THE SHORTEST HISTORY OF ITALY

Ross King

© Ross King, 2024

© Alan Laver, maps and illustrations, 2024

© John Gilkes, maps, 2024

© Леоненко М. Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри^®

Набитые людьми лодки бьются в неспокойных волнах. Начинается буря. Беженцы штурмуют Средиземное море в поисках пристанища. Голодные, измученные и напуганные, они покидают своих близких или гибнут в пути – тогда их хоронят спешно, тут уж не до ритуалов. Их гонит мечта о новой земле, она же заставляет напряженно ждать на берегу хорошей погоды – и угрюмых оборванных незнакомцев, говорящих на языке врага. Их предупреждали, что это будет опасное путешествие. Что переплыть узкий пролив сложно, а то и вовсе невозможно.

Удар грома – и нос головного судна резко дергается в сторону, у кормчего ломается весло. Беспомощную лодку несет на отмель, которая выступает из морской пены, зловеще поблескивая опасными хребтами. Кораблик трижды крутится вокруг своей оси, черпая бортами воду и разбрасывая во все стороны людей и их пожитки. Маленькая флотилия отчаянно пытается пристать к берегу, сражаясь с бушующей стихией. И вот сквозь сплошные потоки дождя люди замечают пригодную для швартовки бухту – полоску тихой воды среди мощных скал, ощетиненных деревьями. «…стосковавшись по суше, троянцы / На́ берег мчатся скорей, на песок желанный ложатся»[1] [1].

Так начинается «Энеида» Вергилия, выпущенная в 19 г. до н. э. Поэма пересказывает легенду об Энее и его товарищах, покинувших развалины Трои и прибывших в Италию – после кораблекрушения и других бед, – где они стали прародителями римлян. Описанные Вергилием невзгоды троянцев, прибившихся к северному побережью Африки, подозрительно напоминают современный европейский кризис с мигрантами, когда сотни тысяч беженцев из Африки и с Ближнего Востока на надувных лодках и других ненадежных плавсредствах пытаются пересечь Средиземное море, надеясь начать новую жизнь в Европе. Италия стала для них естественным пунктом назначения благодаря близости к Ливии и Тунису ее южной оконечности, а также островов Сицилия и Лампедуза. В 2015 г. на итальянские берега высадилось более 150 000 мигрантов, почти 3000 погибли в пути. Год спустя тем же маршрутом до заветной цели добралось еще 180 000 с лишним.

Социальные, политические, экономические и культурные последствия кризиса для Италии только предстоит оценить. И тем не менее самый устойчивый миф о происхождении страны связан, как утверждает Вергилий, с беженцами из разоренных войной земель, которые приплывают к итальянским берегам и становятся (спасибо блистательным потомкам Энея) «мира владыками», «одетым тогами племенем», как с гордостью называет их Вергилий[2] [2]. Достижения римлян сложно переоценить. Сначала республика, потом империя – почти тысячу лет при римлянах Апеннинский полуостров оставался одним из мощнейших и влиятельнейших центров политической и культурной жизни. Еще через тысячу лет, во времена Возрождения XV–XVI вв., Италия снова станет колыбелью великой цивилизации. И, наконец, вот уже два тысячелетия она является столпом христианства на Западе – а значит, продолжает находиться в эпицентре всего западного мира.

Это история в первую очередь географического объекта, где на протяжении тысячелетия уживается множество обществ и культур. Несомненно, Италия всегда была – и остается – хорошо понятным географическим явлением (пусть и с некоторыми серыми зонами, как мы вскоре увидим). Немногие страны имеют столь четко очерченные естественные границы. Излишне объяснять, почему ее называют Lo Stivale – «сапог», легко узнаваемый силуэт которого с севера очертили горы (Альпы), а с трех остальных сторон – моря (Адриатическое, Ионическое, Лигурийское, Тирренское). Немногие государства могут похвастаться такой богатой природой и чудесным (по большей части) климатом. Данте и Петрарка воспевали в стихах свой il bel paese («пленительный край»[3], «край прекрасный»[4]), а один греческий историк писал в I в. до н. э., что «в стране полно всего для удовольствия и пользы»[5] [3]. Однако Италия – нечто большее, чем горы, береговая линия, реки и равнины. Это прежде всего люди, там рожденные и жившие – или, как в случае с Энеем и остальными троянцами, туда переехавшие. Данная история, я надеюсь, хотя бы некоторым из них отдаст должное. А еще покажет, что дать определение «Италии» и «итальянцам» в действительности намного сложнее, чем обнаружить на карте характерную форму сапога.

Описанное Вергилием начало заселения Италии нельзя назвать полной выдумкой. Части Сицилии и южной оконечности материка действительно постепенно обживались греческими эмигрантами, приплывшими из-за Ионического моря. Вследствие перенаселенности и голода в Греции и на Эгейских островах в VIII в. до н. э. потоки беженцев хлынули на запад – так началась колонизация Сицилии и южного побережья Апеннинского полуострова. Греки обнаружили там плодородные земли, избыток воды и пищи, здоровый климат. Территории Сицилии и Южной Италии, где селились вновь прибывшие, римляне стали называть Magna Graecia (Великая Греция). Там появились города, в том числе Неаполис (Новый город), сегодняшний Неаполь, и Тарас (Таранто), основанный выходцами из Спарты. Грек Дионисий Галикарнасский, современник Вергилия, приводит предание, согласно которому слово «Италия» начали употреблять эти самые греческие эмигранты, и восходит оно к мудрому и справедливому царю Италу, который правил регионом, известным сегодня как Калабрия. То есть, если верить данному свидетельству, само слово «итальянцы» поначалу относилось не к аборигенам, а к греческим колонистам, облюбовавшим юг полуострова.

Возможно, царя Итала никогда не существовало, но нет сомнений, что греки на протяжении 500 лет своего политического и культурного доминирования оказывали огромное влияние на юг региона. Помимо прочего, они принесли с собой алфавит. Из этой интеллектуальной творческой среды вышли гениальные ученые и философы – Архимед, Эмпедокл, Пифагор. Последний эмигрировал в город Кротон с Эгейского острова Самос примерно в 529 г. до н. э. и основал там религиозно-философское сообщество духовного и политического обновления. Кроме того, цивилизация Великой Греции оставила после себя впечатляющие памятники. Величественный амфитеатр в Сиракузах – где драматург Эсхил ставил одну из своих трагедий в 450-х гг. до н. э. – дожил до наших дней в отличном состоянии. Греческие храмы в Пестуме, на материке, и в Долине храмов близ Агридженто, на Сицилии, тоже сохранились – они входят в число важнейших архитектурных сокровищ Италии.

В VIII в. до н. э. греческие колонисты стали лишь последней из многочисленных миграционных волн в Италию. В бронзовом веке (примерно 1150–950 гг. до н. э.) полуостров по всей своей длине и ширине стал домом для целой мозаики этнических групп. Большинство из них были потомками поселенцев, пришедших из-за Альп во время длившихся столетиями индоевропейских миграций – мощного человеческого потока, хлынувшего в Европу с территорий, расположенных севернее Черного и Каспийского морей (сегодняшние Украина и юг России). Кельтские племена заселили обширные пространства на севере между рекой По и Альпами. Лоскутное одеяло из родственных народов, которые большей частью говорили на индоевропейских языках, как бы сползало по полуострову вниз, покрывая собой территории Центральной и Южной Италии. Одним из этих языков был оскский – по имени осков, древних обитателей региона к югу от места, которое потом станет Римом. В число говоривших на нем входили такие племена, как сабины и их боковая ветвь, самниты.

Более загадочно происхождение цивилизации, возникшей севернее мест проживания оскских племен, – этрусков. Они расселились по древней Этрурии – прекрасным плодоносным землям Центральной Италии, которые сегодня в основном входят в Тоскану. И были до такой степени уникальны, что отличались лингвистически от остальных пришельцев бронзового века на полуостров: этрусский не относился к индоевропейской языковой семье, в отличие от того же оскского. Что заставляет задуматься: откуда и когда пришли этруски, если случилось это не во время данной великой миграции? Их происхождение и сегодня является предметом огромного количества догадок и дебатов, хотя недавние исследования ДНК указывают на вероятность миграции этрусков из той же Черноморско-Каспийской степи, что и другие индоевропейские племена [4].

Этруски представляли собой одну из самых влиятельных политико-культурных сил на Апеннинском полуострове примерно с 800 по 500 гг. до н. э., что совпало с расцветом Великой Греции на юге. Были они умелыми ремесленниками, мастерами по металлу, мореходами и колесничими, очень ценили статус, обожали развлечения и роскошь. Однако к 400 г. до н. э. этруски, как и греческие, и кельтские племена, столкнулись с конкурентом – относительно новой и все более непреодолимой силой, поднимающейся на полуострове.

В какой-то момент в X в. до н. э. или раньше еще одно племя, известное как латины (что означает «народ равнин»), расселилось по региону, распростершемуся на 80 км к югу от низовий Тибра до современной Террачины. По легенде, к началу VIII в. до н. э. кусок этой земли находился под властью царя Нумитора, столицей царства была Альба-Лонга (точное место ее – предмет незатихающих споров). И тут впервые в нашем повествовании являет себя братская вражда, вскоре ставшая преобладающей темой в римской истории: Нумитора смещает с престола его младший брат Амулий. И хотя он позаботился о том, чтобы вынудить Рею Сильвию, дочь правителя, стать весталкой[6], она вскоре родила двух близнецов. Отцом малышей Рея объявила не кого-нибудь, а бога войны Марса. Амулий приказал утопить младенцев в Тибре, однако несознательные слуги просто бросили корзинку с мальчиками в медленные речные воды, которые вскоре вынесли ее на берег.

Та самая знаменитая волчица услышала детские крики, материнское сердце дрогнуло, и она начала выкармливать близнецов. Сыновья Марса выросли сильными и смелыми, убили Амулия и восстановили на троне своего деда. Оставив в его опытных руках Альба-Лонгу, энергичные молодые люди решили основать новый город, который вырастет на берегах Тибра – там, где их нашла волчица.

И снова «братская любовь». Ромул выбирает подходящее место на холме Палатин и начинает очерчивать периметр с помощью плуга, в который запряжен вол. Рем же находит другое место, немного юго-западнее, на холме Авентин. Чтобы разрешить спор, братья обращаются к ауспициям: в этрусской традиции для выяснения воли богов использовали самые разные знаки природы, в том числе поведение птиц. Первым знак получает Рем: шесть птиц летят в сторону Авентина. Но потом Ромул на Палатине замечает двенадцать стервятников. Что важнее: знак, полученный первым, или количество птиц? Похоже, воля богов не очень ясна. Вспыхивает жестокий спор, в котором Ромул убивает Рема. После этой смертельной схватки Ромул оказывается единоличным правителем в городе, который отныне будет носить его имя – Рим (лат. Roma). По легенде, случилось это 21 апреля 753 г. до н. э.

Итак, новому городу нужны люди. Построив стены и другие защитные сооружения, Ромул начинает набирать жителей. Он открывает ворота для всех желающих, и очень скоро сюда устремляется разношерстная братия: в основном беглые рабы и те, у кого проблемы с правосудием. Большинство из них – мужчины, для которых Ромулу теперь приходится искать женщин. Однако из-за лихости этой «банды» люди в окрестных поселениях не горят желанием отдавать за них своих дочерей. Тогда правитель прибегает к отчаянной стратегии – массовому похищению. Пообещав соседнему племени сабинян игры и другие развлечения, он приглашает их в город, а в разгар праздника его молодцы обнажают мечи и начинают силой забирать молодых женщин (сюжет, где полуодетые девы, в ужасе извиваясь, простирают к небу руки, в будущем очень полюбится художникам типа Никола Пуссена).

Таковы легенды об основании Рима: ссора, закончившаяся братоубийством; население, состоящее из бандитов, рабов и перебежчиков; массовое похищение, обеспечившее все эти отбросы общества женщинами, а город – будущими детьми. И тем не менее данное объединение разного рода неудачников, беглецов и невольниц станет источником самой могущественной силы, какую только знал древний мир.

Ромул был первым из семи легендарных римских царей, правивших с 753 по 509 гг. до н. э. Последний из них, Луций Тарквиний Гордый, или Тарквиний II, украсил Рим грандиозными строениями и расширил его территорию благодаря агрессивной внешней политике. Однако закончил он царствовать, согласно легенде, после того, как его сын Секст Тарквиний изнасиловал замужнюю женщину по имени Лукреция, которая в итоге совершила самоубийство (еще один излюбленный сюжет художников). Эта смерть была отмщена другом ее мужа Луцием Юнием, который получил прозвище Брут (Brutus, «тупой»), потому что разыгрывал из себя идиота, чтобы выжить при тирании Тарквиния. Брут выставил ее тело на всеобщее обозрение и призвал жителей Рима отомстить за невинную смерть и избавиться от тиранов. Тарквиния заслуженно низвергли, с монархией было покончено. Следующие 482 года Рим будет республикой, а вместо царей с IV в. до н. э. будут ежегодно избираться два консула, которые командуют армией и созывают сенат – совещательный орган, состоящий из 300 граждан. Название этого института, который проживет еще с тысячу лет, происходит от senex («старик») – потому что в теории предполагалось, что входить в него будут мудрые седоголовые старцы. В итоге Римская республика эволюционирует в политическую систему – ее будут широко копировать в мире, – где управление государством разделено на три ветви: исполнительную (два консула), законодательную (сенат и другие ассамблеи) и судебную (судьи и священники).

Большинство должностей, включая консульскую, были выборными. Слово «кандидат» пошло от следующей традиции: тот, кто претендовал на голоса избирателей, появлялся на публике в белой одежде – toga candidata (от лат. candidus, «белый»). Политическую кампанию называли ambitio – вот откуда взялись наши «амбиции». А слово ambitio, в свою очередь, идет от ambire, «обходить», – потому что одетые в белое кандидаты, подобно сегодняшним политикам, шли «в народ», жали руки. Часто их сопровождали рабы, обязанностью которых было запоминать фамилии важных голосующих. Кандидаты писали свои имена красным на стенах зданий, часто провозглашая себя virum bonum – «хорошими парнями». При раскопках в Помпеях было найдено пожелание одного потенциального политика по имени Квинкций его оппонентам: «Место того, кто голосует против него, – среди ослов!» [5]

Институциям Римской республики вскоре пришлось достаточно «заматереть», чтобы управлять большим количеством людей, расселившихся по обширным территориям. В 509 г. до н. э. Апеннинский полуостров все еще оставался винегретом из разных цивилизаций: кельты и этруски к северу от Рима, самниты и другие племена в горах к югу и востоку, греки – вдоль южного побережья. Римская республика часто конфликтовала с многочисленными соседями. Беда пришла где-то году в 390-м до н. э., когда на город напало племя мигрирующих галлов. В результате встал вопрос о необходимости возведения защитного сооружения – Сервиевой стены (руины которой до сих пор можно увидеть, в частности, около вокзала Термини). Семьдесят лет спустя, после поражения от самнитов, поверженные римские солдаты были подвергнуты унизительной церемонии «прохождения под ярмом» (sub iugum)[7]. Однако уже к началу III столетия до н. э., благодаря серии завоеваний и альянсов, почти весь полуостров – включая Великую Грецию – входил в состав Римской федерации. Таким образом, полуостров постепенно превращался из земли греческих, этрусских, кельтских (галльских) городов – в которых жили племена, говорившие на разных диалектах, проводившие разные обряды и формировавшие разные союзы, – в нечто больше похожее на политическое, культурное и языковое объединение.

Один из великих секретов успеха римской экспансии – то, как завоеватели обращались с завоеванными народами. Бывшие противники становились у них так называемыми социями (лат. socii, «союзники, партнеры»). Римляне создали систему альянсов с ними – что-то вроде союза племен и городов-государств во главе с Римом. Основной обязанностью союзников было при необходимости поставлять метрополии воинов – это можно назвать своего рода рекрутской повинностью. Взамен они получали защиту и часть добычи, и все так или иначе были повязаны с Римом.

Господство Рима вскоре распространилось далеко за пределы Апеннинского полуострова. С середины III в. до 168 г. до н. э. римляне воевали с карфагенянами, а потом с македонскими царствами, возникшими после смерти Александра Великого в 323 г. до н. э. Победив в этих длительных кровавых битвах, они к 168 г. до н. э. фактически стали повелителями всего известного мира.

Первой великой цивилизацией, павшей под безжалостным римским натиском, стали карфагеняне. Карфаген был основан финикийцами из Тира на северном побережье Африки (сегодняшний Тунис) в 814 г. до н. э. Быстро ставший одним из богатейших и могущественнейших государств Средиземноморья, он контролировал западные морские пути и расширял свое влияние дальше – по верхней кромке Африканского континента (где сейчас Ливия и Марокко), а также на Сицилию, Сардинию и юг Испании. Карфагеняне сохраняли хорошие отношения с Римом, пока тот в середине III в. до н. э. не поглотил Великую Грецию.

Между 264 и 146 гг. до н. э. Рим и Карфаген трижды воевали (Пунические войны: римляне называли карфагенян poeni – от греческого названия финикийцев). Во время самой известной из них – Второй Пунической – великий карфагенский полководец Ганнибал весной 218 г. до н. э. выступил в поход, растянувшийся на 1500 км, с испанского юга через Пиренеи, а потом и Альпы, в Италию – с армией, включавшей батальон из 37 боевых слонов.

Путешествие из Южной Испании до долины реки По заняло пять месяцев и стоило жизни многим воинам Ганнибала: античный историк Тит Ливий пишет о 36 000. Также карфагенский полководец потерял почти всех слонов – в основном из-за нехватки продовольствия. Особенно впечатляющим достижение Ганнибала выглядит, если учесть, что его измученная, обескровленная армия нанесла римскому войску несколько поражений, послуживших прелюдией к самому громкому его триумфу – в Апулии, в битве при Каннах в августе 216 г. до н. э. карфагеняне бились с превосходившими их силами противника. Тогда благодаря гениальному тактическому маневру Ганнибал окружил и беспощадно уничтожил множество римлян: согласно историку Полибию, в тот день пало 70 000 воинов – это, возможно, наибольшее количество потерь, которые до настоящего момента несла какая-либо западная армия за один день сражений. Рим накрыло такой паникой, такой волной беспросветного отчаяния, что в попытке задобрить разгневавшихся богов там пошли на крайние меры: две пары – греческая и кельтская – были закопаны живьем в центре скотного рынка. Это – один из немногих случаев человеческих жертвоприношений римлянами.

Однако Рим не пал. Постоянный рефрен всей римской истории – ужасающее, унизительное поражение (от тех же галлов и самнитов), за которым следует чудесное спасение. После Канн казалось, что Ганнибал двинется прямиком на Рим, до которого оставалось всего 400 км. Войдя в роль освободителя италийских народов от римских завоевателей, он хорошо понимал, что шансы на успех зависят от того, перейдут ли на его сторону союзники Рима на полуострове – те самые соции, из которых состояла федерация независимых государств. Однако большинство племен, на сотрудничество с которыми надеялся Ганнибал, остались верны своим покровителям, и в результате он вместе со своей армией вынужден был на десять с лишним лет засесть на юге Италии. В 203 г. до н. э. римские войска под командованием Публия Корнелия Сципиона высадились в Африке, а Ганнибал был вызван в Карфаген. И через год, в битве при Заме, потерпел сокрушительное поражение от Сципиона, который благодаря этой победе получил прозвище Сципион Африканский.

Финальное противостояние двух сильнейших государств того времени, известное как Третья Пуническая война, закончилось разрушением Карфагена в 146 г. до н. э. В том же году римляне разгромили и другой великий древний город. Еще в 214-м они начали серию войн против македонян в ответ на поддержку последними Ганнибала во Второй Пунической войне. Греция была окончательно покорена всего через несколько десятилетий: македонские фаланги, непобедимые при Александре Великом, ничего не могли противопоставить римским легионам, в составе которых действовали манипулы – тактические единицы, маневренность которых шлифовалась в долгих войнах с самнитами. К середине II в. до н. э., после победы над македонянами, римляне уже вовсю сражались со своими бывшими партнерами, Ахейским союзом – объединением греческих городов-государств Центрального и Северного Пелопоннеса. В 146 г. до н. э. Рим нанес поражение Союзу в битве у стен Коринфа, богатейшего греческого города. Сенат постановил, что Коринф до́лжно сжечь, вывезя оттуда всё ценное, – так что победители не церемонились, проявив ужасающую жестокость. Город исчез с лица земли на целое столетие.

Победы над карфагенянами и греками фактически превратили Римскую республику в глобальную империю. Однако через несколько десятков лет грянул кризис, который будет продолжаться бóльшую часть следующего века и в итоге приведет к ее падению.

Одной из самых больших проблем, которые предстояло решать Риму, была его система землевладения. Присутствие в Италии Ганнибала с 218 по 203 гг. до н. э. – когда не прекращались захваты территорий и военные действия – привело не только к разрушению 400 городов (как хвастался сам полководец), но и к разорению сельскохозяйственных угодий: обе стороны сжигали посевы, убивали скот, учиняли расправы над местным населением. Все эти обстоятельства согнали с земли многих мелких фермеров, особенно на юге, где базировалось карфагенское войско. Их места в итоге заняли гораздо более крупные и богатые собственники, которые, поглотив огромные участки общественных земель, открыто смеялись над правилом «не больше 500 югеров (125 га) пахотной земли на человека»[8]. В 130-е гг. до н. э. попытку земельной реформы предпринял политик Тиберий Гракх, внук Сципиона Африканского. Он выступал за обязательное соблюдение закона о 500 югерах и более справедливое перераспределение захваченных территорий между бедными безземельными крестьянами. Его планы не понравились крупным землевладельцам и многим сенаторам (очень часто это были одни и те же люди). Его реформаторская деятельность внезапно оборвалась в 133 г. до н. э.: Гракха до смерти забили ножкой стула в сенате, тело выбросили в Тибр. Впервые за много веков в Риме произошло политическое убийство – мрачное предзнаменование грядущих событий.

Еще более серьезную угрозу, как и в прежние времена, представляли для республики войны с соседями. Мы уже видели, как успешно Рим воплощал в жизнь стратегию военных союзов, объединяя таким образом разношерстные племена, города и политические сообщества полуострова под своей властью. Данная коалиция периодически проходила суровую проверку на прочность – когда случалось что-то вроде вторжения Ганнибала, – но наиболее опасным испытанием стала так называемая Союзническая война в начале I в. до н. э. Которая закончилась, в сущности, объединением Италии на культурном, языковом и политическом уровнях.

В этой войне те самые соции, союзники, поднялись против Рима. Они требовали, в частности, римского гражданства – прав и привилегий, которые снобы-римляне ревностно от них оберегали, пренебрежительно называя своих союзников peregrini («иностранцы»). Гражданство сделалось важным вопросом во времена Тиберия Гракха: только римские граждане – не союзники – могли претендовать на получение земли по проекту его реформ. Восстание начали в 91 г. до н. э. марсы, оскскоговорящее племя, главный город которого, Маррувий, находился в 110 км к востоку от Рима. К ним вскоре присоединились другие племена: пицены, вестины, марруцины и самниты. Иногда этот конфликт называют Италийской войной с Римом: союзники, чтобы одним словом обозначить свое единство и противопоставить его Риму, начали называть свои земли «Италия». И тут мы обнаруживаем, помимо мифического царя Итала, другое, и более вероятное происхождение этого названия. Дело либо в архаичном оскском víteliú (от санскритского vatsá), что значит «теленок», либо в греческом ἰταλοί: «Поскольку быки, – позже отмечал один римский автор, – каковых в Италии было множество и для прокорма которых существовали многочисленные пастбища, по-древнегречески назывались ι̉ταλοί»[9] [1]. Более того, птицы и звери, включая быков, волов и телят, служили оскскоязычным народам тотемами. В любом случае, в 90 г. до н. э. восставшие дали ничем больше не примечательному городу в 160 км восточнее Рима, Корфиниуму, громкое новое имя – Италия. Там они разместили правительство и планировали сделать город своей столицей, когда Рим падет. Даже чеканили монету, на которой оскский бык попирал римскую волчицу.

Союзническая война собрала свою кровавую жатву с обеих сторон. По подсчетам историка Веллея Патеркула, чей прадед воевал на стороне Италийской коалиции, за два года погибло 300 000 человек. Наверняка это преувеличение, однако, выйдя из кровавого тупика, Рим согласился предоставлять союзникам гражданство. Теперь все на полуострове к югу от По будут гражданами Рима, частью единого политического пространства с одинаковыми правами и привилегиями. И еще – с все более и более унифицирующимся языком: скоро латынь распространится повсеместно, а различные оскские диалекты вымрут в ближайшие десятилетия. Единственный язык, который переживет доминирование латыни, особенно в городах Великой Греции и в среде образованных римлян, это греческий.

«Италия» была побеждена, но из пролитой крови родилась новая Италия. Всего через несколько десятков лет после Союзнической войны оратор и государственный деятель Цицерон произнесет речь, в которой заявит, что слава Рима и римлян построена на признании – и это доказано примером Ромула и сабинян – что «наше государство надо увеличивать, принимая в него даже врагов»[10] [2]. Традиционные враги Рима, такие как самниты, тоже становились его гражданами. Тем не менее единство на полуострове, да и внутри самого Рима, все еще оставалось хрупким и неустойчивым. Десятилетия, последовавшие за Союзнической войной, отмечены смертельными схватками между авторитарными военными лидерами, которые в конце концов столкнули Римскую республику в пропасть.

Этим лидерам очень помогли реформы, проводившиеся в римской армии в последнюю декаду II в. до н. э. полководцем и государственным деятелем Гаем Марием. Римская военная машина раньше функционировала за счет рекрутских наборов (слово «легион» – войсковая единица, состоявшая примерно из 4500 пехотинцев – происходит от корня leg-, «собирать»). Но учитывая, что солдатам приходилось самим покупать себе еду и вооружение, получая при этом лишь небольшую стипендию, бедные и неимущие исключались из службы. Захват Римом территорий в Испании, Африке и Греции требовал длительных походов и постоянного военного присутствия – это было совершенно неприемлемо для рекрутов в обычной армии, которым требовалось возвращаться домой, к сельскому хозяйству и бизнесу. Марий начал реформы, чтобы открыть военную службу для бедных, которым полагались не только победные трофеи, но и земля по окончании служения. Обеспечение войска подобными наградами (делавшими войну и покорение новых территорий совершенно необходимыми) стало обязанностью не государства, но полководца, которому легионы приносили присягу. Таким образом, появились более профессиональные, но по сути частные армии: они состояли из тысяч воинственных мужчин, поклявшихся в верности не Риму, а своему командиру.

Вскоре Гай Марий на себе ощутил последствия собственных реформ. Первое большое противостояние произошло в начале 80-х гг. до н. э. – между ним и его бывшим заместителем, Луцием Корнелием Суллой. Повод – выяснение, кто должен возглавить кампанию против Митридата VI, царя эллинистического Понта, обширной территории, включавшей значительную часть современной Турции и все побережье Черного моря. Сулла в итоге одержал над Марием верх благодаря исключительной жестокости в кровопролитной гражданской войне с огромным количеством жертв. В 81 г. до н. э. он провозгласил себя диктатором (древний, но редко употреблявшийся на практике титул) с широкими полномочиями, сделавшими его единоличным правителем римского мира. И эту высочайшую позицию он, как ни удивительно, через два года оставил, вернув власть сенату и народу.

Однако мир и стабильность так и не пришли в Римскую республику – скоро начался очередной раунд борьбы за власть. Одной из сторон выступил бывший союзник Суллы, Гней Помпей. Мало кто из смертных обладал таким несокрушимым чувством собственного величия. Большой поклонник Александра Македонского, Помпей добавил «Магнус» (Magnus, «великий») к своему имени, когда ему было всего 25, – показатель далеких устремлений и весьма высокой самооценки. После жестоких операций на Сицилии и в Африке у него появилось еще одно прозвище: adulescentulus carnifex («молодой мясник»). Он еще упрочил свою людоедскую славу в 71 г. до н. э., когда распял вдоль Виа Аппиа тысячи беглых рабов, подавив их восстание под предводительством гладиатора Спартака. Величайший же триумф Помпея случился на Востоке: он захватил Иерусалим, сделал Сирию римской провинцией и основал 39 городов, один из которых – в характерном припадке скромности – назвал «Помпейополис».

Успех Помпея в Азии и его популярность у римлян всполошили многих сенаторов, которые в итоге отклонили требование утвердить его начинания на Востоке и раздать ветеранам, как и было обещано, участки земли. Для достижения своих целей Помпей около 60 г. до н. э. (точная дата до сих пор обсуждается) вступил в альянс с другим амбициозным командиром и ловким политиком, которого опасались аристократы в Сенате, – Гаем Юлием Цезарем.

Родившийся в 100 г. до н. э. в семье знатного, но обедневшего рода, Цезарь приходился племянником Гаю Марию. Он также считал себя потомком Анка Марция, четвертого древнеримского царя, и не кого-нибудь, а самой Венеры – что даровало, как он утверждал, власть, присущую царям, и почтение, подобающее богам. К сорока годам он был восходящей политической звездой, пугавшей сенаторов весьма энергичным самопиаром. К этой коалиции добавилась и третья сторона: Цезарь, задействовав свои недюжинные дипломатические способности, помирил Помпея с Марком Лицинием Крассом, бывшим конкурентом Помпея, которого тот глубоко оскорбил, присвоив себе победу над Спартаком. Этот тайный союз мы (но не современники событий) знаем как Первый триумвират – бригаду «на троих», сочетание политического чутья Цезаря, военного авторитета Помпея и огромного состояния Красса, определенно, самого богатого человека в Риме.

Союз в итоге распался. Красс сошел со сцены в 55 г. до н. э., когда он, мечтая добиться военных триумфов «как у Помпея» и грохоча доспехами семи легионов, двинулся на Восток, чтобы атаковать парфян, империя которых простиралась по территории сегодняшних Ирана и Ирака. Вместо желанного успеха Красс нашел свою смерть на поле боя в Месопотамии, и парфяне использовали его голову как реквизит в одной из постановок Еврипида. Цезарь в своих военных кампаниях преуспел значительно больше. Он пошел маршем на север Альп и провел большую часть следующего десятилетия в Галльских войнах с кельтскими племенами. Обширные территории – в том числе сегодняшние северные регионы Франция и Бельгия – перешли под контроль Рима. Это стоило, по оценкам античных источников, порядка миллиона жизней. Повторяя азиатские успехи Помпея, он обзавелся замашками царя. Вскоре уже Помпей завидовал триумфам Цезаря: последние несколько лет он занимался гораздо более скромными делами из серии «хлеба и зрелищ» – организовывал поставки зерна и поединки диких зверей.

После завоеваний в Галлии Цезарь получил от сената приказ вернуться в Рим, предварительно сложив с себя полномочия командующего и распустив войско (этого требовали от всех полководцев, ступавших на римскую землю) – таков был проверенный временем способ предотвратить захват власти возвращавшимися из похода военными. Преодолев со своими закаленными в боях легионами Альпийские хребты, предположительно, в начале января 49 г. до н. э., Цезарь совершил один из самых знаменитых в истории переходов границы. Хотя начиналось все неблагоприятно: в сумерках он взял нескольких мулов, принадлежавших местной пекарне, и двинулся в путь, чтобы присоединиться к своему войску, однако вскоре факелы погасли и он сбился с дороги и какое-то время блуждал по темным тропам, пока не нашел проводника. А когда наконец добрался до границы с Италией, которую символизировала речка с названием Рубикон (вода в ней была рубиново-красноватого цвета), полководец произнес свою первую крылатую фразу: «Жребий брошен!» (по другой версии – «Да будет брошен жребий!»). Его 13-й легион, вооруженный до зубов, ступил на римскую территорию. Это вызвало такую панику, что римляне побежали из города, дабы укрыться в безопасности деревень, а деревенские бросились в город, ища безопасности там.

Помпей заверил сенат, что его войска будут биться с Цезарем, но они так и не появились – основная их часть была в тот момент в Испании, – и он, как и большинство сенаторов, тоже в панике бежал из Рима. Далее Цезарь долго и упорно преследовал Помпея: сначала через весь полуостров, по Виа Аппиа, от Рима до Брундизия (Бриндизи), потом – через Ионическое море в Греции (там, в Фарсалии, Цезарь наголову разбил войско своего противника) и до самого Египта. Там закончилась великолепная карьера Гнея Помпея – на морском берегу, по приказу 15-летнего правителя Птолемея XIII, брата Клеопатры: позже он преподнесет Цезарю в подарок голову его врага. А хитрая Клеопатра в качестве подарка презентует римскому полководцу саму себя: ее тайно пронесут к нему во дворец, завернутую в ковер. Впоследствии она родит сына с именем Цезарион (с греческого «Маленький Цезарь»).

Помпей и Красс погибли, и притязаниям Цезаря больше никто не угрожал. Вернувшись в Рим, он сел в сенате на золотой трон и завел привычку наряжаться в лиловую тогу (такую носили этрусские цари). Его профиль украшал римские монеты, его статуи – римские храмы. Однажды во время праздника на Форуме восседавшему на троне Цезарю преподнесли корону, однако окружающие не выразили восторга и он вынужден был поспешно устроить маленький спектакль «Отказ от короны». Но пристрастился носить лавровый венок, прикрывавший его лысеющую голову. А хуже всего, по мнению его оппонентов, принял титул dictator perpetuo («пожизненный диктатор») – это мало чем отличалось от позиции монарха. Само название поста заставляло сомневаться, что он когда-нибудь отдаст власть, как Сулла.

Непомерные амбиции Цезаря и радикальное сползание к единоличному правлению оказались для многих в Риме перебором. Заговор против него, в котором участвовало шестьдесят сенаторов, подготовили люди, которых Цезарь называл «бледными и тощими»[11] [3]: Гай Кассий Лонгин и Марк Юний Брут, последний – предположительно потомок Брута, основавшего Римскую республику. Покушение было совершено в одну из самых знаменитых дат в истории – мартовские иды (15 марта) 44 г. до н. э. В тот день он шел в сенат, который временно заседал в великолепном театре Помпея, потому что здание Сената сгорело восемью годами ранее во время ожесточенной стычки между враждующими фракциями. Там заговорщики нанесли ему двадцать три удара кинжалами. Единственным, от кого диктатор не пытался защищаться, был Брут, ранивший его в область паха. По словам историка Светония, Цезарь вымолвил при этом не «И ты, Брут?» на латыни (Et tu, Brute?), о чем все мы знаем благодаря Шекспиру, а произнес по-гречески: «И ты, дитя мое?» (καὶ σύ, τέκνον) [4]. (Ходили слухи, что Брут был незаконнорожденным сыном Цезаря.) После чего рухнул перед забрызганным кровью пьедесталом статуи Помпея.

Мотивы заговорщиков обсуждаются уже больше двух тысячелетий. Их действия оправдываются и осуждаются. Было ли это подлым убийством или идеалистическим патриотическим актом, который совершил Брут, «самый знатный из римлян»? Античные источники сообщают, что побуждения у убийц были самые разные, и не обязательно возвышенные. Многими двигало недовольство тем, что Цезарь – на самом деле или нет – мешал их карьерному росту. Брута могли толкнуть на этот шаг личные причины: обиды, нанесенные Цезарем его матери, Сервилии, которая долгое время была любовницей диктатора. Как бы там ни было, разнообразие и – в некоторых случаях – ничтожность резонов заговорщиков указывали на то, что у них не имелось ни единой цели, ни внятного плана восстановить Римскую республику после смерти Цезаря. Поэтому неудивительно, что за убийством последовало еще 12 лет хаоса и насилия.

На момент убийства Цезаря Римская республика существовала уже почти 500 лет. Однако, как мы выяснили, большую часть прошедшего века она переживала кризис за кризисом – гражданские войны, политическое насилие, паралич управления. В первые годы после смерти диктатора не было сделано ничего, чтобы укрепить осыпающийся фундамент республики, сотрясаемой амбициями авторитарных военных лидеров.

Брута и Кассия почитали – и при их жизни, и после – как защитников республиканских свобод. Тем не менее они сочли за лучшее покинуть Рим, когда начались массовые выступления против убийц диктатора, который щедро одаривал бедных. Эти двое бежали в Грецию, где были разгромлены войсками давнего соратника Цезаря, Марка Антония, и покончили жизнь самоубийством. Кассий покончил с собой, вполне вероятно, с помощью кинжала, который незадолго до того вонзил в тело Цезаря.

В ноябре 43 г. до н. э. оформился новый триумвират. В него вошли Марк Антоний и еще один сторонник убитого правителя, Марк Эмилий Лепид. Третьим стал внучатый племянник Цезаря, назначенный им лично наследником, Гай Октавий (Октавиан), в тот момент 20-летний и твердо решивший отомстить за двоюродного деда. И хотя каждый из них теперь именовался «триумвиром для восстановления государства», эта новая троица обеспечивала не больше стабильности, чем предыдущая. Политические расправы продолжались – в декабре 43 г. до н. э. был убит великий оратор и государственный деятель Цицерон, непоколебимый сторонник республики. Его голову выставили на всеобщее обозрение на Форуме, где в нее плевала и протыкала ее мертвый язык булавками третья жена Марка Антония, Фульвия (которую позже сменила сестра Октавиана, Октавия).

Очень скоро триумвират пал жертвой жесткой конкурентной борьбы. Октавиан ловко переиграл оппонентов – Лепида сразу же оттеснили на обочину, а флот Антония в сентябре 31 г. до н. э. был разгромлен флотом Октавиана в Ионическом море рядом с Акциумом, у северного побережья Греции. Антоний бежал в Александрию, где вскоре совершил самоубийство. За ним последовала его любовница Клеопатра, мать троих из его детей. Октавиан на всякий случай распорядился убить и Цезариона, 17-летнего сына Клеопатры и Цезаря.

Октавиан возвратился домой завоевателем Египта и единоличным правителем Рима. Унаследовав сказочное состояние Цезаря, внучатый племянник взял еще и его имя, став Гаем Юлием Цезарем Октавианом. В январе 27 г. до н. э. сенат изобрел для него титул «Август» («почитаемый, священный») – под этим именем он и вошел в историю. Последовавшие 40 лет его правления были относительно спокойными. Секрет успеха заключался в стиле управления. Не желая оттолкнуть римлян, ставший единовластным автократом в духе Юлия Цезаря Октавиан преподносил себя восстановителем общественно-политического порядка в стране. Свою позицию он называл не «императором», а «принцепсом» (по сути «первым гражданином»). Август демонстративно вернул власть сенату, который сохранил многие из своих традиционных функций, в том числе разделял с Августом ответственность за управление империей. Основой власти Августа – во всяком случае, так он утверждал в известном заявлении – являлся тот факт, что он «превосходил всех своим авторитетом (auctoritas)», хотя официально обладал не бо́льшими полномочиями, чем любой другой политик или магистрат. Что конкретно имелось в виду под словом auctoritas, активно обсуждается и сегодня – судя по всему, это некое моральное влияние, которое человек имеет благодаря своему личному авторитету.

Главное политическое достижение Октавиана – он принес империи стабильность, на что культура отреагировала стремительным расцветом: Рим при Августе – одна из величайших эпох в истории мирового искусства и архитектуры. Незадолго до своей смерти в 14 г. н. э. он составил список собственных свершений под названием Res Gestae Divi Augusti («Деяния Божественного Августа»). Там, в числе прочих подвигов, упомянуты восстановление свободы и подчинение «всего мира» власти римского народа. Его вклад в градостроительство резюмирован (по Светонию) хвастливо: он, мол, принял Рим «кирпичным, а оставляет мраморным» [12] [1]. Август и в самом деле украсил город замечательными памятниками. Одно из самых грандиозных зданий – великолепный Театр Марцелла – построено на берегу Тибра и названо в честь его любимого племянника и предполагавшегося наследника, Марка Клавдия Марцелла, который умер в 23 г. до н. э. в возрасте 19 лет. Мы до сих пор можем наслаждаться изящными полукружьями белокаменных арок, пусть и изрытых оспинами времени, пусть и лишенных мраморной отделки и лепнины. Пусть от впечатляющего строения и осталось меньше трети.

Театр Марцелла, открытый Августом в 12 г. до н. э.

Август поощрял других состоятельных римлян следовать его примеру и дарить городу величественные монументы. Одним из таких богатых людей был его друг и советник Гай Меценат, чьим именем – благодаря щедрой поддержке латинских поэтов, в том числе Горация и Вергилия – позже повсюду станут называть бескорыстных покровителей искусств. Самым плодотворным энтузиастом прихорашивания Рима стал Марк Агриппа, преданный Октавиану Августу командующий, чей флот сыграл решающую роль в сражении с Антонием и Клеопатрой. Агриппа отремонтировал городскую канализацию (он даже лично на лодке инспектировал работы) и построил два новых акведука: все это обеспечивало римлян 150 000 кубометров воды в день – что было весьма кстати, ведь население при Августе превысило миллион человек. Также Агриппа возвел храм всем богам, тот самый Пантеон (который будет впечатляющим образом реконструирован, как мы увидим, через столетие). Еще одной серьезной фигурой в римском строительстве во время правления Августа была его жена Ливия Друзилла. Она реставрировала многочисленные храмы, а также построила рынок (Macellum Liviae, «рынок Ливии») и портик Ливии (Porticus Liviae), впечатляющую крытую колоннаду с садом на холме Эсквилин.

Август развернул масштабные строительные проекты по всему полуострову, потому что понимал, что разрушенная за десятилетия войны инфраструктура в провинциях требует огромных вложений. Дороги, порты, мосты, крепостные стены, ворота, канализация – все активно и в большом количестве строилось в сельской местности и городах. Рим уже давно пользовался развитой дорожной сетью, включая Виа Аппиа, «королеву дорог», сооруженную в 312 г. до н. э. и связавшую Рим с Брундизием на юге. Однако к воцарению Августа дороги, как и очень многое другое, отчаянно требовали ремонта. Наследник Цезаря гордо называл себя curator viarum («ответственный за дороги»), финансировал их ремонт и эксплуатацию из собственного кармана, а также побуждал своих богатых друзей делать то же самое. Не только Рим, но и итальянская глубинка перешла с уровня «кирпич» на уровень «мрамор».

К чести Августа надо сказать, что изобретенная им система просуществовала еще несколько веков, отчасти из уважения к его памяти – к его auctoritas. Причем она продолжала существовать вопреки неизбежным проблемам наследования и множеству «плохих императоров», правивших после него.

Проблема наследования объясняется тем, что, несмотря на три брака, у Августа не было сыновей. Единственный его ребенок, дочь Юлия, родилась в 39 г. до н. э. от его второй жены Скрибонии, с которой он развелся в том же году, чтобы жениться на Ливии Друзилле. Ливия так же в тот год развелась – с Тиберием Клавдием Нероном. Он происходил из древнего знатного рода Клавдиев, которые вели свою родословную от первых дней Рима (они называли себя потомками сабинян). Тиберия Клавдия Нерона, возможно, и отодвинули в сторону, но его имя и род продолжались, и четырех императоров после Августа знают как династию Юлиев-Клавдиев – две эти фамилии слились воедино.

Императорское семейство представляло весьма своеобразный микс: Август и Ливия плюс трое их детей от предыдущих браков. Дальше все еще больше запуталось – Тиберий стал третьим мужем своей сводной сестры Юлии, умной и своенравной дочери Августа (раньше она была замужем за Марком Агриппой). Эта династия со всеми ее сложными изломами оказалась не столько родовым древом, сколько губительным переплетением лиан-паразитов, регулярно дававших больные побеги и ядовитые цветы. На несколько следующих десятилетий Римская империя превратится в драматический семейный сериал, исход которого будут решать вгоняющие в ступор эпизоды, где поколение за поколением императорских отпрысков практикуют все виды самых диких, самых безжалостных родственных взаимоотношений – от инцеста до убийства матерей и мужей.

Брак Тиберия и Юлии, сводных брата и сестры, оказался неудачным. Наследников в нем не было (их сын умер в младенчестве), любви тоже. Юлия имела дурную славу распутницы и блудницы. Август был настолько удручен ее поведением, что в итоге выгнал дочку из Рима и сослал на крошечный вулканический остров в Тирренском море в 80 км от Неаполя, где ей пришлось скучать без вина и мужчин. После смерти – наверняка вызвавшей немало вопросов – двоих из ее детей от Агриппы в 4 г. до н. э. Августу ничего не оставалось, как сделать Тиберия своим сыном и наследником. Тиберий стал императором через десять лет, когда в возрасте 77 лет умер Август (не исключено, что с помощью Ливии, жаждавшей посадить на трон своего сына). Зная из опыта предыдущего столетия, что плавная передача власти даст возможность избежать хаоса и кровопролитной гражданской войны, сенат быстро наделил наследника всеми полномочиями его предшественника.

Должно быть, 55-летнему Тиберию было совсем нелегко встать на место Августа – человека, который держал в руках власть больше 40 лет и был после смерти провозглашен богом. Так или иначе, правление Тиберия стало шаблоном, по которому будут с ужасающей регулярностью действовать его преемники: прекрасное, многообещающее начало, уважение к закону и сенату – и быстрое скатывание к массовым убийствам и сексуальным извращениям. Эпоха террора Тиберия закончилась в 37 г. н. э.: он умер от изнурительной болезни, давшей почву слухам об отравлении. Подозревали одного из тех немногих членов его большого семейства, которых он еще не отправил на тот свет, внучатого племянника 24 лет от роду. Тиберий взял его с собой (фактически пленником) в свою роскошную резиденцию на Капри, где имел обыкновение отдыхать от государственных дел, погружаясь в пучину разврата.

Этот внучатый племянник гордо звался Гаем Цезарем Августом Германиком. Однако все знали его под прозвищем Калигула (в русский язык оно вошло с переводом «сапожок»), потому что в раннем детстве он носил крошечные сандалики (caligae), когда сопровождал своего отца Германика в военных кампаниях. Римляне приветствовали его приход к власти. Германик, племянник Тиберия, был блистательным красавцем, невероятно популярным военачальником, который умер в 19 г. н. э. при подозрительных (как очень многие из родни Тиберия) обстоятельствах. Калигула начал быстро оправдывать народную любовь и доверие сената, пойдя на ряд популистских мер: снизил налоги на аукционные продажи, разрешил запрещенные Тиберием книги, стал устраивать гладиаторские бои и гонки колесниц. Он завершил начатые до него большие проекты – перестройку порта Регия, ремонт театра Помпея (сильно поврежденного недавним пожаром) и доставку 25-метрового обелиска (того, который теперь стоит на площади Св. Петра в Ватикане) из Египта. Началось строительство нового акведука и еще одного амфитеатра.

Хотя его приход к власти казался хорошим знаком, некоторые из выходок нового императора – любовь наряжаться женщиной или гладиатором, привычка носить с собой игрушечную молнию[13] – наверняка вызвали беспокойство у внимательных наблюдателей. Как и план (никогда не осуществившийся) сделать консулом его коня Инцитата (Incitatus, «быстрый»), как и практика посылать в Афины за знаменитыми статуями греческих богов, у которых потом отпиливали головы и ставили на их место его голову. Другие причуды Калигулы оказались значительно более кровожадными, и вскоре стало совершенно очевидно, что новый принцепс сильно и опасно болен психически. Светоний утверждал, что его свел с ума некий афродизиак, который ему давала жена, но сложно себе представить, каким образом подобный эликсир может стать причиной изощренного садизма. Почти никто не был защищен от внезапных капризов психопата – ни сенатор, расчлененный прямо на улице, ни драматург, сожженный заживо, ни именитый гость и важный союзник, мавританский царь Птолемей, потомок дочери Марка Антония и Клеопатры: его казнили, потому что Калигула позавидовал, что толпа слишком бурно восхищалась великолепным пурпурным плащом царя. Такое свирепое безумие – гарантия короткой карьеры, и в 41 г. н. э. Калигула был убит воином преторианской гвардии, элитного подразделения, отвечавшего за безопасность императора и его семьи.

В сенате, узнав о смерти Калигулы, начали срочно обсуждать, стоит восстановить республику или следует избрать кого-то из сенаторов императором. Однако преторианцы и простые римляне, столпившиеся перед зданием сената, вынесли иное решение: они хотели Клавдия, 50-летнего племянника Тиберия и дядю Калигулы. Никто из царственного семейства никогда и не помышлял, что Клавдий может сделаться императором. Его считали неуклюжим идиотом и все время держали в тени. Калигула тоже не видел в нем угрозы для себя, что объясняет, почему Клавдий пережил террор своего свихнувшегося племянника.

Путь Клавдия во власти стал трагическим повторением пути Тиберия и Калигулы. Старт был многообещающим – отмена налогов, введенных Калигулой для финансирования собственных причуд, разрешение вернуться высланным, уважение к сенату и завершение разнообразных проектов предшественника, в том числе акведука Аква Клавдия (руины которого до сих пор можно увидеть в римском Парке акведуков). Его войска завоевали кельтское племя катувеллаунов, живших на юго-востоке Англии, и к Римской империи присоединилась новая провинция – Британия.

Величайшее достижение Клавдия – открытие общественных римских институций, включая сенат, для людей из провинций. Он увлекался историей, поэтому смог понять, что своим величием Рим был обязан смешением с сабинянами, самнитами, этрусками и другими племенами и этническими группами, раньше с ним воевавшими. Новый император хотел, чтобы в сенате оказались представители всей Италии и провинций. Этому активно сопротивлялись старые римские семьи, страшно боявшиеся, что важные государственные учреждения заполнятся дикарями вроде длинноволосых кельтов с севера. Но Клавдий энергично бился за то, чтобы сенаторы представляли весь полуостров, включая людей из галльских племен. Он победил, и двери сената открылись для тех, кого Клавдий гордо называл «наиболее достойными провинциалами»[14] [2].

Античные историки, такие как Светоний и Тацит, писавшие спустя десятилетия, возлагают вину за падение Клавдия на сексуальную распущенность и смертоносные интриги последних двух из шести его жен. Обеим он приходился, как было принято у Юлиев-Клавдиев, близким родственником. Став императором, он был женат уже в пятый раз – на своей двоюродной сестре Мессалине. Две ее бабки были сводными сестрами, при этом одна из них – еще и родной сестрой бабки Клавдия (их родители – Октавия и Марк Антоний).

Такой близкородственный брак не сулил ничего хорошего – как и множество других союзов в этой династии, он оказался далек от идиллии. Мессалина, убежденная греховодница, воспользовавшись в 48 г. отсутствием в Риме Клавдия, заключила брак со своим красавцем любовником, амбициозным политиком, желавшим свергнуть с трона ее мужа. Шокированный таким поворотом дел, Клавдий казнил обоих и поклялся никогда больше не жениться. В конце концов, у него уже был сын и наследник – Британик, рожденный Мессалиной в 41 г. и названный в честь новой провинции. Вскоре, однако, он передумал и женился на еще более близкой, чем Мессалина, родственнице. Да к тому же на еще более беспощадной и властолюбивой: своей племяннице Агриппине, дочери Германика и младшей сестре Калигулы. Ради этого брака Клавдию пришлось отменить закон, запрещавший дядям жениться на племянницах.

Агриппина к 35 годам уже дважды побывала замужем, отравила второго мужа, а от первого в 37 г. родила сына по имени Нерон. Женившись на Агриппине, Клавдий усыновил Нерона и затем женил его на своей дочери от Мессалины, Октавии. Нет никаких сомнений, что Агриппина хотела поскорее усадить на трон Нерона и не допустить до власти Британика – именно поэтому она в октябре 54 г. подала Клавдию блюдо с отравленными грибами, над которыми поработала эксперт в подобных вопросах – некая Локуста. Яд быстро подействовал, а Локуста и дальше занималась своим востребованным делом в царских дворцах.

Пришедшее из оскского языка и означавшее «сильный и храбрый», имя «Нерон» регулярно появлялось в родословной Клавдиев. Но у Нерона Клавдия Цезаря Августа Германика, если называть его полным именем, не имелось ничего общего с героическим военным опытом его предков и тезок. Голубоглазый кудрявый блондин, Нерон обожал искусство, а не войну.

Надо сказать, военных подвигов и не требовалось, когда Нерон в возрасте 16 лет стал императором: в Римской империи царил мир. И, несмотря на юность и неопытность, Нерон, подобно многим предшественникам, начал свое правление вполне достойно. Вскоре, однако, обнаружилось, что он, как и его дядя Калигула, удручающе непригоден для такой позиции: в лучшем случае он эксцентричен, в худшем – порочен. Первые признаки беспокойства, должно быть, вызвала его одержимость собственным артистическим даром. Он выходил на сцену и пел, играл на арфе, участвовал в пьесах – хотя все это считалось ниже императорского достоинства. И пусть публика хохотала над его дурным голосом, он заранее принимал меры предосторожности: размещал в толпе тысячи солдат, с энтузиазмом кричавших ему «ура!». Он запрещал кому бы то ни было уходить во время его выступления – этот эдикт соблюдался так строго, что женщины рожали прямо на сиденьях, а мужчины притворялись мертвыми, чтобы их выносили из театра.

Вероятно, Агриппина убила Клавдия, чтобы сделать императором Нерона, когда тот был еще слишком юн и контролируем. Мать и сын правили вместе и были, по словам Светония, так близки, что, когда их несли в одном паланкине, о взаимной привязанности красноречиво свидетельствовали пятна на его одежде. Эта нежная связь вскоре порвется: Нерону надоест Агриппинина критика и попытки контролировать и доминировать. После череды неудач с устранением собственной матери – рухнувший в ее спальне потолок, пошедший ко дну корабль – он в конце концов избавился от нее более прямолинейно: один из его охранников пронзил мечом чрево Агриппины.

Агриппина стала последним образцом непокорной римской женщины, жены или матери, которая (если мы, конечно, склонны доверять источникам) распространяет свое пагубное влияние на мужа и детей – и демонстрирует, какая миру может грозить опасность, если женщина когда-нибудь вдруг окажется у власти. Женщине в Риме предлагалось крайне мало общественных ролей: их жестко не допускали до политики, не позволяли голосовать или занимать важные посты. Один политик I в. н. э. восклицал: «Что может делать женщина на публичных собраниях? Следуя традициям наших предков, ничего!» [3] Весьма показательно, что самыми видными и важными женщинами в Риме являлись шесть девственных жриц-весталок. В их обязанности входило поддерживать огонь Весты (богини очага), печь обрядовый хлеб (mola salsa, «соленая мука») и заниматься уборкой храма Весты. Будучи по своей природе священными, эти ритуалы мало чем отличались от ежедневных домашних хлопот среднестатистической римской матроны, да и одежда – лента на голове (vitta) и длинная, в пол, перехваченная поясом туника (stola) – у весталок была такой же.

От римских женщин требовалось исполнять обязанности в доме – быть послушными дочерями, верными супругами и любящими матерями. Эти желанные качества остались на погребальных надписях умершим женам, в которых наиболее часто встречаются прилагательные dulcissima (сладчайшая), pia (добропорядочная) и sanctissima (чистейшая) [4]. При этом многие женщины Рима не были слабыми, пассивными и легкомысленными, что бы там ни думали их мужчины. И необязательно напоминали ведьм-убийц из страшных сказок. Римская история сохранила множество свидетельств об умных и хорошо образованных женщинах, которые – когда им удавалось пробить все «стеклянные потолки» своего времени – занимали достойное место в общественной жизни. Среди них особо можно выделить Корнелию, дочь Сципиона Африканского и мать Тиберия и Гая Гракхов. Она следила за их обучением и давала им советы в политике. После смерти в ее честь в Риме воздвигли бронзовую статую (постамент сохранился) – впервые такого удостоилась обычная женщина, не богиня.

Еще была Гортензия, которая в 42 г. до н. э. произнесла речь на ассамблее в римском Форуме, куда, вообще-то, не допускали женщин. Она и многие ее единомышленницы выступали против налога, который Антоний, Лепид и Октавиан ввели для 1400 самых богатых матрон. «К чему нам платить налоги, – спрашивала Гортензия, – раз мы не участвовали ни в отправлении государственных должностей, ни в почестях, ни в предводительстве войсками, ни вообще в государственном управлении, из-за которого вы теперь спорите, доведя нас уже до столь больших бедствий?»[15] Другими словами, нет представительства – нет налогов[16]. Триумвиры, разъяренные «небывалым напором» женщин, попытались согнать их с трибуны, но собравшаяся толпа начала выражать недовольство, и триумвиры отступили, в итоге оставив в списке всего 400 матрон, обязанных платить налог [5].

Нерон, скорее всего, ассоциируется в массовом сознании с событиями, начавшимися ранним утром 19 июля 64 г., когда в Риме разразился пожар, который за неделю уничтожит большую часть города. Историки – в частности, Светоний – возлагают вину на Нерона, желавшего расчистить несколько подходящих участков земли под постройку дворца для своих утех. Предположительно, император наслаждался зрелищем пылающего Рима из дворцовой башни на холме Эсквилин: одетый музыкантом, с лирой в руках, он потчевал несчастных римлян, спасавшихся от огня бегством, отрывками из своего сочинения – эпической поэмы о падении Трои.

По утверждению же другого историка, Тацита, когда начался пожар, Нерон на самом деле был не в Риме, а в Анцио. И сразу поспешил обратно, и руководил тушением огня, и помогал погорельцам, открыв свои сады и обеспечив пострадавших зерном. Вопрос – не сам ли император приказал устроить поджоги? Ведь в результате именно он, конечно, оказался в выигрыше: стал обладателем огромной территории, где вскоре построил свой Золотой дом (Domus Aurea). В этот грандиозный комплекс входили парки, озера и – так характерно для нероновой мании величия – его 30-метровая бронзовая статуя в солнцеобразной короне. Созданный скульптором Зенодором колосс (как его стали именовать) стоял при входе в Золотой дом, являя собой то, что Тацит неодобрительно называл «страстью Нерона к неслыханному» [17] [6].

Нерон возглавил усилия по быстрому восстановлению Рима, ввел новые правила безопасности зданий и сделал пожертвования, чтобы задобрить богов. Однако подозрения в том, что он приложил руку к поджогу, никуда не делись. Чтобы покончить со слухами и выйти из-под удара, ему требовался козел отпущения – и очень скоро таковой нашелся. «Нерон, чтобы побороть слухи, приискал виноватых, – пишет Тацит, – и предал изощреннейшим казням тех, кто своими мерзостями навлек на себя всеобщую ненависть и кого толпа называла христианами» [18] [7].

Вообще, религиозные гонения в Италии были относительно редки. Политеистическая, эклектическая религия римлян вмещала разных богов, каждому из которых молились в разных местах и с разными целями. И к чужим богам римляне относились примерно как к иностранцам – они их ассимилировали. Бок о бок с официальными римскими культами, с их жрецами, храмами, праздниками и божествами, в империи существовало множество других верований, привезенных из-за границы солдатами и эмигрантами, особенно с Востока. Одной из самых многочисленных религиозных групп в Риме были иудеи. Община, основоположники которой прибыли в Италию не позднее II в. до н. э., могла ко времени Нерона насчитывать дюжину синагог и 50 000 человек. Юлий Цезарь и Август дали им свободу вероисповедания и освободили от военной службы.

В течение примерно десяти лет, прошедших с казни Христа (это было при Тиберии), в Риме обосновалась маленькая христианская община. Тацит говорит, что римляне презирали вредоносные предрассудки христиан, поэтому Нерон и выбрал их коллективным козлом отпущения. Однако Тацит писал несколько десятилетий спустя, так что можно лишь догадываться, как много средний римлянин в 60-е гг. н. э. знал о вере и обрядах религиозного меньшинства. В конце концов, их было лишь несколько сотен в городе с населением более миллиона человек. Так или иначе, лидеров группы арестовали, обвинили и казнили. Тацит сообщает, что ради кровавого зрелища приговоренных покрывали шкурами диких животных, и собаки разрывали их на куски. Многих Нерон распял на крестах в дворцовых садах, некоторых с наступлением темноты сжег заживо «ради ночного освещения». В итоге ему это аукнулось. По словам Тацита, жестокость этих расправ пробуждала сострадание даже в кровожадной римской толпе, привычной к самым чудовищным сценам физического насилия [8].

Одной из множества жертв мог быть Павел из Тарса (в будущем св. Павел), доставленный в Рим (по привилегии римского гражданина), чтобы отвечать в суде по обвинению в организации беспорядков в Иудее. Его обезглавили (опять же, по привилегии римского гражданина) у Остийской дороги, за городскими стенами. Другой жертвой, как гласит предание, стал рыбак из Галилеи по имени Симон, более известный после встречи с Иисусом как апостол Петр. Дальше случилось нечто крайне важное для истории церкви и архитектуры. По преданию, Петр был погребен около места своего мученичества, цирка Нерона, на кладбище на западном берегу Тибра. Это кладбище располагалось на болотистой равнине, у подножия пологого склона Ватиканского холма (лат. Mons Vaticanus). Слово Vaticanus происходит от vātēs (провидец) и canō (петь) – указание на то, что в прошлом здесь проводились некие оккультные практики[19]. Преследования христиан и кости апостола Петра вскоре снова сделают Ватикан чрезвычайно значимым святым местом.

Мания величия и паранойя приблизили конец Нерона. После того как в 65 г. был раскрыт заговор с целью убийства императора, он начал свирепо мстить. И недовольные шепотки слились в многоголосый хор, особенно когда он потерял поддержку некоторых наместников в провинциях вместе с их легионами. Сначала восстание вспыхнуло в Лугдунской Галлии (где сейчас Северная Франция), потом в Тарраконской Испании (самая большая испанская провинция). Наместник последней, Сервий Сульпиций Гальба, был провозглашен собственными легионерами новым представителем сената и народа Рима – в сущности, новым императором. Поняв, что все потеряно, Нерон послал за Локустой, которая дала ему смертельный напиток – получилось, лишь для того, чтобы рабы, мародерствовавшие во дворце, стащили пузырек вместе с другими его вещами. Еще две попытки суицида не увенчались успехом, и переодетый Нерон бежал на одну загородную виллу. «Какой великий артист погибает!» – всхлипывал он, глядя, как собирают его погребальный костер[20] [9]. Когда солдаты Гальбы были уже близко, он схватил кинжал и перерезал себе горло: последнее, не очень уверенное выступление.

Императорский род Юлиев-Клавдиев закончился на Нероне. Так что вопрос, кто отныне будет править империей, встал очень остро. Переход власти удавалось до этого момента осуществлять относительно мирно. Да, безусловно: Тиберий, Калигула, Клавдий и Нерон – все умерли либо насильственной смертью, либо при загадочных обстоятельствах. Но в каждом из этих случаев наследование не встречало сопротивления со стороны изрядной династии Юлиев-Клавдиев, и каждый новый правитель принимался – по крайней мере, поначалу – сенатом и народом. Однако теперь, когда это семейное древо отбросило последние свои чахлые, уродливые ветви, стало ясно: проблема будет решаться не столько кровными узами, сколько кровавой резней. Наместники нескольких римских провинций вели борьбу за позицию с помощью своих легионов и преторианской гвардии. За смертью Нерона последовал так называемый «год четырех императоров» – что свидетельствовало о быстрой, можно сказать, убийственной «текучке кадров».

Выжил в этой мясорубке бывалый 60-летний полководец Веспасиан. Он пробудет у власти десять лет и в 79 г. умрет своей смертью – воистину редкое для римского императора достижение. «Vae, – усмехнется он на смертном одре, – puto deus fio»[21]. И действительно будет обожествлен Титом, его сыном и преемником. Они станут двумя из трех императоров династии Флавиев, которая правила с 69 по 96 г.

Флавии подарили Риму самый известный монумент, ставший в итоге его символом, – гигантский овальный спортивный стадион, амфитеатр Флавиев. Строить его в 72 г. начал Веспасиан, а достроил и открыл через восемь лет Тит (на открытии в качестве почетного гостя присутствовал носорог). Более привычное для нас название, Колизей (Colosseum), предположительно указывало не на внушительный размер, как можно подумать, а на соседство с колоссом Нерона. В амфитеатре, растянувшемся на 180 с небольшим метров через территорию, где раньше плескались рукотворные пруды личного парка отдыха бывшего императора, теперь устраивались кровавые зрелища вроде гладиаторских боев и травли диких животных. Это чудо архитектурной и инженерной мысли вмещало 50 000 человек и имело 80 выходов (два из них предназначались только для императора и его семьи). Здание было оснащено подземными подъемными механизмами, которые с помощью лебедок и пандусов эффектно выталкивали клетки с тиграми и львами на «арену», деревянную платформу, покрытую слоем песка (arena на латыни – «песок»), который впитывал кровь.

Римская империя при Флавиях продолжала свою неумолимую экспансию, и финансированию «проекта Колизей», несомненно, очень помогло разграбление Иерусалима в 70 г. Римские легионы аннексировали север Англии, покорили Уэльс, продвинулись в Шотландию и даже, под водительством гениального военачальника Агриколы, начали вторжение в Ирландию. И везде проводили политику «романизации» – римская культура и римские институции внедрялись на самых дальних окраинах империи. Однако на мрачной изнанке римской цивилизации можно прочесть слова, которые Тацит (зять Агриколы) вложил в уста британского командира Калгака, сражавшегося с римлянами в Шотландии в 83 г. Калгак призывает своих соплеменников дать отпор этим ненасытным «расхитителям всего мира», которые вторглись на их остров. «Отнимать, резать, грабить, – восклицает он, – на их лживом языке зовется господством; и, создав пустыню, они говорят, что принесли мир» [22] [1].

Через два месяца после того, как Тит сменил отца на посту императора, он столкнулся с одним из самых известных в истории природных бедствий: извержением Везувия. Гигантский вулкан время от времени выплевывал из своих недр огонь и пепел, но катастрофа 79 г. была чем-то до того невиданным. Считается, что число погибших достигло 16 000, и в каком-то смысле оно не так велико, учитывая, что в Помпеях могло проживать около 30 000 человек, плюс еще 5000 в Геркулануме. У людей, однако, было время уйти – вероятно, день или два, – ведь гигант грохотал, дымил и сотрясал их дома перед тем, как взорваться.

Короткое правление Тита омрачил не только Везувий, но и пожар 80 г., который снова уничтожил в Риме множество зданий, включая Пантеон Марка Агриппы, построенный столетие назад. «Я погиб», – якобы воскликнул Тит, наблюдая за бесчинствующим огнем: он хорошо знал, какую роль Великий пожар 64 г. сыграл в падении Нерона. Умереть ему было суждено действительно скоро, в сентябре 81 г., либо от вспышки чумы – вот еще одно бедствие, постигшее Рим, – либо от руки родного брата 30-летнего Домициана, вскоре ставшего императором (ходили слухи об отравлении). Подобно Юлиям-Клавдиям, Домициан хорошо начал, запустив в Риме строительную программу и расширив границы империи (захватив значительные территории в Британии). Но вскоре – опять же, как Юлии-Клавдии – он превратился в помешавшегося на власти деспота и, по утверждению Светония, у всех вызывал лишь страх и ненависть. Его паранойя зашла так далеко, что галереи во дворце были покрыты отражающими поверхностями, чтобы вовремя заметить крадущихся сзади убийц. И все равно они до него добрались: в сентябре 96 г., продержавшись у власти 15 лет, император был убит в своей спальне, во время дневного сна.

Могло показаться, что вернулись темные времена Юлиев-Клавдиев, однако на самом деле, наоборот, наступил золотой век Римской империи: «Пять хороших императоров» последовательно правили почти все грядущее столетие – время наивысшего ее расцвета и успеха. В отличие от Флавиев и Юлиев-Клавдиев, эти люди в основном не имели родственных связей, а если имели, то очень отдаленные. Их выбирали или продвигали по службе благодаря способностям или личным качествам, а не крови или кровопролитию. Система дала сбой, только когда власть стала снова передаваться по наследству.

Первым «хорошим» императором был Нерва, опытный политик, бывший советник Нерона. Он оказался способным и благожелательным руководителем, сенату нравилось, что на монетах при нем чеканились обнадеживающие слоганы: «гражданские свободы», «равенство» и «справедливость». Умер Нерва в начале 98 г., пробыв у власти всего полтора года и не оставив детей. Однако он решил проблему преемника, усыновив высокого красивого 45-летнего военного из Испании, служившего наместником в Верхней Германии. Звали его Марк Ульпий Траян (больше известный как Траян).

Траян стал величайшим римским правителем со времен Августа, и, пожалуй, лучшим из всех. «Страдания наши остались в прошлом, – ликовал Плиний Младший в своей речи в 100 г., – времена изменились» [2]. Он подчеркивал, что Траян правил как гражданин, а не тиран, был скромным и вежливым, приветливым и человечным, внушал симпатию и радость, а не ужас и ненависть, как его предшественники. Сенат присвоил ему официальный титул Optimus Princeps («Лучший правитель»), а последующих императоров сенаторы приветствовали словами felicior Augusto, melior Traiano («Да будет он удачливее Августа и лучше Траяна»). При нем Римская империя достигла величайшего, самого немыслимого территориального размаха: она простиралась от севера Англии до берегов Каспийского моря и Персидского залива.

Как и Нерва, Траян не имел детей. Поэтому на смертном одре он усыновил и сделал преемником дальнего родственника и земляка, сына двоюродного брата своего отца, который в 100 г. женился на другой родственнице Траяна, его внучатой племяннице Вибии Сабине. Адриан стал императором в 117 г., в возрасте 41 года. Он оказался правителем совершенно другого склада, нежели Траян: не столько воином, сколько хорошо образованным утонченным эстетом, любителем музыки, философии, литературы и архитектуры. Большим поклонником греческой культуры, получившим прозвище Graecolus («маленький грек»). И первым императором с бородой – отсылка к древним грекам, скульптурные портреты которых он обожал. Даже в любовники взял греческого юношу Антиноя и страшно горевал, когда в поездке по Египту тот при загадочных обстоятельствах утонул в Ниле.

Адриан с бородой в греческом стиле. За его кудрями ухаживали специально обученные рабы

Адриан оставил в наследие Риму больше тридцати осуществленных строительных проектов. Среди них – заново отстроенный Пантеон, храм на Марсовом поле, возведенный Марком Агриппой в начале правления Августа. В здание, сильно пострадавшее при пожаре 80 г., через 30 лет, в 110 г., ударила молния. Адриан начал его реконструкцию, как только стал императором. И внес такие изменения, что оно превратилось в самое амбициозное, оригинальное и восхитительное строение в Риме и мире того времени: грандиозный купол устремлен в небо и словно не имеет опор, а сквозь девятиметровое круглое окно в его центре внутрь льется солнечный свет. Этот храм – настоящее чудо архитектурной и инженерной мысли.

Последней постройкой Адриана стала его гробница – гигантский цилиндрический мавзолей, известный нам как Замок Св. Ангела, громада которого и сегодня возвышается над Тибром. Утеряны лишь сад и исполинская статуя Адриана, управляющего колесницей. Император в конце жизни много думал о смерти, и прежде чем она пришла за ним, 62-летним, в июле 138 г., составил четкий план передачи власти. Он усыновил Тита Аврелия Антонина 52 лет, мужа своей племянницы, и распорядился, чтобы тот в свою очередь усыновил двух потерявших отцов мальчиков: 7-летнего Луция Вера (сына одного из рано умерших фаворитов Адриана) и праправнучатого племянника Траяна, 17-летнего вундеркинда по имени Марк Аврелий.

И это был хороший выбор, наследника тепло принял сенат и вскоре дал ему имя Антонин Пий[23] – новый император проявил верность и сыновнюю почтительность к Адриану (к тому же обладал и другими похвальными качествами). При нем Римская империя проживала один из лучших периодов в своей истории, период мира и благоденствия. На смертном одре в 161 г., после 23 лет у власти, Антонин произнес в присутствии охраны свое последнее слово – aequanimitas («невозмутимость»), еще одна из его добродетелей.

Антонин Пий был очень близок со своим старшим пасынком, Марком Аврелием, страстно увлеченным греческой философией. Он открыто благоволил ему, а не младшему, Луцию Веру. Марк, прилежный и серьезный, облачался в греческие одежды и возводил статуи своим учителям латыни и греческого. Луций же беззаботно веселился, обожал азартные игры, гладиаторские поединки, гонки колесниц и экстравагантные банкеты на всю ночь. Приемный отец всячески отодвигал его на второй план, а Марка называл единственным наследником. Однако Марк, сев на трон, сделал Луция своим соправителем – такое произошло впервые. И это сработало. Марк занимался делами в Риме, в то время как более темпераментный Луций, когда началась война с Парфянским царством, взял на себя военное руководство и в 162 г. направился на Восток. К 165 г. парфяне были разгромлены, и в 166 г. победоносные легионы Луция вернулись домой.

То, что помимо трофеев римские солдаты принесли с собой с Востока, вошло в историю под названием «Антонинова чума». За последующие 30 лет регулярные вспышки этого заболевания убили, вероятно, десятую часть населения – около 10 миллионов человек. Чудовищная смертность нанесла империи урон, о размерах и последствиях которого (как и о природе возбудителя) историки спорят до сих пор. Один ученый в 1930-х гг. утверждал, что убыль населения, вызванная чумой, «пожалуй, стала самым значительным фактором из тех, что привели к закату империи» [3]. Сегодня не все историки готовы делать такие громкие заявления, и мы еще увидим, что в драме «закат и падение Римской империи» все-таки играли роль множество других факторов. Но чума, безусловно, нанесла сокрушительный удар. Были заброшены сельхозугодья, обезлюдели города, не хватало госслужащих. Особенно пострадала армия. Греческий врач Гален (описавший симптомы болезни, благодаря чему ее иногда называют «чумой Галена») сообщает, что своими глазами видел смерть легионов, собравшихся в Аквилее на севере Италии. Потери были настолько велики, что Марку Аврелию для затыкания дыр пришлось призывать рабов, гладиаторов, деревенских «полицейских» (они назывались diogmitae и представляли что-то вроде пограничной службы) и даже бандитов. Он также нанимал воинов из германских племен для участия в грядущей войне – против германских же племен. Ведь даже бушующее моровое поветрие не уменьшило страшную угрозу с севера.

Марк Аврелий, «хороший император», столкнувшийся с угрозой чумы и войны

На северной границе империи уже давно было неспокойно. Две реки, Рейн и Дунай, представляли естественный барьер, отделявший Рим от воинственных племен, которые в I в. н. э. постепенно мигрировали из Скандинавии и с побережья Балтики, сгоняя с мест множество кельтских групп. В Риме их называли Germani, что, согласно одной из теорий, происходит от кельтского слова gaírmeanna («крики, возгласы») – оно, предположительно, относилось к их леденящему душу боевому кличу. Римляне не имели ни сил, ни желания захватывать обширные, густо поросшие лесом болотистые земли за Рейном и Дунаем. Наоборот, они старались отгородиться от тех, кого называли «варварами», устраивая разнообразные ограждения, рвы, гарнизоны и сторожевые башни между устьем Рейна и берегами Дуная.

В конце 166 г. союз германских племен, воспользовавшись косившей римские легионы пандемией, перешел границу, устроив серию согласованных атак. Марк Аврелий провел последние 15 лет своей жизни, воюя с германцами (нам это известно как Маркоманские войны) и пытаясь усилить все более уязвимую северную границу. Он умер в походе весной 180 г., к северу от Дуная, рядом с сегодняшней Веной. Его смерть (возможно, от чумы) ознаменовала конец эры «Пяти хороших императоров» и, согласно историку Диону Кассию, тот самый момент, когда Римская империя стала превращаться из «царства золота в царство железа и ржавчины» [4].

Ржаветь начало с наследника Марка Аврелия, его сына Луция Аврелия Коммода. Еще не достигнув 19 лет, Коммод демонстрировал признаки жестокости, мстительности и некомпетентности, которые сделались фирменным знаком его правления. Предположительно, Марк, умирая, боялся, что его сын станет следующим Калигулой, Нероном или Домицианом, – так и случилось. Фильм Ридли Скотта 2000 г. «Гладиатор» очень наглядно показывает одержимость Коммода гладиаторскими боями. Контраст с отцом был таким разительным, что ходили слухи о связи его матери с неким гладиатором (в результате которой он и появился на свет). После нескольких неудавшихся покушений, проведя дюжину лет у власти, в декабре 192 г. Коммод все же последовал по пути своих предшественников, плохих императоров. Его любовница Марция подала ему кубок с отравленным вином, обнаружив свое имя в небрежно оставленном на виду списке «подлежащих устранению». А когда яд должным образом не подействовал, позвала мускулистого борца Нарцисса, служившего личным тренером Коммода. В ожидании прекрасной награды Нарцисс задушил ученика в его спальне.

Смерть Коммода привела к диким стычкам по всей империи: военачальники при поддержке своих легионов дрались за императорский пурпур. Наступил «год пяти императоров», из которого победителем вышел 48-летний Луций Септимий Север, уничтоживший соперников в бою. Историки назовут его родоначальником «династии Северов», однако сам Септимий утверждал, что является «одним из Антонинов»: в 195 г. он сделал ход, весьма экстравагантный даже для Рима – объявил себя приемным сыном Марка Аврелия (умершего пятнадцатью годами раньше). И даже переименовал собственного старшего отпрыска: Луций Септимий Бассиан сделался Марком Аврелием Антонином. Фиктивное усыновление и внезапная смена имени должны были придать законности нахождению Септимия у власти, представив его естественным и очевидным наследником Антонинов, а не вооруженным авантюристом, разгромившим оппозицию на поле боя и потом вырезавшим десятки сенаторов, которые поддерживали его противников.

Септимий умер в Англии в феврале 211 г. во время военного похода, куда он отправился с двумя сыновьями, 23 и 22 лет от роду, которых называл наследниками и надеялся, что они будут править вместе. Старший же думал иначе и в тот же год избавился от младшего – еще один случай римского братоубийства. Этот старший брат, «Марк Аврелий Антонин», более известен по прозвищу, которое получил, потому что не снимая носил длинный галльский халат до щиколоток и с капюшоном, – Каракалла.

Таким образом, Каракалла стал вторым после Калигулы императором, прозванным в честь предмета одежды. И последним в удручающем списке плохих римских императоров.

Он обладал всеми отвратительными причудами и сумасшедшими фантазиями предыдущих «плохих ребят» – например, убийство медведей и львов в Колизее или вряд ли менее обильные жертвы среди предполагаемых врагов в сенате. Был одержим Александром Македонским и объявил себя перед потрясенным сенатом реинкарнацией великого полководца. Такое мракобесие стало одной из причин скорого конца его короткого кровавого правления. Уверившись, что его судьба – идти, как Александр, на Восток, Каракалла начал кампанию против Парфянского царства. В 217 г. в Месопотамии, по дороге в храм города Карры – ныне это юг Турции – он спрыгнул с коня, чтобы откликнуться на зов природы, и пал от кинжала одного из своих телохранителей-преторианцев – возможно, по приказу их командира Марка Опеллия Макрина, сразу усевшегося на освободившийся трон.

После Каракаллы осталось множество скульптурных портретов, на которых изображен – без сомнений, более чем реалистично – мрачный, злобный мужлан. Но при этом он оставил наследие, которому позавидовал бы любой император: Constitutio Antoniniana – Антонинов указ, или Эдикт Каракаллы. Документ 212 г. уравнивал всех вольных жителей Римской империи в правах с жителями полуострова. Эдикт до предела расширил границы щедрой политики предоставления гражданских прав, проводившейся Ромулом и Клавдием. Кажется несколько парадоксальным, что такой тиран-кровопийца, как Каракалла, вдруг пошел на подобный либеральный шаг. Историки всегда подозревали, что он издал этот декрет из чисто финансовых соображений, ведь миллионы людей в одночасье стали римскими налогоплательщиками. И все равно: ни жестокость Каракаллы, ни какой-либо глубинный экономический мотив не должны помешать увидеть широту его жеста. Миллионы людей в Европе и за ее пределами сделались – по крайней мере, теоретически – равноправными гражданами.

В III столетии н. э. Рим переживал так называемый кризис III века: тяжелое политическое, военное и экономическое положение, угрожавшее целостности и даже существованию империи. Причин было много: от плохого управления и проблем с финансами до нападений варваров, вспышек чумы и поднимающегося на Востоке нового могущественного врага.

Кризис III века имел место между 235 г. и приходом к власти Диоклетиана в 284 г. Одна из наиболее выраженных его характеристик – политическая нестабильность, вызванная головокружительной скоростью смены императоров. С 235 по 284 г. их у власти побывало порядка тридцати (в зависимости от того, кого считать настоящими императорами), некоторые держались всего по несколько месяцев, пока не становились жертвами убийства, суицида, битвы или чумы. В 238 г. даже случился смертельный круговорот, известный как «Год шести императоров». Отсутствие преемственности и стабильности усугублялось возобновившимися атаками германских племен. В 250 г. готы, двигавшиеся вниз по реке Висла из Скандинавии, вторглись в римскую провинцию Мёзия (часть современных Сербии и Болгарии). В то же время другое племя, карпы, напало на Дакию. Даже сам Рим оказался под ударом, когда в 271 г. ютунги – еще одна германская народность – проникли на север Италии, захватили город Плацентия (Пьяченца) и начали неумолимо продвигаться на юг. Их удалось остановить и разбить благодаря решительным действиям императора Аврелиана, блестящего полководца, одного из немногих эффективных правителей во времена длившегося десятилетиями кризиса. Но в 275 г. Аврелиана постигла участь множества его предшественников: он пал от руки своих телохранителей-преторианцев.

В 284 г. Гай Валерий Диокл, далмацкий командир кавалерии сорока с лишним лет и весьма скромного происхождения, придал немного порядка и стабильности рассыпавшемуся на глазах зданию империи. Новый император, которого скоро будут именовать Диоклетианом, сумел укрепить это здание с помощью ряда административных реформ и экономических стратегий (включая впервые в мире проведенный эксперимент с заработной платой и контролем цен). Одним из наиболее успешных решений было разделение власти. Понимая, что империя слишком огромна, чтобы править ею в одиночку, Диоклетиан назначил соправителем такого же безродного выходца из Иллирии по имени Максимиан, опытного военного. Они разделили свои полномочия по географическому принципу: базировавшийся в Медиолане (Милане) Максимиан управлял Западом и внимательно следил за германцами, а Диоклетиан, находясь в Никомедии (Измит в сегодняшней Турции), управлял восточной частью и не выпускал из виду Сасанидов. Разделение власти продолжалось и дальше, к тому же была предпринята попытка решить проблему наследования. В 293 г. каждый из двух «августов» выбрал по «цезарю» себе в помощники – и, в перспективе, в наследники. «Младшими» императорами стали Констанций (находившийся в Трире, на северной границе) и Галерий (Сирмий, современная Сербия). Появилась на свет Тетрархия – правление четырех, их станут называть quattuor principes mundi («четыре правителя мира»).

Такое развитие событий обнаружило одну деталь: власть переместилась из Рима, и вообще из Италии. Никто из четырех правителей не был уроженцем полуострова (Галерий, например, был пастухом в Дакии), никто не базировался в Риме – его место занял Медиолан, ставший фактически столицей Запада. Диоклетиан посетил Рим всего однажды, в 303 г., после почти 20 лет царствования – Вечный город все больше и больше оставался не у дел. Многочисленные административные реформы Диоклетиана направлялись в основном на децентрализацию власти и отделение гражданского управления от военного: иначе говоря, целью было лишить политической силы легионы, которые за последние полвека военной анархии самостоятельно создавали и безжалостно уничтожали императоров.

В итоге Тетрархия так и не упорядочила передачу власти. Диоклетиан и второй август, Максимиан, ушли с постов в 305 г., и по плану их должны были сменить цезари. Но через несколько лет система дала сбой: на Западе началось яростное соперничество между Максенцием и Константином, сыновьями Максимиана и Констанция. Каждый хотел быть августом. Весной 312 г. Константин, ведший кампанию против франков, перешел через Альпы с 40-тысячным войском, чтобы вступить в самое, пожалуй, важное сражение тысячелетия – битву у Мульвийского моста.

Накануне битвы Константину было ставшее позднее знаменитым судьбоносное знамение. Двое близких к нему христианских писателей, Лактаний и Евсевий, пытались объяснить произошедшее. По словам Лактания, Константину приснился сон, где ему приказано было начертать особый знак, священный символ «хи-ро», две первые буквы греческого написания «ΧΡΙΣΤΟΣ» (Христос). Евсевий тридцатью годами позже утверждал, что это был не обычный частный сон, но божественное послание, которое узрел и он, и все его войско. Вместо того чтобы принести традиционную жертву римским богам – которые, он заметил, слишком часто подводили предшествующих императоров – Константин решил помолиться богу христиан. И в самый разгар усердного моления ему было видение: пламенеющий в небе крест и рядом – греческие слова Ἐν τούτῳ νίκα (в церковнославянских текстах – «Сим победиши», на латынь часто переводится In hoc signo vinces – «С этим знаком победишь»). Константин, как было велено, поместил крест не на щиты воинов, а – призвав мастеров-ювелиров – на свое боевое знамя, в золоте и драгоценных камнях. Наутро он наблюдал, как войско противника переправляется через Тибр. Было 28 октября 312 г.

Максенций рассчитывал противостоять Константину благодаря численному превосходству своей стотысячной армии, а также обнадеживающему пророчеству, гласившему, что враги римского народа погибнут в бою. Это придало ему смелости, и он погнал войско через ворота Порта Фламиния на севере Рима. В результате Максенций проиграл не только битву, но и жизнь: его обезглавленное тело вытащили из Тибра. На следующий день Константин въехал в Рим бесспорным императором Запада, победителем, который верил, что своим успехом обязан вмешательству христианского бога. И намеревался отдать долг. В 313 г. он встретился с августом Востока, Лицинием, и они вместе издали Эдикт о веротерпимости, гарантировавший христианам – еще недавно преследуемым Диоклетианом – полную свободу вероисповедания. Новый император вернул им конфискованную при Диоклетиане собственность, освободил Церковь и духовенство от налогов и выделил земли под возведение христианских храмов. Он мудро не стал трогать исторический центр Рима, плотно застроенный культовыми сооружениями, зато на окраинах города выросли две новые христианские базилики: Св. Петра на западе и Св. Иоанна Латеранского на юго-востоке.

Константин уехал из Рима в январе 313 г., уже через пару месяцев после своей победы. Потом ненадолго возвращался в 315 г. и 326 г. Всего за долгие годы правления он провел там меньше полугода. Центр тяжести империи все больше смещался к востоку, и 8 ноября 324 г. на западном берегу Босфора, где в древности стоял греческий город Византий, император основал «Новый Рим» – Константинополь. Неуязвимость новой столицы, как и возможность быстро добраться оттуда и до Дуная (где таились враждебные германские племена), и до Месопотамии (вотчины Сасанидов), делали ее намного более стратегически привлекательной, чем Рим. Этот «Новый Рим» отныне будет расти и процветать, в то время как старый продолжит уменьшаться – в размерах и в значимости.

К моменту смерти Константина в 337 г. христианство пустило в империи глубокие корни. А к 400 г., спустя десять лет после запрета императором Феодосием почти всех языческих культов, новую религию, вероятно, уже исповедовала бóльшая часть населения. Однако христианизация Римской империи совпала с участившимися кризисами и политическим упадком. В 370-х гг. кочевой народ из степей Центральной Азии, гунны, мощным катком двинулся на запад, согнал племена готов с их земель вдоль Днепра и спровоцировал массовую миграцию, которая в течение нескольких следующих десятилетий будет свидетелем разрушения имперских границ и, в конце концов, краха Западной Римской империи.

Зимой 406–407 гг. германские племена вандалов и свевов большим числом перебрались через Рейн, спасаясь от неумолимой экспансии гуннов (которые прибывали волнами, видимо, совпадавшими с климатическими катаклизмами на Востоке). Гунны пересекли Рейн в 451 г., под предводительством Аттилы, но были повержены в битве при Каталаунских полях объединенной армией римлян и вестготов (одного из самых многочисленных германских народов). После чего Аттила напал на Северную Италию, разграбил дюжину городов, включая (сегодняшние названия) Аквилею, Падую, Павию, Бергамо, Виченцу, Верону и Милан. Многие жители укрылись в лагуне солончаков, на разбросанных вдоль Адриатического побережья островах. Здесь, в безмятежных водных лабиринтах, они вбивали в грязь опорные столбы и возводили здания вдоль каналов. Аттила, который хвастался, что в местах, где проскакал его конь, больше никогда не вырастет трава, на самом деле оставил после себя кое-что совершенно выдающееся: город Венецию.

Итак, Аттила продвигался на юг, и на переговоры с ним прибыло посольство, которое возглавлял не император Валентиниан, но один аристократ 60 с чем-то лет, папа Лев I, будущий Лев Великий[24].

В своем великолепном священническом облачении Лев предстал перед Аттилой. Произошло это недалеко от Равенны, столицы Западной империи с 402 г.: благодаря болотам и каналам она была защищена лучше, чем Рим или Милан. Красноречие и богатые одежды духовного лица произвели впечатление на царя гуннов – как и огромная сумма денег, которую тот предложил, чтобы Аттила покинул Италию. Так что именно папа, а не император оказался в Италии у руля, особенно в Риме: авторитетный и харизматичный лидер являлся воплощением власти – как политической, так и религиозной – и внушал уважение. Папы и их епископы стали брать на себя множество ролей, которые до того играли императоры и другие представители римской власти, а Церковь сделалась крупнейшим, после государства, землевладельцем в Западной Европе.

Значение и полномочия папы и Церкви возрастали в течение следующих десятилетий и далее – столетий. Восточная империя выжила и продолжала существовать вплоть до османского завоевания Константинополя в 1453 г. – именно тогда по-настоящему и закончилась Римская империя. Западная же часть пала тем сентябрьским днем в Равенне в 476 г., когда был свергнут ее последний император. По иронии судьбы звали его Ромулом. Еще ребенок, он носил прозвище Augustulus – «Августенок». 4 сентября 476 г. германский наемник Одоакр захватил Равенну и сместил с трона Ромула Августула, которого оставил в живых, сжалившись над его молодостью и красотой. Последнего римского императора отправили доживать свои дни на роскошную виллу в Южной Италии.

Войско провозгласило Одоакра царем, но – это важно – не императором: похоже, он не очень жаждал такого титула. И скромно подписывал документы как Odovacer Rex – «царь Одоакр» (хотя и не удержался от имперского шика – добавил-таки к своему имени «Флавий»). На монете, отчеканенной в Равенне на следующий год, он изображен без императорских украшений, без указания титула и регалий. Вместо всего этого – стрижка «под горшок» и усы (такая редкость у римлян, что для них в латыни даже не было слова).

«Закат и падение» Рима – процесс слишком сложный, его нельзя объяснить единственным фактом или описать конкретным событием. Тем не менее одной из наиболее популярных причин до сих пор считается подъем христианства. Некоторые древние римляне, упрямые язычники, верили, что здесь большую роль сыграл отказ от старых богов и традиций – чтобы разбить эту версию, Блаженный Августин написал свой труд «О граде Божьем». На самом деле христианство – лишь одно из 210 объяснений (по недавним подсчетам немецкого историка), которые за прошедшие века различные ученые давали краху империи [5]. Среди них – физические недуги, в том числе подагра, отравление свинцом и малярия; экологические проблемы типа уничтожения лесов, засухи и эрозии почвы; культурные вопросы, среди которых плохое образование, расовая дискриминация и эмансипация женщин; предположительные нравственные изъяны – гедонизм, гомосексуализм и индивидуализм; милитаризм и жажда славы, но при этом – и прямо противоположные пассивность, апатия, безбрачие и импотенция. Последнее, видимо, было результатом чрезмерного увлечения горячими римскими термами, привычки к «роскоши и бездействию», которая, как считал один суровый викторианский писатель, входит в число «самых главных причин заката и падения Рима» [6].

Какова бы ни была подоплека, великая цивилизация на Апеннинском полуострове перестала существовать. Но наследие Рима продолжало жить, и не только в Италии, но и во всем мире: в политике, праве, языках, искусстве и культуре. Некоторые аспекты этого наследия обсуждаются не менее активно, чем причины заката и падения. Безусловно, кое-какие из римских традиций вызывают беспокойство – не в последнюю очередь кровавые завоевания, которые Калгак называл «опустошением». Далее: хотя и не римляне изобрели рабство, но их цивилизация во многом на него опиралась. К приходу Августа на полуострове насчитывалось порядка двух миллионов рабов, треть всего населения (такие же пропорции сохранятся и в более поздних рабовладельческих обществах Нового Света). Невольники жили в настолько удручающих условиях, что землевладельцам даже приходилось нанимать специальных «раболовов» (fugitivarii), чтобы возвращать отчаявшихся беглецов. Восстание Спартака – лишь одно из череды крупных выступлений рабов, подавленных с особой жестокостью.

Однако, в отличие от рабовладельческих обществ Нового времени, римляне демонстрировали полную «цветовую слепоту»: рабом у них мог стать человек любого происхождения и какой угодно расы. Большинство были военнопленными, но должники, преступники, захваченные пиратами бедолаги и даже брошенные на улице дети тоже являлись потенциальными кандидатами, вне зависимости от цвета кожи, этнического или географического происхождения. У римлян, судя по всему, практически отсутствовало негативное отношение к людям других рас – в частности, потому что они сами нередко представляли собой разнообразную этническую смесь. Как утверждает одно демографическое исследование, лишь «очень небольшой процент» тех, кто ходил по улицам Рима, «мог подтвердить свое чисто итальянское происхождение» [7]. Септимий Север, например, был родом из Лептис-Магны, города в 120 км к востоку от Триполи в сегодняшней Ливии. К смуглому черноволосому сыну римлянки и карфагенянина ни у кого не возникало вопросов, никто этого не комментировал. Римляне совершенно точно не были озабочены своей «белой» идентичностью, недавно навязанной им ультраправыми группировками – вроде той, которая во время марша Unite the Right («Объединим правых») 2017 г. в Шарлотсвилле маршировала с портретами Адриана и Марка Аврелия под лозунгом «Защити свое наследие» и ему подобными. Кстати, сатирик Ювенал смеялся над германцами за «глаза голубые» и «прически их белокурые» [25] [8].

Такие искажения истории белыми супремасистами крайне прискорбны и оскорбительны для римского наследия. Схожие заявления ксенофобских организаций настойчиво опровергаются учеными [9].

Но хорошего нам от Рима досталось гораздо больше. Идею разделения управленческих полномочий между тремя ветвями переняли многие государства, которые и сегодня полны решимости следовать системе сдержек и противовесов, чтобы предотвращать злоупотребления властью. Текст «Законов двенадцати таблиц» (по количеству бронзовых пластин, на которых они были записаны в V в. до н. э.) стал одним из наиболее важных правовых документов в истории. Этот свод законов регулировал контракты, долги, семейные отношения, опеку, права наследования и собственности. Провозглашалась концепция равенства всех перед законом, вне зависимости от социального статуса (что, конечно, не распространялось на рабов). В Средние века документ был дополнен и в итоге стал базой для европейского права.

Еще один дар Рима – не только латынь, великий плод человеческого ума, но и романские языки, которые она породила, распространяясь по империи на западе Европы: итальянский, французский, каталонский, португальский и румынский. Романская архитектура таким же образом просочилась сквозь столетия и оставила след на огромных территориях. Как римские законы и политика проникли в правовую и управленческую систему Соединенных Штатов, так и романский стиль – с его чистой геометрией и элегантной симметричностью – пропитал ранние строения американских зодчих. Например, в основе проекта Капитолия в Виргинии, представленного Томасом Джефферсоном, был «дом Карре» во французском Ниме, римский храм времен Августа.

Один из величайших даров Рима человечеству – 80 000 км дорог, расчертивших всю империю вдоль и поперек. Пусть изначально и предназначавшиеся для военных целей, они, мощеные и прямые, оборудованные мостами, набережными и верстовыми столбами, также способствовали контактам между людьми, культурному обмену, распространению идей и нередко приносили процветание на покоренные территории, которое продолжается и поныне. Команда ученых из Гётеборгского университета недавно наложила спутниковый снимок Европы на карту римских дорог, используя интенсивность ночного освещения в качестве показателя экономической активности. Обнаружилась четкая взаимосвязь между древними путями движения римских легионов и сегодняшними точками концентрации экономического благосостояния. Такой вот привет от давно ушедшей цивилизации [10].

Столетия, последовавшие за крахом Западной империи, принесли еще больше войн, эпидемий и прочих бед. Насилие и распад, сопровождавшие вторжения германцев и гуннов, привели к утрате знаний, экономического благополучия и культурных ценностей, на которых во многом держалась римская цивилизация, – что уж говорить о материальных мелочах вроде черепицы и добротных глиняных горшков [1]. Нередко разные группы захватчиков враждовали друг с другом – и соответственно пилили полуостров на конкурирующие сферы влияния. В итоге больше чем на тысячу лет Италия останется разобщенной политически и даже лингвистически, а управлять ее территориями временами будут «дистанционные» лидеры – из северных Альп или Константинополя. Вторжения «варваров», как и последовавшую потерю единства и политической автономии, часто обвиняют в наступлении на полуострове «Темных веков», из которых – согласно традиционной хронологии – Италия не сможет выбраться до самого Ренессанса. В реальности все тоньше и сложнее: были, конечно, периоды полного запустения, но делались и попытки, зачастую впечатляющие, восстановить римскую культуру и политическое величие.

Империя в Италии скончалась тихо – не было ни взрывов, ни стонов. Жизнь на полуострове какое-то время после 476 г. продолжалась как прежде, хотя, может, в целом более мирно, чем многие десятилетия или даже столетия до того. Одоакр поддерживал хорошие отношения с папой и императором Восточной империи, управлявшим восточными провинциями из Константинополя.[26] Проблемы начались в 489 г., когда другой усатый готский атаман, Теодорих, перешел через Альпы. Он был вождем германского племени из династии Амалов (Амелунгов), объединился с другими группами варваров и образовал одну из германских «супергрупп» – остготов («восточные» готы, в противовес «западным» вестготам). Несколько десятков лет остготы беспокойно – и порой проявляя агрессию – скитались по Балканам в поисках земель, где можно осесть. В 489 г., с благословения византийского императора, мечтавшего от них избавиться, они отправились в последнее путешествие: своеобразный «мигрантский караван» – солдаты, женщины, дети – дошел до Италии. Возможно, там было 200 000 человек плюс багаж, вьючные животные и скот.

Три года Теодорих с войском осаждал Равенну – такая длительная осада доказала, насколько город неприступен. Наконец в 493 г. обе стороны, уставшие воевать, подписали соглашение о разделе власти, после чего последовал праздничный банкет, в конце которого Теодорих поднял кубок, произнес проникновенный тост в честь Одоакра – и тут же его убил. И хотя Остготское королевство Италии началось с этого акта предательства и насилия, следующие 30 лет станут, благодаря Теодориху, периодом мира и процветания – недолгого возврата к былому величию Рима.

Как и Одоакр, Теодорих никогда не стремился быть императором. Несмотря на то что он получил от византийского императора разрешение носить пурпурный плащ, и в следующие 33 года он был королем, который номинально являлся вассалом императора. Ему тем не менее все же довелось править огромными территориями, куда входила не только Италия, но также Сицилия, Далмация, а также (благодаря стратегическим бракам и военным интервенциям) крупные куски Испании и Южной Галлии. Как и в прежние времена, значительная часть Западной Европы опять оказалась под властью кого-то с Апеннинского полуострова. Теодориха в итоге прозвали «Августом навсегда» и «продолжателем традиций Рима» [2]. Казалось, Римская империя вернула себе кое-что из своего былого великолепия – по иронии судьбы, помог ей в этом предводитель варваров.

Остготское королевство не намного пережило Теодориха, после смерти которого в 526 г. к власти пришла его дочь Амаласунта. И продержалась меньше десяти лет – вследствие дворцовых интриг ее задушили в собственной ванне. Юстиниан, император Константинополя, решил воспользоваться кризисом наследования, чтобы вырвать итальянские территории из лап остготов. Его главной целью было восстановить единство и исторические границы римского мира, порушенные в минувшем веке. Он начал серию военных походов на Запад, захватил земли, управлявшиеся вандалами в Африке и остготами в Италии, а заодно и часть Испании, где царили вестготы. В основном ему удалось достичь желаемого, и к моменту его смерти в 565 г. львиная доля территорий Средиземноморья снова оказалась под императором, который, правда, теперь жил не в Риме, а в Константинополе.

Через два года после прихода к власти, в 529 г., Юстиниан издает эдикт, запрещающий преподавание в Афинах философии (и вынуждает семерых платоников, внезапно ставших безработными, отправиться в Персию на поиски лучшей доли). Это закрытие афинской академии – основанной Платоном в 387 г. до н. э. – историки часто называют неким водоразделом, концом античного мира и началом «Темных веков». На самом деле большой пласт классической литературы и философии сохранился как раз благодаря усилиям христиан. Примерно в 500 г. молодой человек из Норчи в Умбрии, будущий святой Бенедикт Нурсийский, уединился от мира в пещере близ Субиако, в 65 км к востоку от Рима (итальянское слово monaco (англ. monk, рус. «монах») происходит от греческого μονός, «одинокий»: напоминание о том, как в III в. н. э. отшельники-христиане, в их числе святой Антоний Египетский, уходили в пустыню и проводили жизнь в аскезе и полном одиночестве). Вскоре Бенедикт благодаря своему затворничеству стал местной знаменитостью, обрел множество последователей и в 529 г. – тогда же, когда вышел Эдикт Юстиниана – основал большой монастырь Монтекассино на полпути между Неаполем и Римом. Здесь он составил свой легендарный «устав» для живущих общиной и совмещающих молитву с работой (ora et labora). Последнее, помимо труда в огородах и на полях, включало переписывание вручную манускриптов в так называемом «скрипториуме».

Бенедиктинский устав определил принципы монашеской жизни, повсеместно распространившиеся в монастырях Западной Европы, и привел, кроме всего прочего, к популяризации грамотности и созданию библиотек: каждому монастырю вменялось иметь коллекцию рукописей для чтения монахами. Постоянное пополнение библиотек книгами означало, что древние знания будут сохраняться и передаваться потомкам – труды греков и римлян переносились с папирусов (весьма хрупких языческих носителей информации) на пергамент (более прочный материал христиан). Да, практически вся античная классика, которую мы имеем возможность читать сегодня, дожила до нашего времени только потому, что в далеком темном прошлом монахи, сгорбившись, усердно скребли гусиными перьями по листам пергамента.

Несмотря на усилия Юстиниана, Западная Римская империя так и не возродилась. Длительная война и непрекращающиеся вспышки чумы нанесли по Италии сокрушительный удар. Позже историк Павел Диакон нарисовал мрачную картину разоренных хозяйств, брошенных деревень, высохших виноградников и незахороненных трупов. Он, похоже, не сильно преувеличивал: ко второй половине 500-х гг. от населения Италии времен Августа осталось чуть больше половины [3]. И все равно империя могла бы ожить, если бы не приход нового грозного врага – лангобардов (ломбардов).

Они появились за несколько веков до этого в Скандинавии, были известны как «винилы» – видимо, что-то связанное с «дьявольскими псами» – и постепенно мигрировали на юг Европы, в 489 г. по пути захватив Паннонию (нынешняя Венгрия). Новое имя «лангобарды» («длиннобородые») им дали либо из-за пышной растительности на лицах, либо по одному из имен скандинавского бога Одина, которому они поклонялись, – Лангбарор[27]. В 568 г. под предводительством короля Альбоина эти волосатые дьявольские псы обрушились на Италию вместе с герулами, готами и саксами, а также со своими женщинами, детьми, рабами и скотом – «войско» примерно в 200 000 человек [4].

Лангобарды будут доминировать на значительных территориях полуострова больше двух веков, с 568 до 774 г. Эта оккупация станет экономической, социальной и культурной катастрофой для Западной Римской империи, во многом 568 г. – более подходящая дата ее краха, чем победа Одоакра в 476 г. Как писал великий историк XIX в. Фердинанд Грегоровиус: «Готы защитили латинскую цивилизацию, лангобарды ее уничтожили» [5].

Они ворвались в Италию, почти не встретив сопротивления от имперских войск и измученного местного населения, которое, помимо голода, страдало еще и от чумы. И хотя им удалось быстро захватить города и земли на севере Италии (большая область там с тех пор называется Ломбардия), завоевание было долгим и шло не гладко. Оккупация привела к разделу Италии на разные сферы влияния – политическая реальность, которая будет иметь далеко идущие последствия. Лангобарды действовали по схеме, которой пользовались при заселении Северной Европы: в завоеванный район они отправляли отдельную группу, клан под названием fare (есть связь с немецким глаголом fahren, «идти»). Более тридцати таких групп расселились по полуострову, в каждой было по несколько тысяч человек, каждая присваивала территорию, на которую пришла (обычно с помощью насилия) и которой впоследствии управлял глава клана. Главы кланов вскоре стали брать себе древнеримский титул dux («вождь») и, укрывшись в своих замках или за заставами, облагали местное население данью в одну треть от того, что давала их земля.

Лангобардские герцоги, маленькие деспотичные царьки своих территорий, превратили Италию в россыпь феодальных владений, номинально подчинявшихся королю, сидевшему в Павии. Некоторые из них, воинственно независимые, сделались настолько могущественными и так хорошо укрепились на местах (особенно в Сполето и Беневенто), что в будущем лангобардским королям будет трудно их контролировать. Раздробленность полуострова усугублялась тем, что пришельцы не сумели покорить его весь: крупные области на юге, включая каблук и мысок итальянского сапога (Апулия и Калабрия), а также Неаполь, Сицилия и целая полоса от Рима до Равенны оставались под контролем Константинополя. Ставленником императора в Италии, в Равенне, был экзарх (от греч. ἔξαρχος, «зачинатель, глава»).

Третьей силой, претендовавшей на контроль над полуостровом в течение всех этих десятилетий, была Церковь, которая приобретала все больше политического влияния в Риме и на окружающих территориях, звавшихся Римским герцогством. Технически герцогство являлось имперской собственностью, которой управлял папа от имени императора. Однако в начале VII в. папство активно утверждалось как независимая власть, чему способствовали многие главы Церкви, но хрестоматийный пример – Григорий I Великий. Он был монахом, когда в 578 г. папа Пелагий II послал его легатом в Константинополь просить у византийского императора помощи для борьбы с лангобардами. Эта миссия стала для Григория откровением. Не сумев добиться серьезной поддержки с Востока, он понял, что только решительные и самостоятельные действия Церкви могут защитить Рим.

И Григорий, став папой в 590 г., начал действовать быстро и энергично. Он занимался снабжением беженцев с захваченных лангобардами территорий, делая для них пожертвования и выдавая пособия (раньше это было обязанностью императора) зерном с церковных угодий. Когда лангобарды осадили Рим и Неаполь, именно Григорий напрямую договаривался с ними о мире, к вящему неудовольствию экзарха в Равенне и императора в Константинополе. Отныне папы, а не императоры будут решать гражданские и государственные вопросы в Римском герцогстве. Естественно, многие на полуострове – как в Риме, так и вне его – будут видеть лидерами их, а не лангобардских герцогов-«варваров» или византийских императоров, обитающих где-то в далеком Константинополе.

В последовавшие за лангобардским вторжением десятилетия Италия в лучшем случае слабела и угасала, а в худшем – была местом жутким и опасным. Седьмой век – практически единственный такой в истории – стал для нее временем крайне ограниченного культурного самовыражения, самым темным из «Темных веков». Завоеватели в начале своего господства были, кажется, совершенно неграмотными: до нас не дошло ни одного письменного текста, ни даже законченного предложения на лангобардском. В конце концов они отказались от собственного языка (он перестал существовать к IX в.) и стали пользоваться разговорной латынью. В которую, однако, привнесли толику своего вокабуляра. Среди итальянских слов с лангобардскими корнями: agguato (засада), arraffare (хватать, воровать), bara (гроб), baruffa (свара), faida (кровная месть), ghermire (захватывать), guerra (война), rubare (грабить), tregua (перемирие), sgherro (головорез) – все они так или иначе связаны с войной, насилием, разбоем. Еще эти длинноволосые воины обогатили итальянский язык словом forfora (перхоть). Лангобардские имена тоже рисуют картину воинственной культуры, в которой родители дают своим детям имена свирепых зверей и орудий убийства: Aistulf (разъяренный волк), Agilulf (страшный волк), Garipald (доблестный с копьем), Liutprand (народный меч). Некоторые лангобардские имена – в итальянской обработке – намного пережили Лангобардское королевство: Альберто, Бернардо, Гвидо, Раймондо. Фамилии тоже: Арнольфини, Гримальди и даже Гарибальди.

Хотя в общем отношения у лангобардов с папами в 600-е гг. были весьма теплыми, к VIII в. папство начинает опасаться экспансии пришельцев. Чтобы ее не допустить, они периодически ищут военной помощи севернее Альп, у франков, чье королевство занимало тогда почти всю сегодняшнюю Францию и часть Германии. Так случилось и в 751 г., когда король лангобардов по имени Аистульф все-таки захватил остатки контролировавшихся Византией земель на севере Италии. Беспокоясь о безопасности своих владений, папа Стефан II обратился к королю франков Пипину Короткому. Войска последнего вошли в Италию и вынудили лангобардов уступить кое-что из недавно захваченной имперской собственности. Земли эти Пипин вернул не византийскому императору, а – это важно – папе римскому. Переданные в бессрочное пользование католической церкви, они сделались Папской областью: двадцать два города плюс обширная территория, пересекавшая весь полуостров с запада на восток, от Рима до Адриатического побережья. С этого момента папы становятся не только религиозной, но и светской властью. Они будут владеть данными землями – а многочисленные воины и князья будут пытаться их отнять – вплоть до середины XIX в.

Поколение спустя наследник Аистульфа, Дезидерий, в надежде расширить лангобардское влияние снова начал угрожать папству. И снова папа призвал на помощь франков. Пипин умер в 768 г., так что у франков был новый король, рослый 26-летний сын Пипина, тот самый будущий Карл Великий. В октябре 773 г. его войска вошли в Северную Италию и осадили столицу лангобардов Павию, а уже в следующем июне взяли город. Дезидерия, последнего монарха лангобардских кровей, отправили в монастырь, а Карл стал королем лангобардов и франков. Бóльшая часть Северной Италии (за исключением Венеции и Папской области) вошла в состав государства франкского.

Древние владения римских императоров произвели на Карла Великого большое впечатление.

Его двор, уже сравнивавший своего суверена с царем Давидом, Соломоном и Моисеем, теперь начал величать его novus Constantinus (новым Константином). Эта лесть нашла правильные уши. С территориями, простиравшимися от Северного моря до Дуная, включая Германию и, благодаря последнему завоеванию, области вплоть до Рима, Карл решил, что он воскреситель Западной Римской империи. Одновременно он считал себя защитником христианской веры и был убежден, что именно на него возложена эта священная миссия – ведь византийские императоры были невыносимо слабы, лишь отбивались от вторжений, занимались внутренними склоками и не могли либо не хотели защищать папство и Церковь. «В тебе одном, – провозгласил ближайший советник Карла, Алкуин из Йорка, – спасение Церкви Христовой» [6].

В декабре 800 г., будучи в Риме, Карл пришел в базилику Святого Петра на мессу. Во время церемонии перед ним пал ниц папа Лев III. Поднявшись, он возложил на голову монарха императорскую корону. Присутствовавшие трижды произнесли: «Карлу, благочестивейшему Августу, венчанному Богом, великому и миролюбивому императору, многие лета и победа!» [28]. Титул, исчезнувший почти на 325 лет, вновь возродился на Западе – пусть и с отчетливо христианским уклоном: Карл провозглашался «Священным» Римским императором.

В течение последовавших столетий многие в Италии – в частности, папы римские – имели все основания сожалеть о том памятном дне. Коронование императора главой Церкви поднимало каверзные вопросы о полномочиях одного в отношении другого. Имеет ли папа власть в миру и, если пойти дальше, власть над императором? Может ли император вмешиваться в религиозные дела и, опять же, если пойти дальше, может ли приказывать папе? Эти нерешенные вопросы из серии «кто главнее?» в будущем приведут к серьезным конфликтам.

Данный спор достиг апогея во время «Борьбы за инвеституру», которая началась в 1075 г., когда папа Григорий VII заявил, что только папа имеет право назначать епископов. Священный римский император Генрих IV в ответ объявил, что Григорий избран незаконно, и потребовал его низложения. Григорий тут же отлучил Генриха от церкви и вынудил незадачливого императора – а его положение дома было весьма шатким из-за недовольства германских аристократов, которые не могли дождаться момента, чтобы от него избавиться – совершить унизительное «Хождение в Каноссу», замок посреди бесплодных земель в 150 км к юго-востоку от Милана (там папа гостил у своей убежденной сторонницы Матильды Тосканской). Здесь в разгар зимы – стоял конец января 1077 г. – Генриху, босому, одетому во власяницу кающегося грешника, пришлось три дня простоять в снегу перед входом в замок. Наконец ворота открылись, Григорий соизволил его принять и даровал коленопреклоненному императору прощение.

По крайней мере, это утомительное противостояние высветило фигуру Матильды, которую называли «великой графиней», одной из значимых фигур средневековой Италии. Родившаяся в Лукке в семье тосканских аристократов около 1046 г., она в юности предпочла женским занятиям типа вышивания более мужественные: надевала на себя тяжелые доспехи, скакала верхом и лихо орудовала мечом да боевым топором. Потом ушла из несчастливого брака с Готфридом Горбатым, герцогом Лотарингским, и вернулась домой в Италию – прямо, как говорили злые языки, в объятия папы Григория. Готфрид был убит, когда однажды ночью пошел по нужде, и многие тогда недвусмысленно кивали в сторону Матильды. Через десять лет она, будучи 40-летней дамой, вышла замуж за 17-летнего Вельфа, герцога Баварии и Каринтии. Союз снова оказался неудачным, и вряд ли помогло, что она побрила голову и облачилась во власяницу в их первую брачную ночь. Но окончательно брак рухнул, когда Вельф перешел на сторону Генриха IV, против которого Матильда боролась почти четверть века. Позже один историк будет восхищаться, что она, «вооруженная как воин», встала во главе собственного войска: ведь «храбрость и мужество человека зависят нет от пола, а от сердца и силы духа» [7]. Последующие папы так высоко ценили эту женщину, что в XVII в. ее останки были перезахоронены в соборе Святого Петра в Ватикане, под мраморным изваянием работы великого Джованни Лоренцо Бернини. А за столетие до того другой скульптор, Микеланджело, гордо провозгласил себя потомком Матильды.

Девятый век ударил по Италии очередным нашествием «варваров». Теперь захватчики пришли не со стороны Альп, как многие до них, а с моря, на кораблях. Мусульманский военный флот отчалил от Аравийского полуострова вскоре после смерти пророка Мухаммеда в 632 г. В Средиземноморье арабы захватили Египет в первой половине 600-х гг., Северную Африку (включая Карфаген) во второй и весь Пиренейский полуостров к 713 г. Завоевание Сицилии, начавшееся в 827 г., длилось десятилетиями и было завершено (за Византией осталось лишь несколько крепостей) взятием Таормины в 902 г.

Исламские захватчики частенько совершали набеги на материковую Италию – полуостров, который они по-арабски называли «аль-Ард аль-Кабира» – «Великая земля» (память о «сарацинах», высаживающихся на берег, сохранилась в сегодняшнем названии ставен из гофрированного листового железа, которые используются для защиты магазинов ночью или во время беспорядков, – «сарацинеска»).

Летом 846 г. арабская флотилия поднялась вверх по Тибру, напала на Рим и разграбила базилику Святого Петра. Год спустя мусульмане отобрали у лангобардского герцога Беневенто порт Бари, расположенный на каблуке итальянского сапога, на Адриатическом побережье, и основали там исламский эмират. Первым эмиром Бары, как теперь назывался город, стал Хальфун аль-Барбари («Бербер»). Один из его преемников, Савдан аль-Маври («Мавр»), как можно предположить по его имени, прибыл из некой африканской страны южнее Сахары – то есть в течение 14 лет (с 857 по 871 г.) мусульманским анклавом в Южной Италии правил чернокожий африканец. Судя по всему, Савдан оказался весьма эффективным и организованным правителем, сумевшим распространить свое влияние более чем на восемьдесят замков. Он построил в Баре мечети и дворцы, открыл школы и установил, в общем, неплохие отношения с соседями-христианами – кроме, конечно, тех городов, которые разграбили и сожгли его войска, или монастырей, у которых он экспроприировал золото. Троих монахов, путешествовавших по эмирату в 870 г., принимали очень хорошо, и их весьма впечатлил «король этой страны», так они назвали Савдана. Хотя и отметили, что на одно из стоявших в порту судов было погружено 9000 рабов-христиан, предназначенных для отправки на Восток [8].

Барийский эмират был завоеван в 871 г. армией Людовика II, франкского правителя Италии. Савдан четыре года просидел в каземате в Беневенто, а потом окончательно исчез из истории. В современном Бари ничто не напоминает об этом «эпизоде с сарацинами», потому что в 1100-х гг. город до основания разрушили норманны – следующая великая волна завоевателей Италии.

Норманны впервые пришли в Италию в качестве наемников, чтобы помочь лангобардам в борьбе с византийцами. Как мы помним, в середине VIII века лангобарды при короле Аистульфе покончили с византийским господством на полуострове. Однако византийцы вернулись на юг и большими силами отвоевали в 880-х гг. всю Калабрию, а потом, в 891 г., и Беневенто. После установления в Х в. «Катепаната Италии» (от греч. κατεπάνω, «верховный») итальянский сапог по щиколотку увяз во власти Византии. Но местные жители – то есть лангобарды, обосновавшиеся на юге полуострова почти 500 лет назад – начали проявлять беспокойство. Растущие налоги, навязанные Константинополем, а также желание большей политической автономии заставили разочаровавшегося лангобардского аристократа по имени Мелус из Бари поднять мятеж в 1009 г. Потерпев поражение от имперской армии, Мелус за следующие несколько лет перегруппировал свои силы. Он нанял на службу группу норманнских воинов, которых повстречал, по легенде, в святилище св. Михаила Архангела на Монте-Гаргано, скалистом выступе, образующем на побережье Апулии «шпору» – прямо над «каблуком» итальянского сапога. Эта банда из 250 авантюристов не очень усердно молилась, зато активно «крышевала» пилигримов – для которых храм был остановкой перед посадкой на корабли, отправлявшиеся в Святую землю из портового Бари, – и ушлые рэкетиры предлагали им защиту за мзду.

И этой кучке новобранцев Мелуса удалось изменить ход истории Италии. Норманны были потомками викингов, угрожавших Европе в недавнем прошлом – пока в 911 г. Карл Простоватый, праправнук Карла Великого, не откупился от них землями на севере Франции (ставшими герцогством Нормандским). С тех пор они прослыли безжалостными наемниками. Банду, орудовавшую на Монте-Гаргано, возглавлял Райнульф Дренго, которого выслали из Нормандии за то, что он скинул «с очень большой высоты» одного парня, похваставшегося, что он соблазнил племянницу Райнульфа [9]. Следующие несколько десятилетий на юге продолжали вспыхивать восстания и стычки с византийцами. Первое время норманны сражались бок о бок с лангобардами, позже стали использовать нестабильность региона в своих интересах (сначала грабеж, потом захват территории) и заключать непрочные союзы с различными местными силами – от лангобардских герцогов до римского папы и даже, со спокойной совестью переходя с одной стороны на другую, с византийским императором. В 1030 г. Райнульф стал графом небольшой Аверсы, построил крепость со рвами и высокой оградой – так и возникло первое норманнское поселение на Апеннинском полуострове. Стратегически расположенная между Капуей и Неаполем, Аверса быстро сделалась магнитом для безземельных норманнских рыцарей и ищущих лучшей доли младших сыновей.

Одним из таких искателей был прибывший около 1046 г. с маленьким отрядом всадников Роберт д’Отвиль, известный по прозвищу Гвискар (от норманнского wischard, «хитрец»). Этот великан с красным лицом и льняными волосами поначалу зарабатывал на жизнь разбоем и похищениями людей, промышляя на дорогах и в горах Калабрии, проливая, по свидетельству одного хрониста, «много крови и совершая много убийств» [10]. Вскоре он отвоевал у Византии Калабрию, и в течение следующих десятилетий норманны, возглавляемые Гвискаром и его многочисленными братьями, в том числе сводными, положили конец не только византийской, но и лангобардской власти. Далее, в 1091 г., младший брат Гвискара Рожер д’Отвиль захватил Сицилию, покончив с длившимся там почти два века мусульманским правлением. И все равно влияние ислама будет чувствоваться здесь еще долго – например, в сотнях слов сицилийского диалекта, включая (мы это еще увидим) слово «мафия». Это влияние живо в кулинарии: кассата (бисквитный торт), канноли (трубочки с кремом), даже холодные десерты – джелато, гранита и сорбет – тоже арабские заимствования.

В конце концов норманны превратили Сицилию в самое молодое королевство Европы. Сын и наследник Рожера, Рожер II, объединил остров с материковыми владениями норманнов в Калабрии и Апулии и на Рождество 1130 г. стал королем Сицилии. При Рожере II, который благодаря своим учителям-мусульманам свободно говорил по-арабски, пришельцы с севера стали частью выдающейся самобытной культуры на территории, населенной множеством арабов и греков. Период его правления можно назвать миксом западных, византийских и арабских традиций, олицетворением которых стали кафедральный собор Чефалу и Палатинская капелла Королевского дворца в Палермо. Оба строения могут похвастаться византийской мозаикой – в соборе ее площадь занимает порядка 650 кв. м, также там имеются переплетающиеся стрельчатые арки, похожие на те, что с Х в. украшают Соборную мечеть Кордовы. Капелла демонстрирует еще более выраженные исламские мотивы, начиная с сотовых сводов (их еще называют мукарны) в нефе, напоминающих архитектурные детали арабских мечетей и мавзолеев, и заканчивая арабской вязью на потолке. Такую же надпись можно рассмотреть на расшитой шелком мантии Рожера II начала 1130-х гг. (сейчас находится в венской Императорской сокровищнице). Вышитый затейливым куфическим письмом текст восхваляет королевскую мастерскую за «трудолюбие и совершенство», а самого Рожера – за «щедрость и величие». Еще превозносятся «счастливые дни и ночи без перерывов и перемен» в королевстве Сицилия. Многому предстоит измениться на этом острове в грядущих столетиях, но на короткий период норманны, потомки скандинавских налетчиков с топорами наголо, сделались под теплым средиземноморским солнцем самым толерантным и цивилизованным народом Европы.

Примерно в 1165 г. один еврейский путешественник из Испании, Вениамин Тудельский, по пути в Святую землю прибыл в портовый город Пиза[29]. Увиденное произвело на него должное впечатление. «Пиза – очень большой город, в нем насчитывается до 10 000 башен, построенных над домами, и жители пользуются ими в случае междоусобной войны», – записал он. «Пизанцы отличаются храбростию, не имеют царя или князя, а управляются избранными из среды себя сенаторами» [30] [1].

Будучи густонаселенным, преуспевающим, самоуправляемым урбанистическим центром, Пиза разительно отличалась от традиционных итальянских городов прошлого. Более того, она вовсе не была исключением: к 1200 г. минимум 200, а может, и все 300 городов Центральной и Северной Италии управлялись не «царем или князем», а коллегиальным органом, который выбирали сами жители [2]. Такая форма самоуправления будет иметь далеко идущие последствия, одним из которых окажется появление свободного, живого городского общества – и на его почве сможет расцвести итальянское Возрождение.

Италия как минимум со времен этрусков была страной городов. Большинство их пережили крах Западной империи в более или менее неизменном виде, и полуостров остался самым урбанизированным регионом Западной Европы. Однако между V и X вв. жизнь практически ушла из городов. Население Рима сократилось с миллиона во II в. до примерно 50 000 в VI в. [3] и продолжало уменьшаться. Дома скромнели и ветшали, и строились теперь все больше из дерева, а не камня. Римскими термами никто уже не пользовался, и они пришли в упадок: проблема с водоснабжением стояла очень остро с тех пор, как в 537 г. остготы повредили акведуки, питавшие банные комплексы. Так что у историка XIX в. были все основания назвать Средневековье «тысячелетием без бань» [4].

Сельская местность за городскими стенами тоже изменилась со времен Августа или Траяна. Из-за угрозы варварских нашествий жители незащищенных селений, а также прибрежных и равнинных деревень уходили из своих домов в более безопасные и обороноспособные места. Они селились в хорошо укрепленных центрах – таких как городки или замки на вершинах холмов – или вокруг них. Историки называют этот процесс incastellamento (буквально – «озамкование», или бурный рост строительства мощных фортификационно-жилых сооружений на возвышенностях) [5]. Это движение началось спонтанно в VI–VII вв. – во времена, что неудивительно, беспощадного лангобардского завоевания. Позже местные аристократы начали приглашать беженцев жить по соседству или даже внутри своих крепостей, таким образом приобретая все больше контроля над населением.

В результате вторжений варваров и крушения всякой сильной централизованной власти между жившим в замках нобилитетом и его вассалами формируются отношения взаимного доверия и поддержки. Вассалы (от лат. vassus, «слуга») несут воинскую службу и оказывают своему сеньору разного рода услуги – убирают в замке, трудятся в полях. Взамен они получают защиту и иногда надел земли, или феод (предположительно, от fehu, «скот»). Данная система клятв, взаимозависимости и сложных землевладельческих схем позже будет называться феодализмом и станет синонимом экономически и социально отсталого Средневековья.

К началу нового тысячелетия эти феодальные связи начинают слабеть. Землевладельцы обретают все больше полномочий – сами взимают налоги, вершат правосудие и пользуются ничем не ограниченной властью, что ведет к злоупотреблениям и периодически к протестам и восстаниям. При этом в сельской местности с окончанием варварских набегов жизнь налаживается. Новые орудия труда, в особенности тяжелый плуг – который рыхлит почву гораздо эффективнее, чем допотопное рало – делают сельскохозяйственные работы более продуктивными. Как и трехпольный севооборот, благодаря которому урожайность увеличивается на 30–50 % [6]. С помощью дренажных систем и дамб активно используются болота. Роются ирригационные каналы, на холмах устраиваются террасы, территория очищается от лесов – а значит, вполне реально прокормить растущее население. Количество городских жителей увеличивается, потому что крестьяне, освобожденные от вассальных пут, устремляются туда, где зарождается совершенно другая, динамичная политико-экономическая жизнь.

Города начали бурно развиваться благодаря отсутствию сильной централизованной власти. Священные Римские императоры не особо интересовались Апеннинским полуостровом, фактически передав все административные права епископам, которые были имперскими ставленниками, обычно германских кровей, получившими дворцы, обширные земли, широкие светские полномочия и дворянские титулы – то есть, по сути, мало отличались от прочих феодальных князьков, разве что обладали еще и церковной властью. И стремительно теряли популярность из-за введения фискальных мер, вроде таможенных и дорожных сборов. В 1031 г. в Кремоне жители взбунтовались против епископа по имени Убальд, выгнали его из города и разнесли епископский дворец. Подобные восстания против имперских наместников в 1037 г. вспыхнули в Милане и Парме.

Парма, которую в Древнем Риме называли «Золотым городом», теперь процветала за счет торговли шерстью. На таком же подъеме на рубеже тысячелетий была экономика многих итальянских городов. Генуя, Пиза, Венеция, Бари и Амальфи – чтобы охватить все побережья – превратились в преуспевающие порты и центры торговли. Амальфи обрел независимость от лангобардов в IX в. и в X–XI вв. стал могущественной морской республикой. Мастерство местных моряков во многом связано с усовершенствованным амальфитанцами компасом, который был известен еще арабам, а усовершенствовал его, согласно легенде, некий Флавио Джойя (его статуя стоит на городской набережной). Банки, склады и торговые базы, принадлежавшие амальфитанским купцам или находящиеся у них в управлении, можно было встретить по всему Средиземноморью – в Триполи, Александрии, Антиохии и Константинополе. Суда отправлялись из Амальфи, груженные лесом, солью и зерном, а возвращались со специями, благовониями, шелком и коврами. Многое продавалось в Риме: папский двор оставался надежным потребителем товаров класса люкс. На другом конце полуострова, в Адриатике, доминировала Венеция. Основанная теми, кто искал защиты в водных лабиринтах лагуны во время варварских нашествий, она добилась автономии от Византийской империи в середине VIII в. Через сто лет венецианцы уже вовсю торговали с Сицилией и Египтом. В 1082 г. в обмен на военную помощь византийский император даровал им заманчивые торговые привилегии на Востоке, включая освобождение от всех таможенных сборов и право владеть магазинами, верфями и складами в Константинополе. Как и амальфитанцы, венецианцы многое экспортировали, в том числе соль и лес, привозя домой шелка, ценные шкуры, экзотические перья и специи, в особенности черный перец, спрос на который был так велик, что вскоре они импортировали из Александрии больше миллиона фунтов в год [7].

Политическая независимость и бьющая ключом коммерческая жизнь Венеции совпала со становлением новых структур, позволявших гражданам иметь правительство «избранных из среды себя сенаторов». Не позднее VIII в. венецианцы ввели республиканскую форму правления. Главой государства становился дож (от лат. dux, «лидер»), избираемый пожизненно, пользующийся огромным авторитетом, окруженный всевозможными почестями, но четко ограниченный в полномочиях: обращаться к нему следовало не «князь» или «владыка», а исключительно Messer lo Doge, «господин дож». При нем имелось ошеломительно много различных советов, образующих затейливую систему сдержек и противовесов. Члены их, преимущественно состоятельные купцы, имевшие деловые интересы по всему Средиземноморью, избирались на короткий срок.

На протяжении нескольких столетий Венецианская республика оставалась уникальной для Италии формой правления. Тем не менее к концу XI – началу XII в. власть в других городах на севере полуострова начала переходить от епископов и феодалов к организациям граждан внутри городских общин. Итогом стало развитие итальянских городов-государств, или «коммун» – независимых политических сообществ, в которых выборные официальные лица (консулы, как в Древнем Риме) занимали свой пост определенный срок, принимали коллективные решения о военных действиях, законах и налогах и фактически не контролировались высшей властью, оставаясь в номинальном подчинении местным епископам и Священному Римскому императору. Именно это произвело впечатление на Вениамина Тудельского в Пизе, и именно так обстояли дела по всей Северной Италии.

Многие священные римские императоры пытались, с разной степенью успеха, приструнить вольнодумные города-государства. Самый решительный удар был нанесен во второй половине XII в. Фридрихом Гогенштауфеном, севшим на германский трон в 1152 г. Через три года Фридрих, которого в Италии звали «Барбаросса» за длинную рыжую бороду, был коронован папой Адрианом IV (англичанином по имени Николас Брейкспир) в священные римские императоры. Полный решимости установить на слишком независимой территории имперское господство, он в 1158 г. вторгся в Северную Италию и осадил Милан. Многие города-государства, не готовые уступить с таким трудом отвоеванную автономию явившемуся из-за Альп иностранцу, объединились в антиимперский союз – Ломбардскую лигу. В эту конфедерацию, в числе прочих, вошли: Милан, Венеция, Болонья, Брешиа, Мантуя, Падуя, Виченца и Тревизо. В мае 1176 г. армия Ломбардской лиги разбила войска Барбароссы в битве при Леньяно – фантастическая победа, спустя много веков сделавшая Лигу символом борьбы итальянцев за независимость против иностранных захватчиков. Битва ляжет в основу сюжета оперы Джузеппе Верди, а в 1847 г. Леньяно (город в 30 км к северо-западу от Милана) будет упомянут в патриотической песне Fratelli d’Italia («Братья Италии») поэта Гоффредо Мамели, которая позже станет национальным гимном страны.

После поражения при Леньяно Барбаросса заключил с коммунами договор, по которому они оставались автономными, но за это платили налоги и клялись в верности Священному Римскому императору. Ненадолго воцарился мир, хотя коммунам пришлось возродить Ломбардскую лигу в 1230-х гг., когда внук Барбароссы, Фридрих II – космополит и энциклопедист по прозвищу stupor mundi, «чудо света» – предпринял очередную попытку вернуть Италию в имперское лоно. В 1248 г. ломбардцы воспользовались отсутствием императора в его лагере под Пармой (он уехал на соколиную охоту) и обратили в бегство его войско. Фридрих умер двумя годами позже, и в следующие 250 лет ни один император не найдет в себе достаточно сил и амбиций, чтобы беспокоить своенравный полуостров.

Однако позже коммуны начали потихоньку распадаться: разворачивалась другая, менее счастливая история. Столкновения интересов крупных землевладельцев и коммерсантов, равно как и конкуренция внутри каждой из этих групп, вылились в распри и открытую вражду внутри коммун. В Бергамо, к северо-востоку от Милана, горожан заставляли клясться, что они прекратят скандалить на улицах, резать друг друга до смерти и швырять снаряды с высоты друг другу на головы [8]. Начиная с 1177 г. во Флоренции больше двух лет не прекращались беспорядки и кровопролитные уличные сражения – после того как могущественный клан Уберти отказался принять результаты выборов. В итоге выгорела большая часть города. В начале 1300-х гг. Данте жаловался, что «не могут без войны / Твои живые, и они грызутся, / Одной стеной и рвом окружены». Далее в качестве печального примера он приводит воюющие кланы Вероны, в том числе Монтекки и Каппеллетти, которые позже обессмертит Шекспир (они у него станут Монтекки и Капулетти) в «Ромео и Джульетте» [31] [9].

Такая вражда в стенах одного города заставляла семьи объединяться в так называемые консортерии. Члены этих групп, основанных на родственных отношениях, клялись в верности друг другу, собирали военные отряды с катапультами и луками и жили все вместе в одном хорошо укрепленном доме, часто с высокой башней. Эти мощные фортификации призваны были защищать клан не от иностранных врагов, а от сограждан с соседних улиц. Здесь собирались в тревожные времена и, укрывшись за толстыми стенами, обрушивали на собравшихся на улице противников град камней и стрел. Силуэты городов Флоренция, Генуя, Лукка, Милан, Парма, Павия, Сиена и Верона скалились пиками этих семейных «гнезд» (такие и сегодня можно увидеть в тосканском Сан-Джиминьяно). В 1180-х гг. во Флоренции их насчитывалось около сотни. Они достигали высоты в 60–70 м и носили имена типа «Железная пасть» и «Поцелуй кошки». Башня одной консортерии в Болонье (до сих пор сохранившаяся) взметнулась над городом на сумасшедшие 97 м – больше 20 этажей и чуть выше Статуи свободы. Подобные архитектурные восклицательные знаки – это про устрашение и престиж в не меньшей степени, чем про оборону, проживание или укрытие.

Дабы привнести толику порядка в свои враждующие коммуны, многие города назначали специальное официальное лицо, главного магистрата, называвшегося podestà (от лат. potestas, «власть»). Им всегда был иностранец, вернее, кто-то из другого города – а значит (теоретически), человек беспристрастный, способный разрешать междоусобные конфликты, терзающие город, где он нес службу – обычно она длилась всего год, чтобы он не успел пустить там корни. Однако зачастую кто-нибудь более мускулистый, чем podestà, прибирал коммуны к рукам и в итоге уничтожал их. Многие местные авторитарные лидеры – именем закона и порядка – взяли под свой контроль целые города, превратив муниципалитеты в принципалитеты (или попросту в тирании). Например, Феррара стала коммуной в начале XII в., но после ста лет борьбы между кланами Торелли и Эсте власть захватили последние. И правили там следующие несколько веков, и Феррара в конце концов сделалась герцогством. Так же и Милан: до 1097 г. был коммуной, но после середины 1200-х гг. попал под пяту семьи Висконти, происходившей от крупных феодалов, которые с 1395 г. станут именоваться герцогами. Такие захваты власти случались все чаще – в XIII–XIV вв. управление коммунами и республиками Северной и Центральной Италии постепенно переходило в руки авторитарных лидеров, помешанных на основании собственных династий. Данте с горечью отмечал: «Все города Италии кишат / Тиранами» [32] [10]. Коммуны, сумевшие противостоять этому политическому развороту – как Флоренция и Сиена, – стали выдающимися исключениями.

Коронации Фридриха Барбароссы в Риме в 1155 г. предшествовало одно торжественное поручение от папы Адриана IV: схватить и уничтожить известного аскета, пламенного оратора и набожного священника Арнальдуса, вошедшего в историю как Арнольд Брешианский.

Папа Адриан надеялся задушить набиравшее ход новое течение, харизматичным лидером которого являлся опальный священник. Родившийся в Брешии в самом начале XII в., Арнольд сделался противником финансового благополучия Церкви и ее вмешательства в дела светских властей. Некоторые из церковных грехов, против которых в свое время восстанут Мартин Лютер и реформаторы XVI в. – распутные коррумпированные епископы, необразованные священники, агрессивный отъем средств у бедных, – вполне сформировались уже к XII в. Арнольд видел решение, во-первых, в отказе Церкви от материальных ценностей, территорий и политических амбиций, и во-вторых, в возврате к бедности и святости Христа и апостолов. Церковные власти пришли в ужас и тут же отлучили его как еретика. Барбаросса радостно исполнил предписанное ему папой, схватил Арнольда и повесил его накануне своей коронации.

Однако учение и идеалы Арнольда продолжали жить. Через пару десятков лет, в 1184 г., Веронский собор отлучил от церкви несколько разрозненных общественных движений – мужчин и женщин, объединившихся против богатства и коррумпированности духовных лиц, – на всех них навесили ярлык «арнольдисты». Летом 1209 г. в городе Безье на юге Франции было вырезано около 20 тысяч членов одной из таких сект, катаров, – после того, как папа Иннокентий III объявил на них крестовый поход. Однако, как ни удивительно, меньше чем через год другое движение за бедность снискало одобрение папы Иннокентия и было принято в лоно Церкви.

А это – захватывающая история, хотя и приукрашена мифом, и выдает желаемое за действительное. За несколько лет до Веронского собора у одного из самых состоятельных людей Умбрии, торговца тканями по имени Пьетро ди Бернардоне, родился сын. Пьетро каждый год ездил на ярмарки во Франции, где и повстречал свою будущую жену-француженку. Она родила сына, пока он был в одной из таких поездок, и крестила его именем Джованни. Но отец ребенка так любил Францию, что, вернувшись оттуда, дал ему новое имя – Франческо («маленький француз»). Если Пьетро являл собой наглядный пример свершившейся революции в коммерции, благодаря которой итальянские купцы богатели и процветали, то его сын Франческо – святой Франциск Ассизский – олицетворение отречения от мирских благ во имя духовных поисков. К 1210 г. его идеи привлекли в Ассизи, живописный маленький городок на холмах, такое количество последователей, что Франциск взял с собой 12 соратников (неслучайное число) и отправился в 160-километровый путь на юг, в Рим. Это был опасный ход: Франциск со товарищи отрицали благосостояние и светскость Церкви. Не желая, чтобы его заклеймили еретиком, как несчастных катаров, он надеялся, что его новый религиозный орден миноритов («меньших братьев») будет принят папой. Ему повезло, что папа Иннокентий оказался блестящим, проницательным тактиком.

Встреча Франциска и папы Иннокентия овеяна легендами, многие из которых сочинялись биографами спустя десятилетия после смерти Франциска. Якобы сначала папа принял бородатого, грязного монаха за свинопаса, а потом взял и утвердил устав его ордена – после того, как увидел во сне скромного невысокого человека, поддерживавшего плечом падающий Латеранский собор в Риме. Множество эпизодов из жизни святого Франциска изображены на фресках 1290-х гг. верхней церкви базилики Св. Франциско в Ассизи (это часть огромного комплекса, на строительство которого, по иронии судьбы, были затрачены громадные средства – что вызвало много споров). Эти знаковые изображения раньше приписывались кисти великого флорентийского художника Джотто ди Бондоне, хотя мало кто из искусствоведов сегодня с этим согласен: скорее всего, работала команда римских мастеров. Кто бы ни был автором, фрески представляют собой огромную художественную ценность, вне зависимости от того, можем мы или нет поставить на них имя Джотто. И Джотто не делается менее значимым художником, если он их не писал.

На одной из них представлен эпизод, случившийся в Греччо, крошечном городке на холме, приблизительно в 100 км к югу от Ассизи, в декабре 1223 г. Франциск попросил местного жителя соорудить для него подобие яслей, чтобы нагляднее разъяснить людям чудо рождения Христа. Тот расстарался: к яслям добавился буйвол, осел и подстилка из сена, на которой, по словам одного свидетеля, внезапно появилось спящее дитя, и его начал обнимать плачущий от радости Франциск. Целью представления было через визуальные образы вовлечь паству эмоционально в эту добрую христианскую историю – со всей ее чудесной возвышенностью и простой человечностью.

Этот порыв Франциска в итоге сильнее повлиял на мировую историю и культуру, чем его стремление к бедности. Ни Церковь, ни западное общество в целом никогда не приветствовали идею бедности, и даже сами францисканцы после смерти своего лидера резко разделились по этому вопросу. Но его глубоко личное восприятие Писания и фигуры Христа, с одной стороны, поддержало учение Церкви, а с другой – дало толчок революции в визуальном искусстве, что очень ярко продемонстрировали авторы фресок верхней церкви в Ассизи. Через несколько десятков лет после смерти Франциска английский философ-францисканец по имени Роджер Бэкон горячо настаивал, что Писание нужно «представлять перед нами в физических образах» – то есть историю христианства необходимо показывать реалистично, используя геометрические техники, такие как перспектива. С помощью подобных произведений искусства «мировое зло будет сметено, – уверенно утверждал Бэкон, – потоком благодати» [11]. Такое стремление к убедительному реализму в религиозной живописи (в противовес более консервативному и абстрактному византийскому канону) нашло свое выражение в творчестве Джотто и его последователей. У них мы видим (например, на фресках Джотто в капелле Скровеньи в Падуе) ряд спецэффектов, с помощью которых в произведении появляется живой объем и реальный человек. Эти художники создали более правдоподобную иллюзию архитектурного пространства, в котором человеческие фигуры – благодаря их индивидуальности, достоверным жестам и реалистичным телесным формам – играют каждая свою драматическую роль. Как писал критик XIX в. Джон Рескин, когда Джотто изобразил Мадонну с Иосифом и младенцем Христом, он очеловечил и одомашнил их, сделав «мамой, папой и малышом» [12].

Фреска в Ассизи со сценой рождественского представления в Греччо: св. Франциск обнимает младенца Христа

Запрос францисканцев на сочувствие и жизнеподобие, похоже, открыл новый источник вдохновения в искусстве. Итальянская скульптура и живопись второй половины XIII – начала XIV вв. (этот период нередко называют Проторенессансом) частично создавалась под влиянием античного искусства. Творения того времени полны аллюзий на классику и «цитат» из языческих легенд. Такие скульпторы, как Джованни Пизано и художники, включая Джотто и Амброджио Лоренцетти (в Сиене), интегрировали в свои работы человеческие позы, которые изучали по разрозненным осколкам римского мира, сохранившимся в декоре античных памятников, в том числе саркофагов. Джотто, например, заимствовал многие формы у этрусских барельефов и древнеримских погребальных урн. Такое инновационное использование и креативное переосмысление античных моделей языческого прошлого привело к рождению направления, которое сделает Италию законодателем вкусов в европейской культуре как минимум на ближайшие два столетия.

Увлечение античностью прервалось в середине 1300-х гг. Искусствоведы давно отмечали, что тосканская живопись первой и второй половин XIV в. разительно отличаются одна от другой. Качества, которыми позже будет восхищаться Рескин у Джотто – теплота и камерность, приземленность и человечность, правдивость и натуральность, – красноречиво исчезают с большинства полотен второй половины столетия. Художники отказываются от индивидуальности и реального человека в пользу божественного и вселенского начал. Плоские и статичные формы приходят на смену движению, экспрессии и объемам. Эти изменения, пожалуй, лучше всего продемонстрировал Андреа Орканья в росписи капеллы Строцци и флорентийской базилики Санта-Мария-Новелла. Здесь его величественный алтарь с обилием золота и внушающей благоговейный трепет фигурой Христа в короне, с нимбом и невидящим взором византийской иконы резко контрастирует с «Распятием» Джотто, написанным за полвека до того. Последнее находится всего в нескольких метрах от капеллы Строцци, но принадлежит – с его анатомически точным изображением очень мертвого и очень реального Христа – совершенно другому миру.

«Распятие» Джотто в Санта-Мария-Новелла: особое внимание уделено человеческой природе умершего Христа. Image via Wikimedia Commons

Мир Орканьи действительно отличался от конца 1200-х гг., когда Джотто работал над «Распятием». Главным отличием была пандемия «черной смерти», приехавшая в Италию в конце 1347 г. на генуэзских кораблях, возвращавшихся из Крыма. Болезнь быстро распространилась по Европе, убив в течение нескольких лет, как считается, треть ее населения, в том числе, вероятно, половину жителей больших городов вроде Флоренции и Сиены. В своем классическом исследовании искусствовед Миллард Майс считает именно пандемию ответственной за более суровую и архаичную живопись Орканьи и его поколения – «стиль черной смерти», отражавший новую религиозность присмиревших людей [13]. Хотя некоторые исследователи оспаривают тезис Майса: они указывают, что многие образцы «стиля черной смерти» в действительности возникли до 1348 г., а значит, у серьезных культурных и религиозных потрясений 1300-х гг. могли быть и другие причины. И уж точно различных катастроф было в избытке – экономических, социальных, политических и духовных.

В числе самых страшных бедствий – повторявшиеся из года в год неурожаи и вызванный ими голод. Эпоха, которую климатологи (изучив образцы кернов льда и древесные кольца) называют «средневековый климатический оптимум» или «средневековый теплый период», длилась примерно с 900 по 1300 г. Погода в Европе менялась: наступали ледники, замерзали озера, свирепствовали ураганы, выходили из берегов реки. Непогода 1309–1311 гг. привела к гибели урожая зерна в Центральной Италии. Ситуация ухудшалась в следующие годы, когда за длительной засухой следовали страшные ураганы. Весной 1315 г. над Европой не прекращались ливни, что вызвало неурожаи от Шотландии до России и южнее, в Италии (где вину за затопленные поля возложили на комету, появившуюся в 1314 г.). В 1328 г. в Италии снова разразился большой голод, вызвавший хлебные бунты во Флоренции и Риме. В 1346–1347 гг. во время очередного голода в одной только Флоренции умерло около 4000 человек.

Благополучие предыдущих десятилетий растаяло после впечатляющего краха крупнейших европейских коммерческих банков, международных концернов Bardi и Peruzzi – один историк назвал их «суперкомпаниями» [14]. Обе они обанкротились (одна в 1343-м, другая в 1346 г.), когда король Англии Эдуард III, которому они одолжили полтора миллиона флоринов для ведения войны с Францией, не смог выплатить долг. Эта война, позже названная Столетней, привела к еще большему экономическому кризису, так как серьезно подорвала европейскую торговлю. Экономический спад повлек за собой народные волнения, самое показательное из которых, «восстание чомпи», произошло во Флоренции в 1378 г. Чомпи были бедными чесальщиками шерсти, неквалифицированной рабочей силой, которая подняла население против правительства города. Восставшие сжигали дворцы, вешали popolani grassi («жирных котов»), а в итоге захватили ратушу и – на короткое время – политическую власть.

Церковь не могла взять в свои руки бразды правления, потому что папство находилось в кризисе все 1300-е гг. Политическая и военная власть в Риме принадлежала феодальным баронам вроде Колонны и Орсини, из кланов которых избирались многие папы. Зачастую люто враждовавшие между собой, они оспаривали полномочия пап из кланов своих соперников и особенно – неримлян. Папа Климент V, француз, избранный в 1305 г., не имел большого желания конфликтовать с могущественными главарями банд, окопавшимися в своих крепостях на руинах Колизея и Театра Марцелла. Отказавшись переезжать в Рим, он, опираясь на поддержку французского монарха Филиппа IV (Красивого), перевез папский двор в Авиньон. Этот город на Роне будет резиденцией глав католической церкви следующие 68 лет – в историю эпизод войдет как «Вавилонское пленение пап»[33]. И даже после того, как папство в 1377 г. вернется в Рим, в Авиньоне будут один за другим появляться свои кандидаты на престол, что приведет к так называемому «Великому расколу» (или «Западной схизме») – 40-летнему периоду, когда претенденты и в Риме, и в Авиньоне одновременно объявляли себя истинными папами.

«Многострадальный» XIV век (как назвал его один историк) закончился, не дав никому даже намека на передышку [15]. Летом 1399 г. в Италию снова пришла чума. Люди совсем отчаялись. По всей Северной Италии, вроде бы спонтанно, тысячи людей – 30 000 в одной только Генуе – начали собираться на улицах и площадях. Они несли перед собой распятия, распевали гимны и (в проверенной временем традиции покаяния) бичевали свою плоть кнутами. Многие оделись в белые рубища с капюшонами, в которых были проделаны дырки для глаз, – из-за чего их стали называть «бьянки» («белые»). Это течение родилось на развалинах, оставленных десятилетиями войны, чумы и нищеты. Сектанты начали наводнять Рим в таких количествах, что к осени их стало уже 120 000. Папа Бонифаций IX объявил 1400 г. юбилейным, в город хлынуло еще больше пилигримов – и еще больше носителей возбудителя чумы, положившей безжалостный конец движению бьянки.

Новый век, таким образом, застал Италию по большей части опустошенной нищенкой, очевидно покинутой Богом. И тем не менее XV столетие станет здесь тем, что французский философ Вольтер позже назовет одной из величайших эпох в истории человечества, сравнимой с культурными взлетами Афин при Перикле и Рима при Августе.

В 1492 г. флорентийский священник и ученый по имени Марсилио Фичино в письме другу перечислял выдающиеся достижения минувших десятилетий. XV в. был, писал Фичино, «золотым веком» свободных искусств, вновь выведшим на свет божий такие дисциплины, как грамматика, поэзия, ораторское искусство, живопись, скульптура и архитектура – «и все это во Флоренции» [1].

Эта хвалебная ода – одно из самых ранних описаний эпохи, которую мы зовем итальянским Ренессансом (то есть Возрождением). Сама его идея, как видно из названия, предполагает, что нечто спасено, выхвачено из лап забвения и чудесным образом возвращено к жизни. Фичино, вероятно, немного преувеличивал значение Флоренции, но был абсолютно прав, когда отмечал этот новый энтузиазм, эту воскрешенную тягу к знаниям – в чем он, будучи переводчиком с греческого на латынь полного собрания сочинений Платона, играл одну из ключевых ролей.

Историки уже перестали искать объяснения этому «Большому взрыву» – из серии «как и почему в XV в. Флоренция, в частности, стала ареной столь революционных культурных изысканий?». Но сам факт, что город произвел на свет такое количество и такое беспрецедентное разнообразие произведений искусства и невероятных стилистических новшеств в живописи, скульптуре и архитектуре, все же нет-нет да и введет ученых в искушение попытаться разгадать загадку Сфинкса.

Предпринимаются попытки объяснить данный феномен с точки зрения экономики. Флоренция в начале 1400-х гг. считалась одним из богатейших городов Европы, ее банкиры и купцы внедрили целый ряд инновационных бизнес-технологий, таких как векселя, двойная бухгалтерская запись и партнерские соглашения. Однако население катастрофически сократилось из-за голода и «черной смерти»: с минимум 100 000 при Данте и Джотто до 40 000 к 1420-м. Более того, производство шерсти, один из главных источников дохода города, к началу XV в. оказалось в глубоком кризисе. Если коммерческая революция Средних веков свидетельствовала об экономическом подъеме, то в 150 лет, последовавших за приходом «черной смерти», картина, согласно известному исследованию Роберта С. Лопеса, круто изменилась. Одна любопытная особенность итальянского Возрождения – оно, кажется, наступило на фоне длившегося целый век демографического спада, стагнации в производстве, сокращения торговли и падения доходов. Ренессанс стал, по словам Лопеса, комбинацией «экономической депрессии и культурного величия». Данный парадокс – гигантские траты на излишества типа изобразительного искусства и архитектуры в период финансовых трудностей – можно, он полагает, объяснить так: тяжелые, нестабильные экономически времена и ограниченные возможности для инвестиций заставили дельцов отвернуться от рискованных бизнес-проектов, пустив вместо этого свои капиталы на предметы роскоши и статусные вещи [2].

Эта теория «трудностей» оспаривается с тех самых пор, когда впервые была озвучена в 1953 г., – не в последнюю очередь, вероятно, из-за нашей привычки представлять себе искусство и культуру в виде отростков на стволе изобилия. Кое-кто из историков отмечает, что множество людей как во Флоренции, так и в других регионах Италии на самом деле разбогатели после «черной смерти», ведь то же количество богатства теперь распределялось между меньшим количеством претендентов. Безработица снизилась вместе с ценами на еду и жилье, а доходы работников выросли и в городе, и в деревнях, где появились новые продукты, в том числе оливки и шелковица (для новой заманчивой индустрии – шелкопрядения). Однако материальные блага в таком городе, как Флоренция, делились неравномерно: исследователи подсчитали, что половина всех богатств была сконцентрирована в руках всего 350 человек – это меньше 1 % населения [3]. Другое исследование указывает на растущее благосостояние и высокий уровень жизни в городе, где улучшение материального положения среднего класса привело к расцвету торговли относительно дешевыми товарами в «секторе предметов роскоши и искусства» – картинами, статуями и декоративно-прикладными изделиями вроде керамики [4].

Что и говорить, многие шедевры флорентийского искусства в XV в. заказывались и спонсировались корпорациями или состоятельными гражданами, такими как банкир Козимо де Медичи, один из богатейших людей Европы. Он финансировал строительство доминиканского монастыря Сан-Марко, вместе с фресками и алтарем работы Фра Анджелико. За несколько ближайших десятилетий его семейство – включая внука, Лоренцо Великолепного, – потратит сотни тысяч флоринов на изобразительное искусство и архитектуру. Но в процесс были также вовлечены и средние классы, о чем свидетельствует «Святая троица» Мазаччо в Санта-Мария-Новелла. Эта фреска наглядно демонстрирует использование прямой линейной перспективы с центральной точкой схождения, иллюзорного архитектурного фона, натурализма и даже (благодаря лежащему внизу скелету) познаний в анатомии – настоящий символ революционного флорентийского «нового искусства». И однако же заказчиком был не князь, не финансовый воротила или могущественная корпорация, а один-единственный Доменико Ленци, торговец льном.

«Святая Троица» Мазаччо: пример интереса Возрождения к архитектуре, перспективе и анатомии. Image via Wikimedia Commons

Доменико с женой представлены на фреске – воплощение класса прозорливых, практичных и бесконечно набожных купцов, принесших Флоренции умеренное процветание, а заодно и множество шедевров живописи.

Сохранившиеся свидетельства доказывают, что и многие другие торговцы заказывали картины, в основном собственные портреты. Люди более низкого социального положения тоже не давали художникам простаивать без дела: один плотник попросил Андреа дель Сарто нарисовать для него Мадонну, один портной обеспечил Джакопо Понтормо первым заказом, один труженик села под Перуджей завещал деньги на изображение Христа на своем надгробии. Следует отметить, что Леонардо да Винчи получил свое первое задание – пусть он был еще только подростком – от крестьянина из Винчи, желавшего украсить каким-нибудь сюжетом свой деревянный щит. Эта страсть всех прослоек общества к изображениям, как и возможность за них платить, помогает понять, почему за несколько веков итальянцы создали такое изобилие произведений искусства.

Помимо экономических объяснений причин флорентийского Возрождения предлагаются также и политические. Один из самых известных и вызывающих доверие тезисов – влияние войны, которую Флорентийская республика вела против Милана в 1390-х – начале 1400-х гг. [5]. Правитель Милана, Джан Галеаццо Висконти, захватив в 1380-х гг. Верону и Падую, начал бросать плотоядные взгляды в сторону Тосканы. Война, разразившаяся в 1390 г., велась сразу на нескольких фронтах – военном, дипломатическом и не менее важном литературном. Борясь за свою независимость, флорентийцы стали считать себя бастионом либерализма и республиканизма, защищавшим от деспотичного Милана свои ценности: свободу слова, самоуправление, участие в политической жизни и равенство перед законом. Они вдохновлялись примером Римской республики – местные ученые и политики вроде Колуччо Салутати всячески убеждали флорентийцев, что они и есть истинные наследники Рима и хранители гражданских и общинных традиций, включая активный патриотизм и беззаветную преданность граждан родному городу-государству. На самом же деле Флоренция была не менее безжалостным, чем Милан, империалистом, жадно поглощавшим территории по всей Тоскане: Вольтерра была оккупирована в 1361 г., Ареццо – в 1384-м, Пиза – в 1406-м, Кортона – в 1411-м и Ливорно – в 1421-м.

Джан Галеаццо захватил Болонью летом 1402 г., и, казалось, ничто не могло ему помешать напасть на Флоренцию – но он внезапно умер в начале сентября в своем лагере либо от чумы (которая все еще бушевала), либо от малярии. Вера флорентийцев в свое наследие и свою судьбу была, очевидно, щедро вознаграждена (хотя война с Миланом продолжалась еще многие годы). Действительно ли этот политический фон спровоцировал флорентийскую художественную революцию, действительно ли экстраординарные новшества в изобразительном искусстве, от которых так отчетливо веяло Древним Римом, были как-то связаны с пропагандой, сочинявшейся Салутати и другими интеллектуалами? Этим вопросом задавались многие историки.

Утвердительный ответ дал в 1960-х гг. Фредерик Харт, заметивший, что наибольшего прогресса искусство Флоренции достигло в первые два десятилетия XV в., причем не в живописи, а в скульптуре – в основном усилиями Донателло [6]. Живопись в тот момент носила преимущественно религиозный характер, создавалась для церковных алтарей или частных часовен и имела целью направить зрителя на мысли о вечном. Флорентийская скульптура же в основном явно ориентировалась на принцип «здесь и сейчас». Часто предназначенное для демонстрации не в церкви, а на людных городских улицах и площадях, это «гражданское искусство» должно было вызывать не столько религиозный трепет, сколько патриотическую гордость – дабы поселить в гражданах чувства, способные поднять на защиту свободной республики от тиранов и агрессоров. Так что статуям следовало выглядеть реалистичными подобиями людей, а не безжизненными потусторонними манекенами.

Суровый и решительный святой Георгий работы Донателло, сейчас находится в музее Барджелло, Флоренция. Фотография автора

Самые выразительные статуи Флоренции стояли в нишах оратория Орсанмикеле. И заказчиками этих шедевров из мрамора и бронзы были не священники и прелаты, а торговцы шелком, сабельщики, каменщики и банкиры. Работы Донателло в Орсанмикеле демонстрируют не только новаторства типа прямой линейной перспективы, но и представляют – как его Георгий, созданный для гильдии оружейников в 1415–1417 гг., – мощный психологический портрет: святой смотрит вперед вдумчиво и напряженно, готовясь к битве за свободу Флоренции. Земной герой, он взывает к славе древних римлян. Тот же патриотический образ воина, максимально собранного и полного решимости яростно защищать завоевания республики от грозных чудовищ, снова воплотится через много десятков лет – только без брони и тоги – в Давиде Микеланджело.

Впитал ли Донателло эту политическую философию – вопрос. Однако нет сомнений, что его искусство – как и творения Джотто век назад – черпало вдохновение в античных скульптурах и саркофагах. По легенде, юношей он приехал в Рим вместе с Филиппо Брунеллески, продавшим свою ферму под Флоренцией, чтобы оплатить это путешествие. Пораженные красотой и величием античных зданий, они самостоятельно проводили раскопки и изучали руины: Донателло решил во что бы то ни стало, по словам одного из ранних биографов, «восстановить древнюю красоту, которая так много лет была сокрыта от глаз» [7]. Хотя история этого путешествия в Рим, возможно, всего лишь миф, могучие, с прекрасными пропорциями человеческие фигуры в работах Донателло, без сомнений, «цитируют» античные прототипы. При этом его скульптуры разнообразны и поразительно самобытны. В бронзовом Давиде, выполненном для Козимо Медичи, чувствуется вовсе не патриотический настрой и воинственная решимость: худенький, андрогинный, обнаженный подросток, неосознанно чувственный, замечтавшийся о чем-то над головой поверженного врага, – свидетельство беззастенчивого эротизма. Наполненный тайными личными смыслами, он знаменует нечто новое в истории искусств.

Брунеллески тоже стремился возродить красоту античной архитектуры, переосмысливая классические модели. Его лоджия в Воспитательном доме Флоренции, сиротском приюте, произвела своего рода эстетическую революцию благодаря полукруглым аркам над капителями коринфских колонн и модульному плану, согласно которому размеры каждого элемента – колонны, арки, окна – были пропорциональны любому другому элементу. Последователи архитектора будут заменять этими античными формами и декоративными мотивами стрельчатые арки и капители с горгульями и драконами, которые раньше заимствовались у французов и немцев.

Архитектурные творения Брунеллески оказались настолько прекрасны и новы, что, пишет его биограф, люди собирались вокруг строительных площадок, чтобы просто поглазеть. Еще большего почитания современников он удостоился за величайший инженерный подвиг века. В 1420 г. в руки к нему попал стародавний план увенчать флорентийский собор Санта-Мария-дель-Фьоре, строительство которого началось в 1294 г., самым большим куполом в мире. Который был бы не просто на 46 см больше в диаметре, чем Пантеон, но и вознесся бы, благодаря стрельчатому своду, на гораздо более внушительную высоту – 84 м. Та легендарная поездка в Рим, где Брунеллески подвергся массированному воздействию античной архитектуры – Пантеона, Терм Каракаллы, Базилики Максенция – Константина, – несомненно, разожгла в нем азарт и желание превзойти старых мастеров. Беспрецедентное величие купола, законченного в 1436 г., потребовало от Брунеллески такой изобретательности, такого неординарного мышления, что эта демонстрация искусства возможного в кирпиче и камне перевернула не только строительную сферу того времени, но и взгляды на ценность и возможности человека. В 1452 г. флорентийский ученый Джаноццо Манетти написал трактат «О достоинстве и превосходстве человека», где доказывал, что божественность человеческого ума лучше всего проявляется в шедеврах искусства – таких как фрески Джотто, скульптуры Лоренцо Гилберти, купол Брунеллески – этих образцах «достоинства и совершенства» людского рода. Флорентийцы Леонардо да Винчи и Микеланджело – и вообще итальянские художники и архитекторы – в следующие десятилетия, а потом и столетия смогут предложить еще больше таких примеров.

Уже когда Марсилио Фичино славил «золотой век» Флоренции в сентябре 1492 г., начали происходить события, которые очень серьезно подорвали длительное и внушительное превосходство Италии – как экономическое, так и культурное. Буквально через месяц, 12 октября, Христофор Колумб, ища путь в Китай, Индию и на Острова пряностей, высадился на полоске белого песка Багамских островов. Прибытие европейцев на американский континент дало сигнал: с этого момента центр мировой экономики будет постепенно смещаться от Средиземноморья к Атлантике, благоволя странам, имеющим к ней выход – сначала Испании и Португалии, далее Нидерландам, Англии и Франции.

В том, что Италия, так сказать, не попала на трансатлантический корабль, была своя горькая ирония. Мало того что Колумб родился в Генуе, так еще и другой мореплаватель был, возможно, итальянцем (точно этого не знает никто). Речь о Джованни Кабото – он же Джон Кабот, который на деньги короля Англии Генриха VII в 1497 г. достиг Ньюфаундленда. Более того, Америка своим названием обязана флорентийцу Америго Веспуччи, который за две экспедиции от имени испанской и португальской корон, в 1499 и 1501 гг. соответственно, стал первым европейцем, исследовавшим практически всё атлантическое побережье Южной Америки. А также первым, кто понял, что эта земля была вовсе не Азией, как думал Колумб, а доселе неведомым европейцам континентом.

Но более близкая и серьезная угроза положению Италии в мире пришла в 1494 г. В минувшие 40 лет Италия наслаждалась редким, непривычным периодом мира. В отличие от Франции, Англии, Португалии или Испании, она все еще была раздроблена на многочисленные княжества, маркизаты и республики. В одном документе 1455 г. перечислены 120 политических субъектов Апеннинского полуострова. Такое разделение очень подходило папству, со времен византийцев и лангобардов делающему все, чтобы не допустить объединения Италии под единой властью. Основным и очевидным недостатком раздробленности были ожесточенные территориальные конфликты в первой половине XV в. Однако в 1454 г. пять основных сил полуострова (Венеция, Милан, Неаполь, Флоренция и папа римский) подписали договор (Лодийский мир), а год спустя и пакт о ненападении и взаимной защите (Итальянская лига). Эта внезапная тяга к миру и сотрудничеству была – по крайней мере, отчасти – вызвана взятием Константинополя османскими турками в 1453 г. Восточная Римская империя перестала существовать.

Несмотря на отдельные столкновения, непростое мирное соглашение в целом выдерживалось. А в январе 1494 г. умирает 70-летний король Неаполя, Фердинанд I. И хотя ему наследует родной сын, Альфонсо II, в далекой Франции внезапно возникает другой претендент на престол, король Карл VIII. Позже в том же году Карл, полный решимости донести свои малоубедительные претензии до Неаполя, вторгся на полуостров с 30-тысячным войском. Казалось, он, стремительно маршируя по апеннинским долинам, шел к своей цели, почти не встречая препятствий, в то время как Альфонсо отрекся от престола и бежал в монастырь на Сицилии. Карл вошел в Неаполь освободителем в феврале 1495 г.: на голове сверкающая драгоценными камнями корона, в одной руке скипетр, в другой – держава. Придворные окрестили его новым Августом, новым Карлом Великим и «самым августейшим императором».

Триумф был недолгим. Несколько месяцев он осматривал неаполитанские красоты, а его солдаты разносили по городу ужасную новую хворь, которую местные назвали mal francese («французская болезнь»), а французы – maladie napolitaine («неаполитанская болезнь»). Или попросту сифилис, возможно (но ни в коем случае не точно) привезенный из Нового Света моряками Колумба. Вернувшись на север, король потерпел поражение в битве при Форново, около Пармы, от объединенных сил венецианцев, миланцев и мантуанцев. Поначалу все они были настроены к французам либо нейтрально, либо активно их поддерживали, но быстро изменили свои взгляды. Карл свернул свое итальянское предприятие и убрался обратно за Альпы. Он планировал провести второй поход в апреле 1498 г., но умер, ударившись головой о притолоку двери, когда спешил на теннисный матч. Удивительный конец для человека настолько маленького роста, что один итальянский дипломат называл его гномом.

Однако беды Италии не закончились со смертью Карла. Позже появилось печальное выражение: Италия имеет форму сапога, потому что все ее топчут. Последние дни Римской империи стали свидетелями нашествия гуннов, вандалов, остготов и вестготов, а в дальнейшем полуостров поочередно становился жертвой лангобардов, византийцев, франков и норманнов. Новые варварские интервенции начали угрожать полуострову теперь, когда он превратился в плацдарм для экспансионистских амбиций французских и испанских монархий. В грядущие 70 лет две эти супердержавы проведут несколько жестоких битв, которые войдут в историю как «итальянские войны».

Второе французское вторжение случилось вскоре после смерти Карла VIII. Его наследник, Луи XII, претендовал уже не только на Неаполитанское королевство, но и – через свою бабушку – на Миланское герцогство. Он захватил Милан в 1499 г. (что вынудило Леонардо да Винчи, только что закончившего «Тайную вечерю», бежать в Венецию и дальше, во Флоренцию). Спустя год Луи подписал мирный договор с Испанией, по которому Неаполитанское королевство делилось между ними. И хотя король Неаполя Федерико (младший брат Альфонсо) в спешке набрал 20 000 османских наемников, французские и испанские войска легко подмяли королевство под себя. А так как детали территориального раздела еще не были прописаны в договоре, союзники – что было неизбежно – скоро направили свои пушки друг на друга. Испанцы победили французов в 1503 г. и уже в 1504 г. полностью владели югом Италии, а также Сицилией и Сардинией.

Французы тем временем хозяйничали на севере Италии, со своей базы в Милане (которому предстоит еще не раз переходить из рук в руки в следующие десятилетия). И оттуда угрожали Венеции и иногда Риму. Юлий II, «воинственный папа», избранный в 1503 г., безуспешно пытался их выгнать под громким лозунгом fuori i barbari («изгоним варваров»). Его клич через несколько лет подхватил флорентиец Никколо Макиавелли, который в своем «Государе», написанном в 1513 г., жаловался, что в Италии нет «ни главы, ни порядка; она разгромлена, разорена, истерзана, растоптана, повержена в прах». И молил о приходе сильного лидера, доблестного и решительного государя, который «избавит ее от жестокости и насилия варваров» [34] [8].

Такой человек явится только через три века, в ближайшие же десятки лет разорение и разрушение продолжатся фактически в режиме нон-стоп. Непрекращающиеся столкновения будут периодически перемежаться с крайней жестокостью. Самый шокирующий эпизод – «Разграбление Рима» 1527 г., когда в город вторглись вышедшие из-под контроля германские и испанские наемники Карла V. Этот король, правивший одновременно как испанский монарх и священный римский император, стал самой заметной фигурой в Европе после Карла Великого. В надежде ограничить его власть папа Климент VII из рода Медичи в 1526 г. вступил в союз с давним врагом Карла, французским королем Франсуа I, а также с Флоренцией и Венецией. Союз оказался трагически неэффективным, и на заре 6 мая 1527 г., под прикрытием сильного тумана, имперские войска пробили стены и заполонили Рим. Свидетели описывали жестокие пытки и изрубленные тела, кардиналов волокли по улицам, папские гробницы грабили. «Ад и тот выглядел бы лучше», – рассказывал один из потрясенных очевидцев [9]. Когда солдаты ворвались в Ватикан, один из них, немец, копьем нацарапал на фреске Рафаэля в помещении «Станца делла Сеньятура», написанной для папы Юлия менее 20 лет назад, некое имя, которое уже начинало наводить ужас на Европу: «Мартин Лютер».

Долгий конфликт между Францией и Испанией закончился в 1559 г. подписанием Като-Камбрезийского мира. В политической жизни на полуострове и на островах доминировала Испания. Испанская корона теперь правила в Миланском герцогстве и Неаполитанском королевстве, на Сицилии и Сардинии. Герцогства Парма, Пьяченца, Мантуя и Урбино стали ее вассалами, как и Генуэзская республика. Единственными государствами вне испанского подчинения остались Савойское герцогство, Венецианская республика, Рим с Папской областью и великое герцогство (с 1569 г.) Тосканское – с Флорентийской республикой Медичи покончили еще в 1530 г. Эти города, окруженные испанскими территориями, были уязвимы как с суши, так и с моря, особенно когда испанцы основали на Тосканском побережье пять гарнизонов (квазигосударственное образование Stato dei Presidi, «Область Президий»), откуда удобно было атаковать.

К потере политической автономии добавлялась репрессивная машина контрреформации, которую испанцы с большим энтузиазмом поддерживали. Как и папа Павел IV, чье краткое (к счастью) правление с 1555 по 1559 г. ознаменовалось введением Index Librorum Prohibitorum («списка запрещенных книг»), налагавшего вето на произведения более 500 авторов, в том числе Данте, Макиавелли, Бокаччо и даже самого Бога – ведь запрещались «просторечные» переводы Библии. Еще Павел IV выпустил буллу Cum nimis absurdum («Поскольку абсурдно»), в которой сокрушался, что по всей Италии евреи живут бок о бок с христианами. Исключением являлась Венеция, где с 1516 г. иудеев заставляли перебираться в «гетто» – от глагола gettare («кидать»), отсылка к пушечному заводу, изначально находившемуся на маленьком венецианском острове, где еврейскую общину закрывали каждую ночь, выставляя охрану и лодочный патруль на канале. Горя желанием скопировать эту сегрегационную практику, папа вынудил всех евреев Рима и Папской области жить на ограниченной территории с одним-единственным входом и выходом. За создавшим гетто Римом последовали другие города по всей Италии: Флоренция в 1570 г., Сиена в 1571-м, Верона в 1602-м, Падуя в 1603-м, Мантуя в 1612-м и Феррара в 1624-м. Историк Роберт Бонфил утверждал, что это не обязательно вело к ухудшению положения евреев. Даже наоборот: мол, христиане стали толерантнее, потому что старые антисемитские страшилки, обычные во времена Средневековья, про евреев, ритуально убивающих христианских детей или оскверняющих облатки для Причастия, начали отмирать. Однако тот же Бонфил подчеркивает: это новое отношение означало, что христиане готовы были терпеть и принимать евреев, только если тех каждую ночь запирали за железными воротами [10].

Сочетание испанского политического контроля с контрреформаторским пылом, казалось бы, должно было задушить творческий потенциал и дух изобретательства, так щедро осенявший независимые итальянские города-государства прошлого. Несомненно, условия жизни в Неаполитанском королевстве, управлявшемся наместниками испанских монархов, были удручающими и с экономической, и с политической точки зрения. Королевство деградировало, дороги разрушались, торговля шла на спад, процветала феодальная форма землевладения. На дорогах орудовали бандиты, на побережьях – пираты. Каждый год наместник зачитывал населению письмо от короля Испании, где объявлялось, насколько нужно поднять налоги – эта сумма оказывалась обратно пропорциональной скромным возможностям людей ее выплачивать.

И все же культура и образование в Неаполе не умерли. Совсем наоборот. В середине XVI в. группа единомышленников, называвших себя Academia dei Segreti (лат. Academia Secretorum Naturae, «Академия тайн природы») начала ставить опыты над «секретами» – то есть традиционными медицинскими рецептами – дабы выяснить, эффективны ли они для лечения всего: от носовых кровотечений до проказы, бешенства и чумы. Опыты эти, проводившиеся под строгим наблюдением в специально построенной лаборатории с названием «Философия», можно смело считать началом – пусть грубым и робким – экспериментальной науки [11]. Неаполь был не менее продвинутым и в области искусства. В 1600-х гг. город мог похвастаться четырьмя музыкальными консерваториями, десятками талантливых ремесленников, в большом количестве поставлявших испанскому двору предметы роскоши, и такими объединениями, как Accademia degli Oziosi («Академия бездельников»), члены которой, известные городские интеллектуалы и мастера художественного слова, собирались для литературных обсуждений. В сообщество местных художников в разное время входили Караваджо, Аннибале Карраччи, Джузепе де Рибера и Артемизия Джентилески. Последняя работала в Неаполе больше 20 лет, владела большой мастерской и стала звездой такого масштаба, что «бездельники» посвящали ей пылкие стихи.

То же самое можно сказать и об остальной Италии, которая с культурной точки зрения никогда еще не была так сильна. Итальянцы сохраняли за собой первенство в сфере искусств в 1500–1600-е гг. Микеланджело продолжал работать почти 40 лет после «Разграбления Рима» и произвел на свет шедевры: библиотеку Лауренциана во Флоренции, статую Моисея на гробнице папы Юлия II и, самое масштабное, купол собора Святого Петра (законченный после его смерти). В 1540–1550-х гг. Рим смог вдохновить Андреа Палладио, который пять раз побывал в Вечном городе и, по словам его друга, «делал там измерения и зарисовки совершенных, великолепных зданий» – совсем как Брунеллески 150 лет назад [12]. Позже он украсит окрестности Венеции элегантными, навеянными классикой дворцами и виллами, статусными памятниками той самой dolce vita, которой наслаждались аристократы и землевладельцы Северной Италии.

Софонисба Ангиссола, родившаяся в состоятельной семье Кремоны в 1532 г., добилась наибольшего успеха из пяти сестер, ставших художницами. Фотография автора

Величайший художник Венецианской школы, Тициан, работал до 1570-х гг. Его обращение с цветом и выразительная живописная манера пользовались большим спросом у покровителей искусств из аристократии – при дворах и во дворцах – Италии и Испании. В то же время драматическое повествование и очень личные, блестяще воплощенные образы Караваджо – сравнимые по эмоциональному воздействию с теми, что создавал его современник Шекспир, – выдают самоуверенную и хвастливую натуру экспериментаторов. В это же время начинают работать женщины-художницы помимо Артемизии Джентилески: Плаутилия Нелли во Флоренции, Мариетта Робусти (дочь Тинторетто) в Венеции и скульптор из Болоньи Проперция де Росси, по легенде, начинавшая с резьбы по персиковым косточкам. Софонисба Ангиссола из Кремоны стала одним из лучших портретистов второй половины XVI в. Фламандский художник Антонис Ван Дейк разыскал ее на Сицилии в 1623 г. и сообщал, что она, 96-летняя, хотя почти совсем ослепла, весела и бодра.

Итальянцы доминировали и в других областях культуры. Итальянская кухня служила эталоном для монарших дворов Европы, итальянские повара особо ценились за креативность. Первая в истории напечатанная кулинарная книга – «De Honesta Voluptate et Valetudine» («Об истинном наслаждении и крепком здоровье») Бартоломео Саки (по прозвищу Платина) была составлена из рецептов Мартино да Комо, которого Платина – хранитель Ватиканской библиотеки – называл «королем поваров». Мартино, родом из Ломбардии, придумывал новые блюда, чтобы украшать ими столы кардиналов и пап в 1460–1470-х гг. Труд Платины много переводили и переиздавали, и в следующем веке появилось немало других кулинарных книг – например, «Banchetti, Composizioni di Vivande e Apparecchio Generale» («Банкеты, приготовление пищи и основной инвентарь») Кристофоро да Мессисбуго. Она стала свидетельством гастрономических чудес (включая черную икру), подававшихся при дворе Эсте в Ферраре, где Мессисбуго организовал множество восхитительных праздников в первой половине XVI в. Разнообразные итальянские рецепты привезла с собой во Францию Екатерина Медичи, правнучка Лоренцо Великолепного, королева Франции с 1547 по 1559 г. Своего рода инфлюэнсерша того времени, она, по легенде, познакомила французов с такими новшествами, как артишоки, вилки, керамическая посуда и флорентийский ликер насыщенного малинового оттенка. Приготовленный с добавлением сахара, апельсиновой кожуры, корицы, гвоздики, аниса и других специй, ликер под названием «алькермес» своим цветом был обязан тому самому кошенильному жучку, который обеспечивал малиновой краской художников вроде Караваджо.

На протяжении XVI–XVII вв. Италия также была в авангарде европейской музыки и театра. Представления комедии дель арте шли с середины XVI в. – это был «побочный продукт» увеселений дворян (с шутами и клоунами) и карнавальных развлечений (с танцами, песнями и акробатами). Женщины начали выступать в этих спектаклях не позднее 1564 г., когда некая Лукреция из Сиены впервые вышла на подмостки в Риме [13]. Их появление на сцене – во времена, когда Шекспиру приходилось переодевать юношей-актеров в женское платье – стало одним из важных нововведений итальянского театра. Церковники иногда противились, как в случае, когда один иезуит ополчился на «чрезвычайно красивых» женщин, «зачастую игравших проституток», которые, по его мнению, возбуждали похоть в аудитории [14]. Такие обвинения, очевидно, не могли удержать публику от подобных зрелищ. Самой известной актрисой была Изабелла Андреини, рожденная в Падуе в 1562 г. О звездном статусе красноречиво свидетельствуют два ее портрета и одно изображение на памятном медальоне. Кстати, она не только играла на сцене, но и писала пьесы – например, драму «Миртилла» впервые поставили в 1588 г. В остальном же ее неординарная жизнь оказалась печально типичной для женщины того времени: вышла замуж в 14, родила семерых детей и умерла в 1604 г., рожая восьмого.

Вышеупомянутое иезуитское сравнение актрис с проститутками не обязательно грешило против истины. В конце XVI в. часть из них почти наверняка были куртизанками, а именно cortigiane oneste, или «порядочными куртизанками», – хорошо образованными женщинами, одаренными музыкально, литературно и художественно, которые оказывали сексуальные услуги за плату состоятельным и знатным клиентам. В Венеции власти вели специальный Tutte le Principali e Più Onorate Cortigiane di Venetia, «Каталог всех главных и самых почетных куртизанок Венеции» с именами, адресами и гонорарами. Среди наиболее известных была Вероника Франко, славившаяся своей красотой и достижениями на литературном поприще. Книга ее поэзии, опубликованная в 1575 г., посвящалась герцогу Мантуи, одному из многочисленных почитателей красавицы. В число остальных входили князья, кардиналы, писатели и художники. Не менее выдающейся слыла Туллия д’Арагона, незаконнорожденная дочь кардинала. Появившаяся на свет в Риме около 1500 г., она печатала собственные сонеты, ее эпическая поэма стала первой в истории опубликованной из написанных женщиной, а в 1547 г. Туллия выпустила философский трактат о природе романтической и плотской любви. Другие поэтессы, печатавшиеся в тот период, – Гаспара Стампа, Лаура Баттиферри и Лаура Террачина. Стихи последней перепечатывались пять раз в первые годы после публикации в 1548 г. Еще была удивительная Вероника Гамбара, которая мало того что писала стихи, но также собрала блистательный двор в Корреджо – городе, которым правила больше 30 лет, до самой своей смерти в 1550 г. Самой же почитаемой поэтессой века и, безусловно, одной из центральных его фигур, была Виттория Колонна. Ставшая известной благодаря близкой дружбе с Микеланджело, она написала больше 150 сонетов. Популярность ее в Ферраре была так велика, что когда туда прибыл эмиссар из Вероны, чтобы переманить Витторию, разгневанный народ просто выгнал его из города.

Виттория Колонна (1492–1547), друг Микеланджело и звезда культурного небосклона. Фотография автора

Помимо всего прочего, итальянцы также подарили миру совершенно новый музыкальный жанр. В последние десятилетия XVI в. во Флоренции, в доме Джованни де Барди, собирались писатели и музыканты, решившие возродить античный театр. Убежденные в том, что актеры в греческих трагедиях выпевали свои реплики речитативом, эти «Камерата де Барди», как они себя называли, начали сочинять музыку со словами для одного мелодического голоса (вместо модной тогда полифонии). Так родилась опера – комбинация музыки, пения, драматической игры на фоне декораций. За первым опытом, «Дафной», представленной на флорентийском карнавале в 1598 г., через два года последовала «Эвридика», которую заказали к свадьбе Марии Медичи (дочери великого герцога Козимо I) и короля Франции Генриха IV. Обе оперы написали Якопо Пери (музыка) и Оттавио Ринуччини (слова).

Эту новую театральную форму подхватил Винченцо Гонзага, герцог Мантуи, чей придворный композитор Клаудио Монтеверди сочинил «Орфея» для карнавала 1607 г. Один воодушевленный придворный обещал, что будет «крайне необычно, ведь все актеры должны петь свои партии» [15]. Первый оперный театр, Teatro San Cassiano, открылся в Венеции в 1637 г. Побывавший там в 1645 г. англичанин нисколько не был разочарован. Он сообщал, что певцы и «самые превосходные музыканты», а также «декорации, придуманные и нарисованные по законам перспективы», – все это «одно из самых восхитительных развлечений, какие только способен изобрести человеческий ум». Спустя почти 400 лет об итальянской опере можно сказать то же самое [16].

Одним из музыкантов флорентийской «Камераты де Барди» был лютнист и теоретик музыки Винченцо Галилей. Первопроходец в том, что он назвал esperienza (можно приблизительно перевести как «эксперимент»), Винченцо утверждал, что его «мотивирует истина, основанная на опыте познания вещей и многочисленных демонстрациях» [17]. Изучая органные трубы и струны лютни, он доказал ошибочность старых представлений о том, что определенные математические соотношения определяют приятное, гармоничное звучание. Его труды, сочетавшие математические расчеты с практическими навыками, сыграли ключевую роль в перевороте, произошедшем в теории музыки.

Сын Винченцо, Галилео, тоже использовал математическую аргументацию и непосредственные наблюдения за явлениями природы, чтобы перевернуть классические теории – только более масштабно. Сделавшись самой важной фигурой научной революции, он войдет в историю как «отец современной науки». Галилео родился в Пизе в 1564 г. – за три дня до смерти Микеланджело – и в 1589 г. там же стал профессором математики. Сбрасывал шары разной массы (как гласит легенда) с Пизанской башни, дабы опровергнуть теорию Аристотеля, что скорость падения тела прямо пропорциональна его массе. В 1609 г., узнав о «голландской трубе», изобретенной около года назад мастером по изготовлению очков в Мидделбурге, усовершенствовал прибор, значительно повысив его увеличительную силу. В конце года начал исследовать небо с помощью, как он его назвал, cannocchiale («зрительная труба»). В 1610 г. он написал о своих многочисленных открытиях в книге «Sidereus Nuncius» («Звездный вестник»), которая, как написал ее переводчик в 1989 г., «вводит нас в современный мир» [18]. С помощью телескопа он обнаружил, что Луна – вовсе не идеальная полупрозрачная сфера, на Солнце есть пятна, у Венеры имеются фазы, как у Луны, а у Юпитера – четыре спутника. Их Галилей назвал «звезды Медичи» в честь своего бывшего ученика, великого герцога Козимо II, и трех его братьев – жест, который принес ему хороший оклад философа и математика при дворе Козимо. Дальнейшие астрономические изыскания привели к тому, что он начал оспаривать геоцентрическую концепцию Вселенной, пошатнув, таким образов, всю стройную европейскую систему взглядов.

Открытия Галилея принесли ему могущественных покровителей и невероятную славу. Однако в 1615 г. он терпит сокрушительное поражение: два доминиканца доносят на него Римской инквизиции. После расследования и частных наставлений ему наказывают никогда больше не пропагандировать и не защищать гелиоцентрическую теорию. Но времена, кажется, вдруг меняются: в 1623 г. его друг и сторонник Маффео Барберини становится папой Урбаном VIII. Галилео получает разрешение опубликовать работу в защиту гелиоцентризма «Диалоги о двух системах мира», которая выходит из печати во Флоренции в 1632 г. И тут же теряет поддержку папы. Помимо прочего, Урбан посчитал, что один из участников диалога, Симплиций, – это карикатура на собственное убеждение, что невозможно решить, какая из моделей Вселенной верна. Более того, Галилео не смог предоставить убедительного или окончательного научного подтверждения гелиоцентризма. Например, он игнорировал систему мира Тихо Браге, которая в точности совпадала с его наблюдениями, но оставляла Землю центром Вселенной.

В любом случае на кону стояло слишком много академических назначений и репутаций среди последователей Аристотеля, плюс слушком много иезуитов чувствовали себя оскорбленными сатирой Галилео, чтобы его книгу приняли официально. Летом 1633 г. ученый предстал перед трибуналом в монастыре Санта-Мария сопра Минерва в Риме, где узнал, что инквизиция подозревает его в ереси. Он был вынужден встать на колени и, под угрозой пыток и тюремного заключения, признать свои «ошибки», пообещав никогда больше ни писать, ни говорить ничего подобного. Тем не менее отнеслись к нему с уважением и снисхождением: поселили в просторных апартаментах дворца Святой палаты, а не в подвальной келье. В тюрьму Галилео не отправили и в итоге разрешили вернуться во Флоренцию, где он жил под домашним арестом на вилле в Арчетри. А в последние свои дни (он умер, ослепший, в 1642 г.) подрезал виноград и развлекал именитых гостей вроде Томаса Гоббса и молодого Джона Мильтона. И еще все эти годы сочинял одну из важнейших своих книг – «Беседы и математические доказательства, касающиеся двух новых отраслей науки, относящихся к механике и местному движению», труд по физике, оказавший огромное влияние на будущее науки.

Наступившее столетие принесло Италии перемены. После полудня 1 ноября 1700 г., в День Всех Святых, король Испании Карл II умер бездетным в своем мадридском дворце. Праправнук всемогущего императора Карла V представлял собой жалкое зрелище. Прозванный Карлом Зачарованным, он стал жертвой бездумных кровосмесительных браков в династии Габсбургов (родная мать, в результате чудно́го генеалогического вывиха, приходилась королю еще и двоюродной сестрой). Ему, болезненному и слабому, больше других не повезло стать обладателем самой ярко выраженной «габсбургской челюсти» – типичного прогнатического прикуса, при котором нижняя челюсть значительно выдвинута и, как заметил один английский эмиссар, «зубные ряды не могут сомкнуться» [1]. Смерть его, давно ожидавшаяся, подняла вопрос: что станет с обширными владениями Испанской империи – в том числе и с теми, которые в Италии?

Последовала Война за испанское наследство, по окончании которой, в 1714 г., владычество в Италии испанских Габсбургов поменялось на австрийских. Австрийские Габсбурги получили контроль над Ломбардией, Мантуей и Королевством Неаполь. В то же время, по условиям мирного соглашения, герцог Савойи, Виктор Амадей II, становился не только королем Савойи (бывшего герцогства, получившего повышение), но также и королем Сицилии. Правда, через несколько лет он был вынужден обменять сицилийскую корону, которая перешла к Австрии, на менее важную сардинскую (хотя он и сохранил Турин своей столицей). Еще одна корона перешла в другие руки в 1734 г.: Неаполь снова захватила Испания, и началась династия неаполитанских Бурбонов. Управлял там Карл Бурбон, сын испанского короля Филиппа V. В отличие от множества предыдущих монархов, Карл действительно жил в королевстве (пока, конечно, не унаследовал испанскую корону и не переехал в Мадрид в 1759 г.). В 1752 г. он начал строить Реджа ди Казерта – и по сей день самый большой королевский дворец, занимающий территорию в семь футбольных полей. Его поражающее воображение великолепие (1200 комнат, 34 лестницы и 37-километровый акведук для наполнения бассейнов, фонтанов и позолоченной медной ванны королевы) в сочетании с бесчеловечным характером строительства (использовался рабский труд заключенных, пригнанных из неаполитанских тюрем, и турецких пиратов, захваченных бурбонскими флотилиями) вызывали в памяти монументальные проекты эпохи римских императоров – больше, чем что-либо, построенное за последние 1500 лет.

Вторая половина XVIII в. подарила Италии непривычный мир, пожалуй, самый долгий в истории полуострова. Мирная жизнь стимулировала рост населения, а также подъем торговли и промышленного производства. Благодаря культивации шелковицы Италия стала крупнейшим в Европе производителем шелка-сырца, а шелковые фабрики в Болонье и Турине обладали самым современным оборудованием, доступным в доиндустриальной Европе – прядильными и крутильными машинами. Производство шерсти восстанавливалось, потому что в городах, включая Скио (около Виченцы) и Прато (около Флоренции), начали делать ткани более низкого качества – как mezzelane, материя из шерсти и льна – которые могли конкурировать с более дешевыми альтернативами из Англии и Бельгии. Торговля крепла благодаря свободным портам в прибрежных городах – Триесте, Анконе, Чивитавеккье и Мессине.

Кроме того, во второй половине века до Италии долетело свежее веяние – необходимость политических реформ, охватившая бо́льшую часть остальной Европы. Это была эра Просвещения (ит. Illuminismo): все активнее применялись доводы рассудка и эмпирический метод, задавались вопросы к светским и религиозным властям, крепла вера в прогресс и способность человечества и его институтов самосовершенствоваться. К середине столетия работы философов и писателей, таких как Джон Локк, Вольтер, Монтескье и Жан-Жак Руссо, преодолели альпийские хребты и начали распространяться среди культурных элит полуострова. В начале 1760-х гг. в Милане, в доме дворянина Пьетро Верри и его младшего брата Алессандро, стала собираться группа молодых людей. После того как однажды обмен мнениями закончился дракой, они придумали себе название Accademia dei Pugni («Общество кулаков»). Иногда они встречались в кофейне, которую держал (по их собственной мифологии) греческий беженец Деметриус, объявившийся в Милане с запасом «самого восхитительного в мире кофе» – напитка, который сглаживал и вдохновлял политические дебаты от Лондона до Вены [2].

Кофе в Италии пили минимум с самого начала XVII в., когда папа Климент VIII якобы провел обряд крещения кофейных зерен (привезенных из стран «неверных» мусульман), чтобы сделать их безопасными для христиан. Кофейни стали множиться на полуострове в конце XVII в. Самая известная, Caffè Florian, открылась в Венеции в 1720 г., а к концу столетия на площади Сан-Марко работало уже не менее 20 заведений. В 1780-х гг. английский путешественник восхищался, что «в венецианских колониях на удивление много кофеен; они встречались нам во всех городах и даже в деревнях, мимо которых мы проезжали» [3]. Как и в Англии, да и где угодно еще, многие из этих заведений, заваленных газетами и регулярно посещаемых разными социальными группами, становились центрами сплетен, дискуссий и обмена идеями. Участники Общества кулаков использовали кофейню Деметриуса в качестве трибуны для дебатов, и в июне 1764 г., дабы сохранять и распространять содержание своих оживленных бесед, они запустили журнал идей. Назвали его Il Caffè (на итальянском это и кофе, и место, где его предлагают), и он действительно сделал Просвещению хорошую инъекцию кофеина.

В первом выпуске Il Caffè заявлялось, что статьи в нем будут посвящаться «всему, что направлено на общественную пользу», и что планируется «делать все возможное для нашей родины ради распространения полезных знаний среди граждан». В следующие два года на страницах журнала появлялись тексты по физике, медицине, политике и сельскому хозяйству (в том числе планы выращивать кофе в Италии) наряду с эксцентричными и юмористическими заметками. И хотя большую часть работы делал Пьетро Верри, самым важным членом Общества оказался Чезаре Беккариа, еще один молодой миланский аристократ. Беккариа учился в иезуитском колледже в Парме, где за незаурядные математические способности получил прозвище Newtoncino («Ньютончик»). Однако в 1761 г. в возрасте 23 лет он начитался Монтескье и воспламенился его философскими и социальными идеями. Всячески поощряемый Верри, молодой человек пишет трактат «Dei Delitti e delle Pene» («О преступлениях и наказаниях»), опубликованный в Ливорно в 1764 г. Работа, начинавшаяся обращением «к читателю», стала одним из основополагающих текстов эпохи Просвещения. Адресуясь к сторонникам здравого смысла, Беккариа отвергал веками соблюдавшуюся правовую традицию и страстно ополчался на пытки и смертную казнь, взывал к терпимости и равенству, а также требовал от политических лидеров работать во имя максимального счастья как можно большего количества людей.

Успех – вместе с кучей проклятий – пришел к Беккариа мгновенно. Его труд выдержал шесть изданий в первые полтора года. В 1765 г. он был переведен на французский, а в 1766 г. – на английский язык. Католическая церковь его осудила, а один монах-валламброзианец, возмущенно полемизируя с автором, объявил Беккариа социалистом. Но последствия были весьма ощутимы, особенно в Тоскане, где в ноябре 1786 г. смертную казнь изъяли из правового кодекса (хотя, как мы вскоре увидим, через пару лет в спешке вернули на место).

Просвещение достигло и других регионов Италии. В Неаполитанском королевстве движение за реформы возглавил священник Антонио Дженовези, философ и экономист, родившийся в 1713 г. под Салерно, в городке Кастильоне (сегодня в честь него называется Кастильоне де Дженовези). Он преподавал философию в Университете Неаполя и общался с группой либерально мыслящих интеллектуалов, чьим лидером был флорентийский энциклопедист Бартоломео Интьери. Художник и инженер позднего Ренессанса в духе Леонардо да Винчи, Интьери недавно отошел от дел и поселился на вилле в Массакуано, в холмистой местности около Сорренто. Всю свою карьеру он, пытаясь улучшить условия крестьянского труда, посвятил изобретению и внедрению более совершенных машин для транспортировки, помола и хранения пшеницы. В Дженовези он нашел увлеченного ученика, и вдвоем они вели сумасшедшие (как потом с теплотой вспоминал Дженовези) дискуссии о «прогрессе человеческого разума, искусствах, торговле, экономике, механике и физике» [4]. В 1754 г. Интьери основал кафедру «коммерции и механики» в Университете Неаполя, заведующим которой стал его протеже. Это была первая в Европе кафедра политической экономики, которая, это следует особо подчеркнуть, ознаменовала важный исторический момент: проблемы экономики и общества впервые были признаны достойными включения в университетскую программу.

Политическое следствие этой просвещенной мысли, Французская революция, быстро покончило с небывало длинным периодом мирной жизни и относительной стабильности в Италии. Сначала многие на полуострове с энтузиазмом приветствовали новости из-за Альп. Однако якобинский террор 1793–1794 гг. заставил большое количество приверженцев реформ разочароваться в происходящих переменах, в то время как итальянские правители разного калибра решили, что надо крепче держаться за власть, ужесточая борьбу с диссидентами. В 1794 г. в Турине было арестовано сорок восемь подозреваемых сторонников Французской революции, троих из них казнили. Через несколько лет, после раскрытия заговора с целью убийства нового короля Сардинии, Карла Эммануила IV, к смертной казни было приговорено около ста подозреваемых. А тем временем в Тоскане, после короткого перерыва, вновь восстановили высшую меру наказания.

Италия неизбежно оказалась втянута в 10-летние Французские революционные войны, начавшиеся в 1792 г.: Франция противостояла коалиции британских, австрийских, прусских и русских сил. В том же 1792 г. французы аннексировали Савойю – во-первых, чтобы не допустить вторжения австрийцев с юго-востока, а во-вторых, потому что считали этот регион своей естественной территорией. Настоящие проблемы для Италии начались весной 1796 г., когда так называемая «итальянская армия» Франции[35] перешла через Альпы во главе с 26-летним Наполеоном Бонапартом. Он был полон решимости покончить с австрийцами, разгромив их на итальянской земле – и тут же претворил свой план в жизнь: сокрушил врага в серии сражений на севере Италии, кульминацией которых стала Битва при Риволи, в 24 км к северо-западу от Вероны, в январе 1797 г.

Наполеон покинул Италию в конце 1797 г. (дальше по плану шло завоевание Египта), но успел за это недолгое время как катком пройтись по границам и политическим институтам полуострова. Генуэзская республика перестала существовать, превратившись в Лигурийскую республику, сателлит Франции. Миланское герцогство стало Транспаданской республикой, а потом слилось с Циспаданской республикой (состоящей из североитальянских территорий, таких как герцогство Модена и Реджио) и преобразовалось в Цизальпинскую республику (со столицей в Милане), вассала Франции. В нее также входила Папская область. В 1797 г. французы напали на Романью и быстро захватили папские владения, несмотря на ряд «чудес», вроде иконы Мадонны в Анконе, которая – из-за хитрой иллюзии, возникавшей благодаря специальному стеклянному коробу – заплакала хрустальными слезами. Такими методами папа Пий VI и его окружение пытались поднять сельских жителей на борьбу с новыми варварами.

Пока войска Наполеона шли к Риму, Пий VI был принужден подписать условия, по которым он становился первым в истории понтификом, отдававшим свои доминионы – земли, которые папству даровал Пипин Короткий больше тысячи лет назад. По условиям Толентинского мирного договора Папская область отходила французам, которые заодно прихватили, в беззастенчивом припадке мародерства, и сотни художественных сокровищ Ватикана, и 500 рукописей из его библиотеки. На древнем Форуме была провозглашена Римская республика, а Пий отправился в ссылку, сначала в Сиену, потом в монастырь под Флоренцией. После французской оккупации Великого герцогства Тосканского – которое вскоре по одному взмаху наполеоновской волшебной палочки превратилось в Королевство Этрурия – 82-летний папа римский был выслан во Францию, где умер в 1799 г., не выдержав безжалостного альпийского перехода.

Под натиском неудержимого войска Наполеона пало еще одно древнее итальянское политическое образование. В своем лабиринте из лагун венецианцы пережили наступления и осады многочисленных врагов: от Пипина, сына Карла Великого (корабли которого они сожгли, а солдат – дабы продемонстрировать богатство своих зернохранилищ и бессмысленность осады – закидали буханками хлеба), до короля Франции Луи XII, который наобум палил из пушек в сторону Венеции, чтобы потомки могли сказать, что он, мол, бомбил неприступный город. Но когда австрийцы захватили венецианские владения на материке, а Наполеон подошел к лагунам вплотную, 1000-летняя Венецианская республика закончила свое существование. По условиям Кампо-Формийского мира, подписанного Францией и Австрией в октябре 1797 г., Венеция переходила к Австрии – но сначала Наполеон со своими солдатами опустошили город, вывезя оттуда бесценные сокровища, например 10-метровую картину Паоло Веронезе «Брак в Кане Галилейской». Которая, к слову, так и не вернулась домой и сейчас висит в Лувре в самом неудачном месте – прямо напротив «Моны Лизы» Леонардо.

Героический образ Наполеона, ведущего армию через Альпы в Италию, от художника Жака-Луи Давида. Image via Wikimedia Commons

После того как силы коалиции отбросили французов за Альпы, Наполеон в 1800 г. второй раз вторгся в Италию. Этот поход обессмертил в серии картин Жак-Луи Давид, показав нам доблестного корсиканца в треуголке на вздыбленном белом коне (на самом деле он переходил через Альпы на ослике). В следующие несколько лет все недавно наспех сколоченные республики будут расформированы, а полуостров поделят между собой Наполеон и его родственники. Сам он 26 мая 1805 г. на вычурной церемонии в Милане провозгласил себя королем Италии. А на юге, изгнав Бурбонов, создал вассальное королевство Неаполь, которым правил его старший брат Жозеф. С 1808 г., когда Жозефа повысили до короля Испании, – шурин корсиканца Иоахим Мюрат (правил под именем король Иоахим-Наполеон). Не забыл диктатор и о своей младшей сестре Элизе: выкроил специально для нее область – княжество Лукка и Пьомбино, а в апреле 1809 г. она въехала во Флоренцию, уже аннексированную Францией, как Великая герцогиня Тосканская. И поселилась в Палаццо Питти, где ее дизайнерскими усилиями появилась помпезная ванная комната с мраморными полами, нагревателем воды и ванной работы скульптора Лоренцо Бартолини. Остатки Апеннинского полуострова – обширные земли от Пьемонта до Южного Рима – отошли к Французской империи.

Наполеоновская Италия переживала грандиозные перемены. Границы открывались для торговли, административные структуры модернизировались, налоги реструктурировались, вместо мудреного архаичного судопроизводства вводился Наполеоновский кодекс 1804 г. На юге наконец было покончено с феодализмом и привилегиями аристократии. На улицах Неаполя и на элегантной Пьяцца дель Пополо в Риме появились фонари, через Альпы прокладывались дороги. Благодаря принудительной продаже имущества и земель, конфискованных у Церкви и нобилитета, в Королевствах Италия и Неаполь (1300 домов духовенства в одном только Неаполе) начал зарождаться средний класс.

Многие местные сторонники реформ радовались этим инициативам. Однако представление Наполеона об Италии как о сателлите Франции, управляемом Бонапартами, развеялось после его падения и отречения в 1814 г. Все вернулось на свои места: австрийцы вошли в Ломбардию и оккупировали Милан, снова став здесь доминирующей силой, прямо или косвенно влиявшей на новые политические формирования. Старые монархи снова уселись на свои троны в Турине и Неаполе, Флоренция снова стала Великим герцогством, а разные другие герцогства, как Модена и Реджио, были распределены между родственниками Габсбургов. Древние республики Генуя и Венеция, однако, никто восстанавливать не стал: первая вошла в Королевство Сардиния (со столицей, как мы помним, в Турине), вторая стала частью Австрии. Важно иметь в виду, что усилия Наполеона по стандартизации пошли прахом, потому что Италия снова стала раздробленным полуостровом с разными валютами, системами мер и весов, внутренними таможенными барьерами.

Не все прогрессивные нововведения были сразу же отменены реакционными силами. Вторая жена Наполеона Мария-Луиза, дочь австрийского императора Франца I, продолжила его начинания в Италии. Корсиканец женился на 18-летней принцессе в 1810 г. в надежде на наследника (он родился на следующий год), который заставит почтенные европейские монархии считаться с династией Бонапартов. Мария-Луиза была императрицей Франции и королевой Италии до отречения Наполеона в 1814 г., потом же, на правах дочери австрийского императора, стала герцогиней Пармской. Она с достоинством приняла свое отлучение от великолепных дворов в Версале и Вене, заявив: «В моих силах сделать счастливыми 400 000 душ, а также покровительствовать наукам и искусствам» [5]. Женщина высокообразованная, знающая несколько языков (немецкий, французский, английский, испанский, итальянский, латинский и греческий, а также чешский и немного – венгерский и турецкий), она посвятила себя улучшению жизни в своих новых владениях. Среди проектов в Парме были библиотека, оркестр, художественный музей, музей древностей и монументальный театр (с низкими ценами, чтобы бедные тоже могли его посещать). Также Мария-Луиза подарила Парме новые дороги, мосты и богадельни, а в 1820-м – еще и новый гражданский кодекс. Но либерализм и щедрые жесты герцогини в итоге свела на нет значительно более реакционная политика ее отца. Перед своей смертью в 1847 г. она написала прощальную записку: «Не особенно беспокойтесь по поводу моей смерти: в конце концов, я всего лишь женщина, жившая в эпоху более великую, чем она сама» [6].

Реставрация старых режимов с их отменами конституций, «дарованных» во времена революции, и активным подавлением свободы прессы и собраний привела к расцвету секретных обществ, исповедовавших идеалы либерализма. Одним из самых влиятельных была Carboneria, появившаяся на юге еще при правлении Иоахима-Наполеона и, вероятно, отпочковавшаяся от масонов, у которых ее члены переняли клятвы, ритуалы и концепцию лож (их называли vendite). Эта группа в итоге распространилась также на Сицилии, а потом и на севере Италии. Ее участники (carbonari или «карбонарии», «угольщики») выступали за становление конституционных правительств, избавление от ига иностранных держав и даже за политическое объединение полуострова. Их называли «врагами каждого трона» [7]. Неудивительно, что их преследовал и Иоахим-Наполеон, и его преемник, король Фердинанд, и папа Пий VII, который отлучал крамольников от церкви.

В июле 1820 г. Carboneria была на переднем крае мятежа в Неаполе, вынудившего короля Фердинанда – войска которого начали переходить на сторону восставших – выпустить эдикт, разрешавший создание конституционного правительства и ассамблеи граждан. Эта уступка воодушевила савойского аристократа и политика Филиппо Аннибале Санторре, графа Сантарозу, жившего в 800 км к северу. Автор труда «Delle Speranze degli Italiani» («О надеждах итальянцев») и член еще одного тайного общества, Federazione Italiana, Сантароза надеялся выбить либеральную конституцию из авторитарного короля Сардинии, Виктора Эммануила I. Однако конституционное правительство в Турине оказалось под вопросом, поскольку роялистов поддержали австрийские войска, которые позже, в марте 1821 г., двинулись на юг, разбили неаполитанских повстанцев и положили конец короткому эксперименту карбонариев с конституционным правительством.

Группа карбонариев в своей «вендите» обсуждает следующий ход. Public domain

Последний всплеск активности карбонариев случился в 1830 г. – восстание в Модене под предводительством Чиро Менотти, молодого предпринимателя, сделавшего небольшое состояние благодаря очень разнообразным бизнес-интересам: там были и выращивание шелкопряда, и винокурня, и производство древесной щепы, и плетение соломенных шляпок. Менотти с коллегами-карбонариями составили плохо продуманный план, по которому герцог Модены и Реджио, Франческо IV, будучи зятем Виктора Эммануила I, становился королем Сардинии и в итоге – тут заговорщики играли на самолюбии герцога – королем объединенной Италии. Будучи Габсбургом, в прошлом уже применявшим репрессивные меры (включая казнь нескольких карбонариев), Франческо, должно быть, выглядел очень странным союзником в подготовке любого либерального восстания. И да, он обманул организаторов мятежа: вначале, вероятно, благосклонно выслушал их уговоры, а в 1831 г. арестовал Менотти, судил его и повесил.

За несколько месяцев до своей смерти Менотти сочинил духоподъемный манифест для своих сторонников. Он назывался «Идеи по организации взаимодействия между всеми городами Италии ради независимости, объединения и свободы». С карбонариями было покончено, но борьба за независимость, объединение и свободу Италии только начиналась.

Одним из тех, кто радовался – преждевременно, как выяснится позже – успехам графа Сантарозы в Турине, был 36-летний поэт и драматург из Милана по имени Алессандро Мандзони. В течение исчезающе короткого времени, когда казалось, что либеральное восстание победит, Мандзони сочинил поэму «Март 1821 года», где описывалось празднование изгнания австрийцев и объединения итальянцев. Никогда больше, писал он, «между Италией и Италией» не будет барьеров: «Если вольный народ – значит, вольный, / Если раб – то от Альп и до моря, / Радость общая, общее горе, / А не только – природа и речь» [36].

На самом деле Италия была страшно далека от единства во всех отношениях, разделенная на восемь государств – многие из которых традиционно между собой враждовали – и на многочисленные диалекты. Пренебрежительная колкость австрийского советника, князя Меттерниха, была абсолютно справедлива: слово «Италия» означало «географическое понятие», которое не несло в себе никакой «политической ценности» [1]. Однако поэма Мандзони стала своего рода пророчеством, над претворением которого в реальность автор потом трудился десятки лет.

Алессандро Мандзони (1785–1873) мечтал о единой Италии – как политически, так и лингвистически. Public domain

Первые и самые неотложные усилия по унификации предстояло предпринять в области лингвистики. В своей поэме Мандзони утверждал, что Италия обладает единой речью. Однако сам он как никто другой знал: это не так. Если уж Италия не была объединена политически с момента падения Западной Римской империи, то и лингвистически она тоже объединена не была. А представляла собой, как отмечал один журналист в 1830 г., «страну многих народов и многих языков» [2]. Не затрагивая вопросов грамматики и синтаксиса, мы можем видеть разницу даже в базовой лексике, которая видоизменялась от madre и padre во Флоренции до patri и matri на Сицилии и pare и mare в Венеции. В тех областях юга полуострова, где говорили на «грико» – диалекте греческого (отголоске либо Великой Греции, либо византийского владычества в Средние века) – «мама» и «папа» звучали как ciura и mana. Во Флоренции «туман» был una nebbia, на Сицилии una negghia, а в Венеции – uno caivo (или caigo), предположительно, искаженный выкрик венецианских лодочников (Ca me ligo или «Причаливаю здесь»), когда туман был слишком густым, чтобы грести и рулить. Кстати, на грико «туман» – kamùla.

В этом смысле мало что изменилось со времен Данте – то есть примерно за 500 лет – когда поэт сокрушался о «какофонии бесчисленных вариантов итальянской речи»: больше тысячи, по его прикидкам. Он пытался преодолеть эту какофонию, разработав элегантный и экспрессивный разговорный язык для своего литературного шедевра, «Божественной комедии». Данте называл этот особый новый вид vulgare illustre, или «великолепное просторечье»: вежливая, облагороженная версия языка, использовавшаяся образованными, как он сам, классами во Флоренции. Великолепное просторечие было потом принято и отшлифовано двумя другими великими писателями XIV в. – Петраркой и Бокаччо.

Этот изысканный, вдохновленный Флоренцией язык стал образцом для итальянской литературы и, конечно, для стиля писем, дневников и всяческих записей множества образованных людей по всему полуострову. Он не вошел, однако, в повседневную жизнь и не был даже подхвачен всеми писателями – поэзия и драматургия на диалектах продолжали процветать. Тем не менее ряду интеллектуалов в начале XIX в. было ясно, что Италия не сможет стать единой политически, пока не обретет общего разговорного наречия в качестве объединяющей силы.

Главным лингвистическим унификатором стал Мандзони, внук Чезаре Беккариа. В том же 1821 г., когда он, обманывая себя, заявил, что итальянцев объединяет «природа и речь», Мандзони жаловался своему французскому другу, что итальянский поэт или драматург, не живущий в Тоскане, вынужден писать на языке, на котором не говорит. А говорит на нем на самом деле лишь маленькая горстка жителей полуострова. Иными словами, пропасть между литературным и разговорным итальянским была такой широкой, что литературный язык – писал он в 1806 г. – «фактически можно назвать мертвым» [3]. Тосканский диалект, унаследованный от Данте и Петрарки, отлично подходил высокопарным поэмам и драмам, но как насчет выражения мыслей и эмоций реальных людей, большинство из которых неграмотны?

Мандзони пытался разобраться с этой проблемой в своем историческом романе «I Promessi Sposi» («Обрученные»), начатом в 1821 г., впервые опубликованном в трех томах между 1825 и 1827 гг. и имевшим огромный успех.

Не успел выйти последний том, как автор, недовольный своей работой, язык которой он считал чересчур завязанным на миланском диалекте, отправился из Милана во Флоренцию – дабы совершить, как он выразился, risciacquatura in Arno («омовение в Арно»), т. е. лингвистическую ревизию, которая вымоет ломбардизмы из современной флорентийской речи. Второе, исправленное издание «Обрученных» на переработанном флорентийском диалекте – одновременно и живом разговорном, и книжном – появилось в 1840 г. В нем демонстрировалась убежденность Мандзони, что общим для Италии должен стать диалект, на котором изъясняются образованные флорентийцы. Об этом он напишет спустя семь лет в работе 1847 г. «Sulla Lingua Italiana» («Об итальянском языке»). И дело вовсе не в том, будет настаивать он, что флорентийский более красив, экспрессивен или аутентичен, чем другие диалекты. Просто он ближе всех к тому литературному языку, на котором творили величайшие писатели Италии, начиная с Данте, – а значит, у него больше всего шансов быть принятым всеми остальными итальянцами в качестве единого стандарта. К этому моменту уже вовсю будет греметь Рисорджименто («Обновление») и извечный языковой вопрос встанет как никогда остро.

Одним из карбонариев, очень расстроенных провалом восстания 1821 г., был худощавый, красивый, вечно одетый в черное 25-летний сын врача из Генуи по имени Джузеппе Мадзини. Выпускник юридического факультета и начинающий журналист, он был арестован с другими карбонариями в 1830 г. Проведя несколько месяцев в крепости Савоны, отправился в ссылку, а летом 1831 г. создал в Марселе новую организацию Giovine Italia («Молодая Италия»), боровшуюся за объединение Италии и образование независимой демократической республики. Среди предлагаемых им мер для достижения цели были, во-первых, образование и мобилизация масс – особенно молодежи – и, во-вторых, вооруженное сопротивление иностранным захватчикам. Еще одним важным элементом назывался Бог: Мадзини верил, что он будет направлять людей в борьбе за свободу – отсюда его знаменитый слоган Dio e popolo («Бог и народ»). К 1833 г. в «Молодой Италии» насчитывалось порядка 60 000 человек.

Восстания Мадзини не удавались: «Молодая Италия» более эффективно работала пером, чем топором, а Бог, казалось, был в лучшем случае безразличен к их усилиям. В 1833 г. планы мятежа в Генуе были выданы властям, и все закончилось без единого выстрела. Новый король Сардинии, Карл Альберт, ответил волной арестов и дюжиной казней. Через насколько месяцев Мадзини, не павший духом, повел тысячу единомышленников на Савойю, однако его речи и прокламации не произвели впечатления на местное население, говорившее на другом диалекте. Это было фиаско, несмотря на присутствие одного нового члена «Молодой Италии», с которым Мадзини недавно познакомился в Марселе, – дюжего 26-летнего моряка из Ниццы по имени Джузеппе Гарибальди. Заочно приговоренный к смертной казни после этой неудачи, Гарибальди бежал в Рио-де-Жанейро. Мадзини уехал в Швейцарию, а после высылки оттуда в 1837 г. – в Лондон, где поселился в «Маленькой Италии» (район Клеркенуэлл), загипнотизированный инфернальными лондонскими туманами.

В это время иные силы тоже консолидировались. В 1842 г. в миланской «Ла Скала» впервые ставят оперу Джузеппе Верди «Набукко». Вдохновенный хор плененных евреев, поющих Va, Pensiero («Лети, мысль») со строчками «О моя родина, прекрасная и утраченная!», – итальянские патриоты без труда узнавали в судьбе сынов Израиля под гнетом Навуходоносора свою собственную жизнь под властью австрийцев. Позже пассионарность Верди всячески преувеличивалась: разного рода мифотворцам Рисорджименто требовались герои, которых можно водрузить на пьедестал. Однако пармский композитор, безусловно, знал и Мадзини (они встречались в Лондоне), и Мандзони – и восхищался обоими. Верди сочинил откровенно патриотическую оперу «Битва при Леньяно», рассказывающую о победе Ломбардской лиги над Фридрихом Барбароссой в 1176 г., там есть еще один бравурный хор: «Италия восстает, овеянная славой!» По просьбе Мадзини он также написал популярный гимн «Suona la Tromba» («Труба зовет») на слова Гоффредо Мамели (автора «Братьев Италии», ставших национальным итальянским гимном).

Верди отправил «Труба зовет» Мадзини в октябре 1848 г. со словами: «Пусть этот гимн поскорее зазвучит в долинах Ломбардии под музыку пушек» [4]. На тот момент пушки действительно бахали в долинах – 1848 год позже назовут primavera dei popoli («весной народов»), во время которой насмерть перепуганные правители, от папы Пия IX и Фердинанда II, короля Обеих Сицилий (то есть Сицилии и Неаполя), до великого герцога Тосканского и короля Карла Альберта Сардинского – авторитарные деспоты, всего пару лет назад и не помышлявшие об облегчении страданий своих подданных – сейчас, перед угрозой бунтов и восстаний, спасая зашатавшиеся вдруг под ними троны, были вынуждены в спешке формировать конституционные правительства. Австрийские сюзерены в Италии тоже оказались под ударом. В марте 1848 г. случились Cinque Giornate di Milano («Пять дней в Милане»), когда миланцы выгнали из города австрийского губернатора вместе с гарнизоном. Им помогал батальон добровольцев, которых в Неаполе набрала и переправила пароходом на север прекрасная 42-летняя миланская княгиня Кристина Тривульцио ди Бельджойзо, которую вскоре назовут «первой леди Италии» [5] Венецианцы тоже взбунтовались против австрийцев в 1848 г. и объявили независимую «Республику Сан-Марко». Тогда Карл Альберт заявил, что берется за оружие, чтобы защитить народы Ломбардии и Венето от австрийцев – и началась Первая итальянская война за независимость.

Мадзини спешил домой из-за границы, чтобы принять участие в революции, с винтовкой в руках – подарком от своей английской почитательницы Эмили Эшурст. В Милане его приветствовали восторженные толпы. Австрийцы, однако, вскоре нанесли серию тяжелых поражений войскам Карла Альберта и летом вернули себе Милан. Не имея ни сил, ни желания играть в бряцающего оружием партизана, Мадзини уехал из Ломбардии в Рим, откуда в ноябре 1848 г. бежал Пий IX. Учредительное собрание, избранное в Риме в феврале 1849 г., провозгласило конец светской власти пап и образование Римской республики. Во главе с триумвиратом, в который вошел Мадзини (которому быстренько предоставили римское гражданство), собрание ввело в силу конституцию, запрещавшую смертную казнь и цензуру прессы, а также распространяло избирательное право на всех мужчин старше 21 года.

Такому либерально-демократическому эксперименту, такому прогрессивному общественному движению вряд ли могли позволить продолжаться дольше, и мольбы Пия IX о помощи были услышаны. Различные европейские деспоты изо всех сил старались потушить этот тревожный пожар народовластия. Испанские войска выдвинулись маршем на Рим, а войска французского экспедиционного корпуса (посланные племянником Наполеона, новым президентом Франции Луи-Наполеоном Бонапартом) появились на побережье, вооруженные устрашающей осадной артиллерией. К началу июля по Риму уже били французские орудия – один такой «сувенир», шальное пушечное ядро, застрял в лестнице галереи Палаццо Колонна и до сих пор находится там. Когда Римская республика была повержена, папа назначил комиссию из кардиналов, которая быстро и категорично разобралась со всеми либеральными ценностями. Мадзини улизнул в Швейцарию и потом опять в Лондон, в очередную эмиграцию.

Проиграв войну с австрийцами, король Сардинии Карл Альберт отрекся от трона в марте 1849 г. Он отправился в одинокое бесцельное путешествие через Францию и Испанию, приехал в Португалию и там, на вилле в Опорто, умер в конце июля в возрасте 50 лет. Новым королем стал его старший сын, 29-летний Виктор Эммануил II.

Остальные правители Италии стремительно аннулировали конституции, которые они так спешно даровали во время «весны народов». Виктор Эммануил, однако, оставил в силе ту, что его отец ввел в марте 1848 г. Так называемый Альбертинский статут устанавливал конституционную монархию, согласно которой король разделял законодательные полномочия с сенатом и палатой депутатов. Палата избиралась, но сенат назначался напрямую королем. Сам король единолично ведал внешней политикой и всем, что касалось вооруженных сил.

Альбертинский статут был весьма далек от либеральной конституции прекратившей свое существование Римской республики, и Виктор Эммануил временами проявлял откровенное недоверие к либеральной политике. И все же тот факт, что туринская парламентская система пережила волну реакции, захлестнувшую Италию в 1849 г., означал, что Сардинское королевство стало объединяющим фактором для итальянских патриотов.

Одним из избранных в туринскую палату депутатов в 1848 г. был аристократ 38 лет от роду по имени Камилло Бенсо, граф Кавур. Его отец близко дружил с Карлом Албертом. Но во время короткой службы Камилло в армии австрийский наместник в Турине сообщал в Вену, что молодой человек, хотя и «одаренный большими талантами», общался с «неправильно мыслящими субъектами» и стал в итоге «очень опасной персоной» [6]. Действительно, Кавур вращался в республиканских кругах и в письме другу выражал желание «освободить Италию от угнетающих ее варваров» [7]. В результате восстаний карбонариев в 1830 г. (там он участия не принимал) отец отправил Кавура в своего рода внутреннюю ссылку, заниматься семейными поместьями в южном Пьемонте, в 65 км к югу от Турина. Поселившись в семейном замке в Гринцане и став мэром для 350 его граждан, он быстро почувствовал себя аграрием-новатором, начав применять в хозяйстве удобрения и новые технологии. Граф стал экспериментировать с неббиоло – тонкокожим виноградом с высоким содержанием танина, до того момента использовавшимся для производства сладкого красного вина, – чтобы выяснить, можно ли делать из него сухое. Так родилось бароло с его гранатовым цветом и бархатистым послевкусием.

Вскоре Кавур занялся политикой, служил в кабинете министров в разных департаментах, а в 1852 г. стал премьер-министром. Он инициировал ряд административных реформ и выступал за свободную торговлю, свободную прессу и законы, ограничивающие власть Церкви. И был при этом непримиримым противником революционных методов и республиканских идей Джузеппе Мадзини, а также идеи всеобщего избирательного права, считая, что массы еще не готовы участвовать в политическом процессе.

Корпулентный, рыжеволосый и розовощекий, в бахроме бороды и очках в стальной оправе, Кавур был хитрым стратегом, наделенным проницательностью, даром предвидения и превосходной политической интуицией. Осознав, что ему требуются иностранные союзники для победы над австрийцами, он обхаживал британцев и французов, посылая в 1855 г. пьемонтские войска в Крым, чтобы поддержать их в войне с Россией. Этот ход обеспечил ему место за столом переговоров на мирном конгрессе в Париже в 1856 г. и в итоге, двумя годами позже, тайную встречу в Пломбьер-ле-Бэн с Луи-Наполеоном Бонапартом, к тому моменту императором Наполеоном III. Который относился к Кавуру с подозрением, называл его «самым беспринципным политиком» и «Пьемонтским Макиавелли» [8] – отличный пример того, что итальянцы называют il bue che dice cornuto all’asino («бык зовет осла рогоносцем»). Тем не менее Наполеон был расположен его выслушать, полагая, что Кавур может помочь ему продвигать интересы Франции в Европе за счет австрийцев. Получив устные уверения в императорской поддержке, жители Пьемонта мобилизовались, и поздней весной 1859 г. начались боевые действия – Франко-Австрийская, или Вторая итальянская война за независимость – и австрийские войска вторглись в Ломбардию. Наполеон III сдержал слово, австрийцы потерпели два быстрых и решительных поражения от объединенных франко-пьемонтских сил при Мадженте (около Милана) и Сольферино (чуть ниже озера Гарда). Страдания раненых и жестокое с ними обращение во второй битве привели к созданию Женевской конвенции и Международного Красного Креста.

За коротким перемирием летом 1859 г. последовал территориальный обмен, который в итоге приведет к объединению больших кусков Италии под властью Виктора Эммануила. За поддержку французов в войне король отдаст им герцогство Савойю и графство Ниццу – для него это личная потеря, так как данные земли крепко связаны с Савойским домом. Сардинское королевство получило Ломбардию, а потом, воспользовавшись крахом австрийцев, аннексировало Великое герцогство Тосканское, герцогства Парма, Модена и Реджо и большую часть Папской области. К весне 1860 г., таким образом, почти вся Северная и большая часть Центральной Италии оказались под Виктором Эммануилом и его премьер-министром Кавуром. Однако на юге Королевство обеих Сицилий все еще оставалось под управлением бурбонского короля Франциска II, а Рим – под папой. Кавур принял это разделение, но кое-кто – нет. И в ночь на 5 мая 1860 г., в красной рубашке и пончо, с винтовкой Colt через плечо, на борт корабля в Генуе взошел Джузеппе Гарибальди с тысячей разношерстных добровольцев, кричавших: «Italia e Vittorio Emanuele!»

Весной 1860 г. Джузеппе Гарибальди, рыжеволосому и синеглазому, коренастому и бородатому, было 52 года. За ним уже тянулся впечатляющий шлейф приключений. Родился он в Ницце в семье владельца торгового судна, который видел его священником. Но у юного Гарибальди – который считал «черное племя» духовенства «смердящими отбросами человечества» и «врагом всего людского рода» – имелись другие планы [9]. В 1824 г. 16-летний Джузеппе садится на корабль, следующий в Одессу на Черном море, а на следующий год сопровождает отца на его судне Santa Reparata в поездке в Рим с грузом вина. К счастью для юноши, его отец не смог заплатить владельцу упряжки буйволов, чтобы оттащить «Санта Репарату» вверх по Тибру в порт Рипетта, и в Риме им приходится задержаться. Вечный город производит на парня сильное впечатление. Его руины, напишет он позже, были «наследием всего величия прошлого» [10] – священным символом, искрой, которая воспламенит его воображение и породит знаменитое «Roma o morte!» («Рим или смерть!»).

В следующие десять лет Гарибальди будет много плавать по Средиземноморью, побывает в Константинополе и на Канарских островах. Сослуживцы и соотечественники, живущие за рубежом, укрепят его в патриотических республиканских идеалах Джузеппе Мадзини – к «Молодой Италии» которого (как мы видели) он присоединился в 1832 г., – как и в гуманистической философии французского социального реформатора Анри Сен-Симона, социалиста, верившего в братство людей и улучшение условий беднейших классов. Гарибальди намерен посвятить жизнь демократии, гуманизму, социализму и объединению Италии.

Впервые Гарибальди применил свои политические идеалы на практике не в Италии, а в Южной Америке. Когда военный трибунал в Генуе приговорил его к смерти, он рванул в Рио-де-Жанейро, где начал активно помогать республике Риу-Гранде в ее борьбе за отделение от Бразильской империи. Он становится корсаром на 20-тонном судне, называет его «Мадзини» и начинает мешать морским перевозкам государств, враждебных к самопровозглашенной республике. Его отчаянные выходки с маханием саблей – неожиданные нападения, столкновения в море, абордажи, захваты грузов, освобождение африканских рабов – будут потом с придыханием описываться в биографиях и популярных еженедельниках. В 1843 г. мысли его поворачиваются к дому, он собирает Итальянский легион, на флаге которого изображен извергающийся вулкан, а формой становятся красные рубашки типа тех, что носят работники бойни в Рио-де-Жанейро.

В апреле 1848 г., во время «весны народов», Гарибальди вернулся в Италию на корабле Speranza («Надежда»). И привез с собой жену, Анну Марию Рибейра да Сильву, которая сражалась бок о бок с ним в джунглях Южной Америки, продираясь через леса и болота, примотав к себе куском тряпки их маленького сына. На борту «Сперанцы» также находились шестьдесят членов Итальянского легиона. Их услуги, с презрением отвергнутые королем Карлом Альбертом, пригодились временному правительству Милана, энергично сопротивлявшемуся превосходящей австрийской мощи. Когда его войско увеличилось до 4000 человек, Гарибальди пошел маршем на Рим, чтобы так же яростно – и так же безрезультатно – защищать республику от французов. Но такова уж была «легенда о Гарибальди», что одного слуха о нем, идущем в Венецию восстанавливать республику, было достаточно, чтобы восторженные толпы начинали выплескиваться на городские площади.

Снова пришлось убегать, и в 1850 г. Гарибальди снова пересек Атлантику, на этот раз чтобы высадиться в Нью-Йорке. Газета New York Tribune назвала вновь прибывшего «человеком всемирной славы, героем и защитником Рима» [11]. Какое-то время он работал на Статен-Айлендской свечной фабрике еще одного недавнего итальянского эмигранта, Антонио Меуччи, а потом пошел наниматься в порт и получил место на торговом судне. Следующие два года плавал по всему миру от Перу до Гонконга, Австралии и Новой Зеландии, пока – благодаря скромному наследству, доставшемуся от брата, – не осел на Капрере, суровом, но прекрасном острове неподалеку от Сардинии. Здесь, страдая от ревматизма и депрессии, вызванной смертью любимой жены, он построил каменный дом, выращивал инжир, разводил коров и коз. Его военная карьера, казалось, закончилась.

К этому моменту Гарибальди уже порвал с Мадзини, чью бескомпромиссную политическую цель – создание Итальянской объединенной республики – считал нереалистичной и чьи спорадические революционные выступления в 1850-е кончились серией удручающих провалов. Теперь, как и Камилло Кавур, он уповал на объединение нации в конституционную монархию под королем Виктором Эммануилом. Это могло представляться безумной мечтой во время его плаваний и добровольной ссылки на остров, но разразившаяся в 1859 г. война изменила все.

Подвиги Гарибальди и его добровольцев – «Тысячи» – так же поразительны и исторически значимы, как переход Ганнибала через Альпы, переход Цезаря через Рубикон или победа Константина над Максенцием у Мульвийского моста. Он был мировой знаменитостью уже в начале 1860 г., и фантастическая серия триумфов над армиями Бурбонов утвердила его в образе легендарного полководца, величайшего борца своего времени – мифического eroe dei due mondi («героя двух миров»). Единственный, кто мог в тот век сравниться с ним блестящими лидерскими качествами и размахом побед, Наполеон, был тщеславным тираном, в то время как Гарибальди боролся за свободу и демократию. Если Наполеон – агрессивный завоеватель, то Гарибальди – освободитель народа в гирляндах из роз.

Гарибальди и его «Тысяча» высадились в Марсале, захватили Палермо, переправились через Мессинский пролив, промаршировали через всю Калабрию и 7 сентября вошли в Неаполь – все это за четыре месяца, во время которых они одерживали одну сенсационную победу за другой над превосходящими числом армиями Бурбонов. «Здесь мы создаем Италию или умираем», – сказал военачальник своему войску, стоявшему под стенами Палермо, который защищали 20 000 бурбонских солдат [12]. Второй вариант выглядел гораздо более реалистичным, и неудивительно, что сицилийские крестьяне, ставшие свидетелями триумфов Гарибальди, верили в волшебную силу его красной рубашки. В «Тысячу» (на самом деле их было 1089) входили в основном итальянцы – разношерстная компания парикмахеров, сапожников, гражданских служащих, студентов, журналистов и моряков, плюс сотня врачей и 150 юристов. Также была одна женщина (прачка, любовница из юристов) и 11-летний ребенок. Преимущественно это были мужчины с севера, почти половина – из ломбардских городов, но на Сицилии к ним присоединились повстанцы, вошедшие в историю под именем Picciotti (буквально – «малыши с обрезами»). Когда «Тысяча» переправлялась через Мессинский пролив, их, вероятно, было больше 3000.

Джузеппе Гарибальди (1807–1882): «Герой двух миров». Image via Wikimedia Commons

Одним хмурым днем позднего октября Гарибальди, в плоской шляпе с небольшими полями, встретился в деревне Теано, что в 50 км к северу от Неаполя, с Виктором Эммануилом и передал ему завоеванные территории. Вдвоем они вернулись в Неаполь – король Франциск бежал в город Гаэту, а когда она пала, бросился в Рим, где папа Пий IX предоставил ему убежище. Королевство Италия было официально провозглашено в Турине 17 марта 1861 г. Королем по порядку наследования становился 40-летний Виктор Эммануил. Крупный, грубоватый мужчина с неподвластными гравитации усами, новый padre della patria (буквально – «отец отечества») происходил из старейшей правящей династии Европы. Родившись во времена, когда тон туринской моде задавали напудренные парики с хвостиками, сам он в высшем обществе чувствовал себя скованно. Неотесанный и часто вульгарный, он не мог, по словам одного из биографов, «сочинить ни одной страницы прозы» [13]. Утонченным удовольствиям королевского двора и городской жизни он предпочитал свои охотничьи угодья и загородные поместья.

При Викторе Эммануиле бóльшая часть полуострова, а также Сицилия и Сардиния, объединяются. Исключения – Рим и окружающая его Папская область, охраняемые французами, а еще Венеция и Венето, до сих пор остающиеся под австрийцами. Это неоконченное дело раздражало Гарибальди, который надеялся собрать войско из 30 000 добровольцев для завершения процесса объединения государства. Его поддерживал Кавур: историческое и религиозное значение Рима превращало город в символ национального воссоединения. Кавур даже вел переговоры с папством о возможности сделать Рим официальной столицей Италии несмотря на то, что он не входит в состав королевства. Предложение было отметено Святым Престолом, а хитрый стратег Кавур, пламенный сторонник объединения, умер тем же летом от малярии. Его оплакивали и в Италии – депутаты открыто рыдали в парламенте – и за границей: английские газеты славили политика как «самого замечательного человека нашего поколения» и «выдающегося государственного деятеля Европы» [14].

Король Виктор Эммануил II (1820–1878): «Отец отечества». Image via Wikimedia Commons

Кавур хорошо знал, что любая попытка взять Рим силой сразу же втравит Италию в конфликт с Францией. И все равно в 1862 г. Гарибальди вернулся на Сицилию и далее, с командой краснорубашечников, вошел в Калабрию и направился на север. Его слоган «Roma o morte» не оставлял сомнений: он намерен атаковать Папскую область. Под давлением Наполеона и мировой прессы, заголовки которой кричали: «Гражданская война в Италии!», Виктор Эммануил послал войска, чтобы остановить Гарибальди. Короткий бой произошел при Аспромонте, в горах Южной Калабрии. Десятки красных рубашек были арестованы, Гарибальди был ранен и вынужден сдаться, после чего его на фрегате доставили в форт Вариньяно, около Ла Специи. Здесь, в заточении, на него обрушился целый град посланий от почитателей со всего мира: шли телеграммы, поэмы, сигары, книги и даже одна комфортабельная кровать. Гарибальди отпустили на свободу в конце октября, а его ранения – в бедро и лодыжку, – привели к хромоте и, вдобавок к имевшемуся ревматизму, причиняли боль до конца жизни.

С Венецией и Венето в итоге оказалось проще – благодаря поддержке Отто фон Бисмарка. В 1866 г. Королевство Италия заключило союз с Пруссией против Австрии. Итальянцы неудачно выступили и на суше, и особенно на море – их флот был потоплен неприятелем. Некоторым утешением стала победа Гарибальди при Бедзекке, недалеко от верхней оконечности озера Гарда, хотя из-за своих ранений он командовал войском из телеги. Однако убедительная прусская победа в кампании, длившейся семь недель, означала, что итальянское королевство может получить Венето. Правда, австрийцы, считавшие, что они взяли верх над итальянцами, презрительно скривившись, отказались отдавать им территорию. Император Франц Иосиф назвал их «карманниками и похитителями земель» [15] и вернул владения французам, которые, в свою очередь, передали их Виктору Эммануилу.

Да и Рим вошел в объединенное королевство благодаря, в конечном счете, сокрушительной огневой мощи Пруссии и махинациям Бисмарка. В 1870 г. французы не могли прийти на выручку Пию IX: оглушительная победа прусских войск во Франко-прусской войне привела к краху Французской империи, падению Наполеона III и выводу из Рима всех французских войск. В сентябре 1870 г. 50 000 итальянских войск, воспользовавшись внезапным вакуумом власти, вошли в Папскую область и 20-го числа открыли огонь вблизи Стены Аврелиана, около Порта Маджоре. Через несколько часов над Порта Пиа уже развевался белый флаг.

Папский контроль над итальянскими территориями закончился, и после октябрьского плебисцита Рим стал наконец столицей Королевства Италия. В июле 1871 г. Виктор Эммануил обосновался в Квиринальском дворце, являвшемся летней резиденцией пап с момента завершения его строительства в 1583 г. Папа, отказавшийся покидать Ватиканский дворец, фактически стал там узником. Он отлучил от церкви короля и других итальянских правителей, не желая признавать, с одной стороны, потерю своей светской власти, а с другой – легитимность Королевства Италия. Этот диспут будет продолжаться следующие 60 лет.

Гарибальди доживал остаток лет на Капрере, скрученный ревматизмом и полученными в бою ранениями и вынужденный передвигаться по своему скромному клочку земли в инвалидном кресле. Умер он в июне 1882 г. в своей постели – что, учитывая, сколько опасных приключений выпало на его долю, можно считать очередным фантастическим подвигом.

В 1861 г. Камилло Кавур, умирая, сказал своим друзьям: «Non temete, l’Italia e fatta» («Не бойтесь, Италия создана»). На что другой политик, Массимо д’Адзельо, якобы ответил: «Fatta l’Italia, bisonga fare gli italiani» («Италия создана, теперь нам надо создавать итальянцев») [16].

Задача по «созданию итальянцев» была не из простых. Объединение, возглавляемое элитами Севера, не являлось массовым движением. Политическая система нового королевства была подчеркнуто недемократической: король назначал членов сената, а исчезающе малочисленный электорат голосовал за парламентских кандидатов. Избирательное право распространялось только на грамотных мужчин (всего 31 % населения в 1871 г.) [17] в возрасте от 25 лет, плативших минимум 40 лир прямых налогов. Такая высокая планка означала, что электорат в 1860-х гг. составлял чуть более 400 000 человек, это меньше 2 % населения [18]. Вводились непопулярные меры – вроде новых налогов и воинской повинности. Более того, многие из новых политических управленцев ненавидели духовенство – в стране, где подавляющее большинство людей были истовыми католиками, свято доверявшими его институтам. Казалось, невозможно быть одновременно хорошим католиком и лояльным итальянцем: в 1868 г. Ватикан призвал итальянцев бойкотировать всякое участие в политической жизни королевства, включая выборы. Править Италией и сохранять ее целостность, очевидно, становилось таким же сложным делом, как изгнать Бурбонов и Габсбургов.

Одной из сложнейших задач было интегрировать Север и Юг. Гигантские социальные, культурные, экономические, политические и даже религиозные разногласия разделяли, скажем, Ломбардию – Венето – Тоскану и Апулию – Калабрию – Сицилию. Экономическая отсталость, политическая коррупция и социальное насилие на Юге, вместе с его будто бы нестабильным, ленивым и дремучим народом, стало общим местом в выступлениях политиков и журналистов Севера. Массимо д’Адзельо, хорошо образованный аристократ из Турина, чьим хобби было рисовать, писать романы и посещать литературные салоны Милана (он был женат на дочери Алессандро Мандзони), хорошо продемонстрировал культурные различия – и неизбежные предрассудки, – когда заметил: «Союз с неаполитанцами пугает меня во всех отношениях. Это как лечь в постель с кем-то, у кого оспа» [19].

Юг десятилетиями давило экономически и трясло политически, и последствия этого – незавидное положение беднейших слоев населения – требовали неотложных мер. Однако поразительные победы Гарибальди в 1860 г. свершались настолько быстро, что политиков на Севере – таких как Камилло Кавур (которого не предупредили заранее о походе революционера) – они застали врасплох. Никаких планов по управлению этими обширными и политически неоднородными новыми территориями – которые Кавур, никогда не ездивший южнее Флоренции, называл «самой слабой и самой коррумпированной частью Италии» [20] – у них не имелось. Один из эмиссаров Кавура уверял его, что Север может «приручить» Юг и «сделать его управляемым» с помощью «нашего превосходства в храбрости, уме и морали, опыте и характере» [21]. Эта якобы неполноценность южан стала постоянным рефреном в речах интеллектуалов Севера. В 1876 г. один из них, тосканец, сравнивал сицилийцев с «дикарями» Северной Америки [22].

Новая администрация продавливала реформы и модернизацию. Началось строительство обычных и железных дорог – такие инфраструктурные проекты в свое время игнорировались Бурбонами: на 1860 г. в королевстве обеих Сицилий имелось лишь 100 км дорожного полотна. Но после объединения большинство проектов двигалось очень медленно из-за тех же фискальных ограничений, которые мешали Бурбонам. Начальная школа в 1861 г. сделалась обязательной – важное новшество, учитывая, что неграмотность в Апулии, Калабрии, на Сицилии и Сардинии превышала 90 % [23]. Однако родителей приходилось убеждать, что детям необходимо учиться читать и писать – что особенно сложно в случае с бедными крестьянами, чьи дети вынужденно работали в полях. Безграмотность на Юге означала, что там существенно меньшая часть населения имела право голосовать – а следовательно, хотя бы теоретически влиять на изменения. На землях бывшего королевства обеих Сицилий в 1861 г. насчитывалось 9,2 миллиона человек, или 47 % всего населения молодого Королевства Италия. При этом южане составляли меньше трети электората.

Неспособность правительства навести порядок на Юге, особенно в бедных аграрных районах, обнаружилась в том, что позже станут называть grande brigantaggio («большим бандитизмом»), терзавшим сельскую местность во время и после Объединения: вооруженные банды похищали людей, грабили и вымогали, нападали на почтовые кареты, убивали полицейских и других госслужащих. Этот хаос на сельском Юге породил новую силу в итальянском обществе, которая будет жить долго и принесет еще много страданий. Слово «мафия» впервые прозвучало в 1863 г. в сицилийской комедии «I Mafiusi de la Vicaria», действие которой разворачивается в палермской тюрьме. В середине 1860-х гг. официальные лица в Палермо использовали этот термин – он, возможно, произошел от арабского «марфуд» (отвергнутый) [24] – для описания мелких бандитов и недовольных политическим режимом. Имелась своя мафия и у высших классов, Mafia in guanti gialli («мафия в лайковых перчатках»), состоявшая из землевладельцев и других обеспеченных граждан, считавших монархические институты инструментом ограничений и контроля, отвлекавшим внимание народа от их устоявшейся власти и влияния. Эти господа называли себя «людьми чести», решавшими политические, правовые и территориальные проблемы – свои и чужие, – не обращаясь к хронически слабым и неэффективным органам государственной власти.

В 1870-х гг. начинает оформляться еще одно тайное общество, хотя и с совершенно иной мотивацией. В 1864 г. русский анархист Михаил Бакунин переезжает во Флоренцию и основывает тайный революционный кружок с названием «Флорентийское братство». Через год, убедившись, что нищенствующие неуправляемые крестьяне – отличная спичка, с помощью которой можно разжечь революцию, Бакунин перебирается в Сорренто, недалеко от Неаполя. Тут он находит восторженных поклонников среди тех, кто разочаровался и в Рисорджименто, и во власти вообще. Среди его последователей – недоучившийся студент-медик Эррико Малатеста и молодой человек из семьи богатых землевладельцев из Апулии, Карло Кафьеро.

Как многие анархисты, Малатеста и Кафьеро увлечены идеей «пропаганды действием», то есть верят, что мятеж – самая действенная форма пропаганды. С этой целью они в апреле 1877 г. готовят восстание в суровом криминальном горном районе Матезе, примерно в 60 км к северо-востоку от Неаполя, среди воинственных крестьян, которых власти, бесконечно пытающиеся взять буянов под контроль, зовут «потомками самнитов» [25]. Их бунт был быстро подавлен с помощью 12 000 солдат, весьма крупного подразделения – очевидно, власти всерьез боялись, что анархисты могут преуспеть, инициировав широкомасштабное восстание. Молодые же анархисты отнеслись к неудаче философски: «Не справились в этот раз, – пожал один из них плечами после того, как вместе с товарищами был арестован, – значит, справимся в следующий» [26].

Итальянские анархисты и правда останутся неустрашимыми в последующие годы, несмотря на правительственные облавы и репрессии. Потом они перейдут от организации восстаний к террористическим актам, иногда шокирующим.

Объединение сделало решение языкового вопроса еще более неотложным, так как после 1860 г. королевству требовалось вести диалог – по ряду бюрократических, дипломатических и педагогических причин – на прежде разрозненных территориях, каждая из которых говорила на своем диалекте. Лингвистическую проблему подчеркивал тот факт, что трое из величайших героев Рисорджименто не были носителями итальянского. Гарибальди рос в Ницце, родным для него был лигурийский, вторым – французский. У Камилло Кавура первый язык – французский (на самом деле его звали Камиль). По словам его друга, он выглядел impacciato («неуклюже») всякий раз, когда говорил или писал по-итальянски [27]. Король Виктор Эммануил тоже свободно изъяснялся на французском, но предпочитал пьемонтский диалект, характерный для его родного Турина. Знаменитая фраза, которую он произнес после прибытия в Рим в 1871 г. – «Ci siamo e ci resteremo» («Мы здесь, и мы остаемся»), – была в действительности сказана на пьемонтском: «Finalment I suma». Звучащая в переводе как «Наконец-то мы здесь», она скорее всего означала не великое исполнение исторической миссии, а вздох облегчения от того, что его поезд из Флоренции, шедший с опозданием, наконец-то доехал до Рима.

Без сомнений, ключом к становлению государственного итальянского языка, способного сплотить народ, было образование. Закон Казати, впервые принятый в Сардинском королевстве в 1859 г., а после Объединения распространенный на всю Италию, утвердил за государством роль органа, дающего доступ к образованию вместе с католической церковью – или вместо нее, веками единолично занимавшейся всеми вопросами распространения знаний. Начальное образование (первые два, а после 1877 г. – первые три года школы) отныне являлось обязательным. Итальянский становился самым важным предметом в начальной школе. В январе 1868 г. министр всеобщего образования, Эмилио Брольо, организовал специальную комиссию – возглавлял ее не кто-нибудь, а Алессандро Мандзони, на тот момент 82 лет – чтобы выяснить, как учить современной грамматике, чистописанию и фонетике – это потом назовут «флорентийским словоупотреблением». Одной из рекомендаций комиссии (оказавшейся трудновыполнимой логистически) было привлечение учителей из Тосканы, которые бы растеклись по всей стране, распространяя по ней правильный флорентийский язык. Также рекомендовалось составить словарь – и в итоге появился четырехтомник «Novo Vocabolario della Lingua Italiana Secondo l’Uso di Firenze» («Новый словарь итальянского языка в соответствии с флорентийскими нормами»), выходивший между 1870 и 1897 гг.

Этот «Новый словарь» представлял собой увесистый труд, над которым работали больше четверти века. А в июле 1881 г. в выпусках Giornale per Bambini (одного из первых в Италии детских периодических изданий – то есть дети становились реальными читателями) начало появляться кое-что гораздо более легкое и доступное, написанное на флорентийском диалекте и адресованное школьникам. Автором был флорентийский журналист по имени Карло Лоренцини, последователь Джузеппе Мадзини, работавший над детской серией, где с помощью живого языка и смешных историй давались основы математики, грамматики и географии. Отдельным томом сказка вышла в 1883 г. (автор подписался псевдонимом Карло Коллоди) и быстро стала самой продаваемой и самой переводимой книгой в мире после Библии [28]. «Le Avventure di Pinocchio: Storia di un Burattino» рассказывала о веселой хулиганистой деревянной кукле, ожившей и превратившейся, после многочисленных передряг и приключений, в настоящего мальчика. Учитывая, что в течение XIX и XX вв. больше итальянцев прочитало эту книгу, чем какую-либо другую, Пиноккио не меньше, чем Данте или Алессандро Мандзони, заслуживает звания одного из отцов итальянского языка – и фигуры, которая помогла «создать итальянцев».

В 20 часов 20 минут 29 июля 1900 г. светловолосый и привлекательный 30-летний мужчина шел сквозь многолюдную толпу, собравшуюся на гимнастические соревнования в Монце, в 16 км к северо-востоку от Милана. Гаэтано Бреши был уроженцем деревни под Флоренцией, где с 15 лет работал на текстильной фабрике. Он совсем недавно вернулся в Италию. В начале 1898 г. молодой человек сел на корабль, направлявшийся в Соединенные Штаты, следуя примеру в буквальном смысле миллионов итальянцев: за последние 25 лет почти четыре миллиона мужчин и женщин уехали из страны. Более полутора миллионов осели в Бразилии и Аргентине, и еще минимум миллион, как Бреши, – в США [1].

Многие из них поселились в Нью-Йорке: к тому моменту, когда Бреши ступил на американский берег, их там проживало уже около 225 000. Сам он, однако, поехал в Патерсон, штат Нью-Джерси, так называемый «Шелковый город», еще один большой итальянский анклав (к середине ХХ в. более половины населения Патерсона будет итальянского происхождения) [2]. Большинство итальянских эмигрантов в этом городе были, как Бреши, текстильными рабочими с Севера, и он вместе с ними начал работать на одной из шелкопрядильных мануфактур. Ему платили 20 долларов в неделю, в пять с лишним раз больше того, что он мог заработать в Италии. И тем не менее Америка вовсе не обязательно становилась для итальянских эмигрантов землей обетованной. Многие сталкивались с нетерпимостью: они были католиками в преимущественно протестантской стране, в основном очень бедными и почти не говорившими по-английски. Зачастую им приходилось соглашаться на низкооплачиваемую работу и жить в нищих, иногда криминальных районах. Американцы не очень понимали: эти «понаехавшие» – белые или черные? И к началу нового века расистское guinea, изначально употреблявшееся по отношению к африканским рабам и их потомкам, стало оскорбительным прозвищем итальянцев [3]. Более того, итальянских эмигрантов часто считали гангстерами – спасибо прибывшим в Америку мафиози. Был скандальный случай в 1891 г., когда толпа в Новом Орлеане линчевала одиннадцать сицилийцев, потому что подозревала их – несмотря на оправдательный приговор суда – в принадлежности к мафии. Такого рода предрассудки и стереотипы кажутся особенно нелепыми теперь, когда мы знаем, какой огромный вклад внесли итальянцы в культуру и экономику Соединенных Штатов в ХХ в.

Еще в них видели представителей, причем нередко агрессивных, радикальных движений – в частности, анархизма. В последние годы XIX в. итальянские анархисты совершили серию смертельных нападений на глав европейских государств: один ударил ножом французского президента в 1894 г., другой в 1897 г. выстрелил из пистолета в испанского премьер-министра, третий в сентябре 1898 г. вонзил самодельный стилет в сердце императрицы Елизаветы Австрийской, жены Франца Иосифа, когда она выходила из женевского отеля Beau-Rivage. Как написали в одной американской газете: «Где бы ни совершилось покушение на жизнь какого-нибудь правителя – можно не сомневаться: имя у убийцы будет итальянское» [4]. Гаэтано Бреши, собственно, был анархистом и начинающим убийцей. Он отсидел насколько коротких сроков в итальянских тюрьмах за левую политическую агитацию. В 1895 г. его отправили на остров Лампедуза, использовавшийся в качестве исправительной колонии для ему подобных. Приехав в Патерсон, он оказался среди еще большего количества единомышленников [5]. Они устраивали пикники, танцевальные вечеринки и праздники урожая и даже создали анархистский оркестр мандолинистов. Они выпускали газеты, основали библиотеку и делились на маленькие общества вроде Pensiero ad Azione («Мысль и действие») и Gruppo Verità («Группа правды»). На одном особо жарком собрании в 1899 г. произошел запоминающийся случай: на Эррико Малатесту – героя восстания в Матезе, который недавно бежал с Лампедузы и объявился в Патерсоне – напал другой анархист. Нападавшего быстро обезвредил не кто иной, как Гаэтано Бреши.

В мае 1900 г. Бреши внезапно уезжает из Патерсона и в начале июня появляется в родной тосканской деревне и там активно тренируется стрелять из пистолета в полях за домом своей семьи. 24 июля он приезжает в Милан, а через несколько дней – в Монцу, где 29-го встает на рассвете, надевает элегантный костюм, делает маникюр и начинает бесцельно бродить по близлежащим торговым рядам. К восторгу владельца местного кафе съедает пять порций мороженого подряд. А вечером направляется на гимнастические соревнования в парке рядом с Виа Маттео да Кампионе, недалеко от Вилла Реале, любимой резиденции короля Италии.

Король Виктор Эммануил II умер в Риме от лихорадки в январе 1878 г. в возрасте 57 лет, оставив многочисленное потомство: его первая жена, Адельгейда Австрийская, родила восьмерых детей и умерла в 32 года. Полдюжины любовниц добавили к списку еще как минимум семерых, а вторая жена, Роза Верчеллана, известная в Пьемонте как «Прекрасная Розина», – еще двоих отпрысков. (Надо признать, он серьезно отнесся к своей роли «Отца отечества»). Наследником и преемником стал старший сын, 33-летний Умберто.

Король Умберто I выглядел отнюдь не по-королевски: неуклюжий, пучеглазый, с отвисшей нижней губой. Самыми выдающимися его чертами были моржовые усы и очень коротко стриженные волосы, этот стиль станут называть capelli all’umberta («прическа по-умбертски»). Говорил он мало, но когда это случалось, голос короля из-за постоянно воспаленной гортани звучал одновременно капризно и тревожно. Умберто с радостью ушел в тень своей харизматичной красавицы жены и по совместительству двоюродной сестры Маргариты. Именно в ее честь, согласно легенде, в 1889 г. неаполитанский пиццайоло создал пиццу «Маргарита» в патриотических цветах: красном (помидоры), белом (моцарелла) и зеленом (базилик).

Правление Умберто оказалось сложным. Агрессивная внешняя политика, призванная сделать молодое королевство великой державой с заморскими владениями, закончилась катастрофой. В 1890 г. королевским указом на западном берегу Красного моря была образована итальянская колония Эритрея, являвшаяся идеальным стратегически местом для дозаправки судов, проходивших через Суэцкий канал (построенный в 1869 г.). Вскоре Италия вступила в войну с императором соседней Эфиопии, Менеликом II, войска которого – в львиных шкурах, но с отличным современным оружием – разгромили итальянцев в битве при Адуа в 1896. Было убито 6000 итальянских солдат, еще больше взято в плен.

Король Умберто I (1844–1900): сложное правление. Image via Wikimedia Commons

Не лучше шли дела в 1880–1890-е гг. и дома. В экономике того времени можно обнаружить какие-то истории успеха, как, например, огромная текстильная фабрика Алессандро Росси в Скио, около Виченцы, открытая в 1861 г. и создавшая 5000 рабочих мест к моменту прихода Умберто к власти. Еще один триумф – семья Буитони, производившая пасту в Сансеполькро с 1827 г., в 1880 г. открыла в Перудже фабрику с паровыми машинами, специально предназначенными для изготовления сухой пасты – таким образом, продукт ремесленного ручного труда превращался в продукт промышленного производства. Позже семья расширила бизнес, начав производить шоколад и основав компанию Perugina, известную своими шоколадками Baci. В числе других знаменитых итальянских марок, появившихся или получивших международное признание в годы после Объединения, – пиво Peroni, шоколад Talmone, сосиски Citterio, шины Pirelli, вермуты Cinzano и Martini&Rossi, ликер Campari, за характерный малиновый цвет которого отвечали кошенильные жучки.

И все равно итальянская экономика оставалась в основном аграрной, с низкой производительностью труда – за исключением Паданской равнины – по сравнению с другими европейскими странами. В этом есть грустная ирония, ведь родоначальники Рисорджименто вроде Камилло Кавура ратовали за модернизацию сельского хозяйства. Одна за другой две самые крупные производственные отрасли были практически уничтожены паразитами: шелковая промышленность ноземой (тельцами пебрины), убивавшей шелкопряда, и винная – филлоксерой, впервые появившейся в Ломбардии и на Сицилии в начале 1880-х гг. О дефиците лидеров и дальновидности в бизнесе и производстве свидетельствует судьба одного молодого аристократа из Болоньи в 1890-е гг. Проводя эксперименты в поместье своего отца, Гульельмо Маркони – продолжатель плеяды блестящих итальянских инженеров и изобретателей, тянувшейся от Брунеллески и Леонардо да Винчи – разработал способ беспроводной передачи и приема радиоволн на большие расстояния. Легенда гласит, что, когда Маркони запросил финансирование у почтово-телеграфного ведомства Италии, там припечатали его заявку клеймом alla Longara – то есть попросту послали изобретателя на виа делла Лунгара, улицу, где находился римский приют для умалишенных. Правдивость этой истории вызывает споры, но факт остается фактом: поняв, что за границей у него возможностей больше, в феврале 1896 г. 21-летний Маркони переезжает в Лондон, где через год, при поддержке британского почтового ведомства, основывает свою Wireless Telegraph & Signal Company.

1890-е принесли экономические трудности: одна из крупнейших в Италии кредитных организаций, Banca Romana, рухнула из-за финансовых махинаций, в которых были замешаны премьер-министр Джованни Джиолитти (вынужденный уйти в отставку) и члены королевской семьи. В условиях экономической нестабильности популярность Умберто, и так не особенно высокая, стала стремительно падать. Чувства многих его подданных в марте 1893 г. выразил Луиджи Берарди, 33-летний безработный, поживший, как Бреши, некоторое время в Америке: он бросил в карету Умберто, выезжавшего из Квиринальского дворца, пакет с экскрементами.

Еще больше проблем появилось у итальянского правительства в 1898 г., когда неурожай пшеницы и Испано-американская война (сильно осложнившая импорт американского зерна) привели к нехватке продовольствия. Буквально за несколько месяцев цена на хлеб выросла на 50 %. В начале мая 1898 г. генерал Фьоренцо Бава Беккарис безжалостно подавляет восстание в Милане: его войска применяют против демонстрантов картечь, кавалерию и в конце концов – пушки. По официальным данным, убито минимум 80 человек, но на самом деле цифра наверняка занижена. За свое «великое служение… цивилизации» генерал получил от короля Умберто назначение в сенат и многочисленные награды [6]. Другие люди обессмертили произошедшее по-другому. Фраза «I cannoni di Bava Beccaris» («пушки Бавы Беккариса») вошла в обиход как символ бессмысленных кровавых массовых убийств, а в анархистской песне протеста пелось:

Пушки Бавы Беккариса были увековечены еще одним актом. Гаэтано Бреши уже около трех месяцев жил в США, когда произошел расстрел протестующих в Милане, но именно это событие, позже заявит анархист, заставило его сесть на корабль и вернуться в Европу, чтобы встретиться в Монце с судьбой.

Церемония награждения в Монце, устроенная местным гимнастическим клубом, прошла без сучка без задоринки и закончилась ровно в 22:30. Народ бурно ликовал, потому что гимнастика была самым популярным видом спорта в Италии и победила как раз местная команда. Король Умберто был в хорошем настроении и рассчитывал прогуляться 550 м до своей любимой Виллы Реале – там через калитку он мог попасть в соседний дом, где жила его давняя любовница Евгения, герцогиня Литта. Его отговорили от прогулки. К моменту, когда он садился в запряженную двойкой лошадей карету, оцепление уже сняли и толпа оказалась совсем рядом. Гаэтано Бреши вышел вперед и трижды выстрелил с близкого расстояния. Умберто упал, Бреши быстро разоружили, после чего кое-кто из гимнастов нанес ему несколько ударов. Короля той же каретой домчали до Виллы Реале, где он прожил еще сорок минут. «Это величайшее преступление века!» – воскликнула королева Маргарита [7]. Что, без сомнения, было правдой, однако век только начинался (ему едва исполнилось полгода), так что оставалось еще масса времени для множества гораздо более страшных преступлений.

Суд над Бреши начался и закончился в Милане 29 августа 1900 г. Его признали виновным без смягчающих обстоятельств и – поскольку Италия отказалась от смертной казни в 1892 г. – приговорили к пожизненному заключению. Он был помещен в мрачную неприступную тюрьму, построенную Бурбонами на Санто-Стефано, вулканическом острове примерно в 80 км от Неаполя, куда ровно 1898 лет назад император Август сослал свою неразборчивую в связях резвую дочурку Юлию. Здесь в мае 1901 г. при подозрительных, как посчитают позже, обстоятельствах убийцу обнаружили повешенным в камере. Вскрытие определило, что он умер от удушения, а не от перелома второго шейного позвонка, как можно было бы ожидать в данной ситуации [8].

Следующим королем Италии стал сын Умберто, 30-летний Виктор Эммануил III. С ним нация сделала первые неуверенные шаги в новом столетии.

В том же году, когда был убит король Умберто, на Корсо Данте, на южной окраине Турина, открылась фабрика. На площади в 9300 кв. м трудились 50 рабочих, и называлось предприятие Fabbrica Italiana Automobili Torino, или просто FIAT. Под управлением одного из инвесторов, кавалерийского офицера Джованни Аньелли, FIAT войдет в число самых успешных итальянских промышленных проектов. В 1905 г. его прибыль превысит четыре миллиона лир, что позволит расширить завод почти до 42 000 кв. м – это шесть футбольных полей – и открыть шарикоподшипниковый завод в родной деревне Аньелли, Виллар Перозе, в 40 км к юго-западу от Турина. На Севере стали появляться и другие автопроизводители: Lancia в 1906 г., тоже в Турине; Alfa Romeo в 1910 г. в Милане; Maserati – в 1914 г.: марку основали в Болонье четверо братьев. Пятый, художник Марио Мазерати, придумал для нее узнаваемый фирменный знак – трезубец наподобие того, что держит в руках Нептун, украшающий болонский фонтан.

Литография 1899 г. с рекламой FIAT, производство на котором началось в тот же год. Image via Wikimedia Commons

Две первые декады ХХ в. стали также временем расцвета итальянской индустрии моды. В 1910 г. 12-летний вундеркинд, семеро братьев и сестер которого эмигрировали в Америку, начал выпускать по двадцать пять пар обуви в неделю в своем доме в деревне Бонито, в 80 км к востоку от Неаполя. Пять лет спустя Сальваторе Феррагамо переберется в США и станет «сапожником мечты», обувающим таких звезд Голливуда, как Мэри Пикфорд, Дуглас Фэрбенкс-мл. и Рудольф Валентино (еще один недавний эмигрант с юга Италии). Пройдет еще 12 лет, и он, вернувшись в Италию, начнет дело во Флоренции, вдохновленный «этим прекрасным городом, где веками процветало искусство» [9]. Флоренция становилась столицей итальянской моды: именно здесь в 1921 г. Гуччо Гуччи, бывший посыльный в лондонском отеле Savoy, открыл магазин элитных кожаных изделий.

Успех этих компаний стал возможен благодаря мастерству и личному творческому потенциалу (чего всегда хватало в Италии), а также благоприятным экономическим условиям (этого было гораздо меньше). Большая часть юга страны продолжала нищенствовать – до такой степени, что в первые десять лет нового века 2,3 миллиона итальянцев, абсолютное большинство которых (86 %) были с юга, эмигрировали в Соединенные Штаты – это стало самой массовой переселенческой волной в американской истории [10]. Но в других регионах Италии в начале 1900-х гг. наблюдался гигантский, беспрецедентный подъем. Промышленный рост составлял почти 8 % ежегодно, а общие показатели роста итальянской экономики в три раза превышали британские [11]. Реформирование банковской системы, последовавшее за скандалом с Banca Romana, подстегнуло запуск различных производств – благодаря доступным долгосрочным инвестициям. В то же время итальянская энергетика компенсировала недостаток в стране угля с помощью carbone bianco, «белого угля» – электричества, вырабатываемого гидроэлектростанциями в Альпах типа Bertini, строительство которой было закончено в 1898 г. в Корнате д’Адда, в 30 км к северо-востоку от Милана. Самая мощная в Европе, она питала (в том числе) фонари и трамваи на улицах Милана, а также 2800 ламп в театре Ла Скала. К 1905 г. страна уже была европейским лидером в гидроэнергетике. Как выразился один восторженный политик в том же году, электричество открывает перед Италией «новые грандиозные горизонты» [12].

Об этой новой Италии – с электричеством и автомобилями – особенно громко прокричал в своих патетических виршах поэт Филиппо Маринетти, ставший лидером авангардного художественного движения «футуризм». Среди названий его произведений встречаются такие перлы: Elettricità Sessuale («Сексуальное электричество»), Lussuria-Velocità («Вожделение-скорость») и Poupées Électriques («Электрические куклы»). Манифест футуризма, написанный Маринетти в 1909 г., славит «власть божественного Электрического Света» и вдохновенно чествует «гоночную машину, капот которой, как огнедышащие змеи, украшают большие трубы» [13]. Этот текст – «Манифест жгучего всепоглощающего насилия» – неистовый, провокационный гимн, приветствующий опасность, отвагу, прогресс, динамику и скорость, воплощением которых является «человек за рулем». Современный мир нужно воспевать во всей его яростной быстроте, а прошлое следует неистово отвергать – так что библиотеки должны быть сожжены, а античные монументы разрушены. Маринетти и его друзья призывали к революции в искусстве, которая бы включала и картины из современной жизни, и визуальный стиль, использующий искажения, силовые линии и агрессивные цвета – чтобы отражать безумное напряжение современного мира. Движение намеревалось изменить мысль и поведение человека: как люди пишут, одеваются, танцуют, ставят пьесы и снимают кино, как исполняют музыку. Должна была даже появиться «футуристическая кухня» с большим количеством консервантов, переработанных продуктов, с применением различных кухонных гаджетов и массовым производством (невероятно точное предсказание пищи будущего).

В качестве направления в искусстве футуризм, возможно, был достаточно безобиден, и некоторые друзья Маринетти, особенно скульптор Умберто Боччони в таких работах, как «Уникальные формы непрерывности в пространстве» – искаженная фигура человека, словно продирающегося через яростный бронзовый вихрь, – создали настоящие бриллианты. Но у Маринетти также имелась и политическая повестка. Одна из целей футуризма была откровенно националистической: возвеличивание Италии и возвращение ее былой славы. А былой славы, согласно манифесту, Италия могла добиться с помощью экстремистских проявлений современной индустриальной, механизированной жестокости. В своем манифесте основатель футуризма писал: «Мы будем восхвалять войну – единственную гигиену мира, милитаризм, патриотизм, разрушительные действия освободителей, прекрасные идеи, за которые не жалко умереть».

Не только Маринетти призывал к войне. В 1910 г. во Флоренции собралась группа интеллектуалов и основала Associazione Nazionalista Italiana, целью которой было усиление власти Италии и укрепление ее престижа на мировой арене. Многие члены организации являлись «ирредентистами», ратовавшими за расширение границ страны и включение в ее состав регионов с большим итальянским населением – так называемых terre irredente («неосвобожденные земли»): например, Истрии, Далмации и Южного Тироля, находившихся под юрисдикцией Австрии. Вскоре начали возникать другие организации подобного толка, с названиями вроде La Grande Italia (в Милане) и Italia Nostra (в Турине). Националистические чувства подстегивались литературными произведениями – вроде пьесы La Nave («Корабль») Габриэле Д’Аннунцио: история о том, как в VI в. венецианцы сбрасывают с себя иго Византии, явно перекликалась с реалиями современности. Впервые поставленная в Риме в 1908 г., она заслужила не меньше внимания и аплодисментов за образ Италии, обретающей контроль над Адриатикой и Средиземноморьем, чем за сцену, в которой исполнительница главной женской роли показывала стриптиз и танцевала нагишом.

В середине июня 1914 г. Д’Аннунцио плакался французскому послу о текущем положении дел в Италии. «Гений латинян никогда еще не падал так низко», – восклицал он, объясняя, что итальянцы растеряли все свои героические добродетели. Однако и для Д’Аннунцио, и для Маринетти имелось решение: «Война, национальная война, – последняя надежда на спасение. Только через войну народы, обращенные в грубую скотину, могут остановить свое падение» [14]. Д’Аннунцио, Маринетти и прочие националисты очень скоро получат то, о чем мечтают.

Италия не вступила в Великую войну сразу же, когда, по известному выражению сэра Эдварда Грея, лампочки «по всей Европе» стали выключаться. Она была частью Тройственного союза с Германией и Австро-Венгрией с 1882 г. И, однако, объявила о нейтралитете, когда в 1914 г. австрийцы вступили в войну с Антантой (союз Франции, Британии и России). Итальянское правительство подчеркнуло, что Австрия не только выступала агрессором, но и не уведомила своих итальянских союзников перед объявлением войны Сербии, что лишало пакт всякой юридической силы. В последующие недели и месяцы было много волнений и дебатов, пока националисты и сторонники интервенции призывали Италию вступить в войну – не на стороне Тройственного союза, а (чтобы «вернуть» свои «потерянные» территории) против Австрии.

Итальянское же правительство предпочитало наблюдать за происходящим со стороны, не в последнюю очередь из-за недавней военной авантюры, не принесшей однозначного успеха. После Объединения Италия вошла в эксклюзивный клуб «Великих держав», включавший Британию, Францию, Германию и Австро-Венгрию. Однако, как отметил один историк, ее шаткая национальная целостность, экономическая неустойчивость и отсутствие как индустриальной, так и военной мощи делали страну «наименее великой из великих держав» [15]. Дабы поддерживать этот сомнительный статус на мировой арене, Италия проводила политику дипломатических уверток и периодических попыток колониальной экспансии. Причем последнее явно выходило за рамки ее ограниченных возможностей, что со всей очевидностью продемонстрировали злополучные приключения итальянцев на Африканском Роге. Но в 1911 г., в пятидесятую годовщину Объединения, казалось, пришло время для агрессивных вылазок на чужие земли.

В сентябре того года итальянские экспедиционные войска вторглись в Ливию – отчасти чтобы пресечь притязания Франции на Северную Африку и контроль над Средиземноморьем. А отчасти (как с поразительной откровенностью признался один политик) – чтобы отомстить за «позорную историю» порабощения Италии иностранными государствами, одержав «мужественную победу народа над врагом – неважно каким» [16].

Оккупанты, количество которых в итоге достигло 100 000, отбили у османских турок Триполи, Бенгази и Хомс, а в ноябре 1911 г. король Виктор Эммануил III объявил об образовании «Итальянской Триполитании» и «Итальянской Киренаики». Один итальянский писатель бурно радовался: «Мы больше не “ничто”: мы древний народ, вновь обретший молодость и силу. Мы великая нация» [17]. Однако итальянцы существенно переоценили степень поддержки их интервенции местными жителями, и вскоре им пришлось биться уже не с османами – с которыми они в октябре 1912 г. подписали мирный договор, – а с коренным арабским населением. Пытаясь установить контроль над непокорной африканской колонией, Италия увязнет в этой войне на долгие десятилетия.

Кстати, Италия территориально выиграла от Франко-австрийской войны 1859 г. и Австро-прусской войны 1866 г. В начале 1915 г. премьер-министр Антонио Саландра и министр иностранных дел Сидней Соннино самостоятельно решили, что для расширения своих границ в той же оппортунистической манере Италии необходимо выбрать, с кем быть в этом новом европейском конфликте. Они провели переговоры с каждой из противоборствующих сторон в обстановке такой строжайшей секретности, что о них ничего не знали ни парламент, ни король. В итоге в апреле 1915 г., встав на сторону Антанты, эти двое подписали Лондонский мирный договор – секретный пакт, с помощью которого британцы и французы будут мучить своего нового союзника, суля ему в перспективе «неосвобожденные» территории Южного Тироля, Трентино, Триеста, Истрии и большой части Далмации. Когда условия договора были обнародованы и Италия официально объявила войну Австрии, Саландра рассказал в зажигательной речи на Капитолийском холме, что война предоставляет шанс решить «благородную задачу достижения идеала великой Италии, которого не смогли добиться герои Рисорджименто» [18]. На кону стояли и отнятые у Италии земли, и ее попранная честь.

Эти амбиции трагически рухнули осенью 1917 г. в битве при Капоретто (сегодняшний Кобарид в Словении, около 80 км к северу от Триеста). Если траншеи Западного фронта рыли на зеленых полях Франции и Бельгии, то итальянцам пришлось биться с австрийцами на плато Карст – в разлохмаченной гористой местности с зазубринами скал, с пещерами, провалами, опасными дорогами. Чем дольше длилась война, тем чаще попадались разбитые деревни. И повсюду был неистребимый запах разлагавшихся трупов. Долина реки Изонцо, прогрызшей себе путь через Юлийские Альпы, предоставляла Италии хороший шанс для наступательного прорыва на австрийские территории. Однако они добились лишь ограниченного успеха в одиннадцати сражениях, а в октябре 1917 г. австрийцы предприняли массированное контрнаступление при поддержке немецких штурмовиков с огнеметами и химическим оружием. Итальянские войска были вынуждены спешно отступать, начались хаос и паника. Потери были колоссальными: 40 000 убитых и 300 000 взятых в плен, еще 350 000 солдат просто дезертировали. Позор поражения усугубили мародерство и вандализм, учиненные отступавшими через городки и деревни Северо-Восточной Италии солдатами. Местные жители называли их camorristi (то есть мафиози) за грабежи (и, без сомнений, за то, что многие из этих убегающих новобранцев были крестьянами с Юга). Слово «Капоретто» вскоре сделалось символом некомпетентности, трусости, отступления и поражения. Спустя 12 лет этот катастрофический эпизод так беспощадно описал в романе «Прощай, оружие!» Хемингуэй, что книгу запретили в Италии – такое неудобное напоминание могло подорвать моральный дух итальянского народа.

Участие Италии в Великой войне – не говоря уже о 600 000 погибших – дало новому премьеру, Витторио Эммануэле Орландо, родившемуся в Палермо в 1860 г. (вот откуда такое патриотическое имя), право участвовать в Парижской мирной конференции. Но он получил отпор от американцев, французов и британцев в части своих притязаний на «неосвобожденные» земли на восточном побережье Адриатики, обещанные Лондонским мирным договором 1915 г. Великие державы считали, что итальянцы круто недоработали во время войны (Жорж Клемансо язвительно говорил о «мальчишках, давших деру из Капоретто») [19]. Италия заняла у союзников 700 миллионов фунтов стерлингов, но не все они пошли на военные цели. К тому же итальянский флот, Regia Marina, едва выходил в открытое море.

Мнение об итальянцах не улучшилось, когда Орландо добавил к своим территориальным целям еще и глубоководный порт Фьюме (Риека) на Адриатическом побережье. Со Средних веков до конца XVIII в. Фьюме процветал экономически и обладал большой долей политической независимости, к тому же там говорили на откровенно итальянском диалекте (фьюмиано, родственном венецианскому) и культура была итальянской (местная церковь Сан-Вито строилась по образцу Санта-Мария делла Салюте в Венеции). В XV в. Фьюме аннексировали австрийские Габсбурги, но следующие четыре столетия его язык и структуры в целом уважались, хотя он и переходил из рук в руки – австрийские, венгерские, французские (при Наполеоне) и хорватские. Единственной постоянной при этом были италоговорящие жители, которые на момент начала войны составляли почти половину его более чем 50-тысячного населения (хотя окружающие земли практически полностью являлись славянскими).

Американский президент Вудро Вильсон («очень антиитальянски настроенный», по словам одного британского официального лица) [20] отказался признавать право Италии на Фьюме, что быстро стало очагом напряженности: итальянские националисты назвали это vittoria mutilate («искалеченной победой»). Орландо и Сидней Соннино оказались в тупиковой ситуации, из которой сложно было выйти, учитывая их капризность и непримиримость. В Турине табличка с названием «корсо Вильсон», недавно переименованной в честь американского президента улицы, была сорвана и заменена табличкой «корсо Фьюме». На стенах в Риме появились граффити с требованием аннексии Фьюме, а итальянская пресса начала сообщать об убийствах итальянских женщин и детей славянами в Истрии и Далмации. И именно в этот болезненный момент политической нестабильности и напряженных международных переговоров в драку ввязался Габриэле Д’Аннунцио.

Д’Аннунцио наслаждался отличной войной, которую использовал как сцену для своих артистических перформансов. Родившийся в Пескаре в 1863 г., этот человек был необузданным и харизматичным шоуменом. Впервые он продемонстрировал тягу к саморекламе в 17 лет, когда начал карьеру поэта, разыграв собственную смерть и опубликовав несколько некрологов, где горько оплакивалась потеря такого юного гения. Вскоре к нему пришла известность – естественно, скандальная – благодаря стихам и повестям, где восхвалялся культ красоты и superuomo – ницшеанский сверхчеловек, который презирает традиции и мораль, зато безрассудно гоняется за героическими подвигами и эротическим наслаждением. Его идеалом мужественности, на который поэт изо всех сил пытался равняться, была странная помесь лихого героя боевика с нюхающим орхидеи денди-аристократом.

Д’Аннунцио был одним из самых громких в Италии голосов, призывавших к войне, и когда война наконец пришла, принял ее с таким безумным и дерзким энтузиазмом, что по окончании ее, в возрасте 55 лет, оказался самым награжденным солдатом. Он служил на море – на катерах и субмаринах – и в небе и потерял глаз в авиакатастрофе в 1916 г. В 1918 г. участвовал в сумасшедших рейдах, сделавших его национальным героем, – таких как volo su Vienna («полет над Веной»), когда его биплан Ansaldo провел за собой семь других самолетов в небе над имперской столицей, на которую они скинули 400 000 листовок, украшенных итальянским триколором и оскорблениями в адрес австрийского правительства. Этот полет, не имевший никакой военной ценности, тем не менее очень поднял моральный дух итальянцев после позора Капоретто.

Следующее отчаянное выступление Д’Аннунцио было еще более наглым. Фьюме в конце концов объявили нейтральным городом под протекторатом Лиги наций, а Далмация отходила к Югославии – страшное унижение для Италии. Так что Д’Аннунцио решил взять международное право в свои руки. В сентябре 1919 г. он с 287 добровольцами отправился из города Ронки (сегодня в честь этого события называется Ронки-деи-Леджонари) в 100-километровый сухопутный поход. Девизом они выбрали «Фьюме или смерть» (явная отсылка к Гарибальди). Количество легионеров росло по мере приближения к Фьюме, который они отбили (по иронии, у итальянского военного контингента, охранявшего город) без единого выстрела.

В следующий год и три месяца наблюдались международное оцепенение и ярость, а также неуверенность со стороны итальянского правительства (которое не решалось отправлять войска, боясь, что они перейдут на сторону Д’Аннунцио), а в самом Фьюме – сногсшибательные постановки политического театра Д’Аннунцио. Он взялся обращаться к массам с балкона городской ратуши, откуда, в частности, объявил, что Фьюме возвращен «матушке Италии». Было много плакатов, флагов, парадов, воздушных шариков и театральных действ, продуманных церемоний и пышных процессий, кокаиновых оргий и безудержного сифилиса. Д’Аннунцио испустил свой знаменитый боевой клич (Eia, eia! Alalà!) и вскинул руку в приветствии – такой жест они с режиссером Джованни Пастроне использовали в фильме-пеплуме «Кабирия» 1914 г. про Вторую Пуническую войну [21]. Скоро в Фьюме начали съезжаться знаменитости. В сентябре 1920 г. итальянское правительство, в надежде уладить скандал, отправило Гульельмо Маркони, чтобы он уговорил безумного бунтовщика сдаться. Но после того, как Д’Аннунцио начал превозносить «магического героя» и «итальянского гения», а восторженная толпа скандировала «Viva Italia! Viva Marconi! Viva D’Annunzio!», великий изобретатель был обращен [22]. Через два месяца сюда приезжает сам Артуро Тосканини, чтобы дирижировать на концерте в Театре Гарибальди, за которым следует менее официальное распевание патриотических гимнов в близлежащей Bettola dell’Ornitorinco (таверне «Утконос»).

Вся эта буффонада в итоге закончилась Natale di Sangue («Кровавым рождеством») в декабре 1920 г. Корабль Andrea Doria прибыл в гавань в сочельник с ультимативным призывом сдаться. Когда Д’Аннунцио отказался, на Фьюме посыпались снаряды, один из которых попал прямо во дворец поэта, где тот обедал, обдав его осколками. «Они не получат мою голову! – заявил бунтарь. – Я намерен сохранить ее для своей безжалостной, неотвратимой мести» [23]. Но его неповиновение длилось недолго. Регулярные итальянские войска ворвались в город, вспыхнули кровопролитные битвы, и через два дня Д’Аннунцио сдался. По условиям (первого) Рапалльского договора, подписанного Италией и Югославией месяц назад, Фьюме становился независимым государством, связанным тонкой прибрежной полосой с Италией (которая получила бóльшую часть полуострова Истрия и несколько Адриатических островов).

Что же до Д’Аннунцио, то он удалился на виллу на озере Гарда. Но его пламенный национализм, самовлюбленное позерство, культ личности, последователи в черных рубашках, речи с балкона, воинственное улюлюканье и приветствие вскинутой рукой не укрылись от жадных глаз бывшего школьного учителя, некогда смутьяна-социалиста и противника войны по имени Бенито Муссолини.

В 1920 г. Бенито Муссолини было 37 лет, и он как раз начал продвигаться с задворок итальянской политики к ее центру. Начинал Муссолини как социалист, работал секретарем и агитатором в местных клубах маленьких городов Северной Италии, где в начале 1900-х гг. недолго преподавал в школе. Сам он, когда учился, был буйным хулиганом, его даже исключали из школы за то, что он пырнул мальчика перочинным ножом. Несмотря на агрессию и отсутствие дисциплины, он считался способным учеником, его мать преподавала в их родном городке Предаппио, в 80 км к юго-востоку от Болоньи, а отец был кузнецом и по ночам знакомил сына с «Капиталом» Маркса. Как и отец, юный Бенито (названный в честь лидера мексиканских республиканцев Бенито Хуареса) придерживался крайне левых антиклерикальных взглядов, противостоял национализму и милитаризму, но не насилию: в 1908 г. он три месяца сидел в тюрьме за словесные угрозы, потом пять месяцев в 1911 г. – за подстрекательство масс к насилию во время всеобщей забастовки.

Умеющий четко выражать свои мысли и уверенный в себе, быстро схватывающий, пусть и не особо вдумчивый, Муссолини вскоре занялся журналистикой и поднялся по карьерной лестнице в левых газетах, накануне Великой войны. Он стал редактором социалистической L’Avvenire del Lavoratore в 1909 г., потом в 1912 г. – в Avanti! подняв тираж последней за следующие два года с 20 до 100 000. Харизматик и жесткий консерватор, к 1914 г. он стал самой мощной фигурой в Итальянской социалистической партии (PSI). Но война положила его партийной карьере конец. Будучи поначалу сторонником нейтралитета, Муссолини вскоре пришел к мнению, что Италия должна участвовать в конфликте, который, он предвидел – причем, как оказалось, с большой точностью – может создать идеальные условия для революции рабочих. Его товарищи по PSI не согласились, и в итоге он был исключен из партии, ушел из газеты Avanti! и учредил новый печатный орган, Il Popolo d’Italia. В первом выпуске он обратился к «молодым итальянцам», побуждая их к действию «пугающим и восхищающим словом: война!» [1].

Несмотря на исключение из PSI, Муссолини оставался верным социалистом. В конце 1914 г., дабы «подтвердить социалистические идеалы», [2] он организует movimento fascista («фашистское движение»). Слово fascia (фашия) он позаимствовал у Древнего Рима – так назывался пучок вязовых или березовых розог, перевязанных веревками, в который вкладывался топорик. Их высоко и гордо несли во время парадов ликторы, телохранители римских магистратов, как символ карающей власти: розги – олицетворение избиения, топорик – обезглавливания. Очень подходящая эмблема для человека вроде Муссолини, околдованного властью и насилием.

Фашистское движение застопорилось на два года, которые Муссолини провел в армии, когда Италия в 1915 г. вступила в войну. Отслужив на кошмарном плато Карст, в июне 1917 г. он был комиссован после того, как в стволе миномета взорвалась мина, убив пятерых его товарищей и оставив на его теле 40 осколочных ранений. Он возвращается в журналистику и пишет кровожадные статьи, призывая к жесткой дисциплине в армии после случившегося в Капоретто. Эта катастрофа произвела на него сокрушительное впечатление: в результате он меняет свои политические воззрения и становится ярым националистом, бредящим идеей сильной объединенной Италии. В марте 1919 г. в Милане он оживляет свое фашистское движение – организует Fasci Italiani di Combatimento («Итальянский союз борьбы»), цель которого – возвращение Италии «неосвобожденных» территорий. «Союз» – непримиримый антагонист социалистов: одним из первых «подвигов» фашистов стал разгром редакции бывшей газеты Муссолини Avanti! Так было ознаменовано начало фашистской кампании безнаказанного террора.

Выходки Габриэле Д’Аннунцио совершенно затмили фашистов, которые всухую проиграли выборы в ноябре 1919 г., не сумев провести в парламент ни одного своего депутата. Даже Артуро Тосканини (который в следующем году будет выступать в Фьюме) потерпел поражение. Через год, уже после капитуляции Д’Аннунцио в Фьюме, в стране крайне поляризованной, со слабым неэффективным центральным правительством, сторонники Муссолини начинают более агрессивно вести себя на внутриполитической арене. Годы 1919-й и 1920-й назовут biennio rosso («красное двухлетие») из-за волны забастовок и других классовых конфликтов, в том числе между крестьянами и землевладельцами. На своем национальном конгрессе в Милане в мае 1920 г. фашисты позиционируют себя в качестве последнего оплота на пути социализма и большевизма и обретают все больше поддержки среднего класса, консерваторов и богатых землевладельцев – в общем, всех, кого страшно пугает социализм. Среди членов партии много ветеранов армии, особенно так называемых arditi (буквально «храбрецы»), участников штурмовых подразделений итальянских войск, сформированных после Капоретто. Их символом является черное пламя, головным убором – черная феска, а группировки называются кровожадно – например, Esploratori dell Morte («Проводники смерти»).

В конце 1920 г. из таких ветеранов и их буйных молодых прихлебателей формируются вооруженные «боевые отряды», становящиеся орудием политической борьбы против левых. Группы головорезов в черных рубашках, именуемые squadrist («сквадристы», «чернорубашечники»), нападают на официальных представителей социалистов, рабочих объединений, профсоюзов, громят редакции газет. Полицейский инспектор писал из Венето о местных фашистских отрядах в отчете весной 1921 г.: «Не проходит и дня, чтобы они не преследовали, не устраивали столкновения, не били и не оскорбляли бы тех, кто принадлежит к социалистическим организациям». Он описывает, как они вламываются в дома, совершают поджоги, стреляют по окнам и патрулируют улицы в весьма угрожающей манере – с тем чтобы держать людей «постоянно запуганными» [3]. Одной из их излюбленных форм унижения было насильно вливать в жертву касторовое масло, другой – заставлять ее глотать живых жаб. Их оружием были деревянные биты, которые они называли santo manganello («священная дубина»). В Ферраре сквадристы избивали своих жертв сушеной треской.

Количество участников движения резко взлетело: с 20 165 человек в декабре 1920 г. до 187 588 в мае 1921 г., а до конца лета превысило 200 000. На общенациональных выборах в мае 1921 г., омраченных жестокими столкновениями, в которых погибло не менее 40 человек, фашисты получили в Палате депутатов 35 мест (из 535). Муссолини тоже прошел, набрав более 300 000 голосов, – через несколько недель после своей речи в Болонье, где заявил, что необходимо «оглушительно лупить по строптивым черепушкам» [4]. Этот успех поднял его престиж, а заодно и распалил амбиции, и к весне 1922 г. прошедшая ребрендинг Partito Nazionale Fascista («Национальная фашистская партия») могла похвастаться уже 300 000 членов. Приход Муссолини к власти виделся неизбежным.

И он не заставил себя ждать. 24 октября 1922 г. на массовом сборище сквадристов в Неаполе раздались требования предпринять «Марш на Рим» – уже давно обсуждавшийся и очень желанный в соответствующих кругах – чтобы свергнуть правительство и захватить власть. Операция началась через несколько дней: 20 000 сквадристов двинулись на север, по пути захватывая префектуры, телефонные станции и отделения почты. 27 и 28 октября первые отряды начинают наводнять Рим, хотя им жестко противостоит Arditi del Popolo, антифашистская группа, недавно сформированная именно для противодействия сквадристам (на их логотипе топор разбивал фашию). Рано утром 28-го премьер-министр Италии Луиджи Факта объявил осадное положение, но Виктор Эммануил III – по причинам, до сих пор непонятным и активно обсуждаемым – отказался подписать указ, разрешающий войскам стрелять на поражение. 29 октября, когда пожар насилия перекинулся на другие города, король телеграммой вызвал в столицу Муссолини, который и не думал принимать участия в марше, а расхаживал по своему редакторскому кабинету в Милане, готовый в любую минуту бежать в Северные Альпы, если ситуация примет неблагоприятный оборот. Через день он приехал в Рим на поезде. В черной рубашке – его багаж потерялся в пути – он встречается с королем и становится (в 39 лет) новым премьер-министром. В Италии начинается эра фашизма.

Фашистское государство, родившееся в 1922 г., еще не было автократией. Через две недели после прихода к власти Муссолини произносит воинственную, полную угроз речь в Палате депутатов: «Я бы мог превратить этот глухой мрачный зал в солдатский бивуак, – сказал он. – Я бы мог запереть дверь парламента и сформировать правительство из одних только фашистов. Я бы мог, но не буду – по крайней мере, на этом первом этапе» [5]. Несмотря на это бахвальство, конституция и парламентская система продолжали работать, депутаты из других партий продолжали занимать должности в кабинете, и Муссолини был всего-навсего премьер-министром. Виктор Эммануил III оставался главой государства и верховным главнокомандующим, – который, назначив на пост Муссолини, теоретически мог отправить его в отставку.

Этот «первый этап» длился несколько лет, потом Муссолини начал демонтировать парламентскую систему и концентрировать в своих руках максимальную власть в качестве «дуче» – это слово он извлек из латинского dux: почетный титул, который римские императоры давали победоносным полководцам или отличившимся гражданским лидерам (и уже бравшийся на вооружение, как мы помним, главами лангобардских кланов). Бравируя определением собственного изобретения – мол, свобода – не более чем «гниющий труп» [6], – он выбил для себя диктаторские полномочия, запретив все оппозиционные партии, ужесточив цензуру печати и предоставив широчайшую свободу действий полиции. С политическими оппонентами никто не церемонился. Летом 1924 г. ведущего социалиста Джакомо Маттеотти затолкали в Риме в машину, зарезали и закопали в неглубокую могилу на севере города. Год спустя журналист и политик Джованни Амендола, еще один открытый критик фашизма, был избит сквадристами, устроившими ему засаду на дороге под Флоренцией, – один из них орудовал «священной дубиной» с гвоздем на конце – и через девять месяцев скончался [7].

Многие писатели и другие интеллектуалы сидели в тюрьмах или были отправлены во «внутреннюю ссылку» – на итальянские острова и в дальние южные деревни (опыт пребывания на Юге очень выразительно описал Карло Леви в автобиографии 1945 г. «Христос остановился в Эболи»). Среди лишенных свободы был и основатель Итальянской коммунистической партии, родившийся на Сардинии журналист Антонио Грамши. Его арестовали в ноябре 1926 г. и осудили на 20 лет тюрьмы. Здесь он написал ставшие впоследствии знаменитыми «Тюремные тетради» и умер в 1937 г. из-за тяжелых условий содержания – в 46 лет. Грамши, самый влиятельный итальянский мыслитель ХХ века, развил политическую теорию о гегемонии (от греческого ηγεμονία, «превосходство»). Он доказывал, что государство правит не только силой – лупя «по строптивым черепушкам», – но и через идеологию: правители воспитывают в населении лояльность и согласие, распространяя собственное мировоззрение посредством школ, церквей, газет, журналов, книг, фильмов и других культурных рычагов воздействия.

Как раз такая гегемония, конечно, пышным цветом цвела в Италии эпохи Муссолини. Амендола придумал новый термин для описания фашистского государства – totalitario, под которым подразумевал полное и никому не подконтрольное доминирование определенной политики и культуры [8]. На самом деле контроль Муссолини не был таким всеобъемлющим, как предполагает данный термин. Церковь и монархия имели свои альтернативные властные полномочия и сферы влияния. Недовольство исходило и изнутри итальянского общества – от землевладельцев, промышленников, сохранивших региональную и классовую идентичность, и из самой фашистской партии (всегда склонной к сварам). Тем не менее Муссолини радостно принял новое понятие и заявил в 1925 г.: «Того, что называют нашим свирепым тоталитаризмом, следует добиваться с еще большей свирепостью». Дальше он рассказал, как намерен fascistizzare («фашизировать») нацию, «чтобы завтра слова “итальянец” и “фашист”, как “итальянец” и “католик”, значили одно и то же» [9]. Если отцы Рисорджименто стремились «создать Италию», то Муссолини желал создать фашистскую Италию. Он будет добиваться этого не только лупя по черепушкам, но и (как осознал Грамши) через искусство, архитектуру и язык: все они, по мнению дуче, нуждались в немедленной фашизации.

Рим имел для Муссолини такое же символическое сакральное значение, как и для архитекторов Рисорджименто – Мадзини, Кавура и Гарибальди. Подобно многим до него, Муссолини желал возродить былое величие Рима – в его видении это были марширующие легионы, захваты территорий и строительство грандиозных объектов. За пару недель до прихода к власти он определил фашизм как возрождение военных и духовных ценностей имперского Рима: «Мы мечтаем об Италии времен Рима, мудрой и сильной, со строгой дисциплиной и бессмертным имперским духом, который большей частью воскрес в фашизме» [10]. Явным признаком этого воскрешенного духа стал ландшафт Рима и других городов Италии. Как в 1924 г. писала The New York Times, своими амбициозными архитектурными проектами Муссолини собирается «переплюнуть чаяния Цезарей» [11].

Первое из его грандиозных строительных телодвижений было анонсировано в сентябре 1924 г.: самый высокий небоскреб в мире. Здание в 88 этажей высотой 330 м по имени L’Eternale («Вечное») должно было вознестись над Римом и, как обещал архитектор Марио Паланти, «воплощать в столетиях деяния фашистского правительства в Вечном городе» [12]. Из этого предприятия ничего не вышло, но фашизм оставил после себя другие метки. Более поздние здания, свидетели менее славных эпох, сносились, чтобы освободить место для фашистских добавок к ландшафту и чтобы раскопки римских руин смотрелись более эффектно. Особенно мила была Муссолини реставрация полузаброшенного мавзолея Августа, а также раскопки, реконструкция и перенос поближе к нему так называемого Ara Pacis («Алтаря мира») – храма времен Августа, построенного в 9 г. до н. э. Тут же имелась табличка, восхвалявшая Муссолини за снос «старых узких улочек» и украшение этого места, где «в воздухе ощущается незримое присутствие Августа, еще более прекрасными улицами» [13]. Муссолини начал работы по разрушению старого мира, нанеся ритуальный primo colpo di piccone («первый удар киркой») – за что получил прозвище Il Piccone.

Весьма заметными были сносы прямо напротив собора Св. Петра, в древнем историческом районе, через который дуче проложил грандиозную villa della Concillazione (улицу Согласия). В названии имелось в виду согласие между Королевством Италия и Ватиканом, чьи напряженные отношения тянулись с Объединения. В 1929 г. Муссолини сгладил все углы, подписав с Ватиканом Латеранский пакт. В обмен на то, что Святой Престол наконец-то признавал существование Королевства Италия и отказывался от всяких притязаний на римскую территорию, Королевство Италия объявляло католичество государственной религией и выплачивало Церкви компенсацию за потерю ее светских владений.

Разрушения коснулись и языка – Муссолини вознамерился очистить Италию от диалектов, которые так досаждали Алессандро Мандзони и другим лидерам Рисорджименто и на которых множество итальянцев до сих пор, больше чем через полвека после Объединения, говорили и писали. В 1934 г. использовать диалекты запретили не только в школах – для них по всему королевству и так издавались стандартные учебники – но также в театрах, кино и печатной продукции (книгах, журналах, газетах). Муссолини к тому же надеялся избавить итальянский язык от «неприглядных наростов и добавок» и принял ряд мер, чтобы изъять из него иностранные слова и выражения. Он считал, что слова, привнесенные из французского или английского – шофер, манекен, омлет, сэндвич, гараж, менеджер, круассан, – свидетельствовали о «недостаточности итальянского духа и чувства» [14]. Так что словарь внимательно просеивался на предмет «импорта», а судьи, в частности Королевская академия Италии, вводили подходящие замены. Помогали и газеты: в 1932 г. La Tribuna попросила читателей предложить итальянские слова для пятидесяти нежелательных «нарушителей границ». В итоге «шок» превратился в un urto di nervi («удар по нервам»), «паром» – в un ferribotto (по-английски – ferry boat), манекенщица – в una indossatrice (indossare – «носить на себе, надевать»). «Коктейль» стал un arlecchino, а «бар» – una mescita (mescere – «наливать») или liquoreria. Некоторые из новопридуманных слов и правда прижились: autista вместо chauffeur, regista вместо régisseur, manifesto вместо affiche, и даже cornetto вместо croissant. Сэндвич стал – и остается – un tramezzino (tramezzare – «разделять, ставить перегородку»), впервые его подали под этим именем в туринском кафе Mulassano.

Если фашизм действительно был возрождением «бессмертного духа Рима», то Италия, как в древние времена, нуждалась не только в архитектуре, но и в имперских владениях. Она могла, конечно, считать таковыми свои ливийские колонии, Триполитану и Киренаику, которые к 1934 г. были объединены в Итальянскую Ливию. Эта североафриканская территория перешла наконец под контроль королевства после десятилетия «усмирения», во время которого происходили казни, массовые убийства, применялся горчичный газ и строились концлагеря. Также Италия владела Эритреей и Итальянским Сомали в Восточной Африке. Но амбиции Муссолини простирались дальше этих прибрежных обрывочков. В то время как почти вся Африка была поделена между другими европейскими державами при Колониальном разделе Африки, обширная Эфиопская империя все еще оставалась независимой, и правил ею император Хайле Селассие.

Эфиопия долго была предметом итальянских претензий, весьма красноречиво разбитых в 1896 г. в битве при Адуа, что стоило жизни более чем 5000 итальянских солдат. В октябре 1935 г. чтобы смыть с себя этот позор и расширить свои владения, Муссолини начал вторжение в Эфиопию. Кампания продвигалась с переменным успехом, пока главнокомандующий итальянской армией в Эфиопии Пьетро Бадольо не применил горчичный газ. Хайле Селассие бежал в Англию, а Бадольо триумфально вошел в Аддис-Абебу в мае 1936 г., после чего Муссолини провозгласил «Итальянскую империю» и добавил к своему официальному титулу слова Fondatore dell’Impero («Основатель империи»).

Дуче думал, что с его вторжением в Эфиопию молча согласятся Франция и Великобритания. Однако на волне международного возмущения обе державы осудили агрессию, а Лига наций объявила о введении санкций. Одной из немногих стран, не обративших на санкции ни малейшего внимания, была нацистская Германия: правивший там с 1933 г. Адольф Гитлер почитал Муссолини как своего политического кумира. В октябре 1936 г. эти двое сформировали ось Рим – Берлин, в которую, по заявлению Муссолини, «вдохнуло жизнь стремление к сотрудничеству и миру» [15]. На самом деле в соглашение вдохнула жизнь их общая ненависть к Британии и Франции и убеждение в том, что с их странами обошлись слишком жестоко после Великой войны. Все больше сближаясь в смертельном танце с нацистами, дуче в 1938 г. ввел расистские законы, легализовавшие государственный антисемитизм и лишавшие евреев возможности работать на госслужбе, в газетах и вооруженных силах, а также запрещавшие браки между евреями и неевреями. И это несмотря на то что одна из его давних любовниц, Маргерита Сарфатти, была еврейкой. Сарфатти, утонченная покровительница искусств и первый биограф Муссолини, вскоре после принятия этих законов уехала в Южную Америку.

Судьбы Италии и Германии окончательно переплелись в мае 1939 г., когда был подписан «Стальной пакт» (Муссолини хотел, чтобы он назывался более мрачно – «Кровавым пактом»). Это соглашение обязывало стороны оказывать друг другу военную поддержку. Гитлер, однако, не очень верил в «естественные границы итальянских возможностей» [16]. И да: несмотря на то что итальянский диктатор тратил почти 12 % бюджета страны на военные нужды, его плохо оснащенная и плохо обученная армия была какой угодно, только не внушающей уверенность. Эти проблемы особенно явно проявились, когда Муссолини пообещал мощную поддержку Франциско Франко в Испанской гражданской войне, а четыре его дивизии в марте 1937 г. разбежались после яростной контратаки Республиканских сил во время Гвадалахарской операции. Британская пресса окрестила этот провал «новым Капоретто», а Дэвид Ллойд Джордж, один из авторов «искалеченной победы», написал статью, в которой смеялся: вот так «уходят по-итальянски» [17].

Муссолини многократно предупреждал немцев, что Италия еще минимум три года не будет готова к войне. Гитлера это не сильно заботило, и когда нацисты напали на Польшу в сентябре 1939 г., итальянцы остались в стороне. Дуче объявил войну Британии и Франции только в июне 1940 г. – откровенно оппортунистический шаг: когда пала Франция, казалось, что Гитлер вот-вот победит и можно получить немало бонусов, приняв его сторону.

Опасения насчет неготовности Италии воевать тут же подтвердились. Вторжение в Грецию осенью 1940 г. – призванное усилить итальянское влияние в Адриатике и Средиземноморье – натолкнулось на неожиданно упорное сопротивление, а дальше, когда греки начали выдавливать итальянцев обратно в Албанию, превратилось в настоящее унижение. Кампания против англичан в Северной Африке складывалась еще хуже: 10-ю итальянскую армию, напавшую на Египет из ливийской колонии в сентябре 1940 г., гнала 800 км через пустыню обратно в Ливию значительно уступавшая ей в численности британская армия «Нил». Британцы разгромили противника в битве при Эль-Агейле, захватив сотни танков и самолетов и взяв в плен порядка 140 000 итальянских солдат.

Видя ужасающие военные провалы Муссолини, Уинстон Черчилль, который, как известно, назвал полуостров «мягким подбрюшьем Европы», начал готовить атаку сил союзников, чтобы выбить Италию из войны и заставить немцев уйти из Франции. Операция «Хаски» (Сицилийская операция) началась в июле 1943 г. массированной высадкой британского, американского и канадского десанта. В течение месяца остров был захвачен, вместе с сотней тысяч итальянских военнопленных. Всего через две недели с начала операции, 25 июля, после яростных союзнических бомбардировок Рима, Виктор Эммануил использовал вотум недоверия дуче, вынесенный Большим фашистским советом, чтобы отстранить его от власти. Муссолини тут же арестовали и выслали в Campo Imperatore – отель на лыжном курорте в горах Гран-Сассо, в 160 км к северо-востоку от Рима. Здание имело форму буквы D – еще два дома, так никогда и не построенных, должны были напоминать V и X – чтобы получилось триумфальное латинское DVX[37].

На пост Муссолини король назначил Пьетро Бадольо. Бадольо планировал передать дуче союзникам, с которыми заключил секретный сепаратный мир, подписанный 3 сентября и обнародованный через пять дней. Однако в этой пьесе был заготовлен еще один драматический акт: Муссолини похищают из его горной тюрьмы и переправляют в Германию – дерзкую операцию немецких десантников-парашютистов подготовили по приказу Гитлера, который поставил дуче во главе марионеточного режима, так называемой Итальянской социальной республики (еще известной как Республика Сало – по имени городка на западном берегу озера Гарда, где базировалась столица). Страна была фактически разделена на части: югом управляло итальянское правительство под бдительным надзором Союзной контрольной комиссии, а в Республику Сало входил большой кусок Северной и Центральной Италии (кроме Трентино, Альто-Адидже, Фриули, Венеции-Джулии и Истрии, аннексированных Третьим рейхом). Рьяно антисемитская и грубо репрессивная Республика Сало в значительной степени подчинялась оккупационным силам нацистов. Однако Муссолини дали возможность несколько раз феерично выступить с балконов перед восторженной толпой.

Гитлер после операции «Хаски» и вторжения союзников на Сицилию отправил в Италию шесть армейских дивизий, изначально с намерением поддержать итальянцев, а потом, после перемирия, чтобы биться с союзниками, которые в сентябре 1943 г. высадились в Салерно, к югу от Неаполя. Если Черчилль считал Италию мягким подбрюшьем, то американский генерал Марк Кларк позже вспоминал, что из-за труднопроходимой местности и отчаянного немецкого сопротивления она оказалась вариантом «кишечной непроходимости». Союзники взяли Неаполь в начале октября, во многом благодаря «Четырем дням Неаполя» – восстанию жителей против оккупантов. Но продвижение на север замедлилось из-за мощных немецких фортификаций по «линии Густава» – чудовищного массива огневых точек, бетонных бункеров, колючей проволоки, пулеметных гнезд и минных полей, – которая преграждала дорогу на Рим. В конце концов союзники прорвались – в мае 1944 г., после пятимесячной битвы под Монтекассино, в которой американские бомбардировщики (исходя из данных разведки, сообщавших, что это место использовалось немцами как обзорный пункт) уничтожили то самое историческое аббатство, основанное св. Бенедиктом Нурсийским в 529 г. На самом деле никаких немцев в аббатстве не было, а погибли только мирные итальянцы, искавшие там укрытия.

Монтекассино было разбомблено в феврале 1944 г., менее чем через два месяца после того, как Дуайт Эйзенхауэр, главнокомандующий объединенных войск, издал приказ всем командирам сил союзников в Италии. «Сегодня мы воюем в стране, которая внесла гигантский вклад в культурное наследие человечества, – писал он. – Стране, богатой памятниками, которые от своего создания до нынешнего преклонного возраста позволяют проследить весь путь взросления нашей цивилизации. Мы обязаны уважать эти памятники, насколько позволяет война». Однако, отметил он далее, если командирам придется выбирать, уничтожить ли «известное здание» или пожертвовать своими людьми, «то жизни наших людей стоят неизмеримо больше, и пожертвовать надо зданием» [18].

Монтекассино было самой значимой потерей из-за этой политики «пожертвовать зданием», среди которых также оказались Кампосанто в Пизе с великолепными росписями и капелла Оветари в Падуе, где погибла фреска Андреа Мантеньи. Многие шедевры удалось сохранить благодаря принимавшимся с конца 1942 г. до лета 1943 г. мерам – тогда тысячи картин и статуй и даже целые библиотеки с печатными книгами и рукописями вывозились в коробках из городов в загородные виллы, крепости и монастыри. Давид работы Микеланджело, слишком громоздкий для перевозки, был заложен в своей нише в Академии кирпичами, а фасады многих зданий во Флоренции и других городах защищали мешки с песком. Было много очень близких «недолетов» и «перелетов» – например, «Тайная вечеря» Леонардо: фреска чудом уцелела при прямом попадании бомбы в монастырь Санта-Мария делле Грацие в августе 1943 г. В маленьком тосканском городке в 95 км от Флоренции «Воскресение Христа» кисти Пьеро делла Франчески выжило, потому что название городка, Сансеполькро, неожиданно всколыхнуло что-то в памяти Энтони Кларка, британского командующего, уже собиравшегося бомбить этот населенный пункт. Он вдруг вспомнил эссе Олдоса Хаксли, с восторгом описывавшего находящийся здесь шедевр как «величайшую картину в мире», и дал приказ не открывать огонь. Произведение искусства было спасено. Кстати, очень может быть, что Хаксли прав. На фреске в музее Сансеполькро мы видим строгого, но победоносного Христа: сильный как атлет и стойкий как философ, он восходит из могилы на фоне пейзажа, который как бы меняется от зимы к весне. Здесь всё – про достоинство человека, обновление, глубоко духовное, но при этом – поскольку раньше фреска располагалась на внешней стене дворца, служившего местом заседаний городского правительства гражданское и общественное, его связь как с настоящим, так и с будущим. Эта фреска, посвященная воскресению и обновлению, – символ итальянского Ренессанса, пробуждения от длившегося столетиями сна к величию, наполненному духом прекрасного прошлого. Она олицетворяет саму Италию, история которой отмечена удивительными всплесками возрождения после трагедий и катастроф.

Чудом выжившая: фреска Пьеро делла Франчески «Воскресение Христа» (1465) в Сансеполькро. Image via Wikimedia Commons

Рим был освобожден союзниками 4 июня 1944 г., за два дня до высадки в Нормандии. Еще через 11 месяцев сражений остальная Италия была очищена от нацистов 15-й группой армий – международным объединением, куда помимо британских и американских войск входили также силы Бразилии, Канады, Греции, Индии, Польши, Южной Африки и Новой Зеландии (как белые, так и коренные маори). Также в освобождении принимали участие сотни тысяч итальянцев – не только военные, но и бойцы сопротивления из «бригад Гарибальди», «бригад Маттеотти» и Партии действия. Многие из членов этих подразделений раньше состояли в различных католических, социалистических, коммунистических и антифашистских организациях. Постоянным членом Партии действия был живший в Турине химик (позже ставший писателем) Примо Леви, арестованный в конце 1943 г. и отправленный в Освенцим, чудом уцелевший и написавший в 1947 г. книгу «Если это человек». Осенью 1943 г. немцы начали депортацию тысяч итальянских и ливийских евреев в Освенцим, Берген-Бельзен, Равенсбрюк и другие концлагеря. Выжило всего несколько сотен человек. Тысячи евреев были спрятаны итальянцами и католической церковью, в том числе 3000 – в летней резиденции папы в Кастель Гандольфо. Папу Пия XII до сих пор обвиняют в том, что он сделал для спасения евреев слишком мало, но следует помнить, что в 1942 г. Йозеф Геббельс напечатал 10 миллионов памфлетов, где Пий объявлялся «про-еврейским папой». В 1960-х гг. один израильский журналист и дипломат подсчитал, что благодаря участию Пия – прямому или опосредованному – по всей Европе было спасено 860 000 еврейских жизней [19].

В движении Сопротивления против фашистов и нацистов участвовали минимум 70 000 женщин. Сначала они оказывали логистическую помощь бойцам-мужчинам, предоставляя им укрытие и передавая послания и оружие (как персонаж по имени Пина, которую сыграла Анна Маньяни в фильме Роберто Росселини 1945 г. о нацистской оккупации, «Рим – открытый город»). Но к концу войны половина из них действовала, как признала Национальная ассоциация итальянских партизан, в группах partigiani combattenti («воюющих партизан»). Такая роль удивительна для женщины, выросшей в Италии эпохи Муссолини. При фашизме ей полагалось лишь рожать детей – «как можно больше», призывал в 1937 г. дуче – и воспитывать их как будущих защитников империи [20]. Низводя ее роль исключительно до жены и матери, фашистское государство отказывало женщине в праве голосовать, работать директором школы и даже преподавать определенные предметы. К 1938 г. количество работниц в государственном и частном секторе ограничивалось 10 % от всей рабочей силы: многих выгнали со службы из-за якобы физического несоответствия или неподходящего вида деятельности.

Героический вклад участниц итальянского Сопротивления отражен в цифрах: больше 1000 погибли в бою, почти 5000 были арестованы и еще 2812 женщин казнены нацистами и итальянскими фашистами [21]. Многие из выживших добьются выдающихся карьерных высот в интеллектуальной и социальной сферах, а также – когда итальянские дамы в 1946 г. получат наконец право голоса – и в политике.

Бойцы итальянского Сопротивления из 52-й бригады Гарибальди захватили Муссолини 27 апреля 1945 г. Прятавшийся в грузовике отступающего отряда люфтваффе, в шлеме и шинели немецкого рядового, он пытался уйти на север вместе с конвоем, направлявшимся вдоль озера Комо в сторону Швейцарии. Партизаны узнали его, несмотря на немецкую форму. «Gh’é che el crapun!»[38] – воскликнул один из них, по иронии судьбы, на местном диалекте [22]. Муссолини и его любовницу, 33-летнюю Кларетту Петаччи, поместили в крестьянский дом на окраине Джулино ди Меццегра, а на следующий день поставили к стенке и расстреляли. Назавтра, 29 апреля, их тела перевезли на площадь Лорето в Милане, где в прошлом августе нацисты публично казнили 15 партизан (кстати, сам Муссолини осудил этот спектакль) [23]. Обезображенные толпой трупы Муссолини и Кларетты подвесили за ноги к балкам автозаправки Esso вместе с другими казненными фашистами. Это последнее публичное выступление дуче, тщательно продуманное и поставленное партизанами, стало по-настоящему мрачным финалом эры итальянского фашизма.

Король Виктор Эммануил III, взошедший на престол после убийства его отца в 1900 г., стал одним из самых долго правивших монархов Европы. А также одним из наименее эффективных и, во многом, из наиболее невезучих. Сын родителей-кузенов, с водянисто-голубыми глазами, усами щеточкой и тонкими ножками – результат перенесенного в детстве рахита – он был застенчив и замкнут. Ростом всего 1,61 м, он пускался на любые ухищрения, чтобы скрыть этот свой недостаток: высокие шляпы, длинный плащ, чтобы прикрыть короткие ножки, и даже высокое сиденье в лимузине. Еще бóльшим коротышкой он казался рядом со своей величественной, ростом более 1,8 м, женой – королевой Еленой, черногорской принцессой, обладательницей густой черной шевелюры и не менее густого голоса. Снова и снова он уступал требованиям Муссолини: касалось ли это вторжения в Эфиопию, принятия антиеврейских законов или альянса с Адольфом Гитлером. Один американский журналист так говорил о короле в 1940 г.: «мелкая, жалкая марионетка, двигающаяся по щелчку пальцев великого Муссолини». В то же время он подчеркивал, что «итальянцы всего полуострова с почтением относятся к этому тщедушному пожилому человечку» [1].

Это почтение, однако, существенно потускнело к концу Второй мировой войны. Король проявлял выдающиеся лидерские качества и большую смелость во время Первой мировой, разъезжая на разбитом «фиате» по передовой, ночуя под брезентом и делясь с солдатами своими сигарами и сыром. Но его поведение во Второй мировой было не таким героическим и не вдохновляло. После объявления перемирия в сентябре 1943 г. он посреди ночи бежал из Рима в Бриндизи. После освобождения Рима в 1944 г. Виктор Эммануил лишь формально оставался королем, передав все полномочия своему 40-летнему сыну Умберто – весьма неохотно, так как считал его непригодным для управления страной – а сам уехал на виллу близ Неаполя. Кронпринц был высок и красив, но очень скоро показал себя никудышным лидером. Дипломат и политический деятель граф Карло Сфорца отзывался о нем как о «глупом молодом человеке, который ничего не знает о настоящей Италии». Граф Сфорца также обозвал его «дегенератом» – намек на слухи о гомосексуализме Умберто [2].

Судьба Савойского дома решалась на избирательных участках. 2 июня 1946 г. был проведен плебисцит на тему «оставаться ли Италии конституционной монархией под управлением Савойского дома или стать республикой». В надежде спасти ситуацию Виктор Эммануил 9 мая отрекся от престола в пользу своего сына, который в итоге правил всего несколько недель под именем Умберто II – последний король Италии, вошедший в историю как Il Re di Maggio («Майский король»). Результаты голосования были относительно близкими: за республику – 12,7 миллиона голосов, 10,7 миллиона – за монархию. Плебисцит выявил серьезный раскол между Севером и Югом: тогда как на Севере подавляющее большинство было за республику (более 80 % в Эмилии-Романье, регионе вокруг Болоньи), на Юге однозначно господствовали монархические настроения (около 80 % в Неаполе). Отец и сын добровольно уехали в изгнание: Виктор Эммануил – в Александрию, Египет (где и умер в следующем году), а Умберто – в Кашкайш, португальский морской курорт рядом с Лиссабоном. Он проживет до 1983 г.

В день плебисцита также выбирали – впервые в Италии всеобщим голосованием – 556 депутатов Учредительного собрания. Результаты оказались подобны тем, что будут определять итальянскую политическую жизнь следующие несколько десятилетий. Страна раскололась надвое: центристские христианские демократы получили 207 мест, а две левые партии – Итальянская социалистическая и Итальянская коммунистическая – разделили между собой 219 мест. Полдюжины остальных партий (включая монархистов) довольствовались оставшимися 130 креслами. Христианские демократы в дальнейшем проявили себя как самая успешная электоральная машина второй половины XX века, регулярно оказываясь крупнейшей фракцией в итальянском парламенте на протяжении бо́льшей части последующих 50 лет. Иногда называемые «партией Бога», они поддерживались католической церковью – но оставались от нее независимыми. Держась традиционных духовных и семейных ценностей, они всегда при этом проводили абсолютно светскую политику. Христианские демократы пользовались поддержкой самых широких масс, и, что не менее важно, во время холодной войны они выглядели настоящим бастионом в глазах тех, кто боялся левацких идей, пышно цветущих в городах Севера.

Несмотря на свое доминирование, ХДП только раз получила явное большинство. Это случилось на выборах 1948 г., проходивших в разгар холодной войны, когда партии противостояла коалиция социалистов и коммунистов, отбросивших на время свои доктринальные разногласия и выступивших единым Народно-демократическим фронтом. Однако победа оказалась с душком. Опросы общественного мнения в начале 1948 г. прогнозировали успех левой коалиции на выборах в апреле, что, учитывая ее просоветскую позицию, спровоцировало правительство США под руководством Гарри Трумэна начать тайные операции по вливанию миллионов в кампании христианских демократов и других антикоммунистических партий. Американская пропаганда включала в себя проникновенные выступления по радио американских звезд итальянского происхождения, таких как певец Фрэнк Синатра, бейсболист Джо Ди Маджо и боксер Рокки Грациано. В конце концов ХДП под предводительством Альчиде Де Гаспери праздновала триумф, заняв 305 из 574 кресел в парламенте. На следующий год Италия стала одним из членов-основателей НАТО.

Не в состоянии повторить успех на последующих выборах, христианские демократы будут вынуждены вступать в коалиции с другими, более мелкими партиями. Политически хрупкое равновесие легко нарушалось конфликтами интересов и персоналий, включая разногласия и внутри самой ХДП. Как результат, каждое итальянское правительство после Второй мировой войны держалось в среднем всего по 13 месяцев. Пребывание Де Гаспери в кресле премьер-министра стало самым длительным в Италии второй половины ХХ века, но за семь последовательных лет на посту ему пришлось сформировать восемь правительств, из которых одно продержалось лишь 32 дня. Самый же короткий срок работы правительства пришелся на 1954 г.: тогда один из преемников Де Гаспери, Аминторе Фанфани, прослужил всего 22 дня. Фанфани становился премьер-министром еще четырежды, его самое долгое пребывание на посту пришлось на начало 1960-х гг. и длилось почти три года – впечатляющее долголетие в эфемерном мире послевоенной итальянской политики.

С середины 1950-х гг. политическая нестабильность, обусловленная хрупкостью этих коалиций, с лихвой компенсировалось il miracolo economico, итальянским «экономическим чудом». Восстановление обернулось ошеломительным экономическим успехом для страны. Мощные бомбардировки союзников привели к тому, что в 1945 г. инфраструктура Италии, мягко говоря, очень сильно пострадала: 70 % всех дорог были повреждены, а почти половина железнодорожной сети, с вагонами, свернувшимися в крендельки, пришла в негодность. Разрушенная транспортная система означала, что компании не могли получать сырье от поставщиков. Объемы промышленного производства составляли менее трети от своих довоенных значений, а зарплаты в 1945 г. упали наполовину по сравнению с 1939 г. Стоит ли удивляться, что журналист назвал несколько первых послевоенных лет «героическими» годами восстановления – это было время энергичных реформ и обновления, когда итальянцам приходилось справляться не только с психологической травмой военного поражения, но и с ужасающими экономическими последствиями союзнических бомбардировок и немецкого мародерства [3].

Послевоенные экономические проблемы способствовали росту популярности социалистической и коммунистической партий. Решительно настроенные удержать Италию подальше от коммунистических лап, США, используя «план Маршалла», вкачали в страну огромные суммы в конце 1940-х – начале 1950-х гг. Начавшемуся на заре 1950-х восстановлению экономики и инфраструктуры также способствовали открытые в долине реки По (Валь Падана) нефтяные и газовые месторождения. В пиковые годы экономического чуда, в период с 1956 до 1963 г., итальянский ВВП рос в среднем на 6,3 % в год, что обеспечило стремительный рывок страны – так долго дремавшей на фоне своих европейских соседей – в компанию ведущих промышленных держав. Итальянцы теперь могли себе позволить телевизоры и отдых на берегу моря. Мужчины достигали своей мечты, так называемых «трех М»: macchina, mestiere, moglie (машина, работа, жена). Положение же женщин в эти годы менялась несильно: даже в 1970-х гг. они составляли всего 18,6 % от всех занятых [4].

Италия стремительно превращалась из страны преимущественно деревенской и аграрной в урбанизированную и промышленную. Число занятых в промышленности увеличивалось за счет агропромышленного сектора, и многие сельхозрабочие с Юга перебирались на Север в поисках работы на фабриках Милана и Турина. Одной из самых успешных компаний была Olivetti – производитель точных механических и электронных приборов, а также известных пишущих машинок. FIAT превратился в самого успешного и плодовитого автопроизводителя в Европе, обогнав по объемам продаж даже Volkswagen. Двумя величайшими символами экономического бума – а также итальянских послевоенных производства и дизайна – стали скутеры Lambretta и Vespa, которые в прямом смысле поднялись из руин, оставленных союзническими бомбардировками. Выпускать Lambretta начал Фердинандо Инноченти, управлявший с начала 1930-х гг. фабрикой по производству металлических труб в Ламбрате, на восточной окраине Милана. После того как фабрика была разрушена союзниками, он задумал делать новый продукт, вдохновившись скутерами Cushman, которыми пользовались американцы для поездок по разбомбленным дорогам Италии. В 1947 г. было запущено производство модели А, быстро завоевавшей популярность у молодых людей, стремившихся ускользать из-под родительского крыла на тусовки подальше и на подольше. Рекламные кампании 1950-х гг. позиционировали ее как Felicità su due ruote («Счастье на двух колесах»).

Если Lambretta выпускалась в Милане, то ее конкурент Vespa – в Понтедере, рядом с Пизой. Компанию Piaggio, выпускавшую этот скутер, основал в 1884 г. в Генуе Ринальдо Пьяджо, чтобы производить деревянные детали и мебель для кораблей, а в ХХ в. переключился на авиацию и железнодорожный состав. После Второй мировой войны сыну Ринальдо, Энрико, так же как Фердинандо Инноченти, достались разрушенные фабрики и большое желание начать производство недорогого и удобного вида транспорта для массового потребления. Прототип, МР5, за несуразный вид прозвали Paperino (Дональд Дак). Следующая модель, запатентованная в 1946 г., была более изящной, и ее жужжащий мотор, по легенде, заставил Энрико Пьяджо воскликнуть, что он звучит как una vespa («оса»). Первые скутеры, покинувшие фабрику в Понтедере в 1948 г., были способны развивать скорость до 60 км в час.

Именно на «веспе» рассекали по римским улицам Грегори Пек и Одри Хепберн в фильме 1953 г. «Римские каникулы». Фильм стал продуктом «Голливуда на Тибре» – так журнал Time обозначил в 1950 г. совершенно новый феномен. Высокобюджетные американские фильмы, такие как исторические эпопеи «Камо грядеши?» (1951 г.) и «Бен-Гур» (1959 г.), или романтические комедии, включая «Три монеты в фонтане» и «Босоногую графиню» (оба 1954 г.), снимались на Cinecittà, римской киностудии внушительных размеров, открытой в 1937 г. при Муссолини. Однако к 1950-м итальянское кино получило всемирную известность благодаря совершенно другому, нежели было принято в Голливуде, подходу. Во время и сразу после войны режиссеры, включая Роберто Росселлини, Витторио Де Сика и Лукино Висконти, начали использовать более жесткую и реалистичную фактуру для своих произведений. Это новое движение, известное как neorealismo (неореализм), исследовало суровую и полную вызовов жизнь простых людей – обычных крестьян, рыбаков, рабочих из трущоб или, как в фильме Росселлини Roma Città Aperta («Рим – открытый город»), бойцов Сопротивления. Классика неореализма – фильм, который многие вносят в список лучших из когда-либо снятых – Ladri di Biciclette («Похитители велосипедов») Де Сики, вышел в 1948 г. История о бедном римском расклейщике афиш, чья работа зависит от наличия велосипеда, который он выкупает в ломбарде – и который тут же у него крадут, – бесстрастно, но очень трогательно показывает суровую действительность, до жестокости равнодушную к человеческим нуждам и страданиям.

Одри Хепберн и Грегори Пек едут на скутере Vespa в фильме «Римские каникулы» (1953 г.). Image via Wikimedia Commons

Если неореализм изображал нищету и напряженную социальную атмосферу как последствия фашизма и войны, то картина, вышедшая спустя 12 лет после «Похитителей велосипедов», уловила дух экономического бума и возрождения Италии как интеллектуального и художественного центра. Фильм Фредерико Феллини La Dolce Vita («Сладкая жизнь») снимался с марта по октябрь 1959 г., вышел на экраны в следующем году и сразу же привлек всемирное внимание. С одной стороны, он получил Золотую пальмовую ветвь Каннского кинофестиваля и шесть номинаций на «Оскар». С другой же – хорошую порцию негодования и многочисленные попытки цензурирования. Первые кадры, на которых статуя Христа, привязанная тросами к вертолету, пролетает над Римом – фактически дают нам возможность с воздуха оглядеть прошлое и настоящее города. Сначала мы видим древние развалины акведука Аква-Клавдия, затем современные «руины» – краны и строительные леса возводящихся зданий, с которых дружески машут строители. Далее крылатая машина жужжит над террасой на крыше апартаментов, где загорают четыре девушки в бикини. В конце концов под звон колоколов она зависает над собором Святого Петра и Ватиканом, и раскинутые руки Христа как будто благословляют собравшихся внизу на площади туристов и паломников.

Эта последовательность так же иронична, как и само название фильма, ибо произошедшее с Римом – это не духовное искупление через Христа, а, по Феллини, распутная и расточительная череда вечеринок и случайных мимолетных встреч, лишенных глубины и смысла. Итальянская столица в «Сладкой жизни» кардинально отличается от полного отчаяния города, который показан в фильмах «Рим – открытый город» или «Похитители велосипедов»: это богатое, светское и, возможно, неоднозначное с точки зрения морали место.

Экономическое чудо принесло гораздо меньше выгод Югу, откуда мигрировало огромное количество рабочих. Их низкие зарплаты, длинный рабочий день и тяжелые условия являлись залогом бума на фабриках Севера – сюжет, весьма точно изображенный Лукино Висконти в фильме 1960 г. «Rocco and His Brothers» («Рокко и его братья»). Неравенство, так волновавшее героев Рисорджименто, только усиливалось: ведь пока Север индустриализировался, сельскохозяйственный Юг продолжал чахнуть, не имея возможности предложить своей молодежи фактически ничего, кроме переезда – к которому молодежь и прибегала в буквальном смысле миллионами. В значительной степени именно из-за обнищания Юга после окончания войны в Италии был самый высокий уровень неграмотности, самый низкий уровень индустриализации и самый низкий доход на душу населения среди всех стран Западной Европы, за исключением фашистских Испании и Португалии [5].

Причины такой бедности многообразны и уходят корнями в давние времена. Проблемы, как утверждал один историк в середине 1960-х гг., возникли из-за опустошения Ганнибалом сельских районов Юга, где следы разрушительного присутствия карфагенского полководца «все еще заметны» [6]. Десятью годами ранее американский политолог Эдвард Банфилд попытался выделить основную причину. На основе исследования обедневшей деревни в регионе Базиликата он утверждал, что среди жителей Юга преобладает «аморальная семейственность». Под этим он подразумевал, что сельские жители лояльны к членам своей семьи, но в остальном, если только за ними не следит недремлющее око, например полиции, действуют исключительно из сиюминутных личных интересов, дабы увеличить благосостояние своих ближайших родственников за счет всех остальных. Не признавая никаких моральных обязательств ни перед кем, кроме своей нуклеарной семьи, они совершенно неспособны или не хотят действовать в интересах общего блага. Другими словами, им не хватает того гражданского самосознания, которое воспевали и пропагандировали писатели флорентийского Возрождения. Вывод: экономика Юга страдает, потому что взаимное доверие и готовность к сотрудничеству, необходимые для честного и процветающего рынка, – проще говоря, желание открыто и добросовестно взаимодействовать с незнакомцами – напрочь здесь отсутствует [7].

Предпринимались попытки исправить тяжелую экономическую ситуацию, накачав регион деньгами. В 1950 г. правительство Альчиде Де Гаспери создало специальный фонд Cassa per il Mezzogiorno («Касса Юга»). Целью фонда было улучшение социально-экономического положения региона путем финансирования проектов в области освоения земель и инфраструктуры, таких как строительство водопроводов, канализации и дорог. Однако мафия очень быстро взяла под свой контроль земельные агентства и бо́льшую часть государственных контрактов, плюс запустила свои щупальца глубоко в местные органы власти. Все это – благодаря, как высказался один журналист, «покровительству, сговору и пособничеству… правительственных чиновников не только на Сицилии, но, вероятно, и в Риме» [8]. Мафия, безусловно, продолжала присутствовать весомо, грубо, зримо. Хоть «люди чести» (как называют себя ее члены, начисто лишенные самоиронии) и заявляли, что обеспечивают стабильность, безопасность и справедливость, события последних десятилетий ХХ в. показали полную бессмысленность подобных заявлений. Тогда Сицилия пережила серию жестоких кровопролитных войн, в ходе которых безжалостные лидеры клана из Корлеоне, что в 50 км к югу от Палермо, бились с семьями из Палермо и в итоге победили. Число погибших в начале 1980-х гг. достигло нескольких сотен. За один только день в ноябре 1982 г. в Палермо произошло около дюжины не связанных между собой убийств. Целями клана из Корлеоне были не только соперники-мафиози, но также судьи, политики, полицейские, женщины и дети. Правоохранительные органы отреагировали на это арестом сотен предполагаемых мафиози и привлечением их к ответственности в рамках Maxiprocesso («Максипроцесс»), который проходил с 1986 по 1992 г. Более 500 из них были помещены в специально построенный бункер под тюрьмой в Палермо, большинству дали длительные сроки. Мафия отомстила, но вызвала беспрецедентное народное возмущение убийствами в 1992 г. двух судей, Паоло Борселлино и Джованни Фальконе, а также взрывом в 1993 г. у галереи Уффици во Флоренции, в котором погибли пять человек, из них двое детей, в том числе двухмесячный младенец.

Но мафия была не единственным источником насилия в Италии в последние десятилетия ХХ в. К концу 1960-х гг. экономическое чудо завершилось, и, к несчастью, наступала новая эра: anni di piombo, или «свинцовые семидесятые», период ожесточенных идеологических столкновений, политических волнений и терактов, похищений и убийств. Иногда говорят, что май 1968 г. с его гражданскими беспорядками, вызванными забастовками и протестами, длился месяц во Франции, но десятилетие в Италии. Массовые протесты студентов и стихийные забастовки рабочих в 1968 и 1969 гг. привели к ответной реакции правых, известной как «стратегия напряженности» – политике, проводимой сетью неофашистских группировок, масонов и теневых элементов в итальянских спецслужбах. Целью их жестоких беспорядочных действий было посеять хаос и страх, тем самым спровоцировав репрессивные меры со стороны государства. Первое зверство произошло в Милане в декабре 1969 г., когда 17 человек погибли и почти сто получили ранения в результате взрыва бомбы на Пьяцца Фонтана, устроенного членами неофашистской группировки Ordine Nuovo («Новый порядок»). Последовали и другие, включая взрывы, совершенные ультраправыми боевиками на Пьяцца делла Лоджия в Брешии в мае 1974 г. и, два месяца спустя, в железнодорожном экспрессе в Апеннинах. Кульминацией стало 2 августа 1980 г., когда в самый разгар сезона отпусков 23-килограммовая бомба сдетонировала в зале ожидания 2-го класса на железнодорожной станции в Болонье. Погибли 85 человек (включая 15 детей), свыше 200 получили ранения.

К ужасам ультраправого терроризма добавилось насилие «Красных бригад» – марксистско-ленинской группировки, основанной после взрыва на Пьяцца Фонтана. Их политика похищений, избиений и ломания ног достигла своего апогея весной 1978 г., когда был похищен и через 55 дней убит Альдо Моро, видный государственный деятель от христианских демократов и бывший премьер-министр. Моро был одним из основных идеологов Compromesso Storico («Исторического компромисса») между христианскими демократами и коммунистами, которые, представляя крупнейшую компартию в Западной Европе, чуть было не пришли к власти к середине 1970-х гг., получив более трети голосов избирателей. Сотрудничество с христианскими демократами, направленное на создание левоцентристского политического объединения, способного обеспечить социальные перемены в противовес более консервативным силам, в равной степени разозлило и крайне левых, и крайне правых. Широкомасштабные поиски Моро, так же как и телевизионная мольба папы Павла VI о милосердии, не принесли результатов. Изрешеченное десятью пулями тело Моро нашли в багажнике красного «Рено 4» на Виа Микеланджело Каэтани – что символично, посредине между штаб-квартирами христианских демократов и итальянских коммунистов.

Мрачные обстоятельства смерти Моро породили конспирологические теории, объяснявшие неспособность спецслужб его найти не отсутствием компетентности, а желанием помешать «Историческому компромиссу» в силу их ультраконсерватизма.

О существовании темных сил, действующих в итальянской политике, стало известно после обнаружения в марте 1981 г. в сейфе на фабрике близ Ареццо, принадлежавшей тосканскому предпринимателю Личо Джелли, списка из 962 имен членов тайной масонской ложи под названием Propaganda Due («Пропаганда-2», «П2»). Их целью было предотвращение прихода к власти коммунистов. Ради этого они готовы были пойти на подрыв демократических устоев Италии, применение стратегии напряженности и, если понадобится, политического переворота с приходом к власти авторитарного правительства. Список включал политиков, промышленников, журналистов и – самую многочисленную группу – итальянских военных и сотрудников спецслужб. «Мы были как стражи, – похвалялся позже нераскаявшийся Джелли, – зорко следящие, чтобы коммунистическая партия никогда не поднялась» [9].

Более привычное и старомодное преступление вышло на свет благодаря аресту в 1992 г. несостоявшегося политика Марио Кьезы, директора дома престарелых в Милане. Кандидат в мэры Милана, Кьеза был близок к Итальянской социалистической партии и ее лидеру, Беттино Кракси, бывшему премьер-министром между 1983 и 1987 гг. После того как Кьеза был пойман на взятке в семь миллионов лир (на тот момент 5000 долларов США) от собственника клининговой компании, надеявшегося заключить контракт с домом престарелых, Кракси обозвал его mariuolo (жуликом). Кьеза не остался в долгу и стал сотрудничать со следствием, которое сразу же начало разматывать гигантский клубок откатов в системе госконтрактов.

Расследование получает название Mani Pulite («Чистые руки») – отсылка к речи президента Италии Сандро Пертини, произнесенной в 1983 г., в которой он заявил, что «политику нужно делать чистыми руками». Коррупционный скандал затрагивает юристов, судей и сотни сотрудников Guardia di Finanza (финансовой полиции), арестованных за получение взяток. Только в одном Милане около 5000 человек, включая 200 членов парламента и четырех бывших премьер-министров – в том числе Кракси – попадают под следствие. Среди особенно громких было имя Габриэле Кальяри, президента крупнейшей итальянской компании, энергетического гиганта Eni, чей знаковый логотип – шестиногая огнедышащая черная собака – украшала итальянские автозаправки с 1950-х гг. Он покончил жизнь самоубийством в тюрьме в 1993 г. Что касается Кракси, то разъяренная толпа забросала его мелочью снаружи роскошного отеля, в котором он жил в Риме. Приговоренный к 27-летнему тюремному сроку, он бежал на свою виллу в Тунисе и умер там, скрываясь от правосудия, в январе 2000 г.

Размах коррупции ужаснул общественность, не в последнюю очередь потому, что, как оказалось, она, коррупция, базировалась не на контролируемом мафией Юге, а в Милане, когда-то считавшемся «моральной» столицей Италии, но в одночасье превратившемся в Tangentopoli («Взяткоград»). (Справедливости ради стоит отметить, что откаты были повсеместным явлением.) Расследование «Чистые руки» совпало по времени с рядом сенсационных судебных процессов, начавшихся с того, что прокуроры Палермо обвинили бывшего семь раз премьер-министром Джулио Андреотти – одного из основателей и столпа партии христианских демократов – в связях с сицилийской мафией. Информатор в рядах мафии дал показания под присягой, что в начале длившейся три с половиной часа встречи в Палермо в сентябре 1988 г. Андреотти, в знак уважения, обменялся «поцелуем чести» с сицилийским «боссом боссов», Сальваторе Рииной. [10] Андреотти также было предъявлено обвинение в организации убийства в 1979 г. журналиста Мино Пекорелли, редактора журнала Osservatore Politico, который начал публиковать свидетельства финансовых махинаций Андреотти. Он был оправдан в обоих случаях после десяти лет судебных разбирательств и апелляций, доходивших до Верховного суда. Несмотря на оправдательные приговоры, запах серы явственно витал вокруг этого человека, ставшего предметом более чем 20 парламентских расследований, которого Кракси однажды окрестил Belzebù (Вельзевулом). На что Андреотти отреагировал с присущим ему мрачным юмором: «Меня уже винили во всем, кроме Пунических войн – потому что для них я слишком молод», – сказал он [11].

Старое политическое сообщество Италии вряд ли могло пережить такой грандиозный скандал и таких масштабов коррупцию. Расследования и суды привели к распаду в 1990-х гг. двух партий, доминировавших в итальянской политике со времен войны, – христианских демократов Андреотти и Социалистической партии Кракси. Возникший вакуум начали заполнять новые партии, включая «Лигу Севера» Умберто Босси. «Лига» выступала за отделение от Италии государства Падания – процветающих регионов Пьемонта, Ломбардии и Венето. Босси и его коллеги – парламентарии от «Лиги Севера» – выступали за отмену итальянского триколора и освистывали Fratelli d’Italia, национальный гимн страны. В качестве собственного гимна они выбрали Va, Pensiero – хор из оперы Верди. Ирония в том, что Верди как раз поддерживал объединение Италии.

Доминирующей фигурой в итальянской политике на последующие два десятилетия стал постоянный политический партнер Босси, Сильвио Берлускони. Известный как Il Cavaliere («Кавалер»), он был в равной степени обожаем и ненавидим. Антрепренер, когда-то продававший пылесосы и певший на круизных лайнерах, Берлускони конвертировал свое несомненное обаяние и прочие способности в успешную карьеру в строительстве и недвижимости, обустроив зеленые, удобные для пешеходов и велосипедистов пригороды Милана в 1970–1980-е гг. Вскоре он воздвиг колоссальную медиаимперию, включавшую телеканалы, издательства, газеты и кинопрокатные компании, к которым добавил несколько банков, а в 1986 г. – и футбольный клуб «Милан». В 1994 г., после Tangentopoli, он основал свою собственную правоцентристскую партию Forza Italia («Вперед, Италия!» – название, повторявшее кричалку болельщиков «Милана»). Его популистская политическая программа обещала, помимо прочего, второе экономическое чудо и миллион новых рабочих мест. Когда партия набрала 21 % голосов на мартовских выборах, Берлускони пришел к власти, сформировав коалицию с двумя другими партиями, включая «Лигу Севера» Босси.

Первый срок Берлускони на посту премьер-министра оказался коротким, так как Босси вышел из коалиции в декабре этого же года. Дальнейший успех на выборах во второй половине 1990-х гг. выглядел маловероятным – как из-за сомнений в том, может ли медиамагнат занимать высокий политический пост, так и из-за многочисленных судебных расследований в отношении его запутанной финансовой деятельности. Тем не менее Берлускони был во власти между 2001 и 2006 гг. и затем еще с 2008 до 2011 г. К моменту выхода в отставку в ноябре 2011 г. он пробыл на посту премьера дольше всех остальных в послевоенной Италии. Но для многих он также становился все более одиозной и токсичной фигурой из-за регулярных высказываний против геев («лучше пылать страстью к красивым женщинам, чем к геям»), афроамериканцев (описание Барака Обамы как «загоревшего») и женщин (если верить СМИ, он обозвал Ангелу Меркель «непривлекательной жирной задницей»). Его преследовали юридические проблемы вроде обвинений в подкупе сенаторов и – оказавшихся фатальными для его политической карьеры – обвинений в оплате сексуальных услуг несовершеннолетней танцовщицы из ночного клуба, известной как Ruby Rubacuori («Руби-Сердцеедка»), оказанных на одной из его знаменитых вечеринок «бунга-бунга».

В январе 2013 г. Берлускони вызвал очередные споры своей речью на церемонии в Милане в Международный день памяти жертв Холокоста. Он заявил, что Италия не несет «такой же ответственности», как Германия, за войну и, если не считать расовых законов 1938 г., Муссолини «во многих других областях добился значительного успеха» [12]. И Берлускони был далеко не единственным, кто так думал. В тот же день Ангела Меркель сказала, что немцы несут «вечную ответственность» за преступления нацистов [13] – итальянцев же часто обвиняли в неспособности признать ответственность за действия страны во время Второй мировой войны, так же как и за кровавые кампании Муссолини в Эфиопии и Северной Африке, где, согласно некоторым подсчетам, за 20 лет фашистского режима погибли как минимум миллион человек [14]. Популярный и утешительный миф – Italiani, brava gente («Итальянцы – хорошие люди») – сформировался в послевоенные десятилетия. Он рисует обнадеживающий образ итальянцев – в отличие от нацистов, сердобольных и гуманных хороших людей, просто оказавшихся в плохой ситуации по вине кого-то другого.

Этот миф увековечен в таких фильмах, как комедия Габриэле Сальватореса 1991 г. Mediterraneo («Средиземное море»). Восемь забавных неуклюжих итальянских солдат высаживаются на острове в Эгейском море в 1941 г. Вместо того чтобы воевать, они заводят дружбу с греками, которые где-то прятались, пока не поняли, что пришельцы – итальянцы, а не немцы. Солдаты пьют узо, рисуют фрески, гоняют меч с детьми и крутят романы с пастушкой и местной проституткой. Если Mediterraneo получил «Оскара» за веселые клише о жизнерадостных итальянцах, то снятый за десять лет до этого фильм «Лев пустыни» (1981 г.) сирийско-американского режиссера Мустафы Аккада о безжалостном «усмирении» Ливии времен Муссолини прошел практически незамеченным в Италии, так как ни один местный кинопрокатчик не купил на него права. И это несмотря на участие в картине таких звезд, как Энтони Куинн, Оливер Рид и сэр Джон Гилгуд. Политик Раффаэле Коста набросился на фильм, заявив, что он «наносит ущерб чести итальянской армии». Один из его немногих показов, на кинофестивале в Тренто в 1987 г., был прерван полицией по приказу Джулио Андреотти [15].

Италия отнюдь не одинока в своих непростых отношениях с мрачными страницами собственной истории. Эту проблему отражает множество попыток других западных демократий примириться с длинным шлейфом наследия войн, колониализма и рабства. Безусловно, и многие итальянцы критикуют миф о brava gente, а также историческую амнезию и молчание, которые его породили. В 2021 г. Марио Драги, будучи премьер-министром, в противовес Андреотти раскритиковал «упрощенный и вводящий в заблуждение ревизионизм» в итальянской истории. Оглядываясь назад, утверждал Драги, «мы должны помнить, что мы, итальянцы, не все были “хорошими людьми”» [16].

Что касается Берлускони, то он умер в возрасте 86 лет в июне 2023 г. Последовал полный набор почестей, включая день национального траура, приспущенные на три дня флаги и государственные похороны в Миланском соборе. Архиепископ Марио Дельпини произнес блестящую (и в высшей степени дипломатичную) поминальную речь. Перед собором, за ограждениями, столпилось около 10 000 человек, желавших отдать дань памяти и посмотреть службу, транслировавшуюся на большом экране, некоторые скандировали болельщицкие кричалки и размахивали флагами футбольного клуба «Милан». Меньшая группа выражала протест, среди них была женщина в футболке с надписью Io non sono in lutto («я не в трауре»), быстро спроваженная охранниками подальше для ее же собственной безопасности. «У него есть сторонники и противники, – нараспев читал архиепископ Дельпини. – Есть те, кто превозносит его, и те, кто ненавидит». Но лучше всего жизнь и карьеру Il Cavaliere подытожил плакат в руках зрителя на площади: Il più italiano degli italiani («самый итальянский итальянец»).

Обещанное Берлускони второе экономическое чудо так и не случилось. В первые 20 лет XXI века годовой ВВП ни разу не вырос более чем на 2 % в год, тогда как уровень безработицы стабильно держался выше 10 %. Тем не менее, как всегда, было место и успеху. Итальянская экономика – третья крупнейшая в Евросоюзе и восьмая в мире. Италия уже давно является мировым лидером в креативных индустриях – как мода и производство предметов роскоши, а лейбл «Сделано в Италии» – гарантия элегантности и оригинальности. Милан потеснил Флоренцию (хоть там и остались штаб-квартиры Ferragamo и Gucci) с пьедестала столицы итальянской моды. Многолетнюю ведущую роль Милана в текстильной индустрии подчеркивает тот факт, что английское слово milliner («продавец галантерейных товаров», «шляпник») происходит от milaner – так в старину называли и самих миланцев, и тех, кто продавал товары из Милана. С 1970-х гг. городские подиумы и бутики являются стартовыми площадками для многих величайших представителей итальянской моды и дизайна. В 1975 г. Джорджо Армани (родом из соседней Пьяченцы) представил свою марку в магазине на Corso Venezia. Тремя годами позже Джанни Версаче (из далекого Реджо-ди-Калабрия) открыл шоурум на Via della Spiga. Вскоре Версаче произвел фурор необычными сочетаниями материалов – кожи и шелка, резины и металла, – а также металлической тканью-сеткой Oroton. Также в 1978 г. Миучча Прада, 30-летняя пантомимщица с докторской степенью в области политологии, встала у руля семейного бизнеса по производству кожаных изделий, основанного в 1913 г. ее дедушкой Марио и его братом Мартино. Такие дамы, как Прада, остаются в авангарде мира моды на протяжении десятилетий: Джулиана Бенеттон, Ванда Феррагамо, Лаудомия Пуччи и Донателла Версаче – все они в разное время были (или остаются) непосредственно вовлечены в управление семейным делом.

Это частая история для Италии: в десятке старейших действующих семейных бизнесов в мире шесть – из Италии, включая Pontificia Fonderia Marinelli, производителя колоколов с более чем 1000-летней историей, виноделов Barone Ricasoli (1141 г.) и Marchesi Antinori (1385 г.). Семейные компании – движущая сила итальянской экономики, на их долю приходится 85 % ВВП [17]. Вместе с тем итальянская семья кардинально изменилась со времен Муссолини, призывавшего женщин «рожать как можно больше». В стране один из самых низких коэффициентов рождаемости в мире: 1,2 ребенка на одну женщину. В 2021 г. в Италии родилось меньше 400 000 детей, это самый низкий показатель со времен Объединения. Малое число bambini – одна из причин, почему население Италии уменьшилось на миллион человек за пять лет с 2014 по 2019 г., составив чуть более 59 миллионов. Извечная проблема эмиграции также в ответе за это снижение. Между 2012 и 2018 гг. приблизительно 980 000 итальянцев покинули страну, большинство из них – молодые люди с хорошим образованием (средний возраст уехавших мужчин – 33 года, женщин – 30 лет) [18]. При этом Италия находится на третьем месте в мире (после Монако и Японии) по проценту пожилых людей старше 65 лет (24 %) и на пятом – по медианному возрасту (46,5 лет).

Позитивным же можно считать такой момент: стареющее население является следствием того, что Италия занимает шестое место в рейтинге по ожидаемой продолжительности жизни (84 года для женщин). Здоровая средиземноморская диета, большие и малые города, располагающие к пешим прогулкам (включая обязательные вечерние passeggiata, «променады»), тесные семейные связи, подразумевающие участие пожилых в светских мероприятиях, умеренное, по сравнению со многими другими западными странами, потребление алкоголя – все это способствует на зависть здоровому образу жизни, которому другие культуры пытаются (очень часто тщетно) подражать. Пока американцы, канадцы и британцы получают 50 % ежедневных калорий из переработанных продуктов, итальянцы потребляют такой пищи в 2,5 раза меньше [19]. В 2016 г. приморская деревушка Аччароли в 120 км к югу от Неаполя привлекла повышенное внимание СМИ. Как выяснилось, треть из ее населения в 1000 человек старше 100 лет, а шестидесяти местным жителям, возможно, перевалило за 110 [20]. Исследователи гадали, может ли такое долголетие быть связано с особенностями питания, богатого анчоусами и розмарином, плюс с регулярным сексом. «Сексуальная активность пожилых людей здесь просто буйствует», – охал один изумленный следопыт [21].

Пожилые, может, и занимаются сексом, но они не могут иметь детей. Иммиграция (приезд в страну граждан из других стран) является одним из способов решения проблемы, а в Италии к 2020 г. второе самое низкое соотношение количества иммигрантов к местным жителям в Евросоюзе – 4,2 человека на 1000. Сокращение численности населения совпало с европейским миграционным кризисом, разразившимся в 2015 г. Однако попытки продвинуть иммиграцию как один из способов решения демографической проблемы наткнулись на сопротивление некоторых итальянцев, боящихся, как и многие другие в Европе, конкуренции со стороны приезжих за рабочие места и базовые социальные льготы. Это, по иронии, очень созвучно с аргументами, которые выдвигались в Америке против приезда итальянских эмигрантов веком ранее. Миграционный кризис привел к росту популярности партий, выступающих резко против мигрантов – например, популистское «Движение Пяти Звезд» или крайне правые «Братья Италии». В октябре 2022 г., накануне столетия «Марша на Рим», лидер последних Джорджа Мелони – в прошлом активная участница неофашистских организаций – стала первой в истории Италии женщиной премьер-министром, набрав 26 % голосов.

Италия стала центром не только миграционного кризиса, но и, к большому сожалению, точкой распространения пандемии COVID-19 – 9 марта 2020 г. она первой в мире ввела общенациональный локдаун. Изображения знаменитых площадей, устрашающе пустых, стали одним из самых ярких образов пандемии. Запомнились и другие жуткие кадры: колонны армейских грузовиков везут огромное множество гробов по темным улицам Бергамо – одного из наиболее пострадавших городов, – поскольку его крематории не в состоянии справиться с количеством умерших. Потрясшее нацию 18 марта 2020 г. получило название la notte dell’Italia («ночь Италии»).

Но после ночи приходит рассвет, ведь вся история Италии – про жизнестойкость и возрождение. Нация проявила себя настоящим бойцом: на гораздо более вдохновляющих видео самых мрачных дней пандемии итальянцы по всей стране пели на своих балконах, вывешивали в окнах обнадеживающие плакаты, часто с радугой и надписью, сделанной детской рукой: Andrà tutto bene («Все будет хорошо»). А потом, в пасхальное воскресенье 2020 г., тенор Андреа Бочелли пел вживую в пустом величественном Миланском соборе. Было очень символично, что в дни общемировой трагедии сигнал надежды на восстановление шел из страны, на протяжении многих столетий демонстрировавшей такие чудеса, к которым мы, люди, должны стремиться, прикладывая все свои силы.

Я благодарен в первую очередь Крису Файку, который летом 2021 г. сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться: написать об Италии для серии Shortest History («Кратчайшая история») издательства Black Inc. И также хочу сказать спасибо всей остальной команде Black Inc., прекрасным людям, всегда готовым поддержать: Джо Розенборгу, Софи Уильямс, Амелии Уиллис и (за внимательное редактирование) Кейт Морган.

Еще я в неоплатном долгу перед рядом ученых и экспертов, знаниями которых пользовался и от щедрости и добросердечия которых зависел. Пол Эрдкамп, Скотт Перри, Уильям Кук, Альберто Марио Банти и Ричард Босуорт – все они прочитали значительные куски текста, дали мудрые советы и уберегли меня от массы разнообразных ошибок. Ричарду и Скотту, в частности, достались большие объемы: Ричард читал последние три главы, Скотт – всю рукопись целиком.

Другие люди отвечали на мои вопросы или просматривали разные разделы. Дава Собел и Нуно Кастел-Бранко читали и совершенствовали мой рассказ о Галилео, а Адам Фикс помог с информацией об отце Галилео. Паола Станционе читала мои пассажи об итальянской моде, Александра Арес снабдила меня сведениями о румынском гимне и связях Румынии с Римом. И несмотря на такое мудрое и терпеливое руководство, я несу всю ответственность за любые неизбежно вкравшиеся погрешности.

Благодарю Джона Гилкеса за создание карт, а Диану Лоутер – за алфавитный указатель.

И должен, как всегда, выразить признательность двум людям, которые неизменно сопровождают меня и в писательской карьере, и в жизни: моей жене Мелани и агенту Кристоферу Синклер-Стивенсону. Эта книга посвящается любимой невестке, хорошему другу и частому компаньону в наших путешествиях по Италии и не только – Дестини Брэдшоу.

1. «Одетое тогами племя»: Древняя Италия и Римская республика

1. Virgil, Aeneid, trans. Frederick Ahl (Oxford: Oxford University Press, 2007), ll. 171–2.

2. Aeneid, l. 282.

3. Dante, Inferno, canto XXXIII, l. 80; Petrarch, Canzoniere, CXLVI, ll. 13–14; Dionysius of Halicarnassus, Roman Antiquities, Book 1, XXXVII.

4. Cosimo Posth et al., ‘The Origin and Legacy of the Etruscans through a 2000-year Archeogenomic Time Transect’, Science Advances, vol. 7, issue 39 (September 2021).

5. О политических граффити и прочих предвыборных вопросах: Matthew Dillon and Lynda Garland, Ancient Rome: From the Early Republic to the Assassination of Julius Caesar (Abingdon: Routledge, 2005), pp. 78–80.

2. «Жребий брошен»: кризис Римской республики

1. Aulus Gellius, Attic Nights, vol. 2, books 6–13, trans. J.C. Rolfe, Loeb Classical Library 200 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1927), p. 299. For the Sanskrit origin, see Carl Darling Buck, A Grammar of Oscan and Umbrian (Boston: Ginn & Co., 1904), p. 33.

2. Cicero, Pro Caelio. De Provinciis Consularibus. Pro Balbo, trans. R. Gardner, Loeb Classical Library 447 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1958), p. 665.

3. Plutarch, Lives, vol. 7, trans. Bernadotte Perrin, Loeb Classical Library 99 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1919), p. 589.

4. Suetonius, Lives of the Caesars, vol. 1, trans. K.R. Bradley, Loeb Classical Library 31 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1914), p. 141.

3. «Мира владыки»: Римская империя

1. Lives of the Caesars, p. 193.

2. Речь приводится в Tacitus, Annals, Book 11, trans. John Jackson, Loeb Classical Library 312 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1937), pp. 285–291.

3. Цитируется по Aude Chatelard, ‘Women as Legal Minors and Their Citizenship in Republican Rome’, trans. Anne Stevens, Clio: Women, Gender, History, no. 43 (2016), p. 24.

4. Werner Riess, ‘Rari Exempli Femina: Female Virtues on Roman Funerary Inscriptions’, in Sharon L. James and Sheila Dillon, eds., A Companion to Women in the Ancient World (Chichester: John Wiley & Sons, 2012), p. 493.

5. Appian, Roman History, vol. 5, ed. and trans. Brian McGing, Loeb Classical Library 543 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2020), pp. 245–247.

6. Tacitus, Annals, p. 281.

7. Tacitus, Annals, p. 283.

8. Описания казней у Тацита: Annals, p. 285.

9. Suetonius, Lives of the Caesars, vol. II, trans. J.C. Rolfe, Loeb Classical Library 38 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1914), p. 171.

4. «От царства золота до царства железа и ражвчины»: закат и падение империи

1. Tacitus, Agricola. Germania. Dialogue on Oratory, trans. M. Hutton and W. Peterson, revised by R.M. Ogilvie, E.H. Warmington and Michael Winterbottom, Loeb Classical Library 35 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1914), p. 81.

2. Pliny the Younger, Letters, Volume II: Books 8–10. Panegyricus, p. 325.

3. H.M.D. Parker, A History of the Roman World from A.D. 138 to 337 (London: Methuen, 1935), p. 20.

4. Dio Cassius, Roman History, trans. Earnest Cary, Loeb Classical Library 177 (Cambridge: Harvard University Press, 1927), p. 69.

5. Alexander Demandt, Der Fall Roms: Die Auflösung der Römischen Reiches im Urteil der Nachwelt (Munich: C.H. Beck, 1984).

6. Augustus J.C. Hare, Walks in Rome (London: George Allen, 1893), vol. 1, p. 235.

7. Tenney Frank, ‘Race Mixture in the Roman Empire’, The American Historical Review, vol. 21 (July 1916), p. 690.

8. ‘Satire 13’, l. 30, in Juvenal and Persius, ed. and trans. Susanna Morton Braund, Loeb Classical Library 91 (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2004).

9. См. сайт https//pharso.vassarspaces.net; интересная дискуссия на тему множества обсуждаемых вопросов: Jamie Mackay, ‘The Whitewashing of Rome’, Aeon, 25 June 2021, available online.

10. Carl-Johan Dalgaard et al., ‘Roman Roads to Prosperity: Persistence and Non-Persistence of Public Infrastructure’, in Journal of Comparative Economics, vol. 50 (December 2022), pp. 896–916.

5. Готы, лангобарды, франки, сарацины и норманны: Италия под «варварами»

1. См. Peter Heather, The Fall of the Roman Empire: A New History of Rome and the Barbarians (Oxford: Oxford University Press, 2006); и Bryan Ward-Perkins, The Fall of Rome and the End of Civilization (Oxford: Oxford University Press, 2005).

2. Цитируется по Jonathan J. Arnold, Theoderic and the Roman Imperial Restoration (Cambridge: Cambridge University Press, 2014), p. 1.

3. Между первым и пятым веками население Европы могло сократиться с 33 до 18 миллионов человек: Alexander B. Murphy et al., The European Culture Area: A Systematic Geography (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2009), p. 72. О депопуляции Рима см. Gino Luzzatto, An Economic History of Italy from the Fall of the Roman Empire to the Beginning of the Sixteenth Century, trans. Philip Jones (London: Routledge, 1961), p. 48.

4. Оценки сильно разнятся, один ученый даже приводит цифру 300 000: Gabriella Piccinni, I Mille Anni del Medioevo (Milano: Mondadori), p. 44.

5. Ferdinand Gregorovius, History of the City of Rome in the Middle Ages, trans. Annie Hamilton, vol. 2 (London: George Bell, 1894), p. 17.

6. Цитируется по Francesco Cognasso, ‘Carlomagno, Re dei Franchi e dei Longobardi, Imperatore Romano’, Enciclopedia Italiana (1931), online edition; my translation.

7. David J. Hay, The Military Leadership of Matilda of Canossa (Manchester: Manchester University Press, 2008), p. 40.

8. См. Giuseppe Perta, ‘Fragile Borders beyond the Strait: Saracen Raids on the Italian Peninsula (8th–11th century A.D.)’, in Giuseppe d’Angelo and Jorge Martins Ribeiro, eds., Borders and Conflicts in the Mediterranean Basin (Fisciano, IT: ICSR Mediterranean Knowledge), p. 150; my translation. О том, что Савдан происходил, возможно, из африканской страны к югу от Сахары: Alex Metcalfe, The Muslims of Medieval Italy (Edinburgh: Edinburgh University Press, 2009), p. 21.

9. Amatus of Montecassino, The History of the Normans, trans. Prescott N. Dunbar (Woodbridge, Suffolk: Boydell Press, 2004), pp. 50–1.

10. The Alexiad of the Princess Anna Comnena, trans. Elizabeth A.S. Dawes (London: Kegan, Paul, Trench & Trübner, 1928), p. 27.

6. «Все города Италии»: Средние века

1. The Itinerary of Benjamin of Tudela, ed. M.N. Adler (London: Henry Frowde, 1907), p. 5.

2. Об этой статистике: Daniel Waley, The Italian City-Republics (London: Longman, 1978), p. xvii.

3. Michele Renee Salzman, Crises, Resilience and Resurgence in Late Antiquity (Cambridge: Cambridge University Press, 2021), p. 158.

4. Michelet, La Sorcière (Paris, 1862), p. 110.

5. Pierre Toubert, Les Structures du Latium Médiéval (Rome: École Français de Rome, 1973).

6. Werner Rösener, Peasants in the Middle Ages, trans. Alexander Stützer (Cambridge: Polity Press, 1992), pp. 43, 117.

7. E.A. Weiss, Spice Crops (Abingdon, Oxon: CABI Publishing, 2002), p. 156.

8. Lauro Martines, Power and Imagination: City-States in Renaissance Italy (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1979), p. 34.

9. Dante, ‘Purgatorio’, VI, ll. 107–108, in The Divine Comedy, trans. C.H. Sisson (Oxford: Oxford University Press, 1993).

10. Dante, ‘Purgatorio’, VI, ll. 124–125.

11. The Opus Major of Roger Bacon, trans. Robert Belle Burke (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1928), vol. 1, p. 233.

12. Mornings in Florence, in The Complete Works of John Ruskin, LLD (Philadelphia: Reuwee, Wattley & Walsh, 1891), vol. 14, p. 36.

13. Millard Meiss, Painting in Florence and Siena after the Black Death (Princeton: Princeton University Press, 1951).

14. Edwin S. Hunt, The Medieval Super-Companies: A Study of the Peruzzi Company of Florence (Cambridge: Cambridge University Press, 1994).

15. Barbara Tuchman, A Distant Mirror: The Calamitous 14th Century (New York: Alfred A. Knopf, 1978).

7. Итальянский золотой век: Ренессанс

1. Marsilio Ficino, Opera Omnia (Turin: Bottega d’Erasmo, 1959), p. 944.

2. Robert S. Lopez, ‘Hard Times and Investment in Culture’, in The Renaissance: A Symposium (New York: Metropolitan Museum of Art, 1953), pp. 19–34.

3. David Herlihy and Christiane Klapisch-Zuber, Tuscans and Their Families: A Study of the Florentine Catasto of 1427 (New Haven: Yale University Press, 1985).

4. Richard A. Goldthwaite, The Building of Renaissance Florence: An Economic and Social History (Baltimore and London: The Johns Hopkins University Press, 1980).

5. Hans Baron, The Crisis of the Early Italian Renaissance: Civic Humanism and Republican Liberty in an Age of Classicism and Tyranny, 2 vols. (Princeton: Princeton University Press, 1955).

6. Frederick Hartt, ‘Art and Freedom in Quattrocento Florence’, in ed. Lucy F. Sandler, Essays in Memory of Karl Lehmann (Locust Valley, NY: New York University Institute of Fine Arts, 1964), pp. 114–131.

7. Giorgio Vasari, Lives of the Artists, trans. George Bull (London: Penguin, 1965), vol. 1, p. 175.

8. Niccolò Machiavelli, The Prince, trans. Peter Bondanella (Oxford: Oxford University Press, 2005), p. 87.

9. Цитируется по Marino Sanuto, I Diarii di Marino Sanuto, ed. Federico Stefani et al. (Venice: Visentini, 1896), vol. 45, p. 219.

10. Robert Bonfil, Jewish Life in Renaissance Italy, trans. Anthony Oldcorn (Berkeley: University of California Press, 1994).

11. William Eamon and Françoise Paheau, ‘The Accademia Segreta of Girolamo Ruscelli: A Sixteenth-Century Italian Scientific Society’, Isis, vol. 75 (June 1984), pp. 327–342.

12. Цитируется по Palladio’s Rome: A Translation of Andrea Palladio’s Two Guidebooks to Rome, ed. and trans. Vaughan Hart and Peter Hicks (New Haven: Yale University Press, 2006), p. xxv.

13. Margaret Rose, ‘The First Italian Actresses, Isabella Andreini, and the Commedia dell’Arte’, in The Palgrave Handbook of the History of Women on the Stage, eds. Jan Sewell and Clare Smout (London: Palgrave Macmillan, 2020), p. 110.

14. Цитируется по Rose, ‘The First Italian Actresses’, pp. 108–109.

15. Цитируется по Iain Fenlon, ‘The Mantean “Orfeo”’, in ed. John Whenham, Claudio Monteverdi: Orfeo (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), p. 1.

16. Цитируется по Ellen Rosand, Opera in Seventeenth-Century Venice: The Creation of a Genre (Berkeley: University of California Press, 1991), p. 9.

17. Vincenzo Galilei, Discorso Intorno all’Opere de M. Gioseffo Zarlino (Venice, 1589), p. 120.

18. Galileo Galilei, Sidereus Nuncius, or, The Sidereal Messenger, trans. with introduction, conclusion and notes by Albert Van Helden (Chicago: University of Chicago Press, 1989), p. xviii.

8. «Лети, мысль, на золотых крыльях»: Италия в эпоху Просвещения

1. Цитируется по Early Modern Spain: A Documentary History, ed. Jan Cowans (Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 2003), p. 189.

2. ‘Il Caffè’, in Articoli Tratti dal Caffè (Milan: Nicolò Bettoni, 1829), p. 9.

3. Arthur Young, Travels During the Years 1787, 1788 and 1789 (Dublin, 1793), p. 471.

4. Antonio Genovesi, Opere Scelte (Milan, 1828), p. 73.

5. Цитируется по Marianna Prampolini, La Duchessa Maria Luigia: Vita Familiare alla Corte di Parma: Diari, Carteggi Inediti, Ricami (Bergamo: Istituto Italiano Arti Grafiche, 1942), p. 112.

6. Цитируется по Leonardo Farinelli, Maria Luigia, Duchessa di Parma (Milan: Rusconi, 1983), p. 45.

7. Цитируется по The Foreign Quarterly Review (October 1835), p. 48.

9. «Здесь мы создаем Италию»: Рисорджименто

1. Klemens Wenzel von Metternich, Mémoires, Documents et Écrits Divers Laissés par le Prince de Metternich Chancelier de Court et d’État, 8 vols. (Paris, 1881–84), vol. 7, p. 393.

2. The Foreign Quarterly Review (London, 1830), p. 158.

3. Цитируется по Claudio Povolo, The Novelist and the Archivist: Fiction and History in Alessandro Manzoni’s ‘The Betrothed’, trans. Peter Mazur (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2014), p. 7.

4. Verdi, Lettere, ed. Eduardo Rescigno (Turin: Giulio Einaudi, 2012), p. 199.

5. Цитируется по Mariachiara Fugazza and Karoline Rörig, eds., ‘La Prima Donna d’Italia’: Cristina Trivulzio di Belgiojoso tra Politica e Giornalismo (Milan: FrancoAngeli, 2010), p. 7.

6. Цитируется по Harry Hearder, Cavour (Abingdon, Oxon.: Routledge, 2013), p. 19.

7. Цитируется по Hearder, Cavour, p. 43.

8. Цитируется по Denis Mack Smith, Cavour (London: Weidenfeld and Nicolason, 1985), p. 139.

9. Цитируется по Christopher Hibbert, Garibaldi: Hero of Italian Unification (Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008), p. 4.

10. Цитируется по Alfonso Scirocco, Garibaldi: Citizen of the World, trans. Allan Cameron (Princeton: Princeton University Press, 2007), p. 6.

11. New-York Tribune, 30 July 1850.

12. Цитируется по Denis Mack Smith, Garibaldi (London: Hutchinson, 1957), p. 97.

13. Denis Mack Smith, Italy and Its Monarchy (New Haven and London: Yale University Press, 1989), p. 5.

14. Цитируется по Mack Smith, Cavour, p. 274.

15. Цитируется по Joseph Redlich, Emperor Francis Joseph of Austria: A Biography (Hamden, CT: Archon Books, 1965), p. 273.

16. Обсуждение этой известной фразы – которую, по мнению авторов, д’Адзельо никогда не произносил, – можно найти здесь: Simonetta Soldani and Gabriele Turi, eds., Fare Gli Italiani: Scuola e Cultura nell’Italia Contemporanea (Bologna: Mulino, 1993), vol. 1, p. 17.

17. Armando Petrucci, ‘Alfabetismo’, Enciclopedia Italiana, vol. 5, Appendice (1991), online edition.

18. John Gooch, The Unification of Italy (London: Methuen, 1986), p. 33.

19. Цитируется по Nelson Moe, ‘“Altro che Italia!” Il Sud dei Piemontesi (1860–1861)’, Meridiana (September 1992), p. 68.

20. Цитируется по Lucy Riall, Politica Liberale e Potere Locale, 1815–1866 (Einaudi, Torino 2004), p. 143. За информацию об этих проблемах Север – Юг я в долгу перед обсуждением в Riall’s ‘Il Sud e i Conflitti Sociali,’ in Giovanni Sabbatucci and Vittorio Vidotto, eds., L’Unificazione Nazionale (Rome: Treccani, 2011), pp. 129–149.

21. Цитируется по Moe, ‘Altro che Italia!’, p. 67.

22. Leopoldo Franchetti, quoted in Jane Schneider and Peter Schneider, ‘Mafia, Antimafia, and the Plural Cultures of Sicily’, Current Anthropology, vol. 46 (August/October 2005), p. 504.

23. Luciano de Pascalis and Diego de Castro, ‘Analfabetismo’, in Enciclopedia Italiana, vol. 2, Appendice (1948), online edition.

24. Diego Gambetta, ‘“In the Beginning Was the Word. .” The Symbols of the Mafia’, European Journal of Sociology / Archives Européennes de Sociologie / Europäisches Archiv für Soziologie, vol. 32 (1991), p. 64.

25. Цитируется по Nunzio Pernicone, Italian Anarchism, 1864–1892 (Princeton: Princeton University Press, 1993), p. 120.

26. Цитируется по Pernicone, Italian Anarchism, p. 127.

27. Цитируется по Tullio de Mauro, Storia Linguistica dell’Italia Unita (Roma and Bari: Laterza, 1972), pp. 287–288.

28. См. Domenico Proietti, ‘Lorenzini, Carlo’, Dizionario Biografico degli Italiani, volume 66 (2006), online edition.

10. «Где же победа?»: Королевство Италия

1. Gianfausto Rosoli, ed., Un Secolo di Emigrazione Italiana, 1876–1976 (Rome: CSER, 1978), pp. 350 ff. For details about Gaetano Bresci, see Gian Domenico Zucca, ‘Appunti per una Biografia su Gaetano Bresci a Cento Anni dalla Morte’ (Brescia: Fondazione Biblioteca Archivio Luigi Micheletti, 2001), pp. 1–19.

2. Patrick J. Gallo, Ethnic Alienation: The Italian-Americans (Rutherford: Fairleigh Dickinson University Press, 1974), p. 26.

3. См. Jennifer Guglielmo and Salvatore Salerno, eds., Are Italians White? How Race Is Made in America (Abingdon, Oxon.: Routledge, 2003). Guglielmo discusses the use of guinea on p. 11.

4. Цитируется по Nunzio Pernicone, ‘The Case of Pietro Acciarito: Accomplices, Psychological Torture, and “Raison d’État”’, Journal for the Study of Radicalism, vol. 5 (Spring 2011), p. 67.

5. Об анархистах в Патерсоне см. Kenyon Zimmer, Immigrants Against the State: Yiddish and Italian Anarchism in America (Urbana: University of Illinois Press, 2015), pp. 62–63.

6. Цитируется по Alfredo Canavero, Milano e la Crisi di Fine Secolo (1896–1900) (Milan: Unicopli, 1998), pp. 256–257.

7. The Times, 31 July 1900.

8. См. Zucca, ‘Appunti per una Biografia su Gaetano Bresci a Cento Anni dalla Morte’, p. 14.

9. Salvatore Ferragamo, Shoemaker of Dreams: The Autobiography of Salvatore Ferragamo (London: George Harrap & Co., 1957), p. 144.

10. Patrick J. Gallo, Ethnic Alienation, p. 25.

11. Ivan T. Berend, An Economic History of Nineteenth-Century Europe: Diversity and Industrialization (Cambrdige: Cambridge University Press, 2013), p. 227.

12. Francesco Saverio Nitti, La Conquista della Forza (Turin: Casa editrice nazionale, 1905), p. 231.

13. Futurism: An Anthology, eds. Lawrence Rainey, Christine Poggi and Laura Wittman (New Haven and London: Yale University Press, 2009), pp. 49, 67.

14. Цитируется по Christopher Duggan, The Force of Destiny: A History of Italy Since 1796 (Boston: Houghton Mifflin, 2008), pp. 376–377.

15. R.J.B. Bosworth, Italy, the Least of the Great Powers: Italian Foreign Policy before the First World War (London and New York: Cambridge University Press, 1979).

16. Цитируется по Duggan, The Force of Destiny, p. 384.

17. Cesare Causa, La Guerra Italo-Turca e la Conquista della Tripolitania e della Cirenaica, 2nd ed. (Florence: Salani, 1913), p. 805.

18. Цитируется по Duggan, The Force of Destiny, p. 389.

19. Цитируется по Margaret MacMillan, Paris 1919: Six Months That Changed The World (New York: Random House, 2001), p. 296.

20. Цитируется по MacMillan, Paris 1919, p. 287.

21. Об истории статуи см. Martin M. Winkler, The Roman Salute: Cinema, History, Ideology (Columbus: Ohio State University Press, 2009).

22. См. Marc Raboy, Marconi: The Man Who Networked the World (Oxford: Oxford University Press, 2016), pp. 449–450.

23. Цитируется по Federico Nardelli and Arthur Livingstone, Gabriel the Archangel: Gabriele D’Annunzio (New York: Harcourt, Brace, 1931), p. 315.

11. «Гниющий труп свободы»: Италия при фашизме

1. Цитируется по Emilio Gentile, ‘Mussolini, Benito’, Dizionario Biografico degli Italiani, vol. 77 (2012), online edition.

2. Opera Omnia di Benito Mussolini, eds. Edoardo and Duilio Susmel, 36 vols. (Florence: La Fenice, 1951–63), vol. 7, p. 71.

3. Цитируется по Michael R. Ebner, Ordinary Violence in Mussolini’s Italy (Cambridge: Cambridge University Press, 2011), p. 23.

4. Цитируется по Mark Robson, Italy: Liberalism and Fascism, 1870–1945 (London: Hodder & Stoughton, 1992), p. 51.

5. Opera Omnia di Benito Mussolini, vol. 19, p. 17.

6. Цитируется по Cosimo Ceccuti, Mussolini nel Giudizio dei Primi Antifascisti (Milan: Mondadori, 1983), p. 147.

7. См. R.J.B. Bosworth, Politics, Murder and Love in an Italian Family: The Amendolas in the Age of Totalitarianism (Cambridge: Cambridge University Press, 2023).

8. Об истории термина см. Bruno Bongiovanni and John Rugman, ‘Totalitarianism: The Word and the Thing’, Journal of Modern European History / Zeitschrift für Moderne Europäische Geschichte / Revue d’Histoire Européenne Contemporaine, vol. 3 (2005), pp. 5–17.

9. Opera Omnia di Benito Mussolini, vol. 21, p. 362.

10. Цитируется по Jan Nelis, ‘Constructing Fascist Identity: Benito Mussolini and the Myth of “Romanità”’, The Classical World , vol. 100 (Summer 2007), p. 403.

11. Цитируется по Dietrich Neumann, ‘A Skyscraper for Mussolini’, AA Files (2014), p. 141.

12. Цитируется по Neumann, ‘A Skyscraper for Mussolini’, p. 143.

13. Цитируется по Aristotle Kallis, ‘“Framing” Romanità: The Celebrations for the Bimillenario Augusteo and the Augusteo-Ara Pacis Project’, Journal of Contemporary History, vol. 46 (October 2011), p. 831, n. 83.

14. Цитируется по Sergio Raffaelli, Le Parole Proibite: Purismo di Stato e Regolamentazione della Pubblicità in Italia (Bologna: Il Mulino, 1983), p. 128.

15. Цитируется по Augusto Torre, ‘Asse’, in Enciclopedia Italiana, Appendice (1948), online edition.

16. Цитируется по MacGregor Knox, Mussolini Unleashed: Politics and Strategy in Fascist Italy’s Last War (Cambridge: Cambridge University Press, 1982), p. 1.

17. Цитируется по Knox, Mussolini Unleashed, p. 6.

18. Eisenhower’s Protection of Cultural Monuments Order, 29 December 1943, National Archives, File: CAD 000.4 (3-25-43) (1), Sec. 2, Security Classified General Correspondence, 1943 – July 1949, General Records, Civil Affairs Division, Records of the War Department General and Special Staffs, RG 165.

19. Среди критиков: John Cornwell, Hitler’s Pope: The Secret History of Pius XII (New York: Viking, 1999); and Susan Zucotti, Under His Very Windows: The Vatican and the Holocaust in Italy (New Haven: Yale University Press, 2001). Среди защитников: Ronald J. Rychlak, Hitler, the War, and the Pope (Huntington, IN: Our Sunday Visitor, 2000); David G. Dalin, ‘Pius XII and the Jews’, Rivista di Studi Politici Internazionali, vol. 69 (October – November 2002), pp. 614–28; and idem., The Myth of Hitler’s Pope: How Pope Pius XII Rescued Jews from the Nazis (Washington DC: Regnery Publishing, 2005). Dalin обсуждает памфлет Геббельса в ‘Pius XII and the Jews’, p. 622.

20. Цитируется по Stefania Costa and Anne Noon-Luminari, ‘Forced Motherhood in Italy’, Frontiers: A Journal of Women Studies, vol. 2 (Spring, 1977), p. 51.

21. См. Laura Gnocchi, ‘Donne, Resistenza e Voto’, Atlante (22 May 2022), available online.

22. Цитируется по R.J.B. Bosworth, Mussolini (London: Bloomsbury Academic, 2010), p. 31.

23. Bosworth, Mussolini, p. 25.

12. «Все будет хорошо»: Италия после войны

1. Frederic Sondern, Jr., ‘The Little King’, Life, 27 May 1940, p. 94.

2. Цитируется по Denis Mack Smith, Italy and Its Monarchy (New Haven: Yale University Press, 1989), p. 325.

3. Piero Barucci, quoted in John Lamberton Harper, America and the Reconstruction of Italy, 1945–1948 (Cambridge: Cambridge University Press, 1986), p. 4.

4. Costa and Noon-Luminari, ‘Forced Motherhood in Italy’, p. 43.

5. Mark Gilbert and Sara Lamberti, Historical Dictionary of Modern Italy, 3rd ed. (Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2020), p. 17.

6. Arnold J. Toynbee, Hannibal’s Legacy: The Hannibalic War’s Effects on Roman Life, 2 vols. (London: Oxford University Press, 1965), vol. 2, p. 35.

7. Edward C. Banfield, The Moral Basis of a Backward Society (Glencoe, IL: Free Press, 1958). На его теорию активно нападали, ее пересматривали в первые десять лет после публикации: см. Frank Cancian, ‘The Southern Italian Peasant: World View and Political Behavior’, Anthropological Quarterly, vol. 34 (1972), pp. 1–18; Gilberto A. Marselli, ‘American Sociologists and American Peasant Society’, Sociologia Ruralis, vol. 3 (1963), pp. 319–38; and Sydel F. Silverman, ‘Agricultural Organization, Social Structure, and Values in Italy: Amoral Familialism Reconsidered’, American Anthropologist, vol. 70 (1968), pp. 1–20.

8. Цитируется по Judith Chubb, Patronage, Power, and Poverty in Southern Italy: A Tale of Two Cities (Cambridge: Cambridge University Press, 1982), p. 139.

9. Цитируется по James Politi, ‘Licio Gelli, Fascist and Masonic Chief’, Financial Times, 17 December 2015.

10. ‘Quel Bacio di Riina ad Andreotti’, La Repubblica, 21 April 1993.

11. John Tagliabue, ‘Giulio Andreotti, Premier of Italy 7 Times, Dies at 94’, The New York Times, 6 May 2013.

12. Цитируется по Josephine Mckenna, ‘Silvio Berlusconi Under Fire for Defending Benito Mussolini’, The Daily Telegraph, 27 January 2013.

13. Josephine Mckenna, ‘Silvio Berlusconi under fire for defending Benito Mussolini’.

14. Bosworth, Mussolini, pp. 2, 32.

15. См. Maria Francesca Piredda, ‘Rovine e Macerie: Permanenze e Rimozioni dell’Identità Coloniale nel Cinema Italiano dal Secondo Dopoguerra alle Migrazioni Contemporanee’, in Cinema e Identità Italiana: Cultura Visuale e Immaginario Nazionale fra Radizione e Contemporaneità, ed. Stefania Parigi, Christian Uva and Vito Zagarrio (Rome: Roma-TrE, 2019), pp. 633–634.

16. ‘Il Discorso di Draghi: “Non Fummo Tutti Brava Gente”’, Domani, 25 April 2021.

17. Maria Brizi, Debora Ercoli and Catia Trinari, ’An Overview of the Environment for Family Businesses in Italy: National Report’, Family Business Successful Succession, Project number: 2016-3-EL02-KA205-002673 (June 2017), p. 9.

18. ‘Registration and Deregistration of the Resident Population: Year 2018’, Istituto Nazionale di Statistica, 16 December 2019, https://www.istat.it/it/ files//2020/05/Migrazioni_EN.pdf.

19. Mariavittoria Savini, ‘Tumori, dalla Dieta un Aiuto Concreto per la Prevenzione’, Rai News, 4 February 2023.

20. ‘In One Italian Village, Nearly 300 Residents Are Over 100 Years Old’, All Things Considered, NPR, 30 March 2016.

21. Цитируется по Harry Cockburn, ‘Scientists “Find Key to Longevity ” in Italian Village Where One in 100 People Live Beyond 100 Years’, The Independent, 8 September 2016.

Перевод С. Ошерова. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

Перевод С. Ошерова.

Д. Алигьери. Божественная комедия. Ад. Песнь XXXIII. Перевод М. Л. Лозинского.

Ф. Петрарка. Сонеты, CXLVI. Перевод Е. Солоновича.

Дионисий Галикарнасский. Римские древности, 1, XXXVII. Перевод И. Маяк.

Весталки – шесть жриц, поддерживающих священный огонь в храме богини Весты и обреченных на вечное безбрачие.

Отсюда в некоторых романских и германских языках произошел глагол «подчинять, порабощать»: например, исп. subyugar, фр. subjuguer, англ. subjugate. В русском языке от латинского jugum произошло существительное «иго».

Югер – площадь, которую могла вспахать пара быков, запряженных в одно ярмо (jugo), за один день.

Авл Геллий. Аттические ночи, кн. XI. Перевод А. Егорова, А. Бехтер, А. Тыжова.

Цицерон. Речь в защиту Луция Корнелия Бальба. Перевод В. О. Горенштейна.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Цезарь, 62. Перевод Г. А. Стратановского, К. П. Ламсакова.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Перевод М. Л. Гаспарова.

Символ бога Юпитера.

Тацит. Анналы, кн. 11. Перевод А. С. Бобовича.

Аппиан Александрийский. Гражданские войны, кн. IV. Перевод Е. Г. Кагарова.

«Нет представительства – нет налогов» (англ. No taxation – no representation) – лозунг, под которым в 1765 г. началась Американская революция: колонисты были недовольны тем, что Англия требует от них податей, но не пускает в свой парламент.

Тацит. Анналы, кн. XV. Перевод А. С. Бобовича.

Перевод А. С. Бобовича.

Существуют и другие мнения на этот счет, не совпадающие с мнением автора. Например, ряд ученых сомневается, от какого языка происходит слово Vaticanus.

Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Перевод М. Л. Гаспарова.

Увы, кажется, я становлюсь богом (лат.). Светоний. Жизнь двенадцати цезарей. Перевод М. Л. Гаспарова.

Тацит. Анналы. Жизнеописание Юлия Агриколы. Перевод А. С. Бобовича.

От лат. pius – «благочестивый».

Титула «папа», в нашем сегодняшнем понимании, тогда еще не существовало. Лев был епископом Рима и поэтому именовался, как все епископы, «отцом Рима» (греч. παππας, «отец»). До начала второго тысячелетия этот титул применялся исключительно к римским епископам – а потом все, когда-либо занимавшие эту должность (начиная со святого Петра), были постфактум переименованы в «пап». Сегодня папа римский все еще является епископом Рима. – Прим. авт.

Ювенал. Сатира 13. Перевод Ф. А. Петровского.

Позже историки начали называть императоров Востока «византийскими» (отсылка к становлению Константинополя на месте города Византий), хотя сами они считали себя римскими императорами, ведущими свою родословную прямо – через Константина и Диоклетиана – от Августа. – Прим. авт.

Видимо, имя Лангбарор тоже означало «длиннобородый».

Цит. по: Васильев А. А. История Византийской империи. Т. I. СПб.: Алетейя, 1998.

Пизанский морской порт располагался на месте современного Ливорно и был связан с Пизой одним из русел реки Арно.

В. Тудельский. Книга странствий раби Вениамина. Пер. П. В. Марголина.

Перевод М. Л. Лозинского.

Перевод М. Л. Лозинского.

В российской историографии принято название «Авиньонское пленение пап».

Перевод Г. Муравьевой.

Армия была сформирована во Франции для ведения оккупационных действий на Апеннинском полуострове во время Революционных и Наполеоновских войн. В состав входило порядка 56 000 человек.

Перевод Е. М. Солоновича.

Другое написание упоминавшегося dux: букв. «лидер», почетный титул в Древнем Риме.

Да это же большая шишка! (итал.)