, и Неррона так и подмывало спросить, кому ей пришлось строить глазки, чтобы в таком юном возрасте сделаться правой рукой короля.

– Он самый, – ответил он. – Хотите видеть мою печать?

– Ты говоришь о той липовой печати, которую суешь всем под нос? – Она была почти с него ростом и, по слухам, убила в дуэлях на саблях больше дюжины мужчин. – На мой взгляд, за это по тебе тюрьма плачет, но у меня приказ пока не рассматривать тебя как заключенного.

Приказ может исходить только от Кмена, да?

– Я привез пленного. Он в третьем грузовом вагоне.

– Мне об этом доложили.

Она указала за спину Неррона. Четверо гоильских солдат вели Бесшабашного по перрону. Последняя неделя не прошла для него бесследно: пытки, рана на плече, от изнеможения он был серым, как гранит. Зрелище для Неррона не сказать чтобы неприятное. Пока Бесшабашный жив.

Тот не удостоил его и взглядом, но заговорил с Нессер, когда охранники остановились рядом с ней.

– От всего сердца поздравляю с повышением. Надеюсь, пулевое ранение, которым вы мне обязаны, больше не беспокоит?

Новый адъютант Кмена в ответ так ударил его по лицу, что у него носом хлынула кровь.

– Ты привез не того брата, – набросилась она на Неррона, пока Бесшабашный связанными руками вытирал кровь с лица. – Какое отношение этот имеет к твоему сообщению королю?

– На этот вопрос я отвечу только Кмену.

– Если он тебя примет. У меня приказ лишь доставить тебя во дворец.

Она была жалкой копией Хентцау. Ее высокомерие ничего не стоило без его усеянного шрамами яшмового лица! И все же солдаты уважали, если не боялись, ее. Они взяли Неррона в кольцо вместе с Бесшабашным – способ Нессер продемонстрировать, что она и с ним охотно обращалась бы как с пленным.

– Тебе стоит опасаться ее. – Бесшабашный, несмотря на изнеможение, не отставал от охранников. – Как-то раз она меня пытала. В этом деле она почти не уступает ольховому эльфу. А еще я практически уверен, – добавил он, понизив голос, – что она неровно дышит к моему брату.

Неррон не мог точно сказать, делает ли это лейтенанта Нессер в его глазах симпатичнее.

– Диву даешься, сколько врагов ты уже нажил, – шепнул он в ответ. – Эльфы, феи, гоилы… Думаю, ты ни одного вида не пропустил.

На самом деле было невозможно определить, боится пленник или нет. Он уверен, что выпутается, Неррон. Джекоб Бесшабашный всегда выпутывается.

Их погрузили в две обшитые металлом повозки, что передвигаются без лошадей. Автомобили. Неррон слышал про них, но еще ни разу не видел. Они были шумными и быстрыми, и он все время беспокоился, что они взорвутся. В окно размером едва ли с ладонь он видел широкую подземную дорогу, проходящую мимо казарм, затем аллею, окаймленную каменными деревьями, по каким он лазал ребенком, и, наконец, какую-то постройку без окон, покрытую мозаикой, в которой были представлены все цвета кожи гоилов. Внутри выстроились в длинный ряд зарешеченные металлические лифты, – такие строят в рудниках, где добывают драгоценные камни. Они зашли в лифт, просторный, как вагон поезда.

Если верить газетам, новый дворец Кмена располагался под землей еще на полмили глубже поселения гоилов. Сторонники жесткой политики считали это доказательством того, что король гоилов пережил свою слабость к человеческим вещам. И гоильские, и человеческие газеты сходились в том, что Кмен построил дворец под тем замком, где выросла его человеческая жена, лишь по одной причине: сын, в чью пользу Кмен лишил наследства двух сыновей от гоильских жен, еще слишком мал, чтобы отрывать его от человеческой матери. В конце концов, у гоилов мать намного важнее отца.

Лифт спускался все ниже в шахту, ей не виделось конца, и у Бесшабашного начались явные проблемы с дыханием. Нессер с солдатами обменялись взглядом, что имеется в запасе у гоилов для всех мягкокожих. «Слабаки, – говорил этот взгляд. – Их участь – быть во власти тех, кого они так долго преследовали и презирали».

Когда лифт наконец остановился, их встретили тьма, столь милая для его золотых глаз, и вид на широкую площадь, благородная роскошь которой выражала в камне уверенность в себе, подаренную гоилам правлением Кмена.

Бесшабашный ничего этого видеть не мог.

– Опиши мягкокожему, чего он лишен, – сказал Неррон одному из солдат. Такой же яшмовый гоил, как и Нессер, тот, прежде чем открыть рот, неуверенно глянул на нее, но, когда она кивнула, выполнил требование Неррона.

– Это площадь Кровавой Свадьбы. Стены, которые ее окружают, составлены из черепов тех, кто погиб в соборе и последующих сражениях в ходе заговора человеческой императрицы. Черепа телохранителей, отдавших за короля жизнь, покрыли серебром.

Бесшабашному, разумеется, понадобилось это прокомментировать.

– Вашего короля спас нефритовый гоил. Я при этом присутствовал.

– Если еще раз откроешь рот без спроса, Бесшабашный, это будет стоить тебе куска твоей мягкой плоти. – Нессер бросила это замечание как бы мимоходом, отчего оно прозвучало еще убедительнее, и Бесшабашный и впрямь довольно надолго замолк.

Размеры нового дворца позволяла представить прямо-таки бесконечная стена в конце площади. Его гигантские ворота из сердолика, пожалуй, могли разглядеть в темноте и глаза человека. Неррон насчитал у ворот больше сорока стражников, с другой их стороны оказалось почти столько же, и прежде, чем добраться до главного здания дворца, гости миновали еще двое ворот. Во дворе их ожидал гвардеец – карнеоловый гоил, как и все личные телохранители Кмена. Это правило ввела Темная Фея. Вряд ли можно было найти более желанную должность, хотя долгой жизни она не обещала.

Двор, окружающий главное здание дворца, был выложен ониксовыми плитами – недвусмысленное послание прежнему клану правителей: мол, новый король ногами попирает их притязания. Искусственное небо над дворцом было из ляпис-лазурита, а сам он сердоликовым фасадом с тысячей окон из хрусталя имитировал слоистые каменные образования под землей. Внутреннее убранство тоже напоминало пещеры, в которых росли гоилы. С потолков свисали искусственные сталактиты, а между залами, отделанными аметистами, рубинами и лунным камнем, в малахитовых садах цвели хрустальные цветы. Рои светящихся жуков позволяли видеть все это даже Бесшабашному. Роскошью своей новой правительственной резиденции Кмен хотел потрясти и врагов.

– Сколько нападений было за последние месяцы? – спросил Неррон у гвардейца, когда они проходили уже не первый пост охраны.

– Мы не считаем, – отозвался гвардеец. – Каждое нападение мы расцениваем как доказательство величия нашего короля.

Можно и так рассудить. Но Неррону все виделось, как в коридорах внезапно возникают соплеменники Шестнадцатой. Кожу гоилов не так легко посеребрить, как человеческую, – Шестнадцатая пыталась провернуть это с Нерроном, – но тот опыт приятным не назовешь. А когда они шли по широкому проходу с зеркалами по обеим сторонам, Неррон принял решение отговорить Кмена от такого убранства.

Во дворцах людей покои короля обычно находились на самых верхних этажах. Башни Игрока свидетельствовали о том, что подобным образом мыслят и ольховые эльфы. А вот для гоилов самое важное всегда располагалось глубоко внизу, не был исключением и этот дворец. Они спускались по широким лестницам из лунного камня все ниже и ниже, пока внезапно все вокруг не сменилось карнеолом. Стены, двери, потолки и полы – все видимые поверхности были отделаны камнем, напоминающим кожу Кмена. За исключением главного входа. Он был серым, как форма гоилов, как скалы, в которых они строили свои города, как каменные недра земли, служившие им небом. Пять стражников стояли слева от него, пять – справа и двое – перед ним. Двенадцать. Счастливое число Кмена, если верить его слугам.

Нессер приказала Неррону ждать вместе с Бесшабашным и солдатами. Она еще говорила с часовыми, когда дверь внезапно распахнулась, такая высокая, что не пришлось бы пригибать голову даже великанцу. Двое из них как раз и вышли оттуда – а между ними ребенок, и рядом с ним рост его охранников впечатлял еще сильнее.

– На колени! – шепнул солдат за спиной у Неррона и весьма неделикатно помог ему опуститься, когда он не сразу выполнил требование. Нессер уже продемонстрировала, что от них ожидалось: одно колено – на карнеоловую плитку, другое – согнуть, чтобы можно было благоговейно прижаться к нему лбом.

Кохан.

Имя, данное Кменом младшему сыну, на их языке означало «любимый». Принц, проходя мимо Неррона, улыбнулся ему, и его улыбка без слов объясняла, почему его боготворили не только люди, жившие в Виенне, но и все гоилы. Неррон не верил в ангелов, в отличие от матери, свято убежденной, что богиня, которой она молится, регулярно посылает ей крылатых помощников. Но если они есть, то, конечно же, похожи на сына Кмена. Даже охраняющие дитя великанцы взирали на него сверху вниз с нежностью, для чего их лица с грубыми чертами, вообще-то, не созданы.

Наследный принц империи гоилов через неделю отпразднует свой второй день рождения, но уже сейчас он выглядел как восьмилетний человеческий мальчик. Волосы у него были ни в гоила-отца, ни в златовласую мать – каштановые кудри. И зеленые живые глаза на идеально красивом лице. Не только гоильские, но и все человеческие газеты без устали строили догадки, почему он так быстро растет. Темная Фея – вот кто его настоящая мать, – таково было излюбленное объяснение, несмотря на заверения повитухи, клявшейся, что помогала Амалии Аустрийской при родах. Цветом кожа мальчика была в отца, а в остальном имела мало общего с гоильской. Не была она похожа и на кожу Шестнадцатой. Нет, кожа сына Кмена напоминала гладь озера цвета жидкой лавы, скрывающую тысячи тайн.

Один из великанцев посадил ребенка себе на плечо, и они с напарником скрылись в бархатной тьме. Нессер поднялась с колен, лишь когда их шаги стихли. Она занимала должность Хентцау с тех пор, как Кмен откомандировал своего старого боевого соратника охранять сына. Старый злой яшмовый пес в роли личного телохранителя ребенка, да к тому же зачатого его королем с человеческой женщиной… Неррон не сомневался, что в глазах Хентцау это задание выглядит не наградой, а наказанием.

– Аудиенция согласована, но будет короткой. Король занят организацией торжеств по случаю дня рождения сына. – Нессер окинула Бесшабашного взглядом, выдающим, какое наслаждение для нее видеть его пленником. – Я помню твоего брата, – сказала она. – Он не из тех, кто совершает покушения. А то, что совершил его, – так это, должно быть, твоя вина. Надеюсь, Кмен скормит тебя своим слепым варанам.

Возможности упомянуть, что Бесшабашный несколько дней назад едва избежал этой участи, она Неррону не дала. Повернувшись к его пленнику спиной столь же внезапно, как и заговорила с ним, она в сопровождении солдат, не оглядываясь, зашагала прочь.

Зал для аудиенций был гигантским, какой и положен королю, поставившему на колени целый мир. Стены были из грубо отесанной горной породы, а сталактиты, что сотнями свисали с потолка, окрашивали карнеоловые плиты пола пятнами тени и света. Много столетий гоилы владели техникой, заставляющей сталактиты расти быстро, как трава. Их кристаллы отражали мерцание тысяч светлячков, достаточно освещая зал для человеческих глаз и не причиняя боли глазам гоилов. На стене в дальнем конце зала из горной породы выступал глобус около пятидесяти метров в диаметре. Взгляду открывалась лишь одна его половина, а другая утопала в стене. Та, что была на виду, показывала обе Альберики: населенные пункты, племена, захватчики, боевые позиции, точно воссозданные горы, равнины и реки. Но взгляд Неррона скользнул к статуе выше обычного человеческого роста, стоящей у грубо отесанной стены слева от него. Это была статуя Темной Феи. Алебастровая кожа, платье из апатита, волосы из окаменелого коралла, но даже самый драгоценный камень был способен отразить лишь слабый отблеск ее красоты. Нет, Кмен ее не забыл.

– Гляди-ка – Бастард… Я был уверен, что ты окончательно переметнулся к Ониксам, уж больно давно ты не казал свою уродливую рожу в Виенне. – Хентцау, как всегда, стоял на почтительном расстоянии от короля – всего в нескольких шагах, чтобы в любое время прикрыть его собой.

Неррон не ожидал увидеть здесь Хентцау. Это не облегчит задачу, которую он перед собой поставил. В тени он насчитал еще двадцать охранников.

Он поклонился, хотя ему, скорее, хотелось плюнуть Хентцау в его покрытое трещинами лицо. Яшмовый гоил гордился своим низким происхождением и всякий раз с удовольствием давал Неррону понять, что презирает его за текущую в его жилах благородную кровь Ониксов. Он и теперь не пытался скрыть презрение.

– Так что это было за туманное сообщение? – Золото в глазах Хентцау замутилось от множества сражений, которые он провел для своего короля на поверхности земли. – Бастард просит короля об аудиенции. Он везет ему подарок, что послужит местью за Темную Фею и оплатит долг нефритового гоила. Сдается мне, ты опять обещаешь то, чего не можешь выполнить. – Он указал на Бесшабашного. – Это не тот брат.

– Бастард так не считает. – Бесшабашный схлопотал грубый толчок от охраняющего его гвардейца.

– Пусть говорит, – рявкнул Хентцау. – У Джекоба Бесшабашного всегда развязывается язык, если у него проблемы.

– А я думаю, он говорит правду. Бастард явно не перепутал братьев. – Кмен был не в своей обычной серой форме, а в брюках из кожи ящериц и тунике, которая, как опал, при каждом движении меняла цвет. Такой наряд носили предводители гоилов в глубокой древности. Подземный дворец, традиционная одежда, – похоже, Кмен и впрямь избавился от пристрастия к человеческим вещам так же решительно, как и от любви к человеческой жене.

Бастард явно не перепутал братьев.

Бесшабашный оглядывался по сторонам, словно Бастард привел его сюда на экскурсию. Многие охотники за сокровищами утверждают, что Джекоб Бесшабашный ничего не боится только благодаря чарам Красной Феи, его бывшей любовницы, но Неррону-то лучше знать. Просто этот идиот мастерски изображает бесстрашного.

– Этот глобус вращается, он полый и в нем можно ходить, потому что внутри воспроизведены наши самые важные системы пещер. В этой работе мои лучшие камнерезы превзошли самих себя. – Кмен оперся о стол, вырезанный из цельного куска каменной породы, – единственный предмет мебели в центре зала. – Как видите, сейчас нас занимает политическая ситуация в обеих Альбериках. К счастью, конфликты там ослабляют некоторых наших противников. Но это легко может измениться. Ты там когда-нибудь был, Бастард?

Неррон покачал головой:

– Ни один гоил там не был. Армии из Лотарингии и Альбиона местные превратили в жуков. Интересно, да?

Кмен повернулся к Неррону:

– Итак, Бастард, зачем ты привел ко мне не того брата?

– Вы обязаны жизнью обоим братьям. – Разумеется, Бесшабашный не умел держать язык за зубами. – Неужели король гоилов забыл про свой долг?

Гвардеец поднял кулак, но Кмен жестом остановил его и провел рукой по столешнице, о которую опирался:

– Если бы не ты, Джекоб Бесшабашный, моя свадьба прошла бы мирно. – Его голос заполнял целые залы, даже когда он говорил тихо. – Фея была бы со мной, а императрица никогда бы не отважилась действовать против нее. Она тебе это простила, но твой брат все-таки убил ее.

– Нефритовый гоил стал жертвой коварного плана, мой король! Кто-то сделал его своим орудием. – Неррон ненавидел раболепие в своем голосе. Так влиял на него Кмен. В нем слишком много силы и решимости для одного, слишком много агрессии, слишком много ума, слишком много всего.

Бесшабашный перевел взгляд на него. Ну что, может, расскажешь Кмену и о том, что этот кто-то настоящий отец Уилла? Да, воистину нелегкое это дело – быть на стороне Щенка.

– Я понимаю это так, что нефритовый гоил служит новому хозяину. – Кмен выхватил саблю из ножен Хентцау. – Он убил то, что было мне дорого. Очень дорого.

Он медленно двинулся к Бесшабашному.

– Где он? – Король гоилов поднес острие сабли к его горлу. – Где твой брат, охотник за сокровищами?

– Я этого не знаю.

– Ну, как хочешь. – Кмен опустил саблю. – Оставим этот вопрос палачам.

– Ваше величество. – Неррон еле ворочал языком. Со словами он не дружил, но только они у него и были. – Я пришел из одного из тех подземных дворцов, которыми все матери гоилов пугают своих детей. Эти дворцы существуют! И бессмертные, их построившие, тоже! Они обманом вынудили нефритового гоила уничтожить фей и ненавидят нас почище мягкокожих, потому что мы, как и они, не страшимся глубин этого мира. Они готовят большую войну. Этот мир для них всего лишь игрушка, и только вы можете спасти нас от этих новых врагов! С нефритовым гоилом на вашей стороне! Поэтому я привел вам его брата. Отомстите за фею его кровью, как это позволяют наши древние законы, и помилуйте нефритового гоила, чтобы он сделал вас непобедимым на все времена.

Как торопливо он все это промямлил! Проклятье, он и сам не поверил бы ни единому своему слову.

Кмен лишь молча смотрел на него.

– Наши древние законы? – взревел Хентцау. – Да это паскудный закон Ониксов!

Кмен не сводил глаз с Неррона. Про короля гоилов говорили, что он любого видит насквозь и распознает ложь. И это очень пригодилось бы в борьбе с ольховым эльфом.

– Подземные дворцы. Ребенком я пытался найти их. – Повернувшись, он убрал саблю в ножны Хентцау. – Я сталкивался со слепыми варанами и видел жилы хрусталя, а под ними – реки лавы. Но дворцов я не нашел. Ты уверен, Бастард? А может, просто побаловался не тем ведьминым зельем, а?

Помощь пришла с неожиданной стороны.

– Стены камер там из серебра. Они показывают тебе твое лицо, а в нем – страх. Каждый раз они запоминают выражение, выдающее, что ты в отчаянии, пока это отчаяние не будет таращиться на тебя, размноженное тысячекратно. – В голосе Бесшабашного Кмен мог услышать всю боль, которую тот претерпел в застенках ольхового эльфа. – Бастард прав. Мой брат вам скоро понадобится. Возможно, даже мир людей будет нуждаться в вас, чтобы победить этих новых врагов.

Кажется, эти слова Бесшабашного тронули самого Хентцау. Кмен переглянулся с ним:

– Разумеется, до меня доходили слухи о бессмертных – врагах фей. Где они были все это время, если их могущество столь велико?

Бесшабашный бросил на Бастарда предостерегающий взгляд. Но как еще убедить Кмена в том, насколько опасны серебряшки?

– У них есть зеркала. Зеркала, через которые они сбежали в другой мир. – Он указал на Бесшабашного. – В мир, откуда он родом.

Бесшабашный просто смотрел на него. Он наверняка и раньше часто его проклинал, но еще ни разу с такой страстью, как теперь.

– Другой мир? – Кмен вновь переглянулся с Хентцау. – Что это еще за мир?

Он взглянул на Бесшабашного.

– Расскажи о нем.

Бесшабашный покачал головой:

– Бастард лжет. Зеркала, о которых он говорит, любому внушают иллюзии. Очень убедительные, но такие же нереальные, как ваше отображение в зеркале. Ольховые эльфы так долго бездействовали, потому что их заколдовали феи, но они всегда были здесь. В деревьях ольхи, куда приносят серебряные дары.

Ох, ну почему Бесшабашный говорит намного убедительнее, чем он?

– Это он лжет, мой король! Чтобы защитить свой мир! Зеркала существуют, и ольховые эльфы, которые их сделали. И они объявят нам войну! Вы должны мне поверить!

Кмен долго смотрел на скульптуру, изображающую его мертвую возлюбленную.

– Феи их заколдовали? Что ж, значит, они вернулись только потому, что нефритовый гоил убил самую могущественную из них.

Он повернулся к охранникам.

– Отведите охотника за сокровищами в старую императорскую темницу.

Приказ бросились исполнять сразу четверо. Очевидно, они ожидали встретить со стороны знаменитого Джекоба Бесшабашного сопротивление, но на этот раз он не противился.

– Бастард прав в одном! – крикнул он Кмену, когда его уводили. – Мой брат вам понадобится! У гоилов никогда не было такого врага, как Игрок!

Дверь за ним и охранниками закрылась, а Неррон стоял перед своим королем, уверенный, что сделался в глазах Кмена галлюцинирующим шутом.

Но король одарил его улыбкой.

– Один брат за другого… – Кмен подошел к нему. – Ох, Бастард, ты все еще веришь в сказки. Радуйся, что твой король в них не верит. Вину нефритового гоила простить нельзя. Ее не искупит кровь и тысячи братьев. Но ты привел мне хорошую приманку для нефритового гоила. А теперь, – он остановился перед Нерроном, – ты подробнее расскажешь мне об этих зеркалах. И опишешь, где этот дворец с серебряными камерами.

Очередной ужин в дорогом ресторане. По мнению Уилла, все мужчины, с которыми чинно вкушал пищу Джон Бесшабашный, были похожи друг на друга. Торговцы оружием, политики, владельцы плантаций – все сплошь охотники за сокровищами, разве что охотятся не за утраченным волшебством, как его брат, а за властью и деньгами. Покрой их костюмов в этом мире был более старомодным, но запах от них исходил тот же. Алчность, как научил Уилла нефрит, пахнет металлом.

Отец за соседним столом продавал поджигателям войны и рабовладельцам идеи другого мира, а Уилл заказал еще один бокал вина. Металл? От отца к тому же пахло кровью, сильнее, чем от стейков на его тарелке с золотой каемкой.

Уилл уже три дня повсюду следовал за человеком, разбившим сердце его матери. Ему не хватало Шестнадцатой, но сейчас чуть ли не больше ему не хватало рядом Бастарда. Альберика? – чудился ему его голос. — Вокруг нее слишком много воды. Ты никогда не встретишь там ни одного гоила.

Уилл склонился над газетой, которую принес с собой. Но Джон Бесшабашный скользил по нему взглядом, не узнавая и без всякого интереса. Естественно. Уилл был еще ребенком, когда отец тайком улизнул от них.

От статей в газете у Уилла возникало ощущение, что он погрузился в чтение одного из учебников истории, и все же здесь все было немного иначе. На восточном побережье существовало два независимых государства, и Нью-Йорк в этом мире назывался Нью-Холландом. Средний Запад состоял из шести колоний, которые платили налоги королям Альбиона и Лотарингии, а остальной континент контролировали племена индейцев, колдовством сдерживающих поток бедных фермеров, зверобоев и золотоискателей.

Уилл не мог оторваться от иллюстрации к этой статье. Кмен вышел очень похожим на себя. И тут же появилось страстное желание вновь оказаться с ним рядом. «Ты защищаешь его своей жизнью. – Не так-то легко забыть голос Хентцау. – Слышишь меня, нефритовый гоил? Своей кровью, своей плотью, биением своего сердца и священным камнем в своей коже. В твоей жизни нет иной цели – только эта».

Уилл заставил себя читать дальше. Три победы за четыре месяца. Нет, Кмену он не нужен. Король гоилов непобедим и без нефритового гоила. Бастард был убежден, что вопреки всему место Уилла – рядом с Кменом, и, положа руку на сердце, Уилл где-то в глубине души тоже так думал. Но как же ему снова взглянуть Кмену в глаза? Тот наверняка еще любит фею, хоть она и бросила его. Как можно перестать любить ее? Но Бастард взял с него обещание вернуться к Кмену, потому что свято верил в сказку о нефритовом гоиле – так свято, что этой веры хватило бы на них обоих. О, как же он скучает по лицу Неррона в разводах и его хриплому голосу! Особенно среди этих белых мягкокожих лиц.

Он опустил газету.

Отец смотрел вслед официантке, и Уилл был рад, что газовые лампы дают тусклый свет. Он ощущал появление нефрита всякий раз, когда мужчина, бросивший его мать как старую игрушку, смотрел вслед проходящим мимо его стола женщинам. Возраст уже наложил тень усталости на ослепительную внешность, внушавшую матери такое беспомощное желание, и сходство с Джекобом казалось не столь сильным, как часто уверяла мать. Когда она злилась на Джекоба, то попрекала брата этим сходством.

Один из гостей отца попросил счет, и Уилл тоже дал знак официантке. Игрок велел принести в его комнату мешочек серебра. Уилл от подарка отказался, но мешочек вновь ждал его в карете.

Расплатившись серебром Игрока, он вышел из ресторана, чтобы ждать между стоящими у входа пролетками. Джон Бесшабашный появился на улице с довольным видом – следствие самовлюбленности и достигнутого успеха. Очевидно, бизнес шел хорошо. Одна из официанток по секрету сообщила Уиллу, что в этот вечер его отец угощал двух производителей оружия, чьи ружья несли цивилизацию на дикие просторы Запада.

Джон Бесшабашный решил возвращаться в гостиницу пешком. Может, Розамунда Земмельвайс влюбилась в него, потому что он с избытком обладал теми качествами, каких не было у нее? Эгоцентризм, бесстыдство и безответственность… неужели все это ее и привлекло? Уилл следовал за бросившим мать мужчиной по ночным улицам другого мира, мимо освещенных окон, за которыми, казалось, царили счастье и покой, и ему чудилось, что мать рядом. Ребенком Уилл часто представлял себе, как живется за такими окнами – в комнатах, где звучит смех, с родителями, одинаково любящими его и друг друга. Когда Джекоб стал приносить Уиллу вещи из своих путешествий, тот иногда клал их матери под кровать: а вдруг они из тех волшебных вещей, про которые брат так часто рассказывал, и смогут вернуть ей человека, чье отсутствие делает ее такой несчастной? А потом, однажды вечером – Уилл вспомнил это необыкновенно явственно, когда свет газовых фонарей вычертил перед ним в чужой ночи силуэт Джона Бесшабашного, – его беспомощное желание вернуть отца превратилось во что-то иное, темное и неуправляемое, вроде зверя, у которого от ночных рыданий матери выросли клыки хищника. Чтоб он сдох! Сдох! С каким потрясением смотрел на своего нежного маленького братика Джекоб, когда тот впервые пробормотал эти слова… Джекоб обвинял мать в том, что вырос без отца, а вот Уилл с того самого вечера мечтал лишь об одном: чтобы отец никогда не возвращался и чтобы мать наконец забыла его.

Джон Бесшабашный остановился. От сигареты, которую он закурил под фонарем, исходил запах эльфовой пыльцы.

Уилл окинул взглядом улицу. Она была безлюдной – только он и человек, чью фамилию он носил, хотя ему всегда хотелось иметь какую-нибудь другую. Вот если бы тут оказался Джекоб! После их ссоры в Какее Уилл впервые поймал себя на этом желании. Что сделал брат, когда он не вернулся из крепости? А что подумал Неррон?

Он пересек улицу.

Фонарь, под которым стоял отец, рисовал на тротуаре светлый круг, а сигарета, которой он с наслаждением затягивался, наполняла ночь запахом сгоревшего табака и эльфовой пыльцы. Уилл остановился на краю светового круга, сливаясь, как учил его Неррон, с тенями ночи. Он чувствовал, что сквозь кожу прорастает нефрит.

Джон Бесшабашный удивленно поднял голову.

Нет, он не узнавал своего сына. Уилл давно уже не мальчик, оставленный им вместе с матерью в другом мире.

Хотя…

Плечи в сшитом по мерке пиджаке расправились. Мутные от эльфовой пыльцы глаза обнаружили сходство Уилла с матерью. Стало быть, неверный супруг, по крайней мере, до сих пор помнит ее лицо. Но воспоминания не возвращают любовь. Вина… Уилл видел, как она распространяется по лицу Джона Бесшабашного подобно сыпи, и ему подумалось, что он впервые понимает, от чего сбежал отец.

От слишком сильной любви. Любви, которой он не заслуживал…

Это казалось до ужаса знакомым, и, нанося удар человеку, которого всегда хотел увидеть в крови с тех пор, как услышал плач матери, Уилл понимал, что бьет самого себя.

Джон Бесшабашный бойцом не был. Он попытался бежать. Плохое решение. Нефритовому сердцу Уилла доставляло большую радость разбить лицо, улыбавшееся ему с фотографий в комнате матери – с нескрываемой издевкой над тем, как младший сын беспомощно ее боготворит. Меня она любит больше, дурачок, – нашептывали фотографии. — Вся твоя щенячья любовь не в силах меня заменить.

Уилл опустил кулаки. Вместо того чтобы защищаться, человек у его ног скорчился как эмбрион. Это было слишком просто. Отступив назад, Уилл вытер о пиджак окровавленные руки, напрасно ожидая, что наступит чувство освобождения, что так часто рисовалось в его воображении. А вдруг кто-нибудь однажды изобьет и его за боль, причиненную им Кларе?

Однако у Джона Бесшабашного хватило смелости подняться на ноги. У него на лбу большими буквами было написано: да, я трус, такую уж дурную шутку сыграла судьба, и приходится с этим жить.

– Ну наконец-то! – тяжело дыша, воскликнул он, белоснежным платком вытирая кровь с губ и носа. – Меня удивляет только, кто из моих сыновей взял на себя эту задачу, но я действительно рад, что это наконец случилось. Ты даже представить не можешь, как часто я мечтал, чтобы твоя мать подняла на меня руку или хотя бы запустила в меня чем-нибудь. – Он сплюнул на ладонь зуб и тихо рассмеялся. – Мне следовало бы знать! Я был уверен, что однажды ночью меня где-нибудь подкараулит Джекоб, а ведь ты куда более совершенный ангел мести. Ангел с лицом Розамунды и кожей моих врагов. – Он сунул зуб в карман. – А что это за камень? Вот не думал, что ты заражен проклятием феи!

Уиллу все еще хотелось его ударить.

Из дома напротив вышел человек с собакой. Нормальные люди… так он в детстве называл всех остальных. Нормальные и счастливые… «Никаких нормальных людей не существует, Уилл», – сказала Клара, когда он признался ей, что ребенком мечтал быть такими, как они. Воспользовавшись появлением постороннего, отец сбежал от него.

Уилл дал ему уйти.

Хромая прочь, Джон Бесшабашный еще несколько раз оглянулся, но вскоре уже исчез в ночи, а Уилл, прислонясь к фонарному столбу, наблюдал за тем, как нефрит на тыльной стороне ладони вновь уступает место человеческой коже.

На другой стороне улицы подъехала карета Игрока. Кучер кивнул ему и, спустившись с облучка, открыл дверцу.

Уилл пересек улицу и сел в карету.

Ломбардия находилась в состоянии войны с западными соседями. Не более чем в ста милях отсюда горели деревни, но в сонном порту, где сошли на берег Лиса с Хидео и Орландо, этого совсем не ощущалось. Источники Орландо утверждали, что гоилы поддерживают Ломбардию войсками человекогоилов, чтобы заполучить страну в союзники.

– А как ты собираешься объяснить Мехмеду Великолепному, что лучший его шпион отправляется в какой-то богом забытый городишко в Тироле, известный лишь своим темным прошлым? – спросила Лиса, когда Орландо неожиданно сообщил, что поедет с ними в Грунико.

– О, мне даже врать не придется, – ответил он. – Пару недель назад у султана случилась стычка с одним князьком. Тот называет себя Аполло и все больше укрепляет влияние в Африке. Говорят, у него по шесть пальцев на каждой руке и подозрительно обширные сведения об одном предке Мехмеда, который жил больше тысячи лет назад и правил в некоторых областях Алькебулана. Подозреваю, что скоро все шпионы мира получат задание побольше разузнать об ольховых эльфах.

Дождь лил как из ведра, когда они втиснулись к двум другим пассажирам в дилижанс, направляющийся в Грунико. Обе женщины разглядывали Хидео с таким видом, будто к ним подсел сам дьявол. Хидео изо всех сил старался не занимать слишком много места, однако при его комплекции это было бесполезным занятием. В конце концов покорившись судьбе, он просто закрыл глаза – лишь бы не видеть направленных на него враждебных взглядов.

– Думаешь, он тоскует по родным местам? – шепнула Лиса на ухо Орландо, когда храп Хидео слился с храпом двух женщин.

– Лиса, Хидео взрослый человек, – шепнул в ответ Орландо. – Он сам в состоянии решать за себя. И думаю, он рад защищать тебя.

Да, наверное, это так.

– Он рассказывал тебе, почему перестал заниматься борьбой? – прошептала она, когда на лице спящего Хидео ей опять привиделась печаль, которую оставила там черная роза на рынке в Джахуне.

Орландо долго молчал, словно сомневался, не выдает ли тайну, которая принадлежит одному Хидео.

– А этого и не требовалось, – сказал он наконец. – Я помню не только его поединок. Несколько месяцев спустя одному очень одаренному молодому борцу в Нихоне запретили заниматься этим искусством, потому что он сделал у себя на груди татуировку в виде Лунной бабочки.

Лиса недоуменно смотрела на него.

– Хидео влюбился, – шепнул ей на ухо Орландо. – В Нихоне Лунная бабочка символизирует любовь. Священным борцам любовь запрещена, вот его и выгнали с позором. Но раз он сделал татуировку бабочки, видимо, эта любовь много для него значила.

Одна из женщин, открыв глаза, принялась разглядывать Орландо так недоверчиво, словно знала, что временами он оборачивается гусем, и он замолчал.

Лиса заметила бабочку, но не спросила про нее у Хидео. Дилижанс, подпрыгивая на грунтовой дороге, сотрясал их сильнее, чем волнение на море, а она все не могла оторвать взгляд от лица своего защитника. Тебе не кажется, кицунэ, что мир жесток? Иногда он наказывает даже за любовь. Драконы Хидео не смогли защитить его, но, может, они и придали ему сил вытатуировать на коже бабочку. Может, в конечном счете любовь сильнее страха? Много лет назад Лиса с Джекобом искали пальто, которое один принц заказал у волшебницы-портнихи, чтобы с его помощью превратиться в женщину и получить возможность быть с тем, кого он любил. В Индии, по слухам, даже есть озеро, где двое любящих могут слиться в единое целое. Лиса погладила живот. Тебе не кажется, кицунэ, что мир жесток? Как много от чего нужно защищать свое дитя.

Две женщины сошли в какой-то деревне, ее жалкие домишки теснились в мрачной долине. Дорога оттуда вилась дальше наверх вдоль густо поросших елями горных склонов и едва виднелась во тьме. Лиса уже задавалась вопросом, как ее находят лошади, когда вдруг из ночи вынырнули огни и очертания высоких древних стен. Рыночную площадь, где кучер остановил лошадей, окружали дома, построенные явно не бедными крестьянами, и все же Лису охватила печаль, какую она испытывала во многих местах, подвергшихся забвению.

Орландо бойко обменялся с кучером парой фраз. Италийский, парси, варягский, могольский… С Хидео он свободно беседовал на нихонском! Нет. Все эти языки в одной голове не удержать. Разве что…

– Орландо Теннант! – шепнула Лиса ему на ухо, пока кучер сбрасывал с крыши их сумки. – А колечко-то у тебя на пальце, часом, не вавилонское?

Орландо, крикнув кучеру несколько слов на прощание, взял у нее из рук сумку.

– Очень жаль, что ты охотница за сокровищами. Тебе слишком легко определить, что всеми своими талантами я обязан магическим вещам!

Хидео, зябко поеживаясь, стоял рядом с каретой и разглядывал дома на скудно освещенной площади. Ночь стояла холодная, а над крышами обе луны роняли свет на заснеженные вершины гор, окружающие город, будто волны окаменевшего океана. В виде поблекших росписей горы были и на фасадах домов, и на сводчатых галереях, обрамляющих площадь и улицы.

– Как красиво, – пробормотал Хидео. – Очень красиво и совсем по-другому. – Бросив взгляд на четырехугольную башню, что пронзала небо рядом с гостиницей, он сосредоточился на булыжной мостовой у себя под ногами и на собственной тени, которая ложилась на серые камни в свете фонаря.

– Моя тень падает на камни чужих стран, – пробормотал он. – Наш учитель боевых искусств утверждал, что это крадет душу.

– Значит, этот учитель не был мудр, друг мой. – Орландо положил ему руку на широкие плечи. – По моему опыту, каждое новое место раскрывает нам еще одну область нашего сердца. Так, словно внутри у нас целый мир и нужно только его постичь.

Хидео серьезно кивнул, как делал всегда, если считал что-то заслуживающим внимания.

– Этот учитель был мастер выдавать глупость за мудрость, Теннант-сан.

Лиса чуть было не спросила его о Лунной бабочке, но тьма в этом городке пробуждала в ней бдительность и напоминала, зачем она приехала в Грунико.

Долгая дорога в карете ужасно вымотала их, и ей легко удалось убедить Орландо и Хидео, что она только утром собирается отправиться на поиски ольхового эльфа, которому Грунико обязан своим названием. Орландо и Хидео спали в комнатах слева и справа от нее, и Лисе не пришлось долго ждать, пока там все стихнет.

Лиса проскользнула мимо юноши, всучившего им ключи от номеров с такой кислой физиономией, будто заселяться после наступления темноты считается верхом бесцеремонности. Тот спал, уронив голову на журнал регистрации.

Улочки были безлюдны, но она обернулась лисицей только на кладбище при старой церкви: стены его защищали от любопытных взглядов. На многих надгробных памятниках были вырезаны символы, предохраняющие от темной магии, а кое-где на могилах лежали засушенные цветы, призванные оберегать от деткоежек. Всем известно, что некоторые ингредиенты для своих зелий они собирают на кладбищах и опасность угрожала даже мертвым. Лиска, о Лиска! Ольховый эльф хочет только твоего ребенка. Пойдем со мной, и я отпущу остальных.

Когда Лиса кралась назад в переулки, со стены взлетели две вороны, но тени они отбрасывали птичьи.

Да, Грунико был мрачным местом. Зло чудилось Лисе в тени каждого дома и под каждым гнущимся на холодном ветру деревом. Час за часом Лиса бродила по дворам и улочкам, не чуя серебряный след, уже хорошо ей знакомый, но наконец наткнулась на здание, казавшееся достаточно древним, чтобы быть построенным до проклятия фей. Украшающая фасад каменная резьба, пусть и тронутая временем, свидетельствовала о большом богатстве, а вокруг окон вились вырезанные в камне розы, и на лепестках у них еще сохранились остатки серебра. Закрытые ставни тоже были серебряные, только почернели от времени. На стене, огибающей сад рядом с домом, Лиса нашла трухлявую доску, в которую кто-то серебряными гвоздями вколотил силуэт дерева. Доска указывала на дорогу, ведущую к высоким соснам, какие росли повсюду на горных склонах, и вьющуюся дальше и дальше вглубь все более густого леса. Прошло немного времени, и лисица учуяла серебро. Запах был очень слабым, не то что в крепости Воина или поблизости от Тосиро, но сомневаться не приходилось: это он, тот самый.

Как ты собираешься заплатить ольховому эльфу, Лиска, если он все еще внутри дерева? И почему она не озадачилась этим вопросом раньше? Кажется, Грунико не похож на того, кто покажет ей дорогу ко дворцу Игрока, не потребовав за это какую-то плату. Что, если он, как и Тосиро, почувствует ее беременность и запросит ту же цену, что и Игрок? Нет. Это неправильные мысли. Важно лишь то, что она напала на след. Но одно ее удивляло: запах так и оставался очень слабым, несмотря на все сокровища, что обычно скапливаются под серебряными ольхами. Причину Лиса поняла, как только вышла на поляну, где проклятие фей заставило Грунико застыть.

Чары сливали их бессмертную плоть с деревом или заставляли дерево расти вокруг них? Об этом придется спросить Тосиро. Грунико ей уже не ответит.

Ольха была огромной, намного выше и толще, чем дерево, из которого выбрался Тосиро. Крона пробила брешь глубоко в лес, а простирающий корни в ночь обугленный пень окружали остатки мощного ствола: его не только сожгли, но вдобавок и распилили. Тот, кто повалил это дерево, приложил большие усилия, чтобы ольховый эльф не выжил.

Вокруг пня еще лежали несколько оброненных серебряных монет. Сменив облик, Лиса выковыряла их человеческими пальцами из обугленного мха. Пень был полым. Лиса провела по дереву с внутренней стороны, и под копотью обнажилось серебро, а на пальцах у нее остался запах смерти.

Она не понимала, чье яростное отчаяние сейчас ощущает – свое или повисшее среди деревьев отчаяние ольхового эльфа.

Она несколько часов просидела у мертвого дерева, словно Грунико все-таки смог бы еще поведать ей, как найти дворец Игрока. Потом она бесцельно бродила по лесу – сперва в человеческом обличье, а затем в лисьем, – неотступно преследуемая собственными мыслями. А вдруг золотая нить, которую она оставила у Тосиро, была ее единственным шансом вернуть Джекоба? А вдруг Игрок давно убил его, потому что она отдала ее его врагу?

Она вернулась в гостиницу, когда уже рассвело. Орландо сидел за завтраком в крошечной столовой. Лиса подсела к нему за стол, и неприветливый молодой человек принес еще одну тарелку.

– Предположу, что дерево ты нашла? Или то, что от него осталось? – Орландо пододвинул к ней корзинку с хлебом. – Булочница из соседней лавки говорит, что это случилось около недели назад. Никто не находит объяснений, почему огонь не распространился дальше. Ходят слухи о людях с глиняными лицами и о ком-то, кто меняет лица и появляется словно из ниоткуда.

И хлеб, и сыр оказались хороши. Лиса сама поразилась, как быстро заглотила и то и другое. Орландо заказал у молодого человека еще чашечку кофе – у Лисы хватило знаний италийского, чтобы это понять. Кофе ему подали с улыбкой. Орландо при желании умел вызвать улыбку у любого.

– Это было похоже на бойню. Кто бы там в дереве ни сидел… его больше нет. – Орландо подвинул ей кофе. – О дереве ходила дурная слава. По слухам, оно могло исполнять самые темные желания и пользовалось большой популярностью у деткоежек, что водятся в здешних горах. В общем, я даже рад, что ты не встретилась с его обитателем.

Кофе по качеству не уступал хлебу с сыром. Возможно, женщины в дилижансе были деткоежками. Дерево наводило ее на мрачные мысли.

– Хидео отправился искать тебя. Я сказал ему, что нет такого леса, где бы лисица сгинула, но его было не остановить, и от помощи моей он отказался. Он сильно встревожился, узнав о судьбе этого дерева и о том, что ты ушла на поиски посреди ночи.

Ага. Парень ее все-таки заметил. Неужели он видел и то, что она меняла обличье? В некоторых местах это может быть опасно. Лиса поймала себя на том, что эта мысль ей нравилась. Лисице хотелось оскалить зубы и укусить. А если ее забьют или натравят на нее собак – что ж, не такой уж плохой конец. Интересно, Орландо хочет, чтобы Джекоб умер? Господи, да уж, на мрачные мысли дерево не скупилось! Пожалуй, и правда хорошо, что она не встретилась с Грунико.

– Есть новости. – Орландо откинулся на спинку стула. – Боюсь, они натолкнут тебя на очень глупые идеи.

Новости. В жар ее бросило или в холод? Лиса не могла сказать точно.

– Джекоб мертв. Игрок его убил. – Выговорив это, она почувствовала чуть ли не облегчение.

Орландо покачал головой:

– Иногда ты действительно чересчур торопишься. Нет, Джекоб жив. Разумеется, жив. Я тебе всегда это говорил. Но он – как бы получше выразиться – не в самой приятной ситуации.

– Что это значит?

Орландо слишком привык дипломатично относиться к дурным новостям.

– О, как хорошо, что ты вернулась, кицунэ! – В дверях стоял Хидео. – Какие невероятные леса! – Он выглядел таким счастливым, будто там, в горах, обнаружил один из своих родных островов. – Они…

– Не сейчас, Хидео. – Лисе стало стыдно за свой резкий тон. Вон даже дракон высунулся из рукава. Хидео поспешно затолкал его обратно.

– Садись, – сказал Орландо, придвигая ему стул. – У меня есть что рассказать, и тебе тоже лучше послушать.

Хидео повиновался, но по нему было видно, что он куда охотнее ушел бы в свою комнату.

– Итак… – Орландо отодвинул от себя пустую чашку, словно именно она виновата в том, что он собирался рассказать. – Мальчишка-ящерица был прав. Джекоб не бродит по земле. Он у гоилов.

Лиса тяжело вздохнула. Гоилы! Сущая ерунда по сравнению с Игроком, верно? Джекоб в плену у гоилов не впервые – и до сих пор никогда не задерживался там надолго.

Орландо, конечно же, заметил облегчение на ее лице.

– Это еще не все, Лиса. – Голос его звучал серьезно, что вызывало беспокойство. – Говорят, Джекоба выдал Кмену Бастард. Вероятно, последний надеялся заработать вознаграждение, объявленное за голову нефритового гоила. Похоже, Кмен, на неопределенное время удерживая Джекоба в плену, планирует заманить Уилла в Виенну. Джекобу выпадет честь стать одним из первых узников новой тюрьмы гоилов. Они построили ее так глубоко под землей, что им там, говорят, и самим дышать тяжело. Судя по всему, это исключает возможность побега.

Да.

Лиса, он жив. Только об этом и думай.

– Он уже там?

– Нет. Через неделю Кмен празднует двухлетие сына. Торжественное открытие тюрьмы будет ознаменовано водворением туда Джекоба и двух предводителей мятежных армий человекогоилов.

Одна неделя! Отсюда до Виенны несколько дней пути!

– Первый дилижанс на север проезжает здесь сегодня вечером. – Орландо взял ее за руку. – Отвратительный способ передвижения, но в данном случае это быстрее, чем на лошадях или поездом в горах. Если повезет, мы окажемся там через два дня.

– А потом? – Хидео вопросительно смотрел на них обоих.

«Ради Джекоба Лиса будет рисковать головой, – говорил взгляд Орландо. – А я постараюсь помешать ей сложить голову из-за него».

– Кмен в хороших отношениях с султаном, – сказал он. – Возможно, он не откажет мне в аудиенции. Впрочем, я сомневаюсь, что это нам поможет, пока мы не доставим ему брата Джекоба.

Орландо бросил на нее вопрошающий взгляд. Лиса, ты знаешь, где Уилл?

– Нет, – ответила она на невысказанный вопрос. – Нет, я этого не знаю. А даже если… неужели ты думаешь, что я продам Уилла гоилам за Джекоба?

Орландо промолчал, как будто сомневался, что ответить. И разве он не прав?

Лиса была рада, что не знает, где брат Джекоба.

Орландо забронировал в Виенне ту же гостиницу, где всегда останавливались и Лиса с Джекобом, приезжая в город по поручению императрицы. «Гранд-отель» уже более ста лет считался лучшей гостиницей города, и Джекоб после бесчисленных ночевок под открытым небом любил поспать пару ночей за расшитыми золотом шторами. Эта роскошь оплачивалась за счет неутолимой жажды аустрийской императрицы обладать чарами красоты и прочими магическими вещицами. Но Тереза Аустрийская мертва, плененная и казненная гоилами после того, как, сидя в тюрьме, организовала похищение внука, а ее дочь по-прежнему жена Кмена, хотя и поговаривают, что ей разрешается покидать свои покои только по официальным поводам. Еще менее года назад подобные слухи и казнь ее матери привели бы в Виенне к беспорядкам. Однако после признания Амалии в том, что она способствовала похищению своего ребенка, подданные перенесли свои симпатии на ее сына.

В «Гранд-отеле» даже вестибюль демонстрировал, насколько сильно в Виенне любят принца. За стойкой регистрации висел уже не портрет Амалии в натуральную величину, а портрет ее сына Кохана. Орландо рассказал Лисе, что места, где любит бывать принц, стали местами паломничества – будь то парк у реки, где он в окружении охраны часами кормил уток и лебедей, или кофейня с его любимым мороженым. Люди и гоилы приводили туда своих больных, а фонтан, куда принц однажды бросил пригоршню лепестков, окружали женщины, опуская ладони в воду в надежде родить такое же волшебное дитя. Почитанию Кохана не вредили даже слухи о том, что неотразимым его делают чары мертвой Феи.

Элиза, горничная, которая не раз латала Джекобу с Лисой одежду после охоты за сокровищами, встретив Лису в коридоре, бросилась ей на шею и со слезами на глазах стала расспрашивать о Джекобе. Казалось, про его арест уже слышала вся Виенна. Рассыльный Алоис, относивший сумку Лисы в ее номер, заверил: мол, все они надеются, что Уилл вскоре явится с повинной. Алоис показал ей волшебный талер – его как-то раз подарил ему Джекоб, – разумеется, подробно описав пещеру людоедов, где они эту монету нашли. Рассыльный признался Лисе, что все одобряют поступок Уилла, потому что боятся Темной Феи, но, конечно же, Алоис понятия не имел, кто сделал Уилла ее палачом.

Когда Алоис отпер Лисе дверь, ей в первую секунду захотелось попросить другой номер. Именно здесь Джекоб оставил Лису под охраной солдата, когда ушел, чтобы встретиться с Темной Феей и проникнуть в кунсткамеру императрицы. В ту ночь он выжил, но вернулся полумертвым, парализованным слизью, которую использовал, чтобы стать невидимым. Укус лисицы прогнал яд. Воспоминания… А еще в ту самую ночь Джекоб заметил, что она рядом с ним повзрослела. И Лиса не стала просить другой номер. Она лишь завесила зеркало у двери: его серебряная рама слишком напоминала о других зеркалах.

Сразу по приезде Орландо отправился в новый дворец Кмена. Он легко добился аудиенции, но его предупредили, что ожидание может занять весь день. Стояла мягкая октябрьская погода, и окна номера Лисы выходили на старейший парк Виенны. Ее так и манил вид вызолоченных осенью деревьев, но она тревожилась, что Орландо вернется, а она блуждает по дорожкам парка. Тогда Лиса попыталась убедить хотя бы Хидео осмотреть город, но тот лишь решительно мотал головой, пусть даже и посматривал в окно с плохо скрываемым любопытством. Оба они помнили о вороне.

– Если что, кицунэ, я рядом.

Перед тем как уйти, он вытряхнул из рукава один лепесток и положил его на стол у окна, где так часто сиживал Джекоб.

Как же она ненавидела просто сидеть и ждать! Спустя какое-то время она поймала себя на том, что смотрит вслед каждой маленькой девочке, проходящей мимо ее окна. Некоторые так неистово тянули своих мам за руку, что те, смеясь, убыстряли шаг, других мамы сами так нетерпеливо тащили по улице, что маленькие ножки спотыкались. А она будет терпеливой? Терпеливым ребенком она не была. Ей казалось, что мать все делает слишком медленно, и она презирала ее за постоянный страх в глазах – перед отчимом, перед собственными сыновьями, перед всем миром. Селеста, не залезай на дерево! Селеста, не беги так быстро! Селеста, не ходи в лес одна! Что, если и она будет раздраженно выкрикивать вслед дочери те же предостережения, страшась, что в лесу ее поджидает Игрок?

Так много забытых дней…

Каждый ребенок, за которым она наблюдала, пробуждал в ней новое воспоминание. Нравилось ли ей быть такой малышкой? Нет! Она хотела быть взрослой. Мечтала ли она когда-нибудь о собственных детях? Что-то не припоминает. У матери в ее возрасте было уже двое, и Лиса не любит вспоминать старших братьев. Нет. Она никогда не играла в куклы и не грезила о свадьбе и собственной семье. Разве что в кошмарах видела. Однако наступил день, когда Джекоб рассказал ей о своей сделке с Игроком, и вдруг оно пришло – желание иметь ребенка, которому не жить. Во снах Лиса держала его на руках – и тут же ощущала, что кто-то отнимает его, и просыпалась с неведомой прежде болью.

Счастье, обретенное с Джекобом, положило конец этим сновидениям. Обнимая его, она забывала страх, омрачающий их совместное будущее из-за вырванного у него Игроком обещания.

У одного из детей на улице были рыжие волосы.

Нет.

Она не допустит, чтобы Игрок нашел растущую в ней дочь. Девочка будет самым главным сокровищем из всех, что им с Джекобом когда-либо доводилось находить. Волшебством, каких больше нет. И они вырастят ее вместе и обучат всему, что познали в обоих мирах.

Наступил полдень, а Орландо все не возвращался. Лиса попыталась уснуть, но ей приснился сад Воина, а когда проснулась, на дереве у окна ей привиделась ворона. Она подошла к окну – ветка пуста, но вороны повсюду: внизу на мостовой, между стоящими в ожидании дрожками, на деревьях в парке напротив. Может, ведьма пряничного дома, после того как разбилась на древних камнях Джахуна, сменила обличье? Может, в воздухе скоро опять запахнет корицей, и тень ведьмы задушит ее своими листьями? Лиса, брось, Лиса! Она задернула шторы и легла на кровать, прислушиваясь, не слышится ли у нее внутри биение еще одного сердца. Но слышала она только свое.

Колокол ближайшей церкви уже в четвертый раз пробил наступление нового часа, когда в дверь наконец постучали. Лисе даже в голову не пришло, что за дверью может стоять не Орландо, а кто-то еще.

Но в коридоре гостиницы ждал Бастард.

Прежде чем Лисе удалось стряхнуть с себя вызванное его появлением оцепенение, он уже прошел в комнату. Руки-ноги еще плохо слушались Лису, а он, закрыв за собой дверь, уже разглядывал ее с хорошо знакомой улыбкой.

Ее так и подмывало обернуться лисицей и разодрать его каменную кожу. Но Бастард держал ладонь на рукояти ножа и не спускал с Лисы глаз.

– Мех все еще не научил тебя, Лиска, скрывать свои чувства. Спасибо, что затемнила комнату. – Он бросил взгляд на задернутые шторы. – Мои глаза это очень ценят. Подумал вот, что безопаснее найти тебя самому до того, как ты нанесешь мне визит.

– Безопаснее? Да тебя теперь ничто от меня не защитит. – Красный туман. Это гнев заполнял им ее сердце и разум.

– Неправда, что это я сдал твоего драгоценного Кмену! Нас сцапал патруль гоилов вскоре после того, как я помог Бесшабашному сбежать от ольхового эльфа. Я своей шкурой ради него рисковал! Я-то тут при чем, что Кмен решил использовать его как наживку? – Он, как бы защищаясь, поднял руки. – Я здесь, чтобы ему помочь! Кмен знает о зеркалах. Не смотри на меня так! Я вынужден был ему о них рассказать! Чтобы объяснить, насколько опасен Игрок! Но теперь он, разумеется, хочет увидеть такое зеркало, и ты, я уверен, знаешь, где тут, поблизости, его найти. С Кменом наверняка получится сторговаться, если мы в обмен на твоего драгоценного предложим ему целый мир. А я пообещаю ему найти нефритового гоила и без твоего сердечного друга в качестве приманки.

Кмен знает о зеркалах.

Нет.

– Ну, давай же, Лиска! – заговорщицки улыбнулся ей гоил. – Неужели не хороша сделка?

Целый мир за жизнь Джекоба. Его мир.

– А почему ты пришел ко мне? Джекоб ответил, чтобы ты убирался к дьяволу?

Бастард пожал плечами:

– Ты же знаешь, какой он упертый. Я посчитал за лучшее сперва прийти к тебе.

– Кицунэ?! – раздался снаружи голос Хидео. – Теннант-сан вернулся?

Лиса открыла ему дверь. Хидео уставился на Бастарда, не веря своим глазам, будто в ее гостиничном номере стоял Игрок собственной персоной.

– Предатель-гоил!

– Предатель-гоил! О как! Это прозвище мне по душе, – съехидничал Бастард, но брезгливо отшатнулся, когда из рукава Хидео высунулась бледно-голубая голова. Змея Тоётамы-химе цвета неба, скользя по руке Хидео на пол, казалась бесконечной.

– Гляди-ка… – Гоил изо всех сил старался придать себе невозмутимый вид. – Это твой новый домашний питомец? Или ты притащил ее с собой на память о Нихоне?

Хидео с такой силой ткнул Неррона кулаком в грудь, что тот споткнулся о кровать и повалился спиной на мягкие пуховые одеяла. Извиваясь вокруг балясины изголовья, змея заползла наверх и оттуда беззвучно скользнула Бастарду на грудь. Он стал хватать ртом воздух, словно рыба на крючке, а змея обвивала его все плотнее.

– Загони ее обратно, гора мяса! – сдавленно прохрипел он. – Загони эту вонючую тварь обратно!

– А по-моему, от нее прекрасно пахнет. – Лиса села в кресло у окна. Когда лисицу тянет кусаться, лучше держаться на расстоянии. – От нее пахнет морем ее родины. Хидео, попроси ее оставить ему ровно столько воздуха, чтобы он мог говорить.

Восклицание Хидео на его родном языке скорее походило на ласковое воркование, чем на приказ, но хватку бледно-голубая змея ослабила.

– Если бы не я, ольховый эльф запытал бы твоего друга сердечного до смерти! – Золотые глаза гоила помутнели от ярости. – Его сожрали бы слепые вараны, и ты никогда не узнала бы, что с ним сталось! И где же хоть капля благодарности?!

Змея, еще раз обернувшись вокруг Бастарда, провела по его лицу раздвоенным язычком.

– Тебе нужно лишь показать мне одно из этих треклятых зеркал! – прохрипел гоил. – Неужели я требую слишком много? Ты собираешься ждать, пока Кмен отдаст приказ пытать твоего дражайшего, чтобы вытащить из него информацию? Ольховый эльф жутко мучал его, и, возможно, очередного допроса твой ненаглядный не переживет! А ты сидишь тут и знай себе смотришь, как эта вонючая змея жрет меня вместе с подарочком, который мне сунул для тебя Бесшабашный!

– Если у тебя есть для нее что-то, так отдай! – донеслось из-под одежд Хидео рычание, от которого у Бастарда глаза на лоб полезли.

– Он – проклятый демон! – с трудом пробормотал гоил. – Жирный демон с личиком ребенка! Ну конечно! Его проклятые острова ими кишмя кишат!

Это описание, похоже, ничуть не задело Хидео.

– Какой еще подарочек? – кивнула ему Лиса.

Расслабив хватку, змея медленно отделилась от тела гоила. Он не отваживался пошевельнуться, пока она вновь не заползла на спинку кровати, а когда отцеплял от пояса бездонный кисет и доставал оттуда амулет, руки у него дрожали.

– Мне велено передать, что это чары защиты, которые он собирался подарить тебе при случае. Признаться, что-то подобное сейчас больше пригодилось бы ему самому.

Он бросил подвеску Лисе.

Поймав амулет на лету, она зажала его в ладони. Нет. Она не покажет Бастарду свои слезы.

– Я хочу его увидеть. Сделай так, чтобы я смогла попасть к нему!

– Скажи мне, где найти одно из зеркал, и Кмен, я уверен, это разрешит.

Нет, Лиса! – послышался ей голос Джекоба. — Ни один человек не стоит того, чтобы его спасали, втягивая в войну целый мир.

Да. Кмен отправит армии на ту сторону зеркала. И не только он. Вскоре за ним последуют остальные, а затем армии из мира Джекоба придут в этот.

– Мне нужно время, – сказала она. – Нужно подумать. Но я хочу заручиться обещанием, что Кмен Джекоба и пальцем не тронет!

Бастард пожал плечами:

– Ну разумеется. На несколько дней это можно устроить. Но как только пройдут торжества по случаю дня рождения его сына, Кмен потребует ответа, и тут уж либо ты его дашь, либо палачи вырвут его из твоего ненаглядного.

– Джекоб скорее умрет. Единственный твой шанс – это я.

Бастард задумчиво взглянул на нее. Он знал: она говорит правду. Да. Джекоб скорее умрет, чем покажет Кмену свой мир.

В коридоре послышались шаги, и в дверь постучали три раза. Вернулся Орландо.

Хидео открыл ему.

Орландо разглядывал Бастарда и змею, как будто оба они составляли часть убранства комнаты. Шпионы привыкли попадать в неожиданные ситуации.

– Что он тут делает? – Он указал на гоила. – Пытался подсунуть тебе сказочку, которую распространяет двор Кмена? Благородный Бастард и взявшийся ниоткуда патруль гоилов?

– Да, а еще он предложил мне сделку.

Лиса повесила амулет на шею.

Она слишком хорошо знала Орландо, чтобы заметить, что и он добрых вестей не принес.

– Передай Кмену, что я беру три дня на размышления, – сказала она Бастарду. – И чтобы Джекоба не трогали, пока я не дам ответ. Если с ним в тюрьме что-нибудь случится, Бастард, заплатишь за это ты. Уж мы тебя разыщем, не сомневайся, – я, Хидео и змея.

Она кивнула Хидео, и змея, соскользнув с кровати, подползла к Хидео и растаяла у его ног бледно-голубым дымом.

– Уходи! – набросилась Лиса на гоила. – Пока я не передумала. Через три дня дам о себе знать.

Неррон подчеркнуто неспешно направился к двери:

– Если надумаешь раньше – я снял комнату в поселке гоилов. Поблизости от нового дворца.

Он вышел, и Лиса тяжело вздохнула.

Усевшись на кровать, Орландо подобрал с покрывала несколько голубых чешуек.

– Кмен не отпускает Джекоба?

– Нет. Но, думаю, ни для кого из нас это не сюрприз. Он заверил меня, что добрые отношения с Мехмедом Великолепным очень важны для него, но не настолько, чтобы помиловать брата нефритового гоила. Если Уилл явится с повинной, опасаюсь, что Кмен казнит их обоих. В конце концов, это из-за Джекоба Темная Фея тогда не сопровождала Кмена на его свадьбу. Что имело роковые последствия.

И он мог показать ему новый мир… Лиса подошла к окну. Она никогда не рассказывала Орландо о зеркалах и не сомневалась, что тот понятия не имеет, откуда на самом деле взялся Джекоб. Так лучше, – почудилось ей предостережение Джекоба. Лучше ли? Даже Бастард знает о зеркалах. Почему не Орландо? А что потом? – прошептал голос у нее внутри. — Он расскажет об этом Мехмеду Великолепному? И королю Альбиона, которому когда-то служил?

– Я устала, – сказала она. – Думаю прилечь ненадолго.

– Вот еще что. – Орландо произнес это так, будто сам не был уверен, хорошо это или плохо. – В Чарльзтауне видели человека с нефритовой кожей.

– В Чарльзтауне?

– Это Каролина. Одна из колоний в Северной Альберике, несколько лет назад добившихся независимости от Альбиона.

Альберика? Как Уилл туда попал? И узнает ли он там когда-нибудь, что его брат сидит в застенках Кмена?

Она слишком устала, чтобы об этом думать. Три дня.

Орландо с Хидео ушли, а Лиса пыталась уснуть. Но скоро она сдалась. Что делать?! Один и тот же вопрос – снова и снова. И ответ она находила только один.

Она должна помочь Джекобу бежать.

Вместе они найдут способ спрятаться от гоилов и ольхового эльфа. Они отыщут какое-нибудь заклятье, которое сделает их невидимыми. Или попросят помощи у Тосиро. А может, все-таки мир Джекоба самое безопасное место и они смогут напоследок воспользоваться зеркалом в Шванштайне, а потом разбить его? Ох, до чего же ей осточертело размышлять обо всем этом в одиночку.

Да. Другого выхода нет.

Лиса прекрасно знала тюрьму, где Кмен держит в плену Джекоба. Там Джекоб уже не раз отбывал наказание за то, что разозлил императрицу. После этого всякий раз они прокручивали в голове дюжину вариантов побега, и шансы освободить Джекоба оттуда были явно гораздо выше, чем из новой тюрьмы, куда гоилы переведут его после празднеств по случаю дня рождения Кохана.

Орландо ушел в сулейманское посольство. Сулейманскому султанату гоилы пока не угрожали, но их войска все ближе придвигались к границам Мехмеда Великолепного, и Орландо хотел убедить султана, что ему нужно остаться в Виенне, чтобы побольше разузнать о захватнических планах Кмена. Он действительно изо всех сил старался ей помочь. Но то, что ей нужно сейчас предпринять, сделает и Орландо врагом Кмена, если он будет ей способствовать, а этого она не желала ни Орландо, ни Хидео.

Лиса провела рукой по животу, и ей показалось, что он уже слегка округлился.

– Я это делаю и для тебя! – прошептала она. – Поверь, без отца тебе будет очень плохо.

По своему отцу Лиса тосковала до сих пор. Надев пальто, она сунула в карман мешочек с серебром, которое дал им кицунэ.

В дверь постучали, и она на секунду испугалась, что вернулся Орландо. Но за дверью стоял Хидео. Разумеется, он заметил на ней пальто, впихнул ее назад в номер и запер дверь.

– Ты собиралась уйти без меня, кицунэ! Я пойду с тобой!

– Со мной – куда?

– Ты хочешь освободить Бесшабашного-сан. – Он сказал это так, будто никогда не сомневался, что она попытается это сделать. О, какое же сокровище они обрели в Нихоне!

Хидео закатал правую штанину.

– Хочу тебе кое-кого представить. Показывая всех остальных, я совсем забыл о ней, но уже принес ей свои извинения.

Прямо над щиколоткой из-за цветка выглядывала крыса.

– Крыса на моих островах очень почитаемое животное. Она символизирует благосостояние и хорошую жизнь, но ею восхищаются и за другой талант, который может очень пригодиться в нашем положении.

Вновь расправляя штанину над крысой, Хидео заговорщицки улыбнулся Лисе:

– Она может становиться невидимой, кицунэ. И делать невидимыми других.

О, Янагита Хидео! Лиса помнила, как по приезде в Нихон Джекоб прохаживался вдоль выстроившихся в ряд проводников, во весь голос предлагавших свои услуги. Хидео молчал – и Джекоб, разумеется, не сомневался, кого выбрать.

– Ты замечательный друг, Хидео, – сказала она. – Я знаю три способа стать невидимой. У всех трех омерзительные последствия. С крысой тоже?

Хидео пожал плечами:

– Давай выяснять вместе?!

Да. На улице солнце стояло еще высоко над крышами, но Лисе надоело ждать, и, раз уж крыса Хидео и правда сделает их невидимыми, защита ночи им не нужна.

– Недзуми![9] – прошептал Хидео. – Тасукэтэ![10]

Крыса скакнула по нему наверх, и он исчез, как будто она стерла его, словно меловой рисунок. Но когда крыса прыгнула на плечо к Лисе, та вновь увидела Хидео – хотя зеркало в коридоре доказывало, что оба они на самом деле невидимы. Теперь оставалось только узнать, хватит ли по времени магии крысы на то, чтобы освободить Джекоба.

Крыса оказалась очень надежной помощницей. Ее магия давала Лисе ощущение, что она не только невидима, но и легка как перышко.

– Вот приеду к тебе в гости в Нихон и сделаю себе на щиколотке татуировку ее сестры! – шепнула она на ухо Хидео, когда они менее оживленными улочками Виенны пробирались к тюрьме аустрийских императоров.

– К сожалению, кицунэ, такая татуировка разрешается только мужчинам! – отозвался Хидео.

– И что? Некоторые правила нужно нарушать, потому что они дурацкие. – Лису так и подмывало спросить наконец Хидео, ради кого он нарушил правила своего священного ремесла, но она все еще надеялась, что когда-нибудь он сам расскажет ей свою историю, а кроме того, они уже добрались до площади перед императорской тюрьмой – не самое подходящее время для долгого разговора о любви и правилах, которые она нарушает.

Им не пришлось долго ждать: тяжелые ворота открылись, чтобы пропустить партию заключенных. Лиса насчитала двадцать охранников – сплошь яшмовых и карнеоловых гоилов, – пока те заходили во двор вслед за обшитой металлом повозкой. Ни один из охранников не оглянулся в их сторону, что непременно случалось при использовании других магических средств-невидимок. Их не учуяли даже собаки, охранявшие тюрьму еще при Терезе. Лиса ощущала, как уверенность побуждает ее идти быстрее. «Слишком рано!» – предостерегла она сама себя. Да, хотелось надеяться, что крыса сделает невидимым и Джекоба, но их все же могли почувствовать охранники, если нарваться на них в узких коридорах, а от пуль магия крысы не спасет.

В аустрийской императорской тюрьме было более трехсот камер и на каждый блок по одному дежурному помещению, где сидели один или два надзирателя. Лиса прошмыгнула в одну такую комнату, чтобы выяснить номер камеры Джекоба. К ее разочарованию, в списке на стене не было имен – только цифры с примечаниями на гоильском, а на нем ни Хидео, ни она читать не умели. Однако четыре числа были написаны красными чернилами, и она решила найти сперва эти камеры, надеясь, что Джекоб считается особым заключенным. Если Лиса правильно помнила, все камеры под красными номерами находились в подземных подвалах, и сидели там смертники и заключенные на пожизненный срок. В той части тюрьмы она еще никогда не бывала, но знала, что она существует с древних времен.

Лестница вниз была очень крутой, а ступени – сильно истертыми, и они долго прислушивались к звукам внизу, чтобы не встретиться на полпути с охранником, но даже после этого Хидео настоял, что пойдет первым, а Лиса дождется его сигнала, прежде чем идти за ним. Шаги Хидео удалялись, и даже ее человеческие органы чувств уловили таящиеся внизу, во тьме, страх и отчаяние, и ее замутило от мысли, что Джекоб заперт в этой вонючей мгле у нее под ногами.

Хидео на удивление хорошо воспроизвел пронзительный писк крысы – условный знак, что все спокойно, – и Лиса, спускаясь за ним по мрачным ступеням, вспоминала все те истории, что рассказывали в Виенне о преданных забвению врагах аустрийских императоров. В камерах без окон от голода умерли даже несколько членов семьи тогдашней императрицы, в то время как их родственники в двух шагах отсюда устраивали балы и приемы. Аустрийская династия была печально известна своими интригами и политическими убийствами, и Амалия Аустрийская продолжила эту традицию, позволив матери и известному своей жестокостью дяде похитить собственного сына. У тебя, Лиса, будет дочь! Нет, сейчас ей нужно об этом забыть. Не то время, чтобы рассказывать Джекобу о своей беременности. Сначала надо его освободить. Надежда скоро увидеть его заставляла ее спотыкаться на темных ступенях.

В темноте внизу кто-то закричал. Нет, это не Джекоб. Или все-таки он?

Хидео ждал у подножия лестницы – всего лишь силуэт во мгле. За опорами сводов открывались два прохода. Хидео махнул в сторону того, что был напротив лестницы. На стенах висели несколько ржавых фонарей, но свечей в них не было. Новые хозяева Виенны обходились без света. К счастью, Лиса тоже, а Хидео подманил парочку светящихся бабочек со своей кожи. Они крались вдоль грубо отесанных стен и камер – зарешеченных каменных дыр, – а попадающиеся им на пути крысы явно никого не могли сделать невидимым. С трудом верилось, что до императорского дворца отсюда рукой подать.

– Джекоб? – Она уже не могла сдерживаться.

– Он тебя не слышит, кицунэ, ты забыла? – мягко напомнил из тьмы Хидео. – Но как только мы его найдем, я запущу в его камеру крысу, и он сможет видеть и слышать тебя. – Он говорил так терпеливо, словно и не объяснял ей это уже добрый десяток раз.

Четыре красных числа… Заключенный в камере номер четыреста девятнадцать спал – наверняка самое разумное, чем здесь можно заняться. Это был юный гоил, и Лиса задалась вопросом, что привело его в эти мрачные камеры. Со следующими арестантами все было просто. В камерах четыреста двадцать три и четыреста сорок сидели человекогоилы. Не иначе схваченные Кменом предводители мятежных армий. Один ходил из угла в угол, а другой, вцепившись в решетку, отделяющую камеру от коридора, так свирепо сверлил взглядом тьму, что Лиса все еще ощущала его взгляд и когда камера осталась позади. У него только правый глаз был золотым, левый – карим, а в изумрудно-зеленой каменной коже, как у многих из них, виднелись вкрапления остатков кожи человеческой.

Были еще две камеры.

Та, что под номером четыреста пятьдесят семь, оказалась пустой, и на какой-то ужасный миг Лисе представилось, что Джекоб умер здесь, но потом она увидела, что Хидео оборачивается к ней с улыбкой. А там – он. Живой и здоровый, насколько она могла разглядеть в окружающей их темноте. Он лежал на нарах, неподвижно глядя в потолок.

Лиса подкралась к двери в камеру.

Она нашла его. Но то, что он не видит и не слышит ее, вызывало очень странное ощущение. Едва Лиса об этом подумала, как Джекоб сел, и она уже понадеялась, что он, по крайней мере, чувствует ее присутствие, но тут Хидео взял ее за руку.

Шаги. Со стороны лестницы.

Джекоб встал и подошел к решетке. Лиса вытянула руку, чтобы коснуться его, но Хидео оттащил ее за столб арки.

Голос, гулко разнесшийся по коридору, Лиса знала слишком хорошо. Он пробудил ужасные воспоминания – о Джекобе с пулей в груди и свежевырытой могиле.

– Ваше высочество. Вы приходите сюда третий раз за два дня! Ваш отец этого не одобрит.

Хентцау. Цепной пес Кмена состарился, если так можно сказать о гоиле. На каменной коже не бывает морщин, а тела их остаются сильными даже в глубокой старости. И все же левый глаз Хентцау был мутным, как у слепца, – слишком много дневного света на слишком многих полях сражений, – и правую ногу он приволакивал – вечное напоминание о Кровавой Свадьбе его короля. Лиса прижалась к прохладному арочному столбу с благодарностью за предоставленное укрытие, пусть и понимала умом, что по-прежнему невидима.

Мальчик рядом с Хентцау словно сошел с портрета в холле гостиницы. Кохан… На отца принц походил только цветом кожи. Ни крепкого телосложения отца, ни гоильских каменных волос, да и с матерью так же мало общего. У сына Амалии были каштановые волосы и красота Темной Феи. Дети, зачатые человеком и гоилом, рождались без кожи и проживали обычно лишь несколько мучительных часов. Фея же дала сыну своего неверного возлюбленного не только кожу, но и собственную красоту.

Хентцау держал в руке фонарь. Глаза у Кохана были не золотыми, а зелеными, как у Феи.

– На колени, Бесшабашный! – рявкнул Хентцау, когда принц остановился у камеры Джекоба. – Даже генералам его отца не позволено смотреть на него сверху вниз.

Лиса ожидала, что Джекоб посмеется над этим приказом. Но, к ее удивлению, он, не протестуя, опустился на одно колено, сравнявшись с принцем по росту, за что тот вновь одарил его улыбкой.

– Мой принц, ваш яшмовокожий телохранитель сегодня ворчит пуще обычного. – О, как же она соскучилась по его голосу! При свете фонаря стало видно, что он пережил несколько ужасных недель.

– Да, он и правда тебя терпеть не может. – Кохан подошел настолько близко к решетке, что Джекоб мог бы коснуться его.

Хентцау попытался оттащить малыша назад, однако принц мягко, но решительно отвел яшмовую руку.

– Расскажи, как ты украл у царя его ковер-самолет.

Хентцау тихо заворчал, как старый, уставший от жизни дворовый пес.

– Мой принц, ваш телохранитель не любит рассказов охотника за сокровищами, – сказал Джекоб. – Почему бы вам не отослать его прочь, и я расскажу столько историй, сколько пожелаете.

Выхватив саблю из ножен, Хентцау протянул ее между прутьями решетки к самой голове Джекоба:

– Не усугубляй своего положения, Бесшабашный. И не воображай, что он будет приходить к тебе, когда тебя заживо погребут в новой тюрьме Кмена. Никакие истории не изменят твоей участи. – Хентцау вернул саблю в ножны, но руку по-прежнему держал на эфесе. – Оказаться приманкой для собственного брата… и это после всех усилий, которые ты приложил, чтобы помешать ему стать гоилом. Скажите ему, мой принц, что ваш отец сделает с нефритовым гоилом, когда тот явится спасать брата.

– Отец велит залить его в янтарь. Живьем. Чтобы видеть, как угасает его взгляд убийцы.

– Мой принц, мой брат не убийца. Вы его полюбите. Надеюсь, что однажды смогу его вам представить и ваш отец не зальет его в янтарь.

– О, пока что у Кмена к тебе другие пожелания, – сказал Хентцау. – Ты покажешь нам зеркало, о котором рассказал Бастард, или не видать тебе больше никогда дневного света, так ценимого твоими соплеменниками, даже если сюда явится твой брат. Другой мир… Кмен ждет не дождется увидеть его.

Джекоб взглянул на Кохана, словно на секунду представляя себе, как показывает ему свой мир. Без армий его отца.

Затем Джекоб, презрительно улыбаясь, покачал головой.

– Признаться, богатая фантазия у этого лжеца Бастарда, – сказал он. – Но мне ничего не известно о зеркалах или другом мире. Он набивает себе цену в глазах твоего короля, вот и все. Неужели Кмен и впрямь клюнул на его россказни, а?

Хентцау разглядывал его с растерянным видом человека, не знающего, чему верить.

– Мне известно, что это ты заправский лжец, – проворчал он. – И обещаю тебе: если зеркала существуют, ты нам их покажешь. Пойдемте, мой принц. Время сказок истекло.

Но Кохан развернулся в другую сторону.

Он смотрел на колонну, за которой прятались Лиса с Хидео:

– Это та самая лисица, охотник за сокровищами? Это о ней ты так часто рассказываешь?

Как он может их видеть?! Даже если на него не действуют чары невидимости – она еще ниже пригнулась за колонной, – сквозь камень-то как он видит?!

– А у того человека кожа с картинками! – услышала она голос сына Кмена. – О нем ты еще не рассказывал. У меня тоже иногда бывают картинки на коже, но они появляются и исчезают.

– Похоже, я слишком красочно описал вам лисицу, ваше высочество. – Голос Джекоба. – Порой она слишком легкомысленна, но знаменитым охотником за сокровищами я стал только благодаря ей. К сожалению, я очень давно ее не видел. И очень скучаю по ней.

О, он понял, что она здесь! И да, она услышала его предупреждение. Но разве и он не поступил бы так же?! Конечно. Она подалась вперед ровно настолько, чтобы снова видеть Джекоба. Он так и стоял, преклонив одно колено, и изо всех сил старался не смотреть в сторону столба.

– Что же до людей с картинками на коже, мой принц, – Джекоб говорил невозмутимым тоном, но Лиса слышала в его голосе страх за нее, – известно ли вам, что в Нихоне существует искусство татуировки, которая так плотно покрывает вашу кожу, что выглядит как одежда? Это искусство называется ирезуми…

– Ире-зу-ми? – На секунду показалось, что Джекобу действительно удалось отвлечь Кохана от того, чего ему видеть не следовало. – Взгляд его был прикован к губам Джекоба, словно он не мог наслушаться. – А сами собой эти картинки появляются?

– Нет, их вводят в кожу иголкой. Это очень больно.

Не нужно было этого говорить. Принц, вновь обернувшись, с нескрываемым восхищением посмотрел туда, где, едва дыша, прятался за колонной Хидео.

– Ого, так он, видать, очень смелый, этот человек с картинками! – сказал Кохан.

Хентцау поднял саблю и направил ее на колонну, другой рукой хватаясь за пистолет:

– Мой принц, что именно вы там видите? Лисица и человек с картинками вооружены?

Взведя курок, он прицелился в то, чего не видел.

– Уведи ее отсюда, Хидео! – Джекоб, схватив Кохана сквозь решетку, притянул его к прутьям. – Простите, мой принц! Хентцау! – Рука его лежала на затылке мальчика. – Дай ей уйти или…

– Или что? – Хентцау ткнул саблей в темноту. – Джекоб Бесшабашный свернет шею ребенку? Нет. Этого ты не сделаешь даже ради Лисы.

Нет, не сделает. Помедлив, он отпустил принца и, сознавая свое поражение, отступил от решетки.

– А ну, покажитесь! Живо! – Хентцау прицелился в колонну, но затем, передумав, наставил пистолет на Джекоба. – Лиска, выходи! И человека с картинками я тоже хочу видеть или проделаю твоему дражайшему дырку во лбу. И на этот раз его не…

Змея, что недавно сковывала Бастарда, обвила Хентцау, прежде чем он успел договорить. Крыса сделала ее невидимой заодно с Хидео, и гоил в ужасе оборонялся от того, чего не видел, пока бледно-голубое тело охватывало его все новыми кольцами.

Пора.

Хидео не сумел удержать Лису, и она выскочила из-за колонны. Только бы ей теперь справиться с замком на двери камеры.

– Ты на самом деле лисица? – улыбнулся ей Кохан.

– Да, – ответил Джекоб. – Да, лисица.

Он по-прежнему не видел ее, но, когда она просунула руку сквозь прутья решетки, он ощутил ее пальцы, и на несколько драгоценных секунд оба забыли, где находятся и что охранники наверняка уже услышали вопли Хентцау о помощи.

Но Джекоб быстро вспомнил об этом.

– Нет! – прикрикнул он на Лису, словно видел, что она опустилась на колени у двери в его камеру, чтобы взломать замок. Он нашел ее на ощупь и оттолкнул от решетки. – Уходи! Сейчас здесь будут охранники! Лиса, мертвыми вы мне ничем не поможете!

Но она не хотела быть разумной. Ей и нужна-то всего минута, ну две. Кохан завороженно наблюдал, как она просовывает нож в замок. Он и правда запросто видел ее.

– Охотник за сокровищами прав, – сказал он. – Они всех вас застрелят.

Лиса уставилась на мальчика, будто он отнял у нее нож. Хидео рывком поднял ее на ноги. Рука его была влажной, и, обернувшись, Лиса увидела, что из-под его одежды обрушивается водопад, обычно беззвучно струившийся у него по спине. Хентцау с принцем приливом отбросило к решетке камеры Джекоба, и мальчик оказался по грудь в пенящейся воде. Хидео схватил Лиску и забросил себе на плечо. Она принялась отбиваться, но он был очень сильным, и вода понесла их прочь. Встревоженные криками Хентцау, по лестнице спустились четыре солдата. Не веря своим глазам, они вытаращились на этот потоп и, спотыкаясь от ужаса, вновь бросились по ступеням наверх, когда из воды вынырнула спина громадной рыбины с черной чешуей. Хидео же вцепился в ее спинной плавник и, как бы отчаянно ни пыталась Лиса вырваться из его хватки, унесся вместе с ней прочь. Последнее, что она увидела, – как Джекоб и Хентцау совместными усилиями помогают принцу вскарабкаться по решетке наверх. Потом фонарь Хентцау погас, и вокруг осталась одна вода, льющаяся в таких количествах, словно у Хидео на коже были все реки Нихона, а карп нес их на спине по каким-то ходам и каналам для сточных вод, пока Лиса в насквозь промокшей одежде не очутилась под открытым небом. Хидео, ловя ртом воздух, стоял рядом с ней на коленях в мокрой одежде, покрытой чешуей. Карп со змеей исчезли, вновь превратившись в татуировки на коже Хидео, а над ними тянулся мост через Данубу, реку, на берегах которой раскинулась Виенна.

– Прости меня, кицунэ! – запинаясь пробормотал Хидео. – Пожалуйста, прости! Уверяю тебя: воду и карпа я не призывал! Все произошло само собой!

Лиса слишком устала и отчаялась, чтобы отвечать.

Она закрыла глаза и попыталась вызвать в памяти лицо Джекоба. Но он смотрел сквозь прутья решетки и не видел ее.

Когда кучер вновь высадил Уилла на плантации, Игрока дома не было.

– Нашему господину пришлось уехать, – сказал голем, забирая его вещи. – Молодая госпожа уехала с ним.

Это он о Кларе?

На кровати в его комнате лежал конверт.

Буквы были выведены на бумаге более размашисто и решительно, чем это обычно делала Клара, но письмо, которое он вынул из конверта, несомненно, написала она.

На самом деле он чувствовал что-то похожее на ревность. Игрок и Клара… Так лучше, да?

Он еще немного посидел на кровати с письмом Клары в руке, оглушенный всем, что произошло, не понимая, что чувствует и чувствует ли вообще. Может, он и впрямь как отец. Более, чем Джекоб.

Шестнадцатую он нашел в ее комнате. Она спала в постели одетая: все еще прятала заживающую кожу, хотя та уже стала почти идеальной. А что, если им просто взять и уйти? Пока Игрок с Кларой не вернулись. На Запад, куда он всегда хотел отправиться в своем мире, но так и не решился.

Уилл смотрел на лицо спящей Шестнадцатой. Да. Им нужно уйти. Рядом с Игроком он чувствовал себя словно заблудившимся в тумане. В серебряном тумане, который каждому лживо обещает исполнение всех желаний. Ему очень не хватало Бастарда. Он почти не сомневался, что тот бы в тумане не заблудился. Возможно, Уилл даже отважится навестить Кмена. Разве не идут герои во всех сказках окольными путями? Разве они, наивные дураки, не совершают зачастую поступки, которых потом стыдятся? Что с твоим братом, Уилл? Нет. Теперь они с Джекобом идут каждый своей дорогой. Пока рядом брат, он никогда не почувствует себя взрослым. Нефритовый гоил из другой сказки.

– Молодой господин. – У него за спиной стоял один из големов. Тета. Они вовсе не так уж похожи друг на друга, как он думал вначале. – Мне поручено кое-что показать вам, когда вернетесь.

Голем отвел его в библиотеку. На секунду Уилл даже подумал: а вдруг Клара все же осталась? Но среди всех этих книг его никто не ждал. На стене висело зеркало, которого он прежде не замечал, – незатейливое и круглое.

Голем оставил его одного, не объяснив, зачем сюда привел. Он ушел, прежде чем Уилл успел спросить.

В зеркале что-то шевельнулось. Сперва Уилл решил, что это его собственное отражение, но потом стекло показало силуэт какой-то женщины. Она стояла к нему спиной, но, когда он подошел ближе, она обернулась.

Мать улыбалась ему, будто они виделись в последний раз всего несколько часов назад. Она выглядела молодой, здоровой. Счастливой.

– Он пообещал мне, что ты придешь, – сказала она. – Он говорит, у тебя все хорошо?

В ее голосе не было боли, не было страха смерти, даже грусти не было, которую он слышал в нем так часто, что считал частью ее сущности.

Комнату, где она находилась, он никогда не видел. Это не по-настоящему, Уилл! Все, что ты видишь, не настоящее. Твоя мать умерла! Это всего лишь зеркало. Заколдованное зеркало.

– Подойди ближе! – Она улыбнулась ему.

Он послушался. Этого не может быть. Он видел, как она умирала.

– Надеюсь, вы с отцом находите общий язык?

Общий язык? Да он отца чуть не убил!

– Я имею в виду твоего настоящего отца. – Она подошла к нему.

Так близко. Уилл протянул руку и коснулся изображения в зеркале. Стекла не чувствовалось. Казалось, пальцы дотрагиваются до ткани, до теплой кожи. Он в испуге отдернул руку:

– Настоящий? Он никогда не был мне настоящим отцом. У меня всегда была только ты.

– Я говорю про Игрока! – Она засмеялась. – Он тебе этого еще не сказал?

Уилл отшатнулся.

– Не бойся. – Она пригладила волосы. Таким знакомым жестом. – Он наверняка хотел, чтобы тебе об этом сказала я. Ты не рад? В конце концов, Джона ты никогда не любил. Словно всегда знал, что он тебе не отец. – Она протянула ему руку. – Уилл, возьми меня за руку. Все уладится. Все будет так, как должно быть.

Нет. Все в нем говорило «нет». Не делай этого, Уилл. Она умерла. Но он шагнул к зеркалу и взял руку, что тянулась к нему из стекла.

Он ощутил ее пальцы на своих, – это было так знакомо. Как и запах ее духов, когда она заключила его в объятия.

Он не понимал, где оказался. Но ни в каком другом месте быть не хотел.

Все будет так, как должно быть. Игрок поправил бархат, скрывающий зеркало, что хранило теперь их обоих: женщину, которую он не мог забыть, и его сына. Где они будут в большей безопасности, чем за стеклом? Придет день, когда оба они окажутся рядом с ним, а сейчас нужно прожить новую любовь. И вновь освоиться в этом мире.

Шестнадцатую привел Тета. Он сделал это с явным нежеланием. Они не любили друг друга, его творения, но этот голем, похоже, и впрямь испытывал что-то вроде сочувствия. Понимает ли Шестнадцатая, зачем создатель позвал ее к себе? Возможно.

– Я поеду с Кларой в Аустрию.

– И Уилла возьмешь?! Он ведь вернулся, да?! Где он?! Я его еще не видела.

Нет, она ничего не знает. Она в состоянии думать только о любви, что гнездится в ее серебряном сердце. Его поражало, что они способны так любить.

– Уилл у своей матери. Он пока не вернется. А это значит, что в твоих услугах я больше не нуждаюсь.

Теперь она поняла.

Отчаяние. Да, его они тоже испытывают. Он довольно часто видел его на их лицах.

Игрок хлопнул в ладоши, и Шестнадцатая разлетелась на тысячу осколков.

Они покрывали ковер, словно расколовшийся лед. Среди осколков лежала крупинка серебра. Игрок поднял ее и сунул себе в карман. Он сотворил Шестнадцатую, добавив в нее искру жизни Воина. Еще одна причина, по которой ее жизнь должна была кончиться здесь и сейчас.

Он велел Тете собрать осколки. Перемолоть их и подмешать в землю для растений в теплицах. Это усиливает их магию.

В камере пахло свежим цементом, а ее стены еще оставались безупречно серыми: никаких сделанных в отчаянии зарубок для подсчета дней и ночей, никаких имен, сообщавших о прежних арестантах и их страхе быть забытыми. Гоилы перевели Джекоба, как только выудили вместе с Хентцау и принцем из затопленных казематов старой тюрьмы. Когда его вели сюда, он пытался сосчитать камеры, но быстро сдался. Они как колодцы тянулись вдоль вымощенных яшмой дорожек для охранников – бесконечные ряды каменных ям, лишь сверху перекрытых решетками. Весьма эффективный способ содержать заключенных под стражей – и изолировать друг от друга.

Джекоб по-прежнему не догадывался, каким образом Лиса и Хидео устроили потоп в императорских казематах, но стражники вынудили гоилов освободить все камеры в самых нижних подвалах. По прикидкам Джекоба, они перевели около пятидесяти заключенных – даже если камеры-ямы и внушали стойкое ощущение, что ты здесь, внизу, единственное живое существо. Даже гоилы-надзиратели, спускавшие еду сквозь прутья решетки, казались лишь силуэтами во тьме, безликими, как голоса, что он иногда слышал вдали.

Он попытался разговорить надзирателей, но ни оскорбления, ни обманные заверения, что у него есть важная информация о событиях, которые привели к его переводу сюда, никакого эффекта не возымели. Даже големы Игрока были общительнее. И вот Джекоб заполнял тишину в своей открытой каменной могиле звуком собственных шагов, рисуя в воображении, как выглядела Лиска, когда стояла у его камеры, невидимая для его никчемных глаз, – ни голоса услышать, ни дотронуться, за исключением нескольких мимолетных моментов, когда он почувствовал ее пальцы и его рука на ощупь нашла ее тело.

Она ведь была там, верно? Да, Джекоб. Такая же реальная, как вода, внезапно пропитавшая его одежду, и как гнев на лице Хентцау.

Лиса. Он хватал руками воздух, будто таким образом вновь мог ощутить ее тепло, но ее здесь не было, а он – всего лишь приманка для своего брата, хранящаяся в каменной яме, как червяк в ржавой жестянке рыбака. И возможно, он скоро выдаст гоилам, как завоевать еще один мир, ведь в пытках они разбираются еще лучше, чем уродливый ольховый эльф. Поможет ли мысль о том, что отец так и не рассказал гоилам о зеркалах, хотя было много оснований называть Джона Бесшабашного трусом?

Джекоб пнул ногой безупречно серую стену, хотя от этого еще больше чувствовал себя беспомощным идиотом. Как тогда, Джекоб. Та же бессильная ярость, с которой он, едва ли двенадцати лет от роду, громил покинутый кабинет отца. Но тогда, в приступе этой бесцельной злобы, он, по крайней мере, нашел записку, открывшую ему зеркало. Никакой перспективы на подобное чудо в этом склепе для живых нет. Да, вот подходящее название для новой тюрьмы Кмена.

– Что думаешь, Бесшабашный, твой нефритовый брат уже на пути сюда?

Голос раздался из камеры-ямы по левую руку от него. Он слышал его и раньше, в других застенках, где еще были лица. Но, даже не видя лица, было понятно, что он принадлежит человекогоилу. Их голоса были выше, чем у гоилов, но грубее, чем людские. Так звучал голос Уилла, с тех пор как в коже у него пророс нефрит.

– Думаю, охотник за сокровищами с нашим братом не разговаривает, Марс.

Ага, вот и имя. О Марсе Джекоб уже слышал. Предводители восставших человекогоилов любили брать имена древних богов. Марс был предводителем почти пятитысячной армии, что, мародерствуя, кочевала по северным территориям гоилов. Возникло уже около дюжины таких банд, все численностью свыше тысячи человек и печально известные своей жестокостью. Абсолютное бесстрашие и колоссальная физическая сила, дарованные проклятием Феи, превращали их в опасных противников. Слишком уж хорошо помнил Джекоб схватку с Уиллом в императорском дворце Виенны. Шансов у него не было. Но Кмен, будучи выдающимся стратегом, успешно одолевал их с помощью им подобных. Гоилы с самого начала брали человекогоилов в свои армии, в то время как люди безжалостно преследовали созданный проклятием Фей новый вид, а тех, кто пытался вернуться к прежней жизни, сжигали живьем.

– Что ты имеешь против нас, Бесшабашный? – По голосу Марса было понятно: он привык, что ему отвечают. – Твой брат – один из нас.

Его брат. Что бы они сказали, поведай он им, что отец Уилла – бессмертный, а сам он из другого мира? И почему бы уж заодно не рассказать им и о зеркале? Это обеспечит его миру еще больше восхитительных визитеров.

– И все-таки, Марс, я вас терпеть не могу! – крикнул он в сторону решетки. – Не выношу что вас, что гоилов.

Раздавшийся в ответ смех он заслужил. Лиса благодаря Уиллу преодолела свою неприязнь к гоилам, а для него они так и оставались иными, и Бастард только подлил масла в огонь. «Они тебя пугают, – как-то сказала ему Лиса, когда он пытался объяснить свое отвращение. – Гоилы похожи на тебя, но сильнее и выносливее, и раскусить их тебе не так легко, как других людей. В глубине души ты восхищаешься ими, но никогда в этом не признаешься». Очевидно, она права. Она чаще всего права.

Джекоб опустился на корточки и прислонился спиной к стене. В камерах было жарко и душно, как в печах деткоежек, но окружающий со всех сторон камень давал хоть немного прохлады.

– Мы тоже ищем твоего брата, Бесшабашный! – крикнул Марс. – Хоть ты и роскошная приманка… мы найдем его раньше, чем Кмен. Мы сделаем нефритового гоила нашим королем, он объединит наши армии и погонит и людей, и гоилов, как саранчу.

Ну, отлично. Уиллу это явно понравится.

– Тогда он, конечно, и тебя освободит! – крикнул другой. – Если Кмен тебя до этого не казнит. Но шепчутся, что ты тут, внизу, еще и по другой причине варишься. По слухам, ты хранишь какую-то великую тайну.

Варишься… Довольно точно сказано. И как он мог сравнить эти ямы с колодцами?! Колодцы прохладные и сырые. А это кастрюли, и дышать здесь так же тяжело, как в пещерах, по которым они с гоилом убегали от Игрока. Слишком тяжело, чтобы болтать с двумя незримыми голосами. Какая-то великая тайна…

– Да, мы создадим нашу собственную империю! – Марс размечтался. Его голос звучал до смешного пророчески. – Будущее принадлежит человекогоилам. Вы с гоилами скоро останетесь только в сказках!

Теперь пришел черед Джекоба смеяться.

– Будущее за вами? А есть ли хоть один человекогоил женского рода? Тут Фея вам большую свинью подложила.

После его слов наступила тишина, мрачная и тягостная.

– А что до моего брата… – Заткнись, Джекоб, или скоро появится еще кое-кто, готовый линчевать тебя. Но он, разумеется, не заткнулся. – Мой брат откажется от вашей короны! – выкрикнул он решетке наверху. – Мой брат не большой охотник до власти. Он любит служить – какому-то делу, королю, женщине…

Женщине из стекла, созданной заклятым врагом Джекоба. Где же Уилл? Нашел ли он Игрока? А Клару? Мне больше не нужен старший брат, который дерется за меня. Нет, в этом он, наверное, прав. Совершенно точно, – померещился ему шепот Лисы.

Лиса… Он закрыл глаза – и увидел ее танцующей с Орландо в царском дворце. Хентцау с большим наслаждением поведал ему, что она живет с его старинным другом в той же гостинице, где он так часто останавливался с ней.

Один из человекогоилов запел. Похоже, у них даже гимн уже появился. В нем упоминался его брат.

В мавзолее, где между колонн Лису ждал Орландо, хранились останки принца-алхимика, члена аустрийской императорской семьи. Склеп считался про́клятым, после того как там, в колоннаде, нашли расхитителя гробниц с позолоченной грудью. Поэтому они и договорились встречаться в мавзолее на случай, если кому-то из них придется залечь на дно. Джекоб относился к этой истории с пренебрежением, считая ее сказкой. Однако беломраморной гробницы побаивались и сами кладбищенские садовники, к духам привычные, и она уже до того заросла ежевикой и боярышником, что даже лисица была благодарна Орландо за тропинку, которую тот прорубил саблей в зарослях.

Белая ворона в семье аустрийских императоров, принц собственноручно спроектировал для себя место последнего приюта, включая серебряный портал и охраняющих его фениксов с янтарными глазами. Ведущую наверх лестницу покрывали увядшие листья, а на верхней ступеньке сидел Орландо.

Лиса ожидала, что он будет страшно зол и возьмет с нее обещание отныне возложить дело освобождения Джекоба на его дипломатические способности. Но когда она выбралась из зарослей в лисьем обличье, он встретил ее улыбкой.

– А где твой расписной телохранитель? – спросил он, вставая и сощипывая пожухлые листья с черного фрака – зачастую его рабочей одежды.

– Здесь есть несколько могил переселенцев из Нихона. Хидео сильно впечатлили эпитафии, и было видно, что ему очень хочется посидеть среди могил и подумать о чем-то своем. – Приняв облик человека, Лиса чувствовала ребенка внутри так явственно, как никогда прежде. Возможно, ее дочери не понадобится меховое платье. Дети оборотней часто уже рождаются с этим даром. – Прежде со мной было так же у могилы отца, – прибавила она. – К тому же Хидео знает, что встреча с тобой не относится к числу самых опасных моих затей.

Орландо улыбнулся. Иногда его улыбка была открытой книгой, а временами напоминала Лисе обо всех его тайнах. И это был тот самый случай.

– Воду из подвалов императорских казематов до сих пор откачивают. И пятьдесят одного заключенного перевели в новую тюрьму Кмена. Судя по всему, ее достроили, и считается, что сбежать оттуда невозможно.

– Сбежать возможно из любой тюрьмы. – Лиса пыталась расшифровать надпись над входом в мавзолей, но буквы основательно заросли мхом. За окованной серебром дверью Лиска не чуяла никаких неприкаянных духов, но что-то ее все же беспокоило. Вот только она не могла определить что. Она озиралась вокруг, вслушиваясь в ночь. В деревьях ухала сипуха, а из-за торчащего из кустов ежевики заброшенного надгробия шмыгнул кролик. Может, почуяв его, она так встревожилась. В это время ночи она становилась хищницей.

– И что ты теперь собираешься делать? – спросил Орландо. – Дай угадаю. Альберика далеко, следовательно, на поиски Уилла ты вряд ли отправишься. Ты еще раз попытаешься освободить Джекоба. В конце концов, у Хидео есть еще дракон и лев – те, что помогли вам в Джахуне. А если этот план провалится, что тогда? Выдашь гоилам зеркало, через которое Джекоб приходит в этот мир?

Зеркало… Кто рассказал Орландо о зеркале?

– Да, должно быть, выдашь. – Было что-то в его глазах… его лицу несвойственное. – Ты покажешь гоилам зеркало, и Кмен придет в восторг от того, сколько оружия он сможет притащить сюда из мира Джекоба. Какая неразбериха! Похоже, играть с Кменом нам будет не так легко, как считает Воин. Но все это ерунда по сравнению с проблемами, которые может доставить мне твой ребенок. Ладно. Пророчества редко сбываются, но зачем же рисковать? Ради малявки с рыжими волосами и глазами, как у ее докучливого отца?

Волосы Орландо закудрявились, лицо преобразилось… Совсем не это лицо она любила с того самого бала в Москве.

Перед ней явился тот Игрок, каким она видела его в саду крепости Воина.

– Где Орландо?

Сердце ее билось за двоих. Да, Лиса, из-за твоего легкомыслия и он, и Джекоб в опасности. А она даже не сумела рассказать Джекобу о его дочери. Она потеряет ее, прежде чем он о ней узнает.

– Орландо? – Игрок, обернувшись, принялся разглядывать мавзолей, как турист, путешествующий по следам аустрийских императоров. – О, у него все хорошо. Он на приеме у свежеиспеченной альбийской королевы. Я ожидал, что он остановится с тобой в «Гранд-отеле». Как-никак это лучшая гостиница в Виенне, а Орландо Теннант любит жизнь богатых и сильных мира сего, хоть и вынужден ради этого изображать из себя шпиона. Рассказывал ли он тебе когда-нибудь, что родился в очень бедной семье? Несколько недель назад я купил «Гранд-отель» и повесил во всех комнатах новые зеркала. Зеркало в своем номере ты закрыла тканью и пользовалась только тем, что в ванной. Умная Лиска.

Умная? Нет. Страх перед ним сделал ее осмотрительной. Но недостаточно.

– Ты не получишь моего ребенка.

Игрок одарил ее сочувственной улыбкой:

– Он, Лиска, уже давно мой. Хоть я и надеялся, что вы дадите мне еще парочку годков. Пока мы были в изгнании, этот мир изменился, и дел невпроворот! Тебе действительно не стоило подходить ко мне так близко в крепости Воина.

Да. Ей много чего не стоило делать.

– Тосиро вернет Темную Фею, и на этот раз тебе не сбежать от нее в другой мир!

Игрок погладил свою ладонь. На ней не хватало одного пальца.

– Ах да, Тосиро. Не надо тебе было, Лиска, связываться с моими врагами. – Его голос резанул ее стеклом и серебром. – Не принеси ты нить Тосиро, я, возможно, взял бы только твоего ребенка. А теперь ты умрешь вместе с ним. Все равно ей лучше вообще не рождаться.

Нависающую над могилами тишину разорвало карканье. Ну конечно – он привел с собой хозяйку пряничного дома. Хидео! Лиса стала озираться вокруг, ища его. А вдруг ведьма отомстит ему за Джахун?!

Кто-то, тяжело дыша, прокладывал себе дорогу в окружающих мавзолей зарослях.

– Кицунэ! Она здесь! Я…

Увидев Игрока, Хидео резко затормозил.

– Уходи, Хидео! – сказала Лиса. – Найди Орландо. Посмотри, все ли у него хорошо.

Разумеется, он не обратил на ее слова никакого внимания. Сколько всего мы говорим, понимая, что это не будет услышано…

– Это он? – На руке, которой Хидео указывал на Игрока, мелькнула голова змеи. – Признаться, мне он представлялся более внушительным. Скорее, похожим на Тосиро.

Это сравнение Игроку вовсе не понравилось.

– Ну да… смертные легко путают буйство с настоящей силой. Тосиро ценит драматические выступления куда больше, чем я. Но тебе, Янагита Хидео, не следует обманываться.

Хидео встал перед Лисой, заслоняя ее собой. Обычно она не позволяла другим прикрывать ее, словно щитом, но Джахун показал, что ребенка в себе она в одиночку защитить не сможет. Оставалось надеяться только на картинки Хидео. Из его одежд выпростался тысячеглазый дракон, а вместе с ним обрели плоть защитники, спасшие ее на рынке в Джахуне. Они росли, пока не сделались выше мавзолея. Грива льва полыхала огнем в ночи.

– Я не допущу, ольховый эльф, чтобы ты причинил горе кицунэ. – В голосе Хидео не слышалось обычной мягкости. – Ни ей, ни ее ребенку.

– Говоришь, не допустишь? – Игрок по-прежнему стоял у ступенек надгробного памятника. – Ты переоцениваешь силу своих картинок, татуированный глупец. История ребенка этой ночью закончится, равно как и ее матери.

Лиса прижала ладони к телу, будто этим могла защитить подрастающую там дочь.

Какое было бы у нее имя?

– Жуа. Вот как ты, Лиска, назвала бы ее. Радость. – Игрок стал подниматься по ступеням. – Невинная малютка. Я увидел ее задолго до того, как охотник за сокровищами освободил тебя из капкана. Сначала, чтобы не дать появиться ребенку, я собирался убить его. Но и впрямь очень привязался к его матери.

Хидео принял позу, с которой начинают поединки Священные борцы, – крепко уперев ноги в землю.

– Когеки![11]

Игрок тихо хохотнул:

– Полагаю, лев появился оттуда?

Хидео во все глаза смотрел на разраставшуюся у него на груди серебристую изморозь. Она пожирала покрывающие его кожу цветы, и лев рядом с ним рассеялся как дым. Драконы растворились, пока он срывал с себя посеребренные одежды. Картинки под ними исчезли.

– Я знаю, кто превратил твою кожу в оружие, – сказал Игрок, пока обвивавшая его змея распадалась, превращаясь в серебряную пыль. – Передай Тосиро, что он, видать, слишком долго внимал шелесту своих листьев и забыл, кто его противник.

Лиса встала рядом с Хидео. Она больше ни секунды не станет прятаться за его спиной. Теперь ей придется защищать себя самой. Проведя рукой по опустевшей коже, Хидео посмотрел на нее в отчаянии.

– Твоя история, Лиска, рассказана до конца, – улыбнулся ей Игрок. – А заодно и история твоей дочери. Охотнику за сокровищами, как я слышал, тоже недолго осталось.

На его плечо опустилась ведьма-ворона. Перья у нее были из потускневшего серебра. Да, Игрок дал своей помощнице новое тело.

– Побереги ее меховое платье, – сказал он ей. – Это очень редкая магическая вещица.

Ворона взметнулась ввысь, а из ее мрака, пронизанного серебром Игрока, принялся расти лес. Цветы, распускающиеся среди темных деревьев, отравляли ночь своим ароматом. Лиса еще только превращалась в лисицу, а ей уже впивались в кожу, пытаясь схватить, вьющиеся растения, а над ней зашептали листья.

– Пойдем, лисица! Затеряйся вместе с дочкой в моем темном лесу. Пусть отведает корицы и сладких пирогов. Где еще закончишь жизнь лучше?

Лиса отбивалась от колющих сучьев и веток, что тянули к ней шипастые руки, но их было слишком много. Хидео пытался прийти к ней на помощь, но деревья отбрасывали его назад.

– Да, давайте, рвите меня на куски! – в отчаянии крикнула Лиса зарослям. – Тогда вам хотя бы моего мехового платья не видать!

Игрок по-прежнему стоял на ступенях. Он наслаждался зрелищем. Наслаждался от души.

Если бы только она могла спасти ребенка, как тогда – щенков лисицы. Теперь обе они умрут одетые в мех, который та ей подарила. Хидео отпихивал сучья и ветки, словно отражал атаку дюжины других борцов. О Хидео! Ей было так жаль, что из-за нее он потерял все свои картинки. А теперь, видимо, потеряет и жизнь.

Лисица кусалась направо и налево, но зубы ее захватывали только листву и шипастую плоть растений. Дерево, выбившееся из земли у нее за спиной, набросилось на нее своими ветвями. От двух ей удалось уклониться, но третья пронзила ее тело, как копье. Ох, как больно! Жуа. Вот как ты, Лиска, назвала бы ее. Радость. Она упала на колени.

– Как мне жаль, – прошептала она. – Как жаль.

– Тасукете! – услышала она отчаянный крик Хидео. – Тосиро, тасукете!

Лисе почудилось, что он склонился над ней, пытаясь защитить. Это от боли у нее так потемнело в глазах? Как ему удалось освободиться? Заросли вокруг стали вянуть, а с груди Хидео слетела стая журавлей. Их стройные тела превратились в огонь, и ведьмин лес занялся, а птицы налетели на Игрока. Лицо ольхового эльфа исказилось от боли – или это был гнев? – пока они горящими клювами клевали его бессмертную плоть, и, когда он у Лисы на глазах растворился в воздухе, она услышала серебряный вскрик. Он исчез, словно его поглотила ночь, а из ведьминой тьмы проклевывалась свежая зелень, и с кожи Хидео взметнулась дымка серебряной пыльцы. Там, куда она падала, благоухающим снежным ковром распускались цветы, и ночь уже не пахла корицей и смертью.

Лиса попыталась встать на ноги, но боль от ран швырнула ее, скулящую, в траву. Она поискала среди звезд ворону, но ведьма из пряничного дома исчезла вместе с Игроком, а на лисицу струилась сверху серебряная пыльца с кожи Хидео, покрывая ее мех цветами.

«Как саваном», – прошептал у нее внутри чей-то голос. Как среди этой боли еще могла оставаться жизнь?! Жуа. Она ее потеряла. Что она скажет Джекобу?! Она не сумела защитить его дочь.

В нескольких шагах от нее, тяжело дыша, стоял на коленях Хидео. У него на груди сквозь дождь из серебряных цветов летели огненные журавли – просто цветные чернила на его бледной коже. Все его тело вновь покрыли картинки, но от боли они расплывались у Лисы перед глазами.

– Кицунэ! – Хидео с трудом поднялся на ноги и, спотыкаясь, пошел к ней.

Она ощущала кровь, кровь повсюду: на своем меху, во влажной траве.

– Не справился! – бормотал Хидео, пытаясь остановить кровь своей одеждой. – О, я самый никчемный из всех защитников!

Лиса слишком ослабла, чтобы возражать. Мех ее не покинул, и Хидео было легко нести ее.

Джекоб проснулся оттого, что по его лбу что-то ползло. Крысы еще не обнаружили новую тюрьму Кмена, но насекомые здесь были повсюду: муравьи, каменные комары, пауки. Он прихлопнул ночного визитера, хотя понимал, что где-то на подходе следующий. Сейчас ночь? В подземной тьме начисто терялось чувство времени. Спасение приходило только во сне, и Джекоб как раз собирался перекатиться на бок и вернуться в сон, из которого его вырвало насекомое, но вдруг увидел над собой блуждающие огоньки.

Это что-то новенькое.

Они беспорядочным роем слетались в его яму-темницу в таком количестве, что своим мерцанием на секунду перенесли его совсем в другое место – дворец в Венетии, где он в окружении блуждающих огоньков искал карусель, которая детей превращает во взрослых, а взрослых – в детей.

– Я подумал, твои человеческие глаза наверняка сумеют оценить немного света. – Голос Бастарда быстро спугнул иллюзию.

Очень жаль. Он не в Венетии, а по-прежнему в застенках. Что-то он явно туда зачастил.

– Надсмотрщики были очень милы. Еще бы, ведь Бастард к их королю вхож. – Гоил виделся лишь черным силуэтом над решеткой, что служила Джекобу новым небом, но голос выдавал, с каким удовольствием тот смотрит на него сверху вниз, как на пойманного жука. – Кмен увлекся идеей другого мира. Вот увидишь, зеркала заставят его позабыть гнев на нефритового гоила, и стоит ему увидеть, как опасны серебряшки, он сам призовет его на свою сторону! Ну, как я это провернул?! По-моему, ты должен мне аплодировать. А может, и на колени упасть от благодарности. Бастард спасает младшего брата Джекоба Бесшабашного…

– Чтобы сделать гоилов непобедимыми. Чудесно. – Джекоб так и лежал на нарах. По крайней мере, так ему не нужно было, разговаривая, запрокидывать голову. Все кончено. У него руки чесались отхлестать себя по щекам за то, что на самом деле решил довериться заклятому врагу. А теперь гоилы знали о зеркалах.

– Ну, давай же! – Бастард склонился над решеткой. – Скажи мне, где зеркало, которое обычно приводит тебя в этот мир. Наверняка не в Нихоне. Могу поспорить на свою кожу в прожилках, что ты прячешь его не слишком далеко отсюда. Как насчет такого названия, как Шванштайн?

Спокойно, Джекоб!

– Просто фантастика! Это из какой-то сказки?

Проклятье. Разумеется, Бастарду известно, что у него давно есть комната в Шванштайне. Это может разузнать каждый ребенок.

Джекоб сел.

– Ладно, шутки в сторону. Ты действительно считаешь меня настолько тупым, чтобы жить там же, где спрятано зеркало?

Это хотя бы заставит его сомневаться. Но в один прекрасный день Бастард прочешет развалины. И что потом? Тебе, Джекоб, нужно выбраться отсюда и разбить зеркало.

– Если не скажешь ты, это сделает Лиска. После той жалкой попытки освободить тебя она, должно быть, убедилась, что это ее единственный шанс тебя вернуть. Если она еще жива. Потоки, которые смыли ее отсюда, наверняка утопили не одну лисицу.

Ерунда, Джекоб. Она дочь рыбака. У нее все хорошо. Абсолютно точно. Но теперь ей нужно скрываться не только от Игрока, но и от солдат Кмена, а его рядом с ней нет.

Проклятье!

Он повернулся лицом к стене:

– Вали отсюда! Или я расскажу охранникам, что твоя драгоценная печать – подделка.

Бастард рассмеялся. О да, он забавлялся на всю катушку.

– Кмен выдал мне новую. Давай уже! Рассказывай, где зеркало. Она там совсем одна. Что, если ольховый эльф ее найдет, пока ты тут, в камере, рассиживаешься?

Да – что, если? В замке Игрока Бастард слишком много узнал о его проблемах с ольховым эльфом. Что, если просто сделать вид, что готов показать им зеркало? Заманчиво. Лучше, чем изображать приманку для брата, пока Лиска, вероятно, вынашивает очередной безумный план его освобождения.

– Знаешь, что рассказала мне горничная, которая штопает вашу одежду в «Гранд-отеле»? – Бастард смаковал каждое слово. – Твоя Лиска спрашивала у нее, бывала ли она когда-нибудь беременной. Интересно, правда?

Джекоб уперся взглядом в пол. Для гоилов у людей все чувства на лбу написаны.

Не будь идиотом, Джекоб! – набросился он на себя. — Конечно же, это ложь. Лиса тысячу раз заверяла, что ведьмино снадобье, которым она пользуется, гораздо надежнее всех предохраняющих средств, какие только есть в его мире.

– Полагаю, ребенок твой? Хотя… в последний раз я видел ее с этим альбийским шпионом. Орландо Теннантом. Эти оба, похоже, в очень близких отношениях.

О, гоил развлекался как мог.

Орландо. Да… Но почему Орландо с Лиской?! Прекрати, Джекоб!! Теперь еще и ревнивого идиота изображать будешь?! Хорошо, что Орландо с ней. И Хидео. Важно только, что она не одна.

Беременна… Что, если Бастард не врет?! И об этом узнал Игрок?! Джекоб был готов биться головой о стену.

– Говорю еще раз: проваливай! – заорал он на гоила. – Покажи своему королю, где дворец Игрока. Он, в конце концов, под землей, а это территория гоилов, верно?

Блуждающие огоньки опустились на одежду гоила. Они прорисовывали во мраке фигуру Бастарда, словно она была соткана из звезд.

– Можешь не волноваться. Мы уже составляем карту, где точно обозначено местоположение дворца. А еще все пещеры и тоннели, по которым я тебя волок. Но ладно, я исчезну. – Сплюнув в решетку, гоил выпрямился. – Я отправлюсь на поиски Лиски. Когда Кмен пригрозит ей пытками, ты уж точно покажешь нам зеркало. Ну, что скажешь? Разве не испугает такая перспектива даже бесстрашного Джекоба Бесшабашного?

Он развернулся.

Того, кто грубо окликнул Бастарда на гоильском, Джекоб сразу узнал, хотя и не видел кричавшего. Хентцау. Когда он объявился рядом с Бастардом, блуждающие огоньки разлетелись в разные стороны.

– Что ты тут делаешь? Опять хочешь доказать, что Бастард умнее всех нас? Зеркала в другие миры, нефритовый гоил, который сделает Кмена непобедимым… Ты один еще в сказки и веришь. Заигрался в поиски волшебных вещей. Нефритовый гоил убил Фею. Большей пользы он уже не принесет. А теперь ему осталось лишь умереть, чтобы Кмен наконец забыл ее!

Отодвинув щеколду, Хентцау с усилием поднял решетку над камерой Джекоба.

– Только без глупостей, хотя и знаю, что тебе это трудно! – крикнул он вниз. Хентцау говорил на альбийском с сильным акцентом. Носком сапога он столкнул через край ямы канат. – Полезай наверх, охотник за сокровищами.

Помедлив, Джекоб послушался. Все лучше, чем, сидя здесь, внизу, гадать, не нашел ли Игрок Лису.

– Могу я узнать, куда иду?

– Скоро узнаешь, – огрызнулся Хентцау.

Трое гоильских солдат у него за спиной были гвардейцами короля.

– А ты? – Хентцау оттолкнул Бастарда от ямы-камеры. – Что тебе еще тут надо?

– Я уже почти вытянул из него, где найти одно из зеркал!

– Чертов дурак! – рявкнул на него Хентцау. – Ты ни в коем случае не должен был рассказывать Кмену о зеркалах. У него и в этом мире дел предостаточно. Если хочешь принести пользу, найди нефритового гоила. Восставшие человекогоилы вовсю разглагольствуют о том, что сделают его своим предводителем. Чем раньше Кмен его казнит, тем лучше.

Бастард во все глаза смотрел вниз – на Джекоба. «Теперь ты мне веришь? – говорил его взгляд. – Если хочешь, чтобы твой брат был жив, покажи Кмену свой мир».

Когда Джекоб перевалился через край ямы, Бастард уже ушел. Только блуждающие огоньки еще роились во тьме.

Кто прядет нити, что связывают нашу собственную жизнь с жизнями других? Кмен держал сына на руках и слушал, как тот снова и снова бормочет одни и те же слова:

– Джекоб Бесшабашный! Найди Аполло и ту, кто вдыхает жизнь в воск.

Одна из нянек умолила охранника разбудить его: мол, наследный принц ни на что не реагирует и без конца шепчет эти слова. Кмен был благодарен, что его сон прервали. Уже несколько недель подряд его мучило одно и то же сновидение: в лабиринте из зеркал он ищет Кохана, но каждый раз, когда уже думает, что нашел, его ладони натыкаются на стекло и он дотрагивается лишь до отражения сына в зеркале.

Кмен никогда не был особо заботливым отцом, хотя и старался играть эту роль лучше, чем его собственный родитель, и грозного короля гоилов приводило в замешательство, что этот мальчик держит его сердце в своих ручонках, как птицу. Любовь, которую он питал к сыну, пугала Кмена и в то же время дарила неведомую доселе радость.

– Джекоб Бесшабашный! Найди Аполло и ту, кто вдыхает жизнь в воск.

Слова уже казались просто журчанием сонной реки. Глаза под длинными ресницами были плотно закрыты, а на коже проступили лилии фей, словно их белые цветы видишь сквозь матовое красное стекло. Они были повсюду: на ладошках, руках, ногах, на узенькой груди. Няньки поначалу приняли их за сыпь, но кожа Кохана была все такой же гладкой и теплой, как и всегда, и Кмену достаточно было взглянуть, чтобы понять, что означают эти лилии и слова: его утраченная возлюбленная не истреблена, как ее сестры – их мертвые озера он видел собственными глазами. Она говорит с ним через ребенка, чьей настоящей матерью он считает ее. Но что она хочет ему сказать?

– Джекоб Бесшабашный! Найди Аполло и ту, кто вдыхает жизнь в воск.

Было еще темно, когда Хентцау доставил охотника за сокровищами в павильон, где Темная Фея жила после свадьбы Кмена. Там несколько недель назад Хентцау нашел Кохана спящим среди обломков рухнувшей крыши, после того как тот ночью пропал из своей постели. С тех пор ребенок настаивал на том, чтобы ночевать в этом павильоне каждую ночь. Кмен велел восстановить его и сам проводил там по многу часов – с сыном и воспоминаниями о прошлом, казавшемся куда более грандиозным, чем настоящее.

– Ваше высочество, он здесь. – Хентцау не скрывал, с какой неохотой выполнил его приказ. – Джекоб Бесшабашный.

Кто прядет нити? Почему его судьба так неразрывно связана с судьбами этих двух братьев человеческого рода-племени? Вероятно, Фея смогла бы ему объяснить, но он предпочел ей женщину из людей.

Хентцау с непроницаемым лицом смотрел на спящего у него на руках ребенка. Кмен знал, что старый соратник испытывает к его младшему сыну разве что ревность и недоверие. Хентцау считал дитя еще одним дьявольским колдовством Феи и ненавидел роль его телохранителя. И все же никто не защитит его лучше и самоотверженней – и конечно же, Кмен не объяснил Хентцау, что возложил на него эту задачу, заботясь и о его же здоровье. Яшмовый пес Кмена сделался слишком стар для тягот воинской жизни. Солнечный свет почти ослепил его, а ребенок, которого он должен охранять, как и его настоящая мать, дню предпочитает ночь.

– Снимите с него кандалы.

Хентцау не понравился и этот приказ. Не удержавшись, он выразил это небольшим промедлением, но наконец все же кивнул охранникам.

Джекоб Бесшабашный разглядывал ребенка на руках у Кмена куда более доброжелательно, чем Хентцау. Лицо Бесшабашного выражало любопытство, удивление и, да, симпатию. Человеческие лица… Их мягкие черты порождаются чувствами, как движения пальцев гончара. Кмену, разумеется, было известно как о том, что сын посещал охотника за сокровищами, так и о помощи Джекоба в его спасении, когда дитя едва не утонуло в потоках воды, до сих пор стоящей в подвалах старой тюрьмы.

– Полагаю, цветы на его коже тебе знакомы. – Темная Фея рассказывала Кмену, как страстно была влюблена в Джекоба Бесшабашного ее Красная сестра.

– Так и есть.

Кмен поцеловал сына в лоб:

– Сердце мое, проснись! Скажи охотнику за сокровищами, что говорил мне.

Кохан увидел Бесшабашного, и его затуманенные сном глаза прояснились. Цветы у него на коже раскрылись еще больше, и губы произнесли те самые слова, в которые много часов подряд вслушивался Кмен:

– Джекоб Бесшабашный! Найди Аполло и ту, кто вдыхает жизнь в воск.

Он одарил охотника за сокровищами очень довольной улыбкой, какая бывает у тех, кто наконец передал важное сообщение по адресу. И вновь закрыл глаза. Губы замолчали, цветы поблекли, и Кмен оставил сына на нянек. Несмотря на протесты Амалии, все они были гоилками.

– Ты можешь объяснить мне, охотник за сокровищами, что означают эти слова?

Джекоб, помедлив, покачал головой:

– Нет. Я не знаю, что это значит. Но могу выяснить. Если вы меня отпустите.

Он знает больше, чем говорит. Джекоб Бесшабашный хранит много тайн. Но Кмен решил пока оставить все как есть. Его избрала Фея. И теперь пусть даже другой мир подождет. Когда-нибудь Бесшабашный все равно приведет его к зеркалу. А Бастарду придется разыскать нефритового гоила без старшего брата в роли наживки.

Джекоб Бесшабашный! Найди Аполло и ту, кто вдыхает жизнь в воск.

Зачем ей это нужно? Так или иначе, он ей доверяет. Как доверял всегда.

– Ваше высочество, вы не можете отпустить его! Темной Феи больше нет! Это не ее слова! – Только Хентцау позволялось говорить с королем гоилов с такой прямотой. – А если и ее, с чего вам ей доверять?! Она бросила вас! У ребенка просто жар, вот и все. А охотник за сокровищами – это наш лучший шанс поймать его брата. До того, как его найдут человекогоилы и сделают своим королем!

Кмен взглянул на охотника за сокровищами. По лицу Бесшабашного было видно, что пророчество Хентцау его забавляет.

– Ты смирился с тем, что у брата каменная кожа?

Вопрос застиг Джекоба врасплох.

– Она ему нравится, – наконец отозвался он. – И он вам еще послужит. Если вы его простите.

– И сделает меня непобедимым? Охотник за сокровищами, я и так непобедим.

Джекоб не торопился с ответом. По его глазам Кмен видел, что некоторые варианты он отбрасывает.

– Вы верите в сказки? – наконец спросил он. – Сказка о нефритовом гоиле обещает вам хороший конец. Зачем вам этому препятствовать, убивая того, кто вам его обеспечит? Моему брату не суждено стать королем армии мятежников. Моему брату суждено сделать вас непобедимым. Если вы верите в сказки. В этом мире благоразумнее в них верить.

– А в твоем?

Он тщательно взвешивал слова – умный охотник за сокровищами.

– Бастард стал жертвой оптического обмана зеркала. Есть только этот мир. Но по моему опыту, в нем тысяча миров, которые еще нужно открыть. На поверхности и под ней.

Кмен ему не поверил. Хотя врал он убедительно. Лучше сделать вид, что Бесшабашному удалось обмануть его. Только так он однажды все-таки покажет ему зеркало. Джекоб Бесшабашный не тот человек, которого можно принудить. Его можно лишь перехитрить.

Кмен поймал себя на том, что скучает по его брату.

Он кивнул Хентцау:

– Дай ему все, что нужно. Запасы еды, лошадей, оружие… что еще? – Он вопросительно взглянул на охотника за сокровищами.

– Кое-какие волшебные вещи из кунсткамер императрицы.

– Ваше высочество! – Хентцау чуть не задохнулся от гнева. Вот так всегда с этой Феей. Еще одно доказательство того, что это ее слова.

– Сколько человек? – спросил Кмен у охотника за сокровищами.

Тот потер запястья, словно еще не до конца верил, что кандалы сняты.

– Лиса, – сказал он. – Кроме Лисы мне никто не нужен.

Кмен вопросительно глянул на стоящего рядом с Хентцау гвардейца.

– Шпион отвел ее в сулейманское посольство, ваше высочество. Ее лечат врачи султана. Прошлой ночью на нее напали, и она сильно пострадала. У заколдованного мавзолея.

Кмен впервые увидел страх на лице Джекоба Бесшабашного. Страх. И любовь. Так, значит, они действительно любовники, эта девушка-оборотень и охотник за сокровищами. Ему хотелось сказать: Сделай все, чтобы она осталась с тобой. Или пустота в твоем сердце не заполнится никогда.

– Насколько сильно?

Бесшабашный совсем забыл, где находится, – не говоря уже о задании, которое получил.

Не обращая внимания на потемневший от злости взгляд Хентцау, Кмен кивнул гвардейцу:

– Отведи его к ней! Предложите, чтобы ее осмотрели и мои врачи. А ты, охотник за сокровищами, выяснишь, что означают слова моего сына.

– Только когда она сможет отправиться со мной. Без нее я не пойду.

– Он тебя отпускает, а ты еще ставишь условия? – Его старый яшмовый пес был бы счастлив, если бы ему позволили поучить Джекоба Бесшабашного уважению к авторитетам. Но именно это отсутствие уважения и позволяло охотнику за сокровищами добиваться таких успехов в своем деле. Вообще-то, его яшмовому псу следовало бы это понимать.

– Предоставьте ему и наши архивы. Те самые – об исчезнувших эльфах и колдовстве.

Хентцау открыл было рот – и снова закрыл.

– Как прикажете, ваше высочество. – Ни у кого не получалось произносить эти слова с таким презрением. И никто не знал Кмена лучше. Кроме Феи.

Она не умерла. Разве такое возможно?

Джекоб Бесшабашный! Найди Аполло и ту, кто вдыхает жизнь в воск.

Оставалось надеяться, что он действительно так хорош в своем деле, как о нем говорят.

Лисе снилось, что кто-то целует ее. Нет, не кто-то. Джекоб. Он целовал ее так осторожно, будто кожа у нее из стекла, как у принца, которого она видела рядом с его камерой. Ей не хотелось просыпаться в измученном болью, исколотом теле, но голос Хидео был таким громким и гневным, а губы Джекоба внезапно куда-то делись – и прохлада от его ладони у нее на лбу.

Она распахнула глаза – веки еще тяжелые от жара, и голова не желает поворачиваться, – чтобы посмотреть, кого это Хидео там трясет как щенка.

– Покажи! – кричал он. – Ну, давай, ольховый эльф, показывай! Показывай свое настоящее лицо!

– Хидео, отпусти меня! У меня только одно лицо, обормот!

Джекоб.

Лиса попыталась сесть. Но рана в боку очень болела, и она с досадливым стоном вновь откинулась на подушки.

– Кицунэ! – Уронив Джекоба, как тряпичную куклу, Хидео бросился к ней.

Поднявшись на ноги, Джекоб вытер с губ кровь.

– На этот раз не улизнешь! – огрызнулся Хидео. – В этом дворце полно стражников. И колдунов. Теннант-сан! – Он указал на Джекоба Орландо, который только что вошел в комнату вместе с врачами, собравшими Лису по кусочкам. – Здесь ольховый эльф!

Орландо несколько секунд разглядывал Джекоба, будто сомневался, а вдруг Хидео прав.

– Нет, – в конце концов сказал он, – нет, Хидео, думаю, он настоящий. Тебе не кажется, что, будь иначе, твои картинки ожили бы? Я как раз собирался сообщить Лиске, что Кмен выпустил охотника за сокровищами на свободу. Но он опять оказался шустрее меня.

– Я ценю осмотрительность Хидео, – сказал Джекоб. – Уже наслышан, что только благодаря ему Лиска еще жива. За это он и несколько зубов мне может выбить, если хочет.

– Простите, Бесшабашный-сан, – пролепетал Хидео. – У ольхового эльфа слишком много лиц.

– Это точно. И слишком много слуг. – Джекоб повернулся к Орландо. – Ты уверен, что он ее здесь не найдет?

– Нет. Места, где он бы не нашел Лису, не существует. Но султан, которому я служу, просил передать тебе вот это. Чтобы, по крайней мере, впредь ты не терял ее из виду. – Он вытащил из кармана медальон и вложил его Джекобу в руку.

– Глаз Любви? – Джекоб смотрел на Орландо, не веря своим глазам.

– Во временное пользование. В сокровищницах Мехмеда Великолепного множество волшебных вещей. И он становится жутко сентиментальным, когда узнает, что где-то разлучили влюбленных.

Джекоб опустился на стул, где Орландо провел много часов, после того как они с Хидео принесли сюда Лиску. Видеть там теперь Джекоба казалось настолько нереальным, что она сомневалась: а вдруг это один из бесконечных горячечных снов, которыми ее одарила ворона? Джекоб взял ее за руку, словно хотел доказать обратное. Его пальцы остудили ее горячую от жара кожу, и сердце ее распахнулось, словно после долгого-долгого отсутствия она вернулась домой.

Что, если Хидео в своей осмотрительности прав? Что, если Игрок однажды обманет их, как обманул мать Джекоба? С Орландо ему это удалось. Нет, – нашептывала ей лисица. — Серебро я всегда учую. Игрок знал, почему не подходит к тебе слишком близко. Хотелось надеяться, что она права. Потому что Игрок опять найдет ее. В этом у Лисы не было никаких сомнений.

Джекоб отвел волосы с ее влажного лба и вопросительно взглянул на врача.

– Нет, – ответил вместо врача Орландо. – Это какое-то чудо, но она его не потеряла.

Лиса коснулась руки Джекоба. Кто же ему об этом сказал?

– Бастард, – шепнул он ей на ухо. – А он узнал от горничной из гостиницы. И от души развлекался, рассказывая мне об этом.

– Особенно одна рана была очень глубокой, – сказал Орландо. – Но ваш ребенок, похоже, уже сейчас очень не хочет расставаться с жизнью. Как и его мать.

Лиса видела в лице Джекоба так много всего. Облегчение, страх, беспомощность… да, ее тоже. Она видела все, что испытывала и сама.

– Это девочка, – шепнула она. – И я не смогла ее защитить. – Она чувствовала, что на глаза наворачиваются слезы. Ужасно это понимать, ужаснее, чем все, что ей когда-либо доводилось испытывать.

– Но ты ее защитила.

Лиса покачала головой. Даже это причиняло боль.

– Нет, это заслуга Хидео.

– И я буду продолжать ее защищать, кицунэ, – заверил Хидео. – Ее и тебя.

Врач что-то сказал Орландо по-сулеймански и, поклонившись, вышел из комнаты.

– Он считает, что через три недели ты снова будешь на ногах. – Орландо встал рядом с Джекобом. – И да, лучшего охранника для Лисы и пожелать невозможно. Хидео, покажи ему дракона. Он любит драконов.

Хидео, что-то тихонько напевая без слов, выманил у себя из рукава длиннохвостого голубого дракона.

– Вот кого я только что обнаружил за цветами. – Пока дракон не начал расти, Хидео поспешно загнал его обратно в рукав. – Картинок так много, кицунэ! Гораздо больше, чем было.

По глазам Джекоба Лиса видела: ему еще нужно свыкнуться с мыслью, что отныне предстоит путешествовать не только с ней, но и с ее телохранителем. И с этими магическими существами…

– Вижу, я много чего пропустил, – сказал он. – У меня тысяча вопросов, но я задам их Орландо. Тебе нужно спать. И поправляться.

Да, нужно. Но теперь это будет намного легче. Когда можно не тревожиться за него.

– Почему ты на свободе? – Даже эти несколько слов потребовали неимоверного напряжения.

– Это тоже долгая история. Я расскажу, когда тебе станет лучше.

– Я хочу услышать ее сейчас, – с трудом произнесла Лиса.

Джекоб с Орландо понимающе переглянулись:

– Она не отстанет.

– Нет. – В глазах Орландо вновь поселилась грусть, чего Лиса опасалась, потому что причиной тому была она. Разве можно любить двоих?

– Могу рассказать по секрету, что решающую роль в этом сыграл сын Кмена, – сказал Джекоб. – И что его отец отпустил меня, чтобы мы кое-что для него нашли. Знакомо?

Лиса крепко сжала его руку. Да, он действительно здесь.

– Мое меховое платье порвалось.

– Ну, не в первый раз. Мы отдадим его залатать.

– На этот раз порвалось сильно.

– Я отнесу его горничной в «Гранд-отель», хоть она и болтала с Бастардом. – Он поцеловал ее. – Вот увидишь, к тому времени, когда ты достаточно поправишься, чтобы надеть его, оно будет как новенькое.

Она не потеряла его ребенка. И все еще носит его под сердцем.

Лиса закрыла глаза, и ее сразу же одолело беспокойство. Насколько сильно журавли Хидео ранили Игрока? Удалось ли вороне уйти от их огня? Лихорадка давала Лисе ощущение, что он все еще полыхает в ней. Но Тосиро дал Хидео новые картинки, и все было хорошо.

– А что мы должны найти для Кмена? – еле выдавила она из себя.

– Не сейчас. – Голос Орландо звучал очень решительно.

Джекоб склонился над ней.

– Что бы это ни было, – шепнул он ей на ухо, – ты же знаешь – мы это найдем.

На самом северном острове Нихона стояло когда-то святилище, посвященное богине моря Тоётаме-химе. Это было очень скромное святилище, скрытое в горном лесу вблизи побережья.

Как-то раз ночью один старик молил там о здоровье своей больной дочери. Он прокрался во внутреннее помещение – хотя просителям это запрещалось, – потому что ему послышался в том месте голос богини. Однако нашел он там не Тоётаму-химе, а одеяние, лежавшее на большом камне, который во времена оны наверняка омывало море. Одеяние это состояло из одной-единственной золотой нити и ткало само себя. Старик не мог оторвать взгляд от нити, добавлявшей ряд за рядом к мерцающей ткани. А когда в святилище, будто застигнув его на месте преступления, проник лунный свет, ему померещилось под тканью тело женщины. Убоявшись, что рассердил богиню и дочь не поправится, старик выбежал наружу. Но у входа его ожидали трое сторожей: мертвец, бледный, как серебряная луна, огромный жеребец цвета ночи и кицунэ с девятью хвостами. Они взяли с него обещание никому не рассказывать об одеянии. Старик поклялся жизнью дочери, и на следующее утро та выздоровела.

Снег шел всю ночь. Он кружился над Лондрой такими густыми хлопьями, словно звезды падали с неба, чтобы к вечеру Рождества город засиял. Снег укрыл мощенные булыжником улицы ковром, приглушающим все звуки пробуждения Лондры. Снежный покров был до того мягким, что Табета почти не замечала, как холодно ногам в стоптанных башмаках. Она шла на берег реки теми же узкими улочками, какими ходила каждый день, но этим ранним утром обшарпанные дома по обе стороны так и просились в витрину какой-нибудь пекарни: крыши покрыты глазурью, а трубы выдувают в медленно светлеющее небо сахарную пудру. На секунду Табете даже поверилось, что, растаяв, снег унесет с собой все прикрытые им сейчас гнусности и горести. Может, тогда Лондра окажется наконец тем сияющим магическим местом, о котором мать рассказывала ей каждый вечер, когда они еще жили в приморской деревне.

Табета все реже вспоминала о том времени. Продуваемые сквозняком лачуги на берегу серого моря, она помогает отцу латать сети, на дощатом дне его лодки испускает дух рыба заодно с морскими звездами и малюсенькими морскими коньками – все это казалось теперь таким же нереальным, как и заснеженные дома у нее на пути. Вскоре после того, как ей исполнилось семь лет, отец утонул, а мать собрала вещи, чтобы начать новую жизнь в Лондре, далеком наполненном светом и смехом городе из ее рассказов. Но очень скоро выяснилось, что свет и смех – дорогое удовольствие и позволить его себе могут лишь богатые жители Лондры.

Спустя два года после переезда мать умерла. В конце концов она и сама стала не более чем одной из своих любимых сказок – слишком прекрасной, чтобы сбыться в той нищете и беспросветности, которые с тех пор познала ее дочь. Сироте выжить в Лондре нелегко, однако через три дня Табета Браун отметит свой пятнадцатый день рождения. Она пообещала себе к празднику маленький кусочек пирога, но на такую роскошь нужно еще заработать.

По мере того как она взрослела, жить становилось легче. В первые годы без матери Табета часто голодала так, что временами ее подмывало вернуться в родную деревню. Но потом она вспоминала, как дед кричал там на мать, а ее саму бил жесткой ладонью по лицу или палкой по спине. Нет. Жизнь трудна везде, и теперь ее дом в Лондре.

Подняв с земли камень, Табета отогнала тощую кошку от растянувшейся на снегу маленькой фигурки. Тоненькие ручки и ножки хоба задеревенели от холода. Этих крошечных мужчин и женщин, что в бедных, что в богатых кварталах Лондры, было почти так же много, как мышей и крыс. Хобы вырастали не больше ворон и порой бывали довольно брюзгливыми, но трудились они прилежно. В оплату за услуги они обычно просили какие-нибудь обноски, чтобы сшить себе из них одежду, немного еды для семейства – а оно, надо признать, могло оказаться довольно большим – и приют под лестницей или в шкафу. Хобы работали в ресторанах, на фабриках и в богатых усадьбах на другом конце города, однако заслуженную благодарность получали не всегда, и многих из них находили на улицах мертвыми, особенно зимой.

Этот хоб еще дышал, и Табета прислонила крошечное создание к витрине какой-то лавки, надеясь, что тепло, проникающее сквозь стекло, его отогреет.

Вскоре после смерти матери она работала на одного трубочиста, ей приходилось взбираться по трубам, и ее худые ноги постоянно были в копоти и шрамах. Она не сомневалась, что закончит жизнь, как и все другие дети, вынужденные служить у трубочистов. В конце концов они обязательно срывались и ломали шею. Но этого не случилось, потому что одно семейство хобов помогло ей бежать. Она всегда помнила их доброту.

Трубочист так и не заметил, что Табета – девчонка. Выжить в Лондре было трудно всем, но женщинам – почти невозможно. Печальным тому подтверждением служила несчастная судьба ее матери, и поэтому Табета носила короткую стрижку и одевалась как мальчишка. Поначалу она тосковала по длинным волосам и платьям, но теперь уже предпочитала брюки и рубашки – хотя приходилось напяливать на себя все больше слоев лохмотьев, чтобы скрыть грудь.

Пятнадцать… Нет, намного легче жизнь не станет.

По дороге к крутой лестнице, ведущей на илистый берег Темзы, Табета обнаружила еще троих хобов, а у самых ступеней нашла преждевременный рождественский подарок – сверкавшую в снегу монетку. Обычно начало дня наводило на Табету тоску, но этот день начался хорошо. Возможно, теперь она даже купит наконец пару старых ботинок у одного лепрекона, живущего под лестницей театра, где она ночует на продуваемом всеми ветрами заднем дворе.

Этим ранним предрождественским утром две дюжины иловых жаворонков[12] уже прочесывали замерзший берег реки в поисках медной проволоки, старых монет и прочих вещей, которые можно продать. Табета знала их всех. Большинство бедняков были намного старше ее. Ремесло иловых жаворонков небезопасно для здоровья: плотная масса грязи часто доходит до колен, и малейшие ранки могут привести к смертельной инфекции. А еще есть приливы и отливы. Табета своими глазами видела, как приливом утащило пожилую женщину и ее сына. Но берег реки опасен даже во время отлива или когда ил, как этим утром, промерзает: на охоту выходят водяные и келпи, обитающие в реке духи воды, – не говоря уже о пьяных матросах, дилерах эльфовой пыльцы и всякого рода контрабандистах.

Никто из иловых жаворонков не знал, что Тед, как обычно представлялась Табета, на самом деле девчонка. Она вообще держалась подальше от остальных: была уверена, что при первом удобном случае любой ее обворует. Никому нельзя доверять. Никому. Она и выжила-то лишь потому, что всегда об этом помнила.

Спустившись к подножию лестницы, Табета обратила внимание на незнакомого человека: коренастый мужчина с редеющими волосами был одет слишком прилично для илового жаворонка. В эту минуту он совал в руку Хромоножке какой-то клочок бумаги. Возможно, он проповедник и хочет убедить их пойти завтра в церковь на рождественскую службу. Некоторые наверняка примут такое приглашение, ведь все они исключительно талантливые карманные воришки. Табета тоже попробовала себя в этом промысле, но воровать она стыдилась, а вот вещами, найденными в речном иле, нередко очень гордилась. Они были такими же потрепанными жизнью сиротами, как и она сама, но все выжили в реке, у всех был за спиной долгий путь и своя история.

Никто из иловых жаворонков, прочесывавших берег, не обладал терпением Табеты, никто не обладал таким же зорким взглядом, необходимым, чтобы найти сокровище в иле и мусоре, принесенном из далеких океанов мощным потоком, или среди того, что он вымывал из отложений давно минувших времен. Табета не знала, любит она Темзу или ненавидит. Иногда берега этой реки казались ей единственным домом, но в такие дни, как этот, – когда другие люди сидели в кругу семьи, – она, глядя на широкую полосу неустанно текущей воды, еще острее чувствовала свою бесприютность.

«Прекрати!» – одернула она сама себя. Жалость к себе – этого яда она боялась больше всего. Он разъедал ее душу.

Чаще всего бедняки бродили по опасному илу босиком, подвернув штанины, но холод заставил их не снимать дырявых сапог.

Такие сокровища, как, например, кусок старого каната, который Табета обнаружила всего через несколько шагов, другие запросто не замечали. Она наклонилась поднять его с подчеркнуто скучающим видом, чтобы не выдать остальным, какую ценную вещь нашла. На канат налипло несколько переливающихся чешуек – от какой-то русалки. Река несла их сюда весь долгий путь от южного побережья, где Табета прежде часто видела их на песке недалеко от деревни.

Чешуя русалок пользовалась большим спросом у портных: они любили украшать ею одежды состоятельных клиентов. Табета осторожно засунула находку в один из кожаных мешков, привязанных к старому поясу – его тоже принесла когда-то река, – и тут обратила внимание, что замеченный ею еще с лестницы хорошо одетый чужак наблюдает за ней. Несмотря на возраст, он казался сильным и проворным – такое всегда важно учитывать: вдруг внезапно придется спасаться бегством. Однако никто из остальных иловых жаворонков, похоже, не беспокоился. Пальто этого человека было не такого шикарного покроя, как у банкира, который каждое воскресенье после посещения церкви приказывал своему кучеру останавливаться у лестницы и бросал роющимся в иле жаворонкам сверху пригоршню пенни. Сапоги же его стоили явно больше, чем могли принести Табете находки за десять лет, а за шарф, обмотанный вокруг его мощной шеи, ей пришлось бы копаться в иле года три, не меньше. Чем же он занимается? Вообще-то, ей всегда удавалось это угадывать, но не сейчас.

– Я слышал, что ты один из лучших иловых жаворонков на этой реке.

Он говорил с акцентом – такой бывает у выходцев из Новой Каледонии. Дед Табеты был родом с севера. А что касается комплимента, он его, конечно же, выдумал, чтобы ей польстить. Остальные жаворонки никогда бы не признали, что в их грязном ремесле она понимает лучше других.

У чужака на лбу был шрам, и еще один – на руке, но на солдата или профессионального боксера он не походил, и никакой полицейский ни за что не смог бы себе позволить такие сапоги. Из кармана его пальто, внимательно изучая карманы и мешки Табеты, выглядывал дюймовик с глазами цвета блеклого янтаря. Дюймовики – гениальные воришки, и, хотя ростом они не больше бутылки из-под джина, ни один самый ловкий карманник человеческого рода-племени им и в подметки не годится.

– Не волнуйся, он ворует только по моему указанию.

Тонкие губы растянулись в улыбке, обнажив три серебряных зуба, испещренных какими-то древними на вид письменами. Табета очень старалась не таращиться на них.

– Тебе не попадался где-нибудь кусочек стекла, который может быть осколком вот отсюда?

Достав из кармана обрывок бумаги – газетную вырезку, – незнакомец протянул ее Табете, и та заметила, что левую руку его покрывали рубцы от ожогов, а на двух пальцах не хватало ногтей – у него явно очень опасная работа.

На газетной вырезке она увидела иллюстрацию, одну из тех черно-белых, которые так любила рассматривать. Читать Табета не умела, но эти картинки позволяли ей все же узнавать кое-что о мире, и она подбирала на улице все газеты, только чтобы их разглядывать. Однако та, что теперь оказалась у нее перед глазами, была довольно скучной – не то что картинки с изображением сражений или экзотических городов: какой-то бокал на тонкой ножке с выгравированными на стенках песчаными феями и огненными эльфами.

– Никто, мистер, ничего подобного не найдет, – сказала она. – У такого тонкого стекла никаких шансов выжить в реке.

Стекло, фарфор, обожженная глина… Ил Темзы был нашпигован миллионом осколков – от чашек, бутылок, тарелок, – и требовался наметанный глаз, чтобы распознать, имеют ли они какую-то ценность. Большинство никакой ценности не представляло, но за более старинные иногда немного платили торговцы на Селт-стрит, буквально одержимые любыми древностями. Принося им что-то, Табета заслушивалась их историями: о забытых королях и рыцарях, о заколдованных мечах, о феях и убивающих себя из-за безумной любви к ним принцах или о ведьмах-деткоежках. Ей уже доводилось находить множество горшочков, в каких ведьмы продавали свои зелья. Они попадались почти так же часто, как глиняные трубки для курения эльфовой пыльцы. Головки таких трубок нередко имели форму лиц, и за них можно было получить хорошие деньги.

– А что в этом бокале особенного? – спросила Табета, возвращая незнакомцу газетную вырезку.

– Оставь у себя. – Чужак вновь одарил ее серебрянозубой улыбкой. – Он ценен только глубоко личными воспоминаниями, но я заплачу три серебряных шиллинга, если принесешь мне его осколок.

Глубоко личные воспоминания?! Все считают, что детей обвести вокруг пальца ничего не стоит. Но три серебряных шиллинга… это больше, чем она заработает за десять удачных месяцев, даже если будет прочесывать ил каждый день по шестнадцать часов без передышки.

– Ты сможешь найти меня в трактире «У красного льва». Знаешь, где это?

Табета кивнула. «У красного льва» – трактир для богачей, любящих прикидываться не слишком состоятельными.

– Спросишь Бартоломью Джейкса. – Взгляд дюймовика был по-прежнему прикован к ее мешкам. – Но не приходи, если не найдешь осколок до вечера первого дня Рождества. Мне он нужен самое позднее завтра ночью. Да, и меня не интересуют древние монеты или что там ты еще обычно продаешь.

Он кивнул ей на прощание и, стряхнув перо чайки с идеально выкроенного рукава, тяжело зашагал в своих дорогих сапогах назад к лестнице, ведущей наверх, на улицу.

Рассмотрев картинку внимательнее, Табета глянула на остальных. Беззубый Гарри, Хромоножка, Лягушатник – у всех в руках была такая же газетная вырезка, и смотрели они на Табету так же воинственно, как и она на них. Только однажды Табета подружилась с другим иловым жаворонком. Коротышкой. Его убил водяной, когда тот поплыл за деревянным ящиком, дрейфовавшим в грязных волнах. Тогда она больше недели не могла заставить себя спуститься к реке. Тяжело терять друга, особенно если он единственный.

Снова пошел снег. Река заглатывала снежинки, словно громадное мокрое серокожее чудовище, а Табета обыскивала холодный ил, пока не зашло солнце, подернутое дымом из труб, и вода в Темзе не сделалась такой черной, как сапоги незнакомца со шрамами. Она нашла немного медной проволоки, одинокий ботинок – до того сгнивший, что развалился на части, как только она втиснула в него замерзшую ногу, – оловянную ложку и несколько монет, одна из которых выглядела довольно древней. Вместе с чешуей русалки неплохая добыча, но Табета, подходя к лестнице, не забыла принять разочарованный вид.

По ночам берег реки был еще опаснее, и даже самые отважные иловые жаворонки оставались тут лишь до захода солнца. Табета не сомневалась, что все они искали ту стекляшку, но никто из них, разумеется, не стал бы афишировать свой успех, уйдя раньше или хотя бы – как однажды сглупил мальчишка по имени Остер – вприпрыжку взбегая по лестнице с присвистом и самодовольной улыбкой. Той же ночью Беззубый Гарри и Хромоножка украли у него найденное золотое кольцо – а для начала избили до полусмерти.

Нет. Никто из них, поднимаясь по лестнице, не улыбался. У всех были невыразительные, чумазые лица – типичные для иловых жаворонков. «Хорошо бы нам, Тед, просто превратиться в гоилов, – сказал ей как-то в шутку Коротышка. – Были бы с каменной кожей и огнем в глазах».

Никто из них отродясь гоилов не видывал. Те жили на континенте и ненавидели пересекать открытое море, а значит, почти никогда не добирались до Альбиона. Но не было никого, кто бы не слышал о них – каменнокожих братьях и сестрах расы человеческой, золотоглазых, живущих под землей, где они строят свои города из драгоценных камней. Табета представляла их похожими на статуи у дворца королевы, что неотрывно глядят пустыми мраморными глазами со своих высоких постаментов.

Ходили слухи, что король гоилов потопил флот Альбиона и что они строят летательные машины, а еще своими когтями могут превращать в гоилов людей. Но это все были страшилки для детей. Иногда Коротышка, изображая гоила, гонялся за Табетой вдоль берега, хищно растопырив пальцы, с которых капала грязь, словно хотел порвать ее в клочья. Будь проклят тот водяной, что убил его! Она очень скучала по Коротышке. Порой она мечтала о том, что какой-нибудь водяной и ее утащит глубоко-глубоко на дно реки и будет держать там в плену среди гор наворованного золота, как, если верить сказкам, поступают с юными девушками все водяные.

Снег помог смыть с рук иловую вонь. Остальные поспешно разбежались по домам, что бы ни было тем жалким местом, где они нашли приют на ночь. Но Табета решила сначала заглянуть в выходящий окнами на реку трактир «Фуентес», куда ходили в основном моряки и портовые рабочие: там бесплатно кормили супом нуждающихся. Названия Табета, конечно, прочесть не могла, но металлическая вывеска – в форме тюленя с женской головой – над дверью давно уже вызывала у нее любопытство, и несколько месяцев назад холод в конце концов загнал ее через узкую дверь в прокуренный зал.

Когда она открыла дверь в трактир в этот вечер сочельника, ее встретили такие аппетитные запахи, что пустой желудок тут же болезненно скрутило.

Девушка за стойкой, препиравшаяся с подвыпившим посетителем, была, вероятно, не старше Табеты, но красное платье придавало ей очень взрослый вид. При ближайшем рассмотрении жемчужины в ее каштановых волосах оказались блуждающими огоньками и травяными эльфами, но помада на губах и подведенные сажей брови были самыми настоящими. Насколько Табета помнила, ее звали Офелия. Будучи старшей дочерью хозяина, она обычно обслуживала посетителей или помогала мыть посуду.

Табета пришла поговорить с ее матерью, но нигде той не увидела. Семейство Фуентес открыло это заведение всего год назад. Ходили слухи, что кухаркой у них троллиха, которая до того, как перебраться в Лондру, у себя на родине убила троих мужчин, не оценивших по достоинству ее поварское искусство. Всем известно, что тролли очень обидчивы и в ярости могут убить, но Табета никогда не переступала здесь порог кухни и поэтому сомневалась, стоит ли верить в эту историю. Кое-кто из бездомных клялся, что мать Офелии – ведьма, но они говорили так почти про каждую женщину, особенно про тех, у кого получалось самостоятельно зарабатывать на жизнь.

Поговаривали, что Альфонсо Фуентес, отец Офелии, служит одним из главных садовников во дворце королевы и некоторые овощи в супах Фуентесов якобы с королевских огородов. Табета приняла решение этому верить: ей нравилось представлять, что, сидя над тарелкой супа в скромном трактире, она пробует королевские помидоры и лук. А вот слухи про ведьму – однозначно ерунда: у всех в семействе Фуентес глаза черные, а у ведьм, как известно, они зеленые и зрачки как у кошки. Но какая, в конце концов, разница, если только ведьмы не деткоежки?! Супы Фуентесов каждого заставляли поверить, что мир прекрасен. Ради этого стоило рискнуть тем, что его подает ведьма. И что еще лучше – Фуентесы принимали в качестве оплаты монеты, найденные Табетой в реке.

В этот сочельник в маленьком ресторане было, как всегда, тепло и уютно, и неудивительно, что повсюду на стенах висели письма и открытки от посетителей, когда-либо чувствовавших себя за этими простыми деревянными столами как дома. Большинство были посланы из мест, о которых Табета и слыхом не слыхивала, и все они подтверждали обещание, что нашептывала ей река, когда девочка обыскивала ее илистый берег: мир широк и полон удивительных вещей, созданий и мест.

– Добрый вечер! Можно, пожалуйста, немного острого фасолевого супа? – попросила она, сгоняя со лба травяного эльфа размером едва больше монетки. Его пыльца пользовалась большим спросом, потому что навевала сладкие сны, но Табета не могла позволить себе погружаться в них. Эти сны все равно ложь, и после пробуждения смотреть в глаза реальности только тяжелее.

Три слегка погнутые монетки, положенные Табетой на стойку, Офелия Фуентес ощупала левой рукой. Своей единственной. Правая рука у Офелии заканчивалась чуть ниже локтя, но об этом быстро забывалось, стоило увидеть, как ловко она двигается за стойкой.

– Вот эту лучше оставь себе, – сказала она, возвращая Табете одну из монет. – У торговцев на Селт-стрит ты получишь за нее, возможно, больше, чем порцию супа. – У нее был довольно низкий для девушки голос, а из-за акцента даже простые слова звучали таинственно. – Двух остальных достаточно, – сказала она хобу, наполняющему миски.

Порция оказалась щедрее обычного.

– Наша рождественская порция, – пояснила Офелия, подвинув миску к Табете.

Рождество. Мужчин и женщин за столами оно, похоже, не интересовало. Табета вспомнила, как в их первое Рождество в Лондре мать показала ей большое дерево, которое каждый год ставили у дворца королевы. В нем светилось такое множество живых огоньков: хобы, блуждающие огоньки и стайки травяных и водных эльфов. К праздникам мать всегда заворачивала ей в подарочную бумагу какую-нибудь вещицу, и пусть это была всего лишь старая игрушка, мать украшала ее лентой или птичьими перьями – и игрушка выглядела как новая.

Подвыпивший гость вернулся к своему столу, но стал задирать некоторых посетителей на языке, которого Табета не понимала. Офелия Фуентес сохраняла спокойствие, однако, когда он так стукнул кулаком по своей тарелке, что та разбилась, ей стоило лишь бросить взгляд в сторону кухни, как дебошир замолчал и исчез, так и не сказав больше ни слова.

На Табету эта сцена произвела сильное впечатление, и она задалась вопросом, не само ли семейство Фуентес распространяло слух о кухарке-троллихе.

Табета ела медленно, пусть это и нелегко, когда ты страшно голодна. Отправляя в рот каждую следующую ложку супа, она надеялась, вдруг мать Офелии еще появится. Снаружи опять мело, и было слышно, как на узкой улочке над рекой ветер насвистывает звенящую рождественскую песню собственного сочинения. Поэтому, когда хобы позвонили в висящий на стене колокольчик, извещая посетителей, что трактир закрывается, те запротестовали громче обычного.

– Ты всегда ешь так медленно? – спросила Офелия Фуентес, когда столы наконец опустели и одна Табета, сидя за стойкой, еще выскребала из миски остатки. – Или наш сегодняшний суп тебе не по вкусу?

– Где твоя мать? – ответила Табета вопросом на вопрос.

Офелия кивнула хобам, и четверо из них вскочили друг другу на плечи, чтобы тот, кто оказался на самом верху, смог задвинуть дверную защелку.

– Она вернулась в Метрагрит, где живет большая часть нашей семьи. Не выносит холод, целыми днями жалуется. Иногда ее не бывает здесь по несколько месяцев. А зачем она тебе? Ты из тех, кто не может прожить без ее советов? Отец говорит, что мать притягивает таких людей, как свет – мотыльков.

Холодно взглянув на Офелию, Табета удержалась от вопроса, действительно ли ее отец работает у королевы.

Офелия подошла к столу, за которым сидел буянивший посетитель, и одной рукой собрала осколки его тарелки. Табета чуть было не предложила свою помощь. Чуть было. Сама она никогда не просила о помощи и поэтому поборола искушение.

– Как тебя зовут? – Глаза у Офелии были черные-пречерные – чисто уголь.

– Тед.

– Тед, а дальше?

– Браун.

– Ага, marrón[13]. Так бы тебя звали на нашем языке. – Офелия положила осколки на стойку. – Ведь лучше звучит, да? А наша фамилия означает «источник». Отец всегда говорит: в самый раз для садовника. По-моему, в самый раз даже для такого трактира. – Она вытерла со стойки брызги супа. – Итак… для чего тебе совет моей матери?

Табета медлила. Она не была уверена, что девчонка ей симпатична, и наконец – Офелию Фуентес она совсем не знала. Но кого еще ей спросить?

– Сегодня утром на берег реки пришел один человек, – начала она. – Он сказал, что заплатит мне три серебряных шиллинга, если найду ему осколок бокала. – Она вытащила из кармана газетную вырезку. – Ты не знаешь, что в нем такого особенного?

Офелия внимательно рассмотрела вырезку.

– Он тебе представился?

– Бартоломью и что-то там еще.

– Бартоломью Джейкс. Он всегда объявляется здесь на Рождество. – Офелия налила себе тарелку супа и взяла ложку. – Он охотник за сокровищами. В это время года тут, у реки, их ошивается порой целая дюжина. Понятия не имею, почему они считают, что найдут эту стекляшку именно здесь. В конце концов, участок берега тут не из лучших.

Охотник за сокровищами, ну конечно! Вот глупая Табета, могла бы и сама догадаться! Охота за всякими волшебными вещами – мечом короля Артура, ложем Спящей красавицы, волоском Рапунцель, копытом келпи, чтобы потом продать их богатым и сильным мира сего, – была ремеслом прибыльным. Ничто в этом мире не пользовалось таким спросом, как власть, которую дает настоящее волшебство. Разве найдется работа лучше, чем охота за сокровищами? Только вот женщинам, наверное, этим заниматься не разрешается.

– Так эта стекляшка что… – спросила она с подчеркнутым безразличием, – действительно волшебная? Не из того барахла, которое лжеведьмы продают на рынке в Севен-Дайелз?[14]

Оливия посмотрела Табете прямо в глаза, и та опустила голову, чтобы не встретиться с ней взглядом. Но Табета, очевидно, не так хорошо умела скрывать свои тайны, как полагала.

– Подумать только! – Офелия тихо засмеялась. – Ты ведь уже нашла осколок, правда?

Она перегнулась через стойку, мельком глянув на хобов. Они славились тем, что не умели держать язык за зубами.

– Поздравляю! – шепнула она. – Это ценная находка. Стекло, которое ищет Джейкс, одаривает свинцом и золотом. Об этом стекле всегда много говорят как раз в это время: по слухам, волшебство действует только в первый день Рождества.

Стекло, которое одаривает свинцом и золотом? Звучит не слишком привлекательно. Особенно свинец.

– А в чем волшебство-то? – спросила Табета. Всем известно, что ведьмин гребень превращает людей в птиц, а «столик-накройся» угощает едой, когда пожелаешь. Но стекло?!

Офелия Фуентес пожала плечами:

– Вроде бы оно приносит неудачникам богатство, что бы это ни значило. Но об этом стекле ходит много историй.

– И что это за истории?

Поставив грязные кружки в мойку, Офелия подозвала хобов их перемыть.

– На прошлое Рождество в той же газете, откуда твоя вырезка, писали, что стекло сделали феи. Те, что исчезли, когда их озера замерзли. Но эти газетные писаки каждый год сочиняют о стекле разное.

– Ты читаешь газеты? – Табета никогда не слышала такого ни об одной женщине. Сама она, как и ее мать, с трудом могла прочесть даже собственное имя.

Офелия вновь пожала плечами:

– Я пристрастилась к этому, когда мне приходилось заворачивать в старые газеты луковицы эльфовых цветов для отца. Он ужасно злился, заставая меня за чтением вместо работы. Но отец очень отходчив и теперь покупает мне газету каждое утро.

Рукой без кисти она выловила хоба из воды в раковине: тот поскользнулся на мокрой стойке.

– В этом году, – сказала она, накидывая на промокшего малыша полотенце, – они цитировали одного антиквара, который клянется, что бокал сделал ольховый эльф и специально бросил его в реку, чтобы Темза вынесла его на берег в качестве особенного подарка к Рождеству. По-моему, глупость какая-то, но кто знает?! Об эльфах рассказывают столько страшилок, а эта история хотя бы милая.

Ольховые эльфы, феи… Люди постоянно говорят о них, но никто их в глаза не видел. Табета очень надеялась, что ни тех ни других не существует. Кому же хочется жить в окружении бессмертных – существ, куда более могущественных, чем когда-либо под силу стать человеку, и, если сказки не врут, к тому же невероятно жестоких и коварных?! Мать всю жизнь говорила о них, особенно о волшебных зеркалах, которые ольховые эльфы якобы создали, чтобы переходить сквозь них в другой мир. «Этот мир очень похож на наш, – нашептывала она Табете на ухо, обнимая, чтобы согреть в том ледяном убогом подвале, где позже девочка видела, как мама умирает. – Но там Лондру называют Лондоном, а дома все из стекла и серебра и такие шикарные, как у нас только дворец королевы. Там нет золотых воронов, которые могут тебя проклясть, нет русалок, заманивающих бедных рыбаков, вроде твоего отца, в гибельную пучину, нет и дюймовиков, ворующих то немногое, что у тебя имеется. А есть там только обычные люди, которые едят и пьют, что захочется, никогда не болеют и не стареют».

Когда мать это рассказывала, Табета думала тайком, что ей бы не хватало дюймовиков и русалок, да даже золотых воронов. Однажды матери показалось, что в витрине одного антиквара выставлено такое волшебное зеркало. Табета и сейчас помнит, как мать увлекла ее за собой в лавку. Раму зеркала покрывали серебряные розы – как о волшебных зеркалах и рассказывали. Но мать не успела коснуться стекла, как хозяин магазина схватил их обеих и оттащил от зеркала. С тех пор Табета иногда продавала ему найденные у реки монеты – в мальчишеской одежде он ее, конечно, не узнавал. А может, он уже и не помнит, как грубо вытолкал мать за дверь и та, ударившись о булыжники, разбила колено. Но Табета помнила и никогда не приносила ему монеты, которые считала действительно старинными и ценными.

Офелия Фуентес, ополоснув последний стакан, протянула его хобу, который все еще пытался просушить полотенцем промокшую одежду. Хобы всегда одевались безупречно и любили шить себе костюмы так, чтобы те походили на одежду посыльных в богатых домах. В маленькую дверцу, устроенную в кухонной двери специально для хобов, прошмыгнул еще один из них. Вскарабкавшись по платью Офелии наверх, он прыгнул ей на плечо и прошептал что-то на ухо. Офелия кивнула, возвращая Табете газетную вырезку. Ногти на пальцах ее единственной руки были покрыты красным и зеленым лаком. Может, она любит Рождество? Или просто посмеивается над ним? Трудно было прочитать что-то в ее черных глазах.

Табета услышала, как она сказала хобу:

– Передай ей, чтобы пока не уходила. Возможно, она мне еще понадобится.

Кивнув, хоб исчез, а Офелия смахнула с носа пылевого эльфа. В его крылышках преломился свет, и они замерцали всеми цветами радуги.

– Если хочешь совета, хотя он и не от моей матери: не рассказывай никому, что нашла осколок этого бокала.

– Конечно не буду. Ты что, меня совсем за дурака держишь?

– Ну, мне же ты рассказал.

Нет, Табета решительно не понимала, нравится ли ей Офелия.

– Что ж, в любом случае в одном-единственном осколке наверняка не много волшебства. – Офелия засунула в рот ложку супа. – Наверное, чтобы волшебство сработало, из него нужно сделать новый бокал.

Ну конечно! Табету ужасно рассердило, что она сама об этом не подумала.

– Тебе правда нравится так одеваться? – спросила Офелия, указав на ее грубые штаны и мятую куртку.

Табета замерла.

– Ты о чем? – Она почувствовала, что ее разоблачили, и голос охрип от стыда.

Офелия заглянула ей прямо в глаза, и она не знала, как ответить на этот взгляд.

– Никто не замечает, да? До чего же люди глупы. – Подняв короткую руку, Офелия стерла со щеки блуждающий огонек. – Смотрят на тебя, а на самом деле не видят. Но я тебя вижу. Мать всегда говорит: «Офелия, не смотри на мир так пристально». А как? Мне всегда было интересно, каково это – ходить с короткими волосами. Я каждое утро трачу целую вечность на то, чтобы причесать свои.

Табета не понимала, что чувствует. Может, облегчение от того, что кто-то наконец знает правду? Или раздражение, что ее тайну раскрыли с такой прямотой?

– Спасает от вшей, – холодно ответила она, подумав: «И мужчины руки не тянут». Хотя и не знала, оценила бы Офелия это преимущество. Зачем еще нужны губная помада и румяна, если не для того, чтобы эти руки привлекать?!

– И да, мне нравится эта одежда, – прибавила она. – Юбки всегда меня раздражали. Отец не хотел пускать меня в лодку, потому что в них очень легко утонуть. – Правда, его не спасли ни брюки, ни мужская сила, которой он так гордился.

– У тебя наверняка будут роскошные волосы, если ты их когда-нибудь отрастишь. – Офелия пригладила свои длинные каштановые. – Я всегда мечтала о рыжих волосах. Как у ведьм.

Она носила высокую прическу, как у взрослых женщин. Табета была вынуждена признать, что смотрится это красиво. И то, как каждая прядка светится из-за блуждающих огоньков. Она попыталась представить, как бы сама выглядела с такой прической, в длинном облегающем фигуру платье вместо скрывающих грудь многочисленных слоев тряпок, с красной помадой на губах и…

…с одной рукой.

Офелия одернула кружевную отделку рукава на левой руке. Похоже, отсутствие руки ее особо не беспокоило; она, может, и вспоминала об этом, только разговаривая с малознакомыми людьми.

– Если хочешь, я могу отвести тебя к одному стеклодуву… он восстанавливает наши разбитые миски и стаканы.

Табета засунула газетную вырезку в один из мешков у себя на поясе.

– Спасибо, – пробормотала она. – Я подумаю.

Но что тут думать! Стеклодув слишком дорого возьмет за свои услуги. «Какого черта! – мысленно сказала она себе, чтобы унять разочарование. – Я всегда могу отнести осколок охотнику за сокровищами. Все равно волшебство в нем, наверное, не особо сильное. Бокал, дарующий свинец и золото… нет, точно нет».

Два хоба устроили на стойке потасовку, столкнули с нее пустую миску Табеты, и Офелия парой резких слов призвала их порядку. Хобы любят подраться. Они значительно сильнее, чем можно судить по их росту, настолько сильные, что некоторые букмекеры устраивают их бои с собаками и делают на них ставки. По слухам, эти бои любит даже королева. Хромоножка утверждал, что специально для них она приказала соорудить арену у себя во дворце и что хобы поразительно часто выживают в этих боях, хотя в качестве оружия им разрешается использовать только швейные иглы.

– Хобы дерутся, гости ссорятся… тут всегда что-нибудь да бьется. – Нахмурившись, Офелия наблюдала, как хобы подметают осколки миски. – Эту, похоже, уже не восстановить. А что, если я отнесу стеклодуву ту посуду, которую еще можно склеить, и, чтобы избежать неприятных вопросов, сделаю вид, будто твой осколок тоже от какой-то моей вещи?

На улице по-прежнему шел снег. Некоторые снежинки налипали на окна – крошечные снежные человечки, чьи хрупкие тельца мерцали, словно хрусталь. Если удается их поймать, они дарят замерзшим пальцам блаженное тепло, но делать это нужно очень осторожно: ножки и ручки у них острые, как лезвия бритвы.

Табета, никому не доверяй. Только эти слова да еще старая шаль и остались ей в наследство от матери. Та прошептала их с последним вздохом, и Табета старалась следовать ее совету. Но так жить тяжело, и однажды одиночество оказалось настолько непереносимым, что она доверилась одному мальчишке постарше. А тот продал ее трубочисту, который зажигал под ней огонь, если она карабкалась по трубе недостаточно быстро. С чего бы ей доверять едва знакомой девчонке со странным акцентом и красно-зеленым лаком на ногтях единственной руки?

– Ну ладно, – пробормотала Табета. – Где у этого стеклодува мастерская? На Хрустальной улице? – Там располагались большинство стеклодувов.

– Да, дом двадцать три. У тебя осколок с собой?

Табета с пренебрежительной улыбкой покачала головой. Разумеется, нет. Свои находки таскают с собой только дураки.

– Хочешь, я схожу с тобой? Мы можем вместе его забрать, – предложила Офелия. – В Рождество на улицах этого города вовсе не безопаснее, чем обычно, а осколок может действительно оказаться довольно ценным.

– Нет, все в порядке, – возразила Табета. Никому не доверяй. – Я привыкла всюду ходить одна. — И сомневаюсь, что однорукая девчонка в красивом платье окажется хорошей поддержкой…

– Засунь осколок в снег! – крикнула ей вдогонку Офелия. – Если снег не растает, он не от того бокала. По крайней мере, так утверждают в газете.

* * *

После теплого трактира холод, словно бритвой, вспорол лохмотья Табеты – суровое напоминание о том, что негоже слишком долго расслабляться в тепле. Даже луна над крышами напоминала ледяной диск, и Табета радовалась, что до места, где она прячет свои находки, идти не слишком далеко. Как и большинство иловых жаворонков, находки она хранила на безопасном расстоянии от места ночлега: там-то ворам ее отследить легко.

На улицах толпился народ: семьи на прогулке, колядующие и нищие, питающие в сочельник надежду на особое сочувствие. Производители игрушек продавали с пестрых светящихся тележек оловянных солдатиков и игрушечные часы, а голодные музыканты окоченевшими пальцами – кто искусно, а кто не очень – исполняли рождественские гимны. Поначалу Табета останавливалась на каждом углу, как делала всегда, чтобы убедиться, что ее никто не преследует, но вскоре перестала: среди множества лиц невозможно было кого-то запомнить.

Не все, что выкапывали иловые жаворонки, удавалось продать, но многие из них все равно не выбрасывали менее ценные находки. Иногда осколок какой-нибудь покрытой глазурью тарелки позволял заглянуть одним глазком в давно забытые времена или в закрытый для них мир, где люди серебряными ложками вкушают еду из искусно расписанной посуды. Табета хранила свои сокровища в пустой бочке на заросшем сорняками заднем дворе заброшенного дома со следами пожара на кирпичных стенах. На фасаде дома рядом с заколоченной досками дверью все еще качалась на ржавых цепях вывеска пекарни. И старуха, часто сидящая на ступеньках у входной двери, всем и каждому рассказывала, что дом сгорел из-за того, что пекарь, напившись, уснул у печи.

Среди черных от копоти стен громоздились горы снега, и, освободив наконец бочку из холодного белого плена, Табета с еще большим, чем обычно, облегчением обнаружила хранившуюся там шкатулку в целости и сохранности. Шкатулку тоже подарила река. Все иловые жаворонки считали Темзу живым существом, которое по своей непредсказуемой прихоти либо дарило, либо отнимало. Поэтому время от времени они бросали в мутную воду что-нибудь ценное, чтобы выразить реке благодарность или завоевать ее благосклонность на будущее.

В шкатулке Табеты хранилось много сокровищ: расколотая курительная трубка с лицом фавна – она ее так любила, что рука не поднималась продать, – кусочек белого фарфора с синим узором, походившим, как ей казалось, на хвост дракона, и монета с чужеземными письменами. В ее фантазиях эта монета принадлежала древнему племени воинов, таких же рыжеволосых, как и она. Особенно редкой находкой была порванная серебряная цепочка с лунными камешками. Основную часть потерянных украшений выуживали те, кто в поисках чего-нибудь на продажу рылся в канализации. По счастью, что-то из ценных вещей в конце концов все-таки оказывалось в реке, как, например, кольцо, лежавшее рядом с цепочкой, но не подошедшее Табете ни на один палец. А неподалеку лежал тот осколок, за которым она пришла. Стекло было таким тонким, что она не переставала удивляться, как оно уцелело в реке.

Осколки, что попадались ей среди ила, обычно были толстыми, бледно-зеленого или коричневого цвета, а этот – ни дать ни взять тонкая пластинка замерзшего воздуха, и когда она проводила пальцем по выгравированным на нем очертаниям фей и эльфов, они казались на ощупь тонюсенькими серебряными ниточками. Теперь, зная, каким ценным может оказаться этот осколок, она с трудом отважилась достать его из шкатулки. Осколок холодил руку, но, когда Табета по совету Офелии положила его в снег, стекло растопило его быстро, как горячий уголек.

Как же заколотилось у нее сердце! Она часто слышала рассказы о предметах, обладающих колдовской силой: о ведьминых гребнях, о дубинках, избивающих врагов, о столах, на которых в любое время появляется еда. По слухам, королева собрала огромную коллекцию волшебных вещей. Но в реальной жизни Табета отродясь не встречала ни у кого ничего подобного. Быстро положив осколок обратно, она закрыла деревянную крышку. Шкатулка немного деформировалась от долгого пребывания в воде, и река оставила на темном дереве заметные следы.

Прислонившись к бочке, Табета не отрываясь смотрела на луну, висящую в небе бледной монетой. Табета, никому не доверяй. Может ли она довериться Офелии? Неожиданно сердце ответило решительным «да». «Ну и что, тогда твое сердце тоже доверяло мальчишке, а он продал тебя трубочисту, – напомнила она сама себе. – Вот и слушай после этого свое сердце».

– Ты только посмотри! – Голос у Табеты за спиной показался ей знакомым. – Маленький иловый крысеныш обозревает свои сокровища. Можно и мне взглянуть? Не сомневаюсь, что одно из них очень меня заинтересует.

Табета оглянулась.

Бартоломью Джейкс одарил ее улыбкой прожженного плута:

– А ты довольно убедительно врешь, но лишь до тех пор, пока тебе не покажут что-то такое, что тебя взволнует. – Он указал на выглядывающего у него из кармана дюймовика. – Я велел ему следить за тобой. Он подлый воришка, но, если его хорошо кормить, отменно шпионит, да еще и мастер делаться невидимым. Он стоял лишь в шаге от тебя, когда ты разговаривал с однорукой девчонкой. Отдай его мне, это стекло! Ну же, а то холодно!

Джейкс требовательно вытянул руку, и на черную кожу его перчатки опустилась снежинка.

Табета еще крепче сжала окоченевшими пальцами шкатулку у себя на коленях. Нет. Река принесла это стекло ей.

– Только не говори, что я должен в сочельник перерезать тебе горло, мальчик! – Охотник за сокровищами откинул полу пальто, чтобы она увидела у него за поясом рукоятку ножа. – Знаешь что? Я заплачу тебе два пенса, если ты отдашь мне этот черепок без лишних сложностей. В конце концов, сейчас Рождество.

– Река подарила его мне. А значит, у вас оно все равно не сработает.

– Река? – Бартоломью Джейкс издал невеселый смешок. – Ты слышал, Пальчикс? Уж поверь, у меня большой опыт в обращении с сокровищами, которые попали мне в руки не по своей воле. Работает всегда. Волшебству все равно, кто ты и заслужил ли ты его.

Хихикая, дюймовик разглядывал Табету бледно-желтыми глазами. Первый пенни, заработанный ею копанием в иле, украл именно дюймовик.

– Ну, вперед! – Бартоломью шагнул к ней. – Сегодня вечером холодно, как в склепе вампира. Давай сюда твой жалкий ящик! Уверен, там нет ничего настолько ценного, чтобы за это умереть.

Табета, счастливого Рождества. Мир – ужасное место.

По улице шли двое мужчин. Табета видела их за развалинами стены, когда-то окружавшей двор пекаря. Но кому они поверят, позови она на помощь?! Конечно же, человеку в дорогих сапогах. В домах слева и справа от нее живет множество людей, но им не до помощи другим – самим бы как-то уцелеть.

Одна женщина остановилась там, где ржавые петли в сгоревшей стене еще напоминали о висевших здесь прежде воротах. Огромная женщина даже издали казалась ростом не меньше великанцев, охраняющих дворец королевы. «Что вытаращилась? – больше всего хотелось крикнуть Табете. – Ждешь, когда он меня убьет? Вот был бы праздничный спектакль в сочельник, правда?»

Переступив через торчащую из снега поленницу дров, женщина пошла к ней до того медленным, тяжелым шагом, что казалась Табете деревом, у которого выросли ноги. Глубокий снег делает даже такие тяжелые шаги беззвучными, как шаги кошки, но дюймовики славятся острым слухом, и тот, в кармане Бартоломью Джейкса, пронзительным визгом подал хозяину сигнал. Охотник за сокровищами, обернувшись, схватился за пистолет.

Женщина остановилась всего в нескольких метрах от него.

Ее выдавала кожа, – это была троллиха. Ее сородичи попадались на глаза не часто: обычно они жили очень замкнуто, но Табета как-то видела одного из них в порту. Он заносил на корабль гигантские деревянные ящики легко, словно мешки с перьями, и кожа его по цвету напоминала древесину на носу корабля. Кожа троллихи была темная и шершавая, как дубовая кора, а доходящие до плеч волосы – бледно-зелеными, как листва березы весной.

Тролли могли одним пальцем свернуть шею любому мужчине, да и голову человеку оторвать им не составляло никакого труда. Табета точно не знала, способны ли на это их женщины, но Бартоломью Джейкс, похоже, не сомневался. Охотник за сокровищами пытался скрыть страх – ведь стыдно бояться женщины, – но все же отступил на несколько шагов, по-прежнему направляя дуло пистолета на троллиху. Дюймовик исчез где-то в недрах его кармана.

– Остафь мальчика в поко-о-ое. – Троллиха произнесла это очень спокойно, голосом, словно доносящимся из глубокого колодца, но правую руку сжала в кулак – размером с голову Бартоломью Джейкса.

– Я заключаю с ним сделку, – отозвался тот, не опуская пистолет. – Он украл у меня ящичек. Пусть отдаст и идет на все четыре стороны.

– Не фри мне, маленький челофе-е-ек, – сказала троллиха с сильным акцентом, растягивая слова. – И убери-и-и пистолет. А то я сахочу тебя побить, софсем чуть-чуть, потому што-о-о Рождестфо-о-о.

Когда великанша взмахом руки подозвала к себе Табету, та помедлила, но в ее ситуации даже тролль представлял куда меньшую опасность. По-прежнему крепко прижимая к себе шкатулку, она прошла мимо Бартоломью Джейкса, и он, не пытаясь схватить, лишь проследил за ней взглядом. Вблизи вид у троллихи был еще более пугающий, и в то же время стоять рядом с ней было на редкость спокойно. Словно под каким-нибудь большим деревом.

– За нами не ходи, – сказала она охотнику за сокровищами, – и мальчика не ищи. Я не шелаю фитеть твое уро-о-отское лицо-о-о рятом с ним. Если да-а-а, я соскребу его с твоего черепа, как кошуру с картошки. Понял?

Охотник за сокровищами сплюнул в снег.

– Надеюсь, ты сваришь и сожрешь его, – прорычал он. – Ведь тебе подобные именно так и делают, верно? Хотя для женщины твоих габаритов у него, похоже, мяса на ребрах маловато.

Троллиха улыбнулась. Зубы у нее были почти такие же зеленые, как и волосы.

– Не сомнефаюсь, что ты фсе снаешь о людое-е-етах, маленький человек. Фы, охотники за сокрофищами, любите расхищать их пещеры ра-а-ади имущестфа фа-а-аших жертф, да? Моя тетя часто расскасыфала, што фы заманиваете путникоф к пещерам людоетоф, штобы те фсяли убийстфо на себя, а фам осталось только смыть крофь с пожиткоф.

Бартоломью Джейкс заткнул пистолет за пояс.

– Еще увидимся, – сказал он. – В другом месте. Жизнь наверняка предоставит мне случай поквитаться.

– Как скажешь. – Рука троллихи легла на плечи Табеты огромным теплым покрывалом. – И скажи тфари в тфоем кармане: если он еще раз пролезет в дом Фуентесоф, я перемелю его ко-о-ости и припрафлю ими суп.

И, взмахом руки призвав Табету следовать за ней, троллиха пошла назад, на улицу.

Троллиха представилась Боргой и больше ни слова не вымолвила за всю дорогу до Хрустальной улицы. Табета радовалась молчанию: она до сих пор злилась, что не справилась с охотником за сокровищами в одиночку. Она очень гордилась, что почти шесть лет выживала без матери, и ненавидела, когда ей напоминали, как она юна и беззащитна.

Путь на Хрустальную улицу был неблизким. Бедные кварталы у реки остались позади, и теперь они шли по району богачей с их парками и конными экипажами, с роскошными виллами и полицейскими на каждом углу, которые, замечая иловых жаворонков, с отвращением зажимали носы. Табета редко заходила в эту часть Лондры. Большинство торговцев, кому она продавала глиняные черепки или монеты, жили и работали недалеко от реки, и на фоне бархатных платьев, шуб и начищенной до блеска обуви она привычно казалась себе грязной и жалкой. Но совсем другое дело – идти по богатым улицам в компании троллихи. Это было все равно что следовать по Темзе за четырехмачтовым судном. При виде громадной женщины лица большинства людей принимали враждебное выражение, однако Табету никто не толкал и не обзывал, как обычно бывало в этом районе, а все шубы и экипажи внезапно останавливались, давая дорогу троллихе с иловым жаворонком.

Когда они наконец добрались до Хрустальной улицы, где уже больше семи веков держали свои мастерские стеклодувы, у входа в самую большую лавку их ждала Офелия. На богато украшенной деревянной двери было золотом выгравировано «23».

Кивнув Офелии, Борга пробормотала:

– Мне нужно к моим супам.

И свернула в ближайший переулок мимо торгующей на углу печеными каштанами карлицы и какого-то человека, который при виде троллихи опрокинул бочку с водой.

– Надеюсь, Борга никому ног-рук не повыдергивала и голову не проломила? – спросила Офелия. – Она прекрасная повариха, но бывает очень вспыльчивой.

– Я в ее помощи не нуждалась, – сказала Табета. Ее гордость была задета, и она до сих пор проклинала себя за то, что не оглядывалась почаще или что не обнаружила коварного дюймовика в трактире. Утешало только, что Офелия его тоже не заметила.

– Разумеется, нет. Никто из нас не нуждается в помощи, так? – сказала Офелия, копаясь в корзине перед собой. Она достала оттуда пару сапог. – Один посетитель швырнул в меня ими, вот я и оставила себе. Красивыми их не назовешь, но раз уж тебе все равно… В носки я набила газетную бумагу, потому что они явно велики.

«Нет, спасибо, – хотела сказать Табета. – Когда мне понадобится новая обувь, я ее себе куплю. За кого ты меня принимаешь, если даришь сапоги и посылаешь троллиху следить за мной? Все эти годы я прекрасно обходилась без тебя». Но ноги в сырых стоптанных башмаках к этому времени уже так замерзли, что она боялась лишиться пальцев, как лишился двух прошлой зимой Хромоножка. Сапоги Офелии выглядели довольно новыми и очень даже неплохими.

– Я найду несколько монет и заплачу за них, – сказала она, снимая свою дырявую обувь и натягивая новую. – А троллиха всегда жила в вашей семье?

Как же хорошо, когда ноги сухие!

– Нет. Отец однажды в чем-то ей помог. Они об этом не говорят, но Борга с тех пор готовит для нас. Осколок принесла?

Табета крепко обняла шкатулку:

– Да.

– Вот. – Офелия протянула ей салфетку. – Заверни осколок в нее и положи в мою корзину. Как я уже говорила, по-моему, лучше сделать так, будто он принадлежит мне.

– Почему?

Никому не доверяй, Табета.

Офелия подняла глаза к темному небу. Вновь пошел снег.

– У меня только одна рука, – сказала она, не глядя на Табету. – Попробуй-ка завязать шнурки одной рукой. Или сделать прическу. Порой приходится просить о помощи. Может, поэтому мне легче доверять другим.

«Может быть. А может, другим легче верить, если твой отец работает у королевы», – подумала Табета, но открыла шкатулку и завернула осколок в салфетку.

– Дай мне самой с ним поговорить, – сказала Офелия, когда Табета положила маленький сверток в корзину. – Артур Соамес не слишком милый человек, а в Рождество у него всегда особенно плохое настроение. По его словам, причина в том, что клиенты разбивают очень много сделанных им рождественских украшений, но, если хочешь знать мое мнение, Артуру Соамесу не нужно никаких причин для плохого настроения: просто он такой же противный, как сок можжевельника.

Офелия открыла дверь, и поднялся перезвон дюжины разноцветных стеклянных колокольчиков. Человек в лавке напомнил Табете пряничного человечка в ярости: редеющие волосы, круглые щеки, глазки-изюминки и так плотно сжатые губы, что спокойно сошли бы за тонкую полоску сахарной глазури. Когда Табета с Офелией зашли в лавку, он передвигал большие вазы на полке стеллажа.

– Офелия Фуентес! Снова ты! – встретил он ее. – Скажи матери, чтобы наконец уже научила тебя, что посетителям не разрешается бить стаканы о дурацкие головы друг друга.

Он окинул Табету таким неодобрительным взглядом, что ей нестерпимо захотелось увидеть, как одна из тщательно расставленных им ваз разлетается на мелкие осколки на его пряничной голове. Но одно ей приходилось признать: его лавка была полна чудесных вещей из стекла, каких она никогда в жизни не видела. Рождественская ель, занимавшая почти треть лавки, была плотно увешана стеклянными шарами всех цветов радуги. На вечнозеленых ветвях расправили крылья стеклянные ангелы, рядом висели стеклянные пакеты, перевязанные стеклянными лентами, крошечные стеклянные коробочки, стеклянные единороги, русалки и даже драконы. Табета не смогла удержаться от искушения и дотронулась до малюсенькой феи, но Артур Соамес тут же грубо схватил ее за руку и оттащил подальше от дерева.

– Всякому уличному отребью вход в мою лавку запрещен, Офелия, – сказал он. – Кто это? Очередной благотворительный проект твоей матери?

О да, Табете хотелось разбить о его голову не одну вазу!

– Он работает так же усердно, как вы, сеньор Соамес, – возразила Офелия, выкладывая на прилавок вещи из корзины.

– И поэтому от него так воняет дохлой рыбой и корабельной смазкой? – Поправив стеклянного дракона на ели, стеклодув встал за прилавок. – Сколько стаканов на этот раз?

– Десять. И шесть суповых мисок. И еще… вот это.

Офелия развернула осколок, и свет освещающих лавку газовых ламп заиграл в нем, как в кусочке льда.

Склонившись над осколком, Артур Соамес долго молчал.

– Быть не может! – наконец пробормотал он. – Обломок того…

– К сожалению, нет, – перебила его Офелия. – Это всего лишь осколок его копии. Они, как вы, наверное, помните, были в большой моде во времена маминой юности. Но этот бокал все же очень ценен для нее как воспоминание, потому что его подарил мой отец, а сейчас один из хобов его разбил. Пожалуйста, сеньор Соамес, восстановите его, пока она в Метрагрите.

О, она была очень талантливой лгуньей. Даже Табета ей почти поверила.

Артур Соамес достал из ящика увеличительное стекло. Оправленная в золото линза была больше кулака Табеты.

– Никогда не понимал, как такая разумная женщина, как твоя мать, может работать с хобами, – пробормотал он, наставляя лупу на осколок. – У них воробьиные мозги, и ведут они себя совсем как дети. Копия, говоришь… что ж, тогда это поразительно хорошая копия. Гравировка, без сомнения, дело рук большого мастера.

– Да, мама всегда очень гордилась этим бокалом. – Офелия говорила очень непринужденно, словно недоверчивое уточнение Артура Соамеса ее ни капли не волновало. Табета невольно почувствовала некоторое восхищение.

– Твоя мать – цветок, который завянет под нашими вечными дождями. Ну да у твоего отца есть кое-какой опыт в том, как сохранять жизнь тропическим растениям в нашем климате. Я слышал, что королева питает большую слабость к экзотическим растениям. – Стеклодув перевернул осколок, чтобы рассмотреть его с обратной стороны, и Табета увидела у него на пальцах волдыри от ожогов. Ничего удивительного, если учесть, что ему приходится работать с огнем.

– Однажды я сделал для твоей матери рождественское украшение в форме солнца, – пробормотал Артур Соамес. – У него было девяносто девять лучей, выдутых из светло-желтого стекла. Интересно, что с ним стало. Уверен, что эти дурацкие хобы разбили и его. – Он поднял голову. – А где другие осколки этой копии?

– Солнце по-прежнему висит у нас на елке, – ответила Офелия. – А что касается бокала: хобы выбросили все остальные осколки, чтобы скрыть свою оплошность. Большое счастье, что я хоть этот нашла у мамы под кроватью.

Ложь так легко слетала с ее губ, словно рождалась прямо на языке.

– У наших зим одно большое преимущество: они значительно сокращают количество хобов, – заметил Артур Соамес. – Уверен, что последняя эпидемия тифа вызвана именно ими. Они не моются и размножаются, как мыши. Меня прямо передергивает от мысли, что кто-то из них мог бы работать в моей мастерской.

– А кто же тогда помогает вам с огнем и печью? – Любопытство в Табете пересилило ее неприязнь к стеклодуву. – У вас только люди в помощниках?

Артур Соамес поднял на нее глаза с таким удивлением, словно заговорила рыба:

– Каждый уважающий себя стеклодув работает исключительно с огненными эльфами. Они гораздо быстрее плавят стекло и не обжигают о него руки.

Положив осколок в маленькую шкатулку, он поставил ее рядом с разбитыми мисками и стаканами Офелии.

– Сделать из осколка новый бокал – это сложный процесс, кроме того, нужно подгонять гравировку. Поэтому я бы сказал… – Наморщив лоб, он нацарапал на листе бумаги несколько цифр. – Шиллинг за бокал, три пенса за все остальное. И если ты рассчитываешь на скидку, то нет, я не делаю их и в Рождество.

Табета увидела, что Офелия тяжело вздохнула. Шиллинг. Чтобы его заработать, нужно продать не одну миску супа. Но когда Офелия ответила, голос ее вновь прозвучал невозмутимо:

– Хорошо. Можно я сейчас оплачу половину, а другую – на следующей неделе?

Нахмурившись, Артур Соамес бросил взгляд на осколок:

– Если никому не будешь рассказывать, что я предоставил тебе эти особые условия. Завтра все будет готово. Заказ доставит один из моих рассыльных, хотя уже сейчас так и слышу их жалобы на то, что заставляю работать в Рождество.

Он указал на короткую руку Офелии, когда она вешала на плечо корзину.

– Я сказал твоей матери, что могу сделать тебе прекрасную руку из стекла. И цену предложил хорошую.

Офелия одарила его улыбкой, такой же холодной, как кружащиеся за окном снежинки:

– Большое спасибо, сеньор Соамес, но я в первую же неделю разобью как минимум один палец. К тому же в этом городе девушек с одной рукой намного меньше, чем с двумя. С Рождеством!

Офелия закрыла за собой дверь лавки Артура Соамеса. У входа в лавку на другой стороне улицы хор пел рождественскую песню о мире во всем мире. Одежду поющих покрывали мерцающие стайки блуждающих огоньков. Их привлекали даже несколько капель меда. Табета знала об этом от Беззубого Гарри. Тот в праздники каждый вечер зарабатывал пением рождественских гимнов и утверждал, что это приносит ему доход, в два раза превышающий доход илового жаворонка. Но Гарри одарен ангельским голосом – хотя в остальном ничего ангельского в нем нет.

Как ты лишилась руки? Этот вопрос вертелся у Табеты на языке с первой минуты, как она увидела Офелию. Несколько раз ей удавалось подавить искушение задать его, но вопрос так и просился наружу, словно обжигал ей рот. Казалось, Офелия это почувствовала. «Ну вот, и ты туда же», – говорил ее взгляд, и Табета пожалела, что не сумела скрыть любопытство.

– Я такой родилась, – сказала Офелия. – Ведь и ты, возможно, родилась в мужской одежде? – Она так запросто обмотала шарф вокруг шеи, что Табета могла бы поклясться: руки у нее две. – Хочешь подождать бокал у нас в трактире или у тебя есть более теплое местечко, которое ты называешь своим домом?

Блуждающие огоньки расплылись перед глазами Табеты. Слезы. «Возьми себя в руки! – обругала она сама себя. – Немного рождественского настроения – и ты уже ревешь».

– Ну, вообще-то, там не особенно тепло, – глухо сказала она, – да и домом я бы это не назвала.

– Тогда пойдем со мной, – позвала Офелия.

Но, обернувшись, она увидела, что Табета по-прежнему стоит у лавки Соамеса.

– Я верну тебе деньги, – сказала Табета старшей девочке. – Каждый пенни. Не сразу, но верну.

– Не вернешь, если мы сегодня вечером насмерть замерзнем на таком морозе, – возразила Офелия. – Поторопись, а то я пожалею, что тебя пригласила.

Однако Табета даже не пошевелилась.

– Ты завзятая врунья.

Офелия взглянула на нее черными как ночь глазами.

– Что правда, то правда, – сказала она. – Люблю выдумывать всякие небылицы. Все равно что сказки сочиняешь. Отец говорит, что однажды я, должно быть, стану писательницей. Разумеется, левшой.

Офелия развернулась и пошла по улице мимо поющих и карлицы с горячими каштанами. Еще немного поколебавшись, Табета отправилась за ней. Ночь действительно была очень холодной. Табета спала на скамье в кухне Фуентесов. Бесспорно, это был самый теплый ее ночлег за долгие годы. Когда они вернулись, Борга все еще готовила. Головой она едва не подпирала потолок – дом был одним из самых старых в Лондре, из тех, что пережили Великий пожар. Десять хобов, служивших троллихе поварятами, – мужчины, женщины и дети – все вместе уместились бы на одной из деревянных разделочных досок. Некоторые жаловались своими щебечущими голосками: мол, чтобы успеть выполнить все принятые Фуентесами заказы на Рождество, им придется работать до рассвета. Однако Борга раздраженным хрюком заставила их замолчать, и Табета уснула под песню, которую троллиха напевала себе под нос. Песня была печальной и в то же время удивительно мелодичной.

* * *

Когда Табета проснулась, Борги на кухне уже не было, а хобы спали среди гор перемытых кастрюль и сковородок. В окно пробивался утренний свет, и в бледных лучах танцевали несколько травяных эльфов, но сладких снов они Табете не принесли. Помнила она не много, но сон ей приснился нехороший. Там были Артур Соамес на пару с дюймовиком Бартоломью Джейкса и Офелия с шестью руками – и в каждой по изящному бокалу на высокой ножке.

Табета поискала Офелию в трактире, но той нигде не было. Девочка по имении Сью, которую Табета уже несколько раз видела за стойкой, рассказала, что Офелия ушла. Она не вернулась и к тому времени, когда девочка открыла двери первым посетителям. Не появлялся и посыльный от Артура Соамеса. Прождав два часа, Табета с радостью спустилась бы к реке: в конце концов, безмятежное течение воды всегда успокаивало ее мысли. Но она боялась, что бокал доставят в ее отсутствие – и продолжала ждать.

И ждала.

  И ждала.

    И ждала.

* * *

Офелия вернулась сразу после обеда, и щеки ее от мороза были такими же красными, как накрашенные помадой губы. Табете хотелось спросить: «Где ты была?» – но она не спросила. «Все будет хорошо», – сказала она самой себе. Она даже сумела улыбнуться Офелии, но та не улыбнулась в ответ. Она почти не говорила с ней, будто они никогда прежде не встречались, и в течение следующих двух часов Табета несколько раз ловила на себе ее отрешенный взгляд, наблюдая за тем, как Офелия подает суп матросам и портовым рабочим с улыбкой, что была только на губах.

«Ты ее совсем не знаешь», – нашептывало Табете сердце. Или что там еще иногда шептало у нее в душе. Как ты можешь ей доверять, если вы только что познакомились? С чего бы? Зачем? Она снова и снова задавала себе эти вопросы, все больше ощущая себя невидимкой в переполненном трактире, когда Офелия избегала смотреть в ее сторону, как богатые женщины на улице. Раньше нужно было думать! Платье, помада, да даже акцент… и вся эта изощренная ложь! А Табета доверила ей единственную по-настоящему ценную вещь из всего, чем владеет.

Когда часы пробили три, трактир был так полон, что снаружи у входа образовалась очередь. Однако посыльный от Соамеса так и не появлялся.

Не появился он ни в четыре, ни в пять, когда фонарщик на улице зажег газовые фонари. Табета схватила Офелию за руку, когда та обслуживала человека, чье лицо покрывали татуировки с изображением русалок и водяных.

– Почему бокал еще не принесли?

Татуированный окинул ее мрачным взглядом. Ясно было одно: посетители примут сторону Офелии, а не илового жаворонка, нашедшего тут спасение от холода и спавшего на кухонной скамье.

– Не знаю. Может, Соамес не успел. А может, осколка не хватило. – Офелия не смотрела на нее. Голос ее звучал устало и так, словно мыслями она была не здесь.

Или как у того, кто что-то скрывает.

– Вы с Соамесом сговорились! Поэтому его посыльный и не пришел. Вот почему ты послала за мной вашу троллиху! Ты с самого начала все спланировала.

– Что спланировала? – Офелия высвободила руку с силой, поразившей Табету.

– Ты украла его у меня! Вот что. «Давай лучше сделаем вид, что он мой». Могу поспорить, что ты сказала Соамесу принести бокал, когда этого глупого илового жаворонка здесь уже не будет!

Человек с татуировками встал в полный рост за спиной Офелии. Русалки у него на лбу шевелились. Наверное, он натер кожу эльфовой пыльцой.

– Дичь какая-то. – Голос Офелии был холоден как лед. – Не знала, что ты тоже мастерица рассказывать сказки.

– Я-то точно не такая одаренная сочинительница, как ты, – или, лучше сказать, лгунья? – Табета ненавидела слетающие с ее губ слова, но еще больше ненавидела чувствовать себя круглой дурой. – Бокал предназначался мне. Впервые мне досталось что-то хорошее, а ты у меня его украла!

Офелия только смотрела на нее черными глазами, такими непохожими на серые, как гусиное перо, глаза Табеты, унаследованные той от матери.

– Неблагодарный! Фо-о-от ты-ы кто!

Все посетители, даже татуированный, втянули головы в плечи, когда в проеме кухонной двери появилась Борга. Дверную раму она заполняла плотнее самой двери.

– Ну кане-е-ешно. Ты про-о-осто зло-о-ой илофый жафоронок, фоня-я-яющий рыбой. Оста-а-афь ее ф покое!

Сжав кулаки, Борга вышла из-за стойки. Табете уже представлялось, как та охаживает ее кулаками по всему телу, но троллиха остановилась, когда на ее пути встала Офелия.

– Да не мальчишка это! – сказала она. – Ну, так кто же из нас двоих лгунья? Никому не доверяет. Только о себе и беспокоится. Пусть идет. Мне плевать, что она говорит.

В последний раз бросив на Табету взгляд черных глаз, она отвернулась и погнала работать хобов, застывших на стойке, словно их приморозила там зима.

– Мне следовало бы знать! Однорукая девчонка… – Табета ненавидела свой голос, такой пронзительный, такой обиженный, как у маленькой девочки, сидящей рядом с мертвой матерью. Девочки, совершенно одинокой – навсегда. Яростный, испуганный голос. Проклятое Рождество! Оно вернуло все воспоминания. Но слова продолжали извергаться. – Да, однорукая! – кричала она. – И то, что ты такой родилась, наверняка тоже ложь! Так наказывают воров: отрубают им руку!

Борга тяжело шагнула к ней.

– А теперь фон отсюда! – проревела она.

Некоторые из посетителей зашаркали ногами, задаваясь вопросом, не относится ли это и к ним.

– А ты вообще безрукая, Табета Браун, – спокойно сказала Офелия, – и даже не понимаешь этого.

Эти слова полетели за Табетой на улицу. Она с такой силой хлопнула дверью, что железная вывеска стукнулась о фасад старого дома и эхо прозвучало гулко, как погребальный перезвон колоколов.

* * *

Табета отправилась в долгий путь к Хрустальной улице, и на этот раз троллиха не расчищала ей дорогу в толпе. Но Рождество тем временем уже опустошило улицы и заполнило дома. Пробежав с полчаса по всеми покинутому центру города, она, запыхавшись и с дрожащими коленями, вновь стояла у лавки Артура Соамеса, выкашливая раздирающий легкие ледяной воздух.

В лавке было темно, светились только блуждающие огоньки на елке, а за стеклянной дверью висела табличка «ЗАКРЫТО».

Табета почувствовала, как внутри у нее все сжалось от отчаяния. Единственный раз река попыталась вознаградить ее за всю нищету прошлых лет, а она выбросила ее подарок – поддалась чертову желанию верить и любить.

Она уже нагнулась, чтобы подобрать камень и бросить его в дорогую витрину Артура Соамеса, как ей пришла в голову идея сделать то, чему ее научил Коротышка за пару недель до того, как его убил водяной. Ей потребовалось некоторое время, чтобы найти среди булыжников шпильку для волос, но в конце концов она обнаружила одну, и после нескольких тщетных попыток замок в двери Артура Соамеса открылся.

В темноте стеклянные украшения на рождественской елке мерцали еще загадочнее, но у Табеты они вызывали лишь одно желание: все сорвать и разбить. За прилавком она обнаружила дверь, а за дверью – крутую лестницу, ведущую к следующей – железной – двери в подвал. Из-за нее пробивался свет, и Табета почувствовала жар, словно в подвале Соамеса скрывался спуск в преисподнюю.

Дверь была не заперта, и Табета приоткрыла ее ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь, – и чуть не закрыла вновь: за дверью в помещении без окон роилось множество огненных эльфов, их было что пчел в улье. По слухам, жала их смертоносны, и, судя по их злобным красным лицам, они только и ждали случая пустить их в ход. Табета отважилась проскользнуть внутрь, лишь когда все они собрались в дальнем конце помещения вокруг каменной чаши, полной расплавленного стекла.

Огненные эльфы жужжали от возбуждения, а некоторые из них тянули вверх нити горячей массы, подобно жидкой пряже, и несли их к стеллажу с недоделанными блюдами и вазами. Табета не могла отвести от них взгляд. Артура Соамеса она обнаружила, только когда один из эльфов капнул расплавленным стеклом ему на плечо. Сам стеклодув этого не заметил. Он сидел у своего верстака, а перед ним стоял бокал на тонкой ножке. Не шевелясь, он пристально разглядывал бокал, словно много часов не делал ничего другого, и поднял голову, лишь когда к нему приблизилась Табета.

– А, это ты, – сказал он. – Похоже, не стоит спрашивать, как ты прошел через запертую дверь. Достаточно на тебя взглянуть – и сразу ясно, что ты вор.

– Вор – вы, – возразила Табета. – Этот бокал мой. Я нашел осколок в реке.

– Да ну?! Кому это интересно? Думаешь, тебе хоть кто-то поверит? Или однорукой дочери женщины, которую за спиной все называют ведьмой? Вы обе меня обманули. Это настоящий бокал, приносящий свинец и золото. Я с самого начала это подозревал, а огненные эльфы подтвердили. Волшебные вещи притягивают их, а от этой якобы копии они совершенно голову потеряли.

Табета его почти не слушала. Или однорукой дочери женщины, которую за спиной все называют ведьмой? Она была такой счастливой. Такой до нелепости счастливой. Пока не вспомнила собственные слова. Все те слова, что она буквально плюнула в лицо Офелии, – яд, настоянный на годах одиночества.

Над готовым бокалом кружили два огненных эльфа. Гигантские глаза насекомых занимали пол-лица, а красные тельца отражались в сосуде танцующими языками пламени. Артур Соамес был большим мастером своего дела и преобразил выкопанный Табетой из речного ила осколок в такой совершенный бокал, что даже она не могла обнаружить в нем первоначальный кусочек. Выгравированные рисунки плавно переходили один в другой, а по краю тянулась тонкая золотая линия.

– Да, смотри-смотри! Ты все еще думаешь, что он твой? – Лицо Артура Соамеса блестело от пота и гордости. – Взгляни, что мои руки сделали из этого жалкого осколка. Мы с эльфами вернули бокалу его форму и красоту, – настоящую форму, которая соответствует его магии. В твоих руках он бы оставался просто бесполезным осколком былого великолепия, утраченного навсегда.

– И все-таки он мой, – повторила Табета, хотя гудение роящихся вокруг Соамеса эльфов превращалось в яростный хор. – Река подарила его мне, а не вам.

Стеклодув, высоко подняв свое произведение, разглядывал его со всех сторон:

– Ах да, река. Так ты наверняка веришь и в сказки о бессмертном эльфе, который сделал этот бокал и бросил его в Темзу, чтобы поделиться его волшебством с человеческим отребьем, вроде тебя?

Он прищелкнул пальцами, и огненные эльфы окружили Табету таким плотным кольцом, что она ощущала на коже исходящий от них жар. Она пыталась вспомнить холод на улице, чтобы смягчить боль. Но ощущала только огонь.

– Они убьют тебя, если прикажу, – сказал Артур Соамес. – Так что веди себя прилично. Можешь посмотреть, как я демонстрирую волшебство, которое творит бокал, дарующий свинец и золото, когда его пробуждает к жизни рука мастера.

Взяв наполненный водой стакан и отлив немного воды в бокал, он в несколько глотков осушил его и вытер носовым платком нитку губ.

– Вперед, Артур! – сказал он самому себе. – Пришло время подумать о чем-нибудь печальном. О чем-нибудь поистине душераздирающем. О глубочайшем несчастье. Может, о смерти твоего отца? Нет… Может, о кончине второй жены?

Он провел рукой по щекам.

– Ничего? Ну тогда… – Он нахмурился. И улыбнулся. – О да! Так будет намного лучше.

Его глазки-изюмины влажно заблестели.

– Эта вещь была самой изысканной из всего, что я когда-либо производил, а глупой бабенке потребовалось несколько дней, чтобы ее разбить.

Слезы потекли по его щекам, капая на стол.

Артур Соамес уставился на деревянную столешницу, словно ожидал, что там прорастут цветы, – и поразительно грубо выругался, когда на том месте, куда упали слезы, образовались крошечные кусочки свинца. Поспешно вытерев носовым платком глаза, он смотрел на оставшиеся на ткани серые полосы. Он разглядывал их довольно долго, а вокруг него роились огненные эльфы.

Все они позабыли о Табете, и она успела тихо сделать несколько шагов к двери, когда Соамес поднял голову:

– Иди сюда! – Он махнул рукой, подзывая ее к себе. – Или хочешь, чтобы я еще раз напустил на тебя эльфов?

Подойдя к столу, Табета во все глаза смотрела на лежащие на нем свинцовые слезы, похожие на речную гальку.

– Как видишь, магия у меня работает, – продолжал Артур Соамес. – Однако не так, как я надеялся. Должен признать: обычно, когда жизнь наносит мне удар, я слез не лью – как-никак я один из самых уважаемых жителей этого города. Ты же выглядишь достаточно жалкой, и слез у тебя наверняка в избытке. Уверен, что любая минута твоей жизни дает множество поводов их проливать. Так почему нам не посотрудничать? Ты выпьешь из бокала и прольешь пару слезинок, а результат мы поделим.

Табета наблюдала за тем, как он вновь наполняет бокал водой. Она не спрашивала, что будет, если она откажется. В прошлый раз огненные эльфы явно наслаждались полученным заданием нагнать на нее страху.

У воды был вкус огня. И серебра, если такой вкус вообще существует. Как только Табета собиралась поставить бокал на стол, эльфы издавали злобное гудение – пока она не выпила все до дна.

Ты же выглядишь достаточно жалкой, и слез у тебя наверняка в избытке. Последние дни матери были исполнены такой болью, страхом и отчаянием, что Табета выплакала море слез. Но в мастерской Соамеса ей подумалось не о смерти матери или гибели отца и не о том, как больно было в узких дымоходах, и не о голодных, одиноких ночах. Она могла думать лишь о том, что в гневе сказала Офелии. Это была совсем свежая боль. Она предала доверие того, кто мог бы стать ей другом.

Первыми пролились слезы жалости к самой себе. Табета бесконечно стыдилась это признавать, но слезы лились и от стыда, безнадежного одиночества и всей той горечи, которой жизнь одарила ее и отравила ей душу. Слезы градом лились по щекам, капая с лица на стол Соамеса. Они настолько затуманили ее взгляд, что поначалу она даже не заметила золота.

Покрыв стол, оно посыпалось на пол – бесконечное множество золота в форме слезинок. Печаль, превращенная в самый драгоценный в мире металл. Огненным эльфам, пытавшимся собирать слезинки, эта печаль затягивала горячие пальцы расплавленным золотом, а Артур Соамес захлопал в ладоши, как малыш, получивший на Рождество подарок, о котором мечтал.

– Ты только взгляни! – воскликнул он. – Могу предположить, что в своей ничтожной жизни ты, мальчишка, впервые принес пользу!

– Я не мальчишка, – возразила Табета, прислушиваясь к своему сердцу, не проявится ли там хоть какая-то радость. Но ничего подобного не ощущалось. Казалось, оно тоже превратилось в золото.

Артур Соамес тщательно отобрал три слезинки и вложил их в руку Табете:

– Вот. Думаю, это более чем великодушно. На это ты сможешь накупить себе целый чемодан новых лохмотьев и достаточно супа до конца своих жалких дней. А теперь исчезни. Пока эльфы тебя не убили. К сожалению, они это очень любят – по крайней мере, те, кого я знаю, – и я уже не смогу их удержать.

Тонкогубой улыбочкой он насмехался над ее страхом, ее бедностью и беспомощностью. Никогда прежде не испытывала Табета столь сильного желания причинить кому-то боль. Засунув три малюсенькие капли золота в карман, она посмотрела на бокал, стоящий на столе в окружении ее слез.

Рождественский подарок от реки, которая все эти годы своими подношениями не давала ей умереть…

И вдруг Табета ощутила эту реку в себе, будто та пришла, чтобы ее защитить. Она ощутила ее влажную текучую силу, прохладную от талого снега и далеких глубоких морей. Каждый сантиметр своего тела Табета наполняла ее мутной водой, пока та не охладила даже исходящий от эльфов жар. И тогда Табета схватила бокал, и швырнула его изо всех имеющихся у нее сил о каменный пол, и ногами в принесенных Офелией сапогах стала растаптывать осколки, пока они не превратились просто в стеклянную пыль.

Это потрясло даже огненных эльфов и подарило Табете те драгоценные секунды, которых ей хватило, чтобы выбежать за дверь. Они догнали ее уже на середине лестницы – с таким яростным гудением, что почти оглушили ее. Но река по-прежнему защищала ее. Табета слышала в себе ее влажный шелест, ощущала, как она остужает ее опаленную кожу и не подпускает к ней эльфов. Пробегая по лавке Соамеса, Табета расколотила еще больше стекла. Она разбивала все, что могла, но в конце концов красота уничтожаемых вещей заставила ее остановиться. Несколько эльфов выпорхнули за ней в ночь, но мороз убил их на месте, и они упали в снег, серые, как прогоревший уголь.

Табета долго неслась по улицам, пока наконец не отважилась остановиться и прислониться к стене. Руки у нее были сильно обожжены, как и убогая одежда, и она не сомневалась, что лицо выглядит не лучше.

Остудив ожоги снегом, она вошла в трактир Фуентесов. Сью, девочка, помогающая Офелии обслуживать посетителей, увидев ее, отпрянула в таком испуге, что наткнулась на один из столов, а кое-кто из посетителей уставился на Табету в панике, будто объявилась еще одна троллиха. Офелия Фуентес стояла за стойкой: губы фиолетовые, как фиалки, а в волосах почти столько же блуждающих огоньков, сколько украшают рождественскую елку королевы.

Табета прошла между столами, хромая, словно весь обратный путь проделала босиком. Сапоги были ей слишком велики, а подошвы – утыканы стеклом. Она поставила сапоги на стойку, а рядом положила три золотые слезки.

Офелия коснулась одной указательным пальцем. В честь праздника ногти у нее были покрыты золотым лаком.

– Значит, сработало.

– Да.

– И Соамес попытался украсть бокал?

– Да.

Из кухни вышла Борга. Табета не сомневалась, что о ее возвращении доложил поварихе один из хобов.

– Кто-о пытался поджа-а-арить его на гри-и-иле? – спросила она, указывая на обожженную кожу Табеты.

– Ее, – поправила Офелия. – Я же тебе говорила, что это девочка.

Борга ушла на кухню и вернулась, держа в громадной ручище пять яиц. Она разбила их в миску и поставила перед Табетой.

– Бело-о-ок, – сказала она. – Харо-о-ош при ажо-о-огах.

Она оказалась права. Табета втерла бледную жижу в кожу на руках и лице, и боль заметно утихла. К ней были прикованы все взгляды: посетителей, хобов, обслуги, – но какое это имело значение? Она – слава реке – сбежала от роя огненных эльфов.

– Судя по твоим ожогам, бокал остался у Соамеса?

Табета натирала белком шею.

– И да и нет.

Две женщины заплатили за суп. Одна была такой же рыжеволосой, как Табета. У девочки тоже когда-то были длинные волосы. Она очень скучала по этому жесту – проводить пальцами по прядкам.

– Я разбила бокал, – сказала она. Эта мысль доставляла боль: он был таким прекрасным.

Офелия подвинула по стойке миску супа старику с татуировками на тыльной стороне кисти, какие делают себе портовые рабочие.

– Соамес соберет из осколков новый.

– Да, но вряд ли ему удастся повторить узор.

Табета взяла сапоги и повернула их вверх подошвами. Они были усеяны мелкими стеклышками. Она выдернула из кожи несколько и положила на стойку. Все они были не больше ногтя. Может, отнести их к другому стеклодуву?

Офелия взяла пустую плошку для черепков, и они принялись вместе вытягивать осколки из стоптанных подошв – все, что осталось от бокала, одаряющего свинцом и золотом.

– Не забудь вот это. – Табета подняла со стойки две золотые слезинки. – Мне нужна только одна.

– Нет. Оставь себе. Я не хочу их брать, – покачала головой Офелия.

– Но ты заплатила за услуги Соамеса. Я должна вернуть тебе долг.

Склонившись над подошвой сапога, Офелия вынула из нее еще один осколок.

– Нет! Моя мама по горло сыта дождем и холодом. Поэтому меня и не было сегодня утром: я ходила к отцу рассказать, что она не вернется. Но ты решила, что я пошла к Соамесу, чтобы обокрасть тебя. Не нужно мне твое золото.

Сердце у Табеты похолодело. Тяжело терять друга. Особенно если он единственный. Она обернулась. Посетителей она уже не интересовала. Никто о ней не помнил. Никто не скучал по ней. Только река. Ей больше некуда идти, несмотря на золото в кармане. Оно не освободит ее от одиночества.

– Она могла бы сня-а-ать у нас комнату – за одну слезу. – Борга провела пальцем по осколкам в вазочке. – Тебе нужна по-о-омошь, теперь, когда ма-мы нету.

– Она не спит в комнатах, – отозвалась Офелия. – Она любит ил и реку больше, чем людей. И ты слышала, как, по ее мнению, я потеряла руку. Она так привыкла притворяться кем-то другим, что думает, будто и другие поступают так же…

Борга прижала свой огромный палец к фиолетовым губам Офелии.

– Ни сло-о-офа больше, – сказала она. – Она фернулась. Дафа-а-ай фарить су-у-уп.

И, прихватив вазочку с битым стеклом, она призывно махнула рукой в сторону кухни.

Табета подобрала со стойки три золотые слезинки и сунула их в карман, а затем, быстро надев сапоги, пошла к двери. В подошвах все еще торчали несколько осколков, и яичный белок приклеился к лицу, словно вторая кожа. Она не спит в комнатах.

Взявшись за дверную ручку, она обвела взглядом людей за столами: они разговаривали, и ели, и смеялись. Или просто сидели с грустным видом. В трактире Фуентесов, осознала она, тоже река. Берущая начало в этом городе человеческая река из лиц и голосов, из радости и печали. Порой эта река кажется холодной и опасной и в ней можно утонуть, как ее мать. Но в этот миг, в этот рождественский вечер, течение ее было теплым, и широким, и уютным.

Когда Табета зашла на кухню, Борга насыпала несколько осколков в один из маленьких мешочков для специй, которые она подвешивала в кастрюли с супом. Хобы наблюдали за ней с беспокойством.

– Што уста-а-афились? – спросила троллиха. – Я уже делала та-а-ак с камнями и костями и ядовитыми я-а-аготами. Почему не со стеклом?

В Лондре ходят слухи о рождественском супе, том, что подают неподалеку от реки – в трактире Фуентесов. Люди шепотом рассказывают, что те, кто его съест, плачут потом золотыми слезами. А еще они говорят, что суп этот наливают не всем и кому достанется миска, решают две девушки: одна – с длинными рыжими волосами, а другая – с одной рукой.

В Лондре много чего рассказывают. И не все истории правдивые.

Но эта, верю, правдивая.

Она очень обрадовалась, что братья не обнаружили его раньше. Вероятно, лисица знала, что по ночам эти трое не выскальзывают украдкой из дома, как это делает она. Как делала с давних пор. Чтобы сбежать от криков и пьяных жалоб отчима на жестокость мира. Можно подумать, он сам не способствовал тому, чтобы мир оставался жестоким.

Селесту не волновало, что он бьет старшего брата. Гюстав был таким же беспощадным, как отчим. А второй, Рене, делал все, чтобы понравиться им обоим. Но когда отчим поднимал руку на Тьерри, их младшего брата, или на мать, Селеста выбегала из дома и подслушивала под окном, словно этим хоть немного могла их поддержать. Она прислушивалась к плачу и мольбам и ненавидела мать за ее слабость. Ненавидела за то, что та вышла замуж за отчима и по-прежнему любит его. Она бы на месте матери боролась! Но как можно бороться против этих кулаков, если тебе только-только исполнилось шесть, а тельце у тебя до того маленькое и щуплое, что отчим может переломить его, как одну из палок, которыми лупит всех подряд?

Ужасно испытывать такую сильную ненависть, когда сердцу хочется только любить.

И Селеста, как только отчим засыпал, убегала в ночь, на волю, где звездами в небе было выложено слово «покой», чтобы тьма поглотила всю ненависть. Чтобы умиротворила ее звездами, вымыла ее из сердца лунным сиянием, а сердце вновь сделала мягким и теплым.

Бегала Селеста быстро. Хотя бы этому отчим ее научил. Она любила бегать – по росистой траве, по мху и листьям, даже по шершавой гальке на дороге, ведущей прочь от дома.

Беги, Селеста. Почувствуй на коже ветер и ночь.

Ни за что не дай ему поймать тебя.

Той ночью, когда она нашла платье, пьянчуга храпел дома, обнимая голые плечи матери, – даже спящая, она принадлежала ему, – а младший брат, как с ним часто бывало, что-то бормотал во сне. Тьерри не сбегал, как она, в ночь. Он искал убежища в своих снах.

Селеста возвращалась от источника: его прохладной водой она охлаждала ноющую руку. Накануне, когда она защищала лисицу с детенышами от старших братьев, та ее укусила. Но Селеста видела по глазам, что лиса жалеет об этом. У нее были такие прекрасные глаза – цвета осенней листвы и золота.

Зубы лисицы почти не повредили кожу, но оставили на ладони у большого пальца отпечаток, похожий на татуировку. Этот отпечаток сохранится у Селесты на всю жизнь.

Платье лежало на пороге у двери.

В темноте она чуть не споткнулась о него.

Оно было таким прекрасным, что Селеста едва решилась до него дотронуться: из меха, огненно-рыжего, как у самой лисицы, и мягче всего, чего ей доводилось касаться. Красная луна пропитала его своим сиянием, а белая – вышила серебром.

Это платье было для нее.

Она поняла это, как только его увидела.

– Спасибо! – прошептала Селеста.

Стоило ей взять платье в руки – и ничего она уже так не боялась, как его лишиться.

Усевшись на пороге, Селеста разложила его на голых коленях. Гладила, зарываясь пальцами в мягкий мех, и улыбалась. Она ощущала, что улыбка совершенно изменила ее лицо – придала ему выражение абсолютного счастья.

Она дарила улыбку деревьям, полям и лугам, ночному небу над головой, надеясь, что лисица это увидит.

В доме поднялся с постели отчим и, спотыкаясь, бродил в поисках вина. Селеста, прижав платье к груди, боялась шелохнуться, но он, рыгнув, наконец вернулся в постель, и вновь Селесту окружала только тишина ночи.

«Надень его! – шепнуло ей сердце. – Надень его, Селеста!»

Но где? Она слышала, как за ее спиной храпит отчим и как один из братьев стонет во сне.

Лишь в одном месте она чувствовала себя в безопасности. Там она и встретила лисицу в окружении троих лисят, таких же огненно-рыжих, как и мать. Братья боялись заброшенного дома и духов в нем. Они не осмеливались зайти дальше сада. Бросали камни в разбитые окна, но никогда не приближались к могиле. Это облегчило Селесте защиту лисят: она воспользовалась тем, что братья боятся духов мертвецов. Сама она их отродясь не боялась. Она любила их. В конце концов, одним из них был ее отец.

Она перелезла через развалины стены, окружающей дом, в котором когда-то жили ее отец с матерью. Трава вокруг его могилы подернулась инеем. Только под кустом диких роз, где прятались лисица с детенышами, по-прежнему лежал темно-коричневый слой пожухлых листьев. Она надеялась поблагодарить лисицу, но ее и лисят там не оказалось.

Надень его, Селеста!

Платье приятно грело ее покрытую мурашками кожу.

А как оно облегало ее худенькое тело! Будто платье именно для нее и сшили.

– Спасибо! – прошептала она, хотя лисицы рядом не было.

Спасибо! Руки любовно оглаживали шелковистый мех, наполняющий ее душу теплом, которого она не ощущала никогда в жизни – даже в объятиях матери.

Но платье давало не только тепло.

Еще и силу.

И мудрость.

И какую-то неукротимость, отчего она чувствовала себя необыкновенно свободной.

Необыкновенно старой.

Необыкновенно юной.

И вдруг тело ее сделалось легким и быстрым. Мех был уже не платьем, он заменил ей кожу. Глаза жадно впитывали свет звезд, и ночь стала светлой, как день. В воздухе явственно запахло зайцами и птицами. Ей хотелось кататься по траве и спать, прильнув к лону земли.

О, какое блаженство!

Ей хотелось забыть свою человеческую кожу, хотелось сбросить ее, как изношенное платье. А вместе с ней и страх, и гнев, и одиночество, даже собственное имя.

Нет больше никакой Селесты.

Лиса.

Она – Лиса.

Она – свободна.

Смертные мужчины. Солдаты, крестьяне, принцы… Озеро показывало им их лица, словно какие-то плавающие в воде предметы, которые оно обнаружило у своих берегов. Некоторые выглядели многообещающе, но, когда они заманивали этих мужчин на остров, те настолько подчинялись их власти, что в конце концов от них самих ничего не оставалось. Другим это нравилось, но Темной хотелось большего, намного большего. Вероятно, сестры потому и называли ее Темной: под сенью ночи она мечтала о том, чего они понять не могли.

Растущие на берегу озера деревья нашептывали ей, что когда-то существовали мужчины бессмертные, как и феи. Деревья шептали, что те мужчины даже могли подарить им детей. Темная Фея спросила о них у сестер. «Это просто сказка», – сказала одна. «Это было очень давно», – сказала другая. «Они обокрали нас, и теперь их нет, – сказала Красная, – мы их уничтожили».

Темная принесла их слова к озеру и заглянула в волны. Лица, которые показала ей вода, плавали среди лилий и казались стеклянными, а Фея стояла на берегу, ощущая внутри пустоту, страшную пустоту.

Они сами посеяли ее.

Сестры заполняли эту пустоту тем, что разбивали сердца смертным. Почему ей этого было мало?

Она взяла себе принца. Крестьянина. Солдата. Иногда она даже не знала, кто они и чем занимаются. Она не желала знать их имен, и ни один из них так и не узнал, какое имя вода дала ей самой. Они выходили на остров, шатаясь, как пьяные. Большинство из мужчин, когда она прогоняла их, совершали самоубийство и возвращались к ней даже после смерти, чтобы мотыльками затеряться в ее волосах.

Но с каждым разом пустота мучила Темную все сильнее.

Какой холод!

И бесконечный поток ничего не значащего времени.

Его ей пришлось ждать очень долго.

Когда она впервые услышала его имя, над озером, конечно же, стояла красная луна. Темная любила эти ночи, когда вода окрашивалась в красный цвет, словно небо было объято пламенем.

Кмен. Его имя шептали деревья, будто его принес сюда ветер – сорвав со всех губ, что окликали, умоляли и проклинали его. Кмен.

На этот раз лицо ей показало не озеро. Вода была слишком холодной и мокрой для его огненной кожи. Она увидела его в своих снах. Будто они хотели наказать ее за то, что сама она слишком часто прокрадывалась в сны других.

День за днем. Ночь за ночью. Глаза из золота, а лицо – окаменевший огонь.

И как она могла думать, что все это останется просто игрой?

Много столетий ничего, кроме мотыльков в волосах.

Бессмертность лишает разума.

Пошла бы она к нему, если бы знала, что будет больно?

Да.

Сестры угрожали ей. Как она может уйти искать его? Мужчины сами приходили к ним, влекомые, как дети, – пряниками темных ведьм. Только приманкой служила красота, а не сахар с корицей. Но Темной осточертело быть такой, как они. Они ничего не знали о мире, а мир ничего не знал о них. Вечная жизнь, растрачиваемая на то, чтобы разглядывать свое отражение в озере, время от времени разбивая людские сердца. Они были бесполезны, как цветы без пыльцы, мертвы, несмотря на бессмертие, застрявшие в клетке, которую сами создали из презрения – ко всему, что на них не похоже.

Да. Она покинула сестер, остров и озеро, чтобы найти его. До нее не уходил никто – никто за бесчисленное множество лет.

Сны показали ей, где она его найдет. Политая кровью земля, грязные армейские палатки, поля, покрытые убитыми, словно какой-то крестьянин засеял их мертвыми телами.

Дорогу ей преградил яшмовый гоил. Хентцау. Он возненавидел ее с первой минуты так же сильно, как Кмен будет любить. Яшмовый пес сразу понял, что она за существо. Фея. Страх лишал его сил почти так же, как ненависть. Она прошла сквозь него, как вода проходит сквозь пористый камень, – и после этого знала о нем все.

Мертвых освещала луна, а Темная по-прежнему считала, что все это только игра.

Кмен был один.

Когда она зашла в палатку, он обернулся.

Его лицо было знакомо ей не меньше собственного, а вот он видел ее впервые. Она не посещала его снов, хотя он являлся ей во снах. Ей хотелось предстать перед ним и увидеть, как он увязает в страсти, которой опутывала всех мужчин их красота.

И она увидела.

Все увидела в его золотых глазах.

Но потом увязла сама. В неукротимости его сердца. В его силе. В эхе собственного сердца, алчно желающего получать все больше и больше.

Он был как огонь, горящий на поверхности воды.

И игра оказалась проигранной.

Впервые.

В прохладном вечернем воздухе запахло корицей задолго до того, как Джекоб заметил среди деревьев островерхую крышу. Запахло корицей и карамелью, кирпичами из пряников и черепицей из белого, как лунный свет, шоколада. В декоре своих домов деткоежки очень изобретательны. А вот и сам дом – показался среди высоких елей. На покрытые сахарной глазурью колья изгороди насажены цукаты из яблок. Вьющиеся растения над входной дверью усеяны цветами из теста с ароматом ванили. За оградой над густой и сочной, несмотря на тень от деревьев, зеленью травы возвышаются, как грибы, пирожные со взбитыми сливками.

Джекоб поспешно прикрыл ладонью ноздри коня, чтобы тот испуганным фырканьем не привлек внимание ведьмы. Лес вокруг пожирали тени. Здесь было жутко и в самый ясный день, но, когда Джекоб предложил прийти сюда ранним утром, Ханута лишь нетерпеливо покачал головой.

– Сколько тебе объяснять? – проворчал он. – По утрам они дома. Пекут свои ядовитые пироги, натирают до блеска печь и отдыхают. А вот как стемнеет, они улетают посыпать сахаром дорожки, раскладывать марципан под двери голодных детишек и навевать им через окна сны о пирогах и печеных яблоках.

Когда они подвели дрожащих от страха коней к изгороди, навстречу им выпорхнула стайка крошечных птах. Джекоб и раньше слышал о птичках-приманках: живущая в Черном лесу деткоежка заставляла их петь у себя на крыше. Казалось, их сделали из темного шоколада, а малюсенькие клювы и глазки были красными, как цукаты из вишни, что украшали ворота изгороди. Пахли ворота необыкновенно соблазнительно – даже Джекоб моментально почувствовал искушение открыть их, а уж он-то знал: это аромат сонных колокольчиков, грёз-травы и ночных лилий… В Черном лесу множество дурманящих растений, которые в сахарной глазури и тесте на вкус почти не ощутимы.

Ведьма Черного леса уже много лет наводила ужас на всех в округе. Чаще всего она заманивала в свои ворота детей-сирот или тех, у кого было так много братьев и сестер, что исчезновению кого-то из них в семье чуть ли не радовались. Однажды крестьяне одной деревни собрались вместе, чтобы спалить ее дом, но вернулись обратно: двоих лес убил. На обитателей Черного леса слишком часто охотились ради их когтей и перьев, чтобы они были расположены к людям. Лучшей защиты ведьма и пожелать не могла.

И все же несколько месяцев назад Джекоб предложил Хануте пойти вместе с ним в лес и прогнать ее. А все девочка, просившая милостыню на Рыночной площади в Шванштайне. Однажды она исчезла, и говорили, что голод погнал ее к пряничному домику.

Она снилась Джекобу… Она и печь. Сны были ужасные, но Ханута лишь проворчал, что он охотник за сокровищами, а не спасатель детей и уж точно не будет связываться с деткоежкой из-за какой-то сбежавшей к ней девчонки-попрошайки.

Нет, разумеется, не будет.

А вот ведьмин гребень – другое дело. Императрица давно хотела заполучить один экземпляр в свою коллекцию, но Ханута и слышать об этом не желал, пока она не назвала хорошую цену. Ведьмы делали гребни из птичьих костей. Проведешь таким по волосам – и обернешься вороной.

– За левым окном, кажется, что-то шевельнулось. – Джекоб ощущал на языке вкус корицы.

– Ерунда. Говорю тебе, она улетела. – Ханута отмахнулся от засахаренной птички, что собралась опуститься ему на плечо. – Видишь шоколадные цветы над дверью? Они распускаются, только когда ее нет. Охраняют дом. Так что давай уже открывай ворота или хочешь торчать тут, пока Портняга не сделает себе из нас новую одежду?

Портняга. Джекоба передернуло. В Черном лесу водилось множество чудовищ, и Портняга был почище ведьмы.

Про цветы – это россказни, но об этом Джекоб узнает много лет спустя. Ханута был мастер рассказывать так, что ложь звучала чистейшей правдой. Пройдет немало времени, пока Джекоб научится не попадаться на подобные истории.

Джекоб отворил ворота, и Ханута сразу же заблокировал их камнем: ворота хозяйки пряничного дома впускали всех и никогда не выпускали того, за кем закрылись. Лошадей им пришлось затаскивать силой, но лес был слишком опасным местом, чтобы привязывать их под деревьями.

Вблизи облепленный пряниками дом пах так соблазнительно, что трудно было удержаться и не полакомиться обсыпанными корицей кирпичиками. Цветы из белого шоколада, марципановые сердечки, оконные рамы из мяты… Джекоб повернулся к сладкой ловушке спиной, но дразнящий аромат по-прежнему стоял в носу, и Джекоб чуть ли не мечтал оказаться сейчас в вонючей пещере людоеда.

– Спальня у них чаще всего в глубине дома, – шепнул ему Ханута. – Поищи для начала там.

Джекоб посмотрел на него в замешательстве.

– Что уставился? До волшебных вещей в пряничном доме могут дотрагиваться только дети. В конце концов, у них не должно возникать никаких подозрений, когда они будут трогать все своими любопытными пальчиками. Но если это попытается сделать взрослый, в руке у него останется только зола. Такая вот ведьминская защита от воровства.

Джекоба замутило от страха, но он уже был научен это скрывать – и не только перед Ханутой.

– Ладно, я достану гребень. Но ты пойдешь со мной.

Ханута скривился в усмешке:

– Нет, лучше не пойду. Видишь цветы над дверью? Они обсыпают взрослых ядом, да и внутри наверняка поджидают другие «приятные» сюрпризы.

Джекоб так никогда и не узнал, соврал Ханута про цветы или нет. А когда много лет спустя он вновь оказался в Черном лесу у пряничного дома, тот давно уже стоял заброшенным, а дождь и ветер смыли с его стен не только шоколадные цветы. Вряд ли какой-нибудь зверь был настолько глуп, чтобы посягнуть на них.

Ханута достал пистолет и проверил патроны. Пули не слишком помогают в сражении с ведьмами, но он начинил их растительным ядом, который якобы на несколько минут их парализует.

– Мне уже тринадцать! – Джекоб отпугнул от себя засахаренную птичку, попытавшуюся вцепиться ему в волосы. – Что, если эти сюрпризы и на меня подействуют?

– Да брось ты! – Ханута вернул пистолет в кобуру у седла. – Знаю-знаю, ты постоянно высматриваешь на своем лице желторотика щетину, но я ее пока не вижу. Иди уже наконец! Или ты хочешь, чтобы мы все еще торчали тут, когда она вернется, и закончили бы нашу жизнь жабами в ее колодце?

Проклятье. Джекоб называл Хануту всеми бранным словами, когда-либо подхваченными по ту и по эту сторону зеркала. Но он не доставит старику удовольствие видеть его страх. О нет.

– Если, пока ищешь гребень, что-нибудь услышишь, – под кровать не прячься! – шепнул Ханута. – Жертвы прибегают к этому так часто, что ведьмы снизу утыкивают матрасы глазами.

Просто класс.

Джекоб достал старый пистолет, купленный для него Ханутой. Ствол так погнулся, что стрелять приходилось на ладонь в сторону от цели.

– Дай и мне отравленных патронов.

Ханута с угрюмым видом сунул ему в руку два:

– И не лапай пряники.

В ответ Джекоб лишь окинул его презрительным взглядом. Ему осточертело, что с ним обращаются как с ребенком, хотя он уже не раз спасал старику жизнь и множество ночей простоял на страже, пока тот дрых во хмелю. Однажды… однажды он найдет все сокровища, которые прежде безуспешно искал Ханута, и, в гневе бросив их ему под ноги, расторгнет сотрудничество со стариком. Нет, еще лучше: он продаст их императрице и станет самым знаменитым ее охотником за сокровищами. Он станет так знаменит, что про Альберта Хануту никто и не вспомнит.

Развернувшись, Джекоб направился к двери. От нее пахло марципаном. Прежде чем взяться за ручку, он еще раз обернулся к Хануте. Выражение лица старика, видимо, должно было приободрить Джекоба, однако мальчику не понравилось, с какой настороженностью Ханута смотрел на темные окна. Но было уже поздно.

Едва Джекоб успел коснуться ручки, как дверь открылась. С таким скрипом, что он вздрогнул, словно услышал внутри крик ребенка.

Гребень, превращающий в ворону.

На его взгляд, эта вещь не стоила того, чтобы закончить жизнь в печи. Ханута предполагал, что императрице гребень нужен для ее шпионских целей.

Джекоб бочком проскользнул в дверь.

Внутри аромат был еще сильнее, чем снаружи. Джекоб прикрыл рукой нос и рот, опасаясь, что дурман может подействовать, как только он вдохнет.

Комната с печью располагалась прямо за дверью. Он заглянул туда лишь мимоходом. Думай о гребне, Джекоб, только о гребне.

Кухня. Чулан… Мальчик резко остановился.

Перед ним в коридоре появилась кошка. На фоне темных пряничных стен ее шерсть сияла, как только что выпавший снег. Все деткоежки держали у себя белых кошек – будто могли таким образом разбавить собственную тьму.

Как же она на него уставилась.

Джекоб, вали отсюда. Она позовет хозяйку.

Но в открытую дверь, у которой стояла кошка, он увидел кровать и стол с миской для умывания. Будет стыдно вернуться к Хануте и признаться, что дал деру от кошки.

Ты ведь можешь ничего ему не рассказывать, Джекоб. Бери пример со старика – соври что-нибудь.

Но медлил он не только из-за Хануты. Его охватила охотничья лихорадка. Джекоб Бесшабашный украл у деткоежки волшебный гребень с ночного столика. Звучит чертовски красиво.

Он прислушался – и услышал только тиканье часов и собственное дыхание.

Протискиваясь мимо кошки, он на секунду почувствовал искушение погладить ее по белой шерсти, но, по счастью, вовремя вспомнил, что иногда темные ведьмы прячут в кошачьей шерсти свою магию. Интересно, как это выглядит? Что, проклятия гнездятся в белой шерсти, как блохи?

В спальне пахло не корицей и сахаром, а сушеными травами. Они пучками свисали с потолка. Аконит, белладонна, вороний глаз… Джекоб прошел мимо узкой кровати. У единственного окна стоял стол с зеркалом. Деткоежки тоже придавали большое значение своей внешности. Как и все ведьмы, они могли принимать любой облик по своему желанию и сколько угодно сохранять молодость и красоту, но утрачивали эту способность, если совершали ошибку, убив ребенка, уже повзрослевшего физически. У Хануты была одна из тех фарфоровых масок, что они носили поверх одряхлевшего лица. О том, как она ему досталась, он всегда рассказывал по-разному – смотря сколько перед этим выпил.

Деткоежка Черного леса, судя по всему, свое лицо пока не утратила. У зеркала стояли пудреница, хрустальный флакон с духами и шкатулка с украшениями. Считалось, что они любят затесаться среди людей – где-нибудь на балу, в опере… скрывая тьму под красотой.

– Почему они едят детей? – спросил как-то Джекоб Хануту, когда тот рассказал ему, что одна из них, по слухам, поймала больше тысячи ребятишек. – Они такими рождаются? Людоедками?

– Нет, они становятся такими по своей воле, – ответил тогда Ханута, в порядке исключения трезвый. – Есть магия, которой можно научиться, только погрузившись во тьму. Для этого нужно полностью выжечь из сердца невинность. Сострадание, любовь – все к чертям… И лучше всего это получается, если убиваешь тех, у кого этого много. Ты продаешь душу, чтобы овладеть тьмой. И когда-нибудь она пожрет тебя. Со всеми потрохами.

У стола, на котором стояло зеркало, был выдвижной ящик, и Джекоб открыл его.

Там он и лежал – гребень из птичьих костей. Джекоб провел пальцем по тонкой, как волосок, серебряной проволоке, скреплявшей косточки.

– Сколько тебе лет?

Голос сладкий, как пряники, которыми она облепила дом. Видимо, она умела ступать так же бесшумно, как ее кошка.

Он убьет Хануту. Застрелит старика им же изготовленными ядовитыми патронами. Сбросит его в ведьмин колодец. Или утопит в шнапсе. Жаль только, Джекоб, что до всего этого ты не доживешь: ведьма угробит тебя раньше.

Он обернулся.

Нет, от былой красоты ничего не осталось. Она вот-вот потеряет способность менять внешность по желанию. Мрачный голод уже бросил тени под глаза и прочертил резкие линии у рта.

– Шестнадцать, – ответил Джекоб.

«Слишком стар на твой вкус», – хотелось прибавить ему. Но дом впустил его, и волшебные вещи под его пальцами не распались в труху, а значит, Ханута, вероятно, и тут соврал.

– Знаешь, что я делаю с ворами вроде тебя? – проворковала она. – Превращаю их в пряники и налепляю высоко наверху, на дымовую трубу, где птицы клюют их, пока ничего не останется, кроме нескольких высохших крошек и капли сахарной глазури.

Джекоб не был уверен, что так умереть лучше, чем в печи.

И почему он заранее не вытащил пистолет?

Она шагнула к нему, и мальчик отпрянул назад. Чтобы превратить его, ведьме нужно до него дотронуться.

Джекоб, ты пряник.

Снаружи кто-то запел.

Ханута.

Ведьма, вздрогнув, прислушалась. Она красила волосы, но было видно, что у корней они белые-белые, как волосы у привидения.

Не выпуская ее из виду, Джекоб завел руку за спину и нащупал в ящике гребень. Что ему терять?!

Вновь повернувшись к нему, деткоежка оскалила зубы – острые, как у ее кошки. Джекоб старался не думать о том, сколько детей она уже ими сжевала.

– Тот, снаружи, тебе не поможет, – прошипела она.

Джекоб отскочил в сторону и толкнул локтем окно. Это оказалось не сложно: стекло было сахарным.

Он перекидывал ноги через подоконник, когда она вцепилась своими горячими пальцами ему в затылок. Джекоб пнул ее сапогом в костлявую грудь. Ее кошка прыгнула на него и вонзила ему когти в ногу, но он уже был на свободе. Джекоб приземлился в обжигающую крапиву, и какое-то растение с черными плодами обвило его тело колючими усиками. Лезвие его ножа скользило по ним без всякого толку, а из окна над Джекобом вылезала ведьма. Джекоб уже ощущал в волосах ее костлявую руку, когда ведьму сразила пуля Хануты.

Она и правда застыла.

Нож Хануты рассек усики растения, словно они были бумажными.

– Гребень достал?

– Я тебя убью. – Джекоб почувствовал на щеках слезы. Слезы ярости. И страха.

Ханута выудил его из крапивы и забросил себе на плечо.

– Опусти меня на землю!

– Значит, похоже, не достал.

Лошадей еле удалось поймать. Ханута подсадил Джекоба в седло. Руки у мальчика так дрожали, что он с трудом удерживал поводья. У них за спиной с пронзительным криком пришла в себя ведьма.

– Несколько минут? – возмутился Ханута. – Да эта гадость действует не больше дюжины секунд, а я заплатил за нее проклятому горе-аптекарю золотой талер!

– Почему ты ее не убил?!

Ханута тянул лошадей за ворота.

– Потому что не знаю как.

Уже рассвело, когда они наконец выбрались из леса. Но вышли благополучно – хотя однажды чуть не угодили в сети браконьера, а как-то раз им почудилось вдалеке щелканье ножниц.

Ханута полил шнапсом ожоги, которые пальцы ведьмы оставили на шее у Джекоба. Царапины от кошачьих когтей он разглядывал с куда более обеспокоенным видом.

– Их нужно лечить основательнее, – сказал он, натирая ранки какой-то жутко вонючей мазью. – Ты же знаешь ведьму, живущую у старого кладбища троллей. Уж она-то в курсе, что делать.

Джекоб только кивнул. И вынул из кармана гребень.

Губы Хануты растянулись в широкой улыбке.

– Я так и знал, – пробурчал он. – Как-никак тебя учил Альберт Ханута.

Джекоб крепко сжал гребень в пальцах. От них все еще пахло сахаром и марципаном.

– Он мой.

Ханута открыл рот. И закрыл.

– Да, – сказал он. – Твой.

В Мадриде в парке Ретиро стоит дворец из стекла. Днями напролет в нем эхом разносятся голоса на всех языках мира, а его мерцающие стены отражают тысячи лиц. Но ночью, погруженный в тишину и темноту, Паласио де Кристал, Хрустальный дворец, рассказывает совсем другую историю.

В путеводителях написано, что его архитектор Рикардо Веласкес Боско построил дворец из стекла, потому что в 1887 году это было очень модно. Но как и многие на первый взгляд убедительные истории, это неправда.

Рикардо Веласкес Боско спроектировал Паласио де Кристал для женщины и построил его из стекла, потому что это она подарила ему стекло, а затем отняла.

В один февральский вечер еще очень молодым юношей он оказался последним посетителем в кафе «Колон»[18]. На улице было так промозгло и ветрено, что даже жители Мадрида, которые обычно поздно ужинают, а спать ложатся еще позднее, в этот вечер сидели по домам. Но хозяйка, у которой Рикардо снимал меблированную комнату, только вздыхала, что в мире становится все холоднее, и куталась в связанные ею самой шали. Поэтому Рикардо куда охотнее заполнял свой блокнот набросками и идеями в уютном и хорошо отапливаемом кафе «Колон». А идей у Рикардо Веласкеса Боско было множество! Он жаждал строить дома, церкви, музеи, дворцы…

Хозяин все чаще бросал на него угрюмые взгляды: еще бы, ведь за несколько часов Рикардо заказал лишь бокал самого дешевого вина и чашечку крепкого черного кофе.

Он устоял даже перед тапас[19], приготовленными собственноручно женой хозяина, хотя их аромат сулил величайшее наслаждение, – вот до чего пусто было у него в карманах. Рикардо уже настроился провести остаток вечера в своей нетопленой комнате, когда, к его большому облегчению, жена хозяина затеяла с мужем ссору. Насколько он понял, речь шла о ее брате, который отправился в колонии попытать там удачи, а теперь нуждался в деньгах, чтобы вернуться на корабле домой. Так или иначе… возблагодарив в душе застрявшего вдалеке соотечественника за нежданно-негаданно подаренную отсрочку, Рикардо принялся набрасывать проект портала дворца, который построит много лет спустя. Он рылся в карманах в поисках острого карандаша, когда в оставшемся от лучших времен большом зеркале, что висело напротив него на выцветших шелковых обоях, юноше померещилось чье-то лицо.

Зеркало запотело, будто ветер, сотрясающий снаружи ставни на окнах, замутил своим влажным дыханием его стеклянную поверхность. Она была удивительно темной и такой неровной, какие бывают обычно у старых зеркал.

Из стекла вышла девушка – так, словно родилась из него.

Поздний час… вино… Рикардо Веласкес зажмурился и вновь открыл глаза. Но она по-прежнему стояла среди столов из темного дерева и стульев, запятнанных прикосновением множества рук и пролитым вином. Она была прекраснее, чем дочери богатых фабрикантов, проезжавшие мимо в дрожках, когда он гулял по парку Ретиро. Прекраснее даже, чем певица, каждую субботу разбивающая сердце ему и тысяче других молодых людей в театре «Сарсуэла». Намного прекраснее. Никого прекраснее он в жизни не видел.

Хозяин же тем временем так пылко спорил с женой, что ее даже не заметил.

Как девушка оглядывалась вокруг! В такой растерянности, будто сомневалась, не снится ли ей все это.

Волосы ее походили на тончайшую медную проволоку, а до странности старомодные одежды напомнили Рикардо картины, перед которыми он в упоении часами простаивал в Прадо, – хотя одета девушка была не как принцесса. Она была швеей, но об этом он узнал позже.

Отодвинув стул, он встал и робко шагнул к девушке, замирая от страха, что она окажется миражом. В газете он однажды вычитал про фата-моргану, сложное оптическое явление в атмосфере, что дурачит путешественников в пустынях на севере Африки. Почему бы и зеркальному стеклу не воздействовать подобно разгоряченному воздуху?

Однако, пока он приближался к ней, девушка не исчезла, а когда остановился рядом, ощутил тепло человека из плоти и крови.

Вид у девушки был совершенно потерянный.

Как же ему было не влюбиться?

Удивительно, как он имени своего не забыл. Юноша промямлил его, смущаясь, как школьник, а потом с неловким поклоном спросил, как зовут незнакомку.

Она не ответила.

Просто смотрела на юношу. Как на кого-то, кто тебе снится. Ее имя он узнал только на следующий день. Росио – на его языке это означало «роса». Росио Барас. До самой смерти капли росы будут казаться Рикардо похожими на жидкое стекло.

Хозяин продолжал ссориться с женой из-за шурина – похоже, всегда его недолюбливал. Замолчал он, лишь когда Рикардо стал отсчитывать на стойку монеты за вино и кофе. Жена его лишь мельком глянула на девушку из зеркала – наконец хоть кто-то освободил их от засидевшегося посетителя.

Рикардо открыл дверь кафе, и Росио Барас последовала за ним на улицу так неуверенно, словно ребенок за незнакомцем в темный лес. Она разглядывала газовые фонари, мутным светом окутывающие вымощенную булыжником мостовую, витрины, проезжающие мимо дрожки и вздрогнула от громкого выхлопа автомобиля.

– Это феи колдуют? – Ее испанский был таким же старомодным, как и одежды. Рикардо послышался в ее речи андалузский акцент. – Я думала, они используют только воду! Ох, мама ведь меня предупреждала: «Росио, никогда не прикасайся к зеркалу». Говорят, у халифа Кордовы есть такое, что показывает ему врагов.

Феи колдуют… эти слова прозвучали отголоском прошлого, где улицы темны, а люди – чисто дети!

А дело было в 1869 году. Только что по Суэцкому каналу прошел первый корабль. Врачи в больнице «Провинсьял» совсем недавно начали дезинфицировать инструмент перед операциями. В Нью-Йорке поезд проехал по рельсам высоко над городом!

Но она вышла из зеркала.

Рикардо привел ее к себе в неотапливаемую комнату и уступил свою кровать. Она спала, а он раз десять рисовал ее лицо, заполняя страницу за страницей в своем блокноте не дворцами и церквями, а ее дышащей плотью. Волосы девушки потускневшим золотом покрывали застиранный лен наволочки.

На следующий день Рикардо купил ей одежду, какую носили все женщины. Он показал ей королевский дворец, сокровища Дескальсас-Реалес, монастыря босоногих принцесс, фрески на фасаде Каса де ла Панадерия, Дома булочника. Он сводил ее в Прадо – ведь для него не было в Мадриде места прекраснее. Но она останавливалась только у картин с изображением фей, единорогов и кентавров, а на обратном пути рассказывала ему о брухас – ведьмах, которые превращаются в сорок, и адас – феях, которые сводят с ума юношей, подобных ему, показываясь им в воде заболоченного пруда.

Вечером она поставила у двери миску с молоком и объяснила ему, что надеется привлечь несколько дуэнде: глядишь, домовые приберутся в его комнате лучше, чем это делает хозяйка.

Рикардо ничего такого и слышать не желал. Мир, откуда она пришла, сбивал его с толку. Юноша не понимал, почему она не хочет признать, что этот мир и это время гораздо лучше. Он хотел жениться на ней. Построить для нее дом. Да что там дом – дворец!

Но Росио Барас с каждым днем становилась все бледнее. Она отказывалась носить купленные им платья и страшно рассердилась, когда узнала, что одежды, в которых она вышла из зеркала, он просто выбросил. Но разве смогла бы она в своей прежней одежде когда-нибудь забыть, что не всегда спала с ним рядом?!

Когда она просилась в кафе «Колон», он приводил ее в другие кафе и делал вид, что сам удивлен, что место оказалось не то. В «Эль Эспехо»[20] она прикладывала ладонь ко всем зеркалам, пока официант злобно не поинтересовался, не поможет ли она ему вечером их полировать.

Росио стала исчезать по ночам, и, когда однажды утром разбудила его с улыбкой облегчения на губах, он понял, что она нашла кафе «Колон».

И старое зеркало.

Она просила его пойти с ней. Она рассказывала ему о принцах и королевах, для которых он мог бы строить дворцы своей мечты, о халифах, украшающих свои крепости мозаиками и летающих на коврах-самолетах над крышами города, носящего в ее мире имя Майрит.

– Рикардо, неужели ты не хочешь увидеть единорогов? – спрашивала она. – Они пасутся на площади, которую вы называете Пласа де ла Паха![21] Ты сможешь в своем доме построить под лестницей квартиры для дуэнде, и они будут блюсти в нем чистоту получше, чем твоя ужасная хозяйка.

Безумие. Вот что это было. И ничего больше.

Разве по ночам она не просыпалась оттого, что ей снился великан, растоптавший двоих ее братьев? Она носила амулет в защиту от людоедов, а увидев арену Пласа де Торос де Лас Вентас[22], спросила, превращаются ли и в его мире тореадоры в быколюдей, если бык пропорет им кожу или их расшитые одеяния.

Как она может хотеть вернуться туда?!

Росио…

Она обняла и поцеловала его, когда он согласился обменять у хозяина кафе «Колон» ее золотой амулет на зеркало. Рикардо не рассказал ей, что днем раньше получил заказ на проект дома от одного богатого мадридского торговца сахаром. Он не сказал ей, что ни в коем случае не собирается жить в мире, где нет ни поездов, ни автомобилей, а человек вроде него может добиться чего-то, лишь став фаворитом какого-нибудь правителя. Не говоря уже о великанах и людоедах!

Он жаждал только Росио, девушку из стекла, как называл ее про себя! И ничего больше – и он не хотел дольше жить в страхе однажды потерять ее.

Вот он и пошел, как обещал, в кафе «Колон». Только амулет оставил у себя в кармане, а вместо этого заплатил двум мужчинам, заливающим глаза самым дешевым вином, чтобы те учинили драку. И когда они разбили зеркало, все выглядело неудачным стечением обстоятельств.

В треснувшем зеркале Рикардо увидел свое отражение. Зрелище было не из приятных.

Как же любовь может сделать человека таким уродом?!

И таким глупцом…

Он не сомневался: уж он-то убедит Росио, что ни в чем не виноват и что просто принес ей плохую новость. Но она слишком хорошо его знала. Даже в старости Рикардо все еще помнил взгляд, с которым Росио Барас выслушала его историю. Любовь в ее глазах разлетелась вдребезги, как стекло, которое, ругаясь, сметал в кучу хозяин кафе «Колон».

Он бросился за ней, когда она молча развернулась и стала спускаться по узкой лестнице, где у подножия высунула голову из двери любопытная хозяйка.

Росио не оборачивалась, сколько бы он ни звал ее, пока не дошла до парка, где они раньше гуляли вместе.

Уже стемнело, но она шла дальше. Все дальше и дальше, пока не скрылись за деревьями освещенные газовыми фонарями улицы. Она шла все быстрее и быстрее, словно так могла бы покинуть его мир.

Наконец она обернулась и раскинула руки.

Жаворонок, в которого она превратилась, был почти такого же цвета, как ее каштановые волосы. До самой смерти звучал у Рикардо в ушах шелест его крыльев.

В Мадриде, в парке Ретиро, стоит дворец из стекла.

Его построил знаменитый архитектор Рикардо Веласкес Боско.

Говорят, он часами стоял там и наблюдал за птицами, случайно залетающими в пространство между стенами из стекла и железа.

Но жаворонок, для которого он построил этот дворец, так никогда и не вернулся. Хотя стеклодувы утверждали, что в горячую стеклянную массу, до того как она застывала, Рикардо Веласкес Боско добавлял свои слезы.

Критики любили писать, что вдыхать жизнь в каменные тела он научился у Микеланджело.

Роден с ними не спорил. Они много чего писали и ничего не понимали. А когда было иначе?! Он презирал отточенные формулировки их суждений, вырубленных в граните их невежества. Как и они презирали Родена за то, что он всего лишь сын служащего полиции и портнихи.

А научился он этому вот как. Их увидели его глаза. Людей из камня. В одном лесу в Бельгии, недалеко от Шарлеруа, в области под названием Черная земля, где копоть оседала даже на деревьях.

Может, то же самое произошло когда-то и с Микеланджело.

Лошадь, которую Роден позаимствовал у друга, сошла с дороги, учуяв воду ручья. Как же он проклинал себя за то, что взял эту упрямую клячу, а не сел в дилижанс! Но в те дни он, Огюст, сын портнихи, с лицом и руками фабричного рабочего, был настолько беден, что едва ли мог позволить себе поездку в дилижансе, не говоря уже о билете на поезд.

У мужчины кожа была бледной, как мрамор, из которого позже Роден вырубит бесчисленное множество тел. В коже у женщины проглядывал аметист, словно кто-то нанес на нее татуировку бриллиантами. Их каменные губы слились в поцелуе, и сжимали они друг друга в объятиях так, будто ничего вокруг них больше не существовало.

Лица. Руки. Губы из камня. Дышащие. Любящие. С тех пор камень для Родена не переставал дышать никогда.

Они заметили его, когда лошадь, подняв морду из ручья, фыркнула.

Взгляд их светло-золотых глаз обнаружил его за деревьями.

Женщина схватила саблю, лежавшую в траве среди брошенной одежды – военной формы. Серой, как гранит. Ткань казалась очень грубой на фоне отполированной гладкости ее кожи.

Роден успел вскочить в седло до того, как женщина его настигла.

Каменные люди что-то прокричали друг другу. Голоса их звучали так, как если бы заговорил камень в его мастерской.

Ввалившись в ближайшую харчевню, он наверняка был похож на сбежавшего из лечебницы сумасшедшего. Он заказал бутылку абсента, сел у окна и не отрываясь смотрел на дорогу, выведшую его из леса. Он так и сидел там, когда вечером трактир заполнился рабочими фабрик, трубы которых виднелись на горизонте. Роден спросил их про людей из камня, но они лишь посмеялись над ним, поинтересовавшись, не встретилась ли ему спятившая старуха из ближайшей деревни. Дескать, она бросает в колодцы свежий хлеб, чтобы задобрить каменных людей.

Не смеялся только один – еще молодой, но работа в шахтах скоро это исправит.

– У них глаза из золота, – заплетающимся языком прошептал он на ухо Родену. И втянул голову в плечи, когда другой пихнул его локтем в бок.

Критики любили писать, что вдыхать жизнь в каменные тела Роден научился у Микеланджело.

Зачем ему было это оспаривать?

В квартире темным зверем дышала ночь. Тикали часы. Деревянные половицы скрипнули, когда Джекоб тихонько выскользнул из своей комнаты, – и все потонуло в ночной тишине. Но Джекоб ночь любил. Она казалась ему черным плащом, сотканным из свободы и опасности, и тьма ее наполняла квартиру шепотом забытых историй – о людях, которые жили в ней когда-то, задолго до того, как они с младшим братом родились. Уилл называл квартиру королевством. Джекоб не сомневался, что это брат придумал, начитавшись дедушкиных сказок. Их пожелтевшие страницы пестрели чужими на слух немецкими словами и картинками с изображением замков и хижин – те выглядели совсем иначе, чем небоскребы и жилые кварталы, на которые они смотрели из своих комнат. Не составило никакого труда убедить Уилла, что квартира заколдована, потому что в ней семь комнат и расположена она на седьмом этаже. Всего два года назад Уилл даже поверил Джекобу, что все здание построил живущий в подвале великан. Он верил старшему брату всегда.

Яркие огни города за окном приглушали свет звезд, а в большой квартире было нечем дышать от материнской печали. Джекобу казалось, что у маминой печали запах ее духов, без которого так же немыслимо представить просторную квартиру, как без поблекших фотографий в коридоре, старомодной мебели и обоев.

Джекоб прокрался в ее комнату, но мать, как обычно, не проснулась. Перед этим они опять ссорились, и на миг ему нестерпимо захотелось погладить ее лицо. Порой он мечтал найти что-то, что сотрет с ее лица всю эту печаль: какой-нибудь заколдованный носовой платок или перчатку – слегка дотронешься ими до ее губ, и на них заиграет улыбка. Не один Уилл слишком много вечеров провел, слушая дедушкины сказки.

Джекоб выдвинул ящик ее прикроватной тумбочки. Ключ лежал сразу за таблетками, позволяющими ей уснуть. «Снова ты? – почудился ему насмешливый вопрос ключа, когда он его достал. – Вот обалдуй! Все еще надеешься, что однажды ночью я открою тебе нечто большее, чем пустую комнату?»

Может быть. В двенадцать лет такие чудеса еще представимы.

В комнате Уилла горел свет: братишка боялся темноты. В отличие от старшего брата он много чего страшился. Прежде чем открыть дверь в комнату отца, Джекоб удостоверился, что Уилл крепко спит. Мама не заходила туда с тех самых пор, как отец исчез, а вот Джекоб не мог сосчитать, сколько раз прокрадывался по ночам в пустую комнату в поисках ответов на вопросы, на которые мама отвечать не хотела.

В комнате все оставалось нетронутым, будто Джон Бесшабашный еще час назад сидел за письменным столом. На спинке стула висела вязаная кофта, которую он так часто носил, а рядом с календарем, по-прежнему открытым на какой-то прошлогодней дате, на тарелке засыхал использованный чайный пакетик.

Вернись! Джекоб выводил это слово пальцем на запотевшем оконном стекле, на покрытой пылью столешнице и створках стеклянного шкафа, где лежали старинные пистолеты – отцовская коллекция. Но комната оставалась тихой – и пустой. Ему двенадцать, а отца больше нет.

Исчез.

Словно никогда и не существовал. Словно всегда был лишь одной из ребяческих выдумок Джекоба и Уилла, плодом их воображения. Джекоб пнул ногой ящики, в которых так много ночей тщетно рылся, всякий раз задыхаясь в бессильной ярости при виде пустого стула отца. Он выдергивал с запыленных полок книги и журналы, сбрасывал на пол висевшие над столом модели самолетов, сгорая от стыда за то, что так гордился, когда отец разрешил ему нанести на них кисточкой красный и белый лак.

Вернись! Ему хотелось прокричать это, чтобы было слышно на улицах, что семью этажами ниже прокладывали световые просеки в жилых кварталах, ему хотелось прокричать это в тысячи окон, вырубающих в ночи светящиеся квадраты. Но вместо этого он просто стоял среди полок, прислушиваясь к биению собственного сердца, такому громкому в тихой комнате.

Листок бумаги выпал из одной книги про авиационные двигатели. Джекоб поднял его лишь потому, что почерк на нем показался ему отцовским. Но он быстро понял, что ошибся. Какие-то значки и уравнения, набросок павлина, солнце, две луны – все это не имело никакого смысла. Кроме предложения на оборотной стороне листка:

Зеркало. Джекоб оглянулся – и увидел себя в темном стекле. Они с отцом обнаружили это зеркало в просторных подвалах многоэтажного дома. Завешенное пропыленной простыней, оно стояло посреди старой мебели и чемоданов, набитых преданными забвению вещами, – имущества давно умерших родственников матери. Когда-то ее семье принадлежал весь дом. Даже спроектировал и построил его один из ее предков, «проявив мрачное воображение», прибавил бы отец. Уилл до сих пор боялся каменных лиц над центральным входом, что взирали на всех посетителей – глазами с запекшимся в них золотом.

Джекоб подошел к зеркалу ближе. Для лифта оно оказалось слишком тяжелым. На лестнице и по сей день видны царапины, оставленные рамой в стенах, когда трое мужчин, ругаясь и потея, заносили его на седьмой этаж. Джекоб тогда не сомневался, что это зеркало древнее всего, что ему доводилось видеть. Правда, отец, посмеявшись над этим, объяснил, что зеркала таких размеров научились производить только в шестнадцатом веке.

Стекло было таким темным, словно в нем растеклась ночь, и с такой неровной поверхностью, что самого себя с трудом узнаешь. Джекоб дотронулся до усеянных шипами усиков роз, вьющихся по серебряной раме. Цветы выглядели совсем как настоящие – того и гляди завянут.

В отличие от остальной комнаты на нем, похоже, никогда не оседала пыль. Оно висело между книжными полками мерцающим глазом – стеклянная бездна, в искаженном виде отражающая все, что оставил после себя Джон Бесшабашный: письменный стол, старые пистолеты, книги – и старшего сына.

Что бы это значило?

Джекоб закрыл глаза. Повернувшись к зеркалу спиной, он попытался нащупать за рамой какой-нибудь замок или защелку.

Ничего.

Он снова и снова глядел в глаза только своему отражению.

Прошло немало времени, пока он сообразил.

Его ладони едва хватило, чтобы прикрыть кривое отражение собственного лица. Но прохладное стекло прильнуло к пальцам, будто только их и ожидало, и зеркало вдруг показало ему пространство, которое уже не было комнатой отца.

Джекоб оглянулся.

В незастекленное узкое окно падал лунный свет, освещая стены из грубого серого камня. Круглое помещение было намного больше отцовской комнаты. Грязные половицы были усеяны желудевыми скорлупками и обглоданными птичьими косточками, а с балок остроконечной крыши вуалью свисала паутина.

Где это он?

Джекоб подошел к окну, и лунный свет разрисовал его кожу пятнами. На шершавый карниз налипли окровавленные перья какой-то птицы, а далеко внизу он увидел обугленные стены и черные холмы, где мерцали одинокие огоньки. Исчезли море домов и освещенные улицы – все, что было ему знакомо, словно растворилось. А высоко над ним среди звезд висели две луны: та, что поменьше, рыжая, как ржавая монета.

Джекоб оглянулся на зеркало – единственное, что осталось неизменным, – и увидел в своих глазах страх. Но чувством страха Джекоб чуть ли не наслаждался. Оно манило его в неизвестные места, за запретные двери и подальше от себя самого. В нем тонула даже тоска по отцу.

Дверей в серых стенах не было, только люк в полу. Открыв его, Джекоб увидел остатки сгоревшей лестницы, которая терялась во тьме, и на миг ему привиделось, что по ней взбирается какой-то крошечный человечек. Джекоб склонился над отверстием, чтобы приглядеться, но какой-то шорох заставил его обернуться в испуге.

Сверху на него обрушилось скопление паутины, когда кто-то запрыгнул ему на плечи. Хриплое рычание походило на звериный рык, но перекошенное лицо с готовыми вцепиться ему в горло оскаленными зубами было бледным и морщинистым, как у старика. Это существо – кобольд, как он позже узнал, – намного ниже Джекоба и щуплое, как кузнечик, обладало страшной силой. Одеждой ему, похоже, служила паутина, седые патлы отросли до пояса, и, когда Джекоб обхватил его тощую шею, в руку ему вонзились желтые зубы. Вскрикнув, он стряхнул нападавшего с плеч и бросился к зеркалу. Существо в паутине, слизывая с губ кровь, прыгнуло за ним, но прежде, чем успело догнать, Джекоб здоровой рукой уже нашел прохладное стекло зеркала.

Тощий силуэт исчез вместе с серыми стенами, а за Джекобом вновь стоял письменный стол отца.

– Джекоб?

Голос Уилла с трудом пробился через грохот его собственного сердцебиения. Хватая ртом воздух, Джекоб отпрянул от зеркала.

– Джейк, ты там?

Натянув рукав на прокушенную ладонь, Джекоб открыл брату дверь.

Глаза Уилла округлились от страха. Ему опять приснилось что-то нехорошее. Маленький братишка. Уилл, как щенок, всюду следовал за старшим братом, и Джекоб защищал его на школьном дворе и в парке. Иногда он даже прощал Уиллу, что мать того любила больше.

– Мама говорит, нам нельзя заходить в эту комнату.

– С каких это пор я поступаю, как говорит мама? Если выдашь меня, не возьму тебя завтра в парк.

Джекобу чудилось, что зеркальное стекло льдом холодит затылок. Уилл глянул мимо него в комнату, но быстро опустил голову, когда Джекоб закрыл за собой дверь. Там, где старший брат вел себя безрассудно, Уилл осторожничал. Он проявлял деликатность там, где Джекоб бушевал, и сохранял спокойствие, когда тот не мог усидеть на месте. Когда Джекоб взял Уилла за руку, брат, заметив у него на пальцах кровь, посмотрел вопросительно, но Джекоб просто молча потянул брата в его комнату.

То, что показало зеркало, принадлежало ему.

Ему одному.

Двенадцать лет так и будет. До того дня, когда Джекоб пожалеет, что в ту ночь не предостерег брата от зеркала и от всего, чем наделило его темное стекло. Но ночь прошла, и он сохранил свою тайну.

Однажды давным-давно… с этого всегда все и начинается.

Солнце уже низко стояло над развалинами, а Уилл все еще спал, изнуренный болью и страхом перед тем, что прорастало в его плоти. Одна ошибка. После двенадцати лет осторожности.

Джекоб прикрыл Уилла своим плащом и глянул в небо. Уже показались две луны, а заходящее солнце окрасило окрестные холмы в черный цвет. Этот мир стал его домом. Уже в четырнадцать лет он сбивался со счета, сколько месяцев проводил по ту сторону зеркала, несмотря на слезы матери, несмотря на ее беспомощный страх за него… Джекоб, где ты был?! Скажи мне! Пожалуйста! Как?! Как ему было сказать ей правду, не потеряв при этом ту драгоценную свободу, что давало зеркало, всю ту жизнь, которую он обрел за ним, ощущение, что за темным стеклом он гораздо больше становится самим собой.

Где ты был, Джекоб?! Она так никогда этого и не выяснила.

Он рассказывал об этом мире Уиллу, убежденный, что брат посчитает его истории просто сказками. Следовало бы знать его лучше. Почему он не понял, что они наполнят Уилла той же страстью, что гнала сквозь зеркало его самого?! Не лукавь, Джекоб, тебе не хотелось думать об этом. Нет. Он жаждал поделиться с кем-нибудь тем, что нашел, и, поскольку кабинет отца столько лет надежно хранил тайну зеркала, ничего не стоило убедить себя, что там оно в безопасности навечно.

Возможно, так все и было бы на самом деле, если бы Джекоб не спешил вернуться. Он впервые забыл запереть дверь и уже прижал ладонь к темному стеклу, когда вошел Уилл. Так соблазнительно сбегать от угрызений совести в другой мир. Каждый уголок в квартире, где Джекоб вырос, напоминал ему о том, что, когда умирала мать, он искал хрустальный башмачок. «Ты бросил ее в беде, Джекоб, – нашептывала ему пустая комната. – Бросил, как и твой отец».

В сказках герои наказываются, если сбегают, не выполнив задания. Герои, но не их младшие братья…

Раны на шее Уилла заживали хорошо, но на левом предплечье уже показался камень. Нефрит. Это было необычно. Как правило, прорастали карнеол, яшма, лунный камень…

– От него уже и пахнет как от гоила.

Из теней, отбрасываемых разрушенными стенами, появилась лисица. Мех ее был таким рыжим, словно его окрасила сама осень. На задней лапе виднелись бледные бороздки шрамов. Почти пять лет назад Джекоб освободил Лиску из железных лап браконьерского капкана, и с тех пор она охраняла его сон, предупреждала об опасностях, которых не замечали его несовершенные человеческие органы чувств, и давала советы, которым лучше следовать.

– Чего ты ждешь? Разбуди его и отведи назад! Мы тут уже несколько часов. – В ее голосе явственно слышалось нетерпение. – Мы ведь сюда для этого пришли, да?

Джекоб взглянул на спящего брата. Да, для этого он и привел Уилла назад к башне: чтобы вернуть его в родной для них обоих мир. Но как ему там жить с кожей, которая превращалась в нефрит?!

Джекоб зашел под арку ворот, где висели обугленные остатки замковых ворот. Какой-то домовой шмыгнул прочь, когда на него упала тень Джекоба. Ростом он был не больше мыши, с красными глазками над острым носом, в пошитых из ворованной человеческой одежды штанишках и рубашке. Руины ими кишмя кишели.

– Я передумал, – сказал Джекоб. – В другом мире ему ничто не поможет.

Джекоб уже давно пытался рассказать Лиске о мире, откуда пришел, но она и слышать об этом не хотела. Ей хватало того, что она знала: из места, куда он слишком часто исчезал, Джекоб возвращался с воспоминаниями, которые следовали за ним как тень.

– Ну и?! Как по-твоему, что с ним будет здесь?

Лиска этого не произнесла, но Джекоб знал, о чем она думает. В ее мире мужчины убивали собственных сыновей, как только замечали, что у них в коже прорастает камень. Но Джекоб не сомневался: если есть какое-то средство от прорастания камня, то они найдут его здесь.

У подножия холма, где высились руины, в сумерках терялись красные крыши Шванштайна, а в домах зажигались первые огни. В первый год жизни в зазеркальном мире Джекоб работал там на одной из конюшен, где путешественники оставляли лошадей. Издали город напоминал картинку с жестяной коробки из-под имбирных пряников. Но сходство нарушали высокие фабричные трубы, посылающие дым в вечернее небо. Новая магия… Так называли в этом мире технологии и науку. Но камень в теле создавали не механизированные ткацкие станки и не прочие достижения современности, а древнее колдовство. Оно обитало на холмах и в долинах этого мира, в его реках и морях, цветах и деревьях, в семимильных сапогах, ведьминых иглах и во множестве других волшебных вещей, поиск которых Джекоб сделал своим ремеслом.

На стену, где в тени спал Уилл, опустился золотой ворон. Джекоб прогнал его, пока тот не успел прокаркать одно из своих мрачных проклятий.

Брат стонал во сне. Человеческая кожа уступала камню не без борьбы. Джекоб ощущал боль Уилла как собственную и впервые проклинал зеркало. Долгие годы в тот, другой мир его возвращала только любовь к брату – всегда по ночам, когда он был уверен, что мать спит. Слишком сложно было вновь уходить, видя ее слезы. Уилл же только обхватывал руками его шею и спрашивал, что он ему принес. Башмачок домового, шапочку дюймовика, пуговицу из эльфова стекла, клочок чешуйчатой кожи водяного – Уилл прятал подарки Джекоба за книжки, а потом умолял брата рассказать что-нибудь еще о мире, где он находил такие сокровища, пока на выцветшие обои не падали первые лучи утреннего солнца, и, как только Уилл засыпал крепким сном, Джекоб украдкой уходил за зеркало.

Он взял рюкзак:

– Я скоро вернусь. Если он проснется, скажи, чтобы ждал меня. Не позволяй ему возвращаться в башню.

– А куда ты идешь? – заступила ему дорогу лисица. – Ты не сможешь ему помочь, Джекоб.

– Знаю. Но я должен попытаться.

Лиса проследила взглядом, как он направляется к полуразрушенной лестнице, ведущей вниз по склону холма. Единственными следами на поросших мхом ступеньках были его собственные. Развалины считались проклятыми. Жители Шванштайна рассказывали сотни историй о пожаре, уничтожившем охотничий замок, когда-то стоявший на холме, но прошли годы, а Джекоб так и не знал, кто оставил в башне зеркало. И куда подевался отец.

В сжатом поле все еще пахло кровью – так пахнет на всех полях сражений. Лошадь Хентцау привыкла к этому запаху, как и его солдаты. Дождь наполнил окопы жидкой грязью, а за брустверами, сооруженными с обеих сторон, землю покрывали винтовки и простреленные каски. Конские и людские трупы Кмен приказал сжигать, прежде чем они разложатся и отравят воздух вонью. Своих же солдат король, по гоильскому обычаю, оставил лежать там, где они пали. Пройдет совсем немного дней, и их будет не отличить от выступающих из истоптанной земли камней, а головы тех, кто проявил себя в сражениях особенно геройски, отослали в королевскую крепость, чтобы окаймить ими подземную аллею славы мертвых.

Еще одно сражение. Хентцау устал от них, но надеялся, что это на какое-то время последнее. Императрица наконец выразила готовность к переговорам, и даже Кмен хотел мира. Хентцау прикрыл рукой рот, когда ветер принес с возвышенности пепел их павших врагов. Шесть лет на поверхности земли, шесть лет без щита земли между ним и солнцем. Глаза его болели от дневного света, а кожа под воздействием воздуха стала пористой, как ракушечный известняк. Кожа Хентцау напоминала коричневую яшму. Не самый благородный цвет кожи для гоила. Хентцау первым из яшмовых гоилов дослужился до высших армейских чинов. Но до Кмена у гоилов и короля-то не было, и Хентцау нравилась его кожа. Яшма маскировала куда лучше, чем оникс или лунный камень.

Ставка Кмена располагалась неподалеку от поля битвы – в охотничьем замке одного императорского генерала, павшего в сражении, как и большинство его офицеров.

Ворота охраняли два поста гоилов. Когда Хентцау проскакал мимо них, они отдали честь. Его называли гончим псом короля. Его яшмовой тенью. Хентцау служил Кмену с тех пор, как тот впервые бросил вызов остальным предводителям. Чтобы всех их убить, потребовалось два года, и после этого гоилы возвели на трон первого короля.

По обеим сторонам дороги, ведущей от ворот наверх, к охотничьему замку, стояли статуи. Хентцау не переставало забавлять, что люди, испытывая отвращение к его соплеменникам, своих богов и героев увековечивают в каменных копиях. Даже мягкокожим приходилось признавать, что в этом мире вечен только камень.

Окна в замке они заложили, как делали во всех своих сооружениях, но Хентцау полегчало, лишь когда он спустился по лестнице в подвалы и его наконец окружила благодатная тьма, какая бывает только под землей. В просторных сводчатых помещениях, когда-то заполненных припасами и охотничьими трофеями, теперь располагался генеральный штаб Кмена, а глаза гоилов в темноте не нуждались ни в лампах, ни в свечах.

Кмен. Его имя на их языке означало не что иное, как «камень». Отец Кмена управлял одним из нижних городов, но отцы у них большой роли не играют. Гоилов растят матери, а с девяти лет они считаются взрослыми и полагаются только на себя. В этом возрасте большинство из них исследуют Нижний мир с его хрустальными пещерами, черными озерами и окаменелыми лесами, доказывают свою храбрость, спускаясь все глубже и глубже – к Затерянным дворцам с их зеркалами и серебряными колоннами, пока жара не становится невыносимой даже для гоильской кожи. Но Кмена никогда не интересовали глубины его мира. Его завораживал Верхний мир. Какое-то время он жил в одном из пещерных городов, которые они построили у поверхности земли: в нижних городах свирепствовала медная чума. Когда одна его сестра погибла во время нападения людей, он начал изучать их оружие и военные стратегии. В девятнадцать лет Кмен завоевал один из их городов. Первый из многих…

Когда охранники подали Хентцау знак пройти в служащее центральным командным постом помещение склада, Кмен стоял у стола, на котором каждое утро реконструировались позиции противников. Выиграв первое сражение, он велел изготовить фигурки: солдаты, канониры, меткие стрелки, всадники для обозначения кавалерии… Гоилы были из карнеола, войска императрицы маршировали в мундирах из кости ящериц, Лотарингия носила золото, солдат Альбиона сделали из меди. Кмен разглядывал фигуры, нависая над ними, словно искал способ победить всех одним ударом. Он был в черном, как всегда, когда снимал военную форму. Заботился о том, чтобы его матово-красная кожа выглядела огненной. Никогда прежде карнеол не был главным цветом предводителей гоилов. Столетиями цветом их знати был оникс.

Возлюбленная Кмена была, как всегда, одета в зеленое – слои изумрудного бархата окутывали ее подобно цветочным лепесткам. Даже самая красивая гоильская женщина меркла перед ней, как галька рядом с отшлифованным лунным камнем, но Хентцау приказал своим солдатам не смотреть на нее. Старый гоил давно не верил в сказки, но верил во все, что рассказывали о феях и влюбленных недоумках, которых те одним взглядом превращали в чертополох или беспомощно трепыхающуюся рыбу. Их красота была губительнее паучьего яда. Их всех породила вода, и Хентцау страшился их так же, как и морей, что глодали скалы его мира. И за этот страх он ненавидел их больше всего.

Темная Фея улыбнулась, словно прочла его мысли. Многие были убеждены, что они это умеют, но Хентцау не сомневался: Темная давно убила бы его за то, что он о ней думает. Она была из них самой могущественной, – может, из-за этого ее и прогнали собственные сестры.

Повернувшись к ней спиной, он поклонился своему королю:

– Мне передали, что я нужен вам, чтобы кого-то найти.

Кмен взял одну из фигурок из ящеричной кости и отставил ее в сторону. Каждая считалась за сотню солдат.

– Да. Ты должен доставить ко мне человека, у которого во плоти прорастает камень.

Хентцау быстро взглянул на Фею:

– И как я это сделаю? Таких уже тысячи.

Человекогоилы. Они безжалостно сражались со своими прежними соплеменниками, но Хентцау испытывал к ним такое же отвращение, как и к Фее, чье колдовство их создало. Гоилы всегда пользовались своими когтями для убийства, но теперь Темная Фея сделала их орудием своей черной магии. Как и все ее сестры, Темная не могла родить детей – вот и дарила Кмену сыновей, когтями его солдат засевая камень в плоть его врагов.

– Не волнуйся. Этого человека легко отличить от других. – Кмен отставил в сторону еще две фигурки из ящеричной кости. – У него в коже прорастает нефрит.

Постовые быстро переглянулись, но Хентцау лишь нахмурился, не веря собственным ушам. Лавовые люди, что варят кровь земли, безглазая птица, которая все видит, – и гоил с нефритовой кожей, который сделает непобедимым своего короля… Россказни для детей, чтобы расцветить этими картинками подземную тьму.

– Я велю расстрелять разведчика, который вам все это рассказал. – Хентцау потер зудящую кожу. Чертов холод, из-за него он скоро будет похож на треснувший кувшин. – Нефритовый гоил – это все сказки! С каких пор вы путаете их с реальностью?

Постовые, встревожившись, опустили головы. Любой другой поплатился бы за такие слова жизнью, но Хентцау знал, что Кмен любит его за честность. И за то, что он по-прежнему его не боится.

– Это приказ! – сказал Кмен так буднично, будто не заметил насмешки Хентцау. – Найди его. Он ей снился.

Ах вот оно что.

Фея огладила бархат своего платья. Шесть пальцев на каждой руке, каждый палец – для отдельного заклинания. Хентцау почувствовал, как в нем просыпается гнев, гнездящийся в каменной плоти всех гоилов. Если нужно, он умрет за своего короля, но гоняться за тем, что привиделось во сне его любезной, – дело другое.

– Королю гоилов, чтобы стать непобедимым, не нужен нефритовый гоил!

Король. Язык гоила так и не привык выговаривать это слово. Но даже Хентцау уже робел обращаться к Кмену только по имени.

– Найди его! – повторил тот, глядя на Хентцау как на чужого. – Она говорит, это важно, и до сих пор она не ошибалась.

Фея встала рядом с Кменом. Хентцау представил, как сворачивает ее бледную шею, но его не утешило и это. Она бессмертна и однажды будет наблюдать за тем, как умирает он. Он и король. И дети Кмена, и дети его детей. Все они для нее просто смертные игрушки. Но Кмен любит ее. Больше, чем обеих гоильских жен, подаривших ему троих дочерей и двоих сыновей.

Потому что она его околдовала!

– Я видела его в Черном лесу. – Даже голос у нее звучал как вода.

– В лесу более шестидесяти квадратных миль!

Фея вновь улыбнулась. Не иначе представила, как он, по-рыбьи хватая ртом воздух, корчится у ее ног. Хентцау чуть не задохнулся от ненависти.

– Похоже, вам нужна помощь. – Ее явно тешило то, как он напрягся в тревоге, когда, подняв шестипалые руки, она вынула из волос скреплявшие их шпильки с жемчугом. Распущенные волосы доходили ей до пояса. Многие сравнивали их с тончайшей медной проволокой или с красным золотом, но, на взгляд Хентцау, они были цвета спекшейся крови. Когда она провела по ним руками, из-под пальцев у нее выпорхнули черные мотыльки – с бледными пятнами в форме черепов на крылышках.

Мотыльки роем полетели к постовым, и те стремительно распахнули двери. Солдаты Хентцау, ожидающие за дверью в темном коридоре, тоже поспешно отпрянули. Все они знали, что мотыльки Феи способны прокусить даже кожу гоилов – и что жертвы этих укусов редко выживают.

– Они дадут тебе знать, как только обнаружат нефритового гоила, – сказала Фея, вновь скрепляя волосы в высокую прическу. – И ты приведешь его ко мне.

Его люди таращились на нее в открытую дверь.

Феи.

Будь они все прокляты, они и ночь, когда самая темная из них внезапно объявилась в их лагере. После третьего сражения, их третьей победы. Она возникла среди шатров, будто ее призвали стоны раненых. Хентцау заступил ей дорогу, но она просто прошла сквозь него, как вода сквозь пористый камень, – и украла сердце Кмена, чтобы заполнить им собственную бессердечную грудь. Признаться, самое лучшее оружие гоилов сеяло среди их врагов куда меньше страха, чем чары Темной. И все же Хентцау был уверен, что они выиграли бы эту войну и без нее – и победа была бы намного слаще.

Кмен наблюдал за ним. Нет, Фея не умела читать мысли Хентцау, зато их без труда читал Кмен.

Хентцау прижал кулак к сердцу – этим жестом все гоилы традиционно выражают глубокое уважение.

– Я найду этого человекогоила, – сказал он. – Если он и правда не просто сон.

Выйдя на яркий дневной свет, от которого мутнели глаза и трескалась кожа, он все еще чувствовал взгляд Феи и не мог припомнить, чтобы когда-нибудь так сильно кого-то ненавидел.

КОРНЕЛИЯ ФУНКЕ – самая успешная и известная в мире немецкая детская писательница. Сейчас она живет в Малибу (Калифорния), но свою карьеру писателя и иллюстратора начинала в Гамбурге. Получив образование педагога, а затем и художника-графика, она работала внештатным иллюстратором детских книг. Истории, к которым она рисовала картинки, нравились ей не всегда, и она начала писать сама.

Большим успехом пользуется ее серия «Дикие курочки», книги «Повелитель драконов» и «Король воров», принесший Корнелии Функе всемирную известность. Трилогия «Чернильный мир» и серия «Зазеркалье» возглавили списки бестселлеров по всему миру.

Корнелия Функе написала уже более шестидесяти книг, которые переведены более чем на пятьдесят языков. Многие из них были экранизированы, например: «Руки прочь от Миссисипи», «Король воров», «Дикие курочки» и «Чернильное сердце». Но ее популярность и влияние в области литературы выражаются и полученными премиями, и многочисленными наградами.

Больше информации об авторе вы найдете по ссылке: www.corneliafunke.com