B 1954 году, за несколько недель до публикации романа «Здравствуй, грусть!», автора, восемнадцатилетнюю девушку, отец уговаривал выбрать себе литературный псевдоним.

Не дай Бог, книга будет иметь успех! Тогда жизнь семьи превратится в кошмар из-за вторжения толпы непрошеных гостей, которые без труда найдут их адрес в телефонном справочнике. Он просил Франсуазу дать волю своему воображению, ведь «сладкой ягодке» — так он ласково называл дочь — его не занимать. Разве не удалось ей с блеском изобразить и проанализировать в этом двухсотстраничном романе переживания распавшейся семьи? «Вы знаете, — скажет она своему редактору еще не устоявшимся тоненьким голоском, — эта история выдумана от начала и до конца!» А пока страницы романа еще не попали в типографию, Франсуаза листала «В поисках утраченного Времени» Пруста. Там она наткнулась на одного из персонажей Саганты, принца де Сагана. Франсуаза Куарез, которую близкие ласково называют Франсет или Кики, отныне будет отзываться на имя Франсуаза Саган. «Как красиво это звучит!» — думает она, не подозревая, что изменение имени означает конец ее детства, такого счастливого и беззаботного, до сих пор принадлежавшего только ей.

Родители Франсуазы Саган, Мари Лобар и Пьер Куарез, познакомились в начале 20-х годов на свадебной церемонии в Сен-Жерменан-Ле. Мари, молоденькая девушка, получившая хорошее образование, была смешлива и слегка рассеянна. Она родилась на юго-западе Франции, в аристократической семье, несколько поколений которой жило на знойных землях департамента Ло, между Каором и Фи-жаком, причем ее родственники пользовались большим уважением в этих краях. Мадлен Дюфур, мать Мари, была дочерью врача, впрочем, родители ее умерли рано. Она вышла замуж за Эдуара Лобара, владельца прядильной фабрики, располагавшейся в мельнице Сальваньяка. Дело оказалось прибыльным, и он смог обеспечить безбедное существование как жене, так и своим четырем отпрыскам. Когда этот элегантный мужчина медленно ехал в своей повозке, запряженной лошадьми с белой попоной, по улочкам Кажарка, центра департамента Ло, его неизменно приветствовали местные жители.

Его брат Жюль, живущий в деревне, владелец нескольких виноградников и хозяин фермы в Сезаке, также считался важной персоной. Колоритная фигура, вечный холостяк-обольститель, он пользовался неизменным успехом у своих соседок, их сестер, кузин, а также их мамаш, в то время как на ферме богатства приумножались без его участия. И когда пришел его последний час, Жюль произнес: «У меня была прекрасная жизнь, и я ни о чем не жалею!»

В Кажарке фамилия Лобар осталась в памяти людей, и даже слава Саган не затмила ее. Сегодня, как и каждый год, 14 июля, в День взятия Бастилии, у памятника погибшим отдают дань памяти Морису Лобару, одному из братьев Мари, убитому в сражении под Марной в Первой мировой войне.

Что до Пьера Куареза, отца Франсуазы Саган, то он был прекрасным человеком, властным, энергичным, большим шутником. Вероятно, последнее качество он унаследовал от своего отца. И Франсуаза Саган, которая, хотя и не знала своего деда, рассказывала о нем забавную историю: «В течение тридцати лет он всегда сидел в своем любимом кресле, которое, кстати, было ничуть не лучше других. Чтобы в его отсутствие это кресло никто не посмел осквернить, он решил подвешивать его к потолку при помощи особой системы блоков, замка и ключа, с которым никогда не расставался. Уходя на завод — рано утром и сразу пополудни, — дед поднимал свое кресло к потолку и там закреплял его. А по возвращении опускал и наслаждался им от души. «Моя бедная бабушка принимала своих близких друзей и просто знакомых под этим «дамокловым креслом» и давала самые сумбурные объяснения»[1]. Пьер Куарез родился в Бегуне в 1900 году в семье промышленников, представителей мелкой буржуазии, которые корнями восходили к потомкам испанских завоевателей Карла V. У него было две сестры, с которыми Франсуазе не довелось познакомиться, так как они скончались совсем молодыми. На юге Франции у семьи были какие-то шахты, лесопильный завод и несколько небольших предприятий, разрушенных во время последних войн. Пьер Куарез, не оставляя надежды взять в свои руки бразды правления семейными предприятиями, поступил в Технологический институт и вскоре стал дипломированным специалистом.

Познакомившись в Сен-Жермен-ан-Ле, молодые люди недолго радовались своему счастью: сразу после праздника Пьер вернулся в Бетун и вновь погрузился в серую и монотонную жизнь своего родного города, а его нареченная вернулась в Кажарк. Легко представить себе эту парочку: каждый в ожидании страстного письма со штемпелем департамента Ло или Па-де-Кале. И однажды, устав от ожидания, Пьер завел свой мотоцикл и по разбитой дороге поехал к своей возлюбленной. После долгого путешествия он прибыл в Кажарк и заглушил мотор мотоцикла перед Тур-де-Виль, 45. Здесь, в четырехэтажном доме, с фасадом из серого камня и черепичной крышей — такие дома были только у зажиточных людей этого края, — и жила Мари. Дом, безусловно, самый роскошный в городе, стоял посреди бульвара, засаженного двухсотлетними платанами, словно мелькающими в танце. Здесь было так приятно прогуливаться теплым вечером! Несмотря на крепкое телосложение и силу молодости, путешествие утомило Пьера: у него ломило все тело, но в сердце полыхал огонь страсти, и он предстал перед мадемуазель Лобар. 3 апреля 1923 года в Кажарке они с Мари решили обвенчаться. Ему едва исполнилось двадцать четыре года, а ей шестнадцать. Отныне они всегда будут вместе, пока смерть не разлучит их.

Сначала молодые супруги снимали скромную квартиру в Париже, недалеко от площади Терн, а потом переехали в более просторные апартаменты, на пятом этаже городской постройки, что на бульваре Малерб в XVII округе. «Мы были так счастливы вместе! — говорила Мари Куарез. — Мы любили устраивать себе праздники, а поскольку у нас были кое-какие средства, мы славно проводили время». Франсуаза с почтением и большой нежностью наблюдала за этой идеальной парой: «Любопытно, что они хорошо ладят между собой, только когда ссорятся: обнаружив, как много у них различий, они начинают больше ценить друг друга».

Пьер Куарез получил назначение в «Компани женераль д’электрисите» и сделал неплохую карьеру. Что до Мари, то она занялась воспитанием детей: Сюзанна, старшая, родилась в 1922-м, а за ней Жак — тремя годами позже. Состав семьи увеличился с приходом Жюлии Лафон, молодой женщины двадцати двух лет, уроженки Кажарка. В 1931 году она поступила на службу в семью Куарез и прожила в доме более пятидесяти лет.

Итак, когда же произошла завязка драмы? Возможно, в конце 20-х годов, а может, после 1930-го. Мари ждала третьего ребенка, которого хотела назвать Морисом, в честь своего погибшего брата. Но новорожденному не суждено было выжить. К скорби, печали и смятению примешивалось беспокойство: а вдруг у нее больше не будет детей? Сомнения молодой женщины рассеялись только четыре года спустя. Осенью 1934 года Мари вновь беременна. За два месяца до родов она приехала в департамент Ло. Такова традиция. «Моя бабушка требовала, чтобы все члены семьи рождались в одной постели, — объяснит позже Франсуаза Саган, si Здесь, в этой комнате, появились на свет моя мать, брат, сестра и я сама». Роды начались на три недели раньше срока. Среди ночи с 20 на 21 июня 1935 года Мари Куарез, находившаяся в одной из четырех комнат на втором этаже, попросила позвать сельскую акушерку, жившую как раз напротив. И ровно в 23 часа на свет появилась Франсуаза Мари Анн Куарез. Это случилось 21 июня 1935 года — в день летнего солнцестояния. В этот день Жан-Поль Сартр отмечал тридцатипятилетие.

А через некоторое время девочку крестили в церкви Кажарка. Поскольку Франсуаза — чудо-ребенок, то, в противоположность Сюзанне и Жаку, которые воспитывались очень строго, ее очень баловали. «Я говорю иногда, что с ней было очень легко, — вспоминала Мари Куарез. — Наверное, оттого, что у нее все было. Брат и сестра относились к ней прекрасно. Они не только не ревновали ее — они баловали Франсуазу так же, как и все мы».

Та, которую все называли Франсет или Кики, сделала свои первые шаги в Париже, на бульваре Малерб. Когда она входила в дом или выходила на улицу, привратница, мадам Клерман, непременно угощала малышку конфетами в красной обертке. Для нее писательница Франсуаза Саган навсегда останется очаровательным ребенком, которого она когда-то знала. Дома девочка бегала по коридору длиной в двадцать два метра, вскарабкивалась на деревянного ослика на колесах, пытаясь побить на нем все рекорды скорости.

Тем не менее в доме царила довольно строгая дисциплина. Франсуаза вспоминала, что, поскольку она была самой младшей в семье, ей приходилось долго ждать своей очереди, когда вечером обсуждали, как прошел день. Обычно ей не хватало терпения, слова так и Теснились на языке. Возможно, это и стало причиной ее быстрой речи и легкого заикания.

Из раннего детства у Франсуазы также остались в памяти ежедневные прогулки в парке Монсо с Жюлией Лафон, но больше всего впечатлений от летних каникул, проведенных у бабушки и дедушки, маминых родителей, в Кажарке. «Мы все время живем в Париже, а один месяц, летом, проводим у моей бабушки, — вспоминала она. — Конечно, я имею в виду детей, так как мои родители ехали развлекаться в Довиль на большой спортивной машине с открытым верхом. Они оба умели создать себе праздничное настроение и Любили все, что создавал Бугатти»[2].

«Если вы не родились в Кажарке, значит, вам там будет скучно», — утверждала Саган. Дети же не замечали, как летит время. Простейшее дело — пойти с кувшином к колодцу — вот уже настоящее удовольствие. Каждым воскресным утром они вместе с другими семьями отправлялись в церковь на мессу. Здесь все только и думали о том, как спастись от сухой и изнуряющей жары, что обрушивалась на деревню в середине дня. Вот тогда можно было немного отдохнуть, пойти искупаться или поиграть в закрытом саду рядом с домом на Тур-де-Виль. Но очень скоро этот зеленый островок стал слишком тесным для Франсет. Ей хотелось расширить место для игр. Она тайком исследовала дороги, ведущие к вершинам Косс, известкового плато, возвышавшегося над деревней. Позже она будет вспоминать, что вершины Косс — это «знойная жара, пустыня, километры и километры холмов, среди которых время от времени возникают разрушенные остатки деревень, оставленных людьми, которых жажда заставила покинуть эти места. Это еще пастух или пастушка, которые целые дни напролет проводят со своими овечками, у них серые лица, под цвет камня и одиночества. Это и несколько ферм, откуда люди по вечерам уходят на охоту, где пьют новое вино, которое в большинстве случаев имеет отвратительный вкус. Это необыкновенное спокойствие повседневной жизни, определенное состояние ума и постоянное веселье вечных отшельников».

Франсуаза — это мальчишка в юбке. Вместо того чтобы тихо играть в куклы, она целыми днями пропадала на плато Косс или лазила по деревьям. Часто она присоединялась к ватаге мальчишек из Кажарка, которые, видя ее каждое лето, замечали, как быстро она взрослеет. Их было около двенадцати, среди них Шарль и Жанно Рок, сыновья владельца гаража, малыш Брамель, Филипп Кляйн и Бертран Дюфене. «Когда Франсуаза была маленькая, — рассказывал Жанно Рок, — она всегда приезжала на каникулы к бабушке и дедушке. Тогда, до войны, у парижан еще не было принято проводить лето на море. В деревне у нас собралась большая компания мальчишек и только одна девочка — Франсуаза. Она была гораздо моложе нас, но следовала за нами повсюду. Она во всем хотела участвовать, даже в наших потасовках. Она была забавная, симпатичная и уже тогда очень быстро говорила». Эта девочка с тонкими волосами, хрупкая, в светлом платьице и кожаных сандалиях оказывалась невероятно проворной, когда на плато начиналась игра в полицейских и воров. Если случались стычки с бандой соперников, начиналась настоящая война. Франсуаза этого не пугалась, наоборот, она хотела быть в самой гуще событий. Эта отважная девочка считала себя взрослой; ей было всего лишь три или четыре года, но она не собиралась отставать от старших. С растрепанными волосами, раскрасневшаяся, с расцарапанными коленками и в разорванном платье, Франсет возвращалась домой, вероятно, сожалея о том, что ее собственные игры утомительны и, увы, не так интересны. С бутербродом в руках она устраивалась в старом плетеном кресле и склонялась над толстой и серьезной книгой. Она просматривала ее с почтением, которого заслуживают великие сочинения, но, заглянув ей через плечо, можно было увидеть, что она держит книгу кверху ногами. Вот как сильно ей хотелось научиться читать!

Лучезарное, беззаботное детство внезапно омрачилось. Июнь 1939 года. Кики исполнилось четыре года. Франция готовилась к войне. Девочка следила за всеми изменениями с широко раскрытыми глазами. Почему ее мать, всегда такая жизнерадостная, принимается плакать, прослушав радиосводку? «Потому что Франция под угрозой», — пытается объяснить ей Жак, ее старший брат. Почему отец, надев форму цвета хаки, обнимается и прощается со своими близкими? И что означают эти переезды, бомбардировки, настоящее бегство целых семей?

«Это была страшная паника, — вспоминает Франсуаза Саган. — Нас отвезли к бабушке в департамент Ло». Сюзанна, Жак и Франсуаза остались в Кажарке, тогда как Пьер и Мари отправились в рискованное путешествие в Париж, на бульвар Малерб, так как им надо было оформить все для переезда. Родители решили, что, пока будет идти война, они с детьми поживут в деревне. В результате этого неожиданного путешествия появилась легенда, которую с удовольствием будут рассказывать все члены семьи, и в том числе Франсуаза, унаследовавшая насмешливый нрав своего отца. В момент наибольшего напряжения или затишья Мари обязательно выискивала предлог, чтобы поехать в столицу и спасти свою экстравагантную коллекцию шляпок, сшитых популярной тогда модисткой Полетт. Как Мари ни пыталась впоследствии опровергнуть эту версию, все было безуспешно. Потом Франсуаза Саган объяснит эти поездки более прозаическими причинами: «Во избежание ужасов оккупации отец разместил нас в свободной зоне».

Каковы политические убеждения ее родителей? Глава семейства занял определенно антикоммунистические позиции, жена же, по семейной традиции, заявляла о своей приверженности к правым партиям. «Перед войной мои родители бессознательно были антисемитами, но затем, во время войны, они скрывали евреев, — скажет Франсуаза в интервью журналисту Андре Алими. — И это было нормально, потому что то, что происходило, было ужасно. Потом они опять стали антисемитами, хотя во-время войны чуть было не погубили и себя, и детей, спасая людей, к которым испытывали уважение». Что до маленькой Франсуазы, то с высоты своих пяти лет она значительно упростила ситуацию: все немцы плохие, а американцы, англичане и участники Сопротивления — хорошие.

После воссоединения семьи решено было покинуть Кажарк и переехать в Каор, где Сюзанна и Жак могли продолжить учебу в лицее. Казалось, жизнь стала налаживаться. Так и было до 1941 года, пока главу семейства не призвали в армию. Получив звание лейтенанта запаса инженерных войск, он покинул семью и прибыл в свой полк, находившийся на «линии Мажино». Через десять месяцев его демобилизовали по ранению. А в это время в Каоре Мари Куарез и Жюлия Лафон пытались путем различных ухищрений добыть хоть какие-нибудь продукты: они дорожали с каждым днем, их становилось все меньше — в августе 1940 года были введены ограничения. Приобретение за бешеные деньги мешка с сухими овощами считалось настоящей победой. Все женщины и девушки в доме тратили немало часов, чтобы очистить с трудом добытую фасоль от долгоносика.

После долгого месяца разлуки Пьер вернулся в Каор, но ненадолго. Бывший директор парижского отделения электротехнических мастерских в Делле, принадлежавших «Компани женераль д’электрисите», был переведен в департамент Изер, в Сен-Марселен, с особым заданием: создать автомобиль с электрическим приводом. Именно на такой ужасной машине Франсуаза научится водить. Она полюбила автомобили с тех пор, как восьмилетней девочкой сидела на коленях у отца, воображая, что изо всех сил крутит черный руль. С тех пор, по ее словам, она любит автомобиль просто за то, что он существует, и за то удовольствие, которое он ей доставляет. Она любит его касаться, садиться в кабину, вдыхать его запах… Ей кажется, что он немного похож на лошадь, которая все понимает и выполняет все желания. До 1950 года Пьер Куарез будет возглавлять один из филиалов «Компани женераль д’электрисите» и свой завод в Пон-ан-Руаян. Вместе с семьей он переехал в свободную зону — в Лион. У них квартира на Кур Моран, причем такая огромная, что каждый ребенок получает по комнате с видом на Рону. Здесь можно было бы чувствовать себя в безопасности, если бы не бомбардировки, которые то и дело сотрясали квартал. В такие моменты Мари не спешила спуститься в убежище, в отличие от других семей из этого дома — запах подземелья ей был отвратителен. Тем не менее Франсуаза вспоминает, что как-то в один день бомбардировки стали очень массивными, и мать приказала всем спуститься вниз. Дети воспользовались этим случаем, чтобы сыграть партию в карты, хотя поблизости рыдали соседи и осыпались стены. В этом апокалиптическом подземелье Мари упала в обморок при одном только виде маленькой мышки.

В Лионе время шло медленно, Здесь было даже немного скучно. Пьер занимался своими заводами, Мари, которая любила застолье, регулярно приглашала к себе коллег мужа и компанию парижан, также приехавших искать убежища в Лионе. Жак продолжал учебу в школе иезуитов. Сюзанну приняли в художественную академию, она начала посещать танцевальные вечера. Вскоре состоялась ее помолвка с Жаком Деффоре, за которого она и вышла замуж в Сен-Мар — селене в 1946 году. Что до Кики, то она проводила вторую половину дня с Жюлией Лафон, которая водила ее гулять в парк Тет-д’ор, так же как и перед войной, когда они ходили по утопающим в зелени аллеям парка Монсо.

Но вот маленькой Франсуазе пора начать свой первый учебный год. Эта девочка, влюбленная в свободу и совершенно естественная во всех своих проявлениях, окажется непослушной ученицей. Тем не менее время, проведенное в небольшой католической школе Питра, расположенной в бывшем монастыре и известной царящей там свободой духа, скажется на ней благотворно. «Уроки в школе Питра были замечательными: то и дело звучал сигнал тревоги, и нас разводили по домам. Учились мы мало. И пели, как все: «Маршал, мы перед тобой, спаситель Франции». Нам давали печенье с витаминами и маленькие шоколадки в розовой обертке. А остальное время я проводила в деревне, потому что у меня была анемия и мне нужно было есть мясо». Деревня, о которой говорит Франсуаза Саган, находилась в департаменте Изер, где Пьер и Мари сняли чудесный домик посреди парка. Семья приезжала сюда на выходные и летние каникулы. Городок Сен-Марселен — памятное место эпохи Сопротивления — стал прибежищем для многих еврейских семей. В военные годы здесь жила Моник Сер, более известная под псевдонимом Барбара, высокая брюнетка, исполняющая эстрадные песни. Писательница и певица подружились лишь много лет спустя, когда обе стали знамениты.

Здесь, как и в Кажарке, Франсуаза розовела на свежем воздухе и без труда находила себе новых друзей. Марион Ги сохранил яркое воспоминание о своей молоденькой подруге: «Мой отец поставлял древесину «Компани женераль д’электрисите», они с мсье Куарезом много общались. Так я познакомился с Франсуазой, которую в то время все звали Франсет. Она была хорошим партнером в играх. Поскольку мой дед был оружейным мастером, а отец владел лесопильней, я делал ружья из деревянных дощечек, чтобы играть в войну. Когда мы бывали в гостях у Франсет, то катались на лошадях. Я помню, она говорила очень быстро, и отец просил ее четко произносить слова». Франсуаза дружит также с Брюно, сыном Шарля Мореля, промышленника из Пон-ан-Руаян, приятеля семьи Куарез. Его родители жили в роскошном замке на Саоне, где часто устраивали большие приемы. Здесь Саган познакомилась с Луи Нейтоном, который был старше ее на десять лет. Она поразила его живостью ума и оригинальным взглядом на многие вещи.

Но, без сомнения, лучшим другом Кики был в то время большой, светлый ленивый бедолага, прозванный Пулу, это старый конь, которого Пьер Куарез взял к себе, чтобы спасти от бойни. Франсуаза, дождавшись момента, когда конь принимался щипать траву, ловко взбиралась ему на загривок. Затем, когда Пулу поднимал голову, она сползала на середину его спины и крепко цеплялась за него руками. Жеребец и его маленькая хозяйка пускались в путь по близлежащим полям и лесам, сопровождаемые завистливыми взглядами деревенских мальчишек. Только Бобби, безродному псу, разрешено было их сопровождать. Франсуаза Саган увековечит своего четвероногого друга в одной из книг-воспоминаний. Он заставил ее полюбить лошадей. «Он был такой же, как я, безразличный к солнцу, — напишет она; — С непокрытой головой мы поднимались и спускались с холмов, пересекали луга, и так — бесконечно. А потом погружались в леса. Леса, пропитанные запахом акации, где Пулу давил грибы тяжелыми подковами, позвякивая на камнях.

К концу дня я падала от усталости. Наступал вечер. Трава становилась серо-стального, тревожного цвета, и это заставляло коня неожиданно перейти на галоп и мчаться к своему корму, к дому, в укрытие». Время от времени Франсет приходит на работу к отцу в «Компани женераль д’электрисите», где секретарь Мадлен Габен учит ее печатать на машинке. Также она ходила к одной бедной вдове — та преподавала ей азы игры на фортепьяно. Клавиши с диезами были нарисованы на бумаге тушью. Франсуаза должна была тренироваться, не слыша звуков. Таким образом, от сольфеджио пришлось отказаться. Как видно, каникулы в Сен-Мар-селен не ограничивались купанием в местном пруду, партиями в теннис, играми в парке и обедами на террасе.

Но нельзя забывать о войне… Лето 1941 года. Франсете было шесть лет, когда Германия напала на Россию. В семье Куарез появились надежда и радость — Пьер предсказывал, что немцев наконец-то остановят. За это время Пьер и Мари Куарез сильно изменились, но они по-прежнему остались идеальной парой. С риском для жизни они прятали у себя мсье и мадам Гольдберг, еврейскую чету, спасавшуюся от преследований. Пьер Куарез, узнав, что в переводе их фамилия означает «Золотая гора» («Mont d’or» по-французски), предложил поменять местами слоги и называться мсье и мадам Дормон (Dormont), чтобы перехитрить преследователей. Когда немцы пришли в дом в поисках беглецов, Мари отлично разыграла сцену. Отец Франсуазы также не боялся защищать евреев и у себя на заводе. «Мсье Куарез, — рассказывает Андре Коллено, бывший мастер, — был как-то вызван в Лион, где офицер вермахта потребовал у него объяснений относительно некоторых работников-евреев. «У вас работают евреи!» — кричал он. Мсье Бертье, один из начальников отдела, присутствовавший при этой сцене, уверял меня, что никогда не видел такого проявления ненависти. Мсье Куарез с невозмутимым видом все отрицал. «Как вы осмеливаетесь утверждать, что у вас нет евреев, а этот Шнайдер с завода в Пон-ан-Руаян?» Дело принимало серьезный оборот. По счастью, ему не дали хода: Самуил Шнайдер ушел к партизанам, а Пьер Куарез из-за бравады заменил его другим евреем, Жаном Давидом».

В середине июня 1944 года многие партизаны ушли в подполье в Веркор, где 3 июля была восстановлена Французская Республика и отменены декреты, введенные режимом «Виши». Это сделал комиссар республики Ив Фарж, член Национального фронта — организации, близкой к коммунистической партии. Район Сен-Марселем стал опасной зоной. Однажды Мари и ее две дочери чуть было не поплатились жизнью. Во время наступления американцев и немецких бомбардировок они купались в пруду и оказались между двух огней. Немецкий военный самолет расстреливал их с воздуха. Франсуаза вспоминает, что они с сестрой бежали как сумасшедшие по дымящейся от пуль траве, а Мари беспрестанно повторяла: «Сюзанна, умоляю тебя, одевайся! Ты же не можешь идти в таком виде!»

Другой инцидент произошел у них в доме. Молодой человек, назвавшийся участником Сопротивления, поставил свой грузовик во дворе семьи Куарез, не сказав, что в нем. Франсуаза не раз рассказывала об этом вечере, который мог бы плохо кончиться для ее семьи: «За ужином моя мать сказала: «Один юноша поставил свой грузовик у нашего дома». Отец, несмотря на уговоры, пошел выяснять, в чем там дело: грузовик доверху был набит оружием — верная смерть для всех нас. Отец увез грузовик на дальнее поле и возвратился в бешенстве, ругаясь как извозчик. Пришли немцы — трое их офицеров были убиты на дороге, — они обыскали дом, гараж и перевернули все вверх дном. Нас поставили лицом к стенке, и мы все дрожали от страха. После пришел молодой человек и как ни в чем не бывало спросил, где его грузовик. Отец сурово отругал его».

Летом 1944-го пришло Освобождение. Гордые американцы разъезжали по дорогам Франции, высоко держа знамя победы. Семья Куарез приняла некоторых легендарных личностей на террасе у себя в доме. Франсуаза, конечно же, постаралась ничего не упустить из этого замечательного спектакля и радовалась вместе со всеми: она садилась на колени к американцам, обследовала их танки, жевала в огромных количествах жевательную резинку, объедалась арахисовым маслом до того, что ей становилось дурно. Она участвовала в живой цепочке, которую образовали жители Сен-Марселен и близлежащих городков на дороге, ведущей из Гренобля в Валанс. Впрочем, для нее это был всего лишь один из летних дней, быть может, с чуть большей эйфорией, экстравагантностью и эмоциями. Франсуаза признавалась потом, что не очень-то понимала, что все это значило. Было только ясно, что немцы ушли, родители перестанут постоянно бояться и все теперь станет как прежде. Но она не помнила, каким было это «прежде», и у нее не хватало фантазии его вообразить. Она догадывалась, что оно было чудесным, быть может, даже лучше, чем настоящее, которое тоже было неплохим.

Франсуазу Саган миновали ужасы этой войны, прежде всего благодаря детскому возрасту и разумному поведению ее родителей, желавших оградить детей от лишних страданий. Только после Освобождения она начала понимать сущность и последствия катастрофы. Ее буквально шокировали два эпизода. Первый — это распятая женщина, которую вывезли на площадь для всеобщего обозрения. Мари возмущалась: «Как вы можете это делать? Это позорно, вы ведете себя как немцы. У вас те же методы!» Франсуаза сделала для себя вывод: «В первый раз добро оказалось не таким абсолютным, как мне это раньше представлялось!» Второй — это репортаж о концентрационных лагерях, который показывали в «Эдене», кинотеатре в Сен-Марселен, как раз перед фильмом «Пожар в Чикаго».

Увидев эти горы трупов, она пришла в ужас, ей не давали покоя вопросы: «А правда ли это?», «Возможно ли это?» Ее мучили кошмары. Повсюду висели фотографии концентрационных лагерей. Причем внимание девочки привлекали самые жуткие снимки. Именно тогда она поклялась, что никогда не скажет дурного слова ни о евреях, ни о каком-либо другом угнетенном народе.

Когда Франсуаза Куарез станет писательницей, образ войны будет мимолетно возникать в ее воспоминаниях и во время интервью журналистам, а также в трех романах «военного периода»: «И переполнилась чаша» — романе о судьбе двух участников Сопротивления в Веркоре, «Рыбья кровь» и «Окольные пути».

После долгих лет отсутствия Мари Куарез была счастлива вновь очутиться в своем доме на бульваре Малерб, смешаться с толпой парижан. Что до Кики, то она тосковала по своему деревенскому пристанищу, по дому, расположенному среди лесов и полей, который стал частью ее детства. Семья Куарез еще вернется туда, когда настанет тепло. Летом 1946 года здесь отпразднуют свадьбу Жака Деффоре и Сюзанны Куарез; Франсуазе выпадет честь быть подружкой невесты. В Париже Франсет начала посещать занятия в Луиз-де-Беттини, частной школе на перекрестке улиц Жофруа и Добиньи, в двух шагах от ее дома. Эту католическую школу, предназначенную для девочек из приличных семей, возглавляла педантичная старая дева Мелль Удо. Обучение проводилось приятными, но строгими дамами, которые следили за тем, чтобы ученицы присутствовали на проповеди в церкви Сен-Франсуа-де-Саль и на уроках катехизиса. Единственное, что утешало Франсуазу, школа была расположена в парке, где ученицы носились во время перемены. В остальное время с туго заплетенными косичками, уложенными вокруг головы, в короткой юбочке и в белых носочках, которых она очень стеснялась, Франсуаза ходила в колонне вместе со своими тридцатью шестью подружками по классу. В Луиз-де-Беттиньи Франсуаза особенно сблизилась с Жаклин Малляр и Соланж Пинтон. Последняя вспоминала впоследствии, что Франсуаза была очень способной ученицей, она писала прекрасные сочинения по французскому языку. В одном из них она даже цитировала Ганди. А однажды Саган написала сочинение одним росчерком пера, сидя под верандой, и получила восемнадцать баллов из двадцати! У нее уже тогда был писательский дар: она обладала собственным стилем и ярко выраженными литературными пристрастиями. В это время Франсуаза очень много читала: Стендаль, Пруст и так далее. Соланж казалось, что ее подруга необычна, утонченна, очаровательна и непринужденна. Что касается Жаклин Малляр, другой одноклассницы, то она вспоминает о девушке, «не похожей на других». Франсуаза, по ее словам, была дилетанткой, но прекрасно писала сочинения и получала за них самые высокие оценки. Преподаватель французского языка Мелль Шарезъе даже читал ее работы вслух. Саган осталась у нее в памяти сидящей в глубине класса, уткнувшись в книгу и раскачиваясь на стуле.

Взрослея, младшая Куарез становится возмутительницей спокойствия. Она явно переживала кризис переходного возраста. Даже в Кажарке Франсет не находила себе места. «Я припадаю лицом к стеклу, — пишет она, — и боюсь, что никогда не повзрослею и Что никогда не кончится дождь. Я больше не хочу играть в прятки, наоборот, мне хочется себя показать, но, кажется, никто на меня не смотрит. Мне пятнадцать лет. Я стала «истинной парижанкой», я этим горжусь и стыжусь одновременно, когда в праздничные дни на ярмарочной площади я с тревогой надеюсь, что сын бакалейщика или булочника «все-таки» пригласит меня танцевать». Девушка не в ладах ни с самой собой, ни со своим окружением: дело кончается тем, что ее исключают из школы за несколько месяцев до летних каникул за то, что на уроке, который показался ей чрезвычайно скучным, она подвесила бюст Мольера за шею. «Я была невыносима», — признается она. Не зная, как сообщить эту новость родителям, она предпочла молчание. Каждое утро в привычное время Франсет делала вид, что собирается в коллеж, и возвращалась лишь к вечеру. В это свободное от школы время она зачитывалась книгами из муниципальной библиотеки, ездила на автобусе, бродила по набережным Сены и по улочкам квартала Марэ. Это было чудесное время — весна. Она ходила пешком, ездила на автобусе до площади Согласия. На набережных были букинисты, и девочка читала все часы напролет. Читала и разговаривала с людьми на плавучих баржах.

В конце года Мари удивилась, что ей не прислали табель со школьными оценками, а дочка сделала вид, что ничего не понимает. Запутавшись в объяснениях, она дошла до того, что обвинила дирекцию учебного заведения в несерьезном отношении к делу. Поскольку мать была занята укладыванием чемоданов для поездки на каникулы, Франсуаза получила отсрочку. В начале учебного года она сделала попытку встретиться с мадемуазель Удо, но та выпроводила ее за дверь. Пристыженная, она вернулась домой на бульваре Малерб: «Кажется, меня исключили из школы». Отец схватился за телефон, чтобы узнать, в чем дело. Скоро инцидент был забыт, а Франсуаза прощена. Пьер Куарез успокоил себя тем, что дело не в школьных успехах дочери, а в плохой дисциплине. Быть может, он решил, что в этом она похожа на него. «Мой отец был очень прямолинеен, — вспоминает Франсуаза Саган. — Он подсмеивался над людьми. Иногда он был абсолютно аморален, но одновременно фантастически оригинален. Он всегда говорил то, что ему приходило в голову, и иногда это порождало конфликты». Как ее наказать? Если Пьер Куарез не пожелает воспользоваться своей властью и направить свою дочь на путь истинный, это сделают монахини. Он принял решение направить ее в монастырь дез Уазо, где с дисциплиной не шутят.

Вид юной Франсуазы Куарез не вызвал особого доверия у директрисы, однако она все же согласилась взять ее с испытательным сроком. «Ее родители были в отчаянии, — рассказывает сестра Одиль-Мари, — они уже не знали, что им делать. Франсуазу исключили из школы за непослушание, говорят, она была настоящей мятежницей. Было видно, что она пришла к нам не по своей воле. Видит Бог, мы не шли на крайности в религиозном воспитании, да и дисциплина была не такая уж строгая! Так случилось, что я была старшим учителем в этом классе и преподавала французский язык. Я проверяла ее задания… Я помню, у нее, безусловно, была своя манера писать, но форма не всегда соответствовала содержанию. Содержанию не хватало стройности. Эта девочка много читала, это так, но всего понемногу и без разбору. За некоторые книги она принялась слишком рано.

Я много говорила с ней. Франсуаза даже навестила меня, после того как ее исключили. Кстати, я даже не знаю почему. Мне было жалко ее, я чувствовала, что ей не по себе и что она слишком закомплексована. Тем не менее она вызывала у меня симпатию: несчастная девушка не хотела, чтобы ее наставляли, и не просила помощи. Как бы то ни было, но все учителя сошлись во мнении, что ее надо исключить из монастыря дез Уазо. Я сообщила ее родителям, что мы сделали попытку, но она не прошла испытательного срока. Они были очень огорчены».

По версии Франсуазы, ее выгнали из религиозного заведения из-за «отсутствия духовности». Она будто бы провоцировала сестер, декламируя стихи Жака Превера. Гораздо позже, в начале 60-х годов, через одного человека Франсуазе Саган представится случай встретиться с известным поэтом. Она будет вспоминать об этом эпизоде своей юности с диким хохотом. Об этом событии она упоминает в своем романе «Страницы моей жизни», опубликованном в 1998 году. «Признаться, читать эти стихи (Ж. Превера) в обители Господа было не очень прилично:

В монастыре дез Уазо она умирала от скуки. Каждый раз по пятницам на семичасовой мессе она встречала всех полуночников, всех праздно шатающихся людей с улицы Бери и Понтье, сидевших на урнах с бутылкой шампанского, в смокингах, совсем в духе Скотта Фицджеральда, и говорила себе: «Боже мой, они развлекаются гораздо лучше меня!» Они смеялись во все горло, говорили о том, что собираются делать днем, о лошадиных бегах и еще много о чем, а она в течение четырех часов должна была сидеть на уроке Закона Божьего! Конечно, это несправедливо! В это нелегкое время Франсуаза Куарез формируется как личность. Она делает выбор и утрачивает веру. Пребывание в монастыре дез Уазо, чтение книг Камю, Сартра, Превера и, наконец, посещение Лурда оказываются фатальными для ее веры. «Там находилось много несчастных людей, и все они ждали чуда, но чуда не произошло. Кстати, одно чудо меня бы не убедило, мне нужно было еще десяток. Я демонстративно порвала с Господом, как это и происходит обычно в моем возрасте».

Религиозные пансионы все меньше и меньше подходят ее характеру, но родители настаивают. Мать надеялась, что дочь вновь вернется к божественной идее, что было не так глупо. И потом, у детей в семье не было привычки обсуждать родительские решения. Ее пребывание в монастыре Сакре-Кер-де-Буа-Флери в Тронше, недалеко от Гренобля, было ужасным и краткосрочным. В этом частном католическом пансионе ношение сине-белой униформы обязательно, вся жизнь состоит из месс и молитв. Франсуаза чувствовала себя отвратительно, она не могла дождаться конца недели, когда отец забирал ее. Она покинула Тронше. Надзирательница монастыря Сакре-Кер-де-Буа-Флери, сестра Мари-Раймонд Вандаль, вспоминает о необычной воспитаннице: «У нее были передовые идеи. Позже, когда она опубликовала свой первый роман, я с трудом узнала ее на фотографии. Мне было любопытно увидеть роман «Здравствуй, грусть!» на полке книжного магазина, но я знаю, что это шокировало многих из моего окружения. Мы не взяли эту книгу в нашу библиотеку. Признаюсь, я ее не читала. Я дала обет послушания!»

Через несколько месяцев после Исключения мы находим Франсуазу Куарез в Виллар-де-Лан. Поскольку у нее анемия, она поправляет свое здоровье в деревне Веркор, где Дениз и Марсель Мальбо организовали в горах небольшую частную католическую школу «Клярте». В классах было не более десяти человек. А в этом году Франсуаза, Мелль Севеленж, Стефириан и Планде умещались за одним столом. Занятия скорее напоминали дискуссии. Религиозное воспитание сводилось к прослушиванию воскресной мессы. Франсуаза участвовала в этом добровольно, поскольку для нее и ее товарищей это был хороший повод совершить прогулку. Во второй половине дня, после нескольких часов свободного времени, некоторые ученики уезжали кататься на лыжах. Вечером девочки расходились по комнатам или собирались вместе, чтобы придумать какое-нибудь развлечение. Родители привезли ее сюда, потому что ей надо было поменять обстановку, и она оставалась в Веркоре лишь три месяца, с января и до Пасхи, а потом уехала в Париж готовиться к экзамену на степень бакалавра. Она была блестящей ученицей по французскому языку. Ее работа по «Дон Жуану» была великолепна. Для большей объективности это сочинение дали прочитать преподавателю коллежа «Шамполлион» из Гренобля. Он тоже оценил его высоко. По другим дисциплинам Франсуаза не выделялась и делала меньше, чем могла бы. Дениз Мальбо преподавала в школе латынь. Она вспоминала, что у Саган были средние результаты. Она не была гением, но подавала надежды. Тем не менее Дениз вспоминает, что, прочитав через несколько лет в журнале «Пари-матч», что Франсет опубликовала книгу, все были удивлены. У нее был шарм, и вообще это была особенная личность. Франсуаза была уверенная в себе, вовсе не робкая, а скорее замкнутая натура. В школе «Клярте» она произвела приятное впечатление на учеников и преподавателей.

Франсуаза отличалась очевидной непринужденностью и солидным образованием. Она обожала литературу: ей нравился сам процесс чтения, хотелось писать, у нее было тайное желание добиться известности. «Как и всем, мне хотелось быть гениальной, знаменитой, что было и нормально, и в то же время немного наивно, — рассказывает она. — Я представляла себе знаменитость как огромное круглое солнце, встающее над нами». Поскольку сестра и брат были гораздо старше ее, двенадцатилетняя Франсуаза скрашивала свое одиночество, делая наброски первого романа, действие в котором начиналось с дорожного происшествия, случившегося с героиней Люсиль Сен-Леже (которая несколькими годами позже появится в романе «Сигнал к капитуляции»). Саган написала ряд поэм под влиянием Рембо и несколько пьес для театра, которые сочла потом ужасными. «Помню, как с двенадцати лет я надоедала матери чтением своих исторических и драматических пьес до тех пор, пока она не шла спать», — со смехом признается Франсуаза Саган.

Она «прошла по самому что ни на есть классическому пути рядового читателя»[4]. Лишь детская литература наводила на Саган скуку. Ее тяга к книгам совпала с периодом военного времени. В тринадцать лет девочка прочитала «Яства земные», в четырнадцать — «Взбунтовавшегося человека», «Озарения» — в шестнадцать. Эти книги оказали такое огромное влияние на нее, что она помнила всю жизнь, при каких условиях прочитала их в первый раз. С книгой Андре Жида она познакомилась в Дофине, сидя под тополем и вдыхая запах акаций. «Яства земные» — оказались первой из трех библий, написанных для меня, первой книгой, указавшей мне, кто я есть в глубине души и чем хотела, чем могла бы стать»[5].

«Взбунтовавшегося человека» Камю Франсет проглотила в Клярте между двумя спусками с горы на лыжах. Что касается знакомства с творчеством Артюра Рембо, то оно началось с произведения «Пьяный корабль», изучаемого в классе, но больше всего Франсуазе запомнился цикл стихов «Озарения». Они буквально очаровали ее летом в Анде, где она была со всей семьей. Дальнейшее знакомство с книгами продолжалось в Кажарке, на чердаке дома на Тур-де-Виль. Здесь можно было найти произведения Пьера Лоти, Клода Фаре-ра, Люси Де Лярю-Мардрю, Колетт, Достоевского и Монте-ня. Только Кики могла проводить летнее послеобеденное время под сводами черепичной крыши, где жара переносилась еще тяжелее, чем на улице. Удобно устроившись в старом глубоком кресле, покрытом велюровой накидкой, она изучала содержание библиотеки: «Шабаш» Мориса Сакса, полное собрание сочинений Кокто, Сартра, Камю, Ницше, Фолкнера, поэмы Шекспира, Бенжамена Констана… Особенно ее привлекает творчество Марселя Пруста. «Я поняла, что материя, из которой соткано любое произведение, касающееся человеческого существа, совершенно неограниченна. Если бы я захотела и смогла описать зарождение или исчезновение какого-либо чувства, то пришлось бы потратить на это всю жизнь, миллионы страниц, никогда не приближаясь к поставленной цели, не касаясь самой сути и никогда не имея возможности сказать: «Мне это удалось».

Чтобы подготовиться к сдаче двух экзаменов на степень бакалавра, Франсуаза поступает на курсы Хаттемера, расположенные на улице Лондр в Париже. Это время, когда привлекательность девочек определяется количеством мотороллеров марки «Vespa», ожидавших их у дверей лицея. Это была и эпоха бесконечных дискуссий с Флоранс Маль-ро, дочерью известного писателя, с которой Франсуаза познакомилась на школьной скамье и которая останется ее лучшей подругой до начала третьего тысячелетия.

Экзамен на степень бакалавра состоял из двух частей. В первый год в июле кандидаты сдавали французский язык, иностранные языки и естественные науки, в то время как следующий год был посвящен сдаче экзаменов по философии и другим дисциплинам. Чтобы быть допущенным к устным экзаменам, надо было получить проходной балл на письменных. Студенты, провалившиеся на экзамене, имели возможность пересдать в октябре во время дополнительной сессии. Так случилось и с Франсуазой, которая каждый раз успешно сдавала французский и философию и проваливалась на устных экзаменах. «Устные экзамены проходили не так гладко. Какая промышленность развита в департаменте Вар? Я не знала. Я не смогла также произнести ни одного слова по-английски, а один раз, негодуя на свою собственную беспомощность перед экзаменатором, перешла на язык жестов, пытаясь на пальцах изобразить Макбет. Я угрожала ей кинжалом, со зловещим видом ходила вокруг кафедры, подскакивала в прыжке, перерезала горло невинным детям. Словом, делала, что могла. Преподавательница пришла в ужас и поставила мне три из двадцати баллов». По французскому языку, где она всегда одна из лучших, Франсуаза получила семнадцать баллов из двадцати, написав сочинение на довольно сложную тему «Является ли трагедия неотъемлемой частью жизни?». Так же легко она сдала и философию, с которой познакомилась на занятиях мсье Берро. Франсуаза была одной из его любимых учениц. Ему импонировали ее живость ума, особый подход к философии, можно сказать, с литературным уклоном. Ему казалось, что она отличается не столько глубиной, сколько живостью мысли. Нравственность интересовала ее куда больше, чем философия в чистом виде. Провалив июльскую сессию, Франсуаза вынуждена была проводить летние каникулы в институте Ментенон, нечто вроде подготовительных курсов для сдачи экзаменов на степень бакалавра. Здесь она встретилась со своей подругой Соланж Пинтон из Луиз-де-Беттини. Франсуаза была очень довольна. Она стала проводить время со своим старшим братом Жаком. Здесь же она сблизилась с Вероник Кампион, с которой будет дружить в течение долгих лет.

В октябре 1952 года Франсуаза наконец сдала свой второй экзамен на степень бакалавра благодаря прекрасному сочинению о Б. Паскале и тотчас записалась на подготовительные литературные курсы. Но в Сорбонне лекционные аудитории оказались настолько забиты студентами, что попасть туда было невозможно. Она не столько училась днем, сколько развлекалась ночью. Франсуаза уже почувствовала вкус к праздной жизни. Вместе с братом они бродили по улицам, заходя в бары и погребки на Сен-Жермен-де-Пре. Во второй половине дня она чаще всего курила сигареты и слушала джазовую музыку в клубе «Сен-Жермен-де-Пре», куда вела лестница с угла улиц Сен-Бенуа и Аббе. После войны хозяин заведения, Фредди Шовле, устроил здесь бар, украшенный деревянными отреставрированными качелями, привезенными из Бретани, и установил пианино. Клуб, совладельцами которого изначально были известные актеры с Сен-Жермен-де-Пре Жюльет Греко, Анн-Мари Казалис и Марк Дельниц, славился своими тематическими ночами: «Ночь невинности», «Ночь 1925 года»… Здесь собирались самые знаменитые музыканты афроамериканского происхождения: Дюк Эллингтон, Чарли Паркер, Макс Роч… Иногда Франсуаза покидала этот клуб и отправлялась в другой, под названием «Вье Коломбье», расположенный под театром с тем же названием; здесь можно было встретить Марселя Эме, Орсона Уэллса, Мартин Кароль или Фернанда Леду, которые приходили послушать Клода Лютера.

Небольшая группа — Франсуаза и Жак Куарез, Флоранс Мальро и Вероник Кампион — расширялась изо дня в день. Именно в это время в клубе «Вье Коломбье» хорошенькая девушка Анн Бодуэн, которая готовилась стать художницей, встретилась с Франсуазой. «Я познакомилась с ней в клубе, с ней была Вероник Кампион, которую все называли Веринок, — вспоминает она. — Франсуаза сразу мне очень понравилась: она была очень смешная и отличалась необыкновенной живостью мысли. В моей жизни она заняла очень важное место. Франсуаза тогда писала роман «Здравствуй, грусть!», но ничего мне об этом не рассказывала, наверное, из скромности. Мы часто бывали в одних и тех же местах и даже в Сорбонне оказались в одной аудитории. Одним словом, наш литературный факультет был синонимом праздника. Я была немного застенчива в то время. Тогда она предложила мне познакомиться с ее братом. Как-то Жак пригласил меня вместе провести вечер и угостил потрясающим пуншем с теплым молоком. Он был очень забавный, притягательный, по-мужски красивый и изысканный. У него было такое обаяние, что под него подпадали как женщины, так и мужчины».

Вплоть до своей нелепой смерти Жак Куарез оставался самым дорогим человеком для Франсуазы Саган. Это создавало проблемы многим друзьям, так как брат и сестра всегда действовали заодно. Ради Жака Франсуаза готова была пожертвовать любым мужчиной, то же самое он сделал бы и для нее.

Развлекаясь, посещая ночные клубы, Франсуаза запустила занятия на подготовительных курсах. Вероник Кампи-он по-другому объясняет эту неудачу: «Франсуаза писала книгу и думала, что все и так будет хорошо».

Итак, Саган праздновала окончание курсов со своими друзьями в доме на бульваре Малерб. Вместе с ее одноклассниками пришли Брюно Морель, Луи Нейтон, ее друзья детства, с которыми она переживала тяготы войны в Сен-Марселен, и Ноэль Дюммоляр, молодой дизайнер. «Ноэль, Брюно и я были на свадьбе в Париже, — рассказывает Луи Нейтон. — Скука была ужасная, и тогда Брюно пригласил нас пойти в гости к его знакомой. Ею оказалась Франсуаза. Было около тридцати человек, все приблизительно ее возраста и лишь немногие — постарше. Я был старше ее на десять лет, Вечеринка проходила в доме ее родителей, вот почему все было очень пристойно: пили умеренно. Она была из очень обеспеченной семьи… Мы с Франсуазой сразу понравились друг другу. Тем более что у меня были преимущества. Во мне два метра роста, я играл в регби, умел поддержать разговор, а мой отец был страховым агентом… и потом, я умел ее рассмешить, а это всегда привлекает девушек. Мы больше не расставались, к большому сожалению некоторых снобов, которые тоже были там и считали, что я несколько староват для Франсуазы. К восемнадцати или девятнадцати часам, когда праздник подходил к концу, мы тихонько улизнули от всех, сели в мой «Пежо-203» белого цвета и поехали кататься в Булонский лес. Там мы немного пофлиртовали, а потом я проводил ее до дома, стараясь не вызвать родительского гнева».

Через несколько дней Луи вернулся в Бордо, а Франсуаза осталась в Париже. Она собиралась уехать отдыхать в Оссегор, на испанское побережье. В июне-1953 года Луи получил от нее это первое письмо.

Мой дорогой Луи!

Как хорошо, что ты мне написал. С тех пор, как ты уехал, я брожу по Парижу, как неприкаянная душа. Наш последний вечер был или слишком счастливым, или слишком грустным, скорее грустным. Я вспоминаю твое лицо в легкой дымке, темные деревья и ужасные выстрелы из ружья той ночью. Мы не должны забывать друг друга. Впрочем, я об этом и не думаю. У тебя забавная прическа, почти желтые глаза, ты — красивый, твое имя — Луи, и забыть тебя невозможно.

«Это незнакомое чувство, преследующее меня своей вкрадчивой тоской, я не решаюсь назвать, дать ему прекрасное и торжественное имя — грусть. Это такое всепоглощающее чувство, что я почти стыжусь его, а грусть всегда внушала мне уважение. Прежде я никогда не испытывала ее — я знала скуку, досаду, реже раскаяние. А теперь что-то раздражающее и мягкое, как шелк, обволакивает меня и отчуждает от других»[6]. Так начинается роман «Здравствуй, грусть», героиня которого, Сесиль, — девушка семнадцати лет. У нее нет матери, и она проводит летние каникулы в компании отца, Реймона, и его последней возлюбленной Эльзы Макенбург. На уединенной вилле, на берегу Средиземного моря они мирно живут, пока не появляется Анна Ларсен, подруга умершей матери Сесиль. Красивая, яркая и прямолинейная, она нарушает беззаботное и фривольное существование этого трио. Анна, рассчитывая выйти замуж за Реймона, удаляет Эльзу и тотчас пытается продемонстрировать свою власть над будущей падчерицей: запирает ее в комнате и заставляет перечитывать классические литературные произведения. При этом она не одобряет легкого и чувственного романа Сесиль с юношей по имени Сириль. Сесиль восстает против насилия и продумывает хитроумную стратегию, чтобы избавиться от непрошеной гостьи. В конце концов Анне Ларсен приходится отступить, она уезжает в крайнем раздражении, что оказывается причиной трагедии. На вилле звонит телефон, и все узнают, что Анна погибла в дорожной катастрофе на пути в Эстерель. Вдали от Средиземного моря Сесиль и Реймон не заговаривают об этой трагедии. «Но иногда на рассвете, когда я еще лежу в постели, а на улицах Парижа слышен только шум машин, моя память вдруг подводит меня: передо мной встает лето и все связанные с ним воспоминания. Анна, Анна! Тихо-тихо и долго-долго я повторяю в темноте это имя. И тогда что-то захлестывает меня, и, закрыв глаза, я окликаю это что-то по имени: «Здравствуй, грусть!»[7].

Франсуаза Куарез делала первые наброски этого романа, сидя в кафе Кюжа. Она тогда училась на литературном факультете. Писательница вспоминала, что, как только выдавалась свободная минута или в перерыве между интеллектуальными беседами, шла в кафе, где добродушный хозяин разрешал ей проводить сколько угодно времени, потягивая маленькими глотками безвкусный кофе. Предаваясь праздности и находясь в приподнятом настроении, она писала и бесконечно переписывала всякую чепуху. Но в конце концов ей удалось заполнить «этой чепухой» небольшую синюю тетрадь, в написанном уже начал проявляться смысл. Это были наброски романа «Здравствуй, грусть!». Потом наступило лето и вместе с ним экзамены. Франсуаза их провалила, получив крайне низкие баллы. Осенью у нее уже не будет дополнительной сессий, чтобы восстановиться, во всяком случае, продолжить учебу в аудиториях Сорбонны в ее планы не входило. В июле 1953 года она решила, что, хотя климат в Париже достаточно мягкий, лучше провести время в Оссегоре, где ее родители сняли виллу «Лойла». И она начинает думать только об отдыхе в полосатом купальнике, с распущенными волосами на испанском пляже. Франсуаза Саган регулярно писала из Оссегора письма Луи Нейтону, которого ласково называет «Дорогой». Она сообщала ему все подробности своего пребывания на каникулах: «В половине десятого я ем персик, в одиннадцать часов иду купаться, в два часа принимаюсь за чтение или играю в бридж со всей семьей, в пять часов принимаю ванну, а в семь — аперитив; я также завтракаю, обедаю и ужинаю в привычное время». Из этой переписки стало известно, что каждое утро она ждала прихода почтальона, надеясь, что он принесет ей известие о ее женихе. Но в Оссегоре Саган не задержится: отец отправлялся по делам в Париж, и она решила ехать вместе с ним. Утром 10 августа родители застали ее у лестницы с чемоданом в руках и с выражением решительности на лице. Они были удивлены и обеспокоены: неужели их дочь не боится умереть со скуки в пустом Париже? Они не знают, что она надеется встретить там Луи и планирует закончить роман «Здравствуй, грусть!». И действительно, к концу лета 1953 года книга написана, отпечатана на машинке и закрыта в шкафу в ожидании своего часа.

Пока еще не время показывать, ее издателю! Франсуаза сильно сомневается в достоинствах своего романа! Позже она признается, что даже не осмеливалась перечесть на следующий день то, что написала вчера, настолько она боялась почувствовать себя уязвленной, если это оказалось бы плохо. Она повторяла себе, что может написать гораздо лучше, и ей хотелось все бросить в корзину. Романистка-дилетантка, уже не обучающаяся на литературном факультете, не может быть настоящим писателем. А пока она тщательно исследует клубы Сен-Жермен-де-Пре, танцует, пробует виски и курит слишком много сигарет. Днем она пишет несколько новелл, которые посылает Пьеру Лазареффу, директору ежедневной газеты «Франс суар», но ответа нет. Мари Куарез оставалась единственной читательницей этих коротких историй. «Кики читана мне новеллы, которые она посылала в газеты, — рассказывала она. — Но ни одна из них не была опубликована, тем не менее я была убеждена, что у моей дочери богатое воображение». Франсуаза пыталась также писать стихи, но они навсегда оставили у нее чувство неудовлетворенности. Самая важная встреча, которая определила ее писательскую карьеру, состоялась в октябре 1953 года. Франсуаза Куарез направилась на киностудию «Биллянкур де Булонь», где режиссер Жаклин Одри экранизировала пьесу Жан-Поля Сартра «3а закрытыми дверями». Подруга Сартра и Симоны де Бовуар, Жаклин Одри сблизилась с экзистенциалистами. Однажды, гуляя по Булонскому лесу, Франсуазе удалось проникнуть на съемочную площадку, но на нее тотчас же обрушилась с гневом сама Жаклин Одри, которая велела никого туда не пускать. Но, видя простодушие молоденькой девушки, которая в панике представилась как «мамзель Никто», она сменила гнев на милость и в конце концов разрешила Франсуазе присутствовать на съемках и приходить, когда ей захочется. Вскоре режиссер и его поклонница стали довольно близкими друзьями, и Франсуаза осмелилась спросить у Жаклин ее мнение относительно своей книги «Здравствуй, грусть!» — романа, с лета забытого в ящике стола, с эпиграфом из поэмы Поля Элюара «с небольшими изменениями»:

Восхищенная стилем своей протеже, Жаклин Одри незамедлительно передала рукопись романа своей сестре Колетт, преподавательнице филологических наук в лицее Мольера, чдену редакционного комитета журнала «Там модерн». Последняя также одобрительно высказалась относительно стиля этого небольшого романа. «Больше всего меня поразило необычайное изящество ее стиля. У нее уже была своя собственная манера писать, легкая и безыскусная. Причем такое изящество предполагало необычайную ясность ума», — вспоминает Колетт Одри. Свидание назначено в баре «Бак», находящемся на одноименной улице. Колетт посоветовала молодому автору изменить развязку романа, сделать ее более неопределенной. Когда Реймон и Сесиль узнают о гибели Анны Ларсен в дорожном происшествии, они — а вместе с ними и читатель — не должны знать, был то несчастный случай или самоубийство. На прощание писательница предложила Франсуазе представить роман «Здравствуй, грусть!» сразу в два издательства: «Жюльяр» и «Плон». Начинающий автор внес изменения в концовку повествования и попросил машинистку аккуратно напечатать все сто шестьдесят страниц своего романа с исправлениями в трех экземплярах. На этот раз именно Вероник Кам-пион, которая также не осталась равнодушной к истории Сесиль, выступила в роли доброго ангела и оплатила работу машинистки — двести франков. Роман получил всеобщее одобрение. Так же как и Вероник Кампион, Флоранс Маль-ро, дочери известного писателя, он также понравился. Ее отец скажет о Франсуазе: «В ней есть не только изюминка, но и шарм». В это время Саган часто рассказывала забавную историю — правдивую или чуть приукрашенную, — что она ходила к гадалке на улице Аббе-Гру и та предсказала ей: «Вы напишете книгу, которая пересечет океан».

Она положила каждый экземпляр романа в желтый пакет и написала на них свои данные: «Франсуаза Куарез, проживает по адресу: бульвар Малерб, 167, Карно, 59–61. Родилась 21 июня 1935 года». Вместе с рекомендательным письмом от Колетт Одри 6 января 1954 года она отправила первый экземпляр рукописи в издательство «Жюльяр» на улицу Университе, 30, где ее получила Мари-Луиз Гибаль. Второй экземпляр Франсуаза отдала Мишелю Брутта, секретарю издательства «Плон» на улице Гарансьер. Она решила также попытать счастья в издательстве «Галлимар». Постоянно печатающийся в этом издательстве писатель Реймон Кено счел эту встречу неудачной, о чем сообщил в своем «Журно»: «Я удивился, почему в самом начале карьеры Саган не принесла нам свою рукопись, ведь она была подругой дочери Мальро. Однако Клод Галлимар поправил меня, сказав, что она ее приносила, но потребовала немедленного ответа, и тогда мы (то есть мадам Легль) строго ей возразили: «Что вы себе позволяете? Здесь авторы ждут ответа по три месяца». И Саган ушла со своим романом. Галлимар очень сожалел о происшедшем, наблюдая за успехом романа Саган, и никто никогда больше не обсуждал почему «Здравствуй, грусть!» не был опубликован на улице Себастьен-Ботген». В издательстве «Плон» также сожалели, что у них из рук уплыл роман, ставший бестселлером последнего десятилетия. В свою очередь, Мишель Брутта, прочитав только первую главу романа, тотчас отдал рукопись художественному директору Мишелю Деону, рецензенту издательства «Плон» и литературному обозревателю журнала «Пари-матч». Будущий академик настолько был уверен в успехе романа, что неделю спустя настоятельно рекомендовал прочесть его своему коллеге Шарлю Оренго, о чем тот узнал лишь месяц спустя. В конце концов он разрешил Франсуазе опубликовать роман, если она внесет в него некоторые изменения. Но она на это не согласилась.

Рене Жюльяр — элегантный мужчина. Его легко узнать по толстым стеклам очков в роговой оправе. Он любил женщин, казино, машины, оперу и роскошную жизнь. Ездил на престижной американской машине с шофером или летал на собственном самолете, которым сам же и управлял. Этот денди издательского дела обладал чувством риска и интуицией в делах, и это были две составляющие его успеха. В обязанности его второй жены, Жизель д’Асселли, которая работала вместе с ним, входила организация приемов в их двухэтажной квартире не реже двух раз в неделю, обычно с сентября по декабрь. Это сезон вручения литературных премий, которые оживляли деятельность книжных магазинов и популярных журналистов. Жюльяр и его супруга умело справлялись со своим делом, а с 1946 года даже вступили в конкуренцию с самыми крупными издательскими домами, в частности с Галлимаром.

Рене Жюльяр мог гордиться: его авторы получили не менее пяти премий Ренодо, три премии «Фемина», три премии «Интералье» и три Гонкуровские премии благодаря «Истории одного происшествия» Жан-Жака Готье, «Темных лесов» Жан-Луи Кюртиса и «Сильных мира сего» Мориса Дрю-она. Кроме того, он опекал такие влиятельные журналы, как «Там модерн», «Леттр нувель» и «Кайе Рено-Барро». Его издательская политика ясна. У него не было коллекции классических произведений, и он не брал уже известных авторов. Кроме того, никогда не принимал тех, кто первое свое произведение уже опубликовал в другом издательстве. Он хотел, чтобы его издательство стало домом для начинающих авторов. Жюльяр к тому же еще был очень общительным человеком: он первый создал службу по связям с общественностью, где очень успешно работала Иветт Бессис. «Я создаю рекламу, исключительно чтобы порадовать моих авторов, — говорил он, прекрасно сознавая, что положительный результат может быть достигнут только при личной беседе. — Конечно, реклама способна усилить устную пропаганду, но никогда не будет первопричиной успеха». В методику Рене Жюльяра входила главным образом публикация большого числа новых романов, которые неизменно издавались в белой обложке с зеленой каймой. Так, в период с 1945 по 1956 год он опубликовал более четырехсот новых произведений. Он проводил политику «сачка», которая заключалась в том, чтобы охватить как можно больше новых авторов и, выплатив минимальный гонорар, предоставить им шанс. Отобранные рукописи печатались, как правило, за два месяца. Это происходило в спешке, без особой подготовки. Книги выходили без обложки и в обычном формате. Изданные произведения предлагались в розницу и оптом во все книжные магазины и в то же время представлялись прессе. После этого надо было ждать реакции со стороны критиков и читателей. Если на книгу обращали внимание, с ней начинали заниматься особо, организовывая рекламу и проводя специальную торговую политику. Другие произведения были предоставлены сами себе.

В издательском доме Жюльяра слава о романе Франсуазы Куарез распространилась мгновенно. Едва начав чтение, Пьер Жаве, бывший секретарь Гастона Галлимара, а ныне литературный директор у Жюльяра, отдал распоряжение направить книгу Франсуа Ле Гри с просьбой дать отзыв на это произведение в кратчайшие сроки. На следующий день, 12 января, Франсуа Ле Гри, придирчивый и компетентный критик, положил на стол редактору свою рецензию: «Возможно, что в одном лишь пересказе этого романа уже проявляется определенный шарм, особая притягивающая магия, сотканная одновременно, как вы это увидите, из порочности и невинности. К ней также примешивается чувство снисходительности и горечи к жизни героев, нежности и жестокости. Некоторые страницы книги — это одновременно и поэтическое повествование, и роман, при том что стиль остается неизменным, ни одно слово не звучит фальшиво. Роман, особенно с психологической точки зрения, каким бы смелым он ни был, является безукоризненным, поскольку все пять действующих лиц: Реймон, Сесиль, Анна, Эльза, Си-риль — представляют типичные характеры и надолго останутся в нашей памяти». Затем он продолжает: «У мадемуазель Куарез прекрасное перо, и она умеет им пользоваться, что позволяет нам не обращать внимания на многочисленные неточности, которые необходимо устранить из столь удачного произведения». К тому же критик предложил поменять заглавие книги, заменив как на обложке, так и в тексте «Здравствуй, грусть!» на «Прощай, грусть!».

Теперь очередь Рене Жюльяра заняться этим романом, которому его сотрудники хором поют дифирамбы. У него привычка просматривать рукописи в своей библиотеке, расположенной на третьем этаже улицы Университе, 14, глубокой ночью. Вернувшись со званого ужина с президентом Экономического совета Эмилем Роше, он открыл желтую обложку романа. Вооружившись ручкой, Рене провел за чтением книги всю ночь и убедился, что перед ним блестящее творение. В четыре часа утра его охватила паника. А вдруг кто-то из собратьев по перу уже опередил его… Он схватился за телефон и разослал телеграммы: «Жду вас непременно в своей редакции в 11 часов». Но Франсуаза Куарез после бурной ночи на Сен-Жермен-де-Пре крепко спит по утрам под бдительным оком Жюлии Лафон, получившей строгое указание не будить ее ни под каким предлогом. Теперь издатель будет приспосабливаться к ее распорядку дня.

Следующая встреча была намечена на семнадцать часов, на этот раз в апартаментах самого Рене Жюльяра. Оставалось время лишь на то, чтобы выпить залпом стакан коньяка, побороть свой страх и попросить Флоранс Мальро составить ей компанию. А Вероник Кампион осталась ждать в кафе «Флор». С таким настроением Франсуаза поднялась на третий этаж дома номер 14 по улице Университе. После презентации Рене Жюльяр в течение трех часов беседовал с ней в библиотеке. Он хотел знать, имеет ли этот роман автобиографическую подоплеку или — и он на это надеется — перед ним истинная романистка, наделенная богатым воображением. В первый раз в своей жизни Франсуаза блестяще сдает устный экзамен. Остается лишь договориться об условиях контракта. Перед уходом он предложил этому чудо-ребенку аванс. — Двадцать пять тысяч франков! — наугад говорит Франсуаза.

— Вы получите вдвое больше! — отвечает издатель.

В кафе «Флор», где, сидя в соломенном кресле, сгорала от нетерпения Вероник Кампион, ворвалась девушка с растрепанными волосами, вне себя от радости, полная решимости отметить знаменательное событие. В этот день домой, на бульвар Малерб, она вернулась чуть позже обычного, слегка опьяненная своей радостью. Слова больше обычного теснились у нее на языке, ведь ей нужно было сказать, что она «стала писательницей» и что «папе нужно подписать контракт». Отец, еще не ознакомившись с документом, разразился смехом, а Мари спустила свою дочь на землю, наказывая ей впредь являться вовремя на ужин, а теперь пойти причесаться и помыть руки перед едой. Наконец отец согласился подписать контракт — при условии, что она возьмет себе псевдоним. «Мой отец давал замечательные советы, — скажет потом Франсуаза Саган. — Когда он прочитал рукопись романа «Здравствуй, грусть!», то первый попросил меня взять псевдоним. Он сказал, что это миленькая книжица, но в телефонном справочнике только одна фамилия Куарез. Я была счастлива, что мне удалось отыскать псевдоним в произведениях Пруста. Саган, Саган, этот псевдоним все время приносил мне счастье. Здорово, правда?» 21 января 1954 года контракт был подписан.

Рене Жюльяр издал роман «Здравствуй, грусть!» тиражом 4500 экземпляров, для рекламы он опубликовал портрет автора, чтобы подчеркнуть ее юный возраст, и дал подзаголовок — «Дьявол в сердце», имея в виду роман Реймона Радиге «Дьявол во плоти», который имел шумный скандальный успех в свое время. Роман поступил в книжные магазины 15 марта. Рене Жюльяр персонально занялся романом «Здравствуй, грусть!», поскольку надеялся на верный успех. По его подсчетам, он должен был продать минимум 20 тысяч экземпляров. В первые три недели ничего особенного не произошло, но очень скоро магазины получили новые заказы. Рене Жюльяр и Пьер Жаве, находившиеся в отпуске, поручили Роланде Прета сделать дополнительный тираж в 3 тысячи экземпляров. Этого оказалось явно недостаточно, и многие книжные магазины Франции заказали партии по 300 экземпляров. Вернувшись в Париж, Рене Жюльяр принял решение напечатать еще 20 тысяч. Но это лишь начало. 1 мая было продано 8 тысяч экземпляров, в сентябре — 45 тысяч, 100 тысяч в октябре и 200 тысяч под Рождество. Информация, передаваемая из уст в уста, сделала свое дело, причем говорили, что у книги плохая слава и девушки читают ее тайком от матерей.

Весной 1954 года, когда в средствах массовой информации освещается исключительно речь аббата Пьера в Национальном собрании, появились первые рецензии на роман «Здравствуй, грусть!». Под первой статьей — имя Мишеля Деона, с которым встречается Франсуаза Саган после расставания с Луи Нейтоном. «До этого у Франсуазы были интимные отношения с поклонниками, — вспоминает Вероник Кампион. — С Деоном все по-другому. Он старше ее. У него респектабельный вид. И потом, они оба любят литературу… Этому роману было суждено продлиться целый год». Будущий академик открыл свою колонку в «Пари-матч», еженедельнике, возглавляемом Жоржем Бельмоном. Она называется «Здравствуй, грусть!», роман восемнадцатилетней писательницы». «Родилась романистка высшего класса, — пишет он, — быть может, новая Колетт, если судить по достоинствам первого романа. Критика будет ждать с нетерпением второго романа Франсуазы». Вот мнение Поль-Андре Десора, журналиста из ежедневника «Комба»: «…ее роман достаточно короткий, правильно построенный, написан четким и ясным языком, где есть некоторые неправильности и обиходные прилагательные, хотя они таковыми не воспринимаются, где рассуждения и диалоги порой проникнуты мягким юмором, без недомолвок. Здесь нет ни явных неудач, ни неожиданных откровений, которые иногда встречаются у начинающих писателей. Ведь им всегда есть что сказать. Франсуазе Саган не надо много говорить. Она прекрасно знает, чего хочет. Как и ее героиня, она с радостью от крыла для себя простоту человеческих отношений и искусство управлять другими. Она смогла использовать это открытие наилучшим образом. Говорю об этом без всякой иронии». Первым, кто поставил Франсуазу в сложное положение, был Эрве Базен, который в журнале «Информасьон» задался вопросом: «Это падающая звезда или новое чудо?» «У Франсуазы Саган четкий, прозрачный стиль, она рисует образ, оставаясь при этом очень экономной в средствах, — пишет он. — У нее чистый язык, без срывов, ее диалоги точны, конструкции обтекаемы. Небольшой недостаток: она слишком привержена к прошлому, к некой неопределенности, иногда к монотонности, которая слегка раздражает… Конечно, можно было бы найти и другие небольшие неточности. Но зачем! Она только начинает писать, обладая главной способностью прозорливостью, и при помощи немногих слов заставляет трепетать кисть художника». Повсюду шло обсуждение достоинств и недостатков романа «Здравствуй, грусть!», причем Франсуазе Саган никогда не предоставляется слово — публика о ней не знала ровным счетом ничего. Пьер Десгроп первым задал вопрос о глубинном смысле ее романа в радиорубрике «Пятичасовое рандеву». Франсуаза Саган с «сожалением» рассказывала о Сорбонне и заключила: этот роман позволил ей доказать, что она не «полная идиотка». Расспросив о причинах написания книги, Пьер Десгроп задал традиционный вопрос, не является ли книга автобиографичной, а если нет, то «как пришла вам идея написать этот роман?». Франсуаза парировала: «Не знаю как. Это что-то вроде борьбы порядка с беспорядком, а потом все получилось само собой по мере написания книги».

Конец мая, члены комитета «Премии критиков» (первым лауреатом которой был Альбер Камю) собрались на обсуждение. Среди них Эмиль Анрио, член Французской академии, Габриэль Марсель, мадам Доминик Ори, Марсель Арлан, Жорж Батай, Морис Бланшо, Жан Бланза, Роже Кайуа, Анри Клюар, Жан Гренье, Арман Хуг, Робер Кантер, Робер Кемп, Тьерри Монье, Морис Надо и Жан Подан. Франсуаза Саган еще долго будет тосковать по эпохе, когда существовала такая доблестная плеяда журналистов высочайшего уровня. «Когда я только дебютировала в литературе, влиятельные критики Франции, среди которых были Эмиль Анрио, Робер Кемп, Андре Руссо, Робер Кантер, писали свои статьи по поводу той или иной книги, но ничего не говорили о себе. Трудно было сказать, с каким настроением они брались за эту работу и в каких условиях они ее читали. Они лишь объективно излагали свое мнение. Они говорили об интриге, о персонажах, о нравственности, о стиле». В ходе первых туров предварительного голосования относительно присуждения этой премии в 1954 году разгорелись довольно оживленные дискуссии. Сначала мнение складывалось в пользу Поля-Андре Лесора и его романа «Ветер гуляет, где захочет» («Le vent souffle ou il veut»). Потом прозвучало имя Жана Габриеса, автора «Святого Якова» («Saint-Jacob»). Также выдвигались на номинацию Ив Бонфуа за сборник стихов, Андре Дотель и Жан Гиттон. Однако эти предложения в конце концов были отвергнуты, и очень скоро жюри раскололось на два лагеря. Первый (в который входили Жан Полан и Марсель Арлан) страстно защищали реалистический роман Одиберти «Сады и реки» («Les Jardins et les Fleuves»), действие которого разворачивалось в авангардистском театре. Сторонники этого лагеря заявляли, что премия поможет этому плодовитому писателю расширить аудиторию читателей, которых насчитывается не более сотни. Габриэль Марсель так же страстно защищал роман Саган, хотя и с оговоркой: «Меня смущает только то, что книга может нанести фатальный удар по репутации молодой французской девушки в глазах иностранных читателей». Габриэлю Марселю удалось убедить большинство своих коллег, поскольку только после четырех дней голосования, 25 мая, премия присуждена Франсуазе Саган за роман «Здравствуй, грусть!» восемью голосами против шести, которые поллер-живали Одиберти. Таким образом, она стала следующим лауреатом этой премии после Пьера Гаскара, которому эта награда принесла удачу, поскольку в том же году он получил и Гонкуровскую премию. Направляясь за своим денежным вознаграждением в 100 тысяч франков, Франсуаза Саган одновременно чувствовала возбуждение и волнение. Иветт Бес-сис и Рене Жюльяр присутствовали в первый раз при конфронтации между молодым автором и маститыми критиками, которые столько говорили о Саган в последнее время.

В последующие дни те же критики аргументировали свой выбор в газетах. «Присуждая данную премию, — отмечает Эмиль Анрио, — с перевесом в два голоса мадемуазель Франсуазе Саган за роман «Здравствуй, грусть!», литературные критики, собравшиеся вчера в жюри, пришли к единому мнению относительно таланта начинающей писательницы. Но не для того, чтобы рекомендовать для прочтения широкой публике эту книгу, персонажи которой попирают принципы человеческой морали и где талантливой рукой выписан образ чудовища. «Здравствуй, грусть!» — это небольшой шедевр цинизма и жестокости». Затем свое мнение по поводу награжденного романа высказал главный редактор «Ну-вель ревю франсез» Марсель Арлан: «Что-то от Клодин, что-то от Родиге (едва заметное сходство), некоторая вольность синтаксиса и орфографии, вероятно, молодой автор желает показать, что за плечами у нее лицей. Словом, все на своих местах; ничто не режет уха. Но сколько критиков, причем самых известных (имею в виду Робера Кемпа, Эмиля Анрио и Габриэля Марселя), поддались очарованию этого произведения! Это полный успех». На страницах «Фигаро литгерэр» Андре Руссо набросал трогательный портрет молодой романистки: «Франсуаза Саган — одна из тех девушек, что свободно ходят по земле мужчин, бросив на них проницательный и быстрый взгляд, за долю секунды могут определить накал их страсти, беспокойства или ненависти. Во времена их прабабушек про них бы сказали, что они не робкого десятка. Они опередили на десять лет, а может, на жизнь, целое поколение невинных девушек. Ведь им хочется все знать и все рассказать. Вероятно, это и делает Франсуаза Саган, если только она не прирожденная писательница. Показывая своих героев, она воплощает в жизнь эту способность сказать все и детально проанализировать сказанное». В прессе прослеживалась определенная преемственность: появление новой звезды в литературе, Колетт, происходит в год смерти Жорж Санд, а восхождение Франсуазы Саган совпадает с кончиной Колетт. Франсуазу Саган сравнивали также с Шарлоттой Бронте в связи с романом «Грозовой перевал» или с Лакло, автором «Опасных связей».

Однако роман «Здравствуй, грусть!» никогда бы не побил всех рекордов скандальной славы, не опубликуй Франсуа Мориак в газете «Фигаро» от 1 июня 1954 года свою статью «Последняя цена»: «Вот пример присуждения «Премия критиков» прелестному чудовищу восемнадцати лет на прошлой неделе. Ошиблось ли жюри, присудив награду этой жестокой книге? С этим я не соглашусь. Литературные достоинства здесь проявляются с первой страницы и сомнению не подлежат, Франсуа Мориак ни разу не называет имени Франсуазы Саган, словно она уже достаточно известна и читатели могут узнать писательницу по перифразам: «прелестное чудовище восемнадцати лет», «очень способная девушка» или «ужасная девушка».

Некоторое время спустя после выхода этой статьи, которая, безусловно, добавила популярности книге, Саган и Мориак оказались за одним столом на ужине, организованном Рене Жюльяром, где присутствовала вся литературная элита. Гости, собравшиеся на катере, с любопытством ожидали этой встречи, которая, по слухам, могла наделать много шума. В этот вечер Жерар Мург все время находился рядом, он готов был в любой момент броситься на помощь. «Они непринужденно беседовали, — рассказывает он. — Мориак сразу заметил робость и напряженность Франсуазы, так же как и ее внутреннюю силу: она говорила с ним на одном языке. Конечно, с некоторым акцентом, но непринужденным, я бы сказал, освобожденным от оков христианства, таким, каким он его понимал и исповедовал. — Но то живейшее внимание, которое она проявляла к людям, окружавшим ее, способность за один миг определить их сущность и своеобразие, были присущи только ей. Поистине то была удивительная встреча».

Давая интервью Пьеру Десгропу, Франсуаза Саган сформулировала лучше любого критика замысел своего романа: это борьба между порядком и беспорядком. Но общественное мнение не хотело ее слышать. Сесиль, главная героиня романа, восемнадцатилетняя девушка, живущая свободной сексуальной жизнью, находящая в этом удовольствие и никем за это не наказанная, воспринималась как скандальная и безнравственная натура. «Я охотно повторяла парадоксы, — заявляет героиня романа, — вроде фразы Оскара Уайльда: «Грех — это единственный яркий мазок, сохранившийся на полотне современной жизни». Я уверовала в эти слова, думаю, куда более безоговорочно, чем если бы применяла их на практике. Я считала, что моя жизнь должна строиться на этом девизе, вдохновляться им, рождаться из него как некий штамп наизнанку. Я не хотела принимать в расчет пустоты существования, его переменчивость, добрые повседневные чувства. В идеале я рисовала себе жизнь как сплошную цепь низостей и подлостей»[9]. Но теперь из-за Сесиль пальцем показывают на Франсуазу Саган. Романистка, признавшаяся много лет спустя, что никогда до конца не понимала причины этого скандала, не могла долго оставаться в неведении относительно жарких дебатов, которые вызывала ее героиня. 17 марта, через два дня после выхода книги, она инкогнито отправилась в книжный магазин на бульваре Сен-Жермен, чтобы купить свой собственный роман. Продавщица, протягивая ей книгу, спрятанную за прилавком, настойчиво советует ей не читать это произведение, думая, вероятно, что перед ней маленькая бесстыдница.

Вскоре, как предсказала гадалка, к книге пришла мировая слава (она переведена на 21 язык). Но к этому примешивалось и всеобщее возмущение. В Испании и Португалии она была запрещена. Позже, в январе 1958 года, в Варшаве Леон Кружковский, председатель Комиссии по делам культуры, заявил, что романы Франсуазы Саган наносят вред. И добавил, что, несмотря на огромную популярность в Польше, их публикация — неверный шаг со стороны издательств. В то же время в ЮАР правительство опубликовало список из трех тысяч запрещенных книг. Среди них произведения Ги де Мопассана, Эмиля Золя, Теннесси Уильямса и Франсуазы Саган. Владение этими книгами или их продажа могли повлечь штраф или тюремное заключение на срок от пяти до двенадцати лет. В Риме в мае 1958 года в еженедельнике Ватикана «Лоссерваторе дела доменика» можно было прочитать такие строки: «Романы Франсуазы Саган — это яд, и их нужно держать подальше от молодежи.

Весьма досадно, что ее персонажи полностью лишены всякой морали».

Романистка получила множество оскорбительных писем. Дома, на бульваре Малерб, тоже не все было гладко. «Мои родители кое-как мирились с отзвуками моей славы, наблюдая, как этот снежный ком превращается в лавину, а я не способна ее избежать», — рассказывает она. Телефон звонил не умолкая. Мари Куарез трудно было себе представить, что Франсуаза Саган, которую то и дело спрашивали по телефону, и есть ее младшая дочь. Но такая ситуация явилась и причиной некоторых сложностей. Обычно Кики принимала журналистов у себя дома. Однажды ее мать, спрятавшись за дверью, наблюдала за беседой дочери с критиком, который так же заикался, как и Франсуаза. Эта встреча заставила ее плакать от смеха. Что до Пьера Куареза, то он чувствовал себя в своей тарелке в этой суете, которая нарушила монотонность буржуазного существования. В «Компани женераль д’электрисите» он расхаживал с романами «Здравствуй, грусть!» под мышкой и щедро одаривал ими своих коллег.

Франсуаза Саган, столь талантливо выразившая стремление французских девушек послевоенной эпохи к независимости, стала центральной фигурой своего поколения. Как воспринимала она свою славу, такую молниеносную и головокружительную? Осознавала ли она ее? Ей не раз задавали этот вопрос, и она всегда давала противоречивые ответы.

В 1955 году, в разгар публикаций, Франсуаза была настроена оптимистически, а свой успех рассматривала как удачу: «Не знаю почему, но очень трудно говорить об удаче. Тем не менее я с ней довольно хорошо знакома, ведь она пришла ко мне уже год тому назад и с тех пор не оставляла. Конечно, я говорю о славе вызывающей и чрезмерной, когда тебя приветствуют, выкрикивая твое имя. У моей славы свои особенности. Я думаю прежде всего о моих читателях, и это для меня самое важное».

Год спустя в ее интервью еженедельнику «Экспресс» прозвучит больше горечи. Стоит лишь задуматься над советами, которые Саган дает начинающим авторам, и становится понятным, как она жила все это время: «Вы станете очень уязвимы… О вас, о вашей жизни и о ваших похождениях могут сказать все. Вас будут сравнивать с великими писателями, которые на самом деле никому не известны. Вам скажут также, что вашу книгу вы написали не сами». И вывод: «Короче, если можете, уезжайте в деревню».

В одной работе, «Плюсы и минусы Франсуазы Саган», опубликованной в 1958 году, Беатрикс Бек размышляет: «Некоторые считают, что мода на романы Франсуазы — это скандальный успех. Это означает, что они их не читали или не читали ничего, кроме них. Быть в шоке от ее романов — значит быть олицетворением несправедливости и лицемерия, а ведь история, описанная в ее книге, совершенно нормальная, обыденная и здравая. Да, именно здравая. Что удивительного в том, что девушка, живущая одна с отцом, пытается помешать ему жениться во второй раз? Таков сюжет романа «Здравствуй, грусть!»… Этот напиток не обжигающий и не ледяной, не горький и не безвкусный — это освежающий оранжад. Напиток, который пьют все».

15 июня 1955 года, после столь тяжелого и бурного путешествия по Америке, Франсуаза Саган вновь с восхищением любуется Эйфелевой башней. От этой поездки, целью которой была реклама романа, у нее остались неоднозначные воспоминания: «Мою книгу использовали как могли: в кино, в театре… Она превратилась в настоящий станок для печатания денег». Освободившись от назойливой прессы и светских условностей, романистка почти сразу покинула Париж, чтобы закончить роман, который начала еще до поездки за океан. В сопровождении брата, Жака Куареза, Франсуаза Саган села за руль своего всемогущего «Ягуара X 440» и выехала на национальное шоссе-7 в направлении Сен-Тропеза. В 50-х годах в порту царила полная безмятежность. Средиземноморские селения еще сохраняли свой шарм: пожилые дамы вязали, сидя рядом друг с другом, в ожидании возвращения рыбаков.

Добравшись до места в рекордно короткое время, брат и сестра занялись поиском виллы, которую можно было бы снять. Они обошли около десятка, пока их взгляд не остановился на большой четырехэтажной постройке, ближе всего расположенной к порту Ла-Понш. «Заговорщики» быстро сменили свою городскую одежду на спортивные туфли, шорты, просторные рубашки, которые носили в этой местности — все это было куплено в магазине на площади у Вашона. Очень быстро у них появились новые привычки. Каждое утро Франсуаза и Жак пили кофе в «Эскале», мрачном месте, где «пахнет древесиной, инсектицидами и лимонадом», его содержала старуха Мало. В полдень, в час аперитива, они чаще всего отправлялись на залитую солнцем террасу гостиницы «Понш». Франсуаза Саган стала завсегдатаем этого заведения, хозяева которого супруги Альбер и Марго Барбье всегда будут оставлять за ней номер 22 с террасой. Здесь посетители иногда могут видеть Бориса Виана, пишущего, глядя на море, или Пабло Пикассо, сидящего перед стаканчиком анисовой водки. Они заметят и Франсуазу Саган, играющую на пианино с Жюльет Греко или активно участвующую в обсуждении карточной игры в кункен и до утра делающую ставки на фасолинках. Франсуаза Саган, такая же любительница шуток, как и ее отец, организовала здесь в 1960 году конференцию по пчеловодству с Жан-Клодом Мерлем. О мероприятии объявлено в местной прессе со всей серьезностью, и стены Сен-Тропеза украшали афиши. Таким образом, в назначенный срок собрался полный зал. Писательница пришла со своими друзьями, все они были одеты в костюмы пчел — полосатые черно-желтые купальники, купленные в магазинчике «Шоз». Франсуаза произнесла тридцатиминутную экстравагантную и смешную речь о королеве пчел. Но ее шарм не подействовал, юмор показался грубоватым, и пчеловоды, ворча, покинули помещение.

В гостинице «Понш» все были удивлены этими парижанами-выдумщиками. Ходили слухи, что Брижит Бардо прогуливалась обнаженная по коридорам во время съемок фильма Роже Вадима «И Бог создал женщину». Смерть этого режиссера в феврале 2000 года повергла Саган в глубокую печаль. «Это была эпоха Сен-Тропеза, — скажет она. — Мы шли по пустому селению. Какое-то бистро было открыто, и мы в 6 часов утра ели круассаны. Каждый день, проходя мимо, мы присутствовали на съемках фильма. Бардо и Трентиньян уединялись на далеком пляже. Вадим с Кристианом Марканом присоединялись к нашей компании, там были Бернар Франк, Флоранс Мальро, Александр Астрюк, Аннабель и многие другие. Вадим был раскован и любил тратить деньги почти так же, как и я. Он обожал женщин, его радовали победы над ними. Он умел нравиться, но не придавал сексу особого значения».

Франсуаза Саган и Брижит Бардо встретились как раз в Сен-Тропезе. Это было ранним утром на небольшом пляже, каждая гуляла со своей собакой. Обе женщины имели шумный успех у публики приблизительно в одно и то же время: Франсуаза Саган в 1954 году с выходом романа «Здравствуй, грусть!», а Брижит Бардо — два года спустя с появлением на экранах фильма Роже Вадима «И Бог создал женщину», который тоже вызвал огромный скандал. Встретившись тем утром на пляже, они узнали друг друга и обменялись несколькими словами, не более того. — обе были очень застенчивы. Франсуаза Саган скажет потом, что была поражена скромностью актрисы, ей запомнились ее роскошные волосы. Брижит Бардо, в свою очередь, призналась, что писательница, чей стиль ей явно нравился, «засела у нее в голове». Это означало, что она восхищена ее незаурядными умственными способностями. Посещая одни и те же места, встречаясь с одними и теми же людьми, они всегда будут держать дистанцию. Тем не менее когда в 1974 году Брижит Бардо, которая уже распрощалась с кино, приехала праздновать свое сорокалетие в «Клуб 55» в Сен-Тропезе, то она пожелала видеть в кругу своих друзей Франсуазу Саган. В тот раз они долго беседовали, обсуждая статью, заказанную писательнице редакцией журнала «Жур де Франс»;

Франсуаза Саган: В сущности, мы обе очень разумные женщины. Возможно, потому, что у нас буржуазное воспитание?

Брижит Бардо: Верно, я знаю, что я разумная. Иногда мне кажется, что такая непринужденность может казаться несколько странной, но ничего не поделаешь, я такая, какая есть. Одного не пойму: зачем медленно стареть? Лучше сразу покончить жизнь самоубийством. Наркотики — это медленная смерть и полная зависимость, а я не выношу никакого рабства, кроме любви… Я люблю любовь мужчины, которому нравлюсь.

Франсуаза Саган: Я тоже, а нам действительно по 40 лет?

Брижит Бардо: Да, и в сорок лет мы остаемся такими же!

Год спустя результатом этого диалога станет появление иллюстрированной книги «История Брижит Бардо, написанная Франсуазой Саган, с фотографиями Жислена Дюс-сара». «В 1954 году была мода на добродетель, а Брижит никогда такой не была, — отмечает писательница. — В 1975 году надо было быть непристойной, а Бардо не такая. Ей неизвестны эти два слова. Как всякое разумное животное, она лишена связей с христианской цивилизацией и ее табу, в то же время она их не нарушает и не испытывает к ним ненависти. Брижит Бардо — это женщина, которой было хорошо в теплом Средиземном море двадцать лет назад. Так же хорошо она чувствует себя там и сейчас».

Этим летом Франсуаза Саган и Жак Куарез вновь оказались в кругу друзей, которых называли «кланом Саган». Это выражение, часто употреблявшееся в то время, не очень нравилось писательнице. «Два основных качества, которые я требую от друзей, — это чувство юмора и полная бескорыстность. Юмор означает наличие ума и отсутствие претензий, а бескорыстность — это великодушие и доброта». Жюльет Греко пыталась найти точки соприкосновения между всеми людьми, что вращались вокруг Франсуазы Саган: «Быть может, это интерес к игре, смеху, шутке и ко всему, что в ней есть прекрасного и по-детски наивного». К прежним постоянным друзьям, таким, как Брюно Морель, Флоранс Мальро, Вероник Кампион, после появления романа «Здравствуй, грусть!» прибавились новые: писатель Бернар Франк, композитор Мишель Мань, манекенщица Аннабель Швоб де Люре и ее будущий супруг Бернар Бюффе, Жюльет Греко, Роже Вадим, Кристиан Маркан и Жак Шаэо. На фотографиях, сделанных в Сен-Тропезе, за столом Франсуазы Саган мы видим и случайных гостей: журналистку Мадлен Шапсаль и певца Шарля Азнавура. Его ум, своеобразие личности, одновременно харизматической и доступной, его известность и великодушие притягивали многих людей, искренность которых будет потом проверена временем. В компании Жак Куарез пользовался непререкаемым авторитетом. Вот уж настоящая душа общества! Именно он придумал на пляжах Сен-Тропеза вести настоящую войну йогуртами. Все началось с невинного броска этого молочного продукта, а закончилось повальным увлечением с последующим коллективным купанием в море. Юную Анн Бодуэн все время видели с Жаком, и на праздниках, и во время путешествий. «Мы были, — вспоминает она, — на танцах у Кастель в Париже, и вдруг кто-то из нас предложил поехать в Сен-Тропез, вот так, без причины, посреди ночи. У меня была «альфа», а у Жака Куареза «ламборгини». Он мне сказал: «Ты едешь за мной, если я удваиваю скорость, ты — тоже». Мы ехали по национальному шоссе-7, затем остановились в гостинице «Понш», но спали очень мало, во всяком случае, ночью, потому что заезжали во все ночные клубы: к Гилену, в Эскинад… Это был большой праздник, многие выпивали, и немало. Что до меня, то я пила, чтобы прогнать страх. Франсуаза была очень впечатлительна, гораздо выше многих в интеллектуальном плане. Ей хотелось быть в окружении людей, которые всегда могут дать достойный ответ». Анн Бодуэн навсегда останется верным другом Жака Куареза до самой его смерти 21 сентября 1989 года. Она рассказывала о своем друге, немного смешном и очень обаятельном: «Однажды, в день своего рождения, я организовала большой праздник в одной из летних резиденций нашего замка под Парижем. Помню, Жак въехал в дом на машине и разбил стеклянные двери. В другой раз одна пара, наши друзья, поехала на выходные в романтическое путешествие. Жак нанял вертолет и полетел за ними, сбрасывая им небольшие мешочки, на которых было написано: «Желаю успеха!».

В «клане Саган» Бернар Франк занимал привилегированное положение. «Мы дружили домами, и единственное, что нас разделяло, — это уходящее время», — говорила романистка. Об их дружбе ходили легенды, что позволило автору «Крыс» высказать следующую мысль: «Франсуаза Саган и я — это почти такая же пара, как Жан-Поль Сартр и Симона де Бовуар». В 1954 году, на коктейле, организованном издательством «Деноэль» на улице Амели Флоранс, Мальро представила их друг другу, и Франсуаза Саган тотчас же подпала под его обаяние: «Это был молодой человек с взъерошенными волосами, густыми бровями, приятным голосом и красивыми руками. Он иронически отнесся к малышке Саган, которую, однако, почти никогда не покидал, за исключением некоторых любовных похождений, как, впрочем, и она». Как и большинство французов, Бернар Франк прочитал роман «Здравствуй, грусть!» до того, как познакомился с его автором. Книга ему понравилась, но он совершенно не ожидал, что она вызовет такой скандал. Встретившись с молоденькой девушкой со светлыми волосами, он был очарован. Но не ее известностью, а умением водить машину, чего сам не умел. Перебросившись с ней парой фраз на коктейле, он подумал, что с этим непослушным ребенком совсем не должно быть скучно. Он переждал несколько месяцев, а потом нашел повод и позвонил ей. Он сообщил Франсуазе, что собирается возродить «Ревю бланш», и предложил ей сотрудничество. Она ответила: «Ну если хотите!» Проект очень быстро провалился, но ознаменовал начало большой дружбы. Потом она скажет, что из всех друзей он «самый умный, самый гениальный и самый утомительный». И добавит: «Для меня он один из самых талантливых авторов своего поколения». Вероятно, Бернар Франк всегда завидовал Саган из-за колоссальных тиражей ее книг и из-за того «капитала симпатии», которой она пользовалась у публики. «Мне казалось замечательным, что писатель может стать звездой, — говорил он. — В наше время в литературе есть две звезды, очень близкие во временном отношении, — это Сартр и Саган». Писательница, со своей стороны, была благодарна Франку за возможность вращаться в его литературном окружении.

Помимо дружбы с Бернаром Франком и определенной нежности к Мишелю Деону и Франсуа Мориаку, Франсуаза Саган редко встречалась с представителями интеллигенции. Ужины и литературные коктейли наводили на нее скуку. Если она иногда и посещала их, то всегда с недовольным выражением на лице. Так же как и Симона де Бовуар, она сторонилась своих собратьев по перу. В своей автобиографии, в главе «Сила вещей», Франсуаза признавалась: «Мне очень нравился легкий юмор Симоны, ее способность не обращать на многое внимание, не манерничать. Каждый раз, расставаясь с ней, я давала себе обещание: уж в следующий раз мы поговорим по душам, но этого не получалось, и я не знаю почему. Поскольку она любила недомолвки, аллюзии, намеки, не доканчивала фразы, мне казалось неловким говорить законченными предложениями, но, с другой стороны, я не умела останавливаться посреди разговора и в конце концов терялась. Она заставляла меня робеть, как заставляют меня робеть дети, некоторые подростки и все люди, которые используют язык иначе, чем я».

Что касается Жан-Поля Сартра, то Франсуаза скажет о нем: «С ним все совсем по-другому». Она считает, что романисты слишком часто имеют склонность замыкаться на самих себе. Сартр был лишен этого недостатка. Она встретилась с автором «При закрытых дверях» в конце 50-х. Саган вспоминает о том дне, когда, чуть смущенные, они повстречались у гостиницы на улице Вавен. Действительно, и он, и она были не одни. В тот же вечер они вместе ужинали со своими официальными спутниками: Жан-Поль Сартр с Кастор, а Саган — с Ги Шеллером, своим первым мужем. Потом прошло двадцать лет, но они не искали встреч. И вот в 1979 году по случаю семидесятичетырехлетия философа — Сартр и Саган родились в один день, 21 июня, с разницей в тридцать лет — она написала «Признание в любви Жан-Полю Сартру» и хотела прочитать его своему кумиру до публикации в «Матен де Пари» и в журнале «Эгоист», где главным редактором работала ее подруга Николь Вис-няк. Содержание письма сводилось к нескольким строчкам: «В этом безумном, бесчеловечном и прогнившем веке Вы были и остаетесь умным, нежным и неподкупным. Пусть же вам воздастся по заслугам».

Жан-Поль Сартр, к концу жизни почти окончательно потерявший зрение, попросил прочесть ему это письмо и тотчас пригласил Франсуазу Саган вместе пообедать. Ему очень хотелось ее поблагодарить. Она заехала за ним на бульвар Эдгар-Кине, где он жил, и рука об руку они отправились в «Клозери де Лила». «Вы знаете, — сказал он ей, — мне прочитали ваше письмо о любви один раз. Оно мне очень понравилось. Но как мне попросить прочитать его еще раз, чтобы я мог насладиться всеми вашими комплиментами?» Романистка решила сделать запись письма, на что у нее ушло шесть часов — так сильно она заикалась. Пожилой писатель признался, что слушает его время от времени, особенно по вечерам, когда у него неважное настроение.

С этого момента и до кончины Сартра они будут встречаться за ужином каждые десять дней. Он будет ждать ее в назначенный срок в своих апартаментах в шерстяном пальто на плечах. Саган вспоминает, что тайком приносила ему виски и деликатно, с большим почтением резала ему мясо я тарелке Он говорил: «Вы, верно, очень любезная, прядав? Это хороший знак. Умные люди всегда любезны». Ему нравилось проводить время со своей поклонницей, так как она никогда не говорила об их личных отношениях. Он считал, что их беседы похожи на разговоры двух путешественников, встретившихся на платформе вокзала. «Мы говорили о жизни, о любви, — вспоминает писательница. — Главным образом о женщинах. По сути, мы говорили ни о чем: ни о моих книгах, ни о его — мы болтали о пустяках, и это было весело». Отец Франсуазы скончался как раз в то время, когда начиналась дружба с Сартром. Философ принял эстафету. А потом Жан-Поль Сартр тоже умер. «Я шла на его похороны и не могла в это поверить», — признавалась потом Франсуаза Саган.

Среди представителей интеллигенции она выделяла Жака Шазо, который был душой их компании и верным другом Саган до конца своих дней. Он скончался 13 июля 1993 года. Ему было 65 лет. Потрясенная его смертью, романистка с горечью сказала: «Я не верю ни в загробную жизнь, ни в перевоплощение душ, я атеистка с четырнадцати лет, но не могу поверить, что никогда больше не увижу моих друзей. Воспоминания неожиданно подкатывают к горлу, и ты оказываешься у какой-то стены с закрытыми глазами, шепча то одно имя, то другое». Жак Шазо, бывший танцор номер один «Опера-Комик» позировал скульптору Джиа-кометти, а потом стал натурщиком у Бернара Бюффе. У него была репутация самого настоящего парижанина из всех парижан, это был очень светский человек, и у него был очень изысканный круг общения: Роже Вадим и Брижит Бардо, Коко Шанель и Ив-Сен Лоран, Мелина Меркури и Мишель Морган и другие, причем это были верные друзья. Создатель «Мари-Шанталь», неотразимый и жеманный, он был настоящим денди, человеком со вкусом и с незаурядным умом. Франсуа Мориак говорил, что он восхищен «молодостью его сердца, ума и талантом блистать». В жизни Жака Шазо Франсуаза Саган всегда занимала особое место. «Говорить о ней для меня практически невозможно, — отмечает он в своей записной книжке. — Это женщина, которой я восхищаюсь и которую люблю больше всех на свете». Для Франсуазы Саган Жак Шазо, бесспорно, «самый забавный человек в Париже». В одной из своих книг-воспоминаний она посвятила целую главу смеху, и речь там шла именно о нем: «Это человек, который в сорок лет заставил меня плакать от смеха. В его юморе есть экстравагантность, мнимый здравый смысл, воображение, чувство смешного вкупе с истинным отсутствием поиска глубинного смысла, что превращает его шутки не только в уморительные, но и поднимающие настроение: у вас становится легче на сердце оттого, что вы так хорошо посмеялись». Как и с Бернаром Франком, так и с Жаком Шазо Франсуаза Саган поддерживала дружеские отношения в течение многих лет. «Это были отношения редкого качества, — сознается Жак Шазо, — то была настоящая привязанность. Одновременно у меня были кое-какие похождения с мужчинами, но между нами не было никакой ревности, никакого чувства собственности. Просто нам было хорошо вдвоем. Полное взаимопонимание, нежность, любовь без подозрений, без страстных сцен. Мы даже думали пожениться. К сожалению, это желание не совпало у нас во времени». Как-то вечером Франсуаза Саган торжественно попросила руки своего самого дорогого друга, на что он ответил отказом, так как был пылко влюблен в одного молодого юношу. «Хорошо, но, может, чуть позже», — рассеянно ответил он. Тем не менее это предложение поразило его в самое сердце. Через несколько месяцев наступил его черед просить руки Франсуазы. Но на его предложение Саган ответила довольно жестоко: «Нет, сегодня вечером я не в настроении». Это неудавшееся признание оставило глубокий след в душе Жака Шазо: «С тех пор я не переставал думать, что, быть может, прошел мимо чего-то важного, что могло бы полностью изменить мою жизнь». Они так никогда и не поженились, но их имена стояли вместе на афише, объявлявшей о романтическом балете «Любовь с первого взгляда» («L’Echange d’un regard»), который они создали вместе в оперном театре Марселя. Идея создать это произведение пришла Жаку и Франсуазе в тот момент, когда они проводили скучнейшие каникулы в Клостере в деревянном коттедже, отрезанные от всего мира из-за сильных снегопадов. Их дни протекали под оперу чешского композитора Фридриха Бедржиха Сметаны «Молдаванка». Жак Шазо предложил своей подруге написать либретто к балету на данный сюжет. Саган приняла вызов, и через десять минут либретто было написано. Действие происходило в зале оперного театра в Праге. Молодая женщина и офицер обменялись взглядами, и тут же вспыхнула любовь. Но судьба разделила их навеки. 12 февраля 1966 года по случаю постановки балета часть клана Саган встретилась в оперном театре Марселя: здесь Гастон Деффер, манекенщицы Аннабель и Бетгина, Бернар Бюффе, Ив-Сен Лоран, Режин, Мари Белль…

Благодаря Мишелю Маню, одному из основных членов клана, Франсуаза Саган начала выступать в новом стиле. Этот оригинальный экстравертированный юноша приобщил ее к современной песне. Свою музыкальную карьеру Мань начал, играя на фисгармонии во время воскресной мессы в соборе Лизье, своего родного города. Затем продолжил музыкальное образование в Кане, а потом в консерватории в Париже. В 1948 году он открыл для себя электронную музыку и производил эксперименты, используя волны Мартено, электрогитары и электроклавесины. Таким образом он стал пионером в этом направлении. Один на сцене, он дал в зале Гаво 15 июля 1954 года «безумный» концерт, который остался в памяти только потому, что из-за интенсивности децибелов публика ушла с полным расстройством слуха. В том же, 1954 году он написал в первый раз музыку для фильма Жана Мусселя «Живой хлеб». Франсуа Мориак сказал ему однажды: «Не питайте иллюзий, мой дорогой Мань, ваша музыка хотя и комична, но на самом деле, полна драматизма. И не нужно ничего менять, она хорошо воспринимается и такой».

В 1955 году Мишель Мань встречается с Франсуазой Саган. «Я прочитал роман «Здравствуй, грусть!» из любопытства, потому что все о нем только и говорили, — рассказывает он. — Но это оказался шедевр поэзии и чувственности. Роман полон света, любви, и на всем небольшая дымка меланхолии. Это вдохновило меня на написание музыки. Я уже давно искал поэта-песенника и вдруг подумал, как было бы чудесно, если Франсуаза Саган напишет что-нибудь для меня». Он тотчас же позвонил романистке, и она назначила ему встречу на следующий день в квартире своих родителей на бульваре Малерб. Он позвонил в дверь как раз в тот момент, когда она вышла из ванной. Закутавшись в большой пеньюар, Франсуаза устроилась в глубоком кресле, готовая выслушать его. «Она походила на ученицу коллежа, которая обещает работать еще лучше, — вспоминал композитор. — С этой минуты у меня появилось желание видеть ее вновь и вновь. Теперь мне оставалось только ждать ее телефонного звонка». В крошечной квартире на улице Лепик, около кафе «Мулен де ля Галетт», заваленной различными вещами, Мишелю Маню не пришлось долго ждать звонка от автора романа «Здравствуй, грусть!». Уже на следующий день Франсуаза Саган предложила ему встретиться тем же вечером в кафе-ресторане-баре «Труа майей» на улице Галанд в V округе Парижа. Большой зал был украшен потолочным брусом и облицован камнем. Из зала к погребам, где находилась эстрада и стояло пианино, вела узкая лестница. С 1945 года это кабаре было так же популярно у публики, как и «Табу». В 50-х годах здесь дебютировали певцы Лео Ферре и Катрин Соваж. Это место особенно славилось своими джазовыми вечерами. На улицу Галанд приходили любители ночной жизни, чтобы аплодировать Билу Колеману, Билли Холидей, Клоду Лютеру, Стефану Граппелли или Лили Армстронг, супруге Луи Армстронга, которая иногда заходила сюда отведать фирменные блюда из говядины. В тот вечер, когда Саган и Мань спустились по лестнице и направились к старому «Плейелю», народу было немного. Композитор сел за пианино, а Саган набросала несколько стихотворных строчек. «В три часа ночи мы решили написать какую-нибудь песню, и это привело нас в неописуемый восторг», — вспоминает она. «Франсуаза сразу же понята мою музыку, а я понял ее поэзию, — продолжал Мань. — Мне было достаточно наиграть несколько тактов, и она уже находила название песни и писала первую строчку. Ей надо было только собрать строчки воедино, а мне — подобрать мелодию». В эту ночь они написали песню «Без любви к вам» («Sans vous aimer»), которую исполнила Аннабель на сцене «Кэрролс» в начале своей короткой певческой карьеры.

Аннабель утверждала, что встретилась с Саган в 1955 году. «Я пела в одном ночном клубе на улице Понтье, когда Мишель Деон представил меня Франсуазе. Это была чистая случайность, — вспоминает певица. — Она меня растрогала: была застенчива, очень походила на ребенка, не строила из себя важную персону. Саган была слишком умна, и слава забавляла ее. Мне она понравилась». Это случилось еще до замужества Аннабель с Бернаром Бюффе, которого она в первый раз увидела в компании Франсуазы Саган и которого полюбила некоторое время спустя.

Однако первые песни совместного производства Саган — Мань в исполнении Аннабель в дальнейшем стали популярными лишь благодаря Жюльет Греко. В 1955 году она уже знала, что представляет собой небольшой литературный багаж Саган, а Саган полюбила низкий голос скандальной Греко, но этим двум знаменитостям до сих пор еще не суждено было встретиться. Именно Флоранс Мальро пришло в голову их познакомить, и они тут же нашли общие интересы. «В определенном смысле, — доверительно сообщает Греко, — трагедия Саган в чем-то похожа на мою. Если она скучает, это значит, что люди пытаются взять у нее все, не отдавая ничего взамен. Некоторым нужна ее душа, другим — деньги, третьи хотят воспользоваться ее влиянием… Для такого юного существа это ужасно». Муза с улицы Сен-Жермен-де-Пре выпустит маленькую пластинку в 45 оборотов с простым названием «Жюльет Греко поет песни Франсуазы Саган». Но это рискованное мероприятие прошло не без трудностей. Во время репетиций в своих апартаментах на улице Верней Жюльет Греко вызывала восхищение и композитора, и автора слов. Но когда она приехала в студию звукозаписи Бланки на улице Клиши, Франсуаза тут же заметила, что в отношениях Мишеля Маня и исполнительницы появилась напряженность. «Если вам не нравится, можете заказать музыку Мишелю Леграну!» — кричал он. Однако, когда страсти улеглись, им удалось записать две песни: «Без любви к вам» и «Вы мое сердце». Первая песня о любви и поется на незатейливую мелодию:

Вторая, «Вы мое сердце», — это сентиментальная баллада:

В студии звукозаписи Бланки Жюльет Греко записала шесть песен, из которых две, слишком откровенные, были запрещены дирекцией фирмы «Филлипс» и остались неизданными. Речь идет о песне «Супружеская измена»:

16 июня 1956 года в зале фирмы звукозаписи «Микротек» в Аржантее по случаю выхода пластинки-«сорокапятки», на которой Жюльет Греко исполняет песни на слова Франсуазы Саган, состоялся прием. На пластинке были записаны четыре песни: «Без любви к вам», «Свет уходит с небосклона», «Вы мое сердце» и «Вальс». По этому поводу романистка специально приехала из Сен-Тропеза, где отдыхала в течение месяца. Туда же она вернулась по окончании церемонии на своей «гордини», голубой машине, пришедшей на смену черному «ягуару». Она приехала в Аржантей в белом костюме, с загоревшим лицом и даже согласилась дать интервью журналистам, которые буквально засыпали ее вопросами: «Я слышала музыку Мишеля Маня. Она мне понравилась, и я написала слова. Мне симпатична Жюльет Греко, и я отдала ей эти песни, она их поет, вот и все». Жюльет Греко, тоже в белом платье, сияющая и лаконичная, сказала журналистам: «Пока я не знала Франсуазу Сатан, я думала о ней плохо. Но когда она предложила мне свои песни, я поняла, что это неиссякаемая творческая натура. К тому же тексты написаны на таком хорошем французском языке!» На фоне этой неразберихи Мишель Мань увлек Жюльет Греко к пианино, чтобы исполнить эти песни. Представление превратилось в шутку. Гости будут потом вспоминать, что Жюльет Греко завершила вечер, исполнив смешную пародию на песню «Жила-была пастушка». После приема она уехала в Ниццу, где начинались съемки фильма «Мужчина и ребенок», в котором ей предстояло сыграть главную роль.

Несколько лет спустя Жюльет Греко по-новому интерпретировала песни своей подруги, в частности «Сладкоголосую птицу юности», в этот раз положенные на музыку Фредерика Боттона. Речь идет о французской адаптации пьесы Теннесси Уильямса Франсуазой Саган:

Для романистки писать слова для песен — «занятие увлекательное» и «работа довольно приятная». «Литературная песня иногда очень трогательна, — считает она, — но я думаю, что песни создаются, чтобы их исполняли. Совершенно очевидно, что песня, которую могут исполнить лишь ограниченное число людей, не достигает своей цели». Этим увлекательным занятием она эпизодически будет заниматься в течение всей жизни. После Жюльет Греко Саган мечтала, чтобы ее песни исполнял Мулуджи или Ив Монтан. И это желание осуществилось. В тандеме Саган — Мань написали четыре песни для Марселя Мулуджи, парижского юноши, близкого к экзистенциалистам: «Во сне» (1956), «Небо и земля» (1956), «Живи своей жизнью» и «Потерянные дни» (1957). «Атмосфера песен Франсуазы Саган созвучна моей манере петь, — скажет Марсель Мулуджи. — Когда я прочел первые тексты ее песен, они показались мне такими же интересными, как и ее лучшие романы. Я исполнял их с великим удовольствием. Все в них меня трогало. Она писала в основном песни о любви, а это самое сложное. В них была манера Саган, стиль Саган, и я сожалею, что она написала их так мало». Больше всего Мулуджи любил исполнять песню «Живи своей жизнью», песню о разлуке и об одиночестве:

Что до Ива Монтана, то он исполнил песню в фильме Анатоля Литвака «Любите ли вы Брамса…» по роману Саган. Автором музыки был Жорж Орик, а Саган написала слова:

Уже через много лет, в 1999 году, романистка напишет слова для песен Джонни Холидея, который стал для публики священным идолом эстрадной песни.

В свой альбом «Кровь за кровь» наряду с произведениями известных авторов, таких, как Мишель Маллори, Филипп Лабро, Зази, Миоссек и Венсан Равалек, Холидей включил одну песню Саган W? «Первый крик»:

«Однажды, — рассказывал Марк Франселе, — мой приятель Джонни Холидей попросил представить его Франсуазе Саган. Я заказал ужин в таиландском ресторане. Франсуаза опаздывала. Мы уже принялись за аперитив, когда наконец она приехала с опозданием на час. Я увидел, как мой Джонни, весь в волнении, встал и сказал ей: «Здравствуй, Франсуаза, я прочел все твои романы!» Я напрягся. А она ответила ему в том же тоне: «Знаешь, Джонни, я прослушала все твои диски!» За ужином Джонни сказал Франсуазе: «Мы с тобой два человека не от мира сего». Он попросил ее написать для него песню. Мы вышли из ресторана в половине первого ночи, а в шесть часов утра я получил ее песню по факсу. Франсуаза работала над ней весь остаток ночи. Это был «Первый крик»». Джонни Холидей предложил эту песню нескольким композиторам, но все безрезультатно. Начиная работать над новым альбомом, его сын, Дэвид Холидей, который сам писал музыку, вспомнил об этом случае и попросил отца отдать песню Саган ему. «Песня Саган должна была открывать альбом, — скажет потом Джонни, — и семь композиторов уже отказались писать для нее музыку, и тогда я сказал Дэвиду:

«Оставь ее, все равно ничего не получится». Тем не менее он все таки забрал текст песни и уехал. А через два дня вернулся вот с этой музыкой. Потом мы решили, что авторы-песенники у нас должны быть такого же уровня». А песня лидировала в хит-парадах.

Именно в компании с Мишелем Манем Франсуазе довелось пережить самые сильные музыкальные переживания. В конце 1956 года романистка совершила свое второе путешествие в Соединенные Штаты, где ее роман «Смутная улыбка» («A Certain Smile») вышел 17 августа 1956 года. 23 октября того же года Саган и Мань на борту «Констеласьон» улетают в Нью-Йорк. По опросу, автор романа «Здравствуй, грусть!» стала «одной из основных статей французского экспорта» наряду с Эдит Пиаф и «Шанель № 5». В первые дни романистка еще соглашалась участвовать в некоторых светских мероприятиях: она присутствовала на приеме, организованном Татьяной и Александром Либерман в их особняке на Лексингтон-авеню, где познакомилась с Труманом Кепотом и Марлен Дитрих. До приезда в Нью-Йорк Саган и Мань лелеяли мечту послушать пение Билли Холидей: «Для Мишеля Маня и меня ее пение было символом Америки, но не надрывным и мучительным криком Черной Америки, а скорее сладострастным, хриплым и чуть капризным голосом джаза в чистом виде». Им стало известно, что певице запрещено выступать на сцене Нью-Йорка с того дня, когда она публично приняла наркотик. Теперь она будет петь в ночном баре в Коннектикуте. Друзья взяли такси и проехали 300 километров, чтобы добраться до этого второразрядного заведения. Наконец Билли Холидей появилась на сцене. До начала концерта они представились ей. Американская дива, польщенная, что два француза проехали такое расстояние, чтобы послушать ее, предложила им встретиться завтра в 2 часа ночи у некоего Эдди Гордона, который содержал ночной бар в южной части города.

Отныне молодые люди начали жить в ее ритме, просыпаясь среди ночи под звуки ее голоса — «веселого, безысходного, чувственного или циничного, в зависимости от ее настроения». Позже Мишель Мань будет с гордостью рассказывать, что иногда на концерте Билли Холидей просила его сесть за пианино и аккомпанировать ей. «Здесь теплой ночью, наполненной музыкой, мы забывали о своей усталости, одиночестве, о наших иллюзиях», — добавляла романистка.

Два года спустя Саган узнала о том, что в «Марс-клубе», в тупике Марбёф в Париже, объявлен концерт Билли Холидей. Она была потрясена, увидев, до какой степени певица постарела и похудела. Билли же, казалось, крайне рада встретиться со своей очаровательной светловолосой почитательницей. Несколько месяцев спустя, 17 июля 1959 года, Билли Холидей скончалась на больничной койке в полном одиночестве.

По возвращении из второго путешествия по Америке Саган опубликовала книгу впечатлений «Нью-Йорк» в издательстве «Тель» с фотографиями Бишофа, Картье-Брессона, Россели и других. «Сердце Нью-Йорка бьется сильнее, чем сердца людей в период так называемого сердечного кризиса, который на самом деле не что иное, как кризис страсти, — напишет она. — Страсти к Нью-Йорку, к его прямым улицам, спиртным напиткам, запаху, ритму. Пульс бьется слишком быстро у этих американцев, немного наивных, уставших, убежденных в том, что время существует только затем, чтобы его покорять. Выиграть во времени, а не потерять его — какое милое заблуждение!»

«Клан Саган» не был бы полным без Режин Беттини, которая работала ведущей манекенщицей у Жака Фата. Он рассказывает, вспоминая об этом времени: «Я познакомился с Франсуазой Саган в конце 50-х годов, но лучше узнал ее в 1961-м. У меня плохо шли дела в тот момент, а ее друзья очень радушно меня приняли в свою компанию. Для всех нас центральной фигурой была Режин, она в каком-то смысле была покровительницей наших ночных похождений». Как только пробивала полночь, каждый день, за редким исключением, «ужасные дети» обычно шли в ночной бар Кастель, но чаще в «Виски-а-гого», где работала Режин. Она пока еще не открыла своего собственного заведения и набиралась опыта здесь, на улице Божоле, где занималась буквально всем, от бара до гардероба, ни от чего не отказываясь. Франсуаза Саган рано осуществила свою мечту стать писателем. Она была богата, у нее было много друзей, и она больше не нуждалась в родительской опеке с тех пор, как они с братом перебрались на улицу Гренель. Ничто и никто не мог больше помешать ей выпивать и проводить ночь вне дома. Волею случая эти две полуночницы, Франсуаза Саган и Режин, в конце концов встретились. В одном интервью, опубликованном в «Пари-матч» несколько лет спустя, Франсуаза Саган вспоминала об их первой встрече: «Я нашла родственную душу. Мне было спокойно на душе. Я знала, что ничего плохого не может случиться ни у тебя, ни с тобой. Это было важно, потому что в то время люди словно обезумели со своими фотографиями и автографами». В клубах, которые содержала Режин, всегда царила «демократическая» обстановка, здесь забывали о социальном неравенстве, что было очень по душе романистке. Будь то в «Виски-а-гого» или в «Джиммис», Режин вспоминала, что Франсуаза Саган в течение нескольких часов могла спорить с Бернаром Франком, Антуаном Блонденом или Пьером Бер-же. Считая себя экспертом, Массимо Гаржиа рассуждал о том, что представлял собой «клан Саган» в 60-е годы: «Организуя модную компанию, в которую почти невозможно было проникнуть, она свела вместе светских людей со снобистскими представителями интеллигенции и артистического мира, что привело в ужас «золотую молодежь» и в то же время восхитило ее… Все это время можно было видеть Франсуазу Саган, общающуюся со столпами «золотой молодежи» и не только у Режин, которая никогда не входила в зал, ограничиваясь разговорами при входе, вполне довольная своей собственной компанией».

В своей книге воспоминаний «Зовите меня по имени» Режин описывает некоторые особо яркие эпизоды. Например, тот вечер, когда Франсуаза Саган задумала организовать роскошный ужин, чтобы помирить Аннабель и Жюльет Греко, которые очень дружили, но в последние несколько месяцев готовы были вцепиться друг другу в волосы. На прием были приглашены Бернар Бюффе, Жорж Кравенн, Элен Лазарефф, а также Кармен Тессье, которая вела рубрику «Бабушкины сплетни» в газете «Франс суар». «В меню значились водка, икра, а также цыгане, — пишет Режин. — В половине девятого все пришедшие целовались, в одиннадцать часов наступило полнейшее всеобщее опьянение. Почти никто не мог держаться на ногах, а я с трудом передвигалась на четвереньках. В полночь я сказала: «Пойдемте все в бар». Позже Франсуаза Саган вспомнила, что, когда я пришла, принц Александр из Югославии хотел поцеловать мне руку, но я его не узнала…»

Режин рассказывает и о той ночи, когда Франсуаза Саган как бы невзначай бросила фразу: «Кстати, я совершила большую глупость. Мне не мог бы кто-нибудь одолжить?..» Она назвала сумму. Хозяйка заведения тут же собрала деньги и отдала их писательнице. Франсуаза, азартный игрок, ей была бесконечно благодарна. Режин не хотела возвращаться домой слишком поздно, боясь гнева своего мужа, Роже Шук-руна, и Саган написала ему записку с извинениями.

Пьер Берже подводит итог, что все-таки представлял собой «клан Саган»: «В сущности, у всех этих людей было неизменное желание развлечься, придумать свою собственную реальность. Они жили в виртуальном пространстве. И все-таки они не были прожигателями жизни, у них более высокий интеллектуальный уровень. Это были завсегдатаи улицы Сен-Жермен-де-Пре: Борис Виан, Миль Девис, Жюльет Греко. Путешествовали обычно большими компаниями. Они могли общаться или не общаться между собой. Ведь люди любят друг друга не потому, что они одного возраста. Но Саган вращалась во всех кругах благодаря своим незаурядным умственным способностям. Ее уважали, потому что она вызывала уважение. Придерживаясь левых взглядов, она одинаково привлекала и Нимье, и Бловдена, лидера правых сил. Ее жизнь была гораздо больше наполнена всяческими приключениями, чем моя. Когда наступала ночь, Франсуаза садилась в машину и уезжала, а я думал, что лучше пойти поспать». Много лет спустя в интервью, данном журналисту «Глоб» Жан-Франсуа Кервеану, Бернар Франк выскажет свое мнение о настроении той молодежи. Он особенно подчеркнет, насколько большое влияние оказала Франсуаза Саган на свою эпоху: «История нашей молодежи была особенной, как и все другие истории. О ней нельзя рассказать, потому что она прошла, как проходит страсть. И именно Франсуаза была в ней главной актрисой, режиссером и филантропом. И все мы играли свою роль в этой истории, маленькую или большую. Мы были рады, что она есть. Без нее история лишилась бы своей завершенности. Мы все были без ума от этой столь демократичной королевы. Мы все были без ума от Саган».

Жизнь в Сен-Тропезе проходила в обычном ритме: гонки на машинах по узким улочкам, пышные приемы, поздние пробуждения и купание в море. Несмотря на всю суматоху, Франсуазе Саган все-таки удалось набраться мужества, выкроить время и приняться за второй роман. «Мне безразлично - что в доме полно народу, главное, что я одна в комнате, где работаю», — заявляет она. Книга будет называться не «Одиночество с узкими бедрами», как она решила вначале, а «Смутная улыбка». По словам Пьера Жаве, художественного редактора издательства «Жюльяр», «это действительно хорошая книга. Более зрелая, более насыщенная. Это прекрасная история о любви». Роман появился на прилавках книжных магазинов 15 марта 1956 года с посвящением Флоранс Мальро. Это история двух пар: Доминики и Бертрана, Франсуазы и Люка. Доминика, студентка факультета права, живет в небольшой комнатке семейного пансиона. Она встречается со своим ровесником Бертраном, тоже студентом. Их роман довольно зауряден, «Доверие, нежность, уважение — я не; пренебрегала всем этим, мало думая о страсти. Такое отсутствие подлинных чувств казалось мне наиболее нормальным способом существования. Жить, в конце концов, значило устраиваться как-нибудь так, чтобы быть максимально довольным». Ее встреча с Люком, дядей Бертрана, опрокидывает все принципы. Доминику и Люка, так называемых «грустных умников», неотвратимо тянет друг к другу. Они быстро становятся любовниками, причем чувство вины их вовсе не мучает. Однако через две недели после побега в каннский отель Люк во всем признается Франсуазе. Доминика вновь остается одна с синяками на душе: «Я не мешала себе улыбаться, я не могла. Снова — и я понимаю это — я была одна. Мне захотелось сказать себе это слово. Одна, одна. Ну и что, в конце концов? Я — женщина, любившая мужчину. Это так просто: не из-за чего тут меняться в лице»[12].

На протяжении всей своей писательской карьеры Франсуаза Саган будет повторять, что между ее литературными персонажами и ее близкими нет никакого сходства. Также она будет утверждать, что сама не похожа на те женские портреты, что выходят из-под ее пера. Тем не менее в 1956 году писательнице было столько же лет, сколько и ее героине, и они очень похожи. Когда Доминика говорит: «Если бы я скучала, то скучала бы страстно», — читателю тотчас приходит мысль о Франсуазе Саган. И даже места, где разворачиваются события, ей знакомы: «Люк повел меня в бар на улице Мабеф, там мы начали размеренно пить. Мне нравилось виски, а кроме того, я знала, что для меня это единственный способ хоть немного разговориться».

Из-за огромного успеха романа «Здравствуй, грусть!» критика нетерпеливо и недоверчиво ожидает второй роман Франсуазы Саган. Для журналистов и писателей наступил тот момент, когда можно проверить, была ли это случайно блеснувшая звезда или они присутствуют при рождении чуда.

В своем выпуске от 11 февраля, то есть за месяц до публикации, газета «Франс суар», пользуясь своим эксклюзивным правом, представила персонажей «Смутной улыбки».

В целом мнение критиков разделилось. Андре Руссо из «Фигаро литгерэр» считает, что «у Франсуазы Саган бесспорный талант. Эта писательница в романе «Смутная улыбка» вновь со всей уверенностью доказала, на что способна».

С другой стороны, критика журнала «Экспресс» более сдержанна: «Она все еще не вышла из этого узкого буржуазного мирка с его мужьями, любовницами, супругами, любовниками. И неизвестно, выйдет ли она из него когда-нибудь. Но ее старания окажутся тщетными, если этот мирок, хотя бы на данный момент, является сферой ее интересов». Клод Мориак внимательно следил за выходом этого романа, прочитывая все статьи, появлявшиеся в газете «Фигаро». Он отметил, что критика печатных изданий общеинформационного направления была хвалебной, а литературных журналов — резко негативной. На страницах «Нувель ревю франсез» Бернар де Фаллюа писал, в частности: «Франсуазе Саган нечего сказать, поэтому она не пишет, а марает бумагу». Клод Мориак делал вывод: «В большей степени изумляет не талант, которым отмечены ее романы, а их тираж».

Роман «Смутная улыбка» не вызвал всеобщего одобрения, если не сказать больше. Жан Жионо, находившийся на каникулах в Гриу-ле-Бен, признался Жоржу Лосфель-ду: «Оба опубликованных романа Франсуазы Саган не содержат романтического материала, превосходящего по мастерству пятнадцатистраничного эпизода, написанного Бальзаком. Необходимо признать, что здесь нет ничего оригинального. Сегодня среди начинающих писателей я вижу только бегунов на стометровую дистанцию и ни одного марафонца. Когда Саган напишет роман в восемьсот страниц, тогда можно будет вынести суждение». По случаю выхода романа «Смутная улыбка» писатель Ален Боске опубликовал в газете «Комба» «Открытое письмо Франсуазе Саган», в котором перечислил все грамматические и синтаксические ошибки, повторения, избыточное употребление наречий. Возможно, в этой статье и была доля правды, но тем не менее возникает подозрение: а не продиктована ли она обыкновенной завистью? Он заключил: «Еще слишком рано утверждать, что из вас получится. Пока вы еще не Симона де Бовуар, хотя подаете надежды. Вы еще не стали Марианной Андро, у вас нет чувства прекрасного. Вы далеки пока и от Маргерит Юрсенар: у вас нет ни ее требовательности, ни ее культуры. Постарайтесь понять, что литература — это искусство, требующее больших усилий, длительной и кропотливой работы. Мы желаем вам счастья и большой удачи: меньших тиражей и читателей с более высоким уровнем». Шумиха вокруг второго романа не мешала Саган чудесно проводить время в ночных кабачках Сен-Тропеза. Что касается самой разнообразной критики, то она не сильно разочаровывала читателей, роман продавался хорошо: 35 тысяч экземпляров за четыре месяца, а в целом — 550 тысяч. «Смутная улыбка» появилась в списке бестселлеров и даже опередила лауреатов Гонкуровской премии и премии «Фемин»: «Мутные воды» («Les eau mêlées») Роже Икора и «Недоступная страна» («Le pays ou on n’arrive jamais») Андре Догеля, переведенные более чем на двадцать языков. Американская версия романа «Смутная улыбка» вышла тиражом в 150 тысяч экземпляров и была распродана в тот же день.

Итак, Франсуаза Саган продолжала приносить прибыль своему издательству. Из страха потерять такого автора Рене Жюльяр направил ей письмо, датированное 4 июля 1956 года, где сообщил об изменении в контракте: она будет получать не 12, а 16 процентов от общей выручки, полученной от реализации ее книг. Видя, как Франсуаза сорит деньгами, понимая, что она окружена нахлебниками, Жюльяр по-дружески посоветовал ей быть более осмотрительной. Находясь в отпуске в отеле «Сплацдид» в Экс-ле-Бен, Рене Жюльяр и Жизель д’Ассайи получили письмо от Франсуазы Саган. «Будучи в состоянии самостоятельно позаботиться о размере своих расходов, — пишет она, — хочу уведомить вас, что, начиная с сегодняшнего дня, я поручаю мсье Марселю Оноре, проживающему в Париже, в VIII округе, на Сен-Оноре, 94, вести все мои финансовые дела. Будьте любезны рассматривать мсье Оноре как мое доверенное лицо и поручать ему подписывать мои контракты и все касающиеся меня документы. Не сочтите за труд сообщить ему размер моего счета, все операции, с ним производимые, а также всю необходимую информацию, как вы это делали бы для меня. Я также уполномочиваю мсье Оноре давать вам указания относительно перевода моего счета в любой банк, указанный им. Надеюсь, что вы хорошо проводите отпуск, желаю вам и мадам Жюльяр всего наилучшего. Постараюсь вас навестить».

Как и «Здравствуй, грусть!», роман «Смутная улыбка» будет экранизирован американским режиссером. Фильм выйдет на экраны в 1958 году под названием «A Certain Smile». В мае 1956 года американская кинокомпания «20 век-Фокс» приобретет за баснословные деньги право на экранизацию романа. Никогда еще ни одна книга не продавалась так дорого в Соединенных Штатах Америки. Еще не посмотрев фильма, Франсуаза Саган предчувствовала, что он ей не понравится. «Я не имею права даже просмотреть сценарий, — объясняла она. — Где-то во Франции Жан Негулеско снимает свой фильм по роману. Американцы купили авторское право, и бог знает что из этого выйдет. Но я не буду ни во что вмешиваться, что бы они ни сделали. Я не хочу, чтобы моя жизнь проходила в бесконечных спорах».

Фильм, снятый Жаном Негулеско, намного уступал книге Саган. Поскольку в Соединенных Штатах цензура всемогуща, сценаристам Францу Гудриху и Альберту Хакетту пришлось значительно изменить характер героини. Доминика должна быть свободной, лукавой, аморальной, радующейся жизни любительницей виски, а в исполнении Кристин Каррере она превратилась в невинную, неприступную девушку со строгими принципами. «Боже мой, он меня поцеловал!» — восклицает она после того, как Люк (Россано Браззи) лишь коснулся ее губ. Что до Бертрана (Бредфорд Дилман), то он несносный и скучный, правда, таким он и был в книге. В конце фильма Люк-соблазнитель с седеющими висками оказывается неудачником, которого жена Франсуаза жалеет и поэтому не может бросить. Джоан Фонтэн чудесно сыграла роль Франсуазы, Она единственная, кто сохранил способность мыслить и чувствовать. Но именно смешение акцентов так портило фильм. Кристин Каррере говорила по-английски с французским акцентом, Россано Браззи — с итальянским, у отца Доминики русский акцент. То и дело герои говорили друг другу «bonjour»[13] или «au revoir»[14] совершенно не к месту. В довершение ко всему почтальон говорил по-французски с английским акцентом! «Писмо дна вас, дьевушк», — произносил он.

В журнале «Франс обсерватер» Жак Доньоль Валькроз осудил этот подлог: «Нестерпимо смотреть этот фильм, где используется название известного романа. Режиссер претендует на экранизацию произведения, полностью изменив его сущность, сделав из него приторно сладкую конфетку, что абсолютно не соответствует стилю Саган». «Это постоянное отсутствие мысли и вкуса, — пишет Эрик Ромер, — нас возмущает еще больше, чем многочисленные ретушер-ские мазки, изменяющие саму суть романа, конец которого наивен и напоминает развязку романа «Здравствуй, грусть!». Он может считаться самым мелодраматичным и приторным из всех когда-либо осуществленных экранизаций». «Смутная улыбка или смутная тоска?» — озаглавила свою статью газета «Канар аншене».

В первое время Франсуаза Саган воздерживалась от каких-либо комментариев. Но вскоре после выхода фильма призналась, что экранизация показалась ей отвратительной: «Фильм «Смутная улыбка» оказался просто катастрофой. Я вошла в кинозал, увидела, как Кристин Каррере глупо улыбается, в то время как Россано Браззи изображает простофилю на пляже в «Карлтоне» в Каннах… и ушла, не в состоянии вынести и десяти минут». И тут романистка искренне сказала все, что она думает об этой экранизации: «В сущности, я видела Жана Негулеско всего лишь раз, и он мне рассказал по пунктам сюжет фильма «Смутная улыбка», который снимал он, но написала который все-таки я. Моя ирония его разозлила. Мы больше не виделись. Фильм стал настоящим кошмаром. Что вы хотите? Иногда возникает нужда в деньгах, хотя бы для того, чтобы заплатить налоги. Так мне пришлось продавать авторские права на свои книги американцам, которые хорошо платят, но сразу после подписания контракта не терпят ни малейшего вмешательства автора».

21 июня 1956 года, через месяц после выхода романа «Смутная улыбка», Франсуаза Саган праздновала в Сен-Тропезе свой двадцать первый день рождения. Чтобы отметить совершеннолетие, она выбрала не больше и не меньше, как «Эскинад», ночной погребок, который содержали братья Роже и Франсуа Феликс. Этой ночью алкоголь лился рекой, а к полуночи прибыла большая импровизированная компания гостей. Романистка была окружена друзьями: поздравить ее приехали Жанно Рок, Мишель Мань, Бернар Франк, Вероник Кампион, Флоранс Мальро, Аннабель, Марсель Ашар и Александр Астрюк. Последний присоединился к Саган в Сен-Тропезе, чтобы совместно написать сценарий к фильму «Рана и нож» — название, заимствованное у Бодлера. Автор «Дурных встреч» уговорил ее поработать с ним над этим сюжетом, где действуют три персонажа: Эрик, психиатр, его жена Анна и Брюно, искусствовед. Когда Брюно влюбился в Анну, Эрик понял, как сильно любит свою жену. Но когда она вернулась к нему после побега с любовником, было уже слишком поздно — Эрик кончил жизнь самоубийством. Думая о распределении ролей, Астрюк и Саган вспомнили о Курде Юргенсе и Лючии Бозе, Жанне Моро и Анни Жирардо, Робере Оссейне и Кристиане Маркан. Но сценарию не суждено было попасть на экран. «Продюсеры не посчитали его достаточно коммерческим, они придирались бог знает к чему, например, к очень сложным и не четко выписанным характерам персонажей», — объясняет Саган. Она поссорилась с Астрюком, но вскоре сценарий «Раны и ножа» послужил канвой для фильма «Добыча для тени». Их ссора оказалась преходящей, кинорежиссер по-прежнему продолжал любить и восхищаться своей подругой-писательницей. «Я знаю Франсуазу Саган вот уже полвека, я видел ее веселой, счастливой, беспечной, а также подавленной горем; я видел, как она боролась со смертью на больничной койке. И я всегда был поражен не ее опьянением, в котором она, казалось, искала забвения, не тем миром, где, как говорили, она не могла найти себе места, но тем удивительным соответствием между способом ее существования и тем, что она описывала. В течение двадцати пяти лет она возделывает все тот же маленький клочок земли, откуда произрастают гибкие лианы, населяющие ее книги, которым однажды надо будет предоставить их истинное первое место среди всех романтических произведений нашего времени», — признался он в интервью журналу «Пари-матч» в 1978 году.

«Виски-сюр» — смесь бурбона, сахара и лимона «- поднимает всем настроение на двадцать первом дне рождения Франсуазы Саган. Чтобы событие было поистине незабываемым, она решила отправиться в единственное место, которое раньше ей было запрещено, — казино. «Там был большой стол с игрушечной железной дорогой, и я моталась между ней и рулеткой. Это будут две мои самые любимые игры». В обитом сукном зале «Палм-Бич» в Каннах, следя за игрой за столиком на расстоянии, она учила правила игры на «железной дороге». Саган решила, что с помощью всего лишь двух карточек можно выиграть до 50 миллионов франков. «Я воображала, что так я разыграю свою судьбу в два удара», — скажет она потом. Франсуаза направилась к рулетке и поставила на 3, 8 и 1, которые станут для нее пророческими. Она, кроме того, всегда предпочитала черное красному, нечетное — четному, потерю дохода — риску. В игре ей больше всего нравились атмосфера казино, те флюиды, что витали вокруг столов, и незнакомцы, которые на время игры становились партнерами, но особенно то, что в таких местах деньги приобретали свое настоящее предназначение: «Это нечто, находящееся в постоянном движении, лишенное своего торжественного, сакрального характера, который им обычно приписывается». В тот вечер Саган выиграла «кругленькую сумму» в рулетку и спустила ее на «железной дороге». Она поняла, что за игрой удобнее скрывать свои чувства. «Увидев, как на лицах людей, старающихся, словно плохие актеры, изобразить излишнюю сосредоточенность, напряжение, проявляются такие многообразные чувства, как подозрение, доверчивость, разочарование, ярость, вспыльчивость, отчаяние, облегчение, ликование и даже то, что изображалось еще с большим притворством — равнодушие, я решила, что в любой ситуации в дальнейшем я буду противостоять судьбе, каковыми бы ни были ее удары и милости, обратив к ней свое улыбающееся и приветливое лицо».

Весь праздничный вечер Франсуаза Саган не скрывала своего восхищения казино. И хотя она согласилась, по настоянию Жюльет Греко, оградить себя «от зеленых лугов запретных игр», через пятнадцать лет она призналась, что иногда просила друзей сыграть за себя, а иногда, когда бывала за границей, с удовольствием вдыхала необыкновенную атмосферу игровых залов. Например, в Лондоне, куда она приехала в феврале 1968 года, чтобы встретиться с одним британским издателем, который должен был ей немалую сумму за продажу авторских прав. Во время ужина у Аннабель она узнала, что на верхнем этаже находится «Клермон-клуб», известный далеко за границами Великобритании. Саган села за большой игральный стол, где экстравагантные пожилые дамы и другие любители спускали свои состояния «на железной дороге». Она выяснила, что в ходу есть монета — гинея, но не знала, каково ее достоинство. Ей принесли небольшую горку жетонов в обмен на чек, который она подписала не глядя. Потеряв все менее чем за час, она подписала второй чек. Радость переполняла ее: «Здесь чудесная, милая, спокойная обстановка. Люди вежливы и изысканны, они забирают ваши деньги с извинениями». Увы, удача не на стороне писательницы: «Сначала я только проигрывала: дом в Экмовиле, машину, мебель…» Через час она спросила, сколько составляет ее долг. Писательницу охватило сильное волнение, она полагала, что это будет не менее 160 тысяч франков. «На счете в банке у меня не было и четверти этой суммы. Чтобы заплатить долг, мне пришлось бы отказаться от моих сегодняшних апартаментов и, отправив сына к маме, снять рядом однокомнатную квартиру и работать два года, чтобы одновременно платить налоги и выплачивать долг «Клермон-клубу» без чьей-либо помощи. Прощай, каникулы, машины, выходы, дорогая одежда и беспечность», — вспоминает она. Франсуаза попыталась отыграться, пошла ва-банк, выиграла и продолжала играть до тех пор, пока у нее осталось не более 50 фунтов стерлингов, которые она тоже должна была отдать. Романистка отправилась в кассу, оплатила счет и, пошатываясь от усталости, вернулась в свою комнату в «Вашингтон-отель» в районе Пиккадилли. Изнуренная прошедшим вечером, вся на нервах, она обратилась к министру внутренних дел с просьбой снять запрет на ее выезд. Разрешение пришло 2 октября 1970 года. Теперь, после проведенного эксперимента, казино Довиля уже казалось ей менее рискованным.

«Пусть в игре во мне не видят плохого партнера. Как и мои друзья, которые всегда были настоящими друзьями, случай неизменно оказывался моим добрым спутником. Стучу по дереву: я чаще выигрываю, чем проигрываю», — говорит она. Так будет ночью 8 августа 1959 года. Тем летом Франсуазе Саган вместе с Вероник Кампион удалось снять небольшой дом в поместье Брей в Экмовиле, в трех километрах от Онфлер и в двенадцати километрах от казино Довиля; к разрушенному и пустынному трехэтажному дому вела вязовая аллея, вокруг парк в восемь гектаров. Говорили, что владелец дома — странный человек — по вечерам танцевал на Лестничной площадке, а его парализованная жена оставалась одна в комнате. «Я обнаружила две реальности, к сожалению, не совпадающие: море было слишком далеко, но зато казино всегда открыто. Мои солнечные дни превратились в белые ночи». В казино Довиля Франсуаза, как всегда, играла в рулетку. Она выиграла и покинула игорный дом в 8 часов утра с 8 миллионами франков в кармане.

В то же утро ее остановил владелец поместья: «Этот немолодой и любезный господин тут же начал меня упрашивать купить у него все за 8 миллионов франков: и усадьбу, и ферму, и 8 гектаров земли. Он хотел сделать опись имущества. Но я смертельно устала, отдала ему весь мой выигрыш и пошла спать». Бернар Франк с юмором объяснил, почему Саган выбрала Нормандию: «Ей до смерти надоели эти шорты и всякого рода гадости». В это время, к концу 50-х годов, Саган устала от Сен-Тропеза, где, по ее мнению, стало слишком многолюдно: его посещали все, кто угодно.

В своей книге «Сорок три визита к сорока трем французским писателям» Жером Гарсэн так описал дом в Экмовиле: «На лесистой площадке, которая на 90 метров возвышается над устьем Сены, открывается панорамный вид на лиман и на Гавр. Вокруг — старые, добротные и безмолвные постройки, которые хранят тайны буржуазных семей за каменными и кирпичными стенами. Успокаивающий звук газонокосилки по воскресеньям, взрывы смеха, обычные при игре в крокет, запах баранины и розовых кустов. Благословенное место. Франсуаза Саган живет здесь в поместье Брей, где когда-то бывали Люсьен и Саша Гитри, И вон Прентан и «мушкетеры», как она их называла, — «веселые бородачи с бретельками»: Альфонс Алле, Альбер Камю, Тристан Бернар, Жюль Ренар».

Экмовиль был единственной недвижимостью, которую она приобрела. В Париже у нее не было ничего, и она никогда не владела там ни одной квартирой. Саган — вечная квартиросъемщица, она часто переезжала с места на место. Очевидно, это явилось реакцией на «оседлость» родителей, проживших пятьдесят пять лет на бульваре Малерб. «Обожаю менять обстановку, обожаю смотреть на новые облака!» — восклицает она. Этот цыганский образ жизни вдохновил ее на одно из тех редких стихотворений, которое она осмелилась опубликовать в журнале «Эгоист», оно называлось «Арендованные дома».

Страсть к игре и к лошадям, появившуюся в детстве, она компенсировала, посещая, как прилежная ученица, поле для скачек. «Лошадь выносит меня в полном смысле этого слова», — говорит она. Летом 1965 года на свой тридцатилетний юбилей романистка приобрела себе в-лодарок Малуа, четырехлетнего жеребца светлой масти. Сделку совершили ночью в «Нью-Джиммис». К Франсуазе Саган присоединяется Роберт Вестхофф — он покупает лошадь у Андре А. Картье.

Жеребец, проданный за 2 тысячи франков, оказывается неожиданной удачей. Несколько дней спустя счастливые обладатели присутствуют в Трамбле, наблюдая за его подвигами на скачках. На него ставят пари: 80 против 1. Жюльет Греко идет вместе с Саган и Робертом Вестхоффом на трибуны. Их любимец вырывается вперед и сохраняет это положение в течение двух третей времени скачек. Но Малуа, тренером которого был мсье Сартини, внезапно сдает позиции и прибывает на финиш последним. Такова его особенность: все скачки этот жеребец заканчивал, перейдя с галопа На рысь.

Тем не менее Саган не испытывала большого разочарования. В конце 70-х годов она приобрела еще одного жеребца при посредничестве тренера Ноэля Пэля. Так она стала хозяйкой Хасти Флэга, сына Эрбаже. По мнению тренера, лошади больше удавались прыжки. Но это не помеха, и ее начали готовить к скачкам с препятствиями. Тем не менее жеребец всегда оказывался в конце таблицы. «Надо сказать, что мои советы Хасти Флэгу перед скачками по традиции были не слишком воодушевляющими. «Не скачи слишком быстро. Береги себя. Лучше вернуться живым-здоровым, но последним, чем первым, но искалеченным. Не рискуй…» — вот что шептала я ему на ухо, представляя, как странно это выглядит со стороны». Во время розыгрыша гран-при Хасти Флэг упал перед первым же препятствием, сбросив жокея на землю, и вернулся к старту. Это был серьезный повод для разочарования хозяйки. Однако весной следующего года Хасти Флэг вновь участвовал в скачках с препятствиями на гран-при с залогом в 150 тысяч франков. В это время Франсуаза Саган испытывала материальные трудности. Спикер сразу объявил, что ее жеребец впереди всех. Он даже пошел на отрыв. Его владелица взволнованно следила за ним с трибуны в бинокль, как он скакал к финишу впереди всех. «Ах! Я хорошо помню Хасти Флэга! Каким он был хорошим, скромным, как блестел на солнце. Какая хорошая ветреная погода стояла тогда в Отейе. И как верно, что некоторые моменты жизни стоят многих других».

Франсуаза Саган уединилась в Кудрэйе, домике с мельницей, прекрасной постройке в центре Милли-ля-Форе. Она его сняла у кутюрье Кристиана Диора. В начале 1957 года в тишине этого дома с парком, водоемами, украшенными небольшими мостиками, она закончила третий роман и посвящает его Ги Шеллеру… Книга вышла в издательстве «Жюльяр» в сентябре. Романистка долго выбирала название: «Безжизненные веки», «Салон Малиграсс» или «Лишенные тени». Наконец в «Беренике» Расина она нашла то, что нужно, — «Через месяц, через год».

В домике с мельницей Франсуаза Саган делает наброски первых диалогов к театральной пьесе в надежде развлечь свое окружение, находящееся в полной депрессии. «Возникла проблема Суэцкого канала, у нас больше не было бензина, и мы на всю зиму застряли в Милли. Все эти события мы принимали близко к сердцу», — вспоминает Вероник Кампион. Почти весь артистический Париж, ведущий ночной образ жизни, собрался здесь, чтобы вместе с Франсуазой отдохнуть на природе. В воскресенье, 13 апреля, с ней были Жак Куарез, писатель и журналист Вольдемар Летьен, Вероник Кампион и Бернар Франк. К середине дня к этому узкому кругу присоединились Мелина Меркури, Джо Дассен и литературный агент Ален Бернхейм. Союз Мелины Меркури и Джо Дассена восхищал писательницу. «Этот русский американец с голубыми глазами и гречанка с золотыми глазами здорово развлекались. Я видела, что чета Дассенов все делала вместе, кроме одного: они никогда вместе не скучали. Я видела, как они ссорились, плакали, мирились, работали, отдыхали, беспокоились, смотрели и читали. Но я никогда не видела, чтобы они зевали. Земля вращалась под их ногами стремительно, они были столь притягательны, что так и хотелось танцевать вместе с ними».

После купания в горячей воде в час служения мессы Франсуаза Саган направилась в деревню. Она купила паштет в баночках и курицу для воскресного обеда. Стрелки часов стремительно мчались, уже было 14 часов, а накрытый стол все еще ждал гостей. Они задерживались, и в домике с мельницей на смену нетерпению пришло беспокойство. Наконец раздался телефонный звонок. Это Джо Дассен. Он извинялся за опоздание — они попали в пробку недалеко от аэропорта Орли — и деликатно предложил начать обед без них. Но для хозяйки дома и ее близких об этом не могло быть и речи. Франсуаза Саган предложила выехать навстречу гостям, чтобы показать Джо Дассену дорогу, ведущую к мельнице Кудрэй. Вероник Кампион, Бернар Франк и Вольдемар Летьен набились в ее ярко-красный «астон-мартен». Один лишь Жак Куарез остался дома. Случайно проходя по тем местам, какой-то крестьянин заметил спортивную машину, выезжавшую из парка на основную дорогу. «Трое сидели впереди. За ними, сзади, находился молодой человек высокого роста. Все они смеялись и разговаривали, кроме девушки, сидевшей за рулем. Она ничего не говорила, лишь напряженно смотрела прямо. У нее был вид прилежной ученицы. Она осторожно выехала на дорогу, потом очень быстро поехала в направлении Оверно», — рассказывал он. Проехав несколько десятков километров, «астон-мартен» встретил наконец автомобиль Джо Дассена. Они подали друг другу знаки из машины, затем Франсуаза Саган осуществила быстрый поворот и обогнала «пежо». В этот момент один из пассажиров, очевидно, решил бросить ей вызов: «Твоя машина слишком маломощная!» В ответ она значительно прибавила скорость. «Франсуаза летела как стрела. Она выжимала более ста километров в час. За несколько секунд она обогнала нас на двести или триста метров», — вспоминает Джо Дассен. Время 14 часов 15 минут. На национальном шоссе-448 между Плесси-Шене и Оверно произошло дорожное происшествие. После впечатляющего скачка и резкого поворота машину занесло, к тому же дорога была в плохом состоянии. Саган не смогла справиться с управлением машины — она закончила свою бешеную гонку и съехала в поле, перевернувшись два раза. «Я как сумасшедший бросился к машине, колеса которой беспомощно крутились в воздухе. Из кабины раздавались ужасные крики. Я попытался высвободить пассажиров, но дверцы заклинило. К счастью, у Мелины Меркури хватило самообладания позвонить в жандармерию и вызвать «скорую помощь». Надо было перевернуть автомобиль. Франсуаза была вся в крови, она поранила себе голову. Ее пассажиры, казалось, пострадали в меньшей степени», — рассказывал Джо Дассен. Выйдя из клиники, Вольдемар Летьен, сидевший впереди, между Франсуазой Саган и Вероник Кампион, расскажет свою версию случившегося: «Мы еще не набрали большой скорости, а машину уже начало заносить. Франсуаза не испугалась. Она стала более внимательной и выправила ситуацию без помощи тормозов, лишь поворачивая руль. Мы объехали дерево и кучу камней». Что до Вероник Кампион, то у нее не осталось никаких воспоминаний об этом происшествии.

Троих пассажиров выбросило из машины в результате сильнейшего толчка. А романистка оказалась зажатой под тонной металла. У нее была повреждена грудная клетка, она не могла встать из-за боли в ноге. Пока Джо Дассен и Ален Бернхейм пытались аккуратно вынуть свою подругу из-под груды металлических осколков, к ним с пронзительными сиренами и скрежетом тормозов стали съезжаться люди, заметившие катастрофу. «Мне удалось выбраться из машины самостоятельно и затем помочь спасателям освободить Франсуазу», — расскажет позже Бернар Франк. Полицейские приехали на место катастрофы через час с лишним после и увидели юную звезду лежащей на черном пальто на обочине дороги. «Странная вещь, Франсуаза, у которой никогда не было под рукой ни одного экземпляра романа «Здравствуй, грусть!», упомянула об этой книге, упавшей на траву в нескольких сантиметрах от ее руки», — скажет потом Ален Бернхейм. Тем временем Жак Куарез, взволнованный тем, что сестра и ее друзья все еще не вернулись домой, сам поехал по тому же пути и обнаружил дымящуюся машину и свою младшенькую, не подававшую никаких признаков жизни. В 15 часов черный фургон жандармерии перевез молодую женщину и ее друзей, меньше пострадавших от катастрофы, в клинику Корбей, где им оказали неотложную помощь: у кого-то обнаружили перелом тазобедренного сустава, у кого-то была сломана рука, также имелось несколько ран, но неглубоких.

А что же с Франсуазой? «Она умрет, это дело нескольких минут», — объявил дежурный врач. Жак Куарез в полной растерянности взял из чьих-то рук сумочку своей младшей сестры, в которой лежали паспорт на машину, водительские права, коробок шведских спичек и расческа для волос. В клинику прибыл священник, он снял с нее золотую цепочку, которую она всегда носила на шее, вложил в ее руки распятие и приступил к спешному соборованию. Говорят, что он долго читал молитву, пока не пришел профессор Жювенель, знакомый хирург, которого срочно вызвал брат Франсуазы Саган. Доктор быстро осмотрел пациентку, тотчас прервал траурную церемонию и приказал срочно перевезти больную в клинику Майо, расположенную вблизи Булонского леса в Нейи-сюр-Сен. Карета «скорой помощи» в сопровождении красного «ягуара» Жака Куаре-за (подарок его сестры) и двух полицейских на мотоциклах, выделенных префектом департамента Сен-э-Марн, покинули Корбей в направлении Нейи. Во время переезда профессор Жювенель порывался определить, есть ли у его пациентки шансы выжить. Ее дыхание замедлилось, и сердце еле билось. «Я любила своего брата. Быть может, именно поэтому я решила выжить в машине «скорой помощи». Мое сердце, на какой-то момент остановившись, вновь принялось биться», — призналась впоследствии Франсуаза Саган.

Пресса была уже в курсе случившегося. Орды журналистов — французских, английских, американских, швейцарских и немецких — поджидали «скорую помощь» у дверей клиники Майо. Естественно, когда в 18 часов 15 минут появилась машина, тут же защелкали десятки фотоаппаратов со вспышкой. Это событие вызвало такой переполох, что ситуация могла выйти из-под контроля. Чтобы избежать проникновения фанатов и папарацци в палату номер 36, где находилась романистка, у ее дверей круглосуточно дежурила полиция. После длительного осмотра тела пострадавшей профессор Жювенель диагностировал черепно-мозговую травму, сдавливание грудной клетки и перелом тазобедренного сустава. Приняв все меры предосторожности, опасаясь повреждения внутренних органов, он призвал на помощь гастроэнтеролога, специалиста по брюшным травмам профессора Пателя из клиники Ларибуазьер. К ней также пригласили профессора Лебо, заведующего отделением неврологии в Ларибуазьер, и ее лечащего врача, доктора Шварца. К двенадцати часам ночи они решили приступить к операции, которая позволила бы пациентке легче дышать. Ей сделали электроэнцефалограмму, чтобы проверить, нет ли сотрясения мозга. Молодая женщина в бинтах и повязках, покрывающих все ее тело, кроме рта и одного глаза, провела первую ночь довольно спокойно благодаря большой дозе морфия.

Утром она несколько раз открывала глаза и вновь погружалась в небытие. Жак Куарез ни на шаг не отходил от своей младшей сестренки, он больше не мог спать. Очень скоро Сюзанна Деффоре, сестра, и отец, Пьер Куарез, узнав из газет о случившемся, присоединились к нему. Что до Мари, матери писательницы, то она срочно покинула Ка-жарк и немедленно отправилась в Нейи. В кулуарах клиники изысканный денди Ги Шеллер нетерпеливо ожидал выздоровления своей подруги и старался поддержать и успокоить ее родственников. Здесь же можно было встретить Аннабель и знакомые лица Джо Дассена, Анатоля и Софи Литвак, Александра Астрюка. Букеты цветов, присылаемые поклонниками, заполнили все коридоры клиники. Издательство «Жюльяр» отправило роскошную корзину гортензий от имени всех работников. Сам Рене Жюльяр находился далеко от Нейи. Он отправился в кругосветное путешествие в Карибское море и подплывал к берегам Колумбии, когда на борт корабля пришла тревожная радиограмма от его сотрудника Мишеля Буи: «Франсуаза Саган воскресенье дорожное происшествие мозговая травма вначале врачи обеспокоены теперь менее пессимистичны дают прогноз три дня». На следующий день уже Пьер Жаве послал новости о состоянии здоровья известнейшей романистки: «Состояние Саган явно улучшилось нуждается строгом наблюдении надеемся полное выздоровление». Третья радиограмма была подписана Ги Шеллером: «Видел Франсуазу 15.00 состояние удовлетворительное насколько возможно завтра должны быть положительные результаты». Последнее послание от Мишеля Буи полностью успокоило издателя, который, как легко можно себе представить, потерял покой и сон.

В клинику прибывали послания с пожеланиями скорейшего выздоровления. В большинстве случаев их авторы — анонимные поклонники всех национальностей. Среди них попадались телеграммы от известных лиц, которые хотели бы напомнить ей о своей привязанности: Франсуа Миттеран, Бернар Бюффе, писатель Артур Адамов, актриса Жан Себерг, выбранная Отто Премингером на роль Сесиль для экранизации романа «Здравствуй, грусть!». Из клиники Корбей, где он все еще лежал под наблюдением врачей, Бернар Франк направил послание той, которую нежно называет своей «проказницей Лили». В этом толстом послании была посылка с его талисманом, жестяным медальоном Святой Девы, с которым он решил расстаться и подарить его Франсуазе. «Надеюсь на ваше скорое выздоровление», — писал он ей.

Кризис в Иордании и перебои с доставкой почты, о чем в последнее время только и говорили, отошли на второй план. Кажется, что вся страна затаив дыхание следила за здоровьем писательницы, вознесенной на вершину славы и одновременно подвергавшейся резкой критике. Каждый час средства массовой информации сообщали французам о состоянии здоровья романистки, и подавленное состояние, появившееся во Франции, быстро распространилось и на другие страны мира. В Соединенных Штатах Америки канал Си-би-эс сообщил о происшествии и ретранслировал интервью, взятое у писательницы во время ее первого путешествия в Америку два года назад. Она как раз говорила о своем пристрастии к быстрой езде и поведала о том, как увлекательно было колесить на огромной скорости по дорогам Америки за рулем «фандербарда». В тот раз ее предупредили, что скорость на дорогах ограничена до 40 миль (60 километров в час) и у нее могут конфисковать водительские права. В теленовостях кутюрье Кристиан Диор, который в тот момент находился в Лос-Анджелесе, публично выразил свою скорбь: «Если она не поправится, это будет невосполнимой потерей для Франции. А ведь у нее огромный талант!»

В Соединенных Штатах продано 2 миллиона экземпляров романа «Здравствуй, грусть!», а во время катастрофы роман «Смутная улыбка» оказывается в первых рядах бестселлеров; газеты «Нью-Йорк гералд трибюн», «Нью-Йорк пост», «Нью-Йорк телеграм» посвятили этому событию первые полосы своих изданий и каждый день публиковали бюллетень о здоровье Франсуазы Саган. В Англии в газетных киосках были выставлены печатные издания с изображением писательницы, которая столь блестяще смогла выразить состояние души современной молодежи. Когда в декабре 1955 года по случаю выхода романа «Здравствуй, грусть!» она приехала в Лондон, англичане сразу приняли ее и ласково стали называть «насмешливая француженка», или «typical French girl». Здесь все еще помнят о литературной хронике Нэнси Спейн в «Дэйли экспресс»: «Эта молодая робкая женщина похожа на птичку». В Лондоне ей удалось быстро отделаться от журналистов и пойти танцевать в бар на Оксфорд-стрит.

В литературных кругах романских стран также наступил шок при известии, что «Саганта» находится между жизнью и смертью. Тридцать четыре лицеиста из Италии, члены кружка имени Франсуазы Саган, даже заказали автобус с сотнями букетов цветов, которые они собрались возложить у ее изголовья.

Во Франции раздавались самые разные комментарии. «Если бы вы, Франсуаза, погибли в этой аварии, последствиями которой столь немилосердно пользуются ваши друзья, вы бы окончательно стали Мадемуазель Радиге, — написал Эрве Базен в колонках «Пари-пресс». — Вы бы заняли достойное место среди тех, кто никогда не терпел поражения». В тот же день журнал «Пари-матч» опубликовал какую-то размытую фотографию Франсуазы Саган, которая зловеще выглядела на глянцевой обложке. Журналист Жан Фарран в своей статье сравнил молодую романистку с американским актером, который выжимал на «порше» скорость 150 километров в час и безвременно скончался полтора года назад на автотрассе в Калифорнии. «Романтические герои Дин и Саган — брат и сестра» озаглавил свою статью еженедельник. «Но что же в них есть такого, помимо стиля Дин-Саган, помимо свитеров, виски, ног на столе, волос, спадающих на глаза, закрывающихся дверей автомобилей, увлечения художником Бюффе и страстью к негритянскому пению? Что в них есть такого помимо их ребячества, что сделало из них идолов? Есть нежелание стареть, что преувеличенно называют депрессией. Дин и Саган — романтические герои. Они как брат и сестра. Они похожи. У них такой же лукавый вид, тот же встревоженный и глубоко человечный взгляд».

Скорость — это предмет восхищения Франсуазы Саган.

В одной из своих книг-воспоминаний она даже посвятила этому целую главу: «Она (скорость) делает плоскими платаны, растущие вдоль дороги, ночью она вытягивает и деформирует светящиеся вывески автозаправочных станций, она заглушает скрежет шин, которые внезапно замолкают, она сглаживает несчастья: нельзя потерять голову от любви, если несешься со скоростью 200 километров в час». Чтобы прогнать тоску, Саган окружала себя людьми, любящими развлекаться, танцевала ночи напролет, играла в казино и покупала новые машины, которые водила без тормозов. В то время у нее было два «ягуара», один «гордини», «бьюик» и «астон-мартен». Автомобиль — это часть мифа о Саган. Для нее он символ свободы. Поскольку бессознательность — это ее практически постоянное состояние, и она этого не скрывала, последнее происшествие, по мнению французов, — это предсказуемое и трагическое последствие ее беспорядочной, суматошной жизни. Франсуаза Саган с юмором рассказывает о том, какой ее представляли в то время: «Моя жизнь превратилась в некое подобие комиксов. Я вставала, выпивала стакан виски, запрыгивала в свой «ягуар», завтракала в кафе «Липп» или где-нибудь еще в компании с бездельниками, которые жили за мой счет. Потом опять садилась в «ягуар», сбивала несколько человек, ехала к Шанель, опустошала магазин (я всегда платила наличными, доставая деньги из кармана) и возвращалась к себе, где меня ждала другая компания бездельников. Наконец, я уезжала в ночь, чтобы повсюду сеять смуту и разрушения. Я стала комическим персонажем». Уже не первый раз публика узнала из прессы, что Франсуаза Саган считает себя мастером вождения. «Я ездила на моем «гордини» без обуви. Так я теснее ощущаю контакт с механикой», — будто бы заявила она в 1956 году. В том же году в августе она чуть было не погибла по дороге в Макон, когда ее «ягуар» врезался в дерево. К счастью, она отделалась несколькими синяками. Невозможно сосчитать, сколько раз в действительности или в чьем-то воображении она превышала скорость, о чем тот час же сообщалось в газетах в рубрике «сплетни».

После трагедии в Милли-ля-Форе общественное мнение разделилось. Напрасно Саган утверждала, что она «аккуратно водит машину» и что «это происшествие абсолютно идиотское», что «дорога была роковой для многих автомобилистов». Далеко не все французы встают на ее сторону. Открыв глаза, она нашла в своей почте не только пожелания скорейшего выздоровления, но и оскорбления. «Сначала меня это шокировало, потом я перестала находить это странным. Эти люди устали от моей рекламы, от меня самой, моих фотографий, и я не могла им написать: «Вы ошибаетесь. Это все журналисты». И потом, Мне это совершенно безразлично», — говорила она.

На следующий день после дорожного происшествия некоторые друзья Саган, попавшие вместе с ней в катастрофу, еще находились под наблюдением в клинике Корбей. Очень быстро их состояние стало удовлетворительным, и через два дня они вернулись домой. Что до Франсуазы, то ей стало немного лучше. Тем не менее сообщения профессора Жювенеля оставались довольно сдержанны: «Больная чувствует себя удовлетворительно с точки зрения общей хирургии. Она легче дышит. Но остается черепно-мозговая травма, о которой еще нельзя ничего сказать». При пробуждении она ничего не помнила об автокатастрофе. «Что я делаю на больничной койке?» — это вопрос, который писательница задает себе. Брату пришлось показать ей фотографии смятого «астон-мартена», чтобы она поняла серьезность положения. «Ты уверен, что я никого не убила?» — с тревогой спросила Франсуаза. Несмотря на явное улучшение, врачи предпочитали выждать еще один день, прежде чем вынести решение, тем более что они выявили другие переломы, в частности в области грудной клетки. «Нельзя диагностировать, но можно прогнозировать. Вчера еще у нее было состояние крайней тяжести. Сегодня оно еще достаточно серьезное. У Франсуазы Саган перелом в области грудной клетки и несколько различных переломов, в частности левого запястья, что не подвергает ее жизнь опасности», — утверждает доктор Лебо вечером 16 апреля. 17 апреля Жак Куарез сам сообщил о состоянии здоровья своей сестры: «Потребуется еще десять дней, чтобы быть абсолютно уверенным в полном выздоровлении Франсуазы. Но первые сорок самых опасных часов уже прошли». Мари Куарез утверждает, что ее дочь, кажется, начинает приходить в себя: «Франсуаза показалась нам абсолютно здравомыслящей. Врачи сняли с нее бинты и вымыли волосы. У нее По-прежнему сильно опухшее лицо, но она говорила со мной в полном рассудке».

18 апреля Франсуаза Саган окончательно выздоровела. Улучшение ее состояния неоспоримо. Ей наложили шину, чтобы ускорить сращивание ключицы, и предупредили, что в течение шести месяцев она не может вести какую-либо активную деятельность, а к нормальной жизни возвратится только через год. Если раньше она держалась на внутривенных инъекциях, то теперь может питаться самостоятельно. Пьер Куарез заявил, что теперь он спокоен за здоровье своей дорогой дочери — она выкрутилась. Она даже согласилась сфотографироваться. Этот снимок потом будет широко опубликован, на нем она выглядит бледной, усталой, с синяком под глазом, но пытается улыбнуться. 26 апреля стало известно, что романистка выйдет из клиники в ближайшие дни и поедет отдыхать к родителям как минимум на две недели. Но ей предстоит еще одна операция на правом плече. Доктора категоричны: никаких последствий катастрофы не должно остаться. 30 апреля в бледно-голубом халате, закутанная в шотландский плед, Франсуаза Саган покинула клинику на носилках. Она разрешила нести себя и уверенно улыбалась в объективы фотоаппаратов. Медицинская машина исчезла в направлении Булонского леса. Конечно, она совершенно здорова, но последствия этого происшествия еще дадут о себе знать. В течение нескольких месяцев романистка будет страдать полиневритом — воспалением нервов, которое поможет снять только пальфиум-875. Этот заменитель морфия является довольно сильным наркотиком, и пациенты быстро попадают в зависимость. В соответствии с указаниями доктора Шварца она принимала дозу каждый раз, как только боль становилась нестерпимой. Если этого лекарства больше не было во французских аптеках, Жак Куарез ехал за ним в Бельгию, пряча ампулы в капоте «ягуара». «Ради моей сестры, — скажет он потом, — мне пришлось перевозить наркотики». После катастрофы Саган настолько привыкла к пальфиуму-875, что вскоре ей понадобился курс лечения для избавления от наркотической зависимости в клинике. У доктора Морреля в Гарше она день за днем пыталась оказать сопротивление пальфиуму-875. Таков метод врача: оставить «яд» в досягаемости от больной, чтобы научить ее обходиться без него совершенно самостоятельно. Во время пребывания в этом аду она взахлеб читала: «Историю французской революции» Мишле, которая показалась ей «очень красивой, очень лиричной», а также американских авторов, в частности Генри Джеймса, поэмы Аполлинера и особенно «Возраст разума» Жан-Поля Сартра, который, возможно, вдохновил ее на написание романа «Через месяц, через год». «Люди хргвут в Париже, и все так запутывается. Я об этом совсем не думала, когда писала книгу, но что-то в этом роде я хотела бы изобразить в моем романе», — комментирует она. Во время пребывания в клинике, в одиночестве, она написала душераздирающий дневник «Наркотики». Эта книга с иллюстрациями Бернара Бюффе дает представление о том, насколько она страдала.

Франсуаза рассказывала о себе, говорила, что ей никогда не доводилось оставаться одной. Она думала о своих подругах, которых ей не хватало, о лестнице в кафе «Джим-мис», на которой она частенько сидела, и эти воспоминания наполняли ее радостью и ностальгией. Она вновь видела свой автомобиль «астон-мартен», который вела слишком быстро. У нее много ярких воспоминаний, но реальность превыше всего. «Я веду нелепую борьбу против времени и пальфиума-875», — напишет Франсуаза Саган. Она задыхалась и переживала ужасные нервные кризисы, пытаясь оттянуть момент, когда снова придется схватить ампулу. «Все, что я делаю для себя и против своей воли, достаточно отвратительно», — продолжает она. Прежде чем выйти из клиники, она закончила свой дневник следующими вполне трезвыми и пронзительными словами: «Понемногу я привыкла к мысли о смерти, как о чем-то обычном, это решение ничуть не хуже других, если болезнь не отступит. Это пугает меня и вызывает отвращение, но это стало привычной мыслью, и я думаю, что я смогу осуществить ее, если вдруг…» Все ее друзья в один голос утверждали, что до катастрофы она была решительно против тяжелых наркотиков. Конечно, она теперь сильно изменилась, свидетельствуют они, не то чтобы «она перестала быть Франсуазой Саган», но страдание заставило ее повзрослеть. «До несчастного случая, — вспоминает Аннабель Бюффе, — она была маленькой девочкой, которая упивалась жизнью и любила деревню. У нее были хорошо развиты животные инстинкты в полном смысле этого слова. После катастрофы она уже не была прежней. В ней что-то надломилось».

Дорожное происшествие случилось в апреле, но лишь в октябре у романистки прекратились боли. Через несколько лет она прокомментирует это событие, оставившее столь значительный след в ее жизни, спокойно и равнодушно: «Меня уже соборовали, и, что бы теперь ни случилось, я попаду прямо на небо, в этом нет никаких сомнений. Эта катастрофа напомнила мне о некоторых вещах: что я, оказывается, уязвима и что болезнь приводит к одиночеству… Я продолжала хромать год или два. Потом я вышла замуж. Иными словами, я шла от происшествия к происшествию».

К физическим мукам добавились мучения из-за юридических процедур, обернувшихся кошмаром. Правосудие пыталось определить, явились ли причиной происшествия вина человека, неисправность автомобиля или плохое состояние дороги. В то время как писательница находилась между жизнью и смертью в клинике Майо, жандармы, проводившие расследование на национальном шоссе-448, составили отчет: «Не представляется возможным с полной уверенностью утверждать что-либо о причинах дорожного происшествия, пока эксперты не осмотрят автомобиль, который в данное время опечатан. Очевидно, что не выявлено никаких механических неисправностей. Пока нет мнения специалистов, предполагаемой причиной происшествия остается превышение скорости, к тому же следует принять во внимание состояние дороги». В этот день мэтр Делонэ, следователь прокуратуры в Корбей, открыл дело против X. за нанесение непредумышленных телесных повреждений. В октябре того же года, то есть через несколько месяцев после аварии, Франсуаза Саган вернулась на «место преступления» вместе со своим адвокатом мэтром Жаком-Арнольдом Крокезом, со следователем Делонэ и его помощником, экспертом по дорожным происшествиям мэтром Роше, двумя бригадами жандармов и пассажирами: Вероник Кампион, Вольдемаром Летьеном и Бернаром Франком.

«— С какой скоростью вы ехали в момент дорожного происшествия? — спрашивает эксперт.

— Девяносто километров в час, — отвечает Саган.

— Восемьдесят километров в час, — говорит Вероник Кампион.

— Между девяноста и ста тридцатью, — возражает Бернар Франк.

— Сто километров в час максимум, — уточняет Вольдемар Летьен».

В гараже Плесси-Шене, где находился остов «астон-мартена», мэтр Крокез констатировал механическую неисправность автомобиля: «По неизвестной причине переключатель скоростей внезапно заклинило, когда водитель хотела дать задний ход». Саган подтвердила: «Он сломался, когда я давала задний ход…» Но эксперты заявили, что если машина действительно ехала бы со скоростью 80 километров в час, то водителю не надо было давать задний ход при торможении и переключатель скоростей не должен был сломаться. Однако при нынешнем состоянии автомобиля трудно определить, до или после удара сломался переключатель скоростей. Обвиняемая в нанесении неумышленных ударов и повреждений, произведенных по невнимательности, неосторожности и из-за несоблюдения правил, Франсуаза Саган попала под суд исправительного трибунала Корбей. Бернар Франк, которого представляет мэтр Стефан Экэ, и Вольдемар Летьен явились истцами на этом процессе, они потребовали миллион франков в качестве компенсации. «Любопытно, что мы тогда больше разозлились на Вольдемара Летьена, который подал жалобу, нежели на Бернара Франка», — рассказывает Вероник Кампион. В октябре 1958 года Франсуаза Саган подала апелляцию в суд последней инстанции, но 10 июня 1959 года 20-я палата апелляционного суда отклонила ее прошение и подтвердила первоначальное решение суда.

Другой конфликт произошел у Франсуазы Саган с профессором Андре Жювенелем. Несколько раз он присылал ей счет на выплату гонорара в миллион франков, который его пациентка так никогда и не оплатила. «200 тысяч или 300 тысяч франков — это было бы нормально, — заявила она. — Но я отказываюсь платить миллион. Хватит того, что я и так заплатила бешеные суммы, все думают, что у меня много денег. К тому же я считаю, что медицинские услуги, которые я получила, были не тем, в чем я нуждалась, и мне пришлось консультироваться с другими специалистами». Профессор Жювенель в ответ возражал: «Мадемуазель Саган никогда не говорила, что не согласна с суммой моего гонорара. Я несколько раз писал ей, но она не соизволила мне ответить». Кроме того, молодая женщина заявила, что у нее нет такой суммы, однако ее издатель Рене Жюльяр на это возразил: «Что касается денег, то у Франсуазы их столько, сколько она хочет. У меня она имеет нечто вроде банковского счета, на котором более 2 миллионов франков. Я выдаю ей деньги небольшими порциями, из-за огромного числа нахлебников, которые используют ее, но если бы завтра ей понадобилось 50 миллионов, я немедленно выдал бы ей кредит».

Для того чтобы избежать судебных процессов, адвокаты, мэтр Флорио, представляющий интересы Андре Жювенеля, и мэтр Крокез, ведущий дела Франсуазы Саган, попытались прийти к соглашению, но тщетно. 28 мая 1959 года они встретились в трибунале департамента Сены в палате по ведению гражданских дел. Мэтр Рене Флорио набросился на Франсуазу Саган: «Эта испорченная достатком девушка, заработавшая 500 миллионов, разбрасывающая деньги направо и налево, отказывается оплатить по счету гонорар хирургу, который спас ей жизнь. Подумать только! Она ограничилась тем, что послала ему почтовую открытку с видом Сен-Тропеза, на которой написала одно слово — «спасибо!». Мэтр Крокез контратакует: «Прежде всего моя клиентка не заработала 500 миллионов франков. Это чепуха. К тому же это не повод, чтобы ее эксплуатировали: в последнее время такая тенденция явно прослеживается. Сначала профессор Жювенель попросил за свои услуги 500 тысяч франков, потом, сделав подсчеты и узнав из газет о тираже ее романов, он потребовал миллион. Это действительно очень просто». Затем он продолжил: «Мы требуем привлечения экспертов, так как гонорары завышены. Расхождения Франсуазы Саган с ее лечащим врачом возникли по инициативе последнего: он потребовал, чтобы она поехала в психиатрическую клинику в Швейцарию. Моя клиентка посчитала, что, несмотря на травму головы, она не нуждается в таком лечении». По окончании выступлений трибунал отложил слушание дела до 10 июня. Закончилось оно в апелляционном суде: в конце концов спаситель Франсуазы Саган получил миллион и комиссионные.

Лето 1957 года. Друзья писательницы сопровождают ее в Боваллон на виллу, которую сдает ей бизнесмен Рене Мер. Ги Шеллер провел здесь около десяти дней и уехал в Кению; Аннабель, Жан-Поль Фор и Мишель Мань — постоянные гости. Она все еще не пришла в себя после, аварии. 21 июня 1957 года Франсуаза Саган праздновала свой двадцать два года в инвалидной коляске. Роже Вадим и Кристиан Маркан принесли ей десятки роз и полную коллекцию комиксов, похождений Тентена. Чтобы разрядить ситуацию, Жак Куарез украсил ногу в гипсе двадцатью двумя автомобильными свечами зажигания. В Боваллоне днем и ночью за ней ухаживает Аннабель — без конца ставит компрессы на ноги, которые то и дело сводит судорогой. Несмотря на боли, Франсуаза Саган непрерывно совершает прогулки от залива Сен-Тропеза в Лавандо, где Отто Премингер снимает фильм «Здравствуй, грусть!».

Право на экранизацию первого романа Саган ее издатель Рене Жюльяр продал за 5 миллионов франков дирижеру оркестра Рею Вентуре, который провернул очень выгодную сделку, перепродав его при посредстве Алена Бернейма кинокомпании «Коламбия» за 60 миллионов франков Компания тотчас подписала контракт с Отто Премингером на съемку полнометражного фильма. Романистка и кинорежиссер встречались в Соединенных Штатах два года тому назад, в 1955 году. Говорят, в этот день Опо Премингер уговаривал автора романа «Здравствуй, грусть!» самой сыграть Сесиль в своем фильме. Вместо ответа она попросту прыснула со смеху. Потом он связывался с Одри Хёпберн, но она отклонила его предложение. В отчаянии найти исполнительницу на роль Сесиль, режиссер объявил конкурс в Европе и Соединенных Штатах. Он попросил Элен Гордон-Лазарефф опубликовать условия конкурса в женском журнале «Эль». Из полутора тысяч кандидаток он отобрал пятнадцать, среди которых была и Мижану Бардо, сестра Брижит. В своем журнале «Эль» Элен Гордон-Лазарефф предложила провести референдум, в результате которого французы выбрали Жизель Франком. Она тотчас вылетела в Нью-Йорк на кинопробы. Отто Премингер остался недоволен: в ней нет «изюминки» Сесиль. Прежде чем остановить свой выбор на Жан Себерг, он просмотрел 18 тысяч претенденток и проехал 35 тысяч километров по всему миру в надежде найти редкую птицу. Чаша его терпения переполнилась, он думал было отказаться, и тут в Чикаго-Маршал-таун (штат Айова) он встретил восемнадцатилетнюю студентку. Жан Себерг преодолела 800 километров, чтобы доехать до Чикаго и участвовать в конкурсе. Именно ее он и искал. Сначала она проходила пробы в экранизации «Жанны д’Арк», потом — в фильме «Здравствуй, грусть!».

В Соединенных Штатах, в Англии и Франции это назначение стало событием в культурной жизни. В США эту новость шестидесятимиллионной аудитории сообщил Эд Салливан, один из самых известных радиокомментаторов.

Одновременно Отто Премингер в Англии, в отеле «Манчестер», собрал самых влиятельных журналистов. И наконец, во Франции Жорж Кравен, рекламный агент, информировал все радиостанции, агентства, телеканалы.

«Литературная мама» Сесиль и будущая Сесиль на экране встретились в мае 1957 года в залах Парижского дворца на светской церемонии, широко разрекламированной прессой. «Все мы — Жан, Сесиль и я — были одного возраста. Мы сумеем обо всем договориться», — заявила автор романа «Здравствуй, грусть!». Поиск исполнительницы главной роли был чрезвычайно сложным, но и написание сценария оказалось также не простым делом. Отто Премингер постоянно требовал от сценаристов изменить целые куски, каждый раз заставляя их все дальше отходить от текста романа. И вот в начале лета 1957 года прозвучало первое распоряжение относительно виллы Ля Фоссет, которую Элен Гордон-Лазарефф отдала в пользование режиссеру. Вся команда в сборе: Жан Себерг исполняет роль Сесиль, Дебора Керр — Анны Ларсен, Дэвид Найвен играет Реймона, Милен Де-монжо — Эльзу Макенбург, легкомысленную блондинку. Саган иногда наблюдала за персонажами, которые вышли из-под ее пера, через кинокамеру или украдкой, чтобы никому не помешать. «Я часто видела ее на съемках, — вспоминает Милен Демонжо. — Я не решалась с ней поздороваться, потому что она мне не очень нравилась. Ее слава казалась мне слишком раздутой прессой». Походя Саган подтрунивала над постановщиком, который плохо понимал ее черный юмор. «Если вам нужно снять эпизод с дорожной аварией, не стесняйтесь, зовите меня», — говорила она. После долгих обсуждений с Жан Себерг и Отто Премингером Франсуаза стала довольно сдержанно высказываться о фильме: «Сценарий кажется мне неплохим… А что касается Жан Себерг… не создается ли впечатление, что публика всегда априори удивлена выбором актера или актрисы для исполнения роли героя романа? Все представляли ее иначе. Тем не менее я убеждена, что скоро мы не увидим больше Сесиль из романа «Здравствуй, грусть!», в ней всегда будут присутствовать черты Жан Себерг».

На съемочной площадке Франсуаза Саган встретилась со своей подругой Жюльет Греко, которая исполняла в фильме песню «Здравствуй, грусть!» на музыку Жоржа Орика и Артюра Лорана и на стихи Жака Датэна и Анри Лемаршана:

В Нью-Йорке фильм «Здравствуй, грусть!» демонстрировался до официальной премьеры в кинотеатре «Капитолий» для актеров и нескольких зрителей, которые покинули темный кинозал с сомнением и разочарованием. Жан Себерг, никем не замеченная, появилась в сопровождении отца и брата, одетая в плащ-накидку. За океаном авантюра закончилась неудачей. Критика сочла крайне неудачной экранизацию романа, так же как и выбор актеров и их игру.

В Париже фильм «Здравствуй, грусть!» будет смонтирован в марте 1958 года с предварительным показом в «Рексе», куда будут приглашены актеры (Франсуаза Саган, находящаяся в путешествии в Милане, пришлет своих родствен-неков). Здесь он также не будет иметь большого успеха. «Кинескоп похож на бутылку с очень широким горлышком, — писал Клод Брюль в «Пари-пресс», — из него вырывается тонкий и прогорклый запах, который не чувствуется на ста восьмидесяти страницах романа». Заключение: роман восхитительно прозрачен, фильм бесполезно усложнен, в нем наряду с цветными эпизодами имеются черно-белые вставки, символизирующие прошлое. В фильме ведутся разговоры об измене, о медлительности, о банальностях, о дискомфорте. Что до Франсуазы Саган, то она не смогла скрыть своего разочарования: «Мне не очень удобно говорить об этом фильме. Я считаю, что он имеет слишком мало общего с моей книгой». Жан Херман, один из ведущих журналистов журнала «Синема», сделал любопытное замечание: «Средиземное море, отснятое в ванной комнате, застывает, козья тропинка становится неприятным местом, где любовники, скрестив руки, прыскают со смеху, как субретки, которых трясут изо всех сил, словно соцветия тмина».

Этот фильм дал повод Франсуа Мориаку высказаться без обиняков в своем «Последнем блокноте». Теперь становится понятным, почему эта ужасная девчонка, как он называл ее когда-то, так импонирует ему. «Я читаю резко отрицательную критику фильма по роману Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть!». В этом фильме нам показывают определенную концепцию жизни и неприкрашенного счастья, отсутствие которого становится для нас очевидным. Если в жизни нет смысла, нет направления, нет цели, если она абсурдна, то поведение персонажей, стремящихся к поиску наслаждений, подобно хороводу мух в луче солнца, не имеет прощения, поскольку не всем дано стремление к справедливости и желание изменить свою жизнь».

В Боваллоне здоровье Франсуазы Саган идет на поправку, это означает, что она существует только для своих друзей, и ни для кого больше. Но издательству «Жюльяр» она необходима. 2 сентября 1957 года, задолго до выхода романа «Через месяц, через год», он уже объявляется литературным событием нового сезона. Уже в марте два французских продюсера оспаривают право на экранизацию романа, а американский иллюстрированный журнал «Лайф» за 40 миллионов франков приобретает эксклюзивную лицензию на публикацию отрывков данного произведения. Видя такой ажиотаж, Рене Жюльяр, не колеблясь, заказывает первую партию тиража в 200 тысяч экземпляров — мировой рекорд. Не успев выйти из типографии, эти книги раскупаются почти мгновенно, и в конце августа книжные магазины Франции уже заказывают еще 165 тысяч экземпляров. Необходимо переиздать 500 тысяч. Из них будет продано «лишь» 400 тысяч книг — несколько разочаровывающий счет по сравнению с невероятным успехом двух первых романов Саган: «Здравствуй, грусть!» был продан в количестве 850 тысяч экземпляров, а «Смутная улыбка» привлекла 550 тысяч читателей. Тем не менее продвижение книги на издательском рынке тщательно продумано. Рене Жюльяр дал особые инструкции своим сотрудницам Анн Рив и Роланд Прета. «Прошу вас обратить особое внимание на то, чтобы книга Саган ни под каким предлогом не попала никому в руки до 30 или 31 августа, — пишет он во внутренней записке. — Принимая во внимание тот факт, что я отказал очень влиятельным лицам, могу предположить, какие серьезные неприятности могут возникнуть, если что-то просочится в газеты или на радио до намеченного срока». В его отсутствие главный секретарь Мишель Буи, принимая эстафету, распространил среди сотрудников издательства внутренний циркуляр: «Ни один экземпляр будущего романа Франсуазы Саган «Через месяц, через год» не может покинуть стен издательства ни под каким предлогом, ни в каком качестве до официального дня продажи 2 сентября. Лишь только по заказу из-за границы книга может быть выслана раньше указанного срока, причем условия пересылки будут тщательно и в индивидуальном порядке проверяться иностранными службами». 2 сентября роман «Через месяц, через год» попал на книжные прилавки. Сам главный издатель, находившийся на отдыхе в отеле «Спландид» в Экс-ле-Бен, беспокоился о реакции прессы. «Мне бы очень хотелось, чтобы она лично подписала свои книги, — пишет он Мишелю Буи, — ее отсутствие может рассматриваться некоторыми людьми как признак высокомерия или равнодушия. За это она дорого заплатит. Если потребуется, пошли кого-нибудь в Боваллон с чемоданом книг, пусть она их подпишет. Попроси Ги Шеллера поддержать тебя в этом деле, пусть он уговорит Франсуазу». В конце концов в каждый экземпляр книги была вложена карточка: «Франсуаза Саган шлет вам наилучшие пожелания. Она сожалеет, что не может лично подписать вам свою книгу, поскольку все еще не поправилась окончательно после катастрофы и очень слаба».

В сентябре появилось немалое количество критических статей. Они очень сдержанны. В газете «Монд» Эмиль Энрио объяснял, почему этот роман не вызвал у него большого интереса: «Несмотря на «смутную улыбку», это опять портрет ее маленького разваливающегося мирка, предмета ее наблюдений, столь удручающего мадемуазель Саган. В то же время совершенно очевидно, что у нее нет никаких иллюзий в жизни». Мадлен Шапсаль, ведущая литературную рубрику в журнале «Экспресс», посвятила ей обширную статью: «Франсуаза Саган делает над собой усилие и воскрешает эти приятные или мучительные воспоминания прошлого, которые составляют общее богатство, собственность всех тех, кто однажды оказался в человеческой плоти. Именно этим, возможно, объясняется то, что у нее столь много самых разных читателей». В другом номере журнала «Экспресс» Мадлен Шапсаль обращается непосредственно к автору. Она сообщает Франсуазе Саган о нескольких синтаксических ошибках, и это правда. Писательница не отрицает подобных фактов: «Я не люблю нарочито небрежного стиля, равно как и текста, перегруженного придуманными эпитетами. Для меня прежде всего важна мелодия фразы. Ошибка во французском языке не приводит меня в ужас». Это жесткое интервью несколько вывело из равновесия знаменитую романистку. Она признается с большой покорностью, которая когда-то умилила всю Америку, в своем желании однажды написать «очень хорошую книгу». Франсуаза особенно останавливается на чертах, общих для всех ее произведений: «Больше всего меня интересует одиночество». Андре Моруа не разделял мнения своих собратьев по перу. Он сравнивал Саган с Прустом, для нее, естественно, это был самый ценный комплимент. «Слабый запах небытия витает в этой книге, как и в двух предыдущих, — пишет он, — у него свой шарм, как у Саган, так и у Пруста». Такие параллели могут удивить. Тем не менее центральная тема их произведений одна и та же. Человеческие существа погружаются во время, и их уносит течение дней. Каждый в момент страдания считает, что его страсти вечны. А потом, постарев на один год, разбитые немощью, все собираются вместе вокруг остывших страстей. Этим вечером у Мапиграссов, при сохранении всех канонов, был устроен дневной спектакль с участием принца Германта, персонажа из произведения Пруста «Обретенное время». Что до Робера Кемпа, журналиста из «Нувель литтерэр», то он по-прежнему выражал восхищение молодой романисткой, которую повстречал на днях на церемонии вручения «Премии критиков»: «Прочитав роман «Через месяц, через год», я продолжаю рассматривать ее как существо необыкновенное, наделенное странным и хрупким талантом». Сама Франсуаза Саган уверяла, что ее последняя книга — самая удачная из всех: «Это мой первый настоящий роман, а не рассказ, где характеры героев мне не очень удавались. Мне он нравится больше, чем два первых романа, поскольку в нем больше действующих лиц, у него есть основная тема, на которой и строится вся книга. В предыдущих книгах единственным чувством, которое связывало героев, была страсть. Здесь им приходится бороться с неумолимо уходящим временем». Ежедневная газета «Франс суар» вместо публикации классического комментария к роману организовала опрос общественного мнения в одном крупном Книжном магазине на правом берегу Сены, чтобы определить, что представляют собой читатели Саган. Выяснился прежде всего тот факт, что после публикации романа «Через месяц, через год» стали больше продаваться романы «Здравствуй, грусть!» и «Смутная улыбка». Также был сделан вывод, что романы Саган продаются регулярно в течение всего года. Что касается читающей публики, то это на 80 процентов женщины (от шестнадцати до сорока лет) и иностранцы, которые считают ее достойным представителем французской литературы.

Несмотря на небольшой объем, роман «Через месяц, через год» вызвал неожиданные волнения, например, нелепый судебный процесс, затеянный одним из прагматичных журналистов, выразившим крайнее неудовольствие, обнаружив свою фамилию в романе. Фраза из книги: «Сорокалетний мужчина, худощавый до сухости, с выражением сарказма и угловатыми жестами, что создало ему репутацию жалкого человека», — попросту вывела его из себя. Он был так взбешен, что обвинил романистку в клевете. Франсуаза Саган, в свою очередь, выдвинула против него обвинение «в моральном ущербе, который нанес ей этот бесстыдный и бестактный процесс». К счастью, ото нелепое дело не имело продолжения.

Более мерзким было происшествие в Дюссельдорфе. В октябре 1965 года группа молодых немцев, от тринадцати до тридцати лет, сожгла на берегу Рейна некоторые произведения мировой литературы, «чтобы помешать этим тлетворным и порочным книгам попасть в руки других представителей молодежи». Среди них были романы «Через месяц, через год» Франсуазы Саган, «Падение» Альбера Камю, «Лолита» Набокова. Эти молодые люди принадлежали к Ассоциации абсолютистских христиан.

Лето 1957 года Саган провела в Боваллоне, где работала с Мишелем Манем. Они с вдохновением писали четыре песни, которые заказала Эдит Пиаф. Увы, они так и не будут никогда написаны. Но самое главное — они вплотную приблизились к сочинению оперы-балета, для чего композитор сочинил целый набор классических аккордов в сочетании с элементами джаза, в то время как из-под пера романистки вышло либретто. Ее друг Шеллер, будучи на вилле проездом, неодобрительно отнесся к этому творчеству: «Я всегда советовал Франсуазе послать к черту все эти шансонетки и все, что не касается ее романов. Ведь именно в романах проявляется ее подлинный талант». Но романистка не прислушалась к этим советам. В ее музыкальной пьесе «Неудавшееся свидание» речь шла о любви и отчаянии. «Случайно встретив, он полюбил ее с первого взгляда и поверил, что она тоже полюбила его, — пишет Франсуаза Саган. — Муж ждет ее в Нью-Йорке, а молодой человек у себя дома. Они знакомы вот уже две недели, однако в этот вечер она пообещала ему не улетать на самолете, в два часа ночи отправляющемся в Нью-Йорк, а прийти к нему и остаться с ним навсегда. Но, придет ли она? Она придет, но слишком поздно, когда он уже успеет принять большую дозу снотворного».

Осенью этот проект обрел более четкие очертания. Это будет балет продолжительностью в два с половиной часа в трех действиях, который поразит всех своей современностью. Его уже объявили событием культурной жизни конца года. Балет ставили в большой спешке: генеральная репетиция была намечена на 10 декабря на сцене «Театра Елисейских полей» в Париже. Но пока нет ни постановщика, ни хореографа, ни декораций… Конкурс танцоров еще даже не начинался. Шел поиск главных героев и артистов, способных хорошо танцевать и играть в комедии.

К первоначальному тандему присоединились несколько молодых знаменитостей 50-х годов. Постановка, которой изначально должна была заниматься сама Франсуаза Саган, была поручена Роже Вадиму, и он включился в творческий процесс сразу по возвращении из Ниццы, где закончил снимать свой фильм «Ювелиры лунного света». «Мне бы хотелось попытаться, — пояснял он, — устранить традиционную сухость, присущую балетным либретто. В нашем случае все будет очень конкретно, очень реалистично. Предметы будут здесь играть решающую роль, как это бывает, в фильмах и в жизни». Знаменитый постановщик планировал включить в балет кадры из фильмов. Джон Тора и Дон Луриа отвечали за хореографию. Для создания эскизов костюмов и декораций привлекли Бернара Бюффе, модного художника, который с головой погрузился в эту авантюру после нелегких переговоров с его агентом Пьером Берже, требовавшим не менее трех миллионов франков за каждый макет. «Неудавшееся свидание» было эклектичным и сложным произведением, — вспоминает Пьер Берже, — оно совсем не вызывало восторга. В центре всего стоял Роже Вадим. Это была игра, но игра интересная, потому что не хватало только Ив-Сен Лорана, чтобы застегивать пряжки. В работе над балетом объединились «ужасные непоседливые дети» послевоенного времени: Саган, Вадим, Бюффе, Мань. Это была новая культурная волна. Через десять лет после окончания войны каждый из нас думал, что воссоздавал «Русские балеты» и что мы были одновременно и Дягилевым, и Кокто. Что же, возможно!»

«Неудавшееся свидание» создавался в атмосфере всеобщего возбуждения, хотя предлагаемые идеи не всегда оказывались хороши. Франсуаза Саган настаивала на том, чтобы отдать главную женскую роль Жюльет Греко. Певица колебалась, однако потом, во время обеда, в конфиденциальной обстановке согласилась на это предложение подруги. Но исполнительница известной песни «Жаванез» с десяти лет ни разу не надевала ни балетной пачки, ни пуантов! Пусть Жюльет Греко подождет: у Роже Вадима есть идея получше. А почему бы не пригласить Брижит Бардо, его подругу и музу? Франсуаза Саган нашла это предложение блестящим, но признанная звезда французского кинематографа с сожалением отказалась от предложения, поскольку ее деловой график был расписан до конца 1958 года. Было предложение пригласить Джина Келли на главную мужскую роль, а кто-то в кулуарах поговаривал о том, что сам мэтр Пабло Пикассо мог бы помочь в создании декораций. Но время романтических мечтаний прошло, и каждый пришел к неумолимому выводу: для этого балета нужны профессиональные балерины и танцовщики. В поисках кандидатур романистка направилась в Лондон, в академию Волынина.

Балет «Неудавшееся свидание», общая стоимость которого доходила до 100 миллионов франков, не был закончен к декабрю, в «Театре Елисейских полей» он появился лишь месяцем позже в зале «Гарнье де л’Опера» в Монте-Карло.

3 января, накануне генеральной репетиции, Франсуазе Саган оказали сердечный прием в княжестве: едва спустившись со ступенек голубого экспресса, она попала в объятия Бернара Бюффе, прибывшего из своего замка в Экс-ан-Прованс, и Мишеля Маня, элегантно целующего ей руку. Времени осталось лишь на то, чтобы оставить вещи в апартаментах в «Отель де Пари», которые раньше занимала Колетт, наспех выпить коктейль «Спутник», приготовленный для нее Виктором, барменом отеля. И вот она уже отправилась арендовать машину. Зная ее страсть к скорости, забыв о недавнем дорожном происшествии, в котором она чуть было не погибла, ей предложили несколько замечательных марок, но она благоразумно отказалась. Саган выбрала «бьюик», тяжеловесную машину с небольшой скоростью. Впрочем, аренда оказалась бесполезной, так как богатейший греческий судовладелец Аристотель Онассис, который находился в Монако на своей яхте «Кристина», предоставил ей свою машину и шофера в полное распоряжение. Разрешив все эти организационные моменты, Саган отправилась на репетицию, которая закончилась лишь на рассвете. На следующий день до поднятия занавеса каждый пытался подавить в себе чувство, что балет еще совершенно не готов. Сама писательница, заглушая в себе страх, беспрестанно металась между залом «Гарнье», где шли энергичные приготовления, и рулеткой казино, где перед ней разыгрывался другой спектакль. Наконец, уже ночью, прежде чем облачиться в длинное платье из красного атласа, украшенного дополнительными деталями для привлечения молодых людей, она поднялась на борт «Кристины» вместе со всей труппой. Там их ожидали Аристотель Онассис с супругой. Тина Онассис долго беседовала с Франсуазой Саган, вспоминая о своих впечатлениях от первого столкновения с большими деньгами, и вежливо поинтересовалась, как поживает жених Франсуазы Ги Шеллер. «В субботу утром он приедет в Монако», — сообщила ей Саган.

Как бы то ни было, но балет «Неудавшееся свидание» стал заметным явлением зимы того года. Все билеты были проданы, а опоздавшие могли купить их лишь на черном рынке по баснословной цене…

Среди людей, толпившихся в вечерних туалетах в зале оперного театра Монте-Карло, было немало знакомых лиц: разумеется, чета Онассис, Жан Кокто, Сомерсет Моэм, Али Хан, Рене Жюльяр. Все с нетерпением ждали появления Грейс Келли и принца Ренье, но их ложа так и осталась пуста. Принцесса, ждавшая второго ребенка, сказалась усталой. Через несколько недель родился наследный принц Альбер.

На афише — имена Тони Лендера, Владимира Скуратоффа и Ноэль Адам, бывшей мисс Ля Рошель, звезды ночного клуба «Нувель эв», подающей надежды юной дебютантки кинематографа. Они будут исполнять главные партии. Несколько лет спустя Ноэль Адам, ставшая женой Сержа Режжиани, будет вспоминать, что на эту роль ее пригласил сам Роже Вадим: «Мы плохо знали друг друга, а он искал балерину, которая в то же время была бы и драматической актрисой. Я ему подошла. Позже мне довелось познакомиться с Франсуазой Саган, которая оказалась такой же робкой, как и я. Это была моя вторая роль. Мне покрасили волосы в темный цвет, на мне были черные трико и очень высокие каблуки. Это было очень сексуально. В чем заключалась моя роль? Я изображала молодую девушку, которая явилась на вечеринку с бутылкой кьянти и отбила парня у другой девушки». Мишель Мань сам управлял оркестром из тридцати пяти музыкантов. Наконец свет погас. Занавес поднялся. На сцене декорации Бернара Бюффе.

Каждому акту соответствовала одна музыкальная тема. Акт первый — «Стрелки на часах — это женщины». Юный влюбленный студент (Владимир Скуратофф) приготовил ужин, купил розы и зажег огонь в камине. Бутылки шампанского, цветы, пламя огня и стрелки маятника — все изображается танцовщицами. Стрелки движутся в ритме довольно монотонной классической музыки. Юная девушка, возлюбленная (Тони Лендер), должна прийти, она обещала.

Акт второй — «Вечеринка с плохим концом». Под звуки джаза «Новый Орлеан» раздается звонок в дверь, студент спешит открыть, думая, что это его девушка. Но вместо нее к нему вламывается компания однокурсников, твердо решивших устроить вечеринку в его однокомнатной квартире. Молодые люди тут же разбиваются на пары. Очень красивая молодая женщина (Ноэль Адам) пытается обнять героя. Сначала он отстраняется, потом поддается искушению. Эта сцена, которая вскоре станет знаменитой, происходит в ванной. Время — 2 часа ночи, то есть когда самолет должен вылететь из Нью-Йорка. Ему на память приходит образ возлюбленной, и он в ярости выгоняет всех друзей из своей квартиры.

Акт третий — «Радость всегда приходит слишком поздно». Юный герой, лежа в кровати, вновь вспоминает прекрасные часы, которые он провел со своей Дульсинеей. На экране, появляющемся поверх декораций Бернара Бюффе, проецируются его мечты: руки, губы, места их свиданий… В отчаянии он решает покончить жизнь самоубийством и принять яд. Вдруг приходит она, огорченная из-за опоздания. Она сообщает, что ушла от мужа, чтобы остаться с возлюбленным. На вершине счастья они вдвоем исполняют па-де-де. Но яд начинает действовать, и молодой человек вновь оказывается в постели. Она думает, что он заснул, но он умер. Все очень напоминает «Ромео и Джульетту».

По окончании спектакля зрители вышли из зала с удовлетворением. «Мне очень понравился балет, — сказал Рене Жюльяр, — прежде всего потому, что люди, его сделавшие, — мои друзья, потому что он современный и трогательный». Что до Жана Кокто, то он заметил, что это «очень удачный портрет неприятного времени». Роже Вадим, стоя за кулисами, широко улыбался: «Все прошло гораздо лучше, чем я предполагал. Только не говорите, что это авангардистский балет. Это роман в танце!» Но сцена в ванной комнате шокировала жителей Монако. Биде и раковина для мытья рук — разве нельзя было выбрать более романтичные декорации для объятий, хотя их создатель сам Бернар Бюффе! За время, оставшееся до показа балета в Париже, артисты внесли некоторые изменения. Прежде всего они настояли На сохранении сцены в ванной комнате, несмотря на недовольство критики. Далее, решили объединить первый и второй акты. Вместо пяти кадров на экране Бернару Бюффе заказали еще пять декораций. В Монако Франсуазу Саган обвинили в том, что она сделала исправления в балете по указке принца. Это ее огорчило. Мишель Мань был страшно рад и удивлен, что его музыка будет записана на английской и американской студиях звукозаписи. Незадолго до заключения сделки фирма «Филлипс» попросила у него какую-нибудь фотографию для обложки пластинки. Он выбрал снимок, где они с Франсуазой Саган, в соломенных шляпах с широкими полями, танцуют на пляже в Пампелонне, около Сен-Тропеза. Снимок растиражирован в пяти тысячах экземпляров, но Саган потребовала изъять весь тираж. Пять тысяч обложек были заменены другими, более темными, без фотографий. Этот альбом, в который вошли основные музыкальные темы балета, под названием «Вечеринка у Франсуазы Саган» станет лауреатом главной премии Бонер.

21 января вечером в «Театре Елисейских полей» царила атмосфера светского и праздничного настроения. На тротуарах авеню Монтень, на подступах к театру толпился весь Париж, знакомые встречались, обменивались приветствиями и объятиями: Брижит Бардо, Жан Марэ, Жан Кокто, Серж Режжиани, Ив Монтан, Ролан Пети, Зизи Жанмер, Людмила Черина, Эдгар Фор, Андре Франсуа-Понсе, а еще Рене Клер, Джо Дассен, Марсель Карне, Абель Ганс, Колетт Маршан… Отсутствие Ги Шеллера было очень заметно. Говорили, что он тяжело болен. Напротив, Франсуа Мориак пришел посмотреть на балет своего «милого маленького чудовища». Его присутствие огорчило некоторых его читателей. «Разъяренное анонимное письмо, — напишет он в своем «Новом блокноте», — меня оскорбило и унизило. Человеку стыдно, что он когда-то мной восхищался.

В чем мое преступление? Я ходил смотреть балет Франсуазы Саган. Самое удивительное, что на этих четырех страницах, исполненных яростью, большее негодование вызывают не создатели «Неудавшегося свидания», нет, здесь делается ссылка на психоанализ, то есть, по моему мнению, требование моральной строгости, мне кажется, моего корреспондента искренно. Мое присутствие в «Театре Елисейских полей» оскорбило его — и по одной причине, которая меня, признаюсь, растрогала: разве я тот, кто осмелился писать и говорить от имени Бога?»

Критики были очень строги. По их мнению, прекрас-, ные декорации Бернара Бюффе плохо сочетаются со слишком шумной музыкой Мишеля Маня. Что касается хореографии, то она признана очень посредственной. Для того чтобы показать этот спектакль, продюсер мсье Сарфати получил значительную субсидию в два с половиной миллиона франков, выделенную Рене Билльером, министром национального образования. В тот момент, когда продюсер собирался провезти спектакль по всей Европе и даже в Соединенные Штаты, ему потребовалась вторая субсидия, на этот раз от Кэ д’Орсэ, Министерства иностранных дел. Скандал разразился, когда депутат мсье Леотар поднял этот вопрос в одной из палат парламента. Министр национального образования, будучи, судя по всему, не в курсе первой дотации, выделенной его кабинетом, выразил крайнее неудовольствие. Мсье Сарфати отказали в прошении. Ходили слухи, что этот отказ связан с высказываниями молодой романистки относительно войны, ведущейся в Алжире, и ее гипотетическим присоединением к комитету ультраправых сил. Также припоминались заявления Роже Вадима опять же по поводу войны в Алжире в коммунистической газете «Летгр франсез». Как бы то ни было, вокруг спектакля «Неудавше-еся свидание» развернулась полемика. Поговаривали даже об отмене первой субсидии и о требовании ее возмещения Франсуазой Саган. Однако против этих интриг восстал Филипп Эрланже, историк, ответственный за проведение культурных мероприятий при Министерстве иностранных дел: «Не наше дело заниматься этими вопросами, так же как и не мы должны интересоваться вопросами личного состояния, которое приписывают Франсуазе Саган и Бернару Бюффе. О субсидии нас попросил мсье Сарфати, продюсер балета, и только качество спектакля могло повлиять на наше решение. Вот почему мы ждали, когда балет будет показан в Париже». Жорж Коньо, депутат коммунистической партии от департамента Сены, возмущается ответом мсье Билльера: «Вы оказались под влиянием кампании, проводимой прессой!» Но и пресса, в свою очередь, также начала выражать негодование. Она считает, что Кэ д’Орсэ могло бы поддержать лучшие спектакли, например «Опера», «Комеди Франсез», Национального театра Парижа Жана Вилара, Компании Жака Фабри, братьев Жак и т. д.

Несмотря на недоброжелательную критику и порванные связки Владимира Скуратоффа, спектакль в течение трех недель оставался на афишах «Театра Елисейских полей», а затем отправился на гастроли в Германию, Австрию, СССР, Великобританию и Соединенные Штаты, в целом это путешествие вокруг света длилось два с половиной года.

Его видели встречающим Франсуазу Саган у трапа самолета в одном из небольших американских аэропортов во время ее первого путешествия за океан. Чуть позже его фигуру можно было заметить в полуоткрытую дверь в клинике Майо. Он ждал пробуждения красавицы из глубокого сна. Потом его имя в качестве эпиграфа появилось в романе Саган «Через месяц, через год». Саган посвятила свой третий роман Ги Шеллеру, человеку, уважаемому в литературных кругах, но неизвестному широкой публике.

Ги Шеллер был одним из руководителей издательства «Ашетт», где занимался связями между издателями и распространителями. В противоположность Франсуазе Саган, которая не сохранила никаких героических воспоминаний о своих школьных годах, он мог похвастаться званием лучшего ученика. Во всех учебных заведениях, которые он посещал — школе иезуитов в Эврё, коллеже «Боссюе», лицее «Луи ле Гран», — Ги Шеллер выделялся дисциплинированностью и высоким интеллектуальным уровнем. Позже он получил несколько дипломов о высшем образовании: лицензиат по праву, кандидатскую степень исторических и также политических наук. Гордый за своего отпрыска, Рене Шеллер, его отец, создатель группы предприятий по доставке газет, журналов и другой печатной продукции, предоставил сыну возможность и течение года учиться и путешествоватъ за границей, чтобы завершить образование. В то время, когда молодые люди мечтали поморить Америку, Ги Шеллер выбрал Азию, континент, который он будет изучать всю свою жизнь По возвращении он узнал, что во Франции идет война. Его призвали служить в армию. Вплоть до Освобождения он занимался вопросами связи между французскими и английскими войсками в Африке. После этого мрачного периода Ги только и думал, как вновь приняться за работу. Молодой человек бродил по кулуарам издательства «Ашетт», где сделал карьеру его отец, в 1942 году скоропостижно скончавшийся от сердечного приступа. Здесь он встретил Анри Филипаччи, который рекомендовал его Гастону Галлимару. Тот предложил молодому человеку заняться установлением связей между издательствами «Ашетт» и «Галлимар», назначив зарплату в 13 тысяч франков в месяц. Такое предложение его устроило.

У Ги Шеллера было все. Импозантный, видный, можно даже сказать, красивый мужчина, он был хорошо образован и интеллектуален. Все знали, что у него немало увлечений: вино «Жевре-шамбертен», литература, охота, лошади, путешествия, танцы, джаз и классическая музыка. К этому неполному списку стоит добавить увлечение хорошенькими женщинами. «Казанова — это я! — восклицал Шёллер. — Я хотел бы быть таким и, очевидно, был им в ту эпоху… Дамы, путешествия, писательство… И я бы так же закончил жизнь, как и он, — больным и бедным». После женитьбы на Андре, у которой от него родилась дочь, он встретил Беттину. «Когда я жила с Ги, — рассказывала она, — мы ходили ужинать в небольшие бистро. Некоторое время спустя после нашего расставания Ги позвал меня и сказал: «Хочу представить тебе женщину, о которой все говорят». Это была Франсуаза Саган. Мы пообедали в ресторане на авеню Гранд-Арме. Это было как раз незадолго до автокатастрофы. Она притягивала к себе, поскольку была сложной натурой. Она намного опередила свое время в понимании свободы. Саган жила так, как хотела, сохраняя тесные связи со своей семьей Она была очень великодушная, смешная и энергичная»

В целом Ги Шеллер был достоин того, чтобы фигурировать в романах Франсуазы Саган. Именно о нем начинаешь думать, когда Сесиль произносит следующую фразу в романе «Здравствуй, грусть!»: «Я с удовольствием представила себе лицо этого мужчины. С крошечными морщинками, как у отца». Что до Доминики, героини «Смутной улыбки», то разве не влюбляется она в Люка, дядю своего дружка, который старше ее на двадцать лет? «У него были серые глаза, лицо усталое, пожалуй, грустное. Он был по-своему красив… Я вяло махнула рукой. Он поймал мою руку на лету. Я смотрела на него, озадаченная. В моей голове пронеслось: «Он мне нравится. Немного староват, и он мне нравится». Люк говорил медленно, у него были большие руки. Я подумала: «Типичный соблазнитель юных девиц моего склада»[17].

Целое поколение разделяло двадцатидвухлетнюю Франсуазу Саган и сорокадвухлетнего Ги Шеллера. Но у них были общие друзья, и вращались они в одних и тех же кругах. В конце концов они встретились. Первая их встреча, по словам Ги Шеллера, состоялась в кабинете Пьера Лазареффа, «когда было уже продано около 400 тысяч экземпляров романа «Здравствуй, грусть!». Второй раз они увиделись на ужине, устроенном Гастоном Галлимаром. Франсуаза Саган прекрасно об этом помнила: «Мы не переставали хохотать». Третья встреча произошла в Нью-Йорке в 1955 году в компании Элен Гордон-Лазарефф. Итак, они встречались время от времени, иногда случайно, пока однажды Ги Шеллер не пригласил романистку поужинать с ним наедине в харчевне «Монфор-л’Амори». «Мы много говорили и очень понравились друг другу», — рассказывает он. На следующий день после выхода в свет романа «Смутная улыбка» между удачливой романисткой и образованным денди зародилось хрупкое чувство. Потом произошла эта ужасная автокатастрофа, которая чуть было не стоила Франсуазе Саган жизни. Сидя в одиночестве перед телевизором в своей холостяцкой квартире, Ги Шеллер узнал ужасную новость: Франсуаза Саган, жертва несчастного случая на национальном шоссе-448, находится между жизнью и смертью… Он тотчас связался с ее близкими и отправился в клинику Майо, где и провел всю ночь. В последующие дни он бесконечно мотался между своим офисом и клиникой. Если профессиональные обязанности не позволяли ему быть рядом с подругой, он посылал ей цветы и несколько раз в день звонил по телефону. Когда ему разрешили навестить ее, он бросился в палату номер 36, склонился над родным и распухшим лицом и признался ей:

— Ведь вы знаете, что я вас люблю!

— Да, — слабым голосом ответила Франсуаза Саган. «Мы виделись время от времени, и вот однажды она попала в эту ужасную аварию, — рассказывал Ги Шеллер много лет спустя в своем офисе издательского дома Робер Лаффон, где он возглавлял серию «Старые книги». — Я сразу же поехал к ней, чтобы просить ее руки. Она мне безумно нравилась, так как была необыкновенно чувственна, очаровательна и, что самое главное — необыкновенно умна. Я всегда говорил, что Франсуаза — самая умная женщина, которую я когда-либо знал. Я никогда не слышал, чтобы она сказала глупость. Будучи еще совсем юной, она уже все понимала в человеческих отношениях. К тому же я считал, что у нас с ней все могло сложиться, ведь у нас были общие вкусы: Стендаль, Пруст, поэзия… И потом, я заставлял ее смеяться. Предлагая ей замужество, я думал, что это облегчит ей жизнь. Позже наши отношения усложнились, хотя это все-таки было похоже на дружбу». Франсуаза Саган, в свою очередь, напишет: «Наша встреча походила по некоторым признакам на виолончель, звучащую где-то на втором плане моей жизни, на которой он играл долго и самостоятельно, совершенно не отдавая себе в этом отчета».

До этого времени публика ничего не знала о любовных приключениях Франсуазы Саган. Как ни странно, пресса, для которой романистка была вожделенной мишенью, почему-то не очень этим интересовалась. Саган заметила совершенно справедливо: «Жизнь, которую я обязана вести сегодня, проходит очень быстро. Люди просто мелькают вокруг меня. Скажу вам больше: тот образ жизни, который я веду сейчас, не располагает к любовным страстям. Чтобы чувство зародилось, нужно остановиться и внимательно присмотреться к людям».

С того момента, как стало известно о связи Франсуазы Саган с героем ее романа, за ними, кажется, следит вся Франция. Новость появилась в августе 1957 года. Ги Шеллер приехал в Боваллон провести несколько дней со своей «невестой», а затем покидает ее, чтобы поохотиться на диких зверей в Кении. Эта страна слишком далеко от Франции, и он не может знать, что объявление об их свадьбе вызвало такую бурную реакцию. «Мы поженимся, но не сразу, очевидно, не раньше зимы и, конечно, не в Париже, потому что не хотим слишком шумной церемонии», — заявляет она. Эта, казалось бы, ничем не примечательная и неосторожно брошенная фраза на следующий день появляется на первых страницах всех газет. «Выйдет Франсуаза Саган замуж через месяц или через год?» — пестрят заголовки. По возвращении из Африки Ги Шеллер, к своему удивлению, вынужден констатировать, что теперь он мсье Саган. Это заявление было воспринято как некая уловка, поскольку оно совпало с выходом романа Через месяц, через год» и наделало много шума. «Знай я, что моя свадьба вызовет такую цепь драматических реакций, и бы объявила о ней более осторожно», —  заявила романистка. В Боваллон прибывали мешки телеграмм с поздравлениями, было даже приглашение от японского почитателя, который хотел бы принять у себя молодоженов во время медового месяца. Постоянно звонил телефон. В большинстве случаев это французские, американские, итальянские и английские журналисты, которые хотели знать все подробности. «С Ги Шеллером меня связывает очень долгая дружба, — объясняла Франсуаза Саган. — Я испытываю к нему уважение, хорошо знаю его и люблю уже очень давно. Для меня он — идеал мужчины. Вот уже много месяцев мы говорим о нашей свадьбе. Теперь все решено, и я являюсь его официальной невестой, несмотря на то что он находится в Найроби, а я в Боваллоне. Но какое значение имеют расстояния, если сердца так близки!» Ей задавали самые нескромные и нелепые вопросы: «Какое у вас будет платье?», «Вы уже получили подарки?», «Хотите ли вы иметь детей?», «Будете ли вы продолжать писать?», «Когда вы станете бабушкой, будете ли вы заниматься воспитанием своих внуков?», «Во что бы вы одели Сесиль, вашу героиню из романа «Здравствуй, грусть!», в день ее свадьбы?» и т. д. Невеста. Ги Шёллера была в полном изнеможении, она решила больше не подходить к телефону.

В январе слухи продолжали распространяться: Франсуаза Саган и Ги Шеллер решили обвенчаться в Кажарке, родном городе романистки, где когда-то поженились ее родители. Тотчас этот тихий городок, в котором насчитывалось не более тысячи жителей, оказывается заполоненным репортерами. «Франсуаза Саган не местная, — возмущалась одна старая дама. — Зачем она приехала сюда?» «Это довольно скрытная девушка, — говорила другая. — Иногда она разговаривала сама с собой. Она шла по дороге со стороны маленькой часовни и часами наблюдала сверху за городом и рекой. Но мы ее потеряли. И она потеряла нас». Вопросы задавали аббату Бро, священнику Кажарка. Ему семьдесят семь лет, и когда-то он крестил Франсуазу Куарез. Благословит ли он этот союз? «Горе тому, кто приходит со скандалом! — ворчит аббат. — Церковь защищает свои догмы. Если Франсуаза Саган с ними согласна, если хочет покаяться, если для нее венчание в церкви не просто светская формальность, тогда мы сможем говорить на одном языке. Я слышал, она собирается выходить замуж здесь. Мне эта новость кажется нереальной. Франсуаза принадлежит к парижской пастве, именно там она и должна венчаться».

Преследования продолжались. Когда Саган уехала в Швейцарию со своим братом, в Женеве поговаривали, что здесь она и выйдет замуж. Ничего подобного. «Моя свадьба с Ги Шеллером состоится в месте, недоступном для журналистов. Могу только сообщить, что это произойдет между 15 и 20 февраля», — сообщила она по возвращении. В обстановке предсвадебной шумихи еженедельник «Иси Пари» отдал свои колонки четырем специалистам, которые должны были проанализировать соответственно положение звезд, изучить почерк, художественное творчество и особенности внешности. В связи с этим стало известно, что «Сатурн окажется в шестой декаде нарождающейся Луны, что означает большую стабильность для Франсуазы Саган, но нет уверенности в том, что в замужестве она приобретет длительную духовную уверенность и т. д.». Для папарацци открылась новая перспектива: жених и невеста запланировали проверти первые выходные марта в Сен-Тропезе. Быть может, они выбрали юг, чтобы сочетаться законным браком? Возможно, что Жак Шазо, вернувшись из путешествия, станет их свидетелем. Фотографы и журналисты ни на шаг не отпускали их. Так, они узнали, что молодые люди отправились на поиск виллы, которую можно было бы снять для летнего отдыха. Что они делают? Отдыхают на пляже, обедают в харчевне Мор, катаются на лодке, посещают лавки древностей и казино, где Франсуаза очень заинтересовалась игрой в покер. Направленный газетой «Жур де Франс» фотограф Люк Фурноль следует за ними по пятам, вплоть до домов, которые они посещают. И он первым узнает, что они выбрали дом с видом на Сен-Тропез.

По возвращении из этого очень бурного путешествия Франсуаза Саган вновь встретилась со своим братом и вылетела с ним в Милан. По прибытии они арендовали машину и отправились в Модено, где находятся заводы Феррари. Франсуаза велела показать ей последние марки автомашин и долго беседовала с владельцем завода Энзо Феррари. Механики предложили ей две гоночные машины: «тет-руж» спортивного образца и «гран-туризм», которую она тотчас опробовала, развив скорость 200 километров в час. Она также заглянула к парикмахеру, что указывало на неминуемость свадьбы. На самом деле Франсуаза Саган уехала, чтобы взвесить все плюсы и минусы такого поступка, прежде чем окончательно принять решение. Дату своей свадьбы она может назначить в последний момент, поскольку официальное объявление об их предстоящем бракосочетании уже сделано. Возвратясь во Францию, она насмешливо бросила ожидающим ее журналистам: «Я выйду замуж на следующей неделе без фотографов и журналистов». Возможно, Саган хотела ввести их в заблуждение, объявив нереальную дату. Несмотря на все принятые предосторожности и стремление провести свадебную церемонию в узком кругу, за день до знаменательной даты, 13 марта 1958 года, около пятисот фотографов, операторов и журналистов собрались в компактную и нетерпеливую толпу у подступов мэрии XVII округа. Они знали, что в полдень Франсуаза Саган выходит замуж за Ги Шеллера. Действительно, под мелким дождем прибыла свадебная машина с невестой. «Это потрясающе!» — воскликнула Франсуаза, ослепленная вспышками фотоаппаратов. В спешке она ответила на какие-то вопросы, уточнила, что несуеверна и доказательство тому то, что она выходит замуж 13-го числа. «Свадьба в ненастье приносит счастье», — произнесла она. На ней светло-бежевый шерстяной костюм от Пьера. Кардена из весенней коллекции 1958 года: длинный пиджак с подрубленными карманами и воротником «лодочкой» и узкая, очень короткая юбка. Под пиджаком на ней легкая блуза с вырезом также бежевого цвета. Ги Шёллер выглядел очень торжественно, на нем был голубой костюм с черным галстуком. Он с трудом разыскал в толпе свою невесту. Наконец заметив, он тут же схватил Франсуазу за руку и по боковой лестнице ввел в зал бракосочетаний, украшенный занавесями из красного бархата, где их ждали лишь некоторые приглашенные и свидетели: Жак Куарез, свидетель Франсуазы Саган, и Гастон Галли-мар, свидетель Ги Шеллера. Любопытно, что на бракосочетании не присутствовали ни родные, ни близкие друзья молодоженов. Не было и обручальных колец: никто не догадался их принести. Нужно было обладать прекрасным слухом, чтобы расслышать тихое «да» жениха и невесты… Через четверть часа Франсуазу Саган и Ги Шеллера соединили священными узами брака. Жан Любэ, помощник мэра, возглавлявший церемонию, поздравил молодых тщательно подготовленной краткой речью: «Мадам, я надеюсь, что не со смутной улыбкой, не на месяц, не на год, а навсегда вы скажете: «Прощай, грусть!»

И снова пришлось работать локтями, чтобы выйти из мэрии и сесть в черный автомобиль «альфа-ромео» Ги Шеллера, поскольку фотографы ни за что не хотели их пропускать. Наконец молодоженам удалось проникнуть в автомобиль, который в сопровождении папарацци на мотоциклах двигался теперь по направлению к Лювесьенн. Там находилась «Вьей Грий», вилла Элен и Пьера Лазарефф, где был организован свадебный обед. Ги Шёллер и Франсуаза Саган на несколько минут остановились перед воротами, чтобы дать фотографам сделать несколько снимков. И вот двери виллы закрылись, запрещая доступ к их личной жизни. Помимо свидетелей, на церемонию были приглашены Софи Литвак, Итье де Рокморель, администратор книжного издательства «Ашетт», Абдельселям, член французской делегации при ООН, адвокат Жером Зауэрвейн, Франсуа и Жак Галь. После обеда, который закончился в 16 часов, Ги Шёллер вернулся к себе в офис, а Франсуаза Саган со своим братом Жаком всю вторую половину дня занималась обустройством двухэтажной квартиры из восьми комнат, снятой на улице Университе, 35, где раньше проживала известная актриса Жанна Моро. Здесь романистка с робостью вскрыла многочисленные телеграммы, которые пришли до ее приезда, и расставила в вазы несметное количество букетов. Среди подарков она обнаружила музыкальный проигрыватель отличного качества с восемью звуковыми колонками — по одной для каждой комнаты. Это подарок Рене Жюльяра. Супруги не рассчитывали долго оставаться в этой квартире. Саган мечтала перебраться в апартаменты Колетт в Пале-Руаяль. А пока нечего и думать о свадебном путешествии: молодожены с нетерпением ждут июня, чтобы остаться наедине в «Этуаль», вилле, снятой в Сен-Тропезе еще до свадьбы.

Они мечтали о том, что скоро у них появятся дети. «Если у меня будет сын, — говорил Ги Шёллер, — я не буду воспитывать его так, как воспитывали меня. Я дам ему другое воспитание. Но я не питаю иллюзий. Можно дать детям другое воспитание, но они никогда не станут от этого ни хуже, ни лучше». На это Франсуаза Саган отвечала: «Если у меня будет дочь, я не буду вмешиваться в ее жизнь. Если девушка хочет познать любовь, ничто не может ей помешать. Единственное препятствие — страх, что она может забеременеть. Ни за что на свете я бы не хотела, чтобы моя дочь испытывала панический страх, не осмеливаясь признаться, что ждет ребенка. Я сделаю все, чтобы она была счастлива». Слишком сильно влюбленная в своего мужа, Франсуаза Сатан по его просьбе на время забывала о друзьях, Он объяснит это несколькими годами позже: «Ее мать и сестра были божественными существами, ее брат был очень милый человек. Но ее друзья были люди пустые. Ее это не смущало, а скорее наоборот — развлекало. Жак Шазо был забавным, но очень скучным и неинтересным человеком». Несмотря на уступки обеих сторон, жизнь супругов налаживалась тяжело. Мсье Саган часто жаловался, что ему приходится путешествовать с четырьмя чемоданами и несколькими друзьями из клана Франсуазы. К тому же у них был совершенно разный жизненный ритм. Она проводила ночи в клубе «Эпи», в «Ликорне» или у Режины и возвращалась под утро, как раз когда Ги Шеллер вставал, чтобы на своем коне Клапет де Ложак, подарке Франсуазы, объехать Мезон-Лаффит.

Франсуаза Саган долго будет сожалеть о неудавшемся браке. «У него было все, — скажет она позднее, — он был красив, умен. Он нравился женщинам, напуская на себя меланхолический вид. Короче, он все заставлял меня делать по-своему. И я подчинялась». Вероник Кампион вспоминает, что навещала Саган в момент разлуки. «Ей было очень плохо, — говорит она. — Она была словно раненый зверь, словно страдала от тяжелой болезни, от которой должна была излечиться. Именно в это время она начала деградировать и пробовать кое-какие медикаменты, чтобы улучшить себе настроение». По словам Жюльет Греко, другой свидетельницы их разрыва, Франсуаза Саган сама к нему бессознательно стремилась: «Она страдала, потому что любила его. Ги был прекрасным человеком, самым обаятельным из всех мужчин. У него было большое чувство юмора, но он не был тем не менее простачком-затейником. С ним нельзя было умереть от смеха. И потом, почему нужно каждую ночь проводить с тем, кого любишь? У нее были другие интересы: например, поразвлечься со своими друзьями. Нельзя требовать от двадцатилетней девушки проводить все ночи в постели с человеком, который вдвое ее старше. Ну уж нет! Не думаю, что это возможно. Итак, Франсуаза ложилась спать, когда он вставал! И потом, ей всегда нравились ночные вылазки, даже если речь шла о том, чтобы пропустить несколько стаканчиков с Блонденом. Когда я жила на улице Верней, я не раз видела, как она разговаривала с Блонденом среди ночи». Ничего странного, что Шеллеру не нравилось поведение жены. И потом, ее непосредственность и безалаберность, которые поначалу привлекали, стали ему в тягость. «Она подписывает любой контракт с закрытыми глазами, — негодовал он. — И так происходит десять раз на дню. А когда речь идет о действительно выгодном контракте, она спешит пустить на ветер те несколько миллионов, которые успела заработать. Она работает как заводная машинка, которая в течение трех месяцев превращается в игрушку, больше никому не интересную…»

В июле, то есть через пять месяцев после свадьбы, уже появились упорные слухи об их разводе. Говорили, что Саган ведет ночной образ жизни, а он — дневной. Ходили разговоры о том, что именно Ги отдает указания слугам, когда нужно составить меню. Супруги старательно опровергали информацию, которая начала просачиваться в газеты. Несколько месяцев спустя романистка уехала в Клостер, в Швейцарию, для завершения своей первой театральной пьесы «Замок в Швеции». По возвращении обе истории закончились одновременно: написание ее пьесы и ее замужество. «Одним прекрасным утром мы проснулись и без каких-либо объяснений поняли: это конец», — вспоминал Ги Шёллер. С горечью в сердце Саган покинула улицу Университе и перебралась в квартиру на улице Бургонь, 52, а ее муж вернулся в свою прежнюю холостяцкую квартирку, которую он сохранил за собой. Они еще встретятся до того, как развод будет зафиксирован официально. «В Сен-Тропезе, куда каждый приехал со своим новым другом, мы встречались тайком, в укромных местах, предоставленных нашими друзьями, — будет рассказывать потом романистка. — Дворики, узкие улочки, поспешные объятия, ночные кабаре, дневные пляжи служили нам пристанищем. Тем не менее перед законом мы еще были мужем и женой, и я обманывала моего любовника с моим мужем. Это было похоже на пьесу Жана Ануйя, это было забавно, но скорее не забавно, а жестоко». И в заключение: «На террасе кафе «Гас-сен» в объятиях Жана Поля, который нравился мне и сильно нравился другим женщинам, я стала понемногу забывать Ги».

Франсуаза Саган и Ги Шёллер одновременно подали на развод через своих адвокатов, мэтров Крокеза и Зауэрвейна, выдвинув вескую причину: они не созданы для семьи. 12 февраля 1960 года в 11 часов они предстали перед мэтром Дуйя, председателем суда, который констатировал невозможность примирения. Развод официально был провозглашен 29 июня 1960 года при признании обоюдной вины супругов и без назначения каких-либо алиментов.

Бывший мсье Саган иронизировал: «Все, что останется после моей смерти, это строчка в биографии Франсуазы Саган». Ги Шёллер скончался 25 октября 2001 года в возрасте восьмидесяти шести лет в американской клинике в Нейи.

Франсуаза Саган проводила свои дни в Экмовиле, ничего не делая, так как погода очень хорошая, слишком хорошая для того, чтобы работать. Новая владелица усадьбы Брей садилась на трактор только для фотоснимков, иногда играла несколько партий в белот или кункен[18]. Она предоставила себе заслуженный отдых. Разве не поставила она точку в рукописи своего четвертого романа «Любите ли вы Брамса?..», написанного в Сен-Тропезе? Профессионал в своем деле, издатель Рене Жюльяр предпочитал пока еще ничего не говорить об этой книге, выход которой планировался на 1 сентября 1959 года. Он сделал ставку на эффект неожиданности — вот почему ни один из 150 тысяч экземпляров первого тиража не попал в руки журналистов до намеченной даты. Франсуаза Саган в качестве основной темы романа выбрала одиночество. Тридцатидевятилетняя Поль, декоратор, после развода живущая одна, вот уже шесть лет встречается с Роже, который считает ее слишком старой. Она знает, что у него продолжительный роман с другой взбалмошной женщиной по имени Мэзи, но у нее нет ни желания, ни смелости с ним расстаться. Мысль о том, что она может ему изменить, не приходит ей в голову до тех пор, пока она не встречает Симона, юношу двадцати пяти лет. Молодой адвокат, стажер, проникается к ней страстью, ухаживает за ней и знакомит ее с музыкой Брамса… Так на время ему удается вытеснить Роже из жизни Поль. Против всякого ожидания, Роже выигрывает партию. Симон исчезает, а Поль возвращается к своему прежнему любовнику и к прежней жизни, сотканной из сплошного ожидания: «В восемь раздался телефонный звонок. Еще не сняв трубку, она знала, что услышит сейчас. «Извини, пожалуйста, — сказал Роже, — у меня деловой обед, приду попозже, если только, конечно…»[19].

«Эта драма одиночества в духе Корнеля меня не слишком поразила, — отмечал Матьё Гале в журнале «Арт». — Саган возвращается к прежним любовным историям, но на этот раз с большей серьезностью. Из всех ее романов это, безусловно, самый разноплановый, самый зрелый и самый глубокий. Нет и намека ни на внешний лоск, ни на эпатаж». Эмиль Анрио в газете «Монд» уточнял, что в первом издании книги в заголовке стоял вопросительный знак, который потом был заменен «усеченным» многоточием, состоящим всего из двух точек. Это изменение пришлось ему не по вкусу: «Выбирая между ребяческой и общепринятой пунктуацией, мы отдадим предпочтение первому порыву романистки и ее издателя». Итак, статья была озаглавлена «Любите ли вы Брамса?». «Технически и с литературной точки зрения этот вариант заголовка кажется мне наиболее удачным, — писал он, — но в нем (романе) не содержится ничего нового из того, что мы могли уже читать в предыдущих, — это значит, что он вызовет меньший интерес».

29 октября толпа собиралась на бульваре Сен-Жермен у входа в издательский дом Жюльяра. Здесь автор книги раздавала автографы, в то время как поклонники, десятками подходившие к романистке с книгой «Любите ли вы Брамса..», просили сказать им несколько слов. Луи Гро, журналист газеты «Комба», протянул микрофон молодой светловолосой женщине, одетой в костюм из темного ситца. Несмотря на царящее возбуждение, Франсуазе Саган удалось объяснить, в чем состоит основа ее романа. «Теоретические поиски меня совершенно не интересуют, — сказала она. — Я пишу, пытаюсь найти какой-то акцент, тембр голоса, который мне подходит, это значит, что я скорее с Нимье, Блонденом, Лораном, Франком, нежели с представителями «нового романа»: А. Роб-Грие, М. Бютором и Н. Саррот».

Четвертый роман был продан тиражом в 265 тысяч экземпляров. Они добавились к 3 миллионам книг, подписанных Саган и уже реализованных во Франции и за границей. Строились гипотезы относительно общей стоимости ее авторских прав. Эти баснословные суммы постоянно привлекали внимание любопытных. Как и «Здравствуй, грусть!», и «Смутная улыбка», роман «Любите ли вы Брамса..» также будет экранизирован. Именно Анатоль Литвак, родившийся в Киеве в начале века, автор таких фильмов, как «Предатель», «Побежденный город» и «Ночь генералов», взялся за постановку Противоречивых любовных похождений Поль, Роже и Симона, который отныне станет Филиппом. Все лето окна усадьбы Брей будут широко распахнуты — знак, что ее знаменитая владелица здесь, а толпа ее друзей разгуливает по лужайке. Сюда, в этот небольшой городок вблизи порта Онфлёр, она заезжала чаще всего во время своей дачной жизни. Саган перестала посещать пляжи Сен-Тропеза: там сейчас слишком много народу.

Этим летом в Экмовиле Франсуаза Саган принимает Анатоля Литвака и артиста Энтони Перкинса как ради удовольствия, так и ради дела. С врожденным чувством гостеприимной хозяйки она с гордостью демонстрирует окрестности, мчась на значительной скорости на одном из своих спортивных автомобилей. После того как знакомство с местными достопримечательностями было закончено, романистка со своими новыми друзьями взялась за нелегкую работу: они должны были сравнить роман Саган со сценарием, написанным по нему Сэмюэлем Тейлором. Время не ждет, так как съемочные площадки в Булонь-Бийянкуре зарезервированы уже с 15 сентября. Итак, вся команда в сборе. Сценарий под названием «Good-bye Again», экранизация романа «Любите ли вы Брамса..», имел все шансы на успех благодаря участию замечательных актеров: Ингрид Бергман (Поль), Ива Монтана (Роже Демаре) и Энтони Перкинса (Симон). Как только съемочная группа приехала в столицу, последний тотчас бросился искать места, где можно хорошо провести время. Он разучивает твист с Режин и Исследует весь левый берег Парижа. «Я провожу все мои вечера на Сен-Жермен-де-Пре, — трезвонит он. — Я знаю этот-квартал как свои пять пальцев, и что самое восхитительное — меня здесь не узнает никто». Ив Монтан, самый занятой актер, с радостью согласился участвовать в этой авантюре. Что до Ингрид Бергман, то она была взволнована встречей с постановщиком фильма «Анастасия», снимаясь в котором она покорила всю Америку. «Good-bye Again» будет поставлен точно по роману «Любите ли вы Брамса..». Даже слишком точно. Для того чтобы снять одну, ставшую легендарной сцену, Анатоль Литвак заказал макет клуба «Эпи» на киностудии в Булонь-Бийянкуре. Желая придать эпизоду больше достоверности, он разослал двести приглашений завсегдатаям парижских ночных клубов. Таким образом, статисты в этом фильме — те самые люди, которые постоянно посещали клуб «Эпи». Даже Франсуаза Саган сыграла саму себя рядом с Саша Дистелем, Марселем Ашаром, в то время как Жан-Пьер Кассель танцевал с Софи Литвак — манекенщицей, работающей у Жака Фава, женой режиссера и большой подругой Франсуазы Саган. В баре Ирвин Шоу и Морис Дрюон потягивали настоящее виски. Популярный американский киноактер Юл Бриннер, появление которого в Булонь-Бийянкуре на «роллс-ройсе» было чрезвычайно эффектно, не расставался с фотоаппаратом, увековечивая настоящих и ненастоящих актеров. Всем было известно, что фотография — его страсть.

Для Франсуазы Саган этот фильм — настоящий успех. В первый раз ей понравилась экранизация ее романа. В открытом письме постановщику фильма она вновь поздравила и поблагодарила его: «В течение двух часов я совершенно позабыла, что эту историю написала я сама, что эти имена мне знакомы. Поль, Симон, Роже приобрели благодаря тебе определенный образ, жесты, значимость, которые я бы не сумела больше отделить от моих вымышленных персонажей».

17 мая 1961 года фильм по роману «Любите ли вы Брамса..» был представлен на фестивале в Каннах, в октябре планирорался его широкий показ. «Но где же Брамс и Саган?» — вопрошает Пьер Ларош из журнала «Нуар э блан». «Когда искусство рассказчицы растворяется в фильме и остается лишь забавная история, это все равно что не остается ничего», — пишет он. «Фильм «Любите ли вы Брамса..» соберет толпы кинозрителей, — предсказывал критик из газеты «Монд». — Анатоль Литвак превратил нежный и пронзительный роман Франсуазы Саган в сентиментальную комедию в духе Голливуда. От «сагановского» мироощущения, которое может нравиться или нет, но которое существует, не осталось практически ничего». Мишель Дюран из сатирического журнала «Канар аншене» выразился более резко: «Франсуаза Саган пишет по одному бестселлеру в год, надеясь на экранизацию и успех, которого добьется ее «дорогой Толя». Говорят, что ей не везет с экранизацией романов. Думаю, это не так. Она очень дорого продает свои авторские права и ничего больше не требует от кинематографа. Что же касается сюжетов романов и фильмов, то эти истории о неверных мужчинах и женщинах, которые успокаиваются с молодыми мальчиками, а потом возвращаются к своим прежним мучителям, мне давно уже порядком надоели, но это всегда будет нравиться непритязательным зрителям». В целом профессиональные кинематографисты выходят с показа с чувством, что фильм сделан ловко, так как его постановщик предпринял все возможное, чтобы удача сопутствовала ему, экранизировав бестселлер всемирно известного автора и собрав пять наиболее популярных актеров. Заголовок газеты «Франс суар» прекрасно резюмирует ситуацию: «Любите ли вы Брамса..» — удачная встреча пяти талантов». У картины будет колоссальный коммерческий успех. Кроме того, музыка к фильму у всех на устах. Одна из песен, «Когда ты спишь рядом со мной», на слова Франсуазы Саган и на музыку Жоржа Орика — настоящий шлягер. Ее записал Ив Монтан в чудесной, полной шарма и легкости манере. Одновременно египетская дива Далида включила ее в свой последний альбом, записанный на студии звукозаписи «Баркли». Здесь она исполнила также песни «Поговорите со мной о любви», «Останься со мной» и «Ночи Испании». Музыка к кинофильму включила еще четыре фрагмента: «Love Is Just a Word» в исполнении Дианы Кэррол и «No Love» на музыку болеро, музыкальные темы «Good-bye Again» и «Когда ты спишь рядом со мной» заимствованы из третьей части третьей симфонии фа-мажор Брамса в джазовой аранжировке.

В начале 60-х годов Франсуаза Саган начала делать блестящую карьеру на новом поприще, как это было шесть лет назад в литературе. В театральном мире ей тоже довелось испытать острые ощущения: победы и поражения, панический страх, безумный смех. Особое восхищение у нее вызовут «магия кулис, репетиции и все, что с ними связано, серьезность, с которой актеры задают вопросы, и открытие ими совсем другой правды, чем та, о которой писалось в пьесе…» Эта история началась совершенно случайно в Кудрэйе, в домике с мельницей, через несколько дней после того, как Франсуаза Саган закончила свой третий роман, «Через месяц, через год», и как раз перед дорожной катастрофой, которая чуть было не стоила ей жизни. Знаменитая романистка, журналистка по случаю, автор песен и либретто к балету прибавила еще одну грань к своему творчеству: она написала первый акт пьесы для театра. Саган призналась, что мало знакома с театральным искусством, так как ей не часто приходилось с ним сталкиваться. Разве что в детстве, когда она со своими родителями ходила рукоплескать Эдвиг Фейер в пьесе «Дама с камелиями».

«Я выплакала все свои слезы», — вспоминает она. Чуть позже в Сен-Жермен-де-Пре она присутствовала на спектакле «Мухи» Жан-Поля Сартра в театре «Вьё Коломбье».

«Я открыла для себя драматическое искусство в книгах, — говорит она. — У меня не было возможности часто ходить в театр, к тому же спектакли мало занимали меня». Из любопытства она прочитала несколько пьес Пиранделло и Жана Ануйя. Но ее образованность в этой области слишком незначительна, а ведь она хотела пуститься в новую авантюру.

Этот черновой вариант пьесы, написанной в Милли-ля-Форе, долгое время лежал у нее в ящике стола, пока Жак Бреннер, директор журнала «Кайе де сезон», распространяемого издательством «Жюльяр», не попросил эту рукопись. Перерыв все в своем кабинете, она нашла первый акт этой пьесы и вручила его Бреннеру. Он опубликовал его в сентябрьском номере своего журнала за 1959 год под названием «Замок в Швеции». Андре Барсак, постановщик и директор театра «Ателье», а также внимательный читатель журнала «Кайе де сезон», сразу же заинтересовался первыми диалогами персонажей. Он тотчас познакомился с автором, подбодрил Саган и попросил продолжить работу над пьесой» обозначив завязку, место действия и конец. «Андре Барсак прочитал пьесу и сказал, что ему понравилась моя тональность. Он попросил меня кое-что переделать. Пьеса была не длинной, но ей не хватало основной сюжетной линии. Намерения героев не были достаточно ясны. Юмору не находилось места под рампой… В театре необходимо делать узелки, чтобы потом их развязывать». Романистка согласилась на все предложения режиссера, выбрала новое место действия — швейцарские горы, затем пересмотрела сценарий и также внесла изменения. Как и ее персонажи, она оказалась в занесенном снегами одиноком месте, которое казалось ей ужасным. На расстоянии Андре Барсак следил, как продвигается написание пьесы. Через три недели, не более, она была закончена. Теперь в ней шестьдесят страниц и три акта. Обстановка довольно необычна, чего нельзя сказать о персонажах, сюжете и завязке. «Приходится, — уточняет Франсуаза Саган, — так или иначе всегда немного повторяться, что бы ты ни делал. И здесь речь идет об одиночестве, об отсутствии нежности между людьми. Заметьте, это не грустная пьеса. Это, скорее, комедия, некоторые эпизоды которой вполне драматичны».

Персонажи, по странной фантазии одетые в костюмы времен Людовика XV, оказываются отрезанными от внешнего мира. Снежные заносы не позволяют им покинуть замок в течение четырех долгих зимних месяцев. Хьюго Фаль-сен (Филипп Нуаре) живет вместе со своей сестрой Агатой (Марсель Арнольд), с женой Элеонорой (Франсуаза Бирон), с зятем Себастьеном (Клод Рич, который в последний момент заменил Роже Пеллерена), старым слугой Гюнтером и Фредериком (Жан-Пьер Андреани), дальним родственником Хьюго и Агаты, которого шантажируют и который сам становится шантажистом. В огромном замке проживает также его первая жена, Офели (Анни Ноэль, вскоре ее заменила Элизабет Ален), которую он когда-то назвал умершей, чтобы жениться на другой.

Декорации были готовы, и артисты набраны; репетиции должны были начаться 12 января 1960 года на сиене театра «Ателье», в день, когда газеты официально сообщили о разводе супругов Шеллер. На нескольких фотографиях романистка и ее муж в конце романтического приключения почти не смотрели друг на друга и держались на расстоянии. Насколько тяжело Саган пережила этот разрыв? Успокаивалась ли она в кругу актеров, которые играли все лучше и лучше с каждый днем? Ей хотелось присутствовать на всех репетициях. Она с трудом выкроила неделю каникул до генеральной репетиции. Из глубины зала Франсуаза пыталась делать замечания актерам своим тихим голосом. «Это очень полезно и интересно, — говорила она Клод Саррот, пришедшей к ней в гости на улицу Бургонь, чтобы расспросить о впечатлениях для газеты «Монд». — Сначала мне было очень странно слушать, как люди произносят текст, который я написала, не думая ни о ком лично. Сейчас мне это кажется даже забавным».

В репертуаре театра «Ателье» пьеса «Замок в Швеции» пришла на смену пьесе «Л’Этуф-кретьен» Фелисьена Марсо, которую Барсаку так и не удалось поставить, и следует за произведением «Яйцо». Пьеса была завершена 9 мая 1960 года, планировалось несколько торжественных вечеров для ее презентации. Первый — для чиновников из Министерства национального образования, как говорят, очень взыскательной публике. Потом пришел черед критиков судить о проделанной работе. И наконец, последнее представление состоялось для друзей, богемы и для всего Парижа. Франсуаза Саган волновалась, она вся была в напряжении, ее охватил страх. До поднятия занавеса она пропустила последний стаканчик в кафе напротив, где был включен телевизор. Строго одетая, в черной вязаной кофте и серой юбке, она впилась взглядом в голубой экран, покусывая ногти. Шла рубрика «Пять самых важных новостей», посвященная как раз спектаклю «Замок в Швеции», звучал отрывок из ее интервью, и показывались некоторые фрагменты пьесы, снятые во время репетиций. На первых спектаклях она предпочитала оставаться одна, уединяясь в ложе, расположенной на авансцене. Прохаживалась взад и вперед, выкуривая четверть сигареты, писательница прислушивается к реакции публики. Она может успокоиться — отзывы превосходные. Андре Барсак наконец вздохнул спокойно: «Я очень горд, я нашел настоящего драматурга, сочетающего качества романиста». Роже Фрей, министр, представляющий премьер-министра, покинул зал в восхищении: «Я ждал разочарования, но был приятно удивлен». Принц Али-Хан признался: «Я смеялся как безумный». Мадлен Рено восклицает: «Я никогда не сомневалась в драматическом таланте Франсуазы. Ей удалось создать в этой пьесе ту же романтическую атмосферу, что и в романах». Даже сам Жан Ануй не мог скрыть удивления: «Никогда не видел, чтобы публика из первого ряда так веселилась». Друзья Саган Жак Шазо и Софи Литвак среди прочих проникли за кулисы, чтобы обнять автора, поздравить ее и сказать, что это полный успех.

Реакция критиков, ожидавших Саган, однозначна. Самый влиятельный, Жан-Жак Готье поздравил автора, высоко оценивая качество драматургии. Он заявил, что Саган «сочинила жестокую сказку, поставленную в комедийном стиле», и похвалил игру артистов: «Особенно я хотел бы отметить очень остроумную игру Анни Ноэль, мсье Филиппа Нуаре, который из всех послевоенных актеров более всего приближается к Пьеру Ренуару. У него та же сила, насыщенность таланта и напряженность присутствия. И наконец, Клода Риша, абсолютно изумительного актера, который проявил здесь свой богатый, разноплановый талант, необыкновенную проницательность, язвительность, черты, проступающие здесь с необыкновенной четкостью». Бертран Пуаро-Дельпеш также не менее восхищен: «Как в романах Франсуазе Саган не пришлось идти на ощупь для самовыражения, так и в театре она быстро овладела этим профессиональным мастерством». Что до Франсуа Мориака, то он не смог присутствовать на первых спектаклях своего «маленького очаровательного монстра», но поддерживал ее морально, читая диалоги из ее пьесы. Его размышления относительно романа «Замок в Швеции» датированы в «Новом блокноте» 13 марта: «Она знает, что я люблю ее и считаю, что у нее гораздо больший талант, чем ей приписывали на литературном факультете. Сегодня он проявился в спектакле «Замок в Швеции», и только грипп помешал мне пойти смотреть эту пьесу, чтение которой я заканчиваю в восхищении и потрясении. Малейшая реплика ее пьесы свидетельствует о невидимом мастерстве, об утонченной элегантности, поданной в слегка небрежной манере, что в театре считается вершиной самого рафинированного искусства». Критика, в свою очередь, была несколько удивлена, что на этот раз Саган следовала более классическим канонам. «Я уже решила, что выбираю классический театр. Мне нравится эта несколько старомодная сторона. К тому же и сам театр — явление, вышедшее из моды, за исключением нескольких культурных центров, где несчастным измученным зрителям, которые пришли после работы, показывают пьесы Брехта или Пиранделло. Я нахожу, что это проявление ужасного снобизма, а ведь им следовало бы показать пьесы Федо, чтобы развлечь их». Для первого спектакля «Замок в Швеции» это настоящий успех, и 21 июня Ассоциация директоров сцены и режиссеров единодушно вручает Франсуазе Саган премию Бригадье.

У этой пьесы будет долгая жизнь. Через месяц после постановки стало известно, что ее будут показывать на Бродвее. За исключением Марселя Ашара, Жана Ануйя, Фелисьена Марсо и Андре Руссена, не многим актерам французского театра приходилось выступать перед американской публикой. Продюсер Роже Л. Стивенс заранее попросил текст пьесы. В ноябре 1960 года Франсуаза Саган отправилась в Соединенные Штаты, чтобы присутствовать на репетициях. Через три года после создания, то есть с мая 1963 года, спектакль «Замок в Швеции» вновь включили, в репертуар театра «Ателье». В этом году у Андре Барсака были две неудачные постановки: «Сатир из Ля-Вилетт» и «Франк V», и он очень рассчитывал на пьесу Саган, чтобы спасти положение., Название спектакля вновь появилось на афише, но с другим составом актеров: с Жаком Франсуа (он заменил Клода Рича), с Доминик Розан, Франсин Бер-же, Элизабет Ален и Марселем Арнольдом. Спектакль продолжил свою жизнь и на экране. Четыре года спустя после создания его поставил Роже Вадим, однако без блеска, хотя на афише знаменитые имена: Моника Витти, Жан-Клод Бриали, Курт Юргенс, Сюзан Флон, Жан-Луи Трентиньян и Франсуаз Арди. Сцены тщательно отрепетированы, но камера слишком медлительна, что лишает интригу и диалоги персонажей определенного динамизма, шарма и юмора. В памяти из этой экранизации останется только героиня, сыгранная Франсуаз Арди. Певица в стиле «йе-йе» делала первые многообещающие шаги в кинематографе, но впоследствии ей не захочется продолжать свою артистическую карьеру.

Через тридцать семь лет после создания пьеса «Замок в Швеции», ставшая классическим спектаклем, будет представлена на фестивале в Анжу в 1997 году и годом позже в Театре Сен-Жоржа в Париже. Постановщиком будет Ан-ник Бланшето, а Николя Вод сыграет роль Себастьяна, за которую получит премию Мольера в номинации «За лучшую мужскую роль года».

1960 год преподнес немало сюрпризов. Франсуаза Саган не только успешно дебютировала в театре с классическим спектаклем, но и включилась в борьбу за права женщин. Если раньше за ней закрепилась репутация легкомысленной дамы, то теперь она вызывает уважение.

Жизель Халими — адвокат одной алжирской девушки двадцати двух лет по имени Джамиля Бупаша, приговоренной к смертной казни. 10 августа ее арестовали в столице Алжира, затем направили в Эль-Биар, пересылочный пункт, и посадили в камеру предварительного заключения. Ее обвинили в соучастии в нескольких покушениях, в чем она призналась под пытками: ее посадили на бутылку и подвергли электрошоку. Мэтр Жизель Халими добилась того, что ее подзащитная смогла подать жалобу для начала следствия. Ей также удается отложить судебный процесс. В мае по возвращении в Париж Жизель Халими встретилась с Симоной де Бовуар и предложила ей написать статью в газету «Монд», чтобы привлечь внимание к этому делу, на что последняя согласилась без промедления. Адвокат надеялась, что и Франсуаза Саган встанет на ее сторону. Она обратилась за помощью к Филиппу Грэнбаку, главному редактору журнала «Экспресс», который и рассказал все подробности этого процесса автору романа «Здравствуй, грусть!». Возмущенная до глубины души, Франсуаза Саган тотчас села за машинку и написала статью, которую озаглавила «Девушка и благородство». Писательница начала с перечисления фактов. Она сделала вывод: «Такова эта история. И я в нее верю. Несмотря на все мои усилия, я была обязана ей поверить. Я говорю об этом, потому что мне стыдно. Потому что я не понимаю, как интеллигентный человек, обладающий благородством и властью, пока еще ничего не предпринял. Не надо мне говорить, что он очень занят. Калита — нишка, который бил ногами Джамилю, отвечая на протесты ее отца, утверждавшего, что «де Голль запретил пытки», ответил: «Де Голль тут ни при чем» (я смягчаю его слова). Во всяком случае, людей не пытают, используя его имя».

Джамиля была помилована благодаря активным действиям адвоката Жизель Халими, Симоны де Бовуар и Франсуазы Саган. Замученная алжирская девушка станет сюжетом рисунка Пабло Пикассо и полотна Роберто Матта, названного «Пытка Джамили».

Франсуаза Саган доказала, что чувствует себя обязанной откликаться на важнейшие общественные явления. Вот что, вероятно, навело на мысль Филиппа Грэнбака из журнала «Экспресс» поручить ей написать репортаж о событиях на Кубе. В июле 1959 года, до того как приехать в Экмовиль, романистка совершила путешествие в качестве журналистки. Ее сопровождал брат, Жак Куарез, который только что потерял свою двадцатисемилетнюю жену — таков был трагический эпилог ее длительной депрессии. У них остался ребенок, годовалая девочка. На Кубу Жак Куарез послан в качестве фотокорреспондента.

Кубинцы с радостью встретили знаменитую французскую романистку. В субботу, 24 июля, у трапа самолета ее приветствовали, как главу государства, военным маршем («Революционный марш Движения 26 июля»). Брат и сестра сели в «кадиллак» и направились к гостинице «Ривьера», настоящему разрушенному дворцу в центре Гаваны. Франсуаза Саган, как и другие 50 собратьев по перу из Китая, Германии, Англии, США, присутствовала на праздновании годовщины создания Фиделем Кастро Движения 26 июля. Семь лет тому назад он принял командование армией, состоящей из восьмидесяти человек, и повел ее на штурм казарм в Сантьяго-де-Куба. Сегодня он пригласил кубинский народ отпраздновать знаменательное событие на месте бывшего партизанского подполья в Сьерра-Маэстра. Оно находится в тысяче километров от столицы. Все журналисты, в том числе Франсуаза Саган и ее брат, направились туда на поезде, перевозящем сахарный тростник. Он двигался крайне медленно, со скоростью 10 километров в час. Они прибыли на место назначения в 5 часов пополудни, уставшие, обессиленные и голодные. Некоторые даже потеряли сознание под лучами знойного солнца, проникающего через оконные решетки поезда. Они присутствовали на церемонии. Толпа скандировала: «Cuba si; Yankee по!» Наконец появился Фидель Кастро. «Он большой, сильный, улыбающийся, усталый, — заметила Франсуаза Саган. — Благодаря телекамере одного любезного фотографа я могла рассмотреть его поближе. Он произвел впечатление очень доброго и очень усталого человека. Толпа выкрикивала его имя: «Фидель!» Он смотрел на собравшихся с беспокойством и нежностью». На площади писательницу больше интересовал народ, нежели его лидер. По возвращении во Францию она написала большую статью «На Кубе не все так просто», опубликованную в двух номерах журнала «Экспресс» — от 4 и 12 августа 1960 года. «Создается впечатление, что на Кубе все хорошо, — писала она. — Есть только несколько «но». Фидель Кастро пообещал выдвинуть свою кандидатуру на выборы через год после взятия власти, но он этого не сделал. Профсоюзные лидеры были заменены людьми Кастро, газеты конфискованы, нет больше свободы прессы, и результаты самые неутешительные». В тот момент на Кубе у Франсуазы Саган не было случая быть представленной кубинскому премьер-министру, который после трехчасовой речи тотчас улетел на вертолете. Он казался усталым, на грани нервного срыва. «Я тоже была совершенно на исходе сил, — призналась романистка. — За последнюю неделю я в течение 110 часов находилась в путешествии — в поезде, машине, самолете. Сейчас я на целый месяц поеду отдыхать в Нормандию».

В начале 60-х годов, как и большинство французов, Саган обеспокоена судьбой Алжира. С 16 сентября 1959 года и после шестилетней войны ситуация резко изменилась. Генерал де Голль сообщил по телевидению, что возникает «необходимость объявить сегодня о самоопределений», с тем чтобы народ Алжира самостоятельно решал свою судьбу. По мнению президента, имеются три возможности: «полное отделение», «офранцуживание» и «независимый союз». Французы, живущие в Алжире, удивлены и возмущены. В марте 1960 года де Голль совершил поездку в Алжир, где заявил, что Франция останется в этой стране. Но переговоры, проводимые с Фронтом национального освобождения в Мелуне, не дали положительных результатов: Франция требовала прекращения боевых действий, а Фронт отстаивал свое право на самоопределение. Кроме того, сеть помощи Фронту, Жансон, была раскрыта. С апреля благодаря этой помощи удалось опубликовать и распространить антивоенные произведения: «Дезертир» Рене Морьена и «Отказ» Мориса Машино. Фронт направил свою деятельность на представителей интеллигенции, убежденных, что их идеи будут поддержаны. Их надежды не были обмануты — образовалась группа, которая составила и подписала «Декларацию о протесте против войны в Алжире». Сначала она появилась за границей в «Темпо пресенте», затем в «Нойе Рунд-шау» и, наконец, во Франции в четвертом номере журнала «Верите-либерте» за сентябрь — октябрь, который будет тотчас конфискован, а его директор обвинен в провокации военных к непослушанию. Октябрьский номер журнала «Там модерн» выходит с двумя чистыми листами, первоначально предназначавшимися для «Декларации», но издатель отказался ее публиковать. Под этим антимилитаристским документом, более известным под названием «Манифест 121-го», поставили свои подписи Жан-Поль Сартр, Андре Бретон, Ален Роб-Грийе и Морис Бланшо, автор окончательного варианта. За ними последовали двести человек, желавших поставить свою подпись, которые сразу же попадали в поле зрения правительства Мишеля Дебре. Флоранс Мальро вызвала гнев своего отца, подписав этот манифест. Андре Мальро, который в то время был одним из министров де Голля, получил суровые нарекания в свой адрес со стороны премьер-министра.

Людей, которые подписали «Декларацию», постоянно преследуют. Но, несмотря на нависшую опасность, 22 сентября 1960 года под этим письмом появляются новые подписи: это аниматоры Сине и Тим, деятели кино Жак Дони-оль-Валькроз, Пьер Каст и Франсуа Трюффо, писатели Франсуаза д’Обон, Бернар Франк и Франсуаза Саган. Именно Морис Надо, корреспондент журнала «Экспресс» и одновременно директор-распространитель издательского дома «Жюльяр», поручил своей сотруднице Моник Майо уговорить Франсуазу Саган подписать «Декларацию». «Я поехала к ней в Экмовиль, — вспоминает Моник. — Было около часа дня, когда я прибыла в усадьбу. Мы выпили шампанского в небольшой гостиной с серебряными гобеленами. Вокруг нашего столика прогуливался ослик. Франсуаза сразу же согласилась подписаться под «Манифестом», несмотря на уговоры Рене Жюльяра, который советовал ей в это не вмешиваться». В это время Франция была разделена на два лагеря: правые партии выступали за то, чтобы Алжир принадлежал Франции, левые — против. Подписав «Манифест 121-го», Франсуаза Саган оказалась во втором лагере «инстинктивно и по чисто человеческим соображениям», как объясняет ее подруга Флоранс Мальро. Вопреки мнению своей семьи она будет в течение всей жизни придерживаться этой позиции. «В понедельник вечером я поставила свою подпись, потому что многих видных деятелей обвинили в том, что они подписали декларацию», — объясняла Саган в тот момент. «Я подписала, потому что была возмущена, считала, что то, что происходит, — отвратительно. Я видела, выходя из театра «Жимназ», как убивали арабов на бульваре Бон-нувель во время октябрьской манифестации. Но я не думаю, что женщина, какой бы она ни была, может иметь большое влияние в политике. Это не вошло в наши традиции, мы слишком привязаны к римско-католической церкви», — скажет Франсуаза через несколько лет. В Он-флере, куда она ходит за покупками, женщины на ходу бросают ей обидные слова: «негодяйка», «предательница».

28 сентября стало известно, что тринадцать из ста сорока двух подписантов уже обвиняются в провокации военных к дезертирству и к неповиновению. Франсуаза Саган и Бернар Франк также попадали в полицию. Во второй половине дня 27 сентября два полицейских города Канн посетили их усадьбу в Брейе. Бернар Франк в это время был в казино Довиля, где его предупредили, что он должен срочно вернуться в Экмовиль. В такси, которое везло его в Он-флер, у Франка появилась тысяча вопросов о том, что же случилось, и он пришел к выводу, что скорее всего кто-то умер или это десант полиции. Вторая гипотеза оказалась верной. В одном из своих произведений, «Безудержный век», писатель рассказывает об этом визите, прошедшем в форме допроса. На пороге дома он заметил Саган. «Не говори, что…» — и я, к сожалению, не расслышал, чего я не должен говорить. Это убедило меня в том, что своей оплошностью я усугубил положение. И это была еще одна из многочисленных ошибок, которые я уже совершил». В гостиной хозяйка дома и двое незнакомцев в форме потягивали пенящиеся напитки. По истечении нескольких часов допроса они подписали показания, подтверждающие их согласие с духом «Манифеста». Затем стражи порядка ушли. Как только полицейские удалились, Франсуаза завалилась в кресло, налила себе крепкого виски, издавая жалобные стоны, как в комедийной пьесе. Бернар Франк был возмущен: «Ну, ты сошла с ума, окончательно сошла с ума! Ты забыла, что на каждом этаже этого дома, во всех комнатах, лежат подшивки журналов Фронта национального освобождения, которые ты, очевидно, не читала. Подумай о письмах, которые валяются повсюду, о манифестах и о записных книжках с адресами!»

Меньше чем через месяц Франсуаза Саган поделилась своим мнением относительно алжирского вопроса с одним немецким журналистом, работавшим в газете «Шпигель». По ее словам, каждый солдат имеет право дезертировать, если он боится войны, но в то же время обладает достаточной силой воли, чтобы стерпеть, когда его назовут трусом и предателем. «Я не толкаю молодых людей на службу к врагу, так как сама не окажу никакой материальной помощи ни одной из воюющих сторон, — говорит она. — Как эти юные переселенцы, по нескольку лёт живущие в Алжире, работающие на своей земле, видевшие, как убивают и мучают их жен, братьев и друзей сами алжирцы, могут вынести, чтобы во Франции кто-то сказал, что те, другие, поступают правильно? Я понимаю их точку зрения, она абсолютно естественна. И ничего здесь не поделаешь. Но всякие дискуссии на эту тему между ними и нами совершенно невозможны». Франсуаза Саган целиком погрузилась в борьбу. В этот смутный период ей случалось предоставлять убежище бежавшим алжирцам, и некоторых она провела через границу. Кроме того, она тайно встречалась с Франсисом Жансоном, разыскиваемым французской полицией за нанесение ущерба безопасности государства. Бывший главный редактор журнала «Там нуво» одновременно отвечал за деятельность руководящего комитета французского бюро Фронта национального освобождения. После встречи с Франсуазой Саган он поделился своими впечатлениями: «В компании с Франсуазой я чувствую себя словно в семье, настолько она прониклась идеями, которые я защищаю. Я был одним из первых, кто восхищался ее писательским талантом, что вызывало бурные дискуссии в журнале «Там модерн». Роже Вайян тоже был один из немногих, кто встал на ее сторону».

Из-за всех этих деклараций 23 августа 1961 года квартира на бульваре Малерб, где жили родители Саган, была опечатана. Пьеру Куарезу удалось проникнуть в дом меньше чем за тридцать минут до взрыва. В час ночи зарядное устройство, установленное около деревянной двери здания, взорвалось и выбило все замки. Также разбились все стекла как в доме Пьера и Мари, так и в соседнем строении.

Двадцать лет спустя после появления «Манифеста 121-го», в октябре 1988 года, подписавшие этот документ вновь объединились, во всяком случае, частично, и среди них — Франсуаза Саган. На этот раз они сформулировали другой документ, озаглавив его «Возмущение 121-го»: «В 1960-м в «Манифесте 121-го», из-за которого некоторые из нас были обвинены, но от которого мы никогда не откажемся, было написано: «Дело алжирского народа — это дело всех свободных людей». Опираясь на это убеждение, мы и сегодня выражаем свое возмущение. Мы осуждаем кровавые репрессии, которые проводит алжирское правительство против своей бунтующей молодежи. Мы требуем от французского правительства обратиться к алжирским властям с требованием положить конец политике, которая порочит независимую страну Алжир».

В 1960 году решительность, с которой Франсуаза Саган окунулась в общественную жизнь, имела особое значение. Разве она не являлась представительницей своего поколения? После публикации правительственного доклада по делам молодежи ее попросили ответить на вопросы Французского института общественного мнения:

— Как вы считаете, вам повезло или не повезло жить в эту эпоху и почему?

— Мне повезло. Исключительно интересное время.

— Чем вы занимаетесь? Довольны ли вы своей профессией? Почему?

— Я писательница. И очень этим довольна. Для меня это — лучшая профессия.

— Вы получили такое образование, которое хотели? Считаете ли вы, что оно помогло вам преуспеть в жизни?

— Два экзамена на степень бакалавра и один подготовительный курс в университете — этого вполне достаточно. Терпеть не могу учиться.

— Вы счастливы? Аргументируйте свой ответ.

— Да, но этого не объяснишь.

Саган явно приняла игру, но решительно отказывается и всегда будет отказываться, когда ее называют представительницей своего поколения: «Мне кажется, это полный бред. Меня это не интересует. Я хочу сказать, что не вижу в этом ничего полезного. Я не хочу быть «сегодняшней» девушкой. А ведь сколько матерей убеждены, что я типичный представитель послевоенной молодежи!»

Очень скоро литература вновь взяла верх в жизни Франсуазы Саган. Ее новый роман уже с нетерпением ждут в издательстве «Жюльяр», его выход запланирован на 15 июня 1961 года. Но в феврале она не написала и третьей части. Ее существование в Париже было слишком насыщенно, и искушение встречаться с друзьями слишком велико. Чтобы уединиться, она уехала в швейцарские Альпы, на виллу в Клостер. Здесь она одна, или почти одна — ее сопровождают Паола Сан-Жюст, Жак Шазо и Бернар Франк. Между двумя спусками с заснеженных гор, которые Франсуаза освоила через два месяца после выздоровления, она продолжила работу над книгой, но никак не могла ее закончить. В апреле Саган появилась в Париже, где у парикмахера Александра отпраздновала появление своего первого седого волоса. С бокалом шампанского в руке, посреди шампуней, маникюрных принадлежностей, в компании неекольких клиенток, среди которых Жизель Жюльяр, супруга Рене Жюльяра, и Мари Белль, уверяющая Саган, что теперь есть «чудесные краски для волос», романистка смеялась, видя в зеркале, как она постарела. После короткого пребывания в Париже Франсуаза вновь уединилась в Экмовиле. Здесь наконец в стихотворении «Чужой», включенном в цикл «Небольшие поэмы в прозе» Бодлера, она нашла заглавие к своему новому роману. «Волшебные облака» так оно звучит.

Саган пишет, что ее нет ни для кого. Но очень скоро ее имя вновь появилось на страницах газет. Читатели были удивлены и встревожены, узнав, что романистка находится в клинике Виллекрен (в департаменте Валь-де-Марна). Говорят, что она в полном здравии, скорее всего переутомилась. «Моя дочь просто устала, ей необходимо несколько дней отдыха», — подтвердил Пьер Куарез. Мать посоветовала дочери ехать в горы, но они «наводят на нее тоску». Ее друг, Жак Шазо, представил свою версию: «Позавчера я ужинал с Франсуазой в ресторане «Лаперуз». Она совершенно здорова. Сегодня утром я разговаривал с ней по телефону. Речь идет лишь о профилактическом лечении. Мы считаем, что она должна пройти обследование. В последнее время она похудела, легко раздражается, мало ест и плохо спит».

На последнем дыхании Франсуазе Саган все-таки удалось закончить книгу, и она вновь уехала на Капри вместе с Жаком Шазо и молодой женщиной по имени Паола Сан-Жюст, чтобы немного отдохнуть за десять дней до выхода в свет романа, который должен появиться в день ее двадцатишестилетия.

Все чаще и чаще э» та Паола появляется под руку с Франсуазой Саган. Обе женщины жили вместе со времени развода романистки с Ги Шеллером. По объяснению большинства ее близких, она любила компанию женщин не меньше, чем компанию мужчин. Саган просто увлекалась личностью независимо от того, мужчина это или женщина. «Паола была очень богата. Ее семья сколотила состояния на лошадиных бегах, — рассказывает Бетгина. — Она была смешная, энергичная, часто организовывала ужины и всяческие вылазки. Она очень дружила с Франсуазой». «Она была очаровательна, — вспоминает Вероник Кампион. — Франсуаза не афишировала своих отношений с ней, но ничего и не отрицала, а поскольку Паола была известная лесбиянка, все об этом только и говорили. Паола нравилась многим, и женщины дрались из-за нее! Мы часто ходили с ней и с Франсуазой в бар, посещаемый преимущественно женщинами, недалеко от Сен-Филипп-дю-Руль. Когда Ги Шёллер покинул Франсуазу, Паола очень помогла ей избавиться от подавленного настроения». По словам Пьера Берже, социальное происхождение романистки всегда мешало ей говорить открыто или признаться своей семье в большой сексуальной свободе, которую она себе позволяла: «Думаю, она не только никогда не признавалась в своих гомосексуальных наклонностях, она даже их отрицала. Франсуаза — таинственная личность. Она полна противоречий. Не следует забывать, что она вышла из мелкобуржуазной среды. При таком воспитании о некоторых вещах говорить не принято, равно как и высказывать вслух некоторые мысли. Она не скрывалась, но и ничего не говорила. В ее обществе не принято было говорить о наркотиках, об алкоголизме и о супружеской измене».

Рене Жюльяр собирался выпустить новый роман Саган «Волшебные облака». В дирекции издательства уже посчитали, что от книжных магазинов Франции получен заказ на 120 тысяч экземпляров. Роману, увидевшему свет 15 июня (189 страниц, стоимость 9 франков), заранее предрекали большой успех. Будет продано 250 тысяч экземпляров. Основная сюжетная линия романа — ревность. Нельзя сказать, что это в полном смысле слова продолжение романа «Через месяц, через год», но мы встречаемся здесь с той же героиней, Жозе. Она парижанка и часто посещает салон Малиграс на улице Турнон. Жозе замужем за американцем. Теперь она живет во Флориде. Ее муж Алан миллионер, но он несчастлив. У него полно комплексов и слишком сильно развит собственнический инстинкт, который, естественно, проявляется в отношениях с женой. Его постоянно мучает прошлое его супруги, он осаждает ее вопросами и следит за каждым ее жестом. Такая исключительная и сильная любовь побуждает Жозе к побегу. После короткой остановки в Нормандии она снова попадает в Париж, где вновь обретает вкус к виски и к светским вечерам. Озлобленный муж тоже приезжает в Париж и проникает в то общество, где вращается его возлюбленная. Но ничто не может успокоить его ревность. Несмотря ни на что, ему удается на время поменяться с ней ролями. Он делает безусловные успехи в живописи и гоняется за хорошенькими девушками. Ему удается вновь покорить Жозе. Но Жозе никогда не сможет сделать выбор между фривольным светским миром, за которым она наблюдает на расстоянии, и супружеской жизнью, с которой она не решается расстаться.

Франсуаза Саган начинает повторяться, критики устали петь ей дифирамбы. Обстановка и персонажи романа «Волшебные облака» кажутся уже очень знакомыми. По словам Робера Кантера, «некоторые скажут, вероятно, с удовлетворением, что она повторяется, что она кончилась как писатель. Я думаю, она способна противостоять этому литературному инциденту, так же как она смогла противостоять дорожному происшествию». В газете «Монд» Жаклин Пиа-тье говорит о Саган, нашедшей свою, именно ей присущую «сагановскую» манеру писать: «Написав свой пятый роман «Волшебные облака», Саган, как никогда, верна себе». И наоборот, Франсуа Эрвалю из еженедельного журнала «Экспресс» кажется, что «Франсуаза Саган наконец окончательно порвала с детством». Клебер Хеденс, язвительный критик из «Пари-пресс», не упускающий случая разгромить роман Франсуазы, конечно, остался равнодушным к обаянию романа «Волшебные облака». «Саган сама вращается в том обществе, которое она пытается описать и даже не чувствует, что задыхается в этой узкой клетке, — пишет он. — Ничто не указывает на то, что она лучше своей героини, и мы считаем, что она не в состоянии создать персонажей, которые бы делали или говорили что-либо разумное». Мари-Пьер Кастельно из журнала «Информасьон» делает жестокий вывод: «Это небольшая книжица, которую открываешь в надежде найти там друзей, виски, солнечные пляжи, немного скуки, небольшое разочарование, какие-то любовные романы, скорее неудавшиеся, нежели несчастные, — короче, все необходимые составляющие некой писательницы Саган. И они в ней действительно присутствуют».

Гораздо позже, в конце 90-х годов, Франсуаза Саган перечитает роман «Волшебные облака», чтобы прокомментировать его в автобиографическом произведении «Страницы моей жизни», оригинальной книге, где она сделала попытку взглянуть критически на свое писательское творчество. «Ревность и снисходительность изображены в ней крупными мазками, а герои настолько неестественны, насколько это возможно, — считает она. — Да и сюжет довольно скучен; короче, плохой роман, и, перечитывая его, я испытывала стыд»[20].

Франсуаза со всей страстью окунулась в мир театра. Из-за суеверия она долго хранила первый театральный жезл, которым обычно возвещают о начале спектакля. Пьеса «Замок в Швеции» показала, что она истинный драматург. Как же обстоит дело с ее второй пьесой, которую ожидают с таким же недоброжелательством, с каким когда-то ждали выхода ее второго романа? «Причины, заставившие меня продолжать продвигаться в этом направлении, очень серьезны, — объясняет Франсуаза. — Репетиции я люблю до безумия. Мы все в Париже. Целый день находимся в театре, и у нас создается что-то вроде огромной дружной семьи». Вдохновленная успехом пьесы «Замок в Швеции», при поддержке Мари Белль, актрисы и директора театра «Жим-наз», которую она случайно встретила у парикмахера в предместье Сен-Оноре, Саган вновь обратилась к театру. Она вспоминает: «В тот день Мари Белль мне сказала: «Нет пьесы, в которой я хотела бы сыграть». Я подумала: «За этим дело не станет!» Проходит несколько месяцев, прежде чем им удалось встретиться еще раз. Франсуаза Саган приняла Мари Белль на вилле Софи Литвак на Kan-Сен-Пьер, чтобы обсудить с ней будущую пьесу. Тотчас по возвращении в Париж романистка спонтанно создала два женских образа. Один — для Мари Белль, другой — для Сюзан Флон. Та, для кого создана главная героиня, недовольна текстом сценария, но не осмеливается сказать об этом автору — у Саган непростой характер. Действительно, она отказалась изменить что-либо в тексте. Тем не менее эти разногласия не помешали дружбе между писательницей и драматической актрисой. Франсуаза Саган решила отказаться на время от этого проекта, временно названного «Сиреневое платье Валентины». В сентябре в усадьбе Брей она на одном дыхании, буквально за четыре недели, пишет «Скрипки, звучащие иногда». В одно из воскресений Мари Белль приехала в Экмовиль на обед. Как только все убрали со стола, Саган вручила ей красную папку со сценарием пьесы и попросила прочесть его незамедлительно, после чего исчезла. Заглянув в приоткрытую дверь, Франсуаза тут же поняла, что актриса в восторге». Мари взяла рукопись почти трепетно и сказала: «Эта пьеса более жестокая и злая, чем «Замок в Швеции». Во всяком случае, она производит такое впечатление». Для Франсуазы Саган Мари Белль — это львица, она стала ей настоящей подругой. Посредственные актеры обычно спорят о пустяках, обсуждая сценарий. Великие, такие как Мари, — никогда. Она говорит все, что думает. Что до Мари Белль, то она долго будет вспоминать о сотрудничестве с той, кого считает «настоящим драматическим автором». В сентябре на афише театра «Жимназ» появилась пьеса «Скрипки, звучащие иногда», идущая в паре со спектаклем «Прощай, осторожность», с успехом поставленным Софи Демаре и Жаном Шеврие. В комедии Саган, состоящей из двух актов, «простодушие берет верх над ловкостью». Ее вечный сюжет — любовь и деньги.

Был выбран постановщик — Жером Килти и распределены роли: Мари Белль играла Шарлотту, Пьер Ванек должен был воплотить образ Леопольда (он заменяет Марка Мишеля, который в этой роли чувствует себя не в своей тарелке), Роже Дютуа получил роль Антуана, Анриетт Барро Огюста, Тристани Винклер и Ивонн Марсьяль играли Сели.

Занавес поднялся. Перед глазами зрителей — богатая провинциальная гостиная в Пуатье. В глубине сцены два окна выходят на площадь д’Арм. Декорации времен Бальзака. Первой на сцену поднялась Шарлотта, женщина сорока лет, довольно коварное существо, что нетипично для романов Саган, и ее любовник Антуан, который на пять лет ее моложе. Шарлотта, нечто вроде роскошной проститутки, собирается оставить это ремесло, а поэтому рассчитывает на наследство одного старого клиента, крупного промышленника из Пуатье, который недавно скончался. Они с Антуаном обманывали беднягу на протяжении пяти лет. И тут она узнает, что все состояние ее бывшего клиента, 300 миллионов франков, перешло к его младшему кузену Леопольду, о существовании которого они и не подозревали. Шарлотта приходит в ярость. Что до Антуана, то он скорее цинично смотрит на ту злую шутку, которую сыграла с ними судьба. «Чего ты хочешь? — бросает он Шарлотте. — Я огорчен. Потерять пять лет, играя роль заботливого кузена, красноречивого путешественника, лучшего друга семьи и вдруг оказаться на улице… на улице в Пуатье…» Шарлотта сообщает свой коварный план: «Милый кузен, милый кретин, ничтожество из Нанта, законный наследник, приедет сюда. И я думаю им заняться». Вот неловкий, запинающийся, простовато одетый Леопольд появился на сиене: «Вчера в какой-то газете я прочитал о кончине моего дядюшки. Я хотел бы… присутствовать на похоронах не потому, что я хорошо его знал, просто я проезжал через Пуатье. Мне показалось, что…»

Леопольд, пешком пришедший из Нанта, человек простодушный, он и не помышляет о материальных благах. Когда Шарлотта объявила, что он законный наследник, этот простофиля воскликнул: «Как мило! — и добавил: — Мы были так мало знакомы… как это мило, что он вспомнил обо мне в последний момент». Поскольку, как говорит Леопольд, в нем нет «практической жилки», он поручил Шарлотте вести все его дела. Она занимается его денежными вопросами, злоупотребляя невежеством новичка, но в конце концов он начинает ее интересовать как мужчина. Они проводят ночь любви. «Потушите свет. Идите сюда, Леопольд. Обнимите меня», — шепчет она ему. Антуан, естественно, раздражен и немного ревнует. «Невозможно кого-то обманывать и одновременно гладить ему волосы», — бросает он. С этого момента между циничным Антуаном и простодушным Леопольдом завязывается настоящая битва за благосклонность Шарлотты. Некоторое время они даже будут жить втроем. Леопольд просит руки Шарлотты и предлагает Антуану жить вместе с ними. Он любит Шарлотту и будет любить ее друзей. Вспоминая об этом персонаже, Саган скажет: «У простодушных за душой ничего нет. Их не боятся. Поэтому они опасны. В этом смысл названия моей пьесы, а также реплика одного из персонажей: “Осторожно, иногда и скрипки могут нести разрушение”».

Репетиции пьесы «Скрипки, звучащие иногда» начались в октябре 1961 года, через несколько дней после переезда Франсуазы Саган на бульвар Инвалидов, в квартиру, где она будет жить вместе с Паолой Сан-Жюст. Автор почти всегда присутствовала в театре. Сидя в задних рядах, она делала пометки, которые потом обсуждала с постановщиком. По мере продвижения репетиций Саган подправляла диалоги в зависимости от игры и сложностей, встававших перед артистами. Чем ближе к роковой дате генеральной репетиции (она назначена на 9 декабря), тем больший страх охватывал Франсуазу Саган: «О, это ужасно! Когда вы сидите в темном зале, в потаенном закутке, в глубине ложи, то слышите совсем близко дыхание людей, и вам начинает казаться, словно в вас самой сидит дикий зверь. Вокруг одни дикие звери, они вас ждут… и это похоже на корриду!»

Буквально за несколько минут до поднятия занавеса один инцидент потряс публику. За кулисами и в оркестровой яме появились девять агентов полиции. Они искали бомбу, о которой сообщил анонимный абонент по телефону. Все зрители принялись заглядывать себе под кресла. И только Франсуа Мориак остался хладнокровным — он привык ко всяким угрозам. Наблюдая из ложи за действиями своих людей, префект полиции беспокоился за официальных лиц, сидевших рядом с ним: это министры Валери Жискар д’Эстен, Бомгартнер и Бокановски. Но бомба так и не была найдена, спектакль начался без происшествий. Можно сказать, что здесь собрался весь цвет Парижа. В этот декабрьский вечер на бульваре Бон-Нувель, 38, можно было встретить семью Ротшильд, Мелину Меркури, Джо Дассе-на, Софи Демаре, Жоржа Помпиду, Саша Дистеля, принца Александра из Югославии, Мари-Лорде Ноай… На выходе из зала слышались сдержанные комментарии, и это очень беспокоило Пьера Куареза, отца Франсуазы, который ради такого случая надел красивый голубой костюм в светлую полоску. Однако в ложе актеров автор, постановщик и директор театра «Жимназ» выслушали теплые слова благодарности. Президент Фор, Морис Дрюон, Рене Клер и Виль-фрид Баумгартнер высказали свое удовлетворение спектаклем. Мари Белль и Франсуаза Саган сфотографировались с букетом сильно пахнущих нарциссов, оформленном в виде скрипки, который автор пьесы подарила своей главной героине. Пьера Ванека также все поздравляли. Около полуночи их пригласили к баронессе и барону Ги де Ротшильд в их старинный особняк «Бомон» на праздник, который длился всю ночь.

Но на следующий день, когда все светские любезности закончились, наступила очередь критиков.

Профессионалы считали, что пьеса «Замок в Швеции» — замечательна. Но этого они не могут сказать о «Скрипках, звучащих иногда». «Безусловно, можно иронизировать по поводу этой слишком нежной, слишком несложной, наивной и даже слишком нравоучительной музыки, — писал Бертран Пуаро-Дельпеш. — Некоторые услышат лишь неспешные удары смычка, и никто не будет виноват. Пьеса «Скрипки, звучащие иногда» воспринимается не всеми. Каждый слышит по-своему». «Эта пьеса на волне популярности, но именно на волне, — отмечал Поль Гордо. — Здесь концы не вяжутся с концами, несмотря на сложнейшую комбинацию, здесь нет ни правды, ни даже ее подобия». Остается лишь Франсуа Мориак, который слепо хвалит все, написанное Саган: «Я не знаю, что меня трогает в этой юной женщине, даже когда речь идет о ее менее удачных или совсем неудачных произведениях. Здесь другой случай. Я понимаю, что меня трогает. Это ее видение зла: она о нем действительно знает, распознает его и демонстрирует. Вот что меня ошеломляет. И если вы мне скажете, что здесь нечем восторгаться, вы ошибетесь, так как людей разделяют не столько их добродетели и пороки, сколько умение отличить одно от другого».

Все предвещало, что пьесу «Скрипки, звучащие иногда» ожидает успех, подобный «Замку в Швеции». В декабре 1961 года Дэвид Пэлхам, продюсер театра, приобрел авторские права на постановку пьесы. Он надеялся поставить ее в лондонском театре к Пасхе, потом в Нью-Йорке к осени, тогда Франсуаза Саган смогла бы в ноябре вылететь в Соединенные Штаты, чтобы присутствовать на репетициях, Но в Париже публика пьесу не оценила, и пришлось приостановить выступления на пятьдесят пятом спектакле.

С 19 февраля по 24 марта 1962 года в Соединенных Штатах проходил французский театральный сезон. В программе значилось пять спектаклей, причем каждая пьеса должна была идти в течение недели. Сезон начался с пьесы «Скрипки, звучащие иногда», за ней следовал «Мизантроп» Мольера с Мадлен Делавевр и Жаком Франсуа. Эти же актеры играли и в спектакле «Лунный Жан» Марселя Ашара. С 12 марта Дени Робен и Жорж Маршаль исполняли роли в спектакле Жана Ануйя «Приглашение в замок». Чтобы закончить сезон на оптимистической ноте, была показана пьеса «Сообщение для Марии» Поля Клоделя с Даниэль Делорм, Лоле Беллоном, Мишелем Эчверри. «Скрипки, звучащие иногда» плохо перенесла поездку за океан. «Пьеса мадемуазель Саган страдает явными структурными недостатками и банальностью сюжета», — писала газета «Таймс». В газете «Дейли мейл» критика была еще более категорична: «Эта скучная бульварная пьеска поставлена с совершенно неуместной торжественностью, хотя Мари Белль играет довольно прилично». Статья заканчивалась следующими словами: «Это довольно грустная прогулка по бульвару Саган». «Франсуаза Саган, почему вы пишете столь примитивные пьесы? — вопрошала «Дэйли экспресс». Что касается публики, то ей, кажется, понравился стиль Франсуазы Саган.

Все билеты были проданы, осталось лишь несколько откидных мест, билеты на которые с руками вырывались у перекупщиков черного рынка за бешеные деньги. В конце представления публика аплодировала Мари Белль и всему актерскому составу в течение пятнадцати минут. Месяц спустя на той же сцене, в театре на Пиккадилли, шло представление пьесы «Замок в Швеции». Полный провал. «Это очень неудачная пьеса хорошего театра, — писала «Дейли мейл». — Была сделана попытка слегка скопировать Ж. Ануйя, а получилась претенциозная пошлость». «“Замок” Франсуазы Саган рушится со страшной силой» — озаглавила свою статью «Дейли экспресс». «Здесь присутствуют элегантность без души, техника без содержания, движение без сюжета… Саган нас разочаровывает».

В Миннеаполисе, в скромном деревянном домике американского стиля, окруженном оградой из естественной растительности, без забора, жила семья Вестхофф: отец, мать и их одиннадцать детей. Они с ностальгией вспоминали давно ушедшие дни изобилия, когда еще была работа на шахте. В 30-е годы семье Вестхофф, принадлежавшей к среднему классу, пришлось испытать на себе крутой поворот судьбы. Чтрбы уйти от слишком властного отца, младший сын Роберт решил подделать документы и вступить в американскую армию, куда юношей брали только с восемнадцати лет. Ему же в 1946 году было лишь шестнадцать. В американских вооруженных силах он быстро сделал карьеру. Этот талантливый молодой человек в восемнадцать лет уже получил звание офицера. Фактически Роберт Вестхофф стал самым молодым офицером в Америке. Но начальство узнало об обмане, и его выгнали из армии за это мошенничество. Роберта вновь призовут в ряды вооруженных сил, уже в качестве эксперта, когда начнется война в Индокитае и Корее. После сражения при Дьенбьенфу Вестхофф, как и все его соотечественники, будет срочно отправлен на родину и никогда больше не станет участвовать в военных действиях. Так же как никогда он не вернется в Миннеаполис, к прежней жизни. Случайно Роберт купил билет до Филиппин, где пробыл несколько лет, а затем отправился на Аляску, после чего вернулся на Американский континент, в Мексику. Военная пенсия бывшего ветерана позволила ему поступить в университет в Мехико. Вестхофф мечтал изучать изобразительное искусство. Говорили, что один сезон он даже работал с голливудской труппой, выступающей на льду. В конце 50-х годов этот неутомимый путешественник решил провести две недели в Париже. На самом деле американец прожил там до конца своих дней, то есть до декабря 1990 года. Вначале Роберт устроился в мастерской, расположенной в XVIII округе Парижа, где все было залито светом, а в воздухе звучали отрывки из его любимых оперных арий. Этот высокий юноша с темными волосами и зелеными глазами, наделенный необыкновенным обаянием и впечатляющим кругозором, тут же был принят в компанию столичных любителей ночного образа жизни. В ночных клубах его чаше всего встречали в компании с графом Шарлем де Роан-Шабо, одной из центральных фигур парижских ночей.

Франсуаза Саган и Роберт Вестхофф посещали одни и те же ночные заведения, общались с одними и теми же людьми, так что они не могли не встретиться.

— И чем вы занимаетесь? — поинтересовалась романистка, которой он явно понравился.

— Я скульптор, — ответил американец.

Это не совсем так. Но надо же что-то сказать… Отныне Роберт Вестхофф, Шарль де Роан-Шабо и Франсуаза Саган, которая, как правило, появлялась с Паолой Сан-Жюст, проводили время вместе, пока им не пришла в голову мысль, что необходимо изменить свою жизнь. Пьер Берже, который очень хорошо их всех знал, объяснял это так: «Это история двух женщин, живущих почти все время вместе (Франсуаза Саган и Паола Сан-Жюст), и двух мужчин, у которых также близкие отношения (Шарль де Роан-Шабо и Роберт Вестхофф). Шарль женился на Паоле, а Франсуаза вышла замуж за Роберта. Быть может, это была игра. Возможно… Да знали ли они сами об этом?» Он добавляет: «Это была эпоха, когда Франсуазе хотелось брать от жизни все, хотя иногда она оказывалась в переделке. Нас восхищали автомобили, скорость, сама жизнь. Мне довелось встретить немало людей, и Франсуаза была самой необычной из них». Вероник Кампион, подруга детства Саган, тоже вспоминает об этой истории: «У меня было впечатление, что Шарль и Роберт устали от своих отношений, поэтому и задумали поменять пары». То, что могло бы стать нелепым окончанием вечеринки, на которой друзья хорошо выпили, превратилось в реальность. В июне 1961 года Боб Вестхофф и Франсуаза Саган присутствовали на венчании Паолы Сан-Жюст и Шарля де Роан-Шабо. Потом вчетвером они отправились в усадьбу Брей, где молодожены провели свой медовый месяц. От этого союза родилась девочка, крестным отцом которой стал Пьер Берже.

Шесть месяцев спустя, во время пребывания в Экмови-ле, Роберт Вестхофф встретился с маркизом Юрбеном де Лобеспеном, мэром Барневиля (Кальвадос) в его замке. Со своим милым акцентом и естественной учтивостью он сообщил ему о намерении жениться на Франсуазе Саган и обратился с просьбой скрепить этот союз в самой строжайшей тайне и как можно скорее. Он показал несколько удивленному мэру объявление о предстоящем бракосочетании, которое получил Жак Куарез из рук прокурора Лизьё во имя «поддержания общественного порядка в департаменте». На следующий день, в понедельник, 8 января 1962 года, за несколько минут до 11 часов утра, Роберт Джеймс Вест-хофф и Франсуаза Мари Анн Куарез переступили порог мэрии в Барневиле. Среди приглашенных были родители невесты, Сюзанна (свидетельница Боба), Жак Деффоре, Жак Шазо, Жак Куарез (свидетель Франсуазы) и его друг Альбер Дебарж. Скромно одетые — на Франсуазе черное пальто, а Боб в светло-голубом костюме, — они предстали перед мэром, явно польщенным благословить такой союз: «Мы счастливы встречать вас, мадам, этим утром и констатировать, что великая традиция продолжается: после Катрин д’Ольнуа, Флобера, Мюссе, четы Дитри, которые несколько лет назад жили в вашем доме, Барневиль приветствует вас и в вашем лице современную романистку, которой не пришлось несколько лет дожидаться славы». Несколько дней спустя Ги Шёллер стал участником аналогичной церемонии — он женился на молодой двадцатилетней женщине по имени Флоранс Селье…

Свадьба Франсуазы Саган и американского скульптора действительно была сохранена в тайне. Еженедельник «Пари-матч» получил эксклюзивное право на фотографии, сделанные во время церемонии, проходившей в мэрии Бар-невиля. Снимки появились неделей позже за подписью Жака Куареза. Первый раз в жизни романистке удалось избежать нашествия прессы. Но это спокойствие длилось недолго, и информация разрасталась словно снежный ком. После конфиденциального объявления в нескольких колонках печатных изданий о свадьбе романистки и прекрасного американца журналисты и фотографы бросились по следу молодоженов. Одному наиболее настойчивому репортеру удалось даже связаться с родителями Роберта в Миннеаполисе. Госпожа Вестхофф ответила на его вопросы простодушно: «Сначала мы получили короткую телеграмму от Боба, где он сообщил о своей свадьбе. И только потом нам стало известно имя его избранницы. Мы очень счастливы. Надеемся, Боб понимает, что он делает. В конце концов, ему уже тридцать один год, а в этом возрасте он вряд ли допустит оплошность».

Франсуазе Саган и Бобу Вестхоффу уже не скрыться от любопытных взглядов во время свадебного путешествия по Италии. На краденых фотографиях, которые попали к французам, рядом с супругами маячит высокий и тонкий силуэт. Это Жак Шазо. По странному стечению обстоятельств он тоже путешествовал. В начале февраля молодожены и их сопровождающий в спешном порядке уехали на моторной лодке из Венеции, предварительно оставив свои вещи в небольшом городке Кортина д’Ампеццо, где в засаде их дожидался итальянский корреспондент из «Воскресной газеты». Журналист рассчитывал на сенсацию, и она была у него в руках. Его статья от 11 февраля была перепечатана всеми изданиями. «Франсуаза Саган, кажется, в ожидании счастливого события, — писал он. — Имеется информация от светских кругов Кортина д’Ампеццо, городка, который молодая романистка покинула в субботу во второй половине дня на борту вертолета, будто она вылетела в Самедан, что недалеко от Сен-Морица. По слухам, Франсуаза Саган отправилась в Цюрих на консультацию к гинекологу».

Эта информация вскоре подтвердилась, и хроникеры увидели в этом причину, подтолкнувшую любовников к столь поспешной свадьбе. Они уверяли, что Франсуаза Саган говорила о своем желании как можно быстрее обзавестись ребенком (почему бы не в этом году!), поскольку знала уже в январе, что беременна.

Как бы то ни было, на время беременности романистка порвала со всеми своими привычками: она мало работала, бросила курить, пить, не посещала ночные заведения Парижа. Злые языки утверждали, что скандальная Франсуаза Саган даже принялась за вязание. Та, что вскоре станет самой знаменитой мамой во Франции, боялась родов. «Я не допускаю мысли, что он заставит страдать меня при появлении на свет, — говорила она, — тем не менее каждое утро делаю специальные упражнения, назначенные мне врачом, чтобы подготовиться к безболезненным родам. Материнство необязательно должно сопровождаться страданием. Библия устарела».

За несколько недель до рождения ребенка молодые отправились отдохнуть на виллу «Пине» в Сен-Тропез. Именно здесь в середине мая, вставая с шезлонга, Франсуаза поскользнулась и упала. Ее тотчас отвезли в клинику неотложной помощи «Оазис», расположенную при въезде в Сен-Тропез. Возникли опасения преждевременных родов. Доктор Руа положил ее на обследование. Оставаясь целыми днями без движения, принимая процедуры, она чувствовала себя одинокой в этой больничной палате. Ее навещали только сестра Сюзанна Деффоре и Роберт Вест-хофф. После недели вынужденного отдыха состояние Франсуазы было признано удовлетворительным. Романистка без всякого риска могла вернуться, в столицу. Но 28 мая, когда она уже собиралась сесть в самолет Париж — Ницца, Альфред Лелуш, врач-гинеколог из Ниццы, осматривавший ее в машине «скорой помощи», настоял на обследовании в клинике Санта-Марии, поэтому Франсуаза появилась в столице с десятидневным опозданием. С трапа французского самолета «Каравелла» ее спускали на носилках, облаченную в шубу из пантеры. Боб Вестхофф был уверен: «Франсуаза вновь в отличной форме. Однако из соображений осторожности она проведет два-три дня в американской клинике, а потом вернется домой ожидать появления ребенка».

Франсуаза Саган не хотела, чтобы муж присутствовал при родах, поэтому ей помогала Мари Куарез, ее мать, которая осталась с ней на всю ночь с 26 на 27 июня. Дени Жак Паоло Вестхофф родился на две недели раньше срока, то есть 27 июня 1962 года, в 4 часа утра в американской клинике в Нейи. «Дени немного поспешил появиться на свет, — объявила Мари Куарез. — Он весит всего лишь 2 килограмма 350 граммов. Несмотря на это, он очень красивый ребенок». Роберт Вестхофф получил это известие среди ночи. «Я гостил у ее родителей на бульваре Малерб, когда в 4 часа утра раздался телефонный звонок, известивший о том, что у меня родился сын, — рассказывал он. — Рождение ребенка всех нас застало врасплох, так как днем в. клинике никто и не думал, что роды могут начаться этой ночью. Беременность Франсуазы была нелегкой».

На следующий день первым, кто пришел поздравить молодую маму, был Клод Шаброль. В тот же день Франсуаза Саган также познакомилась с Франсуа Жибо, адвокатом, другом Роберта Вестхоффа. «Я поехал в клинику, так как Боб хотел представить меня своей жене, — рассказывает юрист. — Я помню, как мы ходили посмотреть на ребенка, находившегося в другой палате. Франсуаза была очень довольна. Невероятно, но все посылали ей цветы. Это казалось поразительным — вся палата была в цветах. Они стояли даже в коридоре. В то время она уже была очень знаменита, но это не мешало ей быть очень милой».

Роберт Вестхофф и Франсуа Жибо познакомились у Режин. Как и все, адвокат не смог устоять перед его обаянием: «Боб был самым привлекательным человеком как в физическом, так и в интеллектуальном плане. Он был очень элегантен и чрезвычайно смешлив. Умел приспосабливаться к любым ситуациям. Поскольку он родился под знаком Рыб, то мог свободно и непринужденно общаться с самыми разными людьми: он был на ты с Жоржем Помпиду и кардиналом Марти, со знаменитостями кино и литературы… Он все время был готов куда-то ехать на выходные или в путешествие. А какой у него был кругозор! Например, он прекрасно разбирался в классической музыке. Боб познакомил меня со своими друзьями, я представил ему своих. Так, я познакомил его с мадам Селин. Вдова писателя попросила нас привести в порядок рукописи, оставшиеся неизданными. Поскольку она не хотела с ними расставаться, мы работали у нее в Медоне все воскресенья и часто среды. Даже когда работа была закончена, обеды в Медоне остались доброй традицией».

В палате, которую занимала Саган в родильном отделении, можно было видеть не только детское белье и цветы — на прикроватном столике лежали пачка сигарет, томики Пруста и Достоевского, стоял графин с виски… Она уже с ностальгией говорила о своем «ягуаре» и о своих друзьях. Еженедельник «Пари-матч», единственный в мире получивший в эксклюзивном порядке права сразу на два новых произведения Саган — ее фильм и ее сына, — опубликовал фотографии о съемках фильма «Ландрю», сценарий и диалоги которого Франсуаза Саган написала совместно с Клодом Шабролем, а также первые снимки новорожденного. «У меня еще нет опыта материнства, — признавалась она Колетт Порлье. — я была лишь сосудом, емкостью, а теперь я говорю «уф!», потому что отныне я свободна. Однако носить в себе ребенка дело очень необычное. Например, вы можете слышать как бьется его сердце. Это очень поэтично. Конечно, есть и неудобства. Чувствуешь себя словно в путах. Это прежде проявляется в физических ограничениях… Обычно в это время женщины принимают защитную позицию. У меня же все было наоборот». Франсуаза Саган была сильно удивлена отсутствием телеграммы или букета цветов от Рене Жюльяра. За несколько дней до рождения Дени он предупредил романистку, что 26 июня ему предстоит операция, но нет никаких причин для беспокойства. Однако он так и не оправился после нее. Рене Жюльяра не стало 1 июля, причина смерти — плеврит. Это произошло за несколько дней до провозглашения независимости Алжира. «День провозглашения независимости Алжира будет самым прекрасным днем в моей жизни», — не раз повторял он. Его кончина была ударом как для его авторов, так и коллег. «Смерть Рене Жюльяра — это невосполнимая утрата во французском издательском мире», — с горечью констатировал Гастон Галлимар. «Вкус, любопытство, великодушие позволили ему достичь тех целей, к которым он стремился, в то же время помогая многим писателям раскрыть их собственный талант», — заявил Робер Лафон. Франсуаза Саган не участвовала в траурных мероприятиях, так как ее родные сообща приняли решение не объявлять ей о кончине Рене Жюльяра, пока она не выйдет из клиники.

6 октября 1962 года в церкви Сен-Франсуа Ксавье в Париже состоялось крещение Дени. На церемонии присутствовали его родители, Сюзанна Деффоре и Мари Куарез, а также Паола Сан-Жюст и Жак Шазо, крестные. «Попросив стать крестным своего сына, Франсуаза Саган оказала мне большое доверие», — взволнованно говорит создатель «Мари-Шанталь». Позже Дени с волнением расскажет, что Жак Шазо всегда крайне серьезно относился к этой роли. «Он был очень обязательным и никогда не забывал поздравить меня с днем ангела или с днем рождения. Помню, как каждый раз он отводил меня выбирать игрушки в магазин «Нэн блё». То же самое происходило и под Рождество. Я знаю, что он всякий раз отказывался стать крестным другого ребенка. Я его сильно любил, он был очаровательным и умел меня рассмешить. Паола тоже была замечательной крестной мамой. К несчастью, я мало ее знал, так как она умерла очень молодой. Помню, она была очень красива, и у нее были большие голубые глаза».

Через несколько месяцев после крещения родители маленького Дени решили подать на развод. 20 декабря Франсуаза Саган встретилась с мсье Кудером, вице-председателем суда департамента Сены, чтобы подать заявление. Своим друзьям, явно смущенным, она заявила довольно жестким тоном: «Нетрудно понять, что я предпочитаю холостяцкую жизнь!» В суде романистка изложила более серьезные причины. Сидя на скамье в приемной суда рядом с мэтром Флорио, Франсуаза Саган, элегантная, одетая в бежевое пальто из твида с меховым воротничком, ждала своей очереди под обстрелом папарацци. «Выхожу ли я замуж или развожусь, попадаю в катастрофу, они всегда будут следить за мной», — ворчала она. Франсуаза Саган лишь потребовала, чтобы ей оставили ребенка. Выходя из зала суда, чтобы избежать многочисленных вспышек фотокамер, она проскользнула в боковую дверь, которая выходила на набережную. Франсуаза боялась и будет долго бояться, вплоть до наваждения, что ее муж решит уехать в Соединенные Штаты и увезет Дени. На церемонию примирения Роберт Вестхофф не явился. Он заранее послал судье письмо, уведомив его, что не имеет ничего против развода и соглашается поручить воспитание ребенка матери. 30 марта 1963 года они развелись официально. «Есть один выход, — объяснит она сама несколько позже, — превратить своего мужа в любовника, но для этого с ним надо сначала развестись. (А может, не надо и вовсе выходить замуж?) Я вступала в брак дважды. В первый раз я верила в замужество, в необходимость жить с человеком, которого любишь, и я думала, это надолго. Во второй раз я сделала это из нежности, по своему выбору и из-за ответственности перед моим сыном. Я ждала ребенка. Боб был безумно счастлив, а моя мама огорчалась, что ее дочь станет матерью…»

Совместная жизнь Франсуазы Саган и Роберта Вестхоффа продолжалась около одиннадцати месяцев. «Только один брак из тысячи бывает счастливым», — говорила она, расставаясь с Ги Шеллером несколькими годами раньше.

После развода Франсуаза Саган и Роберт Вестхофф проживут вместе еще шесть лет… «Мы разнервничались, потому и развелись, — говорила Франсуаза. — Потом мы помирились. Любопытно, но с тех пор мы больше не расставались. Когда вы свободны, то можете жить вместе, не так ли? Это глупо, ведь мы могли избежать расходов на развод. Снова выйти за него замуж? Но зачем?» Романистке удалось добиться своего: превратить мужа в любовника.

Дени делал свои первые шаги в квартире на авеню Суффран, 135, которая напоминала Ноев ковчег: здесь жила Вевер, немецкая овчарка, которую считали котом, была еще и кошка Кармен, старая коза, познавшая часы славы в цирке, ее Саган купила у цыгана на бульваре Сен-Жермен. Вевер умрет своей собственной смертью через четырнадцать лет. Что до Кармен, то ее отпустят на покой, на зеленые пастбища Экмовиля. Дени рос в окружении отца и матери.

«В шесть лет я был еще слишком мал, чтобы понять, что мои родители расстались, — рассказывает Дени Вестхофф. — Разрыв не был резким, я помню только, что, когда мы уехали из квартиры на авеню Суффран и переселились на улицу Анри-Эн, отец больше не жил с нами». Поскольку и Франсуаза Саган, и Роберт Вестхофф вновь погрузились в ночную жизнь, ложась и поднимаясь очень поздно, Дени часто оставался на попечении Пьера и Мари Куарез, которые с большой нежностью и обожанием относились к этому ребенку. В квартире на бульваре Малерб, где по-прежнему работала Жюлия Лафон, ребенок пользовался относительной независимостью. «Выходные и каникулы я проводил у дедушки с бабушкой в Париже, а на лето бабушка увозила меня в Кажарк, — вспоминает Дени Вестхофф. — Я очень любил бывать у них; мой дедушка был человеком очень оригинальным. Он придумывал для меня игрушки и чинил те, что были сломаны. Бабушка нежно любила меня и была ко мне сильно привязана». Несмотря на бурную жизнь своих родителей, Дени учился в школе, правда, часто менял их из-за постоянных переездов матери и перемен в ее настроении. Однажды он вернулся из государственной школы на улице Анри-Эн с порезами. Мать решила срочно забрать его из этого учебного заведения и выбрала школу с двумя иностранными языками, расположенную вблизи парка Монсо. Когда она переехала на улицу Гинемер, Дени записали в школу на улице Ассас. Потом он продолжил учиться в лицее «Шарлемань», «денежном местечке, где готовят на степень бакалавра», но там мальчик чувствовал себя не в своей тарелке. «И тут я начал совершать глупости. Ничего серьезного. Переходный возраст», — уточняет он. Он во всем повторяет биографию своей матери. После учебы в лицее «Шарлемань» Дени недолго учился на курсах в лицее Артюра Рембо в квартале, где находится оперный театр, а заканчивает учебу в лицее «Аттемер», как и его мать. Здесь ом готовится к экзамену на степень бакалавра (гуманитарные науки и театральное искусство), который сдаст, как и Франсуаза, после дополнительных занятий. В течение этих лет он не страдал оттого, что он сын «маленького очаровательного монстра». «Мое детство было беззаботным и счастливым. Никто не говорил мне, что моя мать не похожа на других женщин. Если мне и делали замечания, то это касалось больше моего образа жизни, нежели привычек моей матери. Я помню, один раз она повезла меня на выходные в Нью-Йорк. Я был так восхищен, что по простодушию рассказал об этом моим приятелям по классу. Они подняли меня на смех, поскольку в то время это было очень дорого и очень походило на стиль жизни золотой молодежи, путешествующей по всему свету». Сдав экзамен на степень бакалавра, он уехал работать в Нью-Йорк на три месяца к своему другу Массимо Гаржиа, главному редактору народной газеты «Зе бест», организатору встреч интернациональной золотой молодежи. По возвращении в Париж сын Франсуазы Саган пошел служить в армию: он выбрал воздушную базу вооруженных сил под Авиньоном, однако, увидев, что напрасно теряет время, через три месяца вернулся назад. В Париже Дени поступил на курсы филиала издательского дома «Авас». Увлекаясь одновременно фотографией и информатикой, сын Франсуазы Саган будет жить этими интересами и когда ему исполнится уже тридцать лет. Чему все-таки научили его родители? «Они не приучили меня к тому, что в школе я должен учиться. Это их не интересовало. Они меня убедили, что главное — это независимость, а школа — способ ее достижения. Что касается удовольствий и развлечений, тут меня нечему было учить, я все видел собственными глазами, я купался в этой атмосфере и прошел хорошую школу». У Саган для сына были только слова нежности. «Он самое дорогое, что у меня есть, — восклицает она. — Я дрожу, когда он болеет, я часто думаю о нем. Когда он со мной — я восхищена, когда его нет — я скучаю о нем. Я мать, защищающая своего ребенка, и в то же время я сама нахожусь под его защитой».

Во время беременности Франсуаза Саган мало писала, только лишь для Клода Шаброля. Известный деятель кино узнал, что романистка хотела с ним встретиться. Он не имел ничего против, наоборот, он не забыл ее хвалебную статью «В защиту “Простых женщин”», опубликованную в журнале «Экспресс». Тогда статья Франсуазы утешила его, ибо град критики, который сопровождал выход на экран этого фильма, был нескончаем. «Вот уже второй раз в год я смотрю по-настоящему очень хороший фильм, умный, смелый, ободряющий, который хотели мне помешать Посмотреть все критики, если бы я их слушала. Первым был «На двойной поворот ключа» Шаброля, а последний — «Простые женщины». Прежде всего скажу, что не знакома с Шабролем и простое выражение «новая волна» вызывает у меня тот же приступ тошноты, что и цветные-фотографии внуков Ре-нье, принца Монако, которые сами по себе ни в чем не виноваты, бедные», — утверждает Саган. Продюсеры Жорж де Борегар и Карло Понти, представлявшие кинокомпанию «Рим — Париж-фильм», предложили Франсуазе Саган и Клоду Шабролю написать совместный сценарий для полнометражного фильма по мотивам биографии Жорж Санд. Саган восхищалась продюсером Жоржем де Борегаром: «Это был потрясающий, умный человек, он готов был совершать чудеса, чтобы добыть деньги. У него была настоящая страсть к своей работе». Контракт был заключен с той и с другой стороной, и с 7 марта 1961 года романистка вновь обосновалась в Клостере, чтобы начать работу со сценаристом, к ним также присоединился писатель Бернар Франк. Проект продвигался так хорошо, что уже шла речь о распределении ролей. Но внезапно им стало скучно. «Вместо того чтобы писать, мы болтали, — рассказывает Клод Шаброль. — Однажды между разговорами о погоде и каким-то каламбуром кто-то из нас вспомнил о Ландрю. Двое других насторожились. Мы все лучше знали убийцу Камбре, чем добрую даму из Ноана. Нам он казался гораздо более привлекательным. И вот мы уже смеялись как сумасшедшие». И три соучастника, как мальчишки, замышляющие что-то дурное, отправились к продюсерам и объявили, что хотят поменять Жорж Санд на Ландрю.

Как только проект был согласован, Саган и Шаброль — Бернар Франк больше не разделял их компанию — в отличном настроении принялись за дело. Они решили рассказать историю Анри Дезире Ландрю, который с апреля 1919 года по 25 февраля 1925 года (время его казни) развлекал толпу. Франсуаза Саган обрисовала общую идею фильма: «Мы находимся в 1920 году. В театрах, в книгах и в журналах только и пишут, что о героизме, а французам, как оказалось, героизм наскучил… Вдруг откуда-то появляется маленький наглый человечек, который учит их быть циничными, — это Ландрю. Конечно, этот Ландрю убил одиннадцать женщин. Но он весел и обаятелен. К тому же он ведет себя с судьей так, словно тот какой-то простак. Французы в восхищении». Это правда, что в то время французы так и не смогли возненавидеть этого убийцу, который, дабы прокормить свою семью, соблазнял богатых вдов, обкрадывал их и вступал с ними в связь, прежде чем разрезать их на куски, чтобы проще было кремировать несчастных. Он не признавался в своих преступлениях, пока тела убитых одиннадцати вдов, молва о которых следовала за бородачом из Вернуйе в Камбре, не были обнаружены. «Как же мы, остальные женщины, не находим очарования в мужчине, который заботится о нас до самого конца?» — вопрошает Саган. Направляясь на гильотину, Ландрю заявил судебному приставу: «Я умираю с невинной душой, абсолютно спокойным. Господа, примите заверения в моем искреннем к вам уважении. Пусть у вас все будет так же хорошо, как и у меня».

Чтобы доказать его виновность, судья вызвал в качестве свидетеля одну из жертв. Обвиняемый, который знал, что это совершенно невозможно, оказался единственным из присутствующих, кто не повернулся к двери.

Незадолго до того времени, когда у Франсуазы Саган появился Дени, 14 июня 1962 года, Клод Шаброль начал съемки в Люксембургском саду. «Фильм о Ландрю снимается полным ходом, — радуется режиссер-постановщик. — В первый день съемок нас окружили журналисты из всех печатных изданий». Большинство эпизодов снималось в павильонах Булонь-Бийянкур, где Жак Солнье воспроизвел типичную обстановку буржуазной квартиры в стиле 1910 года. Актерский состав был превосходен. Тридцатишестилетний Шарль Деннер, актер Национального театра Парижа, еще мало известный публике, воплотил образ Ландрю. У чугунной кухонной плиты в Камбре в порядке очередности появились: Даниэль Дарье, Мишель Морган, Джульетта Массима, Жюльет Мэньель, Катрин Рувель… Только лишь Фернанд Сегре (ее играла Стефан Одран) сумела уйти от руки «серийного убийцы. Ее кремация не состоялась из-за объявления о подписании перемирия.

В титрах мелькают исключительные имена: Реймон Кено исполняет роль Клемансо, а Жан-Пьер Мельвиль становится Жоржем Менделем, его секретарем. Разбитый на эпизоды, «Ландрю» — это фильм в стиле черного юмора. Главный герой оказывается симпатичным, привлекательным персонажем, в то время как жертвы кажутся такими невинными, что каждое убийство превращается в пародию. Первая часть посвящена жутким злодеяниям Ландрю, вторая рассказывает о судебном процессе.

У «Ландрю» большой успех: зарегистрировано сто тысяч посещений. «Это мало, — считает Клод Шаброль, — если учесть размах рекламной кампании, предшествующей выходу фильма на экран, и имена известных артистов, обозначенных на афише. Не говоря уже о том, что автор сценария — Франсуаза Саган, чьи книги распродаются миллионным тиражом. Для меня это было много. Ни один из моих фильмов не имел такого успеха, кроме «Братьев». Критика меня не бранила. Публика, кажется, готова была признать мой талант. Я был убежден, что скатился до фильмов, называемых «черной серией». Хотя критика и не была убийственной, она все-таки задевала за живое. «Несмотря на то что диалоги динамичны и убедительны, они часто сопровождаются подмигиванием постановщика зрителю, которого постоянно берут в свидетели, — упишет газета «Комба». — В действительности нас считают друзьями и соучастниками, как будто мы обо всем знаем. Но, поскольку многие детали дела Ландрю стерлись в нашей памяти, мы видим лишь определенный обман, тупость и всепобеждающую аморальность, которая якобы скрывается за таким приемом, как сатира». В газете «Фигаро» от 29 января 1963 года журналист Луи Шове отмечал, что ему не очень понравился черный юмор знаменитой романистки: «Авторы фильма забавляются себе в удовольствие. Франсуаза Саган, которую мы знаем больше как творческую личность, обыгрывает слова, связанные с «индивидуальной кремационной печью», используемой этим «героем», явно вышедшим из сатирического произведения, которым Клод Шаброль веселит «клиентов». Они не скупятся на использование во всех видах основного инструмента трагедии. «Обожаю красивые кухни». — «Вы будете полностью удовлетворены». «Эта печь слишком узкая, дорогой». — «Я тоже об этом подумал». Мы часто слышим разговоры об этой печи. В первый раз зритель улыбается. Но пятое упоминание о зловещей печи в Камбре начинает утомлять». Жан де Барончелли писал в газете «Монд»: «История Ландрю, рассказанная Франсуазой Саган и Клодом Шабролем, — это прежде всего мрачная буффонада, похожая на водевиль, где смерть расхаживает в нижнем белье. От водевиля здесь остались лишь довольно странный юмор, авторский текст и декорации».

Фернанд Сегре, спасшаяся любовница Ландрю, роль которой исполнила Стефан Одран, все еще жива в момент выхода фильма на экран. Оскорбленная в своих чувствах, она дала поручение своему адвокату магистру Иву Дешезе-лю вызвать в суд продюсеров Карло Понти и Жоржа де Борегара, чтобы конфисковать бобины с кинопленкой во имя соблюдения прав человека. Это дело рассматривалось в кабинете мсье Друйя, председателя суда. В результате разбирательства председатель суда объявил себя некомпетентным для вынесения решения из-за невозможности определить границы исторического права, которым обладают авторы фильма. Магистрат отказывается также запретить радиостанции «Эроп № 1» публикацию писем, которые Ландрю посылал в издательство. На начальном этапе мадемуазель Сегре получила 10 тысяч франков в качестве компенсации за нанесенный ущерб. Ее адвокат, протестуя против использования в фильме ее имени без всякого разрешения, утверждал, что это напомнило публике о давнем и драматическом периоде личной жизни его клиентки. Апелляционный суд посчитал этот аргумент «лишенным доказательств». Такое решение практически означало отказ в иске мадемуазель Сегре и поддержку аргументов, выдвигаемых адвокатом кинокомпании «Рим — Париж-фильм» мэтром Жоржем Кьежманом. «Каждый в принципе имеет право протестовать против распространения эпизодов из своей личной жизни, но совсем по-другому дело обстоит в том случае, если эти факты уже общеизвестны и не искажаются при новом разглашении». Суд счел, что личная жизнь Фернанд Сегре была связана «с нарушениями нормы поведения, что повлекло за собой публичные дебаты». Был принят во внимание и тот факт, что Фернанд Сегре, потребовавшая опубликовать свои «Мемуары», не стремилась к умолчанию и забвению тех фактов, о которых вдет речь. И наконец, суд постановил, что сцены из фильма, вызвавшие ее возмущение, «ничего не добавили обидного к уже существующим фактам. Они просто рассказали способами, доступными кинематографу, о том, что Ландрю и мадемуазель Сегре были любовниками, и к этому не было добавлено ничего постыдного».

За несколько лет до рождения Дени Франсуаза Саган отказалась писать сценарий пьесы, заказанной Мари Белль, под предлогом, что директору театра «Жимназ» он не понравился. Вместо того чтобы его переделать, романистка предпочла написать новую пьесу. Пьеса, которая дожидалась своего часа, называлась «Сиреневое платье Валентины». Саган вновь вынула ее из своих ящиков. Она была поставлена 16 января 1963 года в «Театре дез амбасадер». Даниэль Дарье не играла на сцене со времени постановки пьесы Саша Гитри «Помечтаем вместе». Именно Франсуазе Саган пришла в голову мысль предложить ей роль трогательной Валентины; автор и актриса договорились пообедать в «Гран-Вефур». За столом они много смеялись, и соглашение было достигнуто. С первой же встречи Франсуаза Саган была ошеломлена многочисленными общими черточками Даниэль Дарье и Валентины. Это ощущение подтверждалось во время репетиций. Игра актрисы поражала, создавалось впечатление, что она знает свой текст без заучивания; постановщик Ив Робер делал ей лишь незначительные замечания, предпочитая смотреть на естественное проявление таланта. Из глубины зала Франсуаза Саган с восхищением следила за Даниэль Дарье, облаченной в сиреневые меха от Кристиана Диора, в платье с золотыми блестками и с большим декольте на спине. «Иногда, вне стен театра, Даниэль Дарье говорила, как Валентина, думала, как Валентина, а мы замирали в восхищении. В день премьеры — я это знала, и по-другому и быть не могло, поскольку там была она, — публике она непременно понравится, и действительно она ей понравилась», — вспоминает автор. Теперь у Франсуазы появился интерес к коммерческому аспекту своей работы. Ее последняя пьеса «Скрипки, звучащие иногда» (55 представлений только в театре «Жимназ» по сравнению с 600 спектаклями «Замка в Швеции» в театре «Ателье») практически не принесла никакой экономической прибыли.

Занавес поднимается, на сцене декорации Пьера Симо-нини: жалкая гостиница эпохи 1925 года, потом полуразрушенная квартира на улице Бак, где по очереди появляются актеры: Даниэль Дарье (Валентина), Марсель Рансон (Мари), Даниэль Аллегре (Лоране), Пьер Микаэль (Серж), Морис Нозиль (Сен-Гобен), Марсель Лемаршан (нотариус) и Франк Вилл ар (Жан-Л у). Валентина, тридцатипятилетняя женщина, приходит к своей кузине Мари, живущей с сыном Сержем, терзающимся художником. Она просит у нее пристанища на то время, пока ее мужу надоест любовница. Он дал ей большую сумму денег, но она ее потеряла или проиграла на «железке», она не знает. Мари живет в мерзкой комнате в гостинице «Акрополь» в ожидании наследства от умершего мужа. Валентина выглядит очень грустной, и Мари пытается ее подбодрить: «Ну что ж, будем стариться вместе. Вместе росли, вместе будем стареть[21]. Серж быстро подпадает под обаяние Валентины, этой инженю с лукавым видом, которая, будучи на десять лет старше его, все свободное время тратит на то, чтобы переснимать переводные картинки. Он оставляет свою девушку Лоране, милую студентку. Поцеловав Валентину, он ей признается: «Когда я вас сейчас поцеловал, у меня было впечатление, какое бывает, когда на кого-нибудь нечаянно натолкнешься… и на мгновение я ощутил себя неловким и неумелым, и невероятно юным, каким я себя уже забыл, и вдруг мне показалось, что это и признак, и необходимое условие счастья… ощущение, что идешь на невероятный риск»[22]. Когда приезжает муж Валентины, правда выплывает наружу. Жан-Лу — мужчина сорока пяти лет, красивый и нежный, оказывается жертвой похождений своей жены. Валентина регулярно покидает его ради очередного увлечения, но всегда возвращается. Серж никогда не верил в то, что Валентина несчастна. У него нет иллюзий: «Вы не такая женщина, которую можно оставить ради легкого увлечения. Вы сами скорее воплощенное желание, чем покорная супруга». Валентина, пристыженная и со слезами на глазах, возвращается домой вместе с Жан-Лу и отпускает свою последнюю жертву…

Ежедневная газета «Франс суар» провела опрос зрителей, выходящих после спектакля. Их мнения, как и мнения критиков, разделились. Преподаватель гуманитарного факультета из Страсбурга заявил, что пьеса «крайне поверхностна, но довольно приятна». «Тем не менее я немного разочарован, — добавил он. — Спектакль «Замок в Швеции» мне понравился больше. Что касается игры актеров, то Даниэль Дарье передает нужный типаж, и Марсель Рансон просто очаровательна». Адвокат из Женевы: «Восхитительно! Я даже поражен. Мне очень понравилось. Считаю, это лучшая пьеса Саган». А вот секретарша одной из фирм признается, что несколько разочарована: «Я провела чудесный вечер, но считаю, что пьеса не такая замечательная, как «Замок в Швеции». Интрига не слишком сложная, но костюмы и декорации изумительны». Критик Поль Гордо высказал мнение профессионала: «Реплики Франсуазы Саган довольно оригинальны, они на полпути между жеманным юмором и причудливой поэзией, что свойственно нашему времени. Все это лишь небольшие хитроумные замечания, пикантные черточки, неожиданные сравнения, забавные наблюдения. Настоящее наслаждение». Пьер Макабрю писал в «Пари-пресс», обращаясь к автору пьесы «Сиреневое платье Валентины»: «Хитроумная, осторожная, изворотливая, Франсуаза Саган использует арсенал бульварных средств: так штурмуют сегодня классический театр». Он сделал следующий вывод: «Это триумф пустоты, но эта пустота мило представлена. В этом театре внешняя сторона всегда доминирует». Бертран Пуаро-Дельпеш: «Сегодня вечером играют, как и вчера, уверовав в свои капризы, как в удачу; однако внезапно очарование проходит, словно рука, сделавшее неверное движение в казино… Возможно, мы были бы более снисходительны, если бы не были так восхищены. Это оборотная сторона импульсивных талантов и верной интуиции. Но время проходит, и они должны сменить столы и ходы. Ставки высоки, и просчетов им не простят». Робер Кантер из «Экспресса» поставил точки над i: «Франция потеряла знаменитую романистку — Франсуаза одержала очередную победу».

Франсуаза Саган считает, что встретилась с Жюльет Греко в 1958 году, но их настоящая дружба началась четырьмя годами позже: «Однажды в ночном баре мы смеялись и развлекались вместе, хлопали друг друга по плечу и вскоре стали неразлучны. С этого момента мы всегда понимали друг друга, не обращая внимания на своих мужей и любовников, и не могли оставаться в ссоре более одного часа». Жюльет Греко, со своей стороны, полагает, что их дружба началась гораздо раньше, в конце 50-х годов. Пластинка «Жюльет Греко поет песни на слова Франсуазы Саган» — тому подтверждение. Эти дружеские отношения продолжались вплоть до 1990 года. В течение сорока лет обе женщины буквально не расставались. В отеле «Ла Понш» или на снятых виллах они часто проводили вместе каникулы, в остальное время перезванивались по нескольку раз в день. Рождественские праздники — это тоже повод объединить две семьи. «Чаще всего это проходило у меня, в моем особняке на улице Верней, — рассказывает исполнительница песни «Жаванез». — Всегда было много народу: дети, братья и сестры, друзья, мужья… Иногда на Рождество мы устраивали карнавалы в костюмах. Один раз темой карнавала были хулиганы и легкомысленные девочки. Мальчики надели каскетки, а девочки пышные юбки. Кажется, в том году у меня был любимый мужчина, но кто? Я не помню! Во всяком случае, все праздники Рождества были потрясающими». Восходящая звезда французской песни работала не покладая рук, иногда она ездила с гастролями за границу. Когда же возвращалась, то большую часть своего времени посвящала Франсуазе Саган. Часто они проводили свои ночи у Режин в компании Жака Шазо, никогда не ложась до рассвета. Франсуаза Саган рассказывает, как они пробуждались: «Нужен физически очень сильный человек, почти зверь, потому что я самая ленивая женщина на земле. По утрам меня добудиться невозможно. Если даже будут стрелять из пушек, я все равно не проснусь. А она меня будила». Романистка была благодарна за постоянную верность и поддержку в трудные моменты жизни. «Если б вам надо было спрятать труп в саду, она бы выкопала яму», — утверждает она. Что до Жюльет Греко, то она восхищается этой молодой женщиной, такой же нерешительной, как и она сама: «Не было другого столь легкого, веселого, нежного и умного человека, как Франсуаза Саган. Не было никого столь очаровательного. Она делала, что хотела. Совершенно непредсказуемая!» И добавляет: «У меня о Саган остались одни только хорошие воспоминания. Мы были счастливы и беззаботны. Это было счастье быть вместе и любить друг друга». В минуты близости Саган называла Греко «Бертой» или «Агатой», Греко же звала Франсуазу «Минни», потому что та носит слишком свободную обувь, или «Минни-Купер», когда Саган меняла спортивный автомобиль на небольшую машину для поездки по городу. Поскольку они обе маленькие хулиганки, их выходки — это сплошные шутки и безумный хохот. Жюльет Греко вспоминает об одном шикарном и скучном приеме. Она шепнула своей подруге: «Сейчас я подойду к мадам… и положу ей руку на ягодицы. Держу пари, она и бровью не поведет». И она проделала, что задумала. В действительности супруга одного очень высокопоставленного человека не отреагировала. Вернувшись к Саган, Жюльет победоносно воскликнула: «Вот видишь, я же говорила, что она к этому привыкла!» Певица добавляет, что не так просто привязаться к Саган, которая похожа на птичку, самую ветреную из всех женщин. Мас-симо Гаржиа, один из тех, с кем автор романа «Смутная улыбка» довольно долго поддерживала нежные приятельские отношения, подтверждал, что дружить с Франсуазой действительно сложно, потому что у нее нет понятия верности. Но при этом она не требует исключительного отношения к себе — в этом она честна.

Для Франсуазы Саган любовь — это доверие. Она считает, что любовь, основанная на зависти, — пропащая, потому что она предполагает битвы, сражения. Что касается уколов ревности, то писательница находила их жалкими. «Случается так, многие люди ищут в любви пароксизма и проявляют ревность, чтобы его достичь. Их партнеры счастливы, но это результат насилия. Это отношения хозяина и слуги, палача и его жертвы». У Франсуазы Саган своя теория верности: она убеждена, что для того, чтобы любить двух мужчин одновременно, необходимо, чтобы хотя бы один из них любил вас страстно. Можно изменить мужчине, если только любишь его по-настоящему и если он отвечает вам взаимностью. Она уточняет: «Можно изменять, когда у вас есть определенный капитал счастья. Когда я была счастлива, я могла изменять мальчикам, с которыми встречалась. Но если я была влюблена в мужчину, который даже не глядел в мою сторону, то не могла ему изменять: я чувствовала себя ужасно, и мне никто не был нужен. Не многие женщины соглашаются принять это, мужчины — еще меньше. Тем не менее это так».

В 1964 году Жюльет Греко становится исполнительницей главной роли в четвертой театральной пьесе, сочиненной Саган. Речь идет о пьесе «Счастье, чет и нечет» («Bonheur, impair et passe»), премьера которой состоялась 14 января в театре «Эдуарда VII». Кто знает, создавая свою героиню, Ангору, не думала ли уж Саган о Греко? Как бы то ни было, этот образ таинственной черноволосой красавицы подходил ей великолепно. «У них есть общие черты, — утверждала автор, — например, та же манера из любой ситуации выходить с чувством юмора». Действие происходит в Санкт-Петербурге, в обветшалой квартире, где живут бедные аристократы, любители выпить. «Замок в Швеции», «Скрипки, звучащие иногда», «Сиреневое платье Валентины» — я отдаю себе отчет в том, что, начав с великолепного замка, я перешла в довольно зажиточное поместье в провинции, потом скатилась в жалкий отель XIV округа. Решив повысить планку, я эмигрировала в Санкт-Петербург, в особняк знатного графа, разорившегося, но все еще любящего роскошь», — продолжает она. Ангора, красивая женщина тридцати лет, живет в роскошных пустых апартаментах. Мебель она проиграла вместе со своим мужем Игорем Дивериным (Даниэль Желен), братом Владиславом (Мишель де Ре) и матерью-графиней (Алис Сосеа). Игорь изнемогает от ревности, так как несколько лет назад застал жену в объятиях другого. С того времени он вызывает на дуэль каждого, кто осмелился на нее посмотреть. Поскольку Ангора ослепительна, а Игорь талантливо ведет свою игру, мужчины практически не появляются у них в доме. И вдруг возникает князь Владимир Демисофф (Жан-Луи Трентиньян), молодой аристократ, который подумывает о самоубийстве, но боится огорчить свою мать. Он говорит Игорю, что без ума влюблен в его жену. Но Игорь понимает, что князь ее никогда не видел, и отказывается убить его. Он предлагает Владимиру заставить его ревновать — тогда дуэль состоится. «Если моя жена на вас посмотрит, я повторяю, если она на вас посмотрит, а не вы на неё, то я могу вас убить. Но не пытайтесь меня обмануть». Князь соглашается на эти условия, он действительно влюбляется в Ангору, но не может убедить Игоря. Для Владимира соблазнить Ангору означало бросить вызов («Я не люблю, когда мне говорят о недосягаемых женщинах, я таких не знаю») — сейчас он в западне. Он признается ей об истинной причине их встречи, и она тут же уходит от него. В конце концов Игорь и Владимир разыгрывают Ангору в карты. Игорь проигрывает, но отказывается уступить свою жену, которую он по-прежнему любит. И тогда ему удается вновь покорить эту женщину.

Пьеса, несомненно, могла иметь успех, если бы Франсуаза Саган не вздумала сама взяться за ее постановку. «Быть может, это претенциозно с моей стороны — осваивать новое ремесло, но это меня очень забавляет, — признавалась она. — К тому же у меня уже есть некоторый опыт постановок. Я подсчитала, что присутствовала на более тысячи часах репетиций в театре. Я займусь постановкой этой пьесы в декабре». Позже она призналась, что эта идея пришла ей потому, что она узнала, что Ануй сам ставит свои пьесы.

Уже на репетициях можно говорить о полном провале. Даниэль Желен с трудом вживается в роль Игоря и сообщает об этом Саган, которая не знает, что ответить. «Я сетовал на то, что не знаю, с какой стороны подойти к этому персонажу, — вспоминает он. — Я не умею играть мужей! Однажды на выходной мы вместе поехали в Нормандию, и я попросил ее в двух-трех словах обрисовать, каким она видит моего героя. Мне казалось, что в нем не хватало основания. В понедельник она принесла мне список замечательных литературных произведений о театре, в которых не было ничего, что могло мне помочь». Для артистов, репетирующих по указанию Саган в костюмах, все чрезвычайно тягостно. Еще больше путаницы вносит Софи Литвак, которая присоединилась к этому проекту. Все свое время она проводит, нашептывая на ухо Саган свои замечания. Жюльет — Ангора, не являясь заинтересованным лицом, выдвигает свою версию событий: «Софи Литвак была нетерпима, властна, но она чрезвычайно любила Франсуазу, с которой вела себя как с маленькой девочкой. Итак, Софи вбила себе в голову, что ей необходимо участвовать в этой постановке и стать соавтором-постановщиком пьесы «Счастье, чет и нечет». Она не имела ничего общего с миром театра, ведь она была манекенщицей. Но поскольку она вышла замуж за Анатоля Литвака, то, очевидно, думала, что его талант заразителен. Нам было все равно. Мы все ее любили, просто это была не очень удачная идея».

В театре ситуация становится напряженной, так как неясно, кто руководит актерами. Каждый понимает, что исход может быть трагичен. Тем не менее Саган старается изо всех сил. Она улаживает вопрос с освещением, подбадривает исполнителей, со сценарием в руках, засучив рукава, дает указания актерам. «Немного из-за вызова профессионалам, немного из-за любопытства, я окунулась с головой в режиссуру, — объясняла она, — и тут же поняла, что это настоящая профессия и что у меня к ней нет никакой склонности. Это была сущая катастрофа. Нужно быть профессионалом, и особенно нужны организационные способности: необходимо отрегулировать освещение, заставить людей двигаться. И словно, для собственного удовольствия в актеры я взяла только своих друзей: Жан-Луи Трентиньяна, Жюльет Греко, Мишле де Ре, и все мне говорили: «Хватит работать, а не пойти ли нам выпить по стаканчику?» И мы все соглашались».

Пьеса была доработана в течение недели с приглашением публики до генеральной репетиции. Тем не менее Жюльет Греко не уверена в успехе: «Думаю, что петь на сцене для меня не так страшно: там я одна и рискую одна. Здесь вместе со мной задействованы и другие люди. Как главная исполнительница, я ответственна за них». А Саган говорила ей: «Ты должна расслабиться, ты это знаешь. Единственная ответственная за все здесь — это я». Накануне один из друзей бросил ей походя, что со сцены ничего не слышно. Она тотчас заказала микрофон, который сломался на генеральной репетиции. Текст был слышен в бельэтаже, но не в партере. К тому же в этот вечер весь Париж разделился на две группы: одни отправились на концерт «Битлз» в концертный зал «Олимпия», другие приветствовали возвращение в театр Жюльет Греко после восьмилетнего перерыва.

17 января 1964 года в вечер премьеры Франсуаза Саган надела черное платье, символ страха: «Мне безумно страшно». Ее тревогу заметила Мари Белль, продюсер пьесы: «Франсуаза боится больше, чем мы, но она может спрятаться!» Автор удалилась в ложу Жюльет Греко, где уже громоздились букеты цветов, бутылки водки, скотч-виски и телеграммы. Одна из них от Жан-Клода Бриали: «Я с тобой против всех дураков».

По окончании генеральной репетиции сто пятьдесят человек окружают Саган, словно Шахерезаду, чтобы выразить ей свою признательность. Мэтр Флорио признался Салакру: «Это был бы очень хороший вечер, если бы только меня не называли господин Председатель. Меня приняли за Эдгара Фора. Надеюсь, он заплатит мне за это, когда я выступлю против него с обвинительной речью в деле Новака». «Мне очень нравится тональность пьесы, она вибрирует, понижается, поднимается вновь, это очень по-русски», — говорит Мелина Меркури. «Да, великолепно», — вторит ей Джейн Фонда. Сюзанна Деффоре, сестра Франсуазы Саган, теперь спокойна: «Мы выиграли. Они смеялись. У них был довольный вид». Что до Шарлотты Айо, сестры Жюльет Греко, то она изо всех сил старается приободрить актрису: «Ты знаешь, из зрительного зала твоего ячменя на глазу совсем не видно».

Когда занавес упал, Ингрид Бергман пришел поздравить автора и актеров. Поэт Луи Арагон, считая, что ему уделяют мало внимания, иронизировал: «Не могу вам сказать, действительно ли Алис Косеа хорошо говорит по-русски». Его жена, Эльза Триоле, поинтересовалась, все ли костюмы от Кристиана Диора.

До рассвета гости потягивали теплую водку, которую они по случаю назвали «водка Саганофф».

Генеральная репетиция стала настоящей катастрофой, критика ничего не упустила. «Действительно ли спектакль игрался с неукоснительным соблюдением всех правил?» — вопрошал Жорж Лерминье из газеты «Паризьен». Жан Паже, журналист газеты «Комба», акцентировал внимание на самой пьесе: «Саган не вызывает больше никаких чувств, она рассказывает красивые истории о неудачной любви, которые сама же и ставит, причем довольно неуклюже». Ги Лек-лер из «Юманите» также высказал свое мнение о постановке: «Первые сцены довольно скучны, последующие более удачны, когда герои прекращают играть в прятки и определяются. Но уже слишком поздно, и постановка сделана наспех…» А вот мнение Бертрана Пуаро-Дельпеша из газеты «Монд»: «Можно только досадовать на такое количество добродетелей, принесенных в жертву в спектакле, ради преходящей забавы занять режиссерское кресло». Выводы Жана Дютура еще более беспощадны: «Мадам Саган наспех слепила свою пьесу, как ленивица, думающая совсем о другом. Диалоги — плоские, идеи — неоригинальные, нет находок, нет страсти, нет поэзии, нет импровизации. Герои пьесы похожи на марионеток. К тому же она поступила очень опрометчиво, взявшись за постановку самостоятельно. Она ничего в этом не понимает, и это заметно». Пьер Макабрю, пожалуй, один из немногих профессионалов, положительно оценивший этот спектакль: «Здесь есть свой тон, стиль, определенный образ жизни, легкий юмор и свобода суждений, которые при всей своей неуклюжести оригинальны тем, что не могут принадлежать не кому иному, нежели Саган. Кто сегодня в мире осмеливается быть настолько самим собой?»

Франсуаза Саган рассказывала, в какое бешенство пришла Мари Белль:

«— Ну что, ты довольна? — спросила она меня.

— Так себе.

— И что ты теперь будешь делать? — поинтересовалась продюсер.

— Я начала писать следующую пьесу, — ответила я хладнокровно и продекламировала две импровизированные фразы. На этом я остановилась.

Мари посмотрела на меня совершенно обескураженным взглядом.

— А дальше? — спросила она машинально.

— Все, это лишь начало, — ответила я и поспешила выйти, опасаясь, как бы моя нежная Мари не запустила в меня стаканом».

Ознакомившись с критикой, Франсуаза признала свои ошибки и решила наконец пригласить профессионального режиссера. «Очевидно, я была слишком претенциозна или беззаботна, посчитав, что смогу самостоятельно осуществить постановку, — объясняет она. — Я сожалею об этом, особенно потому, что, пребывая в незнании, не дала актерам возможности полностью развернуться на сцене». Она пригласила тридцатипятилетнего Клода Режи, ученика Шарля Дюллена и Тани Балашовой. Он уже поставил «Дону Роси-ту» Лорки в 1952 году, «Жизнь, отданную тебе» Пиранделло (1954), «Пентезилею» Кляйста (1955) и последний сольный концерт Катрин Соваж. Он также был помощником режиссера Андре Барсака, когда ставился «Замок в Швеции». Теперь в его задачу входит выправить этот накренившийся корабль и направить его по верному пути. «Опасаясь оказаться в плену условностей, Франсуаза решила осуществить постановку в реалистических традициях, — анализирует он создавшуюся ситуацию. — Теперь необходимо все расставить по своим местам, придать тексту большую выразительность, создать связующие звенья. Поскольку пьеса не сходит со сцены, мы каждый вечер по реакции публики можем судить о наших каждодневных достижениях».

Новые репетиции шли после спектаклей, так как пьеса все-таки привлекала внимание публики. На пятнадцати спектаклях, сыгранных после генеральной репетиции, был аншлаг. 14 апреля 1964 года в театре праздновался сотый спектакль «Счастье, чет и нечет». Была устроена вечеринка с водкой. Клод Жениа, директор театра, жаловался, что в зале всего лишь семьсот пятьдесят мест, тогда как Саган пригласила более тысячи человек.

Этот негативный опыт нисколько не уменьшил нежной привязанности Греко и Саган. Год спустя, в ночь на 15 сентября 1965 года, Саган докажет это, спасая жизнь своей подруге. За несколько месяцев до этого певица встретила в «Нью-Джиммис» молодого человека, счастливого наследника. Греко пережила сложный любовный роман с этим юношей, который был на пятнадцать лет ее моложе и которого ей приходилось делить с другой женщиной. Она говорила, что он красив, рассеян, великодушен, кроме того, страстный, настоящий игрок. Жюльет Греко, которая придавала большое значение своей карьере, с триумфом выступила в прошлом году в «Бобино», а фильм «Бельфегор», где она сыграла главную роль, имел большой успех. Она должна бы радоваться, но у нее плохое настроение. Тем вечером в «Нью-Джиммис» она ужинала со своим возлюбленным, Франсуазой Саган, Франс и Жаком Шарье. Спор, кажется, разгорелся между Греко и ее молодым спутником после того, как был подан салат из крабов. Но от Саган ничего невозможно скрыть. Чувствуя подавленность подруги, она решила проводить ее домой, в особняк на улице Верней. Охваченная дурным предчувствием, Саган через некоторое время вернулась и обнаружила Греко в бессознательном состоянии. Она срочно отправила певицу в клинику «Амбруаз-Паре» на авеню Виктора Гюго в Нейи. Время 4 часа утра. Жюльет Греко сделали промывани желудка.

«Греко вечером была с нами, — свидетельствует Ре-жин. — Мы устроили дружеский ужин и оставались до трех часов утра, и все ели крабовый салат. Не знаю, послужил ли он причиной недомогания Жюльет Греко, но никто не жаловался. Когда Жюльет уходила, она была очень весела. Вечер прошел превосходно, и никакой ссоры между Греко и ее спутником не возникало. Просто он несколько раз повторил, что хочет уйти, а Жюльет хотела остаться». Пришедшая в себя той же ночью, певица получила разрешение вернуться домой. Но Франсуаза Саган наблюдала за ней в течение нескольких дней. Журналистам же она деликатно скажет, что «Жюльет Греко съела слишком много крабов за ужином».

Празднуя свое тридцатилетие, Франсуаза Саган по-прежнему верит в удачу: «Постучим по дереву. Возможно, потому что я по характеру не зла, надеюсь, что и мои друзья тоже… Возможно, во мне живет доверчивое стремление к счастью. Но мне выпала большая удача, чем написать роман «Здравствуй, грусть!» и издать его огромным тиражом. Я счастлива, потому что у меня такие чудесные родители, находящиеся в добром здравии до сегодняшнего дня». Лето ее тридцатилетия — это плодотворный период. Молодая женщина сделала первые наброски нового романа, уложила их в чемодан из свиной кожи и отправилась на Лионский вокзал, где села в голубой экспресс, который увез ее на юг. Саган планирует закончить «Сигнал к капитуляции» в «Пастурель», большой вилле в Сен-Тропезе, окруженной соснами. Она не одна. Ее сопровождают маленький Дени, а также Роберт Вестхофф и Жюльет Греко. Рукопись доставляет немало хлопот романистке. «В тридцать лет нельзя сочинить книгу так же быстро, как в шестнадцать, — говорит она. — Мне потребовался целый год, чтобы ее написать, потому что образы Персонажей еще не окончательно закрепились в моей голове. «Сигнал к капитуляции» — это самая трудоемкая и самая значимая книга из всех, что я написала». Кристиан Буржуа, издатель, понимает ее озабоченность, но в то же время сроки поджимают. К началу июля ему нужно обязательно иметь законченную рукопись, иначе публикация, намеченная на 14 сентября, будет отложена, а он этого не желает. Он решил ехать за рукописью на виллу «Пастурель». На месте Буржуа убедился, что роман всё еще не закончен, он согласился на отсрочку, не превышающую пяти дней. Франсуаза Саган, в свою очередь, покинула виллу 8 июля, чтобы уединиться в гостинице под Парижем с Бобом Вестхоффом, где она закончила произведение и внесла последние исправления. Наконец 15 июля рукопись попала на стол Кристиану Буржуа. Прочтя ее, издатель воскликнул: «Какая музыка, ритм, стиль… Саган высшей пробы. Трепещущий, захватывающий роман.

Все люди ее поколения почувствуют то же, что и она». Машина запущена: он заказал первую партию тиража в 150 тысяч экземпляров и попросил у Свена Нильсена, генерального директора издательской компании «Жюльяр-Плон-Пресс де ля Сите» в свое распоряжение 25 грузовиков, чтобы максимально обеспечить книжные магазины Франции. Из-за суеверия Кристиан Буржуа решил сохранить знаменитую белую обложку с зеленой каймой, на которой сделал себе состояние его знаменитый предшественник. Когда он стал директором издательского дома, одним из его первых дел стало приглашение на работу дизайнеров из журналов мод для создания новых оригинальных обложек. «Поскольку основными потребителями романов являются женщины, я хочу предложить им книги в модных тонах, в соответствии с их одеждой». Для Саган он сделал исключение. Последнее время она была занята написанием сценария к фильму «Ландрю» совместно с Клодом Шабролем, двумя театральными пьесами, а также рождением сына и за четыре года не написала ни одного романа. Публика в нетерпении. «Сигнал к капитуляции» появился на полках магазинов в начале осени 1965 года, в то время как роман «Здравствуй, грусть!» издали в «Пресс де ля Сите», открыв, таким образом, новую коллекцию «Пресс-клуб». Первые четыре романа и одна театральная пьеса Саган были уже переизданы в коллекции «Ливр де пош». Эти дешевые издания имели большой успех, и было распродано 1 миллион 450 тысяч 814 экземпляров.

Роман «Сигнал к капитуляции» — это история Люсиль Сен-Леже, тридцатилетней женщины, такой, как Саган. Она как-то сказала: «Люсиль — это я. Это существо, которое восстает против нелепостей нашего несправедливого мира». Она ведет роскошное и праздное существование в золотой клетке, которую предоставил ей Шарль, сорокалетний мужчина, богатый и утонченный. Люсиль, «ускользающее существо», «полуженщина, полуребенок, что-то вроде полу-калеки, совершенно безответственная», любит лишь праздность и постоянно дает волю своим капризам рядом с опекающим ее любовником, пока не появляется Антуан. Она тотчас влюбляется в этого молодого блестящего литературного директора и бросает ради него Шарля, свой «роллс-ройс», свое виски. Она пытается изо всех сил вписаться в этот мир, стрль близкий Саган, в котором так хорошо живется и где процветает плотская и бескорыстная любовь. Но у этой любви есть своя оборотная сторона: коллеги по работе, напряженный конец месяца, метро в часы пик. Ее страсть к Антуану ослабевает довольно быстро после двух или трех вынужденных «жертв» с ее стороны. Она пешком отправилась к дому Шарля, к своему одиночеству. В конце концов Люсиль выходит замуж за Шарля, примирившись с его образом жизни.

В то время как в издательстве «Жюльяр» суетятся вокруг романа «Сигнал к капитуляции», автор предпочитает уединиться в усадьбе Брей со своей маленькой семьей: с Дени, Робертом Вестхоффом, Жюльет Греко и Жаком Шазо. Она наняла кухарку из Нормандии, Марту, которая готовит чудесные блюда, в то время как они бродят по зеленым коврам казино Довиля. Время от времени Саган соглашается дать интервью при условии, что журналисты приедут в бар отеля «Руаяль», где она играет в кункен.

Клебер Хеденс, едкое перо «Пари-пресс», строго оценил шестой роман Саган. «Сигнал к капитуляции» дает надежду на первой странице и отнимает ее на второй, — писал он, — весенний утренний ветер врывается в комнату заснувшей юной девушки и пробуждает ее. Этот ветер, надувающий занавески, клонящий розы, наделен некой дерзкой грацией. К несчастью, он исчезает так же быстро, как и появляется». Его вывод: «Сигнал к капитуляции» — плоский, скучный и банальный роман. Собрат Хеденса по перу из газеты «Монд» разделяет эту точку зрения. Его статья называется «Такая Саган не дает сигнала к капитуляции» «Этот роман не является ни сатирой, ни в полной мере трагедией, ни поэтической фантазией. В нем нет анализа характеров, описания нравов, защиты моральных ценностей. Это не безыскусная, не мерзкая и не реалистическая история. Кажется, автору хотелось добиться всего этого одновременно. А поскольку ей этого не удалось, получился лишь бледный любовный роман, сдобренный афоризмами и неоригинальными деталями». Открывая «Журналь де диманш», Франсуаза Саган обнаружила, что и Аннетт Колен-Симар не более одобрительно отнеслась к ее последнему произведению: «Но когда же наконец Франсуаза Саган поставит свой чудесный талант, свою чувствительность на службу другим понятиям, нежели мрачному наслаждению, грусти, отказу от своих принципов, капитуляции, поражению? Бой в барабаны, обтянутые черным крепом, иногда сменяется зовом трубы. Конечно, мир состоит не из одних только ангелов, героев и побед… Но все же мы не испытываем к ним ненависти». Матье Гале из газеты «Арт» ограничился лишь анализом прошедшего десятилетия, проведенного в компании с персонажами Франсуазы Саган: «Книги мадам Саган не навязываются публике, они проникают в нашу жизнь. Они ничего нового не привносят в литературу, они написаны с милой небрежностью. Иногда в них встречаются статисты, которых с трудом можно было бы назвать «интеллигентными», как говорят на киношном жаргоне, сцены самые обычные, некие приемы, пустоты, которые, однако, являются частью нас самих и нашей истории». Лишь Филипп Сенар из газеты «Комба» выразил мнение, что именно роман «Сигнал к капитуляции» показывает, что автор достигла определенной зрелости: «Мадам Саган в первый раз написала роман, который является больше, чем пробой. Она написала роман, который бросает нас в гущу настоящей жизни, на лесенку, посреди которой она не собьется с пути. Она написала роман и сама вышла из собственной тени, где находилась целую вечность и откуда вернулась, уже сознавая, чего она хочет, может, чего достигла и от чего, в конце концов, отказалась. В тридцать лет она достигла своей профессиональной зрелости».

Критика, довольно прохладно отреагировавшая на последний роман Саган, не оказала особого влияния на мнение читателей. Успех не заставил себя долго ждать: 30 сентября в книжном магазине «Другстор» на Елисейских полях за две недели было распродано тысяча экземпляров, и это немало. В ноябре стало известно, что роман будет переведен на девять языков и что еще около двадцати стран оспаривают это право. В феврале 1966 года издательский дом «Жюльяр» зарегистрировал 200 тысяч томов, проданных во Франции. А американский издатель Е.П. Дьюттон (он опубликовал этот роман год спустя после его выхода во Франции) уже заявил, что «Сигнал к капитуляции» — это, без сомнения, лучшая вещь Саган после «Здравствуй, грусть!», что предвещает еще большие тиражи в Соединенных Штатах. Чтобы отпраздновать успех книги, писательница наградила себя новеньким «феррари», красавцем с двенадцатицилиндровым двигателем, который может развивать скорость до 280 километров в час. И хотя энтузиазм читателей подбодрил Саган, она тем не менее сожалела о том, что на описание успеха пошло больше чернил, чем на весь роман и его литературные достоинства. В действительности во многих статьях пишут о прибыльности «предприятия Саган». Некоторые считают, что шестой роман принесет ей не менее 600 тысяч франков. Если к этому добавить дополнительную прибыль от 200 тысяч экземпляров, которые, по статистике, проведенной в книжном магазине, будут распроданы в ближайшие месяцы, то, по предварительным подсчетам, писательница должна была вскоре стать обладательницей миллиона двухсот тысяч франков. К тому же роман «Сигнал к капитуляции» был выдвинут на премию «Фемина».

В прошлом году продавцы книжных магазинов негодовали по поводу того, что дамы из жюри присудили литературную премию Жану Бланза за роман «Фальсификатор» который, по их мнению, было трудно реализовать, несмотря на присуждение премии и широкую рекламную кампанию. Президент премии «Фемина» посчитала, что выдвижение уже столь известного автора не приведет к подобной ситуации. «Конечно, — говорила она, — от нас ждут, что мы обратим внимание на новых писателей, но роман Франсуазы настолько хорош, что практически не имеет конкурентов. К тому же Гонкуровская премия была присуждена Симоне де Бовуар, которая была более чем известна». Графиня де Панж, член жюри, рьяно защищала роман «Сигнал к капитуляции», тогда как Зое Олденбург была более сдержанна: она считала, что автору не нужна эта поддержка.

В то время как в литературном мире шли оживленные споры, писательница загорала на пляже в Сен-Тропезе и читала детективные романы. Переворачивая страницу одной из газет с полузакрытыми глазами, она узнала, что не является счастливой обладательницей премии «Фемина». Но это не повод, чтобы прекращать чтение. Саган, не получавшая премий с 1954 года («Премия критиков»), никогда не гналась за почестями.

Те же газеты проследили, как продавались романы Саган раньше. Наметилось значительное снижение: продано 850 тысяч экземпляров романа «Здравствуй, грусть!», 550 тысяч экземпляров «Смутной улыбки», 400 тысяч книг «Через месяц, через год», 280 тысяч «Любители вы Брамса..» и 160 тысяч, экземпляров «Волшебных облаков». Франсуаза Саган пришла в бешенство при виде публикаций, сделанных в форме бухгалтерской сметы. «Сейчас говорят только об этом, — возмущалась она, — не знаю, в чем меня больше упрекают: в том, что я заработала много денег, или в том, что я много их потратила. Мне кажется, купи я целую сеть ресторанов-закусочных, моя жизнь была бы обеспечена до конца дней, а люди бы так не возмущались. Поразительно, но выход моей книги удивительно похож на декларацию о доходах».

Согласно некоторым подсчетам, в период с 1954 по 1966 год Франсуаза Саган заработала 500 миллионов франков! Целое состояние, которое она умудрилась растратить неизвестно как. Хотя некоторые мысли по этому поводу у нее были: она часто выходила в свет, поддерживала многих друзей (чаще всего именно ей приходилось оплачивать счета «У Режин» и в «Липпе» в Сен-Тропезе). Она подписывала чеки незнакомым людям, которые посылали ей письма, полные отчаяния, она много играла в казино и проигрывала, к тому же было немало судебных процессов, оплата налогов и тому подобное. Для романистки непросто было говорить о деньгах, тем более что она в них никогда не нуждалась. Чудо-ребенок, Франсуаза была избалована сначала своими бабушкой и дедушкой, потом отцом и матерью, сестрой и старшим братом. Ее почти не коснулись лишения, связанные с войной. «Будь у меня несчастное детство, мне пришлось бы выкручиваться, экономить, — говорит она, — но, поскольку мои детские годы были безоблачны, у меня сложилось совершенно превратное отношение к деньгам…» Позже она вновь вернется к этому рассуждению: «Я всегда считала, что деньги являются хорошим слугой и плохим хозяином. Они — средство, но не самоцель. Любовь к деньгам иногда мешает нам защитить свое достоинство. Деньги — это наш тиран».

Банкир Эли де Ротшильд предложил Саган свои услуги, на что она с удовольствием согласилась. Саган знала, что может зайти в своих тратах очень далеко, вплоть до разорения. С 1961 года, когда родился ее сын Дени, и до 1981 года, времени национализации банка, он управлял всем ее имуществом, причем особую его заботу вызывали суммы, облагаемые налогом. В течение всего этого периода у Саган не было даже чековой книжки — она довольствовалась карманными деньгами, которые каждый месяц выделял ей банкир. Сама Франсуаза объясняла: «Говорят, я трачу слишком много денег, поэтому я попала, для своего же блага, под опеку». Но Саган невозможно контролировать. Ее отлично знали в дорогих магазинах, в ресторанах и ночных барах, где она могла заказать себе все, что угодно, а потом отослать счет своему банкиру. Она вела роскошный образ жизни. В ее распоряжении были шофер и метрдотель, кухарка и одновременно служанка. Благодаря опеке со стороны банкира у Франсуазы сложились хорошие отношения с администрацией и не было никаких неприятностей. «Почему вы хотите, чтобы я осложняла себе жизнь, если вы это делаете за меня?» — повторяла она не раз своему банкиру. Последний регулярно наведывался к издателю с просьбой повременной выплаты гонораров, чтобы оказаться в нужный момент платежеспособным, даже если чудо-писательница совершит какое-либо безумство. А когда это все-таки происходило, банкир принимался негодовать, жаловаться, но писательница заговаривала с ним о его любимом поло, и он обо всем тут же забывал.

Имея за плечами лишь успех у публики, роман «Сигнал к капитуляции», вышедший в свет в ноябре 1966 года благодаря стараниям Е.П. Дьюттона, вызвал большой ажиотаж в Нью-Йорке. Одна строчка в особенности привлекла внимание американских журналистов: «Сокровенного времени для свиданий между пятью и семью часами вечера больше нет, потому что люди слишком устают». Заинтригованная этой информацией, редакционная коллегия газеты «Таймс» начала свое собственное расследование и пришла к такому же выводу: затрудненное движение парижского транспорта не дает возможности любовникам и любовницам возвращаться домой к 19.30. То же самое происходит с 14. 00 до 16. 00.

Чтобы присутствовать при появлении своего романа в Америке, Франсуаза Саган приехала в Нью-Йорк вместе с Жаком Шазо, у которого как раз намечена встреча с директорами двух крупных компаний, занимающихся постановкой балетов. В Нью-Йорке произошел обмен любезностями, и Франсуаза Саган получила приглашение на концерт Жильбера Беко на Бродвее, а затем направилась на мыс Кеннеди, где присутствовала, несмотря на солнечный удар, при запуске «Джемини-12». Запуск ракеты «Титан», запланированный на 9 ноября, откладывался на сутки из-за неполадки в системе автоматического пилотирования, с помощью которой и осуществлялся его вывод на орбиту. 16 ноября романистка вместе со своим другом-танцором вернулась в Париж в приятной компании: в Самолете они встретились с Морисом Шевалье и Шарлем Азнавуром. Последний прервал свое турне по Соединенным Штатам для участия в «Конкурсе на лучшую песню», который проводил телеведущий Ги Люкс. Затем он рассчитывал отправиться в Лондон, чтобы дублировать на английский язык свой последний фильм «Почтальон идет на войну». А потом должен был вернуться в США, чтобы выступать на сцене Лас-Вегаса.

— Что вы должны задекларировать? — спросил таможенник у автора «Богемы».

— Жительницу Швеции, — ответил Азнавур.

Речь шла о его будущей жене Улле. В самолете Морис Шевалье находился в крайне возбужденном состоянии: он не мог прийти в себя от приема, который оказали ему в Америке. «Я дал тридцать пять сольных концертов в Нью-Йорке и в пяти других городах. Залы повсюду были переполнены. Никогда еще до 79 лет дела не шли так хорошо. Я чувствую себя в отличной форме и в январе отправляюсь в ЮАР». Что касается встречи с автором романа «Здравствуй, грусть!» и ее другом Жаком Шазо, то Морис Шевалье признавался: «С ними я ни секунды не скучал. Это чудесная парочка. Жак Шазо даже подарил мне булавку для галстука в виде орла с бриллиантами». Шевалье прошептал своему секретарю Феликсу Паке: «Эта девчонка Саган — интересная штучка! Надо пригласить их в гости на обед». Но этот обед так и не состоялся: до 10 декабря Морис Шевалье будет занят на съемках передачи с Жан-Кристофом Авер-ти. А в аэропорту в Париже «девчонку Саган» будет ждать, сидя на чемоданах, маленький мальчик в шотландском костюме — ее сын Дени.

В Нью-Йорке Франсуаза Саган встретилась с влиятельными продюсерами, желающими заполучить авторские права на экранизацию романа «Сигнал к капитуляции». Некоторые даже согласились на бешеную сумму в 100 тысяч долларов. Однако автор, которая уже не раз разочаровывалась в фильмах Голливуда, предпочитала, чтобы фильм был французским. Робер и Реймон Хаким с большим энтузиазмом отнеслись к идее экранизации романа. Они даже подумывали о том, чтобы поручить постановку Франсуазе Саган и предложить Брижит Бардо и Жан-Полю Бельмондо исполнить главные роли. Вначале переговоры зашли в тупик из-за жестких требований романистки как в эстетическом, так и в материальном плане. В обсуждение включился Роже Вадим, но поставил при этом одно условие: роль Люси должна сыграть Джейн Фонда, его теперешняя спутница, а не Брижит Бардо, бывшая супруга. В конце концов выбор пал на Алена Кавалье. После презентаций Саган и постановщик нового фильма на весь июнь отправились в Сен-Тропез для обсуждения сценария. В отеле «Ла Понш» романистка сняла 22-й номер, где поселилась с Жаком Шазо, который постоянно мешал ей работать. Они заключили соглашение: если кто-либо из них приведет свою пассию, другой должен исчезнуть. Когда Жак Шазо приходил с молодым спутником, Саган и Кавалье вынуждены были собирать свои бумаги и идти работать на террасу. «И мы уходили, — рассказывает она, — Ален, оторопевший, но понимающий, а я — с извинениями, признательная ему за снисходительность». Ален Кавалье вспоминает, что они работали в атмосфере легкости, быстроты и беззаботности.

«После публичного провала моих первых двух фильмов, — скажет он потом, — я сам сделал себе контракт на два фильма — «Ограбление» («Mise a sac») и «Сигнал к капитуляции». В романе Франсуазы Саган я нашел героев, которых видел в своем окружении. В творческой работе Франсуаза Саган была человеком абсолютной честности и необыкновенного шарма. Она выглядела забавной и никогда не говорила избитых фраз. Я приехал повидать ее на юг Франции. За две недели сценарий к фильму был закончен. Обладая удивительным чутьем, она со всей деликатностью учила меня быть проще, динамичнее, веселее».

Режиссер повсюду искал актрису на роль безответственной Люсиль, и тут Сатан предложила: А если попробовать Катрин Денев?» Сначала Алену Кавалье она показалась слишком юной, но в конце концов он согласился. Светловолосая актриса, прославившаяся и фильме Жака Деми «Шербургские зонтики», стала еще более известной благодаря «Дневной красавице» Луи Буньюэля. Американцы были в восторге от этой элегантной французской блондинки. Англичанам она казалась самой красивой женщиной в мире. Только за два года гонорар актрисы увеличился в четыре раза. В декабре 1968 года она начала сниматься в фильме Франсуа Трюффо «Сирены Миссисипи» вместе с Жан-Полем Бельмондо. Одновременно «дневная красавица» исполняла роль Люсиль с Мишелем Пикколи (его имя крупными буквами было написано вверху афиши) и с Ирен Тюнк (супругой и советницей Алена Кавалье), которая воплотила образ Дианы, с Роже Ван Хоолом (Антуан), Жаком Серейем (Джонни) и Амиду (Этьен). Алену Кавалье ассистировали Жан-Франсуа Стевенен и Флоранс Мальро, подруга Франсуазы Саган. В интервью актрисы выразили удовлетворение распределением ролей. Ирен Тюнк объясняла: «Я — Диана, соперница Катрин Денев. У меня роль второго плана. Как и все подобные роли, она выявляется только потом. Я отдаю этой работе всю себя». Что до светловолосой таинственной звезды, которую видели на съемочной площадке в черном платье от Ив-Сен Лорана, то она простодушно признавалась: «Образ Люсиль мне близок, она раскрыта для счастья. И мне совсем не трудно войти в эту роль». Съемки начались в апреле 1968 года в частном заброшенном особняке в Нейи. В промежутках между выходными в Экмовиле, где она лечила Дени от свинки, путешествием в Сен-Тропез с Бобом Вестхоффом и безумными ночами у «мамаши» (так называли Режин) Франсуаза Саган приехала посмотреть, как оживают ее герои. Она провела здесь некоторое время и потихоньку исчезла, чтобы навестить Мари Белль, снимающую трагедию «Федра» в Булонском лесу. «Сегодня я сама на гастролях», — коротко бросила Саган, прежде чем уйти.

23 мая 1968 года съемки прервались на целый месяц. 3 мая во второй половине дня полиция арестовала студентов, представителей ультралевых сил, укрывшихся в здании Сорбонны. По мнению университетских работников, такое вторжение было очень похоже на насилие. Реакция не заставила себя долго ждать, в Латинском квартале полицейские машины забросали камнями. Силы порядка оборонялись, используя против группы студентов дубинки и гранаты со слезоточивым газом. Столкновения продолжались практически в течение всего вечера. На следующий день началась настоящая студенческая мобилизация. Национальный союз французских студентов во главе с Жаком Соважо, Движение 22 марта под руководством Даниэля Кон-Банди и большинство представителей Национального профсоюза работников высшего образования каждый вечер выходили на манифестации, требуя ухода полиции и открытия Сорбонны, окруженной силами правопорядка. В пятницу, 10 мая, переговоры с префектом полиции зашли в тупик: студенты воздвигли баррикады, но полиция взяла их штурмом. Противостояние набирало силу. События захватили и театральный мир: был закрыт театр «Одеон», директор которого, Жан-Луи Барро, примкнул к митингующим. Журналисты требовали объективности информации. Франция была парализована из-за многочисленных забастовок, кроме того, закрылось большинство бензоколонок. Число бастующих достигало 10 миллионов. В Париже были сломаны деревья, полыхали подожженные автомобили.

Съемочная группа временно прекратила работу, чтобы участвовать во всеобщем движении протеста. Катрин Денев отправилась в Данфер-Рошеро, Ирен Тюнк и Робер Ван Хоол примкнули к профсоюзу артистов, Ален Кавалье встретился с дирекцией кинематографистов, Мишель Пиккоян Проник в «Меэон де ля радио», Франсуаза Саган оказалась в Латинском квартале. В театре «Одеон» состоялось большое собрание студентов. Там к писательнице обратился какой-то лохматый парень с громкоговорителем.

— Ты приехала на своем «феррари», товарищ Саган? — с усмешкой спросил он.

— Нет! Это «мазерати», товарищ Дюпон, — ответила она.

Публика стала смеяться, и Робеспьер переключился на другое. После манифестации Саган, как обычно, отправилась в ночной бар к Режин. В дверь постучался молодой человек, раненный полицейскими. Его впустили. Кровь студента капала Франсуазе на новое платье. Но она была полна решимости и чувствовала себя в роли сестры милосердия Флоренс Найтингейл. Увы! В этот момент появился человек в каске и в капюшоне. Он бросил гранату со слезоточивым газом в ночной бар. Началась всеобщая паника. За три секунды у всех женщин смылась косметика, они стали неузнаваемы. Некоторые мужчины, ничего не видя, начали драться.

Мистер Е. кричал, ни к кому не обращаясь, но достаточно серьезно: «Я не хочу умереть в ночном баре… Я не хочу умереть в ночном баре…»

Эти события ознаменовали изменение нравов. Франсуаза Саган следила за всем происходящим с необыкновенной проницательностью и некоторым беспокойством. «Вероятно, в их новом мире вряд ли найдется место для какой-то Франсуазы Саган, — размышляла она, — я всегда рассматривала свое будущее как величайшую финансовую катастрофу».

В воскресенье, 9 июня 1968 года, когда спокойствие восстановилось, съемки фильма возобновились. 30 августа того же года фильм Алена Кавалье «Сигнал к капитуляции» вышел на экраны кинотеатров. Комментарии были самые разнообразные. В «Пари-пресс» Мишель Обриан писал: «Ален Кавалье поступил очень осторожно. Он ограничился тем, что придал блеск ситуациям и персонажам, достойным светской хроники. Он проигнорировал все пагубное и скандальное в этой мирной апологии социального достатка и снобизма, подтверждая, что лучше быть богатым, чем бедным, красивым, нежели безобразным». Журналист из сатирического журнала «Канар аншене» дал более язвительную характеристику фильму: «Роскошные декорации, виски, абстрактная живопись и пустые разговоры. Блестящие персонажи, такт, искусное поддержание разговора. Все это имело определенное очарование для тех, кого не тошнит от подобного красивого мирка. То и дело казалось, что в кадре вдруг возникнет лицо Жако Шазо или Режин». Луи Шове писал в газете «Фигаро»: «Все, что можно считать соответствующим оригиналу, вызывает мало радости. Не очень верится в эти светские страдания. Единственная положительная сторона фильма — участие в нем Катрин Денев, которая необыкновенно трогательна и убедительна». По мнению Анри Шапье, хроникера из ежедневника «Комба», «Ален Кавалье воспринял роман «Сигнал к капитуляции» в полном соответствии с чувствами Франсуазы Саган: экранизация с точностью передала умонастроения романистки и ни в чем не предала ее маленький мирок праздных людей, страдающих, вызывающих умиление, которых она так любит. Но по какой причине стоит ненавидеть этих бездельников?». В колонках журнала «Нувель обсерватер» читаем: «Это лучшее произведение Саган и лучший фильм Кавалье. Несколько затянутое повествование как нельзя лучше перекликается с постоянным звоном кусочков льда в стаканах с виски». Журналист из газеты «Монд» также выражал восторг: «Сигнал к капитуляции» — это учащенное биение сердца. Мелодия состоит из трех нот: смутная улыбка, смутная грусть и некая непристойность — вот что мы видим в этом фильме. Но не надо требовать большего. Хотя мелодия очень незатейлива, она по крайней мере исполняется в красивой аранжировке».

И на этот раз зрители не попали под влияние критики. Фильм «Сигнал к капитуляции» стал первым всеобщим признанием успеха Алена Кавалье, большего он добьется, лишь поставив фильм «Тереза». Несколько лет спустя Франсуаза Саган призналась, что фильм слишком во многом повторяет ее роман. «Я полагаю, что все-таки должно существовать некоторое различие между книгами, которые я пишу в полном одиночестве, забившись в угол, и постановкой фильма. Мне даже кажется, что это совсем разные вещи».

Для Алена Кавалье сотрудничество с одной из самых замечательных французских актрис не прошло бесследно. «Снимать Катрин Денев для меня было сплошное удовольствие, — скажет он потом. — В ней есть интеллигентность, особая мелодика речи, утонченность… В течение нескольких недель во мне нарастало восхищение перед ней, которое я попытался подавить в себе и отразить на пленке… Я снял «Сигнал к капитуляции» в 1968 году, и только в 1975-м приступил к следующему фильму. Можете представить, какое впечатление произвело на меня это событие, если в течение такого длительного периода я бездействовал!» Саган тоже была очарована образом Люсиль в исполнении Катрин Денев. Волею судьбы романистка и актриса встретятся еще раз: Франсуаза напишет о ней статью по просьбе Николь Висняк, своей подруги и главного редактора журнала «Эгоист»: «А между тем кто, как не она, белокурая, красивая, ослепительная и соблазнительная, к тому же отзывчивая, никогда — «насколько известно» (а в Париже в этих кругах слухи распространяются быстро) — не делавшая никому зла, кто, как не она, любимая мужчинами, любящая своих детей, любимица публики, кто, как не Катрин Денев, казалось бы, должна безнаказанно утверждаться такою, какая она есть? Не знаю, но, может быть, и лучшее, и худшее в ее очаровании — тот матовый свет, временами возникающий в ее каштановых глазах, которые на мгновение становятся растерянными и выдают какой-то внутренний надлом в этом белокуром совершенстве»[23].

Название романа «Сигнал к капитуляции»[24] даст повод журналисту из сатирического еженедельника «Канар аншене» опубликовать весьма едкий пассаж: «Под предлогом того, что она создала роман «Сигнал к капитуляции», Франсуаза Саган пожаловалась дирекции фирмы «Рено» (которая делала рекламу для ее модели под тем же названием — «шамад»), что не получила ни одной из вышеуказанных машин данной модели или хотя бы букета цветов в качестве извинения. Вот уж поистине для почитателей Франсуазы повод загрустить».

В 1965 году Франсуаза Саган вновь включилась в политическую жизнь Франции. Предвыборная президентская кампания началась в этот раз значительно раньше обычного, с конца 1963 года, когда журнал «Экспресс» начал акцию «Господин X», чтобы найти идеального кандидата. Цель, которую преследовал журнал, — привлечь общественное мнение к кандидатуре Гастона Деффера и объединить все левые некоммунистические силы и центр в рядах Демократической и социалистической федерации. Но по окончании съезда, 1 и 2 февраля 1964 года, Народно-республиканское движение отказалось подписаться поя светскими принципами Французской секции рабочего интернационала, которые открыто поддерживал Гастон Деффер. В результате 18 июня 1965 года политические партии вынуждены были признать отсутствие компромисса, и Гастон Деф-фер снял свою кандидатуру. Для молодого социалиста Фран су а Миттерана открылся свободный путь, и 9 сентября он официально выдвинул свою кандидатуру. Бывший министр Пьер Мендес-Франс стад простым депутатом и опубликовал книгу «Перманентный государственный переворот», что заставило заговорить о нем как о влиятельном члене оппозиции. В день, когда Франсуа Миттеран объявил о своей кандидатуре, сформировалась Федерация демократических и социалистических левых сил. Он включала в себя Французскую секцию рабочего интернационала, радикалов и Конвенцию республиканских институтов. Франсуа Миттеран, получивший поддержку коммунистов, стал, таким образом, единственным кандидатом от левых сил. С мая 1964 года ему противостоял Жан Лекануэ, лидер Народно-республиканского движения. Последнего поддерживали Национальный центр независимых Антуана Пине и часть радикалов. В свою очередь, генерал де Голль не принял никакого участия в предвыборной кампании и выдвинул свою кандидатуру лишь 4 ноября. Его лозунг: «Я — или хаос».

Вопреки всем ожиданиям де Голль получил лишь 44,6 процента голосов в первом туре, Франсуа Миттеран — 31,7 процента и 15,6 процента Лекануэ. Саган, которая десять лет тому назад была ярой сторонницей Пьера Мендеса-Франса, теперь выступила в поддержку де Голля. Перед вторым туром, 11 декабря, как и многие другие аполитичные представители интеллигенции, она одновременно с Бернаром Франком подписала воззвание в поддержку де Голля. Подписанты заявили: «Генералу де Голлю нужны все сознательные и требовательные граждане Франции. Он им, также необходим для обеспечения их будущего, поскольку ему пришлось вместе с ними и ради них преодолеть все нелегкие испытания прошлого». По этому поводу Мишель Корта рассказывала в «Крапуйо» об истинных обстоятельствах участия Саган в этом мероприятии. По словам журналистки, в этот день Бернар Франк подошел к телефону с лицом, намыленным для бритья. Некто призывал его подписать воззвание в поддержку де Голля. Франсуаза Саган, присутствовавшая при этой сцене, засмеялась, поскольку вид Бернара совсем не соответствовал создавшейся ситуации. Весь на нервах, Франк произнес: «Хорошо, я подпишу это воззвание». И все. Он положил трубку и поднялся к себе, чтобы закончить бриться. Прошло полчаса. Франк спустился со смущенным видом. Он не знал, что теперь делать с этим воззванием. Оставался единственный выход — чтобы и Франсуаза Саган подписала его. Автор романа «Здравствуй, грусть!» никогда не ставила свою подпись без визы Бернара Франка. «Ну, один раз в жизни», — попросила она и поставила свою подпись под воззванием.

Однако ни один из действующих лиц на нашей памяти ни разу не подтвердил подлинность этого исторического эпизода…

5 декабря 1965 года стали известны результаты первого тура выборов. С этого момента все представители интеллигенции разделились на два лагеря. Эммануэль д’Астье де ля Вижери, Жером Линдон, Арман Салакру, Жан Ко и Франсуаза Саган встали на сторону голлистов, в то время как Жан-Поль Сартр, Арагон, Клод Руа, Владимир Янке-левич и Маргерит Дюрас поддерживали Франсуа Миттерана.

Между двумя турами редакции журнала «Пари-матч» пришла в голову мысль столкнуть представителей интеллигенции различных сторон. Так появились жаркие полеми ческие дискуссии между Жаном Ко и Клодом Руа, Франсуазой Саган и Маргерит Дюрас. В это время по двум романам Маргерит Дюрас снимались фильмы «Моряк из Гибралтара» и «Летом в половине одиннадцатого вечера». Кроме того, в театре с блеском прошла ее пьеса «Все дни под деревьями» («Des journées entières dans les arbres»), из-за которой критика даже сравнила ее с Чеховым.

Писательницы открыто высказывали свои идеи на страницах «Пари-матч». Маргерит Дюрас поясняла, что она собирается голосовать за Франсуа Миттерана, так как считает, что тем самым вносит свой вклад в «возрождение» левых сил, которым пришлось отступить в 1958 году и вступить в оппозицию к голлизму и его политике. По ее мнению, де Голль лишь удовлетворил свое стремление к величию в ущерб национальным интересам Франции. Франсуаза Саган, со своей стороны, постоянно настаивала на том, что де Голль — представитель левых сил. Все его усилия, направленные на освобождение колониальных стран и на сближение со странами Восточной Европы, казались ей положительными и соответствовали ее убеждениям. Поэтому она и собиралась защищать уходящего президента. «Я стою на тех же позициях, что и вы, — заявляла она, обращаясь к Дюрас. — Все мои помыслы на стороне левых сил. У меня всегда было желание голосовать за идею. Но я не люблю, когда они выдвигаются людьми, которые в них не верят. Взять хотя бы то, что Франсуа Миттеран мог бы сделать за двадцать лет, но никогда этого не сделал, и я не думаю, что сейчас он сделает то, чего ждут от него левые силы… У меня нет к нему никакого доверия». Странные слова, если принять во внимание тот энтузиазм, с которым автор романа «Здравствуй, грусть!» примкнула вскоре к защитникам Франсуа Миттерана. Полемика между двумя женщинами-писательницами закончилась улыбкой. По мнению Франсуазы Саган, де Голль будет переизбран и в этом нет никакого сомнения.

19 декабря прошел второй тур президентских выборов. Де Голль получил только 54,5 процента голосов избирателей. Он стал первым президентом Французской Республики, избранным путем всеобщего голосования. А Франсуа Миттеран стал теперь лидером оппозиции и возобновил свою политическую деятельность. Пока еще Саган его не оценила. Она не знала, что вскоре станет одной из ярых почитательниц будущего президента Республики. «В 1965 году я проголосовала заде Голля, потому что он казался мне единственным человеком, проводящим политику левых сил, несмотря на некоторые карикатурные аспекты, — объясняла она позже. — Если бы Пьер Мендес-Франс выдвинул свою кандидатуру, я бы голосовала за него безоговорочно и от всего сердца».

В узких театральных и литературных кругах появились слухи, что Франсуаза Саган покинула театр из-за полного провала пьесы «Счастье, чет и нечет», произошедшего два года назад. В 1966 году эти слухи были опровергнуты, поскольку в начале сезона она вернулась в театр «Жимназ», и не с одной, а с двумя пьесами. Мари Белль не могла нарадоваться: наконец-то появилось столь долгожданное произведение, давно обещанное Франсуазой Саган. Но, чтобы заставить ее страдать от нетерпения, Саган сказала:

— Я думаю о новой пьесе. Она начинается так: «Что там за ужасный шум, Суамиш?» — «Это деревья шумят от ветра, миледи».

Мари Белль слушала с интересом.

Неплохо. А что дальше? Дальше? А кто его знает!

В марте Саган уединилась в своих апартаментах на улице Мартиньяк и на одном дыхании написала роман «Загнанная лошадь». К середине апреля ей оставалось лишь внести последние исправления в рукопись, что она и сделала. Помогал ей модный режиссер Жак Шарон. Заместителю директора «Комеди Франсез» в последнее время сопутствовала удача. Спектакли, которые он ставил, собирали полные залы: «Сирано де Бержерак», «Цветок кактуса» в «Буфф-Паризьен», «Дама от «Максима»» («La Dame de chez Maxim’s») в Пале-Руаяль, «Блоха в ухе» в Лондоне и другие. К началу сотрудничества с Саган он руководил репетициями пьесы Мариво «Принц-травести» в «Комеди Франсез». В этом театре он сам играл Сганареля в «Дон Жуане» Антуана Бурсейе. В начале сезона 1966 года, помимо пьесы Саган, Шарон согласился поставить спектакль на Бродвее. Он работал без передышки, позволяя себе спать лишь четыре часа в сутки. Но из всех проектов именно работа с Саган являлась самой оригинальной. «Она, несомненно, талантлива, у нее сильно развито чувство диалога, — восхищался он, — к тому же она скромна и послушна, что бывает не часто. Большинство авторов считают, что отлили свой текст в бронзе и произведение будет доведено до совершенства во время монтажа. Саган никогда не отказывается переписать не очень удачную сцену. Она работает, чутко прислушиваясь к своей писательской интуиции, скромно и интеллигентно».

Жак Шарон первый заметил, что пьеса «Загнанная лошадь» очень короткая. Спектакль будет длиться не более часа и пятнадцати минут. Но автор не собиралась «тянуть время», и тогда режиссер нашел другое решение. Он отыскал Франсуазу Саган в Сен-Тропезе и предложил ей написать пролог к спектаклю. Она легко согласилась и принялась за дело. «В течение нескольких дней мне ничего не приходило в голову, казалось, это безнадежно, — вспоминает она. — Наконец моя театральная интуиция подсказала мне, что возможно сольное выступление, выступление драматической актрисы, нечто вроде комедии в комедии». Она тотчас написала одноактную пьесу «Заноза», рассчитанную на сорок пять минут, которая и дополнила спектакль. В «Занозе» были заняты три персонажа: Элизабет (Луиза Кольпейн), Люсьен (Мишель Бедетти) и Иван (Доминик Буастель). Первая сцена начинается в номере убогой гостиницы. На диване лежит Элизабет. На стенах развешаны фотографии. Она читает журнал «Синемонд». Входит Люсьен, дежурный по этажу, с подносом в руках. Элизабет склонна к фантазиям. Она решила во что бы то ни стало доказать молодому человеку, что она великая драматическая актриса. «Можно сказать, что чувство театра у нее в крови, как заноза под ногтем», — объясняет автор. «Театр, я играю в театре, молодой человек! У меня роли. Я — актриса театра», — объясняет Элизабет Мадран Люсьену. На что он отвечает: «Это и моя мечта, мадам!» Между «восходящей звездой» и Люсьеном завязывается диалог. Она утверждает, что обычно останавливается в отеле «Крийон» в Париже, но на этот раз выбрала такую скромную гостиницу, чтобы вжиться в образ ее будущей героини, бедной девушки. Она уговаривает Люсьена тоже пойти играть в театр и даже предлагает ему роль в следующей пьесе. В этот момент появляется красавчик Иван. Он ее любовник и тоже актер-неудачник.

Сцена вторая: Элизабет организует репетицию пьесы «Дама с камелиями», эпизод в пансионе, с Иваном в роли Армана Дюваля, чтобы доставить удовольствие Люсьену. Но Иван нервничает, теряет терпение, и его прорывает: «Живи в своих призрачных мечтах, среди пожелтевших фотографий, и думай о своей потрясающей карьере актрисы. С меня хватит. Мне надоели ложь и твои фантазии. Мне хочется смеяться и Жить!» И он уходит. Он вернется еще один только раз, чтобы рассказать Люсьену всю правду об Элизабет Мадран. «Даже если все это фальшиво, это мне нравится, об этом можно мечтать. И потом, я думаю, сколько ей пришлось пережить из-за меня», — отвечает ему Люсьен перед расставанием.

Репетиции начались 15 июня. Через три месяца занавес поднялся, и перед глазами зрителей предстали декорации Симонини. Пока актеры озвучивали пьесу, Франсуаза Саган, скованная страхом, пряталась в кабинете у Жана Шарона. Но за несколько минут до генеральной репетиции одному журналисту удалось пробраться в ее ложу, чтобы задать несколько вопросов о ее впечатлении и даже больше.!

— Кто вы, Франсуаза Саган? — спрашивает Пьер Жюльен из «Орор».

— Я человек, которому исполнилось тридцать один год, — отвечает она, - У меня есть сын, который делает все, что хочет, поэтому он, как правило, в хорошем настроении, жизнь ему интересна. Он любит людей. И у него бывают приступы тоски, как у всех, но он может быть радостным, как птичка. Я из тех, кого могут успокоить только чрезмерные нагрузки, эмоциональные и физические. Во мне метр шестьдесят, и я рассчитываю прожить еще тридцать или сорок лет, если позволит международная обстановка. Вы понимаете, что я имею в виду. Нечто в форме ядовитого гриба. Я об этом думаю и немного опасаюсь.

После «Занозы» зрителей пригласили на просмотр пьесы «Загнанная лошадь». Жак Франсуа до этого сыграл множество костюмированных ролей, и, кроме того, он успешно проявил себя в спектаклях «Бал лейтенанта Хелта» и «Пигмалион». Здесь ему так же изумительно удалось передать образ Генри-Джеймса Честерфильда, шестнадцатого баронета, типичного представителя английской знати. «Чудесная роль, — заявил актер. — Если бы мне не довелось ее сыграть или ее поручили кому-то другому, я лишился бы сна. Я похожу на лорда Честерфильда в силу своей родословной, так как моя матушка была англосаксонкой, моего воспитания, чувства юмора и больше всего потому, что я разочарован жизнью». Женатый с незапамятных времен на Фелисити Честерфильд, леди пятидесяти лет, благородного вида, высокой, величественной и очень богатой, Генри-Джеймс безумно скучает в Уэмблинг-Хаусе, их поместном замке в Суссексе. Их сын Бертрам, серьезный юноша, изучает восточную философию, а их дочь Присцилла (Коринн Лаэ) возвращается из длительного путешествия по Европе, где она познакомилась с Хьюбертом Дарсеем (Виктор Лану), который утверждает, что занимается производством шин. Он официально просит руки Присциллы. Сразу по приезде в замок Хьюберт приглашает к себе свою сестру Корали (Николь Курсель), которая на самом деле его невеста. Его план состоит в том, чтобы жениться на богатой Присцилле и убедить Корали выйти замуж за Бертрама. В общем, небольшое мошенничество. Но именно Генри-Джеймсу, который обо всем догадался с самого начала, Корали выказывает свою симпатию и решительно порывает с Бертрамом. Тот в ярости выбрасывает соломенную собачку, которую так любит его мать. Свадьбы в Уэмблинг-Хаусе не будет. Но, постепенно осознавая, что Корали ему дорога, Хьюберт отказывается от своих планов и привозит ее в Париж, оставляя Генри-Джеймса в полном унынии. Суамишу, слуге дома, поручено предупредить Присциллу, что ее свадьба отменяется…

Пьеса была динамичной, очень смешной, и актеры играли ее хорошо. Вечером в день генеральной репетиции двести человек поздравили Франсуазу Саган с успехом.

Среди них были Жан-Клод Бриали, Жан-Люк Годар, мадам Жорж Помпиду, Марлен Дитрих, Жорж Орик, Эрве Альфан (генеральный секретарь иностранных дел), Курт Юргенс, Мелина Меркури и Джо Дассен. Весь «клан Саган» в сборе: Жак Шазо, Режин, Паола де Роан-Шабо, а также Боб Вестхофф и Жюльет Греко, которая в первый раз официально признала свою связь с Мишелем Пикколи. Он рассказал журналистам, что они все очень волновались за свою подружку и были единственными, кто верил в нее и оказывал моральную поддержку. Генерал Катру был в полном восторге: «Что до меня, то я могу сказать вам лишь одно: пьеса, которую мы только что посмотрели, сплошное очарование». По мнению Джо Дассена, первая пьеса была не очень удачна, зато у второй — ошеломительный успех. Это, по его мнению, очень важно для Франсуазы Саган. Его супруга, Мелина Меркури, возражала: «Я не согласна с тобой и не отступлюсь от своего мнения, мне очень понравилась «Загнанная лошадь», но считаю, что и «Заноза» тоже, вопреки всему, замечательная пьеса». Эли де Ротшильд также вставил хвалебное слово: «Какой восхитительный спектакль! Какой уровень! Я считал, что Саган не способна на такое. Здесь и деликатность чувств, и настоящая глубина в некоторых ситуациях, которые тронули меня до слез».

Голубые глазки актера Жана Пуаре так и сверкали: «Я восхищен второй пьесой. Я не скучал ни минуты, и потом, какой подбор актеров!» «Все, что мы сегодня вечером видели, — это замечательная игра актеров, подкрепленная удивительным текстом», — вторила ему Франсуаза Дорен, его жена. Что до Фелисьена Марсо, то ему больше понравилась вторая пьеса: «Я испытывал разочарование до 10 часов вечера, но потом получил огромное удовольствие, коим обязан Франсуазе Саган! Прибавлю, мне редко приходилось видеть столь блестящую публику в театре «Жимназ», как этим вечером!» Жан-Клод Бриали предсказывал величайший успех пятой пьесе Франсуазы Саган: «Она продержится по крайней мере два года. Она этого заслуживает. Не могу даже сказать, кто лучше играет — Жак Франсуа или Николь Курсель…» Все актеры пребывали в приподнятом настроении. Николь Курсель, исполнительница главной женской роли в пьесе «Загнанная лошадь», наконец-то смогла успокоиться: «Во время первых двух сцен у меня язык прилип к нёбу, но потом я поняла, что все получилось удачно. В этой пьесе от смешного до трогательного — один шаг. Нужно следить за этим движением и дать его прочувствовать публике. Но это не легко». После генеральной репетиции Франсуаза Саган и ее близкие друзья отправились к Режин, организовавшей по этому поводу вечеринку со спагетти, которые только вошли в моду.

Пресса благосклонно отнеслась к спектаклю. Эльза Триоде написала в «Леттр франсез»: «В спектакле Саган имеются возрастные роли. Присутствуют цинизм и ироничная наивность. А еще есть любовь, которой суждено перевернуть повседневную жизнь». По мнению Жан-Жака Готье из «Фигаро», у Саган достаточно смелости, ей есть что сказать. Она обо всем рассказывает так, как она это понимает и как чувствует, потому что таково ее естество. Она описывает мир таким, каким его знает. Замок, Великобритания — это оболочка, это внешняя сторона, это лишь костюм. Франсуаза Саган правдива, проста и естественна, и ее пьеса подтверждает все это. Жан Дютур из «Франс суар» рассказал о своем впечатлении от спектакля: «Хорошенькая пьеса, эта «Загнанная лошадь»; мне одинаково приятно писать об этом, как и смотреть ее на сцене. Мадам Франсуаза вновь обрела всю фантазию, поэзию и дух «Замка в Швеции». Но здесь есть нечто большее — нежность. Что еще? Истинное знание законов сердца, не говоря уже об интеллигентности автора, которая оттачивает каждую реплику, и это необыкновенно приятно. Мне кажется, Оскару Уайльду понравилась бы пьеса «Загнанная лошадь», а всем известно, насколько утонченный вкус был у этого человека». Жан Паже из газеты «Комба» продолжил эту линию: «Лорд Генри-Джеймс Честерфильд из «Загнанной лошади» — это, осмелюсь сказать, сама Саган. Это человек, лишенный иллюзий, познавший различные повороты судьбы и сердечные страдания, который чем-то напоминает персонаж Уайльда, обладая большой непринужденностью, некоторой бесцеремонностью и любовью к светским парадоксам».

Обе пьесы еще долго оставались на афише театра. 25 апреля вся труппа собралась на сцене, чтобы отпраздновать пятидесятое представление обеих пьес. В окружении Жака Шарона и Мари Белль Франсуаза Саган торжественно поблагодарила всех, кто участвовал в постановке пьесы. Директор театра «Жимназ» победоносно улыбался: этим вечером на сцене собралось столько зрителей, сколько их обычно бывает в зале.

Летом 1966 года Франсуаза Саган присутствовала на всех репетициях «Загнанной лошади» и «Занозы». Так писательница обычно поступала с любой своей пьесой. Она покинула свою квартиру на улице Мартиньяк и временно сняла комнату на девятом этаже гостиницы «Пор-руаяль». Настал очередной переходный этап в жизни писательницы: пришло время распрощаться с издательством «Жюльяр», где двенадцать лет тому назад вышло ее первое произведение и где в последнее время, после смерти Рене Жюльяра, она больше не чувствовала себя в своей тарелке. «Я устала от бесконечных революций в течение двух лет, — говорит она. — Мне захотелось поменять издателя. В это время со мной познакомился Этьен Лалу, который написал мне в письме, что Анри Фламмарион хотел бы меня видеть. Через три дня я вернулась в Париж, и наша встреча состоялась. Он сказал мне именно то, что я желала от него услышать: попросил, чтобы я навсегда оставалась сотрудничать с его издательством, и заверил, что, когда я стану старой и сморщенной, он возьмет на себя заботу обо мне. Что не деньги имеют для него большее значение, а отношения между автором и издателем, которые должны основываться на полном доверии».

Когда Свен Нельсен возглавил руководство издательским домом «Жюльяр» после кончины его создателя, он попытался возобновить контракт с Франсуазой Саган, предложив ей 2 миллиона франков в качестве аванса за два новых романа и одну театральную пьесу. Но что-то не складывалось в их отношениях, к тому же не было больше тех людей, с которыми она дебютировала, а вместе с ними ушла и приятная домашняя обстановка, которая сопутствовала ее первым успехам. По всем этим причинам Франсуаза Саган легко перешла к новому издателю — Анри Фламмарио-ну: Последний предложил ей гарантированный аванс на сумму в два с половиной миллиона франков и 20 процентов в качестве авторского права с каждого проданного экземпляра. Ему удалось найти нужные слова: «У моего отца была танцовщица. Это была Колетт, в свое время она была единственной женщиной в издательстве. С того времени нам не хватает танцовщицы». «Вам повезло — я прекрасно танцую», — ответила ему Франсуаза Саган. Ей осталось только оформить свой переход в новый издательский дом. На данный момент она выполнила часть контракта, заключенного с издательством «Жюльяр», отдав ему «Загнанную лошадь» и «Занозу» (1966). Еще одна написанная книга — и они в расчете. Только автор не очень в этом заинтересована. Написание нового романа создало ей больше трудностей, нежели «Сигнал к капитуляции». В 1966 году Саган пришла в голову идея написать детектив, что-нибудь в духе Джеймса Бонда. В мае 1967 года роман сдвинулся с мертвой точки: «Будет полдюжины трупов. Действие происходит в Калифорнии, в кинематографических кругах». Позже она уехала заканчивать его в Сен-Тропез. Но в 1967 году работа над романом все еще продолжалась, уже в Нормандии, и в издательстве «Жюльяр» стали терять терпение. В октябре 1967 года она писала все тот же роман на пятом этаже дома номер 167 на авеню Сюффран. Грипп смешал все планы романистки. «И потом, я считаю, что мне не хватает нескольких трупов», — добавляла она. «Ангел-хранитель» — таково название романа — попал в кабинет Кристиана Буржуа только в декабре 1967 года после полутора лет неутомимой работы. Книга была посвящена Жаку Шазо и появилась 23 марта 1968 года (по цене 15 франков) без церемонии раздачи автографов и рекламной кампании. «Несколько банальных строчек, написанных для критиков или журналистов, не смогут изменить что-либо в достоинствах романа или во мнении читателя», — объяснила Саган. В «Жюльяр», несмотря на плохое настроение автора, все надеются на удачу и убеждены в том, что «Ангел-хранитель» будет распродаваться лучше, чем «Сигнал к капитуляции» (всего 200 тысяч экземпляров). Нельсен заказал первую партию в 100 тысяч экземпляров. Американские компании «20 век-Фокс» и «Парамаунт» принялись оспаривать право на экранизацию, и это давало повод к радужным надеждам.

«Ангел-хранитель» был объявлен как полицейский роман. Это очень короткое произведение, действие которого разворачивается в Голливуде. Дороти Сеймур, сорокапятилетняя сценаристка, подбирает одного юношу, который под действием ЛСД бросился под колеса ее «ягуара». Придя в сознание, он делает все возможное, чтобы отблагодарить свою спасительницу. Дороти и Льюис больше не расстаются, они переживают период сильнейшей платонической любви, но злые языки, а их в Голливуде немало, приписывают им интимную связь. Чтобы прекратить все слухи, Дороти уговаривает его сняться в одном эпизоде. Льюис принят, и вскоре он становится звездой большого экрана: все мидинетки и более мелкие звезды у его ног. Но он равнодушен к этим ухаживаниям. Единственно, кто его интересует, это Дороти. Но с тех пор как Льюис вошел в жизнь сценаристки, все радикально изменилось. Ее первый муж, Фрэнк, бросивший ее ради какой-то актрисы, найден мертвым. Та же таинственная и случайная участь постигает продюсера, врага Дороти. Вскоре женщина понимает, что Льюис стал убийцей. Но каковы же мотивы? Отомстить за своего кумира всем, кто причинил или желает причинить ей вред. На допросе он, без сомнений, во всем признается. Сама героиня романа говорит, что убийства, совершенные Льюисом, теперь значат для нее не больше, чем декларации о доходах. Тем не менее Дороти разрешает ему продолжать сниматься, и он по-прежнему аккуратно и хладнокровно «освобождает» ее от недругов.

На этот раз критика более прохладно приняла роман. Так, Кабю свел «Ангела-хранителя» к карикатурному ребусу. «Мсье Льюис угрожает преследованиями тем лицам, которые разносят дурные сплетни о мадам Дороти. Последний роман Саган, содержание которого можно пересказать в двух словах, легко можно представить себе на полке какого-либо деревенского магазинчика», — писал он. «Когда Саган пародирует Саган» — озаглавил свою статью критик из «Фигаро». Филипп Ган из газеты «Комба» поделился, что заметно скучал, читая последний роман Саган. «Этот двенадцатый роман, опять все та же любовная история с треугольником. Увы! Это скорее новелла для воскресного дамского иллюстрированного журнала, и в ней не содержится ничего нового. Это обидно! Шарм Саган определялся в действительности некой печальной непринужденностью и слегка горьковатой иронией к собственному «Я», утратившему все иллюзии. Было что-то вроде улыбки… определенный стиль в написании романов, в которых звучало некоторое сомнение. Читатель вчитывался в каждую строчку. На этот раз создается впечатление, что читаешь домашнее задание нерадивого американского ученика, обучающегося во Франции». В «Журналь де диманш» Аннетт Колен Симар назвала свою статью «Халтурный роман Саган»: «Уже существует «Человек-невидимка», а теперь есть и «роман-невидимка». Говорить об «Ангеле-хранителе» все равно что рассуждать ни о чем. По сравнению с предыдущим романом это — выдохшееся шампанское, компот, потерявший цвет, запах и вкус. Мы возмущены до глубины души. И тем не менее какую огромную симпатию мы испытывали к той, что сумела так тонко понять природу человеческого сердца и рассказать о ней своим прозрачным стилем, в непринужденной манере и давая собственные определения! Благодаря этому мы прощали ей легковесность ее книг». «Не нужно воспринимать всерьез последний роман Саган», — заявила в заголовке, набранном жирным шрифтом, Клебер Эдан. Критика «Пари-пресс» была еще более резка, чем обычно: «Недостатки, в которых упрекают роман «Ангел-хранитель»; вот уже в течение более десяти лет неумолимо проявляются во всех произведениях Франсуазы Саган. Сегодня мы удивляемся только тому, как поздно это заметили читатели. Нет оснований для того, чтобы прийти в недоумение, когда в этом бедном ангеле мы находим безликих персонажей, фальшивые декорации, плоский язык и вялость повествования». Роже Жирон в вечерней газете «Франс суар» — издании, обычно очень благосклонном к писательнице, — также присоединился к общему негативному хору: «Это пародия Франсуазы Саган на Франсуазу Саган. Написанная в ироничном стиле, эта история, возможно, могла бы нас позабавить. Но она совсем не смешная. Говорят, книга плохо написана. Это не совсем верно. Есть, правда, небрежности, повторы, откровенная чушь. Но не все потеряно. После этой неудачной пародии мы вновь обретем Саган, которую любим, то есть проницательного автора романов «Здравствуй, грусть!» и «Смутная улыбка».

Освободившись от романа «Ангел-хранитель» и уладив дела с издательством «Жюльяр», Франсуаза Саган тотчас взялась за свое прекрасное перо, чтобы преподнести новому издателю долгожданный роман. Она ценила поддержку, которую оказывал ей Анри Фламмарион, и считала, что будет справедливым начать работать для него. У романистки уже был готов сюжет для романа. Это должна быть книга о нервной депрессии. Она сама всегда старалась ее избегать, но среди людей, окружающих Саган, были такие, кто испытал на себе болезнь века. Она начала собирать информацию. Чтобы немного отойти от реальности, главным персонажем романа решено сделать мужчину. После кризиса он уедет отдыхать в деревню, и его спасет любовь одной женщины. С июля 1968 года Франсуаза уже написала сотню страниц. Так меньше чем через год после «Ангела-хранителя» она опубликует в издательстве «Фламмарион» роман «Немного солнца в холодной воде» — название заимствовано у французского поэта Поля Элюара. На этот раз она пообещала сдать рукопись в срок и для этого арендовала в Опио (между Грассом и Муженами) бывшую резиденцию священников. Это здание на холме вмещало десять просторных комнат, большой сад, бассейн — место благоприятное для сосредоточенной работы. И ни ее мать Мари Куарез, ни сестра Сюзанна, ни Боб Вестхофф, ни маленький Дени не могли ее здесь отвлечь.

Именно в Опио она начала писать свое произведение и даже сделала наброски первых диалогов для пьесы, обещанной Мари Белль. Книга продвигалась быстро и была закончена сразу по ее возвращении во Францию. В конце года Франсуаза Саган намеревалась организовать себе каникулы — большое путешествие со своим братом Жаком Куарезом по Непалу и Кашмиру, где они собирались ходить на медведя. Но в воспоминаниях у них осталось лишь то, как они курили у подножия Гималаев. «Я никогда не жила в нищете, и я не мазохистка, — будет рассказывать она по возвращении. — Но я ничего не могу сделать, когда люди умирают на улице! Уж лучше вкладывать деньги в. творчество».

В январе 1969 года Саган вручила Анри Фламмариону рукопись романа «Немного солнца в холодной воде», самый объемный из ее романов (256 страниц). Книга будет опубликована в мае. Как и было заявлено, в романе говорится о нервной депрессии. Жиль Лантье, тридцатипятилетний журналист, физически крепкий, ни к чему не проявляет интереса. Даже его любовница Элоиза, работающая манекенщицей в модельном доме от кутюр, больше не привлекает его. Он покидает Париж и едет в Лимож, где живет его сестра Одиль со своим мужем нотариусом. Случайно в вагоне лиможского поезда он встречает красивую девушку с рыжими волосами и зелеными глазами, ее зовут Натали. Она никогда не остается долго с одним и тем же мужчиной, но Жилю удается завоевать ее симпатию, и он увозит ее в Париж. Однако в столице, в том фривольном мирке, к которому принадлежит ее любовник, Натали чувствует себя не в своей тарелке. Со временем ему начинает надоедать новая пассия… И тогда Натали проглатывает смертельную дозу гарденала, оставив ему несколько строк в предсмертной записке: «Я всегда была немного экзальтирована и никого не любила, кроме тебя».

Клебер Эдан работал одновременно в «Журналь дю ди-манш» и в «Пари-пресс», и это позволило ему нанести двойной удар по роману Саган, его излюбленной мишени. «Возможно, она верит в вечность определенного романтического жанра, и такая уверенность небеспочвенна, если обратиться к «Принцессе Киевской», или «Адольфу» и «Доминике», или к романам Радиге, — пишет он. — Но чтобы вписать свое имя в продолжение этого течения, Франсуаза Саган должна была вложить больше смысла в свое произведение и окинуть критическим взглядом своих персонажей. Все ее романы несколько сумбурны, они напоминают человека, сильно выпившего накануне. Если она хочет достичь настоящих литературных высот, ее произведения должны быть более четкими и более суровыми». И он продолжает в «Пари-пресс»: «Стилю Франсуазы Саган было бы полезно пребывание в деревне». По случаю выхода книги «Немного солнца в холодной воде» «Магазин литгерэр» посвятил Франсуазе Саган подборку статей на обложке. Несколько писателей высказали свое мнение о прочитанном, и среди них Эрве Базен: «Исторически Франсуаза Саган представляет собой очень значимое явление 50-х годов. Сейчас ее уже нельзя обвинить в ошибках молодости. Ее романы идут дальше, они стали более глубокими. У нее просматривается определенная экономия стиля, которая, на мой взгляд, уникальна». Жан Форестье из журнала «Нувель обсерватер» считает, что роману Саган не хватает «изюминки»: «Хваленая сухость лишает нас лиризма. Может, именно этого не хватает Франсуазе Саган. Немного лиризма, который ввел бы нас за кулисы жизни, где ничто, абсолютно ничто не ясно, и мы каждый раз на ощупь наталкиваемся на такие формы, определить которые невозможно» Матье Галекэ журнала  »Экспресс» также разочарован «После пятнадцати лет творчества она опять применила все тот же свой рецепт. Небольшая ловкость рук — и ей этого достаточно, она не ищет больше ничего, а жаль. Хотелось бы, чтобы ее привлекательные, но совершенно прозрачные, словно силуэты, персонажи стали более весомыми, чтобы она упорнее работала с человеческим материалом, относилась бы к нему с большей серьезностью. Когда у вас есть талант, такой проницательный взгляд, как у нее, чувство юмора, немного накопленного опыта, предрасположенность к сатире — нетрудный метод использования формочки для выпекания вафель — это непростительный грех». Робер Кантер из «Фигаро литтерэр», который хорошо знаком со стилем Франсуазы Саган, потому что ему приходилось комментировать каждый ее роман, начиная с книги «Здравствуй, грусть!», выражал сожаление по поводу того, что она выбрала путь наименьшего сопротивления: «В период своей молодости эта Зази не так-то многому научилась из-за равнодушия, или отсутствия интеллектуального любопытства, или из-за лени, из-за того, что не думала об этом, и поэтому совершенно не умела использовать интеллект для того, чтобы осмыслить свой опыт». Пьер Анри Симон из Французской академии, пишущий в газете «Монд», обвинял ее издателя: «Франсуаза Саган поменяла издателя, и новый менеджер еще не понял, что ее рукописи надо читать очень внимательно, проверять синтаксис, избавляться от небрежностей, иногда восстанавливать поля рукописи, искусанные ее собакой».

Как бы то ни было, в октябре 1969 года роман «Немного солнца в холодной воде» фигурирует среди бестселлеров года, и более 200 тысяч экземпляров книги уже продано.

Экранизация книги «Немного солнца в холодной воде» будет осуществлена Жаком Дере, автором таких известных картин, как «Симфония для бойни» («Symphonie pour le massacre», 1963), «Бассейн (1968), «Борсалино» (1969). Фильм выйдет на экраны в 1971 году и будет хорошо воспринят профессионалами. Некоторые критики говорили, что это лучший фильм Жака Дере, несмотря на обрывочные описания чувств. По этому поводу 28 октября Франсуаза Саган организовала частный просмотр с приглашением режиссера и исполнителей главных ролей: Марка Пореля и Клодин Оже (бывшей подружки Джеймса Бонда). Вечер получился очень элитарным, здесь видели Эдвиг Фейер, Франсуазу Арди, Марка Боана, Жака Шазо, Софи Литвак, Режин, Мени Грегуара, Жан-Пьера Касселя, Жана Пуаре… Выйдя после просмотра, Жак Дере выразил свое удовлетворение. «Я доволен: я заставил их плакать!» — заявил он. Затем Франсуаза Саган пригласила всех гостей к Ги, в бразильский ресторан на Сен-Жермен-де-Пре. «Франсуаза Саган показала себя как очень сдержанный автор, — рассказывал Жак Дере во время ужина. — Мы обговорили все вопросы, связанные с экранизацией, а потом, мне кажется, она так ни разу и не вышла на сцену». Вечер закончился в «Нью-Джиммис» на Монпарнасе, где хозяйка заведения Режин поменяла интерьер. Она повесила гигантские цветы на стены, змей с женскими головами и так далее. При входе никто не мог остаться равнодушным, видя эти нововведения: «Это кич, экзотика, грубая работа». Мишлин Прель соорудила себе венок на голове из цветов и фруктов, а Мелани Грегуар танцевала джеллабу. Много лет спустя Франсуаза Саган высказалась по поводу этого фильма: «Жаку Дере удалось избежать самой страшной западни, которую таят в себе мои романы: он не остановился на одном лишь описании интерьера и мирка, называемого «сагановским».

В женском иллюстрированном журнале «Эль» Ромен Гари опубликовал статью под странным названием «Стоит ли убивать Франсуазу Саган?». «Я не знаю другого такого творчества, столь точно отражающего определенную социальную реальность. Это «буржуазный реализм», или я ничего в этом не понимаю. Никогда еще ярлык «буржуазный» не воспринимался так спокойно, естественно и так легко. А роман «Немного солнца в холодной воде» в большей степени, чем другие, является социальным документом абсолютной адекватности и пугающей правды. Вплоть до небольших стихотворных строчек интимного характера, в духе «ваза, где засыхает эта вербена». Это жалобное звучание флейты, тихо струящееся и печальное, но никогда не доходящее до отчаяния, потому что отчаяние — это слишком грубо, слишком сильно, слишком резко».

Сколько раз Франсуазе Саган задавали вопросы о ее «маленьком мирке», ее «тихой музыке» или о ее «мягком стиле повествования с каплей горечи». Каждый раз в ее романах с чувством укоризны критиковались шикарные апартаменты, населенные людьми, неспособными к какой-либо деятельности, вечно жаждущими виски, с постоянным навязчивым желанием прогнать свою скуку. Так был настроен и журналист, приехавший взять интервью у автора перед началом генеральной репетиции пьесы «Загнанная лошадь». «В этой связи, — отвечала романистка, — я могу лишь перефразировать слова, вложенные мною в уста моего персонажа Жака Франсуа, утомленного джентльмена: люкс, комфорт, безопасность — все это может казаться реальным, успокаивающим лишь до тех пор, пока мы не поймем, что все, что нас успокаивает, не доставляет нам истинного удовольствия и делает из нас рабов. И только одна страсть имеет значение, потому что она не приносит успокоения». Романистка всегда проявляла терпимость и снисходительность к добродетелям, полученным в детстве. Она неутомимо объясняла, что одно общество ничуть не лучше другого. Ее «маленький мирок» — всего лишь фасад, и не более. Ее интересовало, как более глубоко раскрыть природу человеческих существ, чтобы лучше узнать их: «Любопытно, что психологические отношения, существующие внутри этого мирка, можно наблюдать в любой среде. Ревность — чувство, одинаково присущее парижскому интеллигенту и земледельцу из Жиронды». Но с 1974 года у нее уже не хватало оправданий для критики. В этом году, ничего не подозревая, Пьер Демерон задал извечный вопрос в газете «Мари-Клер». «Ну вот, началось, — раздраженно ответила Саган. — Уже двадцать лет подряд я слушаю эти разговоры. Люди странные. Не могу же я, в самом деле, написать книгу о рабочей или крестьянской среде. Это будет глупейшая демагогия. К тому же это общество я совсем не знаю. Не понимаю, как я могла бы туда проникнуть и сказать: «Здравствуйте, я Франсуаза Саган. Пришла, чтобы вас изучать». Это, мне кажется, было бы слишком грубо. Тем более что тот мир, который я описываю, представляется мне совсем не в радужных красках». Три года спустя на выступлении по радио в передаче, организованной Жаком Шанселем, у нее буквально сдали нервы. «Вы по-прежнему находитесь в своем мире…» — наивно начал ведущий. А Саган в ответ: «Хорошо, что вы об этом заговорили, потому что на этот вопрос я отвечаю в последний раз. Вот уже двадцать лет, как я говорю об этом, двадцать лет мне задают один и тот же вопрос об искусственном и золотом «мирке»… Каждый раз я пыталась доказать, что это не так… К тому же в этой связи я нашла чудесную формулировку у Пруста в романе «Обретенное время»: «Идея народного искусства как искусства патриотического…» Сюжет отнимает у меня все силы.

Я нахожу, что представители прессы отличаются необыкновенным снобизмом. Они заявляют, что чувства, которые я описываю, можно наблюдать только у элиты, а это абсолютно неверно. Люди, которых они грубо называют «народ», могут также иметь утонченные и сложные переживания». Несмотря на эту вспышку, Саган все равно пришлось отвечать на вопрос о своем «маленьком мирке», о своей «тихой мелодии» другому, новому поколению журналистов. Так же, как и о «буржуазном реализме», с которым она попыталась расстаться, но безуспешно.

После майских событий 1968 года Франсуаза Саган задается вопросом: сможет ли она отразить романтический мир этого поколения — ведь она к нему не принадлежит. Тем более что этот вопрос обсуждается с хиппи, устремления которых прямо противоположны ее замыслам. Она признавала, что в чем-то они правы. Мир действительно ужасен: если у нас слишком много денег, то мы можем их тратить и делать что захотим, а значит, быть свободными; если же у нас мало денег, мы попадаем в мясорубку и оказываемся в западне. Эти молодые люди, ходящие босиком, курящие гашиш, живущие одной семьей, наталкивают ее на мысль о написании трагедии, первоначально названной «Битники из прошлого», которая должна была быть представлена в начале сезона 1970 года на сцене театра «Ателье».

В свои сорок четыре года Мод еще очень красива, полна жизни и владеет огромным состоянием. Просто она чувствует, что стареет, а ее непутевый сын растет. «Кажется, что, родившись между сорока пятью и пятьюдесятью годами, достигаешь вершины элегантности, — иронизирует она. — Однако это не наш случай. Заметьте, я боролась. Мини-юбки, ЛСД, протесты — я испробовала все средства. Напрасно. Они смеялись мне в лицо. Когда я говорю «они», то имею в виду своего сына». Она решает пуститься на поиски своей уходящей молодости. Все эти годы Мод хранила радужное и незабвенное ощущение от события, произошедшего 1 июля 1950 года, когда она организовала пикник в своем доме в Турене. «В каждой жизни есть какой-то светлый период, когда вы на все обращаете внимание, — говорит автор. — Все прекрасно, и все как будто сделано для вас. Впоследствии ее жизнь была лишь скольжением вниз, обеспеченным, но неизбежным».

В тот день, двадцать лет тому назад, друзья Мод собрались на лужайке перед ее домом. Там были Луи, Анри, Эдмон, Алин, Сильвиан и, конечно же, Жан-Лу, красавчик Жан-Лу, который ухаживал за ней и мечтал стать поэтом. Двадцать лет спустя ее прежние друзья согласились — кто с меньшим, а кто с большим энтузиазмом — вновь пережить те реальные эпизоды их жизни, которые записаны в ее личном дневнике. «Я чувствую себя молодой, хочу быть молодой, и надо быть молодой с теми, кто был ровесником моей молодости», — убеждала их Мод. Она развернула бурную деятельность, этот план казался необычайно привлекательным ее прежним знакомым, каждый из них согласился сыграть свою роль. Эти весельчаки послевоенного времени того же поколения, что и Франсуаза Саган, с завистью смотрят на сборище хиппи. «Ах, — вздыхает Анри, — деньги, деньги, какая скука… Когда я вижу этих голодранцев, бродящих по дорогам с тремя франками в кармане и курящих гашиш, мне тоже хочется идти вместе с ними». Луи, человек более проницательный, отвечает ему Если курить эвкалипт, то — да. И при этом снимать комнату в хорошем отеле. Нет, старик, с нами это не пройдет. Мы привыкли к комфорту или к обеспеченной нищете до конца своих дней. Во всяком случае, к тридцати пяти годам мы что-то упустили в житии Историю любви, нереализованные амбиции, какую-либо идею. А потом жизнь лишь ускоряет ход».

Небольшая компания прежних друзей постоянно вспоминает о Жан-Лу, отсутствующем на этой встрече. Они по очереди напевают мелодию, которую он обожал. Под ее звуки они даже когда-то танцевали на природе. «Как же оно было прекрасно, это пианино в траве!» — с ностальгией шепчет героиня. Никто не знает, жив ли еще их друг. Говорят, он уехал в Бразилию… Но Жан-Лу жив и здоров, и он даже появляется на пороге. «Как он изменился!» — с грустью констатируют все присутствующие. Он женат, у него трое детей, он теперь президент влиятельной компании. Романтический мечтатель превратился в господина с манерами парвеню, он делится с ними своими теориями об удаче и комфорте. По мере того как он говорит, все мечты друзей о молодости улетучиваются, на этот раз — навсегда. На следующий день Мод вскрывает себе вены, а остальные сорокалетние продолжают влачить жалкое существование.

Франсуаза Саган долго искала персонажей и реплики для диалогов этой пьесы. В марте 1969 года ее уже включили в репертуар театра «Жимназ» к началу сезона; Мари Белль должна была играть Мод, а Жак Шарон собирался заняться режиссурой. Но сроки не были выдержаны. В августе следующего года писательница осталась в Париже, чтобы внести изменения" в пьесу. Ей надоело слушать одни и те же истории в Сен-Тропезе, кроме того, она считала, что климат Нормандии действует на нее усыпляюще. Саган уединилась в апартаментах на авеню Сюффран со своей собакой и своим котом, в качестве звукового фона оставив лишь голос Дион Варвик. Ничего не помогало. В декабре она решила бросить все исписанные листки в корзину. «Это далеко не блестяще, — заявила она. — Слишком много повествования. И потом, кое-что я должна изменить, а это очень скучно — переделывать неудавшиеся куски. Быть может, когда-нибудь я решусь на это». Не получая никаких сообщений от писательницы, в феврале Мари Белль пригласила ее провести несколько недель в Межев, в «Элефан», роскошной резиденции на горе Арбуа. Но вместо того чтобы работать, женщины развлекались. Они катались в повозке вместе с маленьким Дени, забавлялись с Вевером, псом, бегущим за лошадьми. В остальное время они проходили по нескольку километров под ручку по свежему сухому снегу, дегустировали различные сорта рыб или отдыхали в бассейне и сауне. На роскошных заснеженных улицах они встречали министра планирования и обустройства территории Андре Беттанкура, Петулу Кларк, Эльвиру Попеску и комиссара Мориса Реймса. Мари Белль производила должный эффект в шубе из черно-бурой лисы. Что до Франсуазы Саган, то она пыталась сконцентрироваться, пила много чаю и черпала энергию во сне. «Не могу сказать, что этот снег вдохновляет меня», — вздыхала она. Они вернулись в столицу отдохнувшие, но с чувством вины.

Писательнице все-таки удалось закончить свою работу, сначала под солнцем Бразилии, а потом на Капри. Представленная на суд публики пьеса под названием «Пианино в траве» будет завершена в июне. Поскольку Жака Шарона не оказалось на месте, а Реймон Жером не захотел взяться за эту работу, автор возобновила свои контакты со старым знакомым, Андре Барсаком, постановщиком «Замка в Швеции». Вместе с ним она вновь окунулась в знакомую атмосферу театра «Ателье». В «Жимназ» шла пьеса «Норка-путешественница» в исполнении Жана Пуаре и Мишеля Серро. Она имела такой успех, что не было смысла вычеркивать ее из репертуара.

В Париже в этом сезоне играли «Под строгим контролем» Жана Жене, «Игры в резню» Эжена Ионеско, «Театр, или жизнь, как она есть» Жана Ануйя и «Добрых людей» Франсуа Дорена. Генеральная репетиция пьесы Франсуазы Саган, состоявшаяся 15 декабря, была явлением скорее светской, нежели культурной Жизни. Весь Париж пришел, чтобы поаплодировать артистам: Франсуазе Кристоф, Даниэлю Ивенелю, Доминик Патюрелю, Натали Нерваль… Тонкие критики отмечали, что на фоне декораций Пьера Дюпона разыгрывалась почти та же пьеса: через двадцать лет друзья Франсуазы Саган встретились и обменялись приветствиями. Режин не могла прийти в себя: «Такое впечатление, что мы снова собрались у меня в «Нью-Джиммис»! Одни только завсегдатаи!» Здесь была Мелина Меркури, находившаяся в Париже проездом она снималась в фильме Джо Дассена «Обещание рассвета», исполняла главную роль. Чуть дальше — Жак Шазо с Марией Каллош, чье изумрудное ожерелье не могло не обратить на себя внимание. Мишель Пикколи сопровождал Жюльет Греко… В этой шумной толпе находился и Пьер Дюкс, администратор «Коме-ди Франсез». Он восхищался драматургическим талантом Франсуазы Саган. «Я всегда читал пьесы Саган до их постановки, — говорит он. — Мы часто разговаривали с ней по телефону, но никогда не встречались. Так не могло продолжаться. К тому же я верю в ее театральное будущее, думаю, однажды ее имя появится на афише «Комеди Франсез». В этой толпе знакомых лиц лишь присутствие певицы Барбары кажется необычным. Франсуаза Саган — одна из ярых ее почитательниц. В феврале 1969 года она присутствовала на ее концерте в «Олимпии». «Как это прекрасно! Как мощно! Как пронзительно!» — восхищалась романистка, выходя на бульвар Капуцинов. Исполнительница песни «Нант», с триумфом выступившая на концерте после целой вереницы неудач, пережила настоящий провал в Театре де ля Ренессанс в пьесе, написанной специально для нее Ремо Фер-нанди. Она играла роль Мадам, хозяйки африканского борделя. В свою очередь, Франсуаза Саган намеревалась написать для нее достойную роль в полном противоречии с ее образом таинственной незнакомки. Летом 1972 года Саган будет сочинять для высокой черноволосой женщины оригинальную роль молодой девушки из провинции, которая состязается в конкурсе по вязанию, главный приз которого — поездка в Париж. Потом появились наброски новой вещи с временным названием «Зафория», политической и юмористической пьесы, навеянной «Приключениями Тен-тена». По прочтении книги «Сокровища Кастофиоры» у нее возникла идея рассказать историю правления жестокой королевы, которая властвовала в вымышленной стране. Франсуаза Саган и Барбара провели несколько выходных в Экмовиле, работая над совместными проектами, но ни один из них не будет осуществлен.

Критика, появившаяся в печати на следующий день после генеральной репетиции пьесы «Пианино в траве», была убийственна. Бертран-Пуаро Дельпеш писал в газете «Монд»: «При таких обстоятельствах театр Франсуазы Саган рискует ничем не отличаться от бульварных театров, за исключением непринужденной хрупкости своего устройства». Жан-Жак Готье продолжил на страницах «Фигаро»: «Создается впечатление, что Франсуаза Саган буквально где-то выкопала эту банальную комедию». Матье Гале заключал в «Ком-ба»: «Хорошие идеи не всегда воплощаются в хороших пьесах». Один лишь Пьер Макабрю защищал Саган на страницах «Франс суар»: «Эта пьеса самая правдивая, самая трогательная, самая смешная и печальная, самая волнующая со времени написания «Замка в Швеции». Саган — это Чехов в юбке». Артисты будут играть эту пьесу в полупустом зале вплоть до 10 января 1971 года. Ни провала, ни успеха; прием, оказанный спектаклю «Пианино в траве», отвратительно лоялен.

Она провозглашает право на безделье, однако работает без остановки, до самоистязания, к тому же не отдыхает и в остальное время: мало ест и мало спит. В 1971 году кажется, что у нее плохое настроение. Быть может, Франсуаза Саган страдает от меланхолии. Чтобы поменять обстановку, она переехала в обширные апартаменты на улице Гинемер, окна которых выходят на Люксембургский сад. К тому же квартира находилась на небольшом расстоянии от мест ее любимого времяпрепровождения: ночных кабаре — «Кастель» и «У Режин», пивной «Липп» и издательства «Фламмари-он». Она часами могла проводить время у окна. «По утрам здесь голуби воркуют, словно какие-то кретины, — рассказывала она одному журналисту из «Крапуйо». — Когда я просыпаюсь, передо мной возникает Люксембургский сад, обожаю смотреть на него, наблюдаю за качелями, за людьми, играющими в шары». Но стоило ей в марте расставить мебель, как она снова уложила чемоданы и переехала в Эк-мовиль, где начала писать свой следующий роман под названием «Синяки на душе», что красноречиво говорило о ее состоянии.

5 апреля 1971 года, когда Франсуаза Саган жила в полном одиночестве в усадьбе Брей, разразился скандал. Появление обложки журнала «Нувель обсерватер» создало эффект разорвавшейся бомбы. Рискуя попасть под суд, триста сорок три женщины осмелились подписать манифест о легализации абортов. Инициатива исходила от редакции еженедельника, но движущими силами проекта являлись Анн Зелински, Кристин Дельфи, Анна де Баше, Мафра и Ма-риз. Дирекция «Нувель обсерватер» поставила свои условия: чтобы под манифестом были поставлены подписи известных людей. Кристиан Рошфор, Дельфин Сериг, Симона де Бовуар и адвокат Жизель Алими обязались защищать подписантов в случае судебного процесса и собрали подписи знаменитых личностей. Среди них Катрин Денев, Маргерит Дюрас, Франсуаза Фабиан, Клод Жениа, Бернадетт Лафон, Жюдит Магр, Жанна Моро, Иветт Руди и Франсуаза Саган. Романистка не заставила себя долго упрашивать поставить подпись под этим манифестом, так как считала, что ребенок может и должен родиться, только если его сильно хотят: «Я считаю, что бесчестно давать жизнь ребенку, если вы не уверены, что можете сделать его счастливым — да и может ли быть иначе? Если я и подписала эту петицию, то только потому, что видела, как мои подруги позволяли кромсать себя этим мясникам из-за нехватки денег. Аборт — понятие социальное. Если у вас нет денег и уже есть пятеро детей и муж, который не обращает на это внимания, вам приходится обращаться к молочнице на углу, которая знает медсестру, которая знает кого-то еще, кто поможет вам избавиться от ребенка». С 31 июля 1920 года уголовный кодекс предусматривает, согласно статье 317, преследование лиц, совершающих аборт, с содержанием в тюрьме от трех до шести лет и уплату штрафа. Этот закон никогда не мешал женщинам избавляться от нежеланных детей, но эта операция была довольно опасна для здоровья, поскольку совершалась некомпетентными лицами, использующими варварские инструменты: например, вязальные спицы или спицы от зонтика. В таких условиях аборт часто приводил к летальному исходу. Из информации, предоставленной журналом «Нувель обсерватер», стало известно, что каждый год от 250 до 300 женщин умирают в результате осложнений, возникающих после аборта. В манифесте говорилось! «Каждый год во Франции миллион женщин у тают аборт. Они совершают это в опасных условиях из-за незаконного характера этого действия, поскольку к этому их вынуждает запрет, в то время как эта операция, проведенная под медицинским контролем, очень проста. Но об этом миллиону женщин не говорят. Я заявляю, что я — одна из них. Я сделала аборт. Мы также требуем свободного доступа к противозачаточным средствам и легального аборта».

Публикация этого манифеста, когда проблема абортов все еще являлась табу, вызвала бурные споры. В тот же вечер новая информация появилась на первых страницах газеты «Монд» и распространена в радионовостях «Эроп № 1». В менее патетическом тоне сатирический еженедельник «Шарли-Эбдо» вопрошал: «Кто же обрюхатил 343 негодяек?» Но придется ждать пресловутого закона мадам Вейль, за который проголосовали 17 января 1975 года (284 голосами против 189 в Национальном собрании), когда во Франции добровольное прерывание беременности стало легальным.

В отличие от Симоны де Бовуар и Жизель Алими, на стороне которых она выступала в деле Джамили Бупаши, а сейчас за легализацию аборта, Франсуаза Саган никогда не примыкала к движению феминисток. Для нее движение за свободу женщин — это лишь «мания добропорядочных женщин собраться и поговорить об общих проблемах». Идеи, которые выдвигало движение, не особенно привлекали ее, да и ее точка зрения на эти проблемы оставалась довольно неопределенной. Она даже никогда полностью не вникала в последствия этих проблем. «Меня никогда непосредственно не касались проблемы, провозглашаемые этой организацией, — говорит она. — Если женщины начинают делать все, что им придет в голову, и действовать вопреки их решениям, это не значит, что нужно поднимать такой шум. Совершенно очевидно, что все идет своим чередом, в первую очередь это касается свободы интимных отношений девушек и юношей, но мне казалось, что этот вопрос уже давно решен». Впоследствии она даже пожалела, что поставила свою подпись под документом, который будет назван потом «Манифест 343 негодяек», когда увидит следующий лозунг: «Женщины, ваш живот принадлежит вам». И в этой ситуации Франсуаза проявила политическую беспечность. «Если ваше тело принадлежит только вам и никому больше, это же ужасно!» — с возмущением воскликнула она. Саган сожалела, что дебаты по правам женщин слишком политизированы. Это, по ее мнению, уводит общественное мнение от экономических проблем, которые часто более серьезны для мужчин, чем для женщин.

«Синяки на душе» — это роман-исповедь. Саган вывела на сцену двух персонажей — Элеонору и Себастьяна Ван Милем, которые оказались отрезанными от всего мира в одном из замков Швеции. Здесь она описывает свои чувства, возникшие при написании книги, и полностью отдается своему настроению. В качестве заключения романистка заставляет читателя проникнуть в свое собственное окружение и встретить там героев книги, уничтожив тем самым границу между мистикой и реальностью. Автобиографическая часть впечатляет: известный писатель решил сделать остановку во времени, так как до этого его жизнь была отмечена слишком бурными событиями.

Тон произведения более чем когда-либо проникнут меланхолией: «К несчастью, посредственность Парижа или моя стала сильнее, чем мои полубезумные желания, и сегодня я пытаюсь мучительно вспомнить, когда же «это» началось.

Поскольку «это» звучит как отрицание, то эта скука, этот отведенный взгляд, который побуждает меня к такому существованию, которое по многим причинам всегда меня притягивало». «Добрая дама из Онфлёра», как она теперь себя называет, кажется более трогательной, чем когда бы то ни было, заявляя, что процесс Написания книги постоянно спасает ее от депрессии.

Роман «Синяки на душе» в какой-то мере снимает завесу с тайны творческого процесса. Вот перед нами Франсуаза Саган, полностью погрузившаяся в процесс творчества или, наоборот, глядящая в окно и наблюдающая, как наступает новый день. А вот Франсуаза Саган за рабочим столом со школьными тетрадками и толстыми карандашами, вот она за старой пишущей машинкой, а вот диктует текст своей секретарше Изабель Хельд. Этот новый метод романистка испробовала, работая над книгой «Синяки на душе». Она ушибла локоть при падении с лошади и другой возможности писать не имела. Такая работа ей понравилась: скромная Изабель Хельд будет сотрудничать с ней до 2000 года. Франсуаза Саган будет наговаривать свои романы на диктофон, а потом передавать его своей помощнице.

Образ легенды, страсть к скорости, алкоголю, ночным кафе, огромные тиражи ее книг часто уводили критику и читателей от настоящих причин, заставивших Саган написать первый роман «Здравствуй, грусть!» и затем продолжать сочинять. Творчество занимает в ее жизни гораздо большее место, чем представляют себе критики. «Для меня это единственный критерий, — сознается она. — Считаю это единственным, активным признаком того, что я существую, и в то же время единственной вещью, которую мне чрезвычайно сложно осуществить. Это настоящее испытание — каждый раз все переделывать заново, это двигатель, имеющий единственное преимущество — он никогда не дает мне успокоиться на достигнутом. Это тайная область, почти священная. Книга, — заявляет она, — сделана из молока, крови, нервов, ностальгии, при участии других людей, вот так! Это все равно что ходить по незнакомой, но прелестной стране — одновременно разочаровывает и возбуждает». Сюжет романа может возникнуть в любой момент совершенно непостижимым образом. Что до персонажей, то сначала они возникают перед Франсуазой, словно неясные контуры, смутные силуэты в пастельных тонах. Начать писать роман значит взять в проводники незнакомцев и не знать, куда они вас приведут. Бесполезно искать общие черты с Жаком Куарезом, Жаком Шазо, например, и героями, вышедшими из-под ее пера. Даже если они и похожи на них иногда, Реймон, Сирил, Ален, Аллан, Эдуар или Бернар остаются плодом ее воображения. «Ни один из них не похож на реально существующее лицо, скорее наоборот, — уточняет романистка. — Это мои вымышленные персонажи, которые только усложняют мои отношения с реальными людьми». Но после того как образы конкретизируются, они начинают занимать более важное место в ее повседневной жизни. Они отвлекают ее во время дружеских вечеров, а иногда могут разбудить среди ночи. Тогда, в темноте, на ощупь, она ищет обрывок бумаги и карандаш, чтобы сделать какие-то наброски. Сидя перед чистым листом бумаги, который становится в ее глазах «общественным врагом номер 1», среди ночи в Париже или после полудня в провинции, она делает размашистым движением первые наброски, которые, вероятнее всего, уничтожит. Когда роман написан, она перечитывает его, чтобы уравновесить фразы, уменьшить количество наречий, проверить ритм. Франсуаза Саган очень внимательно относится к этому последнему пункту. Эта «тихая мелодия» — ее отличительный признак. «В каждой фразе романа количество нот не указывается, но можно очень легко почувствовать, хромает ли фраза, если напечатать ее на машинке или произнести вслух», — констатирует романистка. В отличие от большинства писателей Саган не заклинивается на одном слове, поскольку слово, считает она, лишь средство для выражения мысли: «Ювелирная работа по плечу только ювелиру». Повторение или ошибка не смущают ее. Именно поэтому критика не раз называла ее романы «небрежными». Были и такие, кто обвинял ее в том, что ее герои праздные, что их чувства — самые приземленные. Для Франсуазы Саган самое главное, как они будут описаны и восприняты. Короткое повествование, редко превышающее сто восемьдесят страниц, стиль живой и легкий, всем известные чувства: скука, одиночество, ревность — вот, очевидно, некоторые из причин огромного общенародного успеха романов Франсуазы Саган.

Она пишет, не составляя плана, и ее трудности — часто результат отсутствия этой канвы. Под ее застывшим пером сюжет перестает развиваться, а герои пребывают в нетерпении. Тупик — это унижение. Иногда вдохновение приходит при употреблении алкоголя. Саган считает, что тогда «ум просветляется, как если бы речь шла об исповеди». В этой спровоцированной эйфории она может написать до десяти страниц меньше чем за час. Когда произведение закончено и перечитано, остается найти ему название. Это целое искусство, но Франсуаза Саган им владеет блестяще. Названия ее произведений не раз вызывали восхищение ее собратьев по перу: «Здравствуй, грусть!», «Смутная улыбка», «Через месяц, через год», «Скрипки, звучащие иногда», «Синяки на душе»…

В отличие от романа, являющегося свободным упражнением, написание пьесы для театра — это совсем другой вид творчества. Правила здесь определены заранее: необходимо единство места и времени. Первое ее восхищает, второе — отвлекает. «В театре существуют свои рамки, и ты знаешь, куда идешь, — объясняет автор «Замка в Швеции». — Дело подходит к концу, к нарастающей драматической кульминации, и есть пути, по которым ты обязан следовать. Избыток ограничений и избыток свободы приводят к тому, что пьеса сама по себе уравновешивается. Это гораздо проще, чем написать роман».

Выходила ли она замуж, разводилась, рожала ребенка или просто переезжала, ее всегда, как никого другого из писателей, атаковала пресса. Однако это постоянное внимание и большая популярность не вскружили ей голову. Говорили, что романистка часто не признается в том, что Франсуаза Саган — это и есть она. В литературе писательница демонстрирует еще большую скромность. «Я знаю место моих небольших романов, — говорит она. — Но мне за них не стыдно, это не халтура, это честная работа. Однако я умею читать. Я читала Пруста, я читала Стендаля… Это писатели, которые поставят вас на место». Прежде чем стать «Саган с большой буквы», как ее иногда называют, молодая Куарез уже была разборчивой читательницей. В течение всей своей жизни она исследовала книжные магазины с тем же пылом, как и во времена, которые проводила после полудня, забравшись на чердак, читая книги в Тур-де-Виль в Кажарке. «Когда мне было пятнадцать лет, — вспоминает она, — я набрасывалась на любое печатное издание, это был почти рефлекс». Будучи очень юной, она уже познакомилась с трудами Ницше, Жида, Достоевского, Шекспира, а также поэтов Бодлера, Превера, Кокто, Рембо и Аполлинера, причем могла прочесть наизусть огромные куски из их произведений. Знакомство с творчеством Марселя Пруста, которого она неустанно перечитывает, стало определяющим: «Мне нравится манера, которой он пользуется, чтобы выявить все и обнажить сущности человека». Саган противопоставляет Флобера Стендалю. Создателя «Госпожи Бовари» она причисляет к «мачо», потому что он не усматривает особого различия между интеллектом мужчин и женщин: «Это первый писатель, которому удалось создать образ умной женщины. До него женщины воспринимались как предметы вожделения либо как потаскушки. Он действительно был одним из первых, кто опрокинул этот стереотип». Она цитирует также Фолкнера и Мопассана, которые ей нравятся, впрочем, как и всем. Вспоминая о своих современниках, она особо останавливается на «Гостье» («Invitée») Симоны де Бовуар, на романах Маргерит Дюрас, на ранних произведениях Натали Саррот, а также на некоторых вещах Франсуазы Малле-Жорис, Ива Наварра, Филиппа Соллера, чья грусть ее чрезвычайно трогает, Патрика Модильяно, Жака Лорана. Его роман «Мутант» она считает «самым красивым рассказом о безработице». Франсуаза Саган любит также «некоторые книги» Алена Робб-Грие и еще Бернара Франка, которого считает лучшим из всех. Она проглатывает массу детективов и интересуется иностранными авторами: Мердок, Беллоу, Стайроном, Селиндже-ром, Мак-Куллером и Гарднером. Ей импонирует их отстраненность и одновременно страстность. «Но есть среди них один, кто никогда меня не предал. Это Сартр. Его персонажи совершенно естественны; они похожи на статую, пока они живут. Возможно, эта статуя из песка, не важно. Главное — ее сделать».

Франсуаза Саган должна была быть самой счастливой из писательниц: роман «Синяки на душе» буквально поразил и критику, и читателей. За неделю до публикации журнал «Экспресс» сделал краткий анонс: «На этот раз Саган славно поработала». Казалось, она вновь обрела то, что Франсуа Мориак называл ее «тихой музыкой». В еженедельнике «Комба» Анри Шапье восхищался: «Не нужно быть пророком, чтобы сказать, что однажды ее изберут во Французскую академию и некоторые фрагменты ее творчества станут избранными программными произведениями для грядущих поколений. Сейчас же ее принимают в писательский мир как прилежную ученицу, перескочившую несколько классов, превзошедшую своих старших товарищей и получившую отличную оценку». Робер Кантер из «Фигаро» наслаждался чтением этой книги, написанной в новом жанре: «На проигрыватель, который служит ей для написания романов, и название «Синяки на душе» на это указывает, она положила свою давнюю боль — вероятно, одиночество. И я думаю, что ее преданные читатели, о которых она постоянно заботится, не смогут остаться равнодушными ни к ее находкам, ни к магии ее музыки». Жан-Дидье Вольфромм из газеты «Франс суар» отмечал: «Благодаря этой книге, написанной с небывалой легкостью, она выйдет наконец из чистилища, куда завел ее необыкновенный успех. Она больше не является социологическим явлением и может с полным основанием войти в то королевство, доступ в которое ей был воспрещен, то есть в литературу». Что до Клебера Эдана, то он в первый раз умерил свой пыл. «Превосходная новость, — писал он, — последний роман Франсуазы Саган совсем не похож на другие. От его названия, «Синяки на душе», веет чем-то псевдопоэтическим, и здесь можно ожидать всего, что угодно. Но если автор написала его как всегда, на пределе своих возможностей, то сейчас она впервые сделала это, открыв глаза».

По случаю выхода книги «Синяки на душе» Бернар Пиво предлагает нескольким видным литературным деятелям организовать интервью с Франсуазой Саган в газете «Фигаро». Жан д’Ормессон задал свой вопрос:

— После прочтение романа «Синяки на душе» может возникнуть вопрос, не вытеснило ли у вас понятие морализма эпохи одиночества и тревоги то, что обычно так охотно приписывают вам: некоторую непринужденность, любовь к скорости и ночной жизни?

— Всегда наступает такой момент, когда становишься моралистом, — отвечала ему Саган. — Создается впечатление, что ход жизни замедляется. Или, наоборот, она так стремительно проходит, что невозможно держать ее под контролем. Тогда становишься моралистом чисто автоматически. Но разве я не проявляла всегда склонности к объяснениям, которые можно найти в тревоге, в страхе, в одиночестве?

Театральный критик Жан-Жак Готье смущенно поинтересовался у автора, считает ли она, что он понял сущность ее пьес. Франсуаза Саган, которая, вероятно, не помнила всего того, что он говорил, ловко вышла из этой ситуации: «Есть одна пьеса, которую я очень люблю, а вам она не понравилась. Это «Скрипки, звучащие иногда». Пьеса не пошла, потому что в ней не хватало какого-то равновесия. А это равновесие между актерами и режиссером настолько хрупко! Это такое чудо, когда все вдруг становится единым, а как это происходит, не знает никто». Потом наступила очередь Женевьев Дорманн. Читая «Синяки на душе», она была поражена вымышленным банкетом «У Дру-ана». Действительно, Саган описала себя в возрасте семидесяти лет, ставшую классиком литературы, с многочисленными наградами, когда она, «любезная и слегка смущенная из-за своей дикции», участвует в ужинах «У Друана» или «У Максима». Она представила себя приканчивающей рыбу соль и дающей бредовое интервью по поводу шабли, от которого она потеряла голову. На вопрос Женевьев Дорманн, «рассчитывает ли она в дальнейшем выдвинуть свою кандидатуру на Гонкуровскую премию, Франсуаза Саган ответила, что «это ужасное видение, которое она пытается отогнать. Для нее нет ничего хуже, чем представить себя в Гонкуровской академии, или получающей премию «Фемина», или стоящей в одном ряду между Маргерит Дюрас и Франсуазой Малле-Жорис. Все эти дамы из жюри — настоящий кошмар, а Жером Бош — просто апофеоз! «В жизни не соглашусь быть членом какого-либо жюри, в каком бы возрасте я ни была. Вот уже восемнадцать лет я получаю почести и награды, и все восемнадцать лет они оставляют меня равнодушной», — заявила романистка. Эрве Базен, недавно назначенный президентом академии Гонкур, очевидно, не читал этих строк. В июле 1973 года, перед отъездом на отдых в Гран-Куртуазо, он официально пригласил автора романа «Смутная улыбка» примкнуть к десяти членам академии под руководством его заместителя Ролана Доржелеса. По словам президента академии, его коллеги выразили пожелание ввести в их состав вторую женщину, помимо Франсуазы Малле-Жорис. Сначала Франсуаза Саган ответила, что не в состоянии прочесть пятьсот новых романов, появляющихся каждый год. В октябре она отказалась без всяких уловок окончательно и категорично. Этот отказ был воспринят как оскорбление. Арман Лану, генеральный секретарь престижного института, отреагировал агрессивно: «Она совершает серьезную ошибку, заявляя, что ноги ее не будет в Гонкуровской академии». Когда в 1981 году членом Французской академии стала Маргерит Юрсенар, для Франсуазы Саган это послужило поводом сказать, что она никогда не станет членом жюри и что она восхищается Юрсенар: «Я считаю, что она пишет превосходно, но ее вступление во Французскую академию — явление скорее светское». Позже Франсуаза Саган призналась, что Ален Деко якобы предлагал ей от имени «сорока» кресло во Французской академии после смерти Маргерит Юрсенар. Но она отвергла это предложение одним движением руки.

Критика сходится во мнении: читатели в полном восторге. Вышедшая в июне 1972 года в издательстве «Флам-марион» тиражом в 100 тысяч экземпляров книга «Синяки на душе» быстро оказалась в начале списка бестселлеров лета того года. В августе роман занял второе место. В сентябре было продано более 200 тысяч экземпляров. Тем не менее Франсуаза Саган чувствовала себя все хуже и хуже, день ото дня все глубже погружаясь в депрессию, которая уже чувствовалась между строк в ее произведении. После его написания она осталась без сил и без всяких желаний на весь год. В это время она сделала заявление, ей совсем несвойственное: «Мне кажется мерзким, что однажды придется умереть. Вам предоставляются различные блага, то есть жизнь, деревья, весна, дети. И вы знаете, что когда-нибудь у вас все это отберут, это нехорошо, это нечестно. Мое отчаяние в большей степени происходит от этого».

В издании от 4 июля 1973 года еженедельник «Минют» не без некоторого смакования сообщил тревожные сведения о романистке в статье под заголовком «Саган в клинике: у нее слишком много синяков на душе». «Она просто, мягко говоря, не выдержала», — резюмировал журналист. На самом деле кризис, который должен быть назван своим именем, даже если это ужасно: delirium tremens, был очень сильным. Пришлось вызвать двух рослых медсестер, чтобы срочно увезти Саган в специализированную клинику. Журналист «Минют» был полностью убежден в одном: Франсуаза Саган — жертва резкого повышения налогов. С другой стороны, история с delirium tremens — это чистая выдумка.

Уставшая, подавленная, романистка сама попросила без огласки перевезти ее в клинику «Сальпетриер» для короткого лечения сном. Статья вызвала настоящий взрыв эмоций, который также не прошел бесследно и для самой писательницы. На улице Гинемер телефон почти не звонил, словно близкие боялись потревожить «тяжелобольную». Чтобы пресечь все слухи, она принялась устраивать праздники. Жерару Мургу пришла в голову простая мысль позвонить той, что вызвала столько толков, и убедить ее выступить на радио в программе Жильбера Пикара «Франс-Интер». Передача ретранслировалась 26 июля 1973 года в 13 часов. Предварительно журналист пояснил: «Эта ложная новость, я подчеркиваю, ложная, глубоко ранила сердце Саган». Дрожащим от возмущения голосом романистка обвинила правительство: «Франция всегда очень хорошо относилась ко мне, и французы — чудесные люди, я их люблю. Но я считаю, что сегодня с ними очень дурно поступают, и они несчастны. Однако я вынуждена их покинуть, сожалея об этом, так как являюсь француженкой по духу, по рождению, по образу жизни». И она сообщила о своем намерении переехать жить в Ирландию, где к женщинам относятся с большим уважением и где любят писателей. Она планирует также вновь выйти замуж и даже иметь ребенка от того молодого итальянца, чье имя появилось на страницах газет. «Он никогда во мне не сомневался, и это меня успокаивает. Его имя — Массимо Гаржиа. Я выйду за него замуж, если он свободен и если он этого захочет». В середине августа, несмотря на то что папа римский Павел VI во время священной еженедельной аудиенции публично выразил недовольство ее просьбой, Франсуаза Саган уехала из Парижа в Шеннон, чтобы подышать ирландским воздухом перед изгнанием. Романистка легко представила себя живущей в плохо отапливаемом доме с баранами и овцами или в фургоне. Уже на месте они с Дени осмотрели несколько построек, но решиться не смогли. Что до фургонов, то они скорее оказались похожи на обычные повозки. Мечта тускнеет: «Во время наших путешествий я повсюду встречала бедных людей, шедших за фургоном, чтобы подтолкнуть его при подъеме или попридержать при спуске. Слава Богу! Мы этого избежали!» Во время своей эскапады Франсуаза Саган посетила пабы, ездила на лошади, отдыхала, слушая ирландские песни… Понемногу она стала забывать о «синяках» на своей душе и в сентябре окончательно отказалась от намерения покинуть Францию, ограничившись уединением в Экмовиле. Романистка, конечно же, не вышла замуж за Массимо Гаржиа, но сохранила с ним тесную дружбу.

«Рассмотрим мой собственный пример: привлекательная внешность плюс репутация хорошего любовника, достаточно высокий интеллектуальный коэффициент и способность к искренним чувствам», — напишет друг Саган в книге воспоминаний, скромно названной «Прожигатель жизни: мемуары международного плейбоя». В начале 60-х годов этот будущий прожигатель жизни окончил учебу на факультете права в Италии, намереваясь усовершенствовать свое образование в Оксфорде. Будучи проездом в Париже, на приеме, организованном Бетт, женой кутюрье Луи Эсте-веца, он несколько раз встречал на себе нежный взгляд молодой блондинки. Международный плейбой тут же навел справки. «Как, вы не знаете Франсуазу Саган?» — возмущенно ответили ему. Однако его информатор не сообщил, что всемирно известная романистка замужем за Бобом Вест-хоффом, который, кстати, находился где-то рядом. Массимо Гаржиа завел с романисткой разговор. Поскольку он умел это делать, ему удалось вырвать свидание на следующий день. Вероятно, Франсуазе Саган очень понравился обед, поскольку после десерта она не ушла. «Измена — это единственный способ укрепить брак», — заявила она. Уверенный в себе, прекрасный итальянец позвонил ей назавтра в надежде на следующую встречу. Но ему с трудом удалось узнать ее голос: настолько она казалась равнодушной. «Мне следовало бы понять, что Франсуаза — одна из тех редких человеческих натур, которые требуют для себя и предоставляют другим полную свободу. Она лишена всякого чувства собственности, и необходимо было оценить это качество, — поясняет он. — То, что я воспринял как равнодушие, на самом деле было проявлением глубочайшего уважения. «Я не ревную, когда ты спишь с другой, — как-то написала мне она, — я стану ревновать, если ты будешь смеяться с другой».

Несколько лет спустя Массимо Гаржиа вспоминал: «Это правда, в 1973 году Франсуаза Саган находилась в глубокой депрессии с повторяющимися кризисами. Пытаясь вывести из этого состояния, я увез ее в Италию. Ее мать, которая, хотя и никогда не была шокирована ее образом жизни, одобрила мой поступок. Что касается женитьбы, то мы были вынуждены отказаться от нее, так как наши привычки были слишком разными. Франсуазе необходимо, чтобы кто-то все время заботился о ней. Я же каждые три дня сажусь на самолет и бесконечно путешествую. А ей это не очень нравилось». Рассказывая о путешествиях, Массимо Гаржиа поделился воспоминаниями и об их пребывании в Нью-Йорке, где Саган, безусловно, скучала. Она позвонила Джеки Онассис, которая пригласила их к себе на обед. «Вдова Америки» попыталась поговорить с романисткой о литературе, что Саган крайне не понравилось. Совершенно очевидно, писательница была раздражена и разговором с женой Аристотеля Онассиса, а последнее ее рассуждение просто привело романистку в отчаяние: «Наша женская проблема состоит в том, что всегда есть какая-то другая женщина, у которой бриллиант крупнее, чем у нас».

Франсуазе уже лучше, но ее здоровье по-прежнему предмет обсуждения. В ноябре того же года эти слухи становятся еще более зловещими. Будто бы она госпитализирована в протестантскую клинику «Шартре» в Лионе. На самом деле она ограничилась лишь несколькими анализами. Из газет Саган узнала о своей неминуемой смерти — в тот момент она как раз находилась у парикмахера. Она решила тотчас вернуться в Париж и появиться через несколько дней с Жаком Шазо в пивной «Липп». Ходили слухи, что нескромное издательство опубликовало эту новость, чтобы обеспечить рекламу роману Гийома Аното «Книга запахов», к которому она написала предисловие. «Я болела целый год, я была без сил, на грани срыва, без тонуса, в нервозном состоянии, мне было не по себе; мне прописали много лекарств, но в какой-то момент они показались мне опасными, ставящими меня в зависимость, бесполезными. Я сейчас же прекратила их принимать, попыталась жить без лекарственных наркотиков, это было нелегко. В течение трех месяцев я пребывала в полнейшей летаргии. Потом, постепенно, я снова начала жить», — рассказывает Франсуаза Саган.

В 1974 году Саган вышла из оцепенения и приняла участие в президентской кампании. Вот уже много лет она не появлялась на политической арене. Вспоминают, как в 1965 году она призывала голосовать заде Голля. Сейчас она поддерживает Франсуа Миттерана и не намерена менять своих позиций. После референдума 27 апреля 1969 года генерал де Голль вынужден был уйти в отставку, а президентское кресло занял Жорж Помпиду. Во время выборов 1974 года сближение социалистической и коммунистической партий позволило левым силам выдвинуть единого кандидата, Франсуа Миттерана, который совсем не боялся своих соперников — Алена Кривина, Арлетт Лагийер и эколога Рене Дюмона. С другой стороны, через два дня после кончины президента Помпиду от оппозиционного большинства свою кандидатуру выдвинул Жак Шабан-Дельмас, его примеру следует Эдгар Фор, а затем и Валери Жискар д’Эстен. Пьер Мессмер заявил, что выдвинет свою кандидатуру при условии, что три последних кандидата выйдут из игры; Эдгар Фор так и поступил, на его место сразу стал претендовать Жан Руайе. Валери Жискар д’Эстен, который хотел заглянуть Франции «прямо в глаза», проводил свою избирательную кампанию очень ловко. Он был приближен к генералу де Голлю, а также представлял интересы молодежи, символизируя грядущие перемены. Первый тур президентских выборов, проходивший 5 мая 1974 года, не отразил реального соотношения сил. Шабан-Дельмас получил 15,1 процента, Валери Жискар д’Эстен — 32,6, Франсуа Миттеран — 43,2 процента. 10 мая состоялись телевизионные дебаты между двумя турами, когда Жискар д’Эстен заставил замолчать своего соперника, коварно бросив ему следующую фразу: «Господин Миттеран, у вас нет монополии на сердца людей!» В период между двумя турами Франсуаза Саган опубликовала в «Фигаро» статью под названием «Взмах метлой» («Coup de balai»), где она изложила причины, по которым следует голосовать за Миттерана: «Его выбор прост, но основателен — он намерен предвосхитить события: если люди работали раньше на чудовищную и таинственную государственную машину, то теперь, быть может, пришло время, когда деньги должны перестать течь к деньгам. Быть может, пришло время закончить эту зловещую комедию, когда у французов есть право платить и право молчать в течение семи лет, потом право говорить и право не платить (штрафов) в течение месяца». В ответ на эту статью «Фигаро» передал Франсуазе Саган увесистый пакет с письмами читателей. Это в большинстве случаев письма возмущенных граждан, дело дошло даже до классики: «С каких пор женщины стали вмешиваться в политику?» И более откровенно: «Неудивительно слышать от вас такое, ведь вы пишете книги, представляющие порочное общество без идеалов, вот почему вы хотите продать Францию красным». Когда Франсуаза Саган заявила о том, что хочет покинуть Францию, с тем чтобы платить меньше налогов, она частично потеряла симпатии своих читателей-соотечественников. О своем решении Франсуаза Саган сообщила в журнал «Нувель обсер-ватер». После своей статьи «Взмах метлы», опубликованной в «Фигаро», писательница информировала своих корреспондентов, что «по-прежнему живет во Франции, платит налоги французскому правительству, как любой гражданин».

19 мая, в воскресенье, проходит второй тур. В нем участвуют 87 процентов записавшихся избирателей: Валери Жискар д’Эстен получает лишь 50,8 процента голосов, то есть всего лишь на 400 тысяч голосов больше, чем Франсуа Миттеран.

В это время, которое она назовет «периодом бездействия», уединившись в своей квартире на улице Гинемер, Франсуаза Саган писала новый роман, который выпустит издательство «Фламмарион» 10 июня 1974 года. «Неясный профиль» был посвящен Пегги Рош — она работала манекенщицей у Живанши в 1955 году, в то же время, что и Беттина, прежде чем стать редактором модного журнала. В прошлом замужем за актером Клодом Брассёром, Пегги Рош будет сожительствовать с романисткой до начала 70-х годов. Их дружба продлится двадцать лет и прервется в 1990 году из-за смерти Пегги Рош. Перечитав этот роман перед тем как приступить к написанию «Страниц моей жизни», Саган заявила, что это ее худшее произведение. Она даже не рекомендовала его читать. В марте она сообщила, что о романе даже трудно говорить, настолько его сюжет ей кажется двусмысленным. Речь идет не просто об одной истории любви. В «Неясном профиле» встречаются герои из прошлого, Жозе и Алан Эш, чья личная жизнь уже дала трещину в «Волшебных облаках». Алан, по-прежнему находящийся во власти жгучей ревности, оскорбляет свою жену, лишает ее свободы, иногда избивает. На одном вернисаже Жозе встречает Юлиуса А. Крама, очень влиятельного бизнесмена, имеющего значительную поддержку в политических кругах. Говорят, что он благороден и беспощаден.

«У него были круглые голубые глаза за стеклами очков и удивительные для таких глаз ресницы: пиратские паруса над рыбачьим баркасом», — рассказывает Жозе. Юлиус узнает, что с Жозе плохо обращаются, и решается вырвать ее из этого ужасного существования. Молодая женщина слишком наивна, она сразу не понимает, что этот человек, намного старше ее, с неинтересной внешностью, стремится лишь к одному — овладеть ею. Все время, пока длится их дружба, жизнь Жозе удивительно легка и беспечна. Юлиус снял для нее чудесную квартирку за умеренную плату. Она как по волшебству находит место искусствоведа с неплохой зарплатой в небольшом журнале. Известный кутюрье одалживает ей платья для приемов… Она в восторге и считает, что жизнь улыбается ей, не задавая себе много вопросов. Но кто же Юлиус? Он не друг, не отец, не ангел-хранитель. Она остается глуха к предупреждениям своего друга Дидье, который давно все понял. Он говорит: «Не знаю, любит ли он, но, как бы то ни было, он хочет обладать вами. Юлиус — самый большой собственник, какого только можно представить». На пляже на Багамских островах, куда он ее привез на отдых, Юлиус наконец раскрывается: «Правда… если я потеряю вас, я не переживу… Вы должны понять: я очень, очень хочу жениться на вас». Жозе начинает понимать, насколько опасна эта игра, она покидает свою квартиру, работу и отправляется жить в парижское предместье с ветеринаром Луи Дале, в которого она влюблена. Когда Юлиус узнает, что Жозе ждет ребенка, он решает покончить жизнь самоубийством. «Он мечтал лишь владеть мной, а я — убежать от него, вот и все; если вдуматься, история довольно жалкая», — заключает героиня.

Выход романа «Неясный профиль» — это повод для журналистов поставить точку в творчестве Саган. Книга «Здравствуй, грусть!» написана двадцать лет тому назад. «Это досадная деталь, — замечает романистка. — Я ее не заметила, быть может, в этом моя вина». Она уточняет: «Да, я написала несколько романов и пьес. Именно они позволили мне создать себе имя и жить с ним. Но, возможно, не из-за этого я чего-то достигла в литературе». Критики досадуют на то, что фон, на котором разворачивается действие в романах Саган, мало изменился. Они упрекают ее в использовании одних и тех же приемов. Вот что пишет Альбер Кантер в «Фигаро»: «Опять гостиная, скучные светские персонажи, актеры в большинстве случаев неудачные, сердца скорее слабые, нежели чувствительные, стаканы с виски, сплетни, мелкие интрижки, которые обычно приводят к тому, что можно назвать нервным кризисом, а не кризисом чувств». Пьер де Буадеффр из журнала «Пуэн» предостерегает ее: «Пусть Франсуаза Саган познает сомнение! В двенадцати романах она спустилась — достаточно пышно, я согласен — по чудесной лестнице безумств, преодолев ее одним махом, в день, когда ей исполнилось 18 лет. Осталось не так много ступенек, чтобы спуститься. Ну что же, Саган, сделайте небольшое усилие! Что стало с вашей непринужденностью, вашей молодостью и этим «духом благословения», которым вы были так горды?» Жан-Франсуа Жосселен из журнала «Нувель обсерватер» не так категоричен: «Надо признать, что в шуме этой гротескной славы она не потеряла ни головы, ни своего знаменитого тихого голоса, который придает ей определенный шарм, а также женскую и своеобразную значимость, что превращает ее в правдивую личность. Двадцать лет спустя мир совсем не похож на окружение бывшего «ужасного ребенка». Маттьё Гале сделал свой вывод в журнале «Экспресс»: «Постепенно, словно лениво — а это ей свойственно, — она переживает саму себя за-счет ретро, своих первых романов. Мы начинаем искренне умиляться, читая «Здравствуй, грусть!», словно смотрим старые фильмы Хичкока с Дорис Дей или Грейс Келли. Жаль, что Саган не превратилась в принцессу. Сейчас был бы удобный повод ее вновь выдумать».

Франсуазе Саган сорок лет. Как быстро прошло время для нее и тысяч женщин, которые были молоды вместе с ней! Они вспоминают, как будто это было вчера, о тонком силуэте этого очаровательного чудовища, скандального и встрепанного, в котором узнают себя в двадцать два года. Удивленная и слегка опьяненная успехом своего первого небольшого романа, обошедшего весь мир, она, запинаясь, давала объяснения к тексту своей книги. Она была молода, свободна, богата, здорова, вокруг нее всегда было много людей, и она хотела этим воспользоваться. Тем более что в сорок лет она больше не сможет «выбрать свою жизнь». В этом возрасте можно либо принять свой образ жизни, либо терпеть. Франсуаза Саган с улыбкой вспоминает о своих собственных заявлениях и дает себе еще один срок: «Думаю, что теперь, пока нет шестидесяти лет, еще не все потеряно». В возрасте чуть больше двадцати лет та, чей ранний талант вызывал столько недоверия, опубликовала девять романов, поставила шесть пьес в театре, создала либретто для двух балетов, написала сценарий и диалоги для двух фильмов, сочинила десяток песен и опубликовала несметное количество статей самого разного жанра. После двух замужеств, рождения ребенка, нескольких дорожных происшествий, ночных праздников и череды несчастий Франсуаза Саган продолжала свой путь с тем же энтузиазмом, с неиссякаемой энергией, но с хрупкостью ребенка. Именно это, вероятно, заставило самую широкую публику сохранять ей верность, несмотря ни на что. Тратя деньги без счету, отказываясь от почестей, взяв на себя ответственность за свои ошибки, не выражая ни сожаления, ни угрызений совести, она — сама свобода, что вызывает зависть, но одновременно особенно притягивает читателей. Однако, как и героиня романа «Пианино в траве» Мод, прожившая блестящую молодость, но к сорока годам испытавшая разочарование, Франсуаза Саган переживает период некоторого спада.

Она покинула свою квартиру на улице Гинемер, где в течение года предавалась мрачным мыслям, и переехала на улицу Алезия, 25, где окна первого этажа выходили в сад площадью 80 квадратных метров. Здесь пахло свежей травой и сиренью. На втором этаже разместились Дени и Бернар Франк, а сама хозяйка дома расположилась этажом выше, в большой и очень светлой комнате. С тех пор как к ней вернулась жажда жизни, в ее голове возникали бесчисленные писательские идеи. Сначала романистка увлеклась предложением Жоржа Борегара, продюсера фильма Клода Шаброля «Ландрю», который в течение нескольких лет мечтал о том, чтобы она поставила свой собственный фильм. Франсуаза каждый раз отказывалась от его предложения: «Нет, я в этом ничего не понимаю, это не моя профессия. В конце концов, он мне безумно надоел, и поскольку этот год объявлен годом женщины, я решила: а почему бы и нет! Попробуем. Я в этом по-прежнему ничего не понимаю. Я не буду вникать в технические моменты. Я буду делать это, потому что это забавно и мило, вот и все». Прежде чем пойти на риск и нанять актеров, техников и потратить бешеные деньги, она решила набраться опыта, начав с короткометражных фильмов, но поставив все же одно условие: если результат ее не удовлетворит, Жорж Борегар будет обязан уничтожить киноленты.

«Еще одна зима» — таково название фильма, который в феврале в течение трех дней снимался в Люксембургском саду. В саду на скамейке немолодая женщина нетерпеливо ждет своего постоянного любовника. Он женат и опаздывает на свидание. «Придет ли он?» — с тревогой думает она. А пока она завязывает разговор с молодым человеком, который проявляет нетерпение по той же самой причине: его возлюбленная не пришла в назначенное время. Когда девушка наконец появляется, он понимает, что больше не любит ее. Очевидно, разговор с пожилой дамой оказался роковым для его идиллии.

Франсуаза Саган успокоилась: теперь можно перейти к более высокому уровню, тем более что она узнала о присуждении ее фильму «Еще одна зима» премии «Крис» (лучшее произведение года) на международном фестивале короткометражных лент в Нью-Йорке. Этим воспользовался Жорж Борегар, чтобы возобновить свое предложение. Кажется, он сказал ей: «Если публике понравился маленький фильм, почему же не сделать большой?» Итак, Франсуаза Саган пишет сценарий и диалоги по одной из своих новелл, которая должна выйти в издательстве «Фламмарион».

Интрига «Голубых бокалов» («Fougères bleues») — таково название ее фильма — незатейлива. Жером (Жиль Сегал) и его жена Моника (Франсуаза Фабиан) приглашают Станисласа (Жан-Марк Бори) и его подружку Бетти (Каролин Селлье) поохотиться на ланей в их роскошном горном шале. Слишком занятый архитектурой и многочисленными стройками, Жером в последние годы так часто оставлял жену одну, что однажды вечером она, в конце концов, уступила ухаживаниям Станисласа, наследника большого состояния, будущего декоратора и дамского угодника. Его последняя страсть — Бетти — жадная и неверная девушка. В самолете, на котором они летят в Альпы, Станислас попытался снова соблазнить Монику. Через несколько часов, в машине, он взял свою бывшую любовницу за руку. Жером, взглянув в зеркало автомобиля, все понял. Как только они вернулись в дом, он принялся чистить свое охотничье ружье. Возникает вопрос: кого же он хочет подстрелить? Одну из ланей с шелковыми глазами, пробегающую мимо шале, или-яюбовника своей жены? «Он действительно хочет поменять мишень, — подтверждает Франсуаза Саган. — И это все. В фильме нет никаких претензий. В нем нет никакой морали. Это фильм без морали, без пустых разговоров, без эротики. Просто забавный фильм, не претендующий на оригинальность».

Заботясь о том, чтобы уложиться в бюджет в 300 миллионов франков, выделенных продюсером, автор отдает предпочтение сценам в доме — съемки на природе стоят бешеных денег — и с легкостью делает поправки в сценарии, чтобы выполнить это условие. Съемки фильма, продолжавшиеся полтора месяца, начинаются в середине сентября в Межев, среди вершин, возвышающихся над долиной Аост. С постановщиком работают только оператор и директор по фотографии, которые должны ей помогать, но Франсуазу охватывает паника. Вероятно, она не сможет избавиться от воспоминания репетиций пьесы «Счастье, чет и нечет», ее единственного опыта в качестве режиссера-постановщика. Снимая «Голубые бокалы», она старается не повторять прежних ошибок. «Надо было видеть меня в первые дни съемок, — рассказывает она. — Поскольку я ни в чем не разбиралась, то страшно комплексовала перед техникой. Я не знала, куца ее надо ставить, что можно делать, а что — нельзя. Тем не менее у меня были кое-какие мысли. Несколько раз мне говорили: «Это невозможно». Теперь я знаю, что есть масса вещей, на которых я буду настаивать, потому что это возможно!» Франсуаза Саган и ее съемочная группа — артисты, техники и прирученная серна — остановились в отеле «Монблан», где каждый вечер репетировали сцены, которые им предстояло снимать завтра. Чтобы не отвлекаться, режиссер настоял на том, что журналисты и знакомые из «клана Саган» не будут присутствовать на съемочной площадке. Актеры с уважением отнеслись к дебютантке, которая, кажется, не лишена способностей. Франсис Перрен с удивлением обнаружила, что за неделю она освоилась с техникой и даже усвоила профессиональные термины: панорамный вид, американский план (до пояса), крупный план… ЕЙ немного не хватало твердости. Но на этот раз все получилось. К ней прислушивались, когда тихим голосом она робко командовала: «Мотор!», также привычными стали ее передвижения на съемочной площадке, когда она, поднявшись на носочки, шептала актерам свои замечания, если какая-то сцена ее не удовлетворяла.

В декабре 1975 года Франсуаза Саган приступила к монтажу фильма «Голубые бокалы» при забавных обстоятельствах. «Во время монтажа я проделала важную операцию. Я просмотрела отснятые эпизоды у себя в номере. Я страшно устала и была в полном нокауте. Монтаж из небольшого материала, имевшегося в наличии, сделал Шанталь Делатр, и, кстати, очень неплохо». Через три месяца фильм был смонтирован целиком, и на экраны он вышел 25 мая 1977 года. Первая попытка поставить фильм оказалась для Франсуазы Саган не слишком удачной. Критика обвинила ее в чрезмерно классическом подходе, излишних повторах и ненужных длиннотах. Игра актеров не вызвала никакой реакции у профессионалов, за исключением Каролин Сел-лье, которой удалось с успехом сыграть свою роль. «К счастью, есть серны», — иронизирует Клер Деваррьё в заключение своей статьи, опубликованной в «Монд». Публика также прохладно отнеслась к фильму, хотя имела все возможности познакомиться с персонажами «Голубых бокалов»: Жеромом, Моникой, Станисласом и скупой Бетти, поскольку в это же время рассказ вышел в издательстве «Фламмарион». Сборник назывался «Шелковый взгляд» и включал еще девятнадцать рассказов. Здесь читатель встретился со стареющей женщиной, не верящей в любовь своего молодого любовника («Жиголо»), с женщиной, узнавшей, что ее муж — гомосексуалист («Незнакомка»). В тот же сборник вошла рождественская сказка («Отвратительная ночь»), читатели познакомились с немецкой графиней, несколькими бедняками, оперной певицей, тореро… Матьё Гале заявил, что, возможно, писательница нашла подходящий для себя жанр. «Все романы Саган — это сонатины, преподносимые как концерты. Очевидно, поэтому она пишет так мало рассказов, и это жаль: ее искусство создавать нечто «из ничего» здесь воплощается превосходно». Аннетт Колен-Симар, довольно строгий критик, писала: «В первый раз после десяти романов Франсуаза Саган опубликовала сборник рассказав, и в первый раз ей удалось растрогать нас до такой степени».

Съемки фильма «Голубые бокалы» остались одним из самых приятных моментов в жизни Франсуазы Саган. Но больше ей не представится случай сидеть в режиссерском кресле. «К сожалению, коммерческого успеха не получилось, и меня никогда больше не просили снимать фильмы, — с грустью признается она. — Тем не менее у меня масса проектов в шкафах и в голове». Несмотря ни на что, романистке все-таки удалось занять свое место в кинематографическом мире. Через пару лет, в апреле 1979 года, председатель Каннского фестиваля Робер Фавр-Лебре предложил ей возглавить жюри тридцать второго созыва, которое будет заседать на улице Круазетт с 10 по 25 мая. Саган согласилась. «Мне легко оценить фильм, — говорила она. — Поскольку это не моя вотчина, я могу высказать свое мнение без задней мысли». В этой области ее кругозор ограничен, а вкус не стабилизировался: ей нравятся американские сериалы, а эротические фильмы ей скучны. Она более проницательна, когда речь идет о ее детских впечатлениях после просмотра фильмов. В шесть лет, например, Саган была потрясена игрой Чарльза Лоутона, исполнившего роль Квазимодо. Чуть позже, как большинство девушек ее поколения, она сходила с ума по Кларку Гейблу, превосходно сыгравшему романтического героя в фильме «Унесенные ветром». Среди самых значительных фильмов она выделяет также «Сансет Бульвар» («Sunset Boulevard»), «Дети райка» и «Дьявол во плоти».

Поднимаясь по ступенькам Дворца фестивалей, Франсуаза Саган вспоминала один день лета 1960 года, когда она покинула Гассен, чтобы в качестве простой зрительницы присутствовать на празднике кино. «О Каннах я знала только то, что там проходят фестивали, которые представлялись нам калейдоскопом ледяного шампанского, теплого моря, восторженной толпы, американских полубогов. Признаюсь, все это нас не очень интересовало». Как только она приблизилась к Дворцу фестивалей, ее тут же подхватила толпа, возникшая из-за появления Аниты Экберг и пышногрудой Джины Лоллобриджиды. Она чуть было не потеряла равновесия, но кто-то крепко схватил ее за руку, чтобы вывести из этой истеричной толпы. Этим человеком оказался настоящий великан по имени Орсон Уэллс. «Он действительно был крупный, высокий, — вспоминает Франсуаза Саган. — У него были желтые глаза, он громко смеялся и смотрел на порт в Каннах, на блуждающую толпу и роскошные яхты с любопытством и некоторым разочарованием. Это был типичный взгляд иностранца». Как отблагодарить этого человека, который спас ее от неверного шага? Она решила организовать ужин, чтобы представить своего спасителя Даррилу Занюку, который являлся не только мужем Жюльет Греко, но и самым влиятельным продюсером Голливуда. Тем более что Орсон Уэллс был вынужден прервать съемки последнего фильма из-за нехватки средств. То были благие намерения, но встреча произошла не так, как представляла себе писательница. Все было замечательно до тех пор, пока гигант не начал поносить продюсера, называя его торговцем и давая другие обидные прозвища. Франсуаза Саган, нисколько не смутившись, в глубине души восхищалась им. «Мне было одновременно обидно за его фильм, но я была очарована им, — скажет она потом. — Я была за него, за жизнь, за искусство, за «артистов», как он говорил, за правду, за непринужденность, за величие, за все что хотите и то, что, впрочем, продолжает восхищать меня и сейчас». Она сохранила эту смесь нежности и восхищения к Орсону Уэллсу, который воплощал для нее гения: это человек «огромного роста», «живой», «фатальный», «лишенный иллюзий» и «полный чувств». Режиссер и романистка увидятся через десять лет в Париже. Он пригласит ее на обед, и по дороге, переходя улицу, она почувствует, как сильная рука схватила и приподняла ее. У Орсона Уэллса была такая забавная привычка.

В мае 1979 года мир пережил глубокие потрясения: из Ирана был изгнан шах; Симон Вейль была избрана первым председателем Европейского парламента; Маргарет Тэтчер стала премьер-министром Великобритании. В это время Франсуаза Саган провела две недели в отеле «Карлтон», между двумя просмотрами зачитываясь произведением чешского писателя Милана Кундеры «Книга смеха и забвения». По иронии судьбы именно здесь она узнала о самоубийстве Жан-Себерг, которая исполняла роль Сесиль в фильме Отто Премингера «Здравствуй, грусть!». Саган получила почетное предложение председательствовать на престижном фестивале, тем более что в этом году отбор фильмов был просто великолепен. По словам Жиля Жакоба, главного ответственного за проведение Каннского фестиваля, в этот день она будет в центре всеобщего внимания. В день открытия члены жюри были приглашены на просмотр короткометражного фильма Франсуазы Саган «Еще одна зима», который был показан в начале работы секции «Смутный взгляд», а также фильма венгерского режиссера Жолта Кезди-Ковача (также члена жюри), «Дорогой сосед», рассказывающего смешную историю о жизни в доме под снос. Празднества пышно открывались фильмами Милоша Формана «Волосы» и «Манхэттеном» Вуди Аллена, представленными вне конкурса. За эти две недели будут показаны следующие фильмы: «Китайский синдром» Джеймса Бриджеса, «Жестяной барабан» Фолькера Шлендорфа, «Апокалипсис» Френсиса Копполы, «Замужество Марии Браун» Фассбиндера, «Тэсс» Романа Полански, «Роза» с Бетт Мидлер, «Черная серия» Алена Корно, «Эйлиен» Ридли Скотта, «Мэд Макс» Жоржа Миллера, «Король и птица» Поля Гримо, «Крамер против Крамера» Роберта Бентона, «За нас двоих» («A nous deux») Клода Лелюша, «Христос остановился в Эболи» Франческо Рози, «Сестры Бронте» Андре Течине, «Странность» («La Drolesse») Жака Дуайона, «Урожай с неба» («Les Moissons du ciel») Терранса Малика, «Большая пробка» Луиджи Комменчини и «Репетиция оркестра» Федерико Феллини.

Во время церемонии закрытия тридцать второго Каннского фестиваля «Пальмовая ветвь» безоговорочно была вручена фильмам «Апокалипсис» Френсиса Копполы и «Жестяной барабан» Фолькера Шлендорфа… Ничто не указывало на противоречия между членами жюри и организаторами фестиваля. В течение последующих месяцев после выхода фильмов на широкий экран первый лауреат фестиваля добился необыкновенного успеха у зрителей и получил 30 миллионов франков выручки во Франции (рекорд года) по сравнению с 14 миллионами, которые принес фильм «Жестяной барабан», оказавшийся только на восьмой строчке рейтинга.

Во время Каннского фестиваля романистка, кажется, общалась несколько раз с журналистом из «Матен де Пари»: «Нужно поговорить о фестивале. Здесь не все ясно». Но пока еще не было материала для целой статьи. Фестиваль закончился, фильмы вышли на экран, и Саган сочла необходимым сделать признание. Скандал разразился в декабре 1979 года. В интервью, данном ежедневной газете, близкой к социалистической партии, Франсуаза Саган заявила: «Проведение конкурса на Каннском фестивале — сплошной обман». Она рассказала о практике «давления», которое, по ее словам, испытали на себе члены жюри. Саган пояснила, что в субботу, 19 мая, после показа «Апокалипсиса» она неофициально переговорила со всеми членами жюри. Большинство выразило разочарование данным произведением, кроме Мориса Бесси, который менее требовательно, чем его коллеги, оценил суперпродукцию за подписью Копполы. Председатель жюри внес поправку: «Мы согласны: фильм Шлендорфа «Жестяной барабан», получивший всеобщее одобрение жюри на предыдущей консультации 18 мая, является лучшим конкурсным фильмом Каннского фестиваля». На следующий день за завтраком Франсуаза Саган с удивлением прочитала в «Журналь дю диманш» заголовок, набранный крупным шрифтом: «Апокалипсис» получил «Пальмовую ветвь». Несколькими часами позже, рассказывала она, ее пригласил Робер Фавр-Лебре. «Он завел со мной довольно странный разговор в своем кабинете, и мне показалось, что я ничего не понимаю. Он объяснил мне, что нельзя идти против прессы, против зрителей, что фестиваль — это хрупкий ребенок, что американское телевидение в первый раз делегировало на фестиваль представителей своих основных телеканалов и что он надеется, я не рассержусь, как это сделали некоторые заместители председателя, не пожелав согласиться с мнением прессы». Смущенная и обеспокоенная, Саган как председатель жюри поспешила задать вопрос Жилю Жакобу, главному организатору фестиваля в Каннах, который уверил ее, что не надо пытаться что-либо понять. Тогда она обратилась к своему другу Джо Дассену и рассказала ему эту историю. Они вместе решили переговорить со всеми членами жюри на следующий день. В понедельник, 21 мая, в отеле «Мажестик» в 11 часов утра состоялось тайное заседание членов жюри. «Я спросила их, не изменили ли они своего мнения относительно того, что фильм «Жестяной барабан» является лучшим, — продолжала Франсуаза Саган. — Все согласились. Я взяла с них слово не менять своего решения при вручении «Пальмовой ветви». Мори Бесси — единственный, кто одинаково высоко оценил оба фильма. Франсуаза Саган так защищала фильм «Жестяной барабан» потому, что считала его совершенно необыкновенным. Когда она присутствовала на просмотре внеконкурсных лент, то лишь некоторые фильмы, такие, как «Волосы», «Манхэттен», а также некоторые добротные произведения, как «Сибириада», «Урожай с неба», «Войзек» и «Репетиция оркестра», не оставили ее равнодушной, в большинстве же случаев она скучала и чувствовала разочарование, покидая кинозалы Каннского фестиваля. По ее мнению, именно фильм «Жестяной барабан», безусловно, являлся шедевром из-за своей неожиданности и интеллигентности. Фильм «Апокалипсис» — это произведение, сделанное с большим размахом, с прекрасными сценами, это чудесный фильм о войне, первая часть которого впечатляет, а вторая скорее поражает своей жестокостью. Но его поместили на одну ступень ниже «Жестяного барабана». Наконец пришло решение. Робер Фавр-Лебре заявил, что предпочитает не присутствовать на церемонии, члены жюри выразили протест. После нескольких часов дискуссий по этим двум фильмам председатель провокационно предложил присудить «Пальмовую ветвь» внеконкурсному фильму, но на шутки не было времени, и обстановка осталась напряженной. «Так не делается», — сухо заметили ей. К ее большому удивлению, в момент принятия окончательного решения большинство членов жюри проголосовало за фильм «Апокалипсис». «Я не понимаю, то есть не совсем понимаю», — размышляла Франсуаза Саган, слушая, как в выступлениях некоторых членов жюри, которые еще вчера защищали фильм «Жестяной барабан», звучали хвалебные характеристики фильма «Апокалипсис». Возмущенная, доведенная до бешенства, она встала и ушла, хлопнув дверью. Опасаясь, как бы не разразился скандал, так как Франсуаза Саган может опубликовать статью, когда захочет и где захочет, Робер Фавр-Лебре решил организовать второй тур голосования. В результате второго тура оба фильма набрали по пять голосов. Франсуаза Саган вспомнила, что в качестве председателя жюри имеет право на дополнительный голос, который может помочь сдвинуть чашу весов, и, естественно, она решила им воспользоваться. «Нет! — резко возразил Фавр-Лебре. — Вы не имеете права!» Фильм «Апокалипсис» был признан лучшим при большой поддержке прессы, а Френсис Коппола специально приехал в Канны в сопровождении представителей американских телеканалов… Этот фильм должен был по политическим или по крайней мере стратегическим причинам получить «Пальмовую ветвь». Как бы там ни было, Фолькер Шлендорф, режиссер фильма «Жестяной барабан», был очень счастлив; он и представить себе не мог, что Саган будет отстаивать его фильм. По окончании заседания председатель жюри вспомнила об инсинуациях одного журналиста, утверждавшего, что все было спланировано заранее. Романистка сделала вывод: «Я ничего не имела против фестиваля, и я продолжаю верить, что он идет на пользу развития кинематографии». Она только уточнила, что, кроме членов жюри, и другие люди влияют на итоги конкурса.

В колонках газеты «Матен де Пари» Франсуаза Саган также пожаловалась на то, что ей самой пришлось оплачивать счет за гостиницу — 12 тысяч франков, — хотя ей пообещали, что все расходы возьмет на себя фестиваль. Но она утверждала, что не располагает такой суммой, запрашиваемой дирекцией отеля «Карлтон». Кроме того, организаторы фестиваля отказались оплатить ее счет за телефонные разговоры, составляющий 2 тысячи 759 франков. На следующий день «Матен де Пари» опубликовала ответ на жалобы Саган: фестиваль не брал на себя обязательства оплачивать вышеозначенные расходы, речь шла только об экстренных случаях. Потом Фавр-Лебре вынужден был объясняться по поводу этой темной истории с «давлением», о которой говорила писательница. Его речь выглядела малоубедительной: «Если бы я в течение тридцати двух лет существования фестиваля позволял себе подобное, это давно стало бы известно! Я только сказал членам жюри: на фестивале будет вручение «Пальмовой ветви», надо, чтобы выбранный фильм пользовался широчайшей поддержкой прессы и зрителей». В следующие дни все участники фестиваля получили возможность высказаться. У Анатоля Даумана, продюсера фильма «Жестяной барабан», не было и тени сомнения в том, что «господин Фавр-Лебре несколько раз пытался повлиять на исход голосования, стараясь любой ценой отстранить фильм «Жестяной барабан», который, по его мнению, не сможет собрать достаточную международную аудиторию, необходимую для престижа фестиваля». Из членов жюри только четыре человека согласились обосновать свою точку зрения, остальные предпочли промолчать. «Я испытываю крайнее смущение по поводу заявлений этой персоны, которая семь месяцев назад рассталась со всеми с громкими поцелуями и объятиями», — иронизировал Р.М. Арио. Последний больше всего был «шокирован» неким заговором, который замыслила Франсуаза Саган с Джо Дассеном и Серхио Амидеем. «Поклянитесь, что не будете голосовать за фильм Копполы», — попросила она нас, хотя большинство еще колебались. Ни на каком этапе не было подтасовки фактов. Утверждать противоположное было бы безумием». Морис Бесси заявил, что это резкое выступление смахивает на махинацию. Он считал, что Франсуаза Саган пришла в восторг от фильма «Жестяной барабан» и совершенно не восприняла «Апокалипсис», но особенно ей было досадно, что к ее голосу не прислушались. Действительно, по его словам, вначале большинство склонялось к фильму «Жестяной барабан». Но, вероятно, члены жюри думали: «Если «Апокалипсис» уедет из Канн без главного приза, это будет ужасная пощечина для американского кино и для Копполы, который, хотя и имел уже награды, рисковал своим именем». Бесси заключил, что «Франсуаза Саган действовала очень искренне, но немного неловко». Что касается Серхио Амидея, то он в стане обвинителей: «Это правда, что члены жюри постоянно испытывали давление со стороны продюсеров, средств массовой информации. Франсуаза Саган в первый раз попала в жюри и была ошеломлена этой атмосферой, когда оценивают не только фильм, но и все остальное». Луи Гарсиа Берланга вообще ничего ненормального не заметила: «Наоборот, мы все знали, что дирекция фестиваля сделает все возможное, чтобы американский фильм получил «Пальмовую ветвь».

Франсуазу Саган совершенно несправедливо обвинили в том, что она спровоцировала такой скандал для рекламы своего нового романа. «Из всех низостей, которые были произнесены, эта самая гадкая…» — заявила она. В конечном счете эта история была бурей в стакане воды, и через несколько дней о ней уже больше не говорили.

Организаторы фестиваля обвинили Франсуазу Саган в злбупотреблении полномочиями председателя жюри, потому что не знали, вероятно, что три года назад она мужественно бросила пить. Передав рукопись сборника «Шелковый взгляд» своему издателю, она срочно легла в клинику. Некоторые ее одноклассницы утверждали, что Франсуаза много пила уже с шестнадцати лет. Потом она продолжила, очевидно, бравируя перед ордами журналистов, которые преследовали ее после получения «Премии критиков». Действительно ли виски помогал ей лучше пережить депрессию? Со временем звон кусочков льда в бокале с алкоголем стал частью легенды о Саган, так же как любовь к скорости и ночным барам… Франсуаза Саган никогда этого не отрицала, наоборот, говорила: «Очарование алкоголя состоит в том, что он уводит нас в детство, к нескончаемым дурацким дискуссиям о Боге, о жизни, о смерти. Алкоголь — это своеобразный кокон, которым люди отгораживаются от жизни. Это способ защиты, который выбирают в основном те, у кого слабый характер». Но в течение последних нескольких месяцев романистка не могла выпить ни стакана спиртного, не испытывая при этом ужасной боли. На консультации она узнала, что затронута поджелудочная железа и необходимо срочное хирургическое вмешательство. После операции Франсуаза Саган успокоилась — опухоль оказалась доброкачественной. Однако отныне алкоголь ей был категорически запрещен. Придется жить без «кокона», и такая перспектива ее совсем не радовала. «В сущности, это было очень приятно, — вздыхала она. — Без спиртного ум остается удивительно ясным. Очень жаль. Чтобы писать, алкоголь необходим, он придает уверенности, способствует появлению новых идей… Когда я бросила пить, то поняла: все, что я написала, ничего не стоит, и я все рвала». Отказавшись от этой вредной привычки, она радикально изменила свой образ жизни, стала меньше выходить в свет, больше работать. Вот почему роман, который она собиралась опубликовать, получился более объемным (триста страниц), чем предыдущие. «Я перенесла довольно неприятную операцию на поджелудочной железе и совершенно не могу потреблять алкоголь, иначе я сорвусь, — говорила она Пьеру Демерону. — Как видите, я пью кока-колу. Теперь все кончено: гулянки, ночная жизнь. Поскольку нет больше праздника, который играл в моей жизни такую значительную роль, у меня будет больше времени для написания романов. И теперь, вместо того чтобы проводить вечер в ночном кабаре, я работаю».

Так, за две недели до выхода фильма «Голубые бокалы» в афише уже упоминался роман, который должен выйти в издательстве «Фламмарион» в апреле 1977 года. Его название, «Смятая постель», было позаимствовано из поэмы Поля Элюара:

Франсуаза Саган начала писать роман «Смятая постель», где действовали два главных персонажа: Беатрис Вальмон и Эдуар Малиграс. Несколькими годами раньше, в произведении «Через месяц, через год», эти герои пережили краткосрочный роман и расстались. Беатрис, тщеславная актриса, предпочла молодого драматурга, театрального продюсера. Между тем молодой провинциал завоевал Париж своими авангардистскими пьесами. Он по-прежнему любит Беатрис, и она вновь возвращается к нему, все так же демонстрируя свои амбиции, свою любовь к мужчинам и страсть к измене. Случается иногда, что Беатрис отдается молодому актеру-дебютанту, мускулистому моряку или фотографу, — это не имеет значения: она, как и раньше, привязана к нему. Эдуар, талантливый драматург, превосходно справляется с ролью рогоносца, в этом его сила. Он не требует, чтобы Беатрис оставалась ему верна, он не хочет быть в ней уверен. Он предпочитает любить недоступную звезду. «И в это я верю, — комментирует Франсуаза Саган. — Если вы вступаете в близкие отношения с кем-то и вас бьют или вы бьете, то это оставляет неизгладимое впечатление[25].

В первый раз персонажи Саган проявляют интерес к своей профессиональной карьере. В прежних романах они характеризовались лишь теми чувствами, которые испытывали. Времена меняются, и стиль Саган тоже. «Прошли времена Расина, — говорила она. — Сегодня люди слишком заняты заботой о хлебе насущном, вот почему трудно написать роман о правдивой, искренней истории любви, если не ощущаешь в них этого постоянного усилия, чтобы жить, чтобы потреблять». Помимо прочего, в этом повествовании содержится несколько сексуальных сцен, нетипичных для ее творчества. Прежде ее герои стыдливо натягивали одеяла на свои обнаженные тела. Так, ненасытная Беатрис и ее верный любовник опускаются до самых грубых чувств в проявлении любви: «Он слегка повернул голову, и тут же губы Беатрис нашли его губы, он перестал бороться с собой, распахнул пунцовый пеньюар, ни на секунду не удивившись, что под ним ничего не было, и приняв это как должное, хотя еще час назад умер бы, представив такое. И тогда, прижав ее к стене между двумя зелеными и равнодушными растениями в кадках, он овладел ею…»[25].

Мнение критиков оказалось неоднозначно! Луи Пауэле из «Фигаро-магазин» нанес удар ниже пояса: «когда у Виктора Гюго спросили, что он думает по поводу романа, написанного некой дамой, он ответил: «Лучше бы она связала себе что-нибудь». Вот, к сожалению, мое впечатление о последнем романе Саган». Мнение Габриэль Ролен из «Монд» прямо противоположно. Она считает, что «Смятая постель» —» возможно, лучший роман Саган. «Ее последние книги, — пишет она, — «Синяки на душе» и «Неясный профиль», навевали мысли о меланхолии. Сегодня интеллигенция широко расправляет крылья, не останавливается на самоанализе, избегает самолюбования, чтобы лицом к лицу встретить смерть, болезнь, одиночество». Робер Кантер, читая роман, подумал о Расине: несмотря на несколько одурманивающую атмосферу смятых простыней, можно сказать, что это наиболее «расиновский» роман из всех произведений Франсуазы Саган. Его собрат по перу Жильбер Ган склонен считать, что роман больше ассоциируется с Фейдо: «Фейдо был бы ошеломлен обилием подобных сцен, когда героиня прогуливается нагишом и попадает в объятия к мужчинам, будь то на ковре, на палубе корабля или в стогу сена». Матьё Гале сохранил всю свою нежность к романистке, поскольку он наблюдал ее восхождение в литературе. «Несмотря на двенадцать романов, она остается маленькой Саган, какой мы ее знали в начале пути, а потому мы должны быть к ней более нежны и менее требовательны, чем к другим», — писал он. Прием публики был восхитителен: «Смятая постель» с апреля стала одной из самых продаваемых книг и сохранила эту позицию в течение месяца, опередив следующие произведения: «Ногу» Жана-Луи Бори, «Луизиану» Мориса Денюзьера и «Французскую болезнь» Алена Пейрефита.

Кино, литература… Франсуаза Саган работала без передышки, но этого недостаточно, по мнению требовательной Мари Белль, которая надеялась, что автор «Скрипок, звучащих иногда» опять подарит ей новую пьесу, и как можно быстрее. Под таким давлением Франсуаза Саган начала делать первые наброски в записной книжке, а продолжение надиктовала своей секретарше Изабель Хельд. По прошествии четырех недель пьеса была написана. Она не поверила своим глазам: «Я как курица, которая снесла на дню на одно яйцо больше и с удивлением вопрошает: «Что же такое происходит?» У меня создается впечатление, что я становлюсь рупором. Что до моих персонажей, то у меня не было времени привязаться к мим. Я едва с ними знакома. В романе мне всегда немного жаль с ними расставаться. Здесь, наоборот, они живут как будто на расстоянии от меня». Саган подумывала о том, чтобы назвать свою пьесу «Нависшая гроза», но потом вспомнила, что так называется пьеса драматурга Эдуара Малиграса в «Смятой постели». Тогда она решила позаимствовать название картины у художника Магрита — «Хорошая погода днем и ночью» («Il fait beau jour et nuit»). На этот раз к тексту пьесы не пришлось ничего добавлять, как это случалось прежде. Наоборот, «Хорошая погода днем и ночью» будет укорочена, по крайней мере на полчаса. В апреле Франсуаза Саган и постановщик Ив Бюро принялись за работу. Генеральная репетиция была намечена на 18 октября на сцене театра «Комеди» на Елисейских полях, который возглавлял Ги Деко, так как в театре «Жимназ» фантазер Колюш имел такой успех, что Мари Белль решила продлить показ его спектаклей до осени.

Вот уже семь лет, как Франсуаза Саган не появлялась в театре. В последний раз это было в 1971-м в театре «Ателье», когда она ставила свою версию пьесы «Сладкоголосая птица юности» Теннесси Уильямса, своего большого друга. В пьесе «Хорошая погода днем и ночью» два акта, три смены декораций и шесть персонажей, представителей деловой буржуазии. Все они переживают кризис. Главную героиню зовут Зельда. Она происходит из богатой фламандской семьи потомственных сталелитейщиков. После того как героиня устроила пожар в своей квартире, ее поместили в интернат. Во втором акте мы видим, что она больше не хочет возвращаться к своему супругу. Последняя сцена происходит в загородном доме этой супружеской пары, которая никак не может выяснить свои отношения. Здесь все встречаются для заключительного объяснения. Роль Зель-ды исполняла Анна Карина. Ее героине тридцать четыре года, у нее слабые нервы. Ее муж Этьен и ее сестра Дорис едут за ней в швейцарскую лечебницу, где она провела последние три года своей жизни. Другие действующие лица: Том, муж Дорис, Лоране, молодая любовница Этьена, и Поль, лодочник, которого Зельда встретила во время лечения и который стал ее любовником. «Все эти персонажи — вычурные, и я написала эту историю с поразительной легкостью. Любопытно, но здесь и намека нет на мораль. Думаю, это моя лучшая пьеса». Автор призналась, что в этой пьесе ее восприятие драматургического искусства ничуть не изменилось. По ее словам, артисты без устали проигрывают одни и те же истории, и по-прежнему их волнуют одни и те же вопросы. В данном случае речь идет о хрупкости человеческих чувств, об одиночестве, о стремлении от него избавиться.

Репетиции в театре «Комеди» на Елисейских полях проходили очень бурно. Ив Бюро считал, что от него ускользает смысл мизансцен. Франсуаза Саган не выходила из театра и давала разъяснения. 16 октября, после пяти недель репетиций и за два дня до генеральной, как на сцене, так и в зале царила полная неразбериха, режиссер и автор не могли прийти к единому мнению. Ив Бюро не выдержал и покинул сцену, заявив, что не в силах вынести характер Франсуазы Саган, и потребовал, чтобы его имя было вычеркнуто из афиши. «Если сочинитель произведения не согласен с режиссером, последний должен уступить свое место, — сказал он. — Я испытал разочарование, поскольку пьеса оказалась не тем ребенком, которого я ждал. Это не мой ребенок. Тем не менее я хотел бы, чтобы директор театра — а он мой друг — согласился, что права Саган, а не я. Хотя это не доказано». Эта новость тут же облетела небольшие театральные круги Парижа. Люди говорили, что Саган и Бюро то и дело обменивались «любезностями». Но режиссер категорически опровергал эти слухи: «Мы ничего не могли сказать дурного. Мы просто давно уже не разговариваем». Автор по-своему интерпретировала факты: «За два дня до генеральной репетиции все шло хорошо. Но в тот день я увидела, что все испортилась, стало скучным, рыхлым».

«Очень бы хотелось найти в новой пьесе «Хорошая погода днем и ночью» хоть какие-нибудь достоинства, — сожалел Мишель Курно из «Монд». — Но это слабая, ничего собой не представляющая вещь течет между пальцами и не оставляет никакого впечатления. Зачем ставить такое произведение, не имея никаких амбиций? Декорации скверные, почти все костюмы безобразные, постановка никуда не годится, присутствие актеров незаметно, по всему видно, что им не хватило по крайней мере пяти-шести недель репетиций. Редко вечер, проведенный в театре, бывает так испорчен и неудачен. Франсуаза Саган заслуживает большего, хотя бы из-за ностальгии по ее лучшим произведениям». Ги Дюмюр из журнала «Нувель обсерватер» также говорил о полном провале: «Я всегда питал слабость к драматургии Франсуазы Саган. Будь она менее ленивой и более тщеславной, она могла бы в романтическом жанре, сочетая полутона, стать нашим Мюссе… Но она предпочла легкий успех и пришла к настоящей катастрофе. Вязкий стиль, ни разговорный, ни литературный, персонажи, даже не являющиеся стереотипами, ситуации неправдоподобные, концы с концами не сходятся». Франсуа Шале из газеты «Франс суар» высказал, вполне определенное мнение: «Франсуаза Саган погружает свой скальпель в уже разложившийся труп. Никакого движения. Даже если в благородном порыве она восстает против засилья денег, знамя ее протеста похоже на губную помаду, которой пишут протест на зеркале в ванной комнате». Ни уважение к автору, ни прошлый успех у публики — ничего не помогает: «Хорошая погода днем и ночью» заканчивается полным провалом.

В последний раз Франсуаза Саган писала по просьбе Мари Белль. Эта актриса пришла в «Комеди Франсез» в 1921 году, а скончалась в 1985-м. Романистка восхищалась ее властью над мужчинами. «Она о них говорила с необычайной радостью и цинизмом. Это была куртизанка, — скажет потом писательница. — Она многое сделала для театра, конечно, но я даже не знаю, был ли у нее талант. Наверное, да. Но звездой она стала исключительно благодаря незаурядности своей личности».

Франсуаза Саган ничуть не расстроилась из-за неудачи, это ее почти обрадовало. «В этом весь смысл театра, — поясняла она. — Если вы в душе игрок, то зависите от случайностей. Как я не сумела отказаться от казино, так и не смогу, я думаю, отказаться от театра».

В 1978 году, 2 января, в результате сердечного приступа умер отец Франсуазы, Пьер Куарез. Его похоронили на кладбище Сезак, около небольшой часовни, где была отслужена месса в присутствии всей семьи.

Несколько месяцев спустя по просьбе режиссера Алена Дено, который хотел бы экранизировать в кино или на телевидении новеллу Жана Угрона «Старая женщина» («Une vieille femme»), вышедшую в издательстве «Сток» в 1965 году в сборнике «Униженные» («Les Humilies»), романистка написала сценарий с условным названием «Отвратительное настроение». «Старая женщина» — это история скромного бухгалтера Держана, постоянно подвергающегося унижениям со стороны своего начальника. Однажды по пути на службу бухгалтер нашел в порту кошелек из замши бежевого цвета, в котором оказались роскошные драгоценности, подлинность которых ему подтвердил специалист. Уже давно Держан мечтал переехать на острова, и эта ценная находка могла бы помочь ему осуществить свою мечту. Квартирная хозяйка, мадам Гадель, роясь в шкафу, обнаружила клад и показала Держану газету, где говорилось о судьбе драгоценностей. Они были украдены у вдовы английского промышленника, но, кажется, их нашли у убитого куртье. Держана охватил страх: может ли мадам Гадель донести на него в полицию? Или, лучше ее прикончить? Перед нами уже не прежний робкий бухгалтер: он восстает против своих коллег и принимается терроризировать свою квартирную хозяйку, вследствие чего она заболевает и умирает. Родственники покойницы потребовали, чтобы жилец съехал с квартиры. Держан собирается забрать драгоценности, которые он закопал в саду, но они исчезли. Тогда он убивает нового хозяина дома, потому что подозревает его в мошенничестве. Однако Держан просто ошибся местом, когда искал свой клад. Приезжает полиция, и его уводят в наручниках.

Франсуаза Саган и Ален Дено планировали предложить главные роли Симоне Синьоре (мадам Гадель) и Жерару Депардье (Держан). По договору романистка написала сценарий на сто восемьдесят страниц по мотивам рассказа Жана Угрона. Посредник, Ален Дено, передал рукопись кинокомпании «Фильдеброк», которой руководил Мишель де Брока. Этим проектом заинтересовались. 6 сентября 1979 года кинокомпания послала Франсуазе Саган чек на 40 тысяч франков — выкупила авторские права. 10 декабря компания «Фильдеброк» отправила писательнице письмо-договор следующего содержания: «Имеем честь подтвердить настоящим письмом наши договоренности относительно фильма с временным названием «Отвратительное настроение» по новелле Жана Угрона «Старая женщина» на основе уже написанного вами сценария». Кинокомпания заказала Саган написание диалогов к фильму к 15 января 1980 года. Со своей стороны, романистка согласилась передать свои авторские права кинокомпании. Автору были положены комиссионные в размере 0,50 процента из чистой выручки продюсера при гарантированном минимуме в 200 тысяч франков.

Между тем отношения между писательницей и издателем Анри Фламмарионом ухудшились. Времена, когда Саган пела дифирамбы своему издателю, канули в вечность. Сейчас у нее всегда находится для него острое словцо. «С самого начала Анри Фламмарион считал, что я очень милая, очень хрупкая и достаточно талантливая особа, слава Богу, — говорила она. — Для меня — это настоящий издатель. Он умеет читать, что случается очень редко; с другой стороны, он меня очень любит, и я плачу ему взаимностью, он всегда защищает мое достоинство. Надеюсь никогда с ним не расставаться ни умом, ни сердцем, во всяком случае». В ноябре 1979 года до истечения контракта — в июне 1980 года — Франсуаза Саган запросила информацию о состоянии своих счетов. К ее огромному удивлению, она оказалась должником… Романистка тут же наняла эксперта. Анри Фламмарион пояснил: «Саган и слушать не хотела о финансовых проблемах. В течение тринадцати лет, когда ей нужны были деньги, она звонила мне, и я выписывал ей чек. В течение тринадцати лет я не только выплачивал ей определенную сумму каждый месяц, но и платил за нее налоги. Ее доверие ко мне было настолько беспредельным, что она поручила мне следить за комиссионными, которые она получала за свои книги у других издателей до заключения контракта со мной. Все десять лет я знал, что у нее отрицательное сальдо. Но я избегал говорить с ней об этом и даже не требовал от нее начать работать, так как слишком трепетно отношусь к творческому процессу и не могу заставлять автора писать и требовать от него очередного произведения. — И он уточняет: — От этого я не стал относиться к ней с меньшей нежностью». Эксперт заявил, что Франсуаза Саган задолжала 4 миллиона франков своему издателю. Последний предложил совершить сделку, подписанную 24 июля 1980 года. Издательство «Фламмарион» согласилось аннулировать долг в обмен на то, что Франсуаза Саган будет сдавать в редакцию свои рукописи в указанные сроки и получать ежемесячные выплаты. Вот почему при передаче сценария «Отвратительного настроения» кинокомпании «Фильдеброк» она сдержанно заявила, что не намерена больше участвовать в этой авантюре. Она переработает сценарий и отдаст его издательству «Фламмарион». Но как объяснить такой поступок? Вместо того чтобы защищаться, она предпочла нападать: «Сначала меня сбил с толку Ален Дено. Мы уже сделали вместе фильм «Борд-жиа» на телевидении. Он хотел снять фильм для большого экрана, но, не будучи известным в кинематографических кругах, посчитал, что сценарий, подписанный моим именем, ему поможет. Я согласилась… Затем проект стал затягиваться. Через полтора года он попал в руки мадам де Брока, которая согласилась финансировать съемку. Кое-кто хотел перекупить этот проект при условии, что Ален Дено участвовать в нем не будет. Поскольку дело не двигалось, я решила начать все сначала и написала роман». 8 февраля 1980 года Мишель де Брока узнала об этой новости в последнюю минуту. Она пришла в ярость и тотчас послала ультиматум романистке: или Саган пишет окончательный сценарий, чтобы съемки можно было начать в конце лета, или она сама передаст этот заказ другому сценаристу. В этом случае Франсуаза Саган должна вычеркнуть из своего произведения, которое выйдет в издательстве «Фламмарион», все эпизоды, имеющие хоть какое-либо сходство со «Старой женщиной». 14 февраля Франсуаза Саган обратилась к Алену Дено, утверждая, что ничего не понимает в требованиях Мишель де Брока. К тому же Франсуаза была удивлена, что после годового ожидания Мишель де Брока не может подождать три месяца, пока она не выпутается из этого «вертепа». Саган пояснила, что в случае победы «Фламма-риона» она будет вынуждена немедленно отдать ему роман, и наоборот, если, как она полагает, издательство проигрывает, она могла бы перепродать авторские права на «Отвратительное настроение». Романистка категорично заявила, что совершенно бесполезно требовать у нее 40 тысяч франков и запретить использовать этот рассказ. Она попросила Алена Дено послать это письмо Мишель де Брока. 16 сентября 1980 года кинокомпания «Фильдеброк» вызвала в суд Франсуазу Саган, чтобы возвратить 40 тысяч франков, выплаченных ей в виде аванса. Месяц спустя та же кинокомпания предупредила Жана Угрона, что романистка собирается опубликовать свою книгу «Приблуда» в издательстве «Фламмарион». Судя по сценарию, речь может идти об экранизации его рассказа. Жан Угрон тут же связался с издательством «Фламмарион», требуя вышеуказанную рукопись. После прочтения у него не осталось никаких сомнений. Он выждал двадцать дней, а затем отправил Франсуазе Саган и издательству «Фламмарион» письмо, в котором запрещал использовать свой рассказ. Со своей стороны, Кристиан де Бартийя, директор издательства «Сток», заверил «Фламмарион» в полной поддержке своего автора. Жан Угрон получил послание от Франсуазы Саган, в котором она писала, что он невольно оказал ей помощь. Если бы она хоть на йоту использовала его рассказ, присвоив себе его работу, то не стала бы ждать публикации, а срочно бы связалась с ним, чтобы получить разрешение. Несмотря на протесты Жана Угрона и издательства «Сток», «Фламмарион[26] 6 ноября 1980 года опубликовал роман «Приблуда» с предисловием автора: «Я хочу поблагодарить Жана Угрона за невольное содействие. Отправную точку всей этой истории: квартирная хозяйка, униженный человек, украденные драгоценности, — я нашла в сборнике его превосходных рассказов «Униженные», вышедшем в издательстве «Сток». И хотя впоследствии я полностью изменила и персонажей, и сюжет, я все же благодарна ему за то, что он разбудил мое воображение и направил его по пути, мне несвойственному»[26].

Если она и употребляет здесь выражение «несвойственный путь», так это потому, что в романе, посвященном ее другу Массимо Гаржиа, абсолютно отсутствует ее «тихая мелодия». Героев нового романа Саган помещает не в обстановку роскошных парижских салонов — они живут в шахтерском поселке на севере страны. И пьют они не лучшее виски, а дешевое красное вино, они не потягиваются в постели с атласным бельем в середине дня, а напряженно трудятся, чтобы заработать хотя бы на хлеб. «Фон, обстановка, дух — все изменилось, но роман повествует о тех же вещах, объясняет Франсуаза Саган, — об одиночестве всех людей… В шахтерских поселках или в богатых кварталах люди сталкиваются с одними и теми же проблемами: как жить и как спастись от одиночества». Герэ, красивый, выдержанный юноша, бухгалтер по профессии, страдает от плохого отношения своего начальника. Однажды в отходах породы он находит бежевый замшевый кошелек, содержащий драгоценности… Вскоре он узнает, что они были украдены у куртье, которого убил вор и скрылся. В спешке сокровища были утеряны. Единственный свидетель находки — приблудный пес, его и берет к себе Герэ. Он прячет драгоценности в своей жалкой комнатенке, которую снимает у квартирной хозяйки, пятидесятилетней Марии Бирон. На следующий день он показывает драгоценности ювелиру, который оценил один из камней в 10 миллионов франков. В это время квартирная хозяйка обнаружила сокровища, роясь в комнате своего жильца. Герэ сразу заметил изменение в ее поведении к нему и понял причину. Она думает, что он — убийца. А если она донесет на него в полицию? Но эта история напоминает хозяйке времена ее молодости, когда она была проституткой и посещала всяких мошенников. Они становятся любовниками. Чтобы ее удержать, Герэ изображает крутого парня, задирает своих коллег. Однажды в ночном баре в Лилле он убивает какого-то незнакомца. Но Мария узнает, что убийца куртье задержан. Она ни слова не говорит Герэ, но приглашает из Марселя своего бывшего любовника, чтобы выкупить драгоценности. Между Герэ и бывшим любовником Марии возникает жестокая ссора. Бухгалтера ранят. Когда карета «скорой помощи» увозит умирающего Герэ, Мария провожает его взглядом, а приблудный пес уходит в ночь.

Франсуаза Саган уверяет, что хорошо знает эти края, там работал ее отец, там жила ее подруга детства Вероник Кампион. «Север, отходы породы, это не случайно, — говорит она. — У меня там остались друзья, я бывала там в семнадцать-восемнадцать лет. Кстати, я много путешествую по Франции, открывая для себя провинцию за провинцией. Эти места мне кажутся трогательными, удивительными». Пока еще критики не высказали своего мнения, Франсуаза Саган думает, что те, кто в течение ряда лет упрекал ее в том, что она все время описывает буржуазную среду, будут удивлены. И она не ошиблась.

Бертран Пуаро-Дельпеш заявил в специальном приложении «Монд де ливр»: «Не похоже ли это на оплеванного Андре Стиля? Психолог, известная своими походами в ночное кафе «У Режин», стала писать «производственные романы», близкие сердцу советских людей? Поддалась ли она ностальгии рабочих фильмов тридцать шестого года? И вот уже благонамеренные души выражают притворную обеспокоенность: быть может, знаменитая непринужденность Саган происходит оттого, что она умеет говорить лишь о том, что знает, хотя кажется при этом необыкновенно фривольной?» Пьер Демерона из журнала «Мари-Клер» восклицал: «Вот неожиданность! Наконец-то она оставляет свой буржуазный мирок и уводит нас в край отвалов и шахтерских поселков, близких романам Сименона, чтобы показать любовные страсти простых людей. Новый поворот в ее литературном творчестве, сопровождающийся настоящим возрождением… Роман нежный и жестокий, смешной и отчаянный». Такое же мнение и у критика Матьё Гале из журнала «Экспресс»: «Революция в литературе? Успокойтесь. Несмотря на поворот к «черной серии», Саган не изменила манеры письма, несмотря на то что мужественно отказалась от внешнего блеска. В компании с обедневшим пролетарием, между сценой скандала и поножовщиной ей удается очень ловко вставить куплеты о проходящих днях и о приближающейся старости. Ее неестественная Мария вдруг оживает, приобретая типичные «сагановские» черты, отвалы породы исчезают, и становится слышна незатейливая песенка любви, которую она постоянно напевает». Жан-Франсуа Жосселен из журнала «Нувель обсерватер» констатировал: «Сименон, обладающий талантом (безусловно), быть может, создал бы шедевр из этого материала. У Саган это получилось уморительно, наподобие фильма Альфреда Рода, снятого исключительно в одной квартире в сорок пятом году с участием Клодин Дюпюи в роли Марии, поскольку Арлетти и Жинетт Леклерк отказались по очень личным мотивам. Однако в некоторых любовных сценах все-таки проступает манера Саган: искусство диалога, способность несколькими словами описать обстановку и внести смятение». Жан-Дидье Вольфромм подлил масла в огонь, утверждая, что Саган не только ограбила Угрона, но и кое-что позаимствовала у Сименона, всемирно известного автора детективов.

6 ноября, в день выхода в свет романа «Приблуда», Жан Угрон и издательство «Сток» послали Саган и ее издателю повестку в суд. Писательница протестовала: «Обвинение совершенно беспочвенно. У наших рассказов только одинаковое начало, и все. Жалкий служащий испытывает на себе тиранию своего начальника и находит сверток с украденными драгоценностями. В обоих случаях квартирная хозяйка бухгалтера узнает о существовании сокровищ. На этом все сходство прекращается». Жан Угрон был возмущен не меньше: «Это посредственная и пошлая книга. Здесь нет ни безумной страсти, ни лиризма. Саган сравнялась с уровнем бульварных газет, печатающих рубрику «Происшествия». Она описывает среду пролетариев как общество негодяев. Я сержусь на нее за то, что она не предупредила меня о «заимствовании», и потому, что отрицает очевидное». В среду, 18 февраля 1981 года, авторы, их издатели и адвокаты встретились в третьей палате гражданского суда Парижа, где председательствовал Жан Бардуйе. Саган обвинялась в плагиате. Цель Жана Угрона и издательства «Сток», соответственно представляемых магистрами Жаном Лисбоном и Антуаном Вейлем, доказать, что роман «При-блуда» — это адаптация «Старой женщины», сделанная без разрешения автора. Они хотят запретить продажу романа «Приблуда», в противном случае штраф составит 200 франков за каждый проданный экземпляр. В их планы также входила конфискация всех выпущенных экземпляров и уничтожение под контролем судебного представителя материала, послужившего для их написания Адвокат истца произнес обвинительную речь: «Приблуда» — это нелегальная адаптация рассказа Угрона, это бесстыдное воровство. Это нечестная игра: преднамеренно использовать одно произведение, чтобы сделать из него другое оригинальное произведение, хуже того — перифраз». Он, кажется, заметил и другие заимствования, перечитывая роман Сименона «Жилец». Этот аргумент заставил подскочить с места адвоката романистки мэтра Жан-Эдуара Блока, который задал вопрос: кто же является настоящим вором — Угрон или Саган? Он припоминает какие-то совпадения в романах «Старая женщина» и «Загнанный человек» («L’Homme traque») Блеза Сандра, потом кидается сравнивать рассказ Угрона и детектив Дея Кина «Пучок щавеля» («Un colis d’oseille»), вышедшего некоторое время назад È «черной серии». Мэтр Блок попытался направить дискуссию в нужное русло: «В литературном творчестве начальная идея ничего не значит, она состоит из двух предложений. Все определяет форма. Одна и та же начальная идея может привести к возникновению совершенно разных и оригинальных произведений». Но адвокаты Угрона и издательства «Сток» вернули его к реальности. Они подошли с другой стороны: поскольку издательство «Фламмарион» является собственником кинематографических прав на романы, которые публикует у него Франсуаза Саган, значит, она продала эти права дважды.

6 января 1981 года издательство «Фламмарион» вышло из игры добровольно. Оно просило рассматривать роман Саган как плагиат и потребовало от автора гарантий, что никакие санкции, выдвинутые против нее судом, не коснутся издательства. Сейчас же «Фламмарион» запросило у своего автора 100 тысяч франков в счет будущего платежа.

Через три дня Саган атаковала Жана Угрона и его издательство, требуя выплаты компенсации в 500 тысяч франков из-за ужасной антирекламы, которую они ей сделали. Саган также хотела, чтобы прошение издательства «Фламмарион» было отклонено, так как в случае вынесения ей обвинительного приговора издатель должен его разделить с ней. Он не может выступать против своего автора. После тщательного изучения двух произведений, «Старой женщины» и «Приблуды», 8 апреля 1981 года суд вынес окончательное решение в пользу Жана Угрона и издательства «Сток». Он счел, что заимствования Франсуазы Саган преднамеренны и идут дальше, чем просто использование одной идеи. Франсуаза Саган заявила: «Я унижена и возмущена. Этот приговор — чрезвычайно неприятный прецедент не только для меня, но и для других писателей. Во всяком случае, я не способна заплатить ни одного франка, поскольку издательский дом «Фламмарион» завладел всеми моими авторскими правами под предлогом долгов, которые я обязана ему выплатить. Что касается моей доброй воли, то, я думаю, никто не может в ней сомневаться, потому что я предварительно поблагодарила Жана Угрона за непроизвольную помощь».

Франсуаза Саган подала на апелляцию, и дело снова оказалось в суде во вторник, 7 июля 1981 года. Ее адвокат, мэтр Жан-Эдуар Блок, мог гордиться блестящей победой, которую он одержал в этот день, поскольку первая палата апелляционного суда города Парижа под председательством Поля Дидье признала первый приговор недействительным: «Эта банальная история и недоразумение, к которому она привела, не могут находиться под какой-либо юридической защитой только лишь потому, что Франсуаза Саган взяла на вооружение первоначальную идею, на ее основе создала сюжет «Приблуды» и написала свое собственное произведение. Она поместила своего персонажа в необычные условия, показав, как теперь будет протекать его жизнь, до сих пор бывшая чрезвычайно монотонной. С этого момента, где начинаются перипетии, связанные с расследованием, кончается всякое значимое сходство с рассказом Жана Угрона, и происходит это потому, что авторы выбрали в качестве главного героя двух совершенно разных людей». И в заключение: «Доказано, что именно прочтение рассказа «Старая женщина» навело Франсуазу Саган на мысль написать сюжет для романа «Приблуда». Но заимствование незначительных и поверхностных элементов, не являющихся хоть сколько-нибудь оригинальными, не влияет в целом на своеобразие ее книги». Для Франсуазы Саган такой приговор крайне важен: это вопрос чести.

13 января 1981 года дело продолжается, поскольку издательство «Фламмарион» вызвало Саган в суд, чтобы избежать санкций после истории с романом «Приблуда», а также потребовало от нее 100 тысяч франков, настаивая, кроме того, на временном прекращении ежемесячных выплат писательнице. Решение предстояло принять председателю парижского суда Симоне Розес. В январе издательству «Фламмарион» отказали в иске, и оно должно было продолжать выплачивать автору ежемесячные суммы до 30 июня 1981 года, срока истечения ее контракта. Но издательство не собиралось этого делать. Через месяц Франсуаза Саган, в свою очередь, подала в суд на издательство «Фламмарион» за неуплату отчислений к 1 февраля. Через своего адвоката, мэтра Изорни, издательство «Фламмарион уведомило: «В сборнике рассказов должно было быть 200 страниц, а в нем лишь 112. Кроме того, один рассказ, очевидно, для придания объема, написан дважды. Мы требуем аннулировать контракт от 24 июля 1980 года». Мэтр Жан-Эдуар Блок, адвокат Франсуазы Саган, заявил, что издательство «Фламмарион» просто опасается, как бы автор не перекинулась к конкурентам. 8 марта Франсуазе Саган удалось получить от своего издателя месячные выплаты по 30 июня. Симона Розес считала, что пока не появилось никакого нового факта, который помешал бы ей воспротивиться осуществлению настоящей сделки. Но в апреле издательство опять отказалось платить автору. 22 апреля мэтр Блок заявил на апелляционном суде, что все предписания будут соблюдены.

Теперь это неизбежно: следующий роман Саган появится в другом месте, в издательстве «Рамсе» (при содействии Жан-Жака Повера, чье имя будет напечатано на обложке), в июле 1981 года. Ее бывший издатель счел себя «одураченным», «обманутым», «использованным в корыстных целях», и после еще одной попытки мирно уладить дело отказался выплатить что-либо романистке. Однако он готов был возобновить контракт и даже удвоить расценки, если автор согласится опубликовать свой новый роман в издательстве «Фламмарион». Взбешенная, Франсуаза Саган написала Анри Фламмариону: «Что касается этой «не-публикуемой мазни», как вы называете мои рассказы, то я советую рассказать об этом журналу «Дзёсэидзисин», одному из самых влиятельных в Японии, или журналу «Плейбой» в Нью-Йорке или Берлине, которые их уже напечатали и заказывают новые. В суде, в прессе и на публике ваш адвокат совершал нападки не только на эти рассказы, но на все мое творчество и на мои писательские способности. Опираясь на ваши доводы, мэтр Изорни подтвердил, что все мои произведения с 1954 года сдавались мною в издательства как «бесформенные черновики», где нужно было исправлять каждое слово. Знайте, что «бесформенные черновики» — это мои бессонные ночи и дни напряженной работы, это результат беспокойства и терзаний, свойственных любому писателю, озабоченному тем, чтобы создать достойное произведение, но которое остается для него очень личным. Именно этими поступками, господа, вы вызвали не только мое возмущение, мой гнев, но и мое глубочайшее презрение».

В первый раз Франсуаза Саган увидела Франсуа Миттерана довольно давно, во время ужина у Элен и Пьера Лазарефф. В это время она была еще мадам Шёллер, супругой обаятельного издателя, которого в шутку называли «Мсье Саган». В тот день они едва перекинулись двумя словами. Вновь встретившись во время второго тура выборов в 1965 году, романистка и политик смотрели друг на друга враждебно. «Он показался мне несимпатичным», — скажет она тогда. После поддержки де Голля в 1974 году Франсуаза Саган, решительная сторонница левых сил, призывала голосовать и сама отдала свой голос за Франсуа Миттерана. Через пять лет после поражения своего кандидата и победы Валери Жискара д’Эстена Саган вновь столкнулась с Миттераном в аэропорту на юго-западе страны, где они оба родились. Уже на земле завязался дружеский диалог, который продолжился в «боинге», направляющемся в Орли. Этим двум общественным деятелям, принадлежавшим к одной и той же политической партии и обожавшим литературу, было что сказать друг другу. «Я совершила чудесное и забавное путешествие с интеллигентным, обладающим большим чувством юмора человеком, которого пригласила к себе на чай во время полета при условии, что у него найдется на это время»[27]. — рассказывала романистка.

Лидер социалистической партии поспешил ответить на приглашение писательницы. Этот первый чай на улице Алезия повлечет за собой целую вереницу встреч наедине и положит начало трогательной и крепкой дружбе. Но началась предвыборная кампания президента, ее второй тур пройдет 10 мая 1981 года, и Франсуа Миттеран посвящает этому все свое время. Как и многие другие представители интеллигенции, сторонники левых сил, Франсуаза Саган тоже в их рядах. Она даже участвовала в митингах, на которых он выступал. Априори у ее друга не много шансов одержать победу в этой битве. В первом туре переизбрание Валери Жискара д’Эстена почти очевидно: он получает 28,5 процента голосов, далеко опережая своих противников, кандидатов от правых сил: Жака Ширака (18 процентов), Мишеля Дебрэ (1,7 процента) и Мари-Франс Гаро (1,3 процента). От левых сил Франсуа Миттеран набирает 25,8 процента голосов — впереди Жоржа Марше (15,3 процента), Арлет Лагийер (2,3 процента), Мишеля Крепо (2,2 процента) и Югет Бушардо (1,1 процента). Совместно с голосами правых сил у Жискара д’Эстена 50 процентов голосов, а у Франсуа Миттерана только 43 процента. Тем не менее между двумя турами был проведен опрос общественного мнения, который показал, что все больше людей склоняется на сторону лидера социалистической партии. Иногда статистика приписывала ему даже 52 процента голосов. 5 мая, во время телевизионных дебатов между двумя политическими соперниками, убийственная фраза, произнесенная Франсуа Миттераном, попала точно в цель. «Вы — пассивный человек», — бросил он Валери Жискару д'Эстеиу и тем самым пригвоздил его. 9 мая, накануне второго тура президентских выборов, Франсуаза Саган схватилась за перо и опубликовала в «Юните», газете социалистической партии, чрезвычайно своевременную и убедительную статью под названием «В мае будем делать все, что нам хочется». Здесь она со всей силой нападала на уходящего президента, который, по ее мнению, продемонстрировал «унизительное равнодушие» по отношению ко всем французам, и расхваливала достоинства своего любимчика. «Миттеран — это человек, который действительно, в противовес словам его соперника, произнесенным много лет назад, обладает монополией в сердцах французов. Тогда как другой кандидат обладает монополией цинизма, равнодушия, презрения, одним словом — посредственностью. Нужно многое изменить. Начать сначала. И жить по-другому». На следующий день Франсуаза Саган, как и большинство французов, обрадовалась, когда на голубом экране появился угловатый профиль ее друга: Франсуа Миттеран набрал 51,75 процента голосов.

21 мая в Пантеоне Саган будет сидеть в первой ложе на церемонии вступления президента в должность. Она очень эмоционально прокомментировала это событие на страницах газеты «Матен де Пари»: «Могу дать руку на отсечение, что сегодня, 21 мая 1981 года, Миттеран одержал необыкновенную победу, возможно, в первый раз в своей жизни и, надеюсь, навсегда. Он был так ощутимо близок и безумно влюблен во всех французов».

После 10 мая 1981 года ничего не изменилось для Франсуазы Саган и Франсуа Миттерана. Теперь романистка была допущена в круг близких друзей президента и получила номер его прямого телефона. Несмотря на новые обязанности и напряженный график работы, новый хозяин резиденции на Елисейских полях выкраивал, как и в прошлом, свободные минуты для их традиционных обедов тет-а-тет. Регулярно лимузин президента появлялся перед домом Саган. Телохранители провожали его до входной двери, а потом бесшумно исчезали. Соседи с улицы Шерш-Миди, 91, каждый раз удивлялись, встречая президента на лестничной площадке без сопровождения. Саган, которой безумно нравилось принимать его у себя, подавала Миттерану простые домашние блюда; она сама готовила жаркое и заказывала у продавца с улицы Севр чудесную утку с апельсинами, от которой он приходил в восторг. «Это чудный гость, всегда пунктуальный и всегда в прекрасном настроении, — признавалась она. — Мы не говорим о политике. Он интеллигентный человек, любящий литературу, с большим чувством юмора. Я восхищаюсь тем, что он остался человеком, даже придя к власти».

Пьер Берже был одним из редких свидетелей их рандеву: «В конце своей жизни Франсуа Миттеран, когда мы заговаривали о Саган, признавался, что скучает по встречам с ней. Я тогда сразу же организовал ужин у Ледюка. Я был потрясен, с каким уважением они относились друг к другу».

Дени Вестхофф также встречался с высоким гостем своей матери, но не в Париже, а в Кажарке. В 1988 году Франсуаза Саган пригласила свое «божество» как раз перед его переизбранием провести выходные в своих родных краях. В тот день на глазах потрясенных горожан президентский вертолет приземлился на футбольном поле Кажарка, где его ожидали лимузины темного цвета с бронированными стеклами «Моя мать долго говорила с ним за ужином о Египте, поскольку Франсуа Миттеран планировал провести там Рождество. — вспоминает Дени Вестхофф — У него действительно были глубокие знания об этой стране и ее истории. Миттеран показался мне очень образованным, любезным и обаятельным. Я сохранил о нем чудесные воспоминания». Франсуаза Саган не любила говорить о своих отношениях с Франсуа Миттераном, ограничиваясь лишь несколькими забавными случаями, когда ее собака пролила ему на галстук стакан красного вина как раз перед заседанием Совета министров. Позже, когда фотограф Клод Азуле предложил ей написать предисловие к своей иллюстрированной книге «Франсуа Миттеран, человек-президент», она в первый раз приподняла завесу над своими чувствами, заявив, что он является для нее «идеальным другом». «Это идеальный друг, о котором говорил Рембо, ни страстный, ни слабый, а просто друг, — писала романистка. — Об этом знают те, кто живет с ним рядом. Те, кто живет вдали и любит его, чувствуют это инстинктивно. А те, кто не любит его, просто завидуют, тоже бессознательно, скорее даже они завидуют его друзьям. Поскольку дружить с ним очень почетно, приятно и спокойно. Я говорю «спокойно», потому что чем более человек слаб, тем больше его внимание и привязанность к нему. Я говорю «приятно», потому что эта дружба доставляет огромное удовольствие». Франсуа Миттеран, со своей стороны, никогда публично не говорил о своих отношениях с автором романа «Здравствуй, грусть!».

В марте 1981 года, накануне восхождения к власти президента Франсуа Миттерана, Франсуаза Саган поставила точку в рукописи своего последнего романа, «Женщина в гриме», выпуск которого планировался в начале июля в издательстве «Рамсе». В ожидании этого события она решила отдохнуть несколько дней в Мамунии, в знаменитом дворце в Марракеше. Писательница гордилась романом «Женщина в гриме», который, по ее словам, получился самым веселым и диссонирующим из всех ее вещей. Основа сюжета — шикарный познавательный круиз по Средиземному морю. Он пришел ей в голову во время одного светского ужина. За столом очень элегантная дама, большая любительница классической музыки, рассказывала, что совершила путешествие по морю под звуки своих любимых мелодий — такую новинку предлагают туристические агентства состоятельным клиентам. Рассказ заставил Франсуазу Саган задуматься на весь остаток вечера. Этот эпизод она вставила в свое повествование: на борту пассажирского судна «Нарцисс» за 98 тысяч франков, на просторах Капри, в полном уединении, убаюкиваемые волнами и классическими ариями, будут жить четырнадцать персонажей абсолютно в «сагановском» духе. Чета разочаровавшихся миллиардеров, сомнительный бизнесмен, эксцентричная и капризная восходящая звезда, жиголо, мошенник, гоняющийся за легкой добычей, ужасная светская дама — все они соберутся в одном месте. Ситуация, благоприятная для сложных романтических отношений, столь близких сердцу писательницы. Все герои обнажат свою сущность в конце круиза. Супружеская чета: Кларисса, сильно накрашенная, неравнодушная к спиртному женщина, и Эрик Летюилье, директор газеты, поддерживающий левые партии, — отделятся от группы. «Это мнимая поддержка левых сил, — говорит Франсуаза Саган. — Он из тех людей, которые не хотят, чтобы у каждого был автомобиль «роллс-ройс», а желают, чтобы все ходили пешком…» На борту «Нарцисса» накрашенная женщина встречает Жюльена Пейра, мошенника, с которым переживает счастливый роман под изумленными взорами других пассажиров.

Написание этой книги было одновременно и трудным, и волнительным. Пока Франсуаза диктовала роман своей секретарше, ее адвокат бился на всех фронтах, защищая ее интересы: против Жана Угрона, с одной стороны, и против издательства «Фламмарион» — с другой. Измученная судебным процессом по поводу плагиата и выплаты долгов, Франсуаза Саган села на борт «Нарцисса» с желанием никогда не причаливать к берегу. «У меня было иллюзорное, но очень яркое впечатление, что моя жизнь была там, на борту этого большого вымышленного корабля, с его романтическими героями и что другая моя жизнь не имела больше никакого значения. В первый раз я ощутила на себе силу воображения, изобретения, а проще — вдохновения». По этим причинам роман «Женщина в гриме» мог сравниться с романом-рекой. Она сама не понимала, как могла написать такое количество страниц: пятьсот шестьдесят! Она одиннадцать раз переписывала начало — по сто с лишним страниц каждый раз. Выбрала ли она лучший вариант? В этом романистка не была уверена.

Судебный процесс, затеянный Жаном Угроном, завершился победой Саган. Но он спровоцировал ее окончательный разрыв с издательским домом Анри Фламмариона. Несмотря на явно неоднозначные предложения этого издателя, который отвернулся от нее во время конфликта с Жаном Угроном, а потом предложил более выгодные финансовые условия, Саган заявила, что ни в коем случае не планирует передать ему свою новую рукопись. В 1980 году она утверждала: «Единственный контракт, который я подпишу, будет с Жан-Жаком Повером». И действительно, уставшая и разочарованная сотрудничеством с крупными издательскими домами, Франсуаза Саган решает пойти на контакт с частным издателем; Анри Фламмарион вел себя с ней как «торгаш», поэтому она предложила стать ее агентом-издателем Поверу. Это означало, что Жан-Жак Повер получил возможность публиковать ее будущие романы в любом издательстве по своему выбору.

«Когда Франсуаза Саган рассталась с издательством «Фламмарион», она пришла ко мне, — рассказывает Жан-Жак Повер. — Я решил ввязаться в эту авантюру. Роман «Приблуда» продавался плохо… В это время она писала «Женщину в гриме», но это давалось ей с большим трудом. Франсуаза регулярно находилась в клинике, так как плохо чувствовала себя и физически, и морально. Роман «Женщина в гриме» появлялся небольшими отрывками. Мы много об этом говорили. Эта книга позволила ей немного отвлечься от судебного процесса. Франсуаза Саган часто переживает трудные периоды в жизни, тогда она уединяется со своими книгами». Роман «Женщина в гриме» писался нелегко, и именно в этот период Жан-Жак Повер оказал ей неоценимую поддержку. В нем Франсуаза Саган обнаружила того слушателя, которого искала всю жизнь. «До него никто не говорил со мной о моих книгах непосредственно в тот период, когда я над ними работала, — объясняла она. — Он помогает мне создать моих персонажей, потому что интересуется их судьбой. Жан-Жак Повер — чудесный советчик. Очень приятно ощущать поддержку человека, который видит в тебе прежде всего писателя, обеспокоенного судьбой своего произведения». Как только роман был окончен, Жан-Жак Повер связался с Жан-Пьером Рамсе, предложив ему совместное издание книги, и получил его согласие. Но в парижском издательском мире слухи просачиваются очень быстро. Когда Анри Фламмарион узнал, что его автор собирается опубликовать свой роман в конкурирующем издательстве, то решил немедленно действовать. 15 мая он вновь выдвинул требование вынести решение по срочному вопросу, имеющему целью запретить публикацию. Он также с обидой напомнил, что Франсуаза Саган все еще должна ему крупную сумму. Суд, изучив выдвинутое требование, объявил, что решение будет принято в течение шести дней. Франсуаза Саган нисколько не беспокоилась по этому поводу, она даже считала себя неуязвимой, поскольку в июне у нее заканчивался контракт с этим издательством. «Они знают, что я ни при каких условиях никогда не отдам им этот роман, и тем не менее пытаются препятствовать публикации моей новой книги в другом издательстве, а не во «Фламмарионе». Это все равно что не давать мне возможности осуществлять литературное творчество, лишая тем самым меня всех легальных средств к существованию», — заявила она. Издательство «Фламмарион» по-прежнему отказывалось выполнить решение парижского суда первой инстанции, по которому оно было обязано выплачивать месячные суммы, рассматриваемые как «срочные и жизненно необходимые».

«21 мая 1981 года выдался действительно чудесный весенний день: в то время, пока Франсуаза Саган присутствовала в Пантеоне на церемонии вступления в должность президента своего друга Франсуа Миттерана, апелляционный суд решил вопрос в ее пользу: «Ничто не дает право издательству «Фламмарион» прекратить выполнение своих обязательств». Это лишь частично успокоило писательницу, которая переживала серьезные трудности с тех пор, как Анри Фламмарион отказался выплачивать ей месячные комиссионные. Сожалела ли она, что жила беспечной жизнью все эти годы? «Если бы нужно было начать сначала, я поступила бы так же, — утверждала она. — У меня было много денег, но я никогда не была богатой. Это к лучшему. Для работы необходимо принуждение». Тем не менее какая жалость видеть, как популярная писательница играет в национальную лотерею в надежде заплатить за просроченные счета! А поможет ей Хасти Флэг, ее лошадь, находившаяся в Шантийи. В то время, когда положение Саган было самое плачевное, Хасти Флэг превзошла саму себя и выиграла подряд несколько забегов, получив, в частности, Гран-При д’Огей на сумму свыше 250 тысяч франков. Спасение к Саган пришло играючи!

Роман «Женщина в гриме» появился в книжных магазинах одновременно со сборником рассказов «Музыка к сценам», выпущенным издательством «Фламмарион». Это небольшое произведение Франсуаза Саган отдала своему бывшему издателю до разрыва контракта. Романистка не упустила случая съязвить: она посвятила его своему другу, Жан-Жаку Поверу. Сборник «Музыка к сценам» состоял из тринадцати рассказов: обманутая женщина уединяется в казино в Ницце («Кот и казино»); в Австрии в 1883 году один мужчина, обманутый и до смерти униженный, вызывает на дуэль любовника своей жены («Последствия одной дуэли»); Жюстин изображает из себя свободную женщину с тех пор, как ее оставил Ришар («Уже год…»); ожидая своего любовника, девушка подумывает о самоубийстве («Две-три слезинки в красном вине») и так далее. В своих статьях критики сравнивали два произведения. Пьер Демерон писал в журнале «Мари-Клер»: «Чтобы стать «великой» Саган, вместо того чтобы быть «объемной», ей бы стоило побольше поработать над романом «Женщина в гриме», где стиль у нее достаточно небрежный, чтобы не сказать местами просто халтурный!» Что касается рассказов «Музыка к сценам», то тот же критик пишет: «Здесь Саган не такая мрачная и пессимистичная, как в романе «Женщина в гриме», она полна фантазии, юмора и даже изобретательства». В журнале «Пуэн» Жан-Франсуа Фожель просто заявил о своей глубокой симпатии к автору «Женщины в гриме»: «Мне нравится Саган. У этой женщины столько же сердца, сколько и интеллигентности. Призванная, в силу известности, высказывать свое мнение очень часто и по многим вопросам, она никогда не сказала ни одной глупости, шла ли речь о Франсуа Миттеране, об аргентинском футболе или о Сартре. Публикуя новые произведения, она ставит точку на «деле Саган». Книга — это единственный показатель нравственного здоровья писателя. И если здесь ее встречают без восторга после трудных дней, это значит, что никакое обращение не может заменить ту порцию счастья, которую мы получаем, читая каждую ее книгу. Да здравствует Саган!»

Франсуаза Саган охотно бы написала продолжение «Женщины в гриме», настолько работа над этой книгой была ей приятна. Публика, которая буквально набросилась на роман, тоже этого требовала. Во Франции роман-река «Женщина в гриме» имел большой успех: продано было около миллиона экземпляров. К тому же он позволил Мадемуазель Грусть вновь подружиться с американской публикой. И хотя Франсуаза Саган отказывалась от написания второго тома, эпопея «Нарцисса» обретет вторую жизнь на большом экране. Под руководством режиссера Хосе Пинейро съемки фильма «Женщина в гриме» заняли два месяца. Они проходили у побережья Греции и острова Крит. В этом полнометражном фильме сыграли прекрасные актеры: Жанна Моро в роли восходящей звезды, Антони Делон, играющий ее нежного любовника, Жаклин Майан воплотила образ жены богатого и нудного банкира, Филипп Корсан стал стюардом-гомосексуалистом, Жан-Марк Тибо — посредственным режиссером. Наконец, Андре Дюссолье сыграл фальшивомонетчика, Даньель Месгиш — претенциозного директора левой газеты; его жену, скрывающую свое беспокойство за излишками грима, сыграла Лора Морант. Когда в ноябре 1990 года фильм «Женщина в гриме» вышел на экраны, Андре Дюссолье занялся его рекламой. «Романы Саган принадлежали, по моему мнению, к эпохе удовольствий минувших дней, — сказал он. — Знакомясь с «Женщиной в гриме», я заметил, что роман по-прежнему актуален и что у меня много общего с этими лицемерными персонажами, которые из-за стыдливости или соблюдая условности, постоянно замалчивали то, что непременно хотели сказать во всеуслышание». Хосе Пинейро, со своей стороны, опасался реакции Франсуазы Саган, поскольку он ни разу не спросил ее мнения, ни во время написания сценария, ни во время съемок и монтажа. В ноябре он с тревогой появился в ее квартире на улице Шерш-Миди и вышел оттуда с легким сердцем, поскольку романистка неустанно благодарила его за эту замечательную экранизацию. «Прекрасный подбор актеров. Действие идет динамично, и много смешных моментов, — заявила она. — Есть ситуации, прекрасные, прозрачные диалоги, а не обычные бурчания». Она нашла, что Жанна Моро и Жаклин Майан очень смешны и трогательны. Что до Андре Дюссолье, то он показался ей самым обаятельным.

После выхода фильма «Женщина в гриме» на большой экран Франсуаза Саган полностью отдалилась на целый год от светской жизни в Париже и в Сен-Тропезе. «Все ночные кафе сейчас наполнены шумной музыкой, которая вас оглушает, и без эйфории, создаваемой алкоголем, вынести это невозможно. Я хожу к людям в гости, встречаюсь с ними в ресторанах, а скоро я буду принимать их у себя». У себя — это значит в квартире, занимавшей два этажа, которую сняла Франсуаза Саган на Шерш-Миди, 91. Перед этим она некоторое время жила в гостинице. На первом этаже располагались гостиная и кабинет ее секретарши, мадам Барто-ли, затем кухня и сад; на втором этаже находились несколько комнат и ее собственный рабочий кабинет. Несмотря на успех фильма «Женщина в гриме», она вынуждена была пойти на некоторые жертвы, например, продать коллекционную машину «Лотус-7» голубого цвета, которая была куплена в 1973 году. Эта гоночная машина сохранилась в прекрасном состоянии, дальность ее пробега не превышала 13 тысяч километров по счетчику. Во всей Европе было только четыре подобные модели. Теперь ей пришлось довольствоваться «мини-остин» для передвижения по Парижу и «мерседесом» для более длительных поездок, например в поместье Брей.

Такая более спокойная жизнь вновь сблизила ее с пишущей машинкой, и не дай бог наоборот! В самом разгаре написания романа «Женщина в гриме» Саган уже пробовала делать наброски для следующего романа, «Нависшая гроза», название для которого опять заимствовала у Поля Элюара. Чтобы написать эту романтическую историю, действие которой разворачивалось в Ангулеме в XIX веке, она прочла по совету Жан-Жака Повера книгу «Жизнь Рансэ». Повер по-прежнему оставался ее любимым собеседником, и у него появилась идея продать авторские права на будущий роман издательству «Жюльяр», знакомому ему с молодости. Роман «Нависшая гроза» вышел в марте 1983 года с красной ленточкой, на которой было написано: «Романтическая Саган».

Итак, мы находимся в Ангулеме в период между 1832 и 1835 годом, когда власть принадлежала Луи-Филиппу. Рассказчик — нотариус Николя Ломон. «Он — вынужденный свидетель, — поясняла романистка, — провинциальный нотариус. Он всегда находится на одном месте и знаком с компанией аристократов данной местности, так как ведет их дела. Этот славный юноша очень рано стал сиротой, но, несмотря ни на что, продолжал учиться, одним словом, это мужественный человек… Николя Ломон становится бессильным свидетелем и в каком-то смысле жертвой трагической истории любви. Через тридцать лет он открывает эту тайну в своих «Мемуарах».

Все начинается с прибытия в Ангулем, город, «где любезность не переходит в фамильярность, честность в излишнюю строгость, а радость никогда не переливается через край», очаровательной вдовы Флоры де Маржеляс. Как только юноша замечает ее, он тут же влюбляется, но не осмеливается признаться ей в своих чувствах. Он пишет в своем дневнике, что ему захотелось тотчас жениться на этой женщине, иметь от нее детей, оберегать и защищать ее всю жизнь. Ни о чем не догадываясь, Флора стала его возлюбленной, а он — всего лишь ее поверенным лицом. Сердце графини билось быстрее при виде Жильдаса Коссинада, сына фермера, воспитанного крестьянином, красавца, которому едва исполнилось двадцать лет. По мнению знатных людей Ангулема, это шокирующая страсть. Николя Ломон издали наблюдал за этой безумной историей любви. Любовники покинули Ангулем, чтобы обосноваться в Париже, где они принялись прожигать жизнь. Вскоре в литературных салонах писательские таланты Жильдаса получили высокую оценку, но появление Марты, чувственной служанки графини, все резко изменило. Жильдас поддался чарам этой полноватой италовенгерки, перед которой никто никогда не мог устоять. С этого момента[28] все было потеряно для несчастного Жильдаса: он оказался в ночлежке, а потом на улице, где и погиб.

И через тридцать лет публика все еще любит его. Роман «Нависшая гроза» тут же попал в список наиболее продаваемых книг наряду с «Арриканой» Бернара Клавеля, «Женщинами» Филиппа Соллера и «Красной сутаной» Роже Пейрефита. Но такая признательность не удовлетворяла романистку. Ей не давала покоя мечта написать настоящий шедевр перед смертью. «Честно говоря, — признавалась она, — у меня впечатление, что моего таланта больше, чем утверждают девять десятых людей, претендующих, что они пишут лучше меня. Я никогда не стану Сартром. Не напишу «Слова», самую блестящую книгу во французской литературе». Доминик Бона подвела итог этой неоднозначной литературной карьере в парижском «Еженедельнике»: «Скоро роману «Здравствуй, грусть!» исполнится тридцать лет, но Франсуаза Саган не изменилась. Надо любить ее и следить за ее творчеством. Или стоять в стороне. Для ярых поклонников в новом романе есть все, что было в первом: молодость, радость, непринужденность. Скептики найдут здесь все те же недостатки: легковесность стиля и эти бесконечные «короче», «итак», за которыми она скрывает все, что ее не интересует». У критики не было единого мнения по поводу нового романа. В журнале «Экспресс» Матьё Гале, не стесняясь, высмеял его: «Потребовалось немало усилий, чтобы атаковать самый знаменитый акрополь французской литературы, делая вид, что такие личности, как Люсьен Шардон де Рюбампре или гордая мадам де Баржетон, урожденная Мари-Луиз-Анаис де Негрпелисс, никогда не существовали… Любой ученик коллежа, хоть немного увлекающийся чтением книг, воспримет это покушение как святотатство». И в заключение: «Здесь пьют дешевое вино, смотрят друг другу прямо в глаза. Время проходит, листья падают; все остальное лишь обман и разрисованные обои. Нет, действительно Франсуаза Саган не изменила свой стиль. По крайней мере нет смены декораций. Это гроза в стакане воды». В газете «Монд» Бертран Пуаро-Дельпеш не так строг: «В веренице фраз, скверных, как пиковый туз, у вечной школьницы есть и находки: таков шелест шелка, который ознаменовал восхождение романа «Здравствуй, грусть!» и который заставил знатоков прислушаться. Чудеса продолжают возникать непредвиденно: то это старческая рука с вздувшимися венами, выпирающими, словно тросы, то это Ангулем как город, а ля Карпаччо в ронсаровском пейзаже, как и хваленый и восхваляющий себя шарм жителей Шаранты, какие-то белые платья на фоне темной травы; жестокость, из которой рождается гордость принадлежать самому себе…»

Благодаря романам «Женщина в гриме» и «Нависшая гроза» Франсуаза Саган вновь завоевала успех и уважение к себе. Однако отношения писательницы и Жан-Жака Пове-ра начали ухудшаться. Последний не знал о том, что его уволили без уведомления. Франсуаза Верни, энергичный литературный директор издательства «Галлимар», сделала предложение Франсуазе Саган, и она охотно, ни минуты не сомневаясь, приняла условия ее контракта. «В то время было не трудно пригласить Франсуазу Саган к сотрудничеству, — вспоминает Франсуаза Верни. — У нее было немало неприятностей с предыдущими издателями. Она была несколько нерешительна. Эта женщина одновременно сильная и хрупкая. Я всегда восхищалась ее изящным пером? Когда она жила с Пегги Рош и сыном Дени на улице Шерш-Миди, мы часто виделись с ней». Романистка, переходящая от редактора к редактору, пообещавшая рукопись Франсуазе Верни, решила собрать некоторые статьи, написанные для журналов и газет. Она даже перетряхнула ящики своего стола в поисках неизданного материала. В марте 1984 года вышла книга «В память о лучшем», которая ознаменовала важный этап в ее творчестве. Она собрала в одном произведении наброски портретов и автобиографические рассказы, чем вызвала восхищение своих учителей. Миф о ней потускнел. О ней меньше стали говорить как о редком явлении, чаще — как о писательнице. В первый раз со времени выхода романа «Синяки на душе» она начала рассказывать о себе, вспоминала о своей безумной гонке за Билли Холидей во время своею второго путешествия в Америку [29] сопровождении Мишеля Маня и о своих замечательных встречах с Теннесси Уильямсом или Орсоном Уэллсом. Ома также рассказала о своей страсти к книгам, к театру, к играм в казино, к скорости и к Сен-Тропезу. Она вспоминала о своем «Признании в любви к Жан-Полю Сартру», опубликованном в «Эгоисте» в 1979 году, и набросала симпатичный портрет Рудольфа Нуриева, которого она встречала раз или два в парижских ночных кафе, а позже в Амстердаме под проливным дождем, когда он давал интервью журналу «Эгоист». «Ему не занимать шарма, великодушия, впечатлительности, воображения, потому у него пятьсот разных ликов, и, наверное, этому есть пять тысяч психологических объяснений.

Разумеется, я не льщу себя надеждой, что разобралась в Рудольфе Нуриеве — звезде, наделенной гениальностью»[29], — писала она.

На этот раз у критики единое мнение. Это благодатные моменты ее жизни, и описывает она их с не меньшей радостью. Они восхищают даже тех, кто относится к ней сдержанно. Жорж Урден написал в журнале «Ви»: «Последняя книга, опубликованная Франсуазой Саган, восхитительна… У нее скандальная и ничтожная репутация. Такое суждение абсурдно. Она описывает общество, в котором живет и которое действительно бездуховно, но она неутомимо задает своим внимательным и верным читателям, каковым я и являюсь, глубокие, хорошие и ставящие в тупик вопросы. Например, есть ли у жизни смысл». Что до Жозиан Сави-ньо, журналистки из газеты «Монд», то она рассказывала: «Когда Франсуаза Саган закрывает за собой дверь, говоря с улыбкой, еще раз взъерошив свои светлые волосы: «Спасибо, что пришли», — расставание проходит на самой оптимистической ноте. И это несмотря на то что в наше время только и говорят о безопасности, когда многие, вероятно, хотели бы узнать день сдоей собственной смерти. Франсуаза Саган после тридцати лет безумств и великодушия продолжает прожигать свою жизнь с радостью и 6 эти сложные времена подает нам пример изящности бытия». Бернар Франк также присоединил свой голос к этому хвалебному хору. Он вновь вспомнил об успехе романа «Здравствуй, грусть!» и попытался проанализировать реакцию тех, кого назвал «скучным стадом литературных критиков»: «Возможно, больше всего критиков раздражает в Франсуазе Саган то, что они не могут не говорить о ней, словно бабочка, которая от огня обжигает себе крылья. После каждого нового салонного романа критика клянется всеми богами, что больше никогда этого не сделает, что у нее есть кое-что получше. У нее свои интересы, и вообще ей есть чем заняться. И так далее и тому подобное. Но когда появляется новое произведение Саган, она тут же забывает свои святые обеты и сокровенные намерения и с жадностью прочитывает его. Саган — это ее грех. Но после того как книга прочитана, она начинает метать громы и молнии…»

В марте 1984 года Саган стала звездой четвертого Книжного салона вместе с Людмилой Черицой, автором книги «Любовь у зеркала» («L’Amour au mirror»), с бароном Ги де Ротшильдом («Против большого состояния…», «Contre bonne fortune…»), Жанной Бурен («Дамская комната», «La Chambre des dames») и Валери Жискаром д’Эстеном («Две француженки из трех», «Deux Françaises sur trois»). Франсуаза Саган дала триста автографов к книге «В память о лучшем», моментально вспомнив о своем первом пребывании в Соединенных Штатах. Тогда она писала: «With all my sympathy», не ведая, что это коварное выражение означает по английски: «Приношу мои соболезнования» Книжный салон имел большой успех, поговаривали лаже, что на этот раз посещаемость на 20 процентов выше, чем в прошлом году. В феврале 1986 года произведение Саган получило приз «Трудных детей»[30]. Романистка отправилась за наградой в Межев, где встретилась со своими поклонниками всех возрастов, приехавшими взять автограф у автора.

За год до этого мероприятия жюри, присуждающее приз «Монако» и состоящее из членов Французской академии и Академии имени братьев Гонкур, отметило произведения шести авторов: Анри Кулонжа, Пьера Жакеза-Элиаса, Робера Малле, Рене де Обалдья, Пьера-Жана Реми и Франсуазы Саган. В мае приходит официальный ответ: тридцать пятая премия Фонда принца Пьера де Монако будет присуждена Франсуазе Саган за все ее литературное творчество. До нее награждены были Франсуа Нурисье, Анн Эбер, Леопольд Седар Сенгор, Пьер Гаскар, Даниэль Буланже, Марсель Шнайдер, Жан-Луи Кюртис, Кристин де Ривуар, Жак Лоран и Патрик Модьяно. Для вручения этой премии в 40 тысяч франков собралась вся семья принца: Ренье, Каролин, Стефани, Альбер и Стефано. «Я в восторге от этой премии, — но останусь в прихожей по трем причинам: прежде всего я не выношу большого скопления людей. Кроме того, зеленый цвет мне совсем не идет, в нем я похожа на собачку, и, наконец, я люблю, когда награду мне вручают за что-то конкретное», — заявила романистка.

Франсуаза Саган рассталась с издательством «Галлимар», поскольку Франсуаза Верни получила предложение занять пост в издательском доме «Фламмарион», куда Саган за ней последовать не могла. Но накануне этого расставания, в 1985 году, у Франсуазы Саган вспыхнул скандал с литературным директором. Эта история началась два года тому назад, летом 1983-го, когда романистка встретила Гарри Янковичи, литературного директора издательства «Дифферанс». В ходе разговора она упомянула о коллекции книг по искусству. «Мне казалось интересным соединить в одной книге литературное творчество с произведениями художника», — позже рассказывала она. Последовала договоренность, что Франсуаза Саган займется созданием такой коллекции под названием «Живые картины», написав комментарии о творчестве колумбийского художника Фернандо Ботеро. В действительности, в соответствии с контрактом, подписанным 3 июля 1983 года, предусматривалось выпустить книгу двадцатимиллионным тиражом. Автор заметила, что цена книги удивительно низкая, однако она получила 10 процентов от государственной продажи каждого экземпляра. Франсуаза Саган добавила лишь одно условие к контракту: слова «роман», «новелла» или «рассказ» не должны фигурировать на обложке, чтобы не вводить в заблуждение читателей. Гарри Янковичи долго ждал рукописи от Франсуазы Саган, и под его давлением она все-таки написала рассказ, вдохновясь картиной Ботеро «Дом Ракель Веги». Весь текст, объемом не более новеллы, был поделен на девять глав. Франсуаза Саган обрисовала обстановку: «…меня зовут Фернандо, я не назову своей фамилии, поскольку мой отец, который иногда бывает навеселе, мог бы меня наказать. Мы — респектабельная семья из Боготы, где очень скучно — по крайней мере мне. Думаю, другим тоже… Прежде всего я должен поблагодарить мадам Ракель Вегу за то, что позволила мне покрасить их дом, так как мне нравится». Дальше автор вводит в действие каждого персонажа, заставляя его высказаться о своем существовании в доме.

Через четыре дня после передачи рукописи, когда Франсуаза Саган получила пробный экземпляр, она обнаружила, что как по волшебству ее двадцать страниц превратились в восемьдесят восемь. Затем она начала протестовать против оформления обложки: ее имя написано вверху крупным шрифтом, тогда как имя Ботеро внизу, мелкими буквами, под репродукцией картины. И наконец, играя словами, издатель написал: «Это воображаемое произведение по мотивам картины Фернандо Ботеро». Несмотря на то что Саган отказалась подписать разрешение на распечатку, книга все-таки была издана. Получив несколько экземпляров, проданных за 45 франков, она констатировала, что в контракте не соблюдено ни одно из ее требований. Через несколько часов после торжественного открытия пятого Книжного салона романистка послала официальное заявление в агентство Франс Пресс, требуя конфисковать все экземпляры этого произведения: «Помимо морального унижения, нанесенного господину Ботеро и издательству «Галлимар», которое публикует в мае мой следующий роман, я считаю недопустимым, если хотя бы один из моих потенциальных читателей, посмотрев на обложку этой книги, истратит 45 франков на псевдороман, состоящий из 21 страницы. Для меня одна лишь возможность подобной ситуации является настоящим позором». Йоахим Виталь, директор издательства «Виталь», возражал: «У нас есть контракт, подписанный по всем правилам. Нет и речи о том, чтобы отложить публикацию книги: то, что Франсуаза Саган не сочла нужным предупредить свое издательство «Галлимар», нас не касается. Просто она попыталась для достижения своей цели действовать непозволительными методами и оказать давление на моего поверенного Гарри Янковичи». Он тут же вызвал своего адвоката, мэтра Девинтера, и подал жалобу на Франсуазу Саган и Марка Франселе за «незаконное проникновение в жилище, нанесение ударов и ран и требование подписи под угрозой избиения».

Марк Франселе постоянно общался с Джонни Холидеем, Жан-Полем Бельмондо и с Франсуазой Саган. С тех пор как он увлекся автором романа «Здравствуй, грусть!», этот красивый сорокалетний мужчина, о котором писали то там, то здесь как о рецидивисте, посчитал за честь всегда защищать романистку. Поэтому он и отомстил Гарри Янковичи. Несколько лет спустя он рассказал, каким образом, ему удалось проучить этого издателя: «Однажды поздно вечером, в половине первого, мне позвонила Франсуаза Верни и заговорила со мной сладким голоском. Вот что она мне сказала слово в слово: «Ты знаешь, твоя подружка Франсуаза Саган настоящая дрянь… Она лишила меня прибыли в 300 тысяч франков. У меня в руках ее последняя книга, вышедшая в издательстве «Дифферанс»!» И она передала трубку Франсуазе, которая сказала мне, что ее адвокат желает со мной переговорить. Мэтр Жан-Клод Зильберштейн потребовал, чтобы я незамедлительно приехал на улицу Шерш-Миди, так как полагал, что репутация Саган может серьезно пострадать. Я приехал, вижу, что все они сильно, расстроены. Мне объяснили, что Янковичи приготовил западню для Саган. Увеличив объем ее книги в типографии, он сделал из тридцати страниц, предназначенных для предисловия, новый роман Саган. Здесь я оправдываю действия Верни. Франсуаза легкомысленно подписала с ним контракт на скромную сумму и на премию «в наличных». Мне дали текст письма, в котором Гарри Янковичи сознался в своем мошенничестве. Мне осталось лишь заставить подписать его. Поскольку Саган знала, где он живет, мы тут же пошли к нему вдвоем. Не знаю как, но мне удалось чудом разгадать код входной двери… Короче, мы поднялись на второй этаж. Позвонили. Никто не ответил. Несколько минут провозившись с замком, я открыл дверь, мы вошли и решили дождаться его возвращения. Он появился в 3 часа ночи со своей приятельницей. Ну и удивился же он, увидев нас у себя в квартире! Разговор длился не долго, так как я заметил, что имею дело с настоящим нахалом. Я нанес ему удар в лицо, естественно, его подруга кинулась на меня, я вынужден был дать и ей пару оплеух, чтобы она успокоилась. Франсуаза практически ничего не говорила и пыталась успокоить женщину. Все произошло очень быстро. Он подписал письмо, и мы ушли. Однако Саган была вынуждена возвратиться и позвонить в дверь: она забыла свою сумочку!»

Со своей стороны, Йоахим Виталь опубликовал в газете «Матен де Пари» «Открытое письмо Клоду Галлимару», в котором изложил свою собственную версию событий: «Когда я получил текст от мадам Саган, то послал его в набор. Пробный экземпляр отдал автору, она вернула мне его с исправлениями. Второй экземпляр, уже набранный и пронумерованный с 1-й по 88-ю страницу, был также исправлен мадам Саган». Он добавил, что позднее заезжал к Франсуазе Саган, где встретил Франсуазу Верни, которая сказала: «Ничего не получится. Новый роман Саган должен выйти в мае в издательстве «Галлимар». Я не хочу, чтобы пресса пронюхала что-то раньше времени. Вам также необходимо изменить обложку. Во всяком случае, если книга выйдет, мои критики о ней говорить не будут. И ни об одной из ваших книг не будет напечатано ни строчки в газетах». В остальном ее рассказ совпадал с версией Марка Франселе: в тот вечер, возвращаясь из кино со своей спутницей мадемуазель Ватен, Гарри Янковичи обнаружил Франселе и Саган в своей квартире. Франселе протянул ему документ, отпечатанный на машинке, где было сказано, что мсье Гарри Янковичи обязуется от имени издательства «Дифферанс» отказаться от публикации книги мадам Саган. Поскольку издатель не стал подписывать этот документ, Франселе начал его избивать. Мадемуазель Ватен кричала, а Саган ее успокаивала, уверяя, что ему не сделают больно. Создалось впечатление, что Марк Франселе схватил свою жертву за волосы и хотел ударить об стол. В конце концов Янковичи поставил свою подпись: Франселе пообещал ему вернуться («Теперь я знаю, где ты живешь!»), и они ушли. Доктор Эмуз констатировал наличие ран. «Разрешите мне в заключение, мсье и дорогой собрат по перу, спросить вас, собираетесь ли вы покрывать, используя ваше влияние, эти бандитские действия? — писал он в своем письме. — Можно ли считать, что мсье Франселе своими неординарными действиями защищает интересы издательства «Галлимар»?» Мэтр Жан-Клод Зильберштейн, со слов романистки, отрицал все факты: «Франсуаза Саган опровергла все обвинения, с помощью которых издательство «Дифферанс» стремится ее дискредитировать, используя при этом связи с человеком, который заплатил ее прежние долги издательскому дому и с которым она остается в дружеских отношениях. Она тотчас решает вспомнить о статье 373 Уголовного кодекса, который санкционирует клеветнические заявления». Для адвоката эти жалобы на нанесение ударов и ран всего лишь уловка, чтобы отсрочить судебный процесс.

Процесс начался в четверг, 21 марта. Франсуаза Саган потребовала изъятия книги «Дом Ракель Веги» из-за «морального ущерба». 22 марта мэтр Жан-Клод Зильберштейн готовился произнести защитительную речь «о серьезном нанесении морального ущерба автору книги». Мэтр Паскаль Девинтер, адвокат издательства «Дифферанс», подал жалобу на «нанесение ударов и ран». 24 марта в издательстве «Дифферанс» все были удивлены тем, что никто не пришел изымать книги. Правда, их осталось всего несколько штук — на стенде Книжного салона. Конфискация произошла лишь на следующий день. Тотчас мэтр Паскаль Девинтер, адвокат издательского дома, потребовал срочно вернуть книги, конфискованные 25 марта у издателя и распространителя по просьбе романистки. По его словам, речь идет о «злоумышленной конфискации», поскольку автор «полностью согласна» с условиями контракта. Вследствие срочного требования мэтра Жан-Клода Зиль-берштейна участники процесса встретились 29 марта 1985 года у мэтра Жан-Мишеля Гюта, заместителя президента суда высшей инстанции Парижа. Это Йоахим Виталь, литературный директор издательства «Дифферанс», Гарри Янковичи, тематический директор, и их адвокат, мэтр Паскаль Девинтер.

Мэтр Зильберштейн изложил свою позицию, основные пункты которой сводились к следующему: «Истица утверждает, что вразрез с подписанным соглашением обложка книги появилась с именами художника и писательницы, набранными одинаковым шрифтом; текст автора был назван «Фантазия» вопреки пункту 21 контракта, подписанного с издательством», кроме того, писательница возмущена, «что публике предлагают за 45 франков текст в 20 страниц, напечатанный на машинке, с ее исправлениями в качестве комментариев к картине, которые были увеличены издателем до 88 страниц…»

Процесс закончился 29 марта. «Принимая во внимание факт, что мэтр Девинтер и мэтр Зильберштейн сообщили о том, что их клиенты прекратили споры, обоюдно отказавшись от жалоб гражданского и уголовного характера», суд постановил: «Констатируем наличие обязательства, взятого на себя издательством «Дифферанс», изменить обложку на 4 тысячи 500 конфискованных экземпляров, а также то, что в новых тиражах название «Фантазия» не будет фигурировать на обложке… Постановляем: конфискация книг 25 и 26 марта была необходимостью, вызванной срочным требованием». Дело не имело продолжения. Гарри Янковичи хорошо понял, что Марк Франселе мог бы привлечь больше внимания к тому, каким образом он заставил Саган, находившуюся в «ослабленном» состоянии, подписать контракт. Что касается книги, то она никогда не продавалась.

Следующий роман, готовившийся к публикации в издательстве «Галлимар», о котором упоминала Франсуаза Верни, должен был действительно выйти в мае. С романа «И переполнилась чаша», написанного за год, Франсуаза Саган начала так называемую «военную трилогию». Это довольно необычная серия в ее библиографии. Она действительно долго отказывалась помещать своих персонажей в трагические обстоятельства, созданные ими самими, чтобы не следовать по несколько банальному, облегченному пути. Действие разворачивается в 1942 году в провинции Дофине. Эти края автору были очень хорошо знакомы, так как здесь она провела свои детские годы во время войны. Шарль Самбра больше не может и слышать об этой войне с того страшного дня в 1940 году, когда он чуть было не погиб самым глупейшим образом. Но пассивное существование этого антигероя прерывается неожиданным приездом его друга детства, Жерома, с которым у него очень мало общего. Жером — это его противоположность, юноша, знающий, что значит честь, верный и мужественный. Он возглавил группу участников Сопротивления и организовал маршруты для побега преследуемых семей. Шарль принимает у себя и Жерома, и его подругу Алису, бывшую жену австрийского еврея, высланного в Соединенные Штаты. Эта участница Сопротивления, красавица с зелеными глазами, моментально сводит его с ума. В небезопасном путешествии в Париж, куда направляется Алиса, чтобы предупредить семьи, находящиеся под угрозой ареста, Шарль сопровождает ее… вплоть до постели.

Саган, хотя и является автором, тоже подпадает под обаяние своего персонажа. «Думаю, женщины полюбят его, — говорит она. — Я знала лишь немногих мужчин такого типа: мужественный, надежный и одновременно ребенок. Для меня шарм мужчины именно в этом». Когда Алиса вновь встретилась с Жеромом, то объявила, что между ними все кончено. Она собирает свои вещи и переезжает к Шарлю. Оставшись одни, любовники забывают о войне, о Сопротивлении и о Жероме. Однажды утром Алиса узнает, что ее бывший любовник арестован. Охваченная паникой, она пускается на поиски. Но никогда больше она не появится перед коваными железными воротами дома. Шарль, в свою очередь, станет участником Сопротивления. «Сначала я не думала, что он дойдет до этого, поймет, что мог бы стать другим», — объясняет Франсуаза Саган. Ее персонажам часто приписывают какую-то ограниченность или лень.

Критики разделились во мнении. Бертран Пуаро-Дел ь-пеш, специалист по «сагановскому миру», возобновил в колонках газеты «Монд» разговор о своей симпатии к романистке. «С точки зрения стиля она превзошла саму себя в своей небрежности, — писал он. — Некоторые фразы прихрамывают, она неразборчива в метафорах. Наречия сыплются сплошным потоком, как и «однако», «тем не менее». Но маленькое чудо, о котором кричат вот уже тридцать лет, не умея его объяснить, все-таки происходит… Сила Саган, неприкосновенная, возрастающая, с каждым разом более умело направленная, состоит в том, чтобы избегать высоких слов, даже почти не касаться их, изящно подойти к истине, словно поймать бабочку, ощущая мягкое и теплое биение ее крыльев между ладонями». Критик из газеты «Ли-берасьон» пустился в ироничное описание романа и закпю-чил: «Худшее состоит в том, что все мы знаем, что Саган остается одной из наших лучших романисток. Плохо, что ее любят, несмотря ни на что, если только немного не жалеют. Разве так ужасно быть Франсуазой Саган? Надо ли действительно ждать, каким будет год — хорошим или плохим для написания книги? Увидим ли мы Саган настоящую или халтурную, которая только имитирует автора? Урожай 1985 года вряд ли будет отмечен особыми достижениями».

Роман «И переполнилась чаша» будет экранизирован, но не очень успешно. Через два года после его выхода продюсер Ален Сард пригласил Робера Энрико для постановки фильма о запутанных отношениях Шарля, Алисы и Жерома. Он также подписал контракт с двумя сценаристами: Жаном Ораншем и Дидье Декуэном. «Когда идет экранизация книги, первое, что необходимо сделать, — это найти связующие нити и выявить недостатки, — объяснял продюсер. — Здесь нужно выделить основу, создать возрастающее напряжение. Характеры персонажей должны быть глубже и таинственнее. Им нужно придумать прошлое и дать полную характеристику, а это совсем не развито в книге. Приходилось работать с текстом, словно с эластичной тканью, — добавить здесь, расширить там». Они прибавили несколько сцен, произошедших еще до войны, ввели в действие бывшего мужа Алисы. Жан Оранш по-своему интерпретировал сюжет: «Что касается взаимоотношений Жерома и Алисы, мне кажется, действие было бы динамичнее, окажись Жером импотентом». Эти неловкие изменения были всеми замечены. Фильм вышел на экраны в 1987 году с участием Натали Бей (Алиса), Пьера Ардити (Шарль) и Кристофа Малавуа (Жером) и был воспринят как неудачная экранизация романа Саган. Жак Сиклие, репортер из газеты «Монд», верно обрисовал ситуацию: «В экранизации Жана Оранша, Дидье Декуэна и Робера Энрико добавлены новые сцены, дается объяснение событиям по системе «эквивалентности», которая долго использовалась во французском кинематографе так называемого высшего качества, но здесь она не оправдала себя и кажется тяжеловесной. В фильме подчеркиваются, углубляются и раздуваются психологический конфликт и исторические события, в передаче которых нередко встречаются неточности, недопустимые со стороны режиссера, известного по фильмам «Старое ружье» и «Во имя всех моих близких». По этому поводу Франсуаза Саган вспомнила о «своих» постановщиках. Говоря об Отто Премингере, она сообщила, что он был «грубым и ограниченным», хотя еще хуже, по ее мнению, оказался Жан Не-гулеско, который экранизировал «Смутную улыбку». Что касается фильма Робера Энрико, она сочла его неплохим, несмотря на некоторые искажения: «Знаете, если сравнить его с другими… Был еще фильм «Сигнал к капитуляции», который я очень люблю, несмотря на то что он был сделан, слишком близко к тексту, почти буквально». Она рассказала о своих недавних потрясениях в кино. Ей особенно понравились фильмы Франсуа Трюффо «История Адель» («L’Histoire d’Adele Н.») и «Женщина по соседству» («La femme d’côté»), потому что в них говорится о «самой чистой» и о «самой неистовой» страсти, связанной с чувством «постоянного страха» и «беспокойства, которое вас никогда не отпускает». Она также добавила, что Мерил Стрип, возможно, единственная актриса, которая смогла бы сыграть роли всех ее персонажей из романов и театральных постановок. «Она может все и никогда не опускается до вульгарности. Это потрясающая актриса».

Нередко Франсуаза Саган бралась за перо, чтобы поддержать правительство Франсуа Миттерана, в частности когда он терял свой рейтинг при опросе общественного мнения перед выборами в законодательные органы. Романистка с отвращением отмечала, что многие представители интеллигенции полностью поменяли свои политические взгляды. Ее эмоциональная статья была помещена в газете «Монд» от 12 января 1985 года. В названии сквозила ирония: «Приятного раскаяния, господа!» «Создается впечатление, что «хлебопашество и пастбища», некогда две составляющие Франции, теперь заменены на «опрос общественного мнения и нарушение обычного хода вещей», во всяком случае, в маленьком стаде, в маленьком мирке под названием «весь Париж», появляются отдельные лица, мнение которых опубликовано в газетах. До сих пор я тоже входила в этот мирок, скорее с удовлетворением, нежели со смущением, но еще никогда с возмущением», — пишет она. Она обвинила певицу Далиду, которая превозносила Жака Ширака в газете «Франс суар». Она напала на телепрограмму, где Тьерри Ле Люрон попросил зрителей спеть хором «Самое скучное — это роза», антимиттерановскую пародию на мотив известной песни Жильбера Беко «Самое важное — это роза». Писательница также иронизировала по поводу того, что господа Пейрефит, Барр, Ширак, Жискар д’Эстен и Ле Пен снова на политической арене. Это высказывание, возможно, не произвело бы столько шума, не процитируй она имена ответственных работников журнала «Нувель обсерватер», которые во время передачи Мишеля По-лака извинились «за прошлые ошибки», «поплакали о французском Алжире и о Вьетнаме, который они сами отдали кхмерам, заявив, что понятия «левые» и «правые» не имеют никакой практической разницы». «Короче, — добавляет она, — я видела, как они отреклись от центризма с таким трогательным раскаянием и с таким мужеством, в существовании которых я, хотя и подозревала о них, не была твердо уверена». На следующий день директор журнала был вынужден дать опровержение на страницах газеты «Матеи де Пари». Он поставил романистку на место, отметив, что она, по его мнению, никогда не была ярой защитницей левых сил, как Сартр, Арагон или Мальро. Он заявил, что статья Франсуазы Саган отражает определенную обеспокоенность в рядах левых сил. Его вывод: «То, что я вижу в статье Франсуазы Саган, которая нападает на прессу, в частности на журнал «Нувель обсерватер», — это смешение всех понятий, таких, как солидарность, которую необходимо проявить правящим классам к представителям нашей профессии, в задачу которых входит отражение озабоченности и требований французских граждан. В заключение я хочу сказать, что вижу в агрессивности, носящей несколько парижский оттенок у Франсуазы Саган, рвение, совершенно не похожее на политическую ангажированность или на беспристрастное размышление. Это рвение кажется мне даже неуместным по отношению к Франсуа Миттерану, при всем моем восхищении и уважении к президенту. Но я всегда относился к дружбе требовательно и с достоинством».

В течение ряда лет, несмотря на все преграды, нежность Франсуазы Саган к президенту, желание его защищать остаются прежними. Романистка продолжала принимать его у себя и пунктуально приезжала к воротам Елисейского дворца, когда он ее приглашал. Жак Аттали в первом томе своего произведение «Veibatim» на странице, написанной 18 февраля 1982 года, упоминал об этих обедах с участием артистов: «Все чаще и чаще президенту нравилось собирать за столом парламентариев, артистов, писателей. Бывало так, что здесь появлялся человек, которого он не знал, — его приводил кто-то из его друзей. Практически отсутствовали министры, функционеры высшего ранга. Порой это бывали необычные сборища, когда незнакомые люди, преодолев первое замешательство, начинали говорить совершенно обо всем и очень часто о проблеме уплаты налогов. В этой компании можно было встретить Фернана Броделя, Франсуазу Саган, Пьера Микеля или какого-нибудь депутата из провинции, Режин Дефорж, Жоржа Кьежмана, Реймона Дево и Мишеля Серреса».

В качестве члена французской делегации Франсуаза Саган дважды сопровождала главу государства в официальных поездках, первый раз в Колумбию, второй — в Польшу. Во время первой же поездки в Южную Америку осенью 1985 года французы, раньше ни о чем не подозревающие, узнали, что президент испытывает нежную привязанность к непоседливой романистке. Журналист Жан-Люк Мано, приближенный к президенту, тоже участвовал в этом путешествии. Он свидетельствует: «Я дважды видел Франсуазу Саган и Франсуа Миттерана вместе. Это было на улице Бьевр. Миттеран очень уважительно к ней относился, а она умела его выслушать. Саган — личность особенная, беспокойная, немного сумасбродная, и это очень привлекало президента. Он любил людей, способных переступить через существующие нормы поведения. У нее все время были проблемы с деньгами и уплатой налогов, и я вспоминаю, что он советовал ей быть повнимательнее. Она жаловалась ему: «Ужас, я уже растратила все деньги за две будущие книги». Иногда он даже звонил Мишелю Шарасу, чтобы тот не предъявлял ей санкций. Он также с большой симпатией относился и к певице Барбаре. Президент был очень предан дружбе и ценил это качество в Саган. Она его никогда не предавала. Когда она садилась в самолет, направляющийся в Боготу, я услышал саркастические высказывания некоторых приглашенных:

«Подумать только! Саган летит в Колумбию».

17 октября, в четверг, президентский самолет совершил посадку в Боготе, и вся делегация направилась в гостиницу «Текандама», где были забронированы номера. Сначала все гости присутствовали в залах дворца на пышной церемонии, организованной одним колумбийским бизнесменом, а потом у них было свободное время до завтрашнего праздничного ужина, который устраивал президент Колумбии Бе-лизарио Бетанкур в честь главы французского государства. Днем в пятницу некоторые члены делегации заметили необычную худобу и возбужденность романистки. Их не удивило ее отсутствие на праздничном ужине. Как и предусматривалось, Франсуа Миттеран произнес речь, в которой ответил на недовольство своего колумбийского коллеги, рассказывая о ядерных испытаниях, проводимых Францией в Тихом океане. «Я согласен с теми, кто хотел бы, чтобы в мире навсегда прекратились ядерные испытания, — заявил он. — Если бы они обратились с подобным требованием ко всем государствам, располагающим этим смертоносным оружием, их наверняка бы услышали! Я солидарен со всеми странами, требующими прекратить испытания всех видов ядерного оружия. Я под этим подписываюсь. Однако необходимо, чтобы те, кто представляет угрозу миру, начали действовать, иначе страны, не имеющие такой силы, станут жертвами политических амбиций».

Все это время Саган в бессознательном состоянии находилась в постели. Случайно ее обнаружила женщина из обслуживающего персонала и забила тревогу. Романистку срочно перевезли в военный госпиталь, предназначенный для высшего офицерского состава колумбийской армии. Расположенный на окраине Боготы, он представлял собой современное одиннадцатиэтажное здание, которое охраняли солдаты в касках, вооруженные автоматами. В отделении интенсивной терапии Франсуазе Саган сделали несколько исследований (сканирование, рентген), затем произвели зондирование. Предварительная причина недомогания была установлена: нарушение дыхательного процесса в результате большой высоты — Богота - находится на высоте 2 тысячи 640 метров, на одном из самых высоких плато в Андах. Вероятно, она стала жертвой «горной болезни». Все процедуры контролировались доктором Клодом Гублером, личным врачом президента Миттерана, и полковником Рафаэлем Райесом, заведующим отделением интенсивной терапии в военном госпитале Боготы. Первая информация появилась во Франции 19 октября в два часа ночи с телеграммой агентства Франс Пресс. В официальном сообщении полковник Рафаэль Рай-ес пытался быть оптимистом. «Не нужно преувеличивать серьезность положения, вызванного изменением климата, среды и питания», — заявил он. Райес объявил, что состояние здоровья Саган удовлетворительное и он надеется на ее скорое выздоровление. В тот же вечер в прямом включении из Боготы на канале «ТФ-1» в программе «Новости» в 20.00 выступил министр культуры Франции Жак Ланг. Он сообщил, что автор романа «Здравствуй, грусть!» госпитализирована с отеком легкого и нарушением мозгового кровообращения. Но ни одно из этих оптимистических заявлений не являлось достоверным. Франсуаза Саган все еще без сознания находилась в отделении интенсивной терапии; врачи не исключали отека легкого и временного нарушения кровоснабжения мозга, вызванного недостатком кислорода в период перевозки в госпиталь. Они также предполагали медикаментозное отравление и кардиологические нарушения, обострившиеся в условиях горного климата. К счастью, рентген и сканирование в конце концов указали на обратимое недомогание.

Франсуа Миттеран кое-как продолжал свое путешествие, но его мысли были далеко отсюда, он все время думал о своей подруге, находившейся в опасности. «Получалось так, что это Саган путешествовала по Колумбии с участием Франсуа Миттерана, а не наоборот, — продолжает Жан-Люк Мано. — Он говорил только об этом и просил постоянно информировать его о состоянии ее здоровья».

В сопровождении Жоржа Бесса, генерального директора государственного предприятия «Рено», Франсуа Миттеран посетил в Меделлене заводы по сборке автомобилей «софаза-рено», расположенные на окраине города. Праздновалась пятнадцатая годовщина существования на колумбийской земле завода «Рено», который являлся лидером автомобильной промышленности в стране. Франсуа Миттеран и Белизарио Бетанкур посетили цеха сборки, где согни рабочих и инженеров их приветствовали. Они вместе попробовали проехать на модели «R9», собранной на их глазах. В Боготе несчастный случай, произошедший с романисткой, находился в центре внимания.

В Париже телеграммы, публикуемые агентством Франс Пресс два-три раза в день, подхватывались другими средствами массовой информации. То же самое происходило и в Колумбии, где многие журналы опубликовали на первой странице фотографию автора романа «Здравствуй, грусть!». Журналист ежедневной газеты «Эль Тьемпо» озаглавил свою статью «Просыпайся! Просыпайся!». Редактор, просивший Франсуазу Саган об интервью по ее прибытии, приехал в ее гостиничный номер как раз в тот момент, когда писательницу обнаружили в беспамятстве. «Она лежала на своей постели в платье из сиреневого хлопка и казалась погруженной в глубокий сон. Она не отвечала на вопросы врачей, которые при осмотре пытались разбудить ее, — писал он. — Казалось, она не страдала. Врач из гостиницы немедленно попросил привезти кислородную маску».

В ту субботу в 18 часов 30 минут ситуация ничуть не улучшилась. Франсуа Миттеран то и дело приезжал в госпиталь, даже если ему приходилось для этого менять свой график работы. В тот день перед посещением Музея золота в Боготе, где выставлены образцы предколумбийского искусства, он отправился на белом бронированном «мерседесе» в военный госпиталь, где его подруга по-прежнему находилась в бессознательном состоянии, с подключенным аппаратом искусственного дыхания. Врач посольства, Клод Гублер, проинформировал президента о том, что, очевидно, ее надо будет перевезти в центральный военный госпиталь Парижа. Президент покинул госпиталь в мрачном настроении, он даже осунулся. «Франсуаза Саган поправляется медленно, — заявил он. — Кризис миновал, и теперь она должна идти только на поправку. Ей систематически делают все необходимые процедуры. Молодая женщина-врач не отходила от нее ни на минуту в момент кризиса. Даже во Франции о ней не смогли бы позаботиться лучше. Просто ей надо находиться дома». Чтобы избежать какого бы то ни было дипломатического инцидента, Клод Гублер отметил высокое качество медицинских услуг, оказываемых романистке. «О ней очень хорошо заботятся», — заявил он и уточнил, что Саган полностью транспортабельна. Он подчеркнул, что бессознательное состояние пациентки объясняется тем, что ей вводят наркотики для искусственного проветривания легких.

В воскресенье, 20 октября, романистка приоткрыла глаза. Она не могла понять, почему находится в этом холодном незнакомом месте, где ей очень одиноко. Ее мучила тревога. В тот же день ее брат Жак Куарез был приглашен на телеканал «Антенн-2», чтобы выступить во время выпуска новостей в 13.00. «Франсуаза Саган находится в глубоком сне, — заявил он. — Она пришла в сознание, но ей тут же дали снотворное для проведения процедур, связанных с искусственным дыханием, что совершенно необходимо при ее состоянии». Он также уточнил: «Франсуаза Саган вернется во Францию самолетом, оснащенным специальными приспособлениями, призванными обеспечить стабильность ее состояния в этих условиях. Думаю, она совершила рискованный поступок, приехав в Боготу, потому что еще в детстве у нее возникали проблемы с высотой, которая и в этом случае явилась, вероятно, основной причиной ее болезни. Но она сильная женщина с необыкновенной энергией, которая не раз уже преодолевала различные трудности. Это вселяет в нас надежду».

Через несколько часов после выступления по телевидению брата Франсуазы Саган доктор Кристин Берли, сотрудник французского посольства в Боготе, сообщил агентству Франс Пресс, что романистка отправится в Париж в воскресенье, около 19 часов. В действительности самолет, превращенный в госпиталь, специально был заказан представителем французского президента. В течение всего полета, находясь под непрестанным наблюдением армейской санитарной службы, Франсуаза Саган оставалась без сознания. После посадки ее погрузили в машину «скорой помощи» и перевезли в военный госпиталь «Валь-де Грас», где тут же поместили в отделение реанимации. Во второй половине дня главный врач госпиталя сделал оптимистическое заявление: «Больная пришла в себя, пневмопатия находится в стадии регрессии. Биологические показатели в норме». Жак Куарез поспешил к постели своей маленькой сестренки. «Франсуаза, находившаяся в глубоком сне, поскольку было необходимо провентилировать ее легкие, забитые выделениями желудочного сока, скоро будет переведена на автономный режим, — заявил он. — Это значит, что она сможет дышать через нос — пока она дышит с помощью трубки. Во всяком случае, совершенно очевидно, что болезнь отступила, особенно если сравнить рентгеновские снимки, сделанные здесь и в Боготе». Он также добавил: «Зная, что моя сестра никогда не была почитательницей армии, забавно констатировать, что своей жизнью она обязана именно военным». К Жаку Куарезу тут же присоединилась Пегги Рош, бледная от переживаний.

На следующий день по прибытии в Париж Франсуаза Саган уже пришла в сознание, но по-прежнему оставалась на искусственном дыхании. Когда она открыла глаза, то первым человеком, которого она увидела, был президент Франции. Он настоял на посещении военного госпиталя «Валь-де-Грас» по возвращении из Южной Америки. 28 октября ее перевели из отделения интенсивной терапии в клинику профессора Шарля Лаверданту. Вообще она не отдавала себе отчета, что с ней произошло: она потеряла сознание в Боготе и проснулась в госпитале «Валь-де-Грас». «У меня остались крайне смутные воспоминания об этих двух неделях, — говорила она. — Врачи искусственно продлили состояние комы, чтобы я не кашляла, и я вся была напичкана трубками… Было впечатление, что я шла по лестнице и упала. Ничего другого. Я уже несколько раз переживала клиническую смерть, и могу сказать — ничего страшного! И это утешает! Меня бы напугала мысль об одинокой душе, блуждающей в пространстве и кричащей нечеловеческим голосом в абсолютном мраке». Еще несколько дней терпения — и ей разрешили бы вернуться домой. Но именно терпения ей и не хватило. Пегги Рош вынуждена была день и ночь наблюдать за ней и следить, как бы Франсуаза не сбежала. Врачи категорично заявили: эта болезнь, которая чуть было не стоила ей жизни, пройдет, не оставив никакого следа. «Я так никогда и не могла точно определить, как именно эти критические состояния повлияли на мою жизнь, говорила она впоследствии. — Быть может, я стала более непоследовательной, фривольной. У меня своя точка зрения на смерть, отличная от мнения людей, которые и близко ее никогда не видели. Тот факт, что ты видел смерть, срывает с нее весь покров таинственности. Короче, я, возможно, одна из немногих в мире, кто меньше боится смерти. Смерть — это мрак, абсолютное небытие, но это совсем не страшно».

Прежде чем отправиться по совету президента в департамент Ло для восстановления здоровья, Франсуаза Саган заверила всех французов, что абсолютно здорова, выступив в телепрограмме канала «Антенн-2». Она поблагодарила врачей Парижа и Боготы, извинилась за то, что оказалась такой неудобной гостьей. Романистка сказала, что не отдавала себе отчета в том, сколько она наделала шуму.

В Париже пожелания выздоровления приходили к ней на улицу Шерш-Миди, 9. Здесь лежали горы телеграмм и цветов, как в прошлом, когда она вернулась после дорожного происшествия на пшеничном поле в «астон-мартене». Ее это приятно удивило. Когда она вновь зашла в пивную «Липп», клиенты встали, чтобы поприветствовать ее, и она была крайне смущена. Поблагодарив их за внимание тихим голосом, Саган пыталась скрыть свое смущение, закрывшись длинной челкой светлых волос. Но на улице она не могла сделать и шагу, чтобы кто-нибудь из незнакомых людей не окликнул ее. «Ну и напугали же вы нас!» признавались прохожие.

Скандалов у Саган предостаточно. Писательнице совсем не по вкусу появляться на первой странице газет из-за романтического приключения, расставания, дорожного происшествия или неуплаты долгов. Журналисты не могут устоять от соблазна, чтобы бесконечно не вспоминать о ее молодых годах, о ее прошлых безумствах. Они по-прежнему расспрашивают ее о скандале, связанном с романом «Здравствуй, грусть!», о ночных барах, алкоголе, любви к скорости, о деньгах и об играх в казино… Постепенно она пришла к мысли, что надо соответствовать своему мифу. Она стала сговорчивее: после трех абстрактных вопросов относительно последнего романа она согласилась вернуться к своему бурному прошлому. А ведь она больше не берет в рот спиртного и играет в казино лишь потихоньку от всех. Но чем больше проходит времени, тем больше ей хочется истинного признания. Тогда она взялась за более серьезные и престижные труды: военная трилогия, опубликованная в «Нувель ревю франсез», предисловие к любовной переписке Жорж Санд и Альфреда де Мюссе. Саган с иронией описывает эпизод в Венеции, где Жорж Санд влюбляется в доктора по имени Пажелло. «Ах, — говорила я себе еще позавчера, — если бы в тридцать два года я так же, как Жорж Санд, отправилась в путешествие на мыс Сод с красавцем Жан-Мари Ле Клезио, оставив последнего ни с чем, возвратясь, скажем, под руку с доктором Барнаром (если уж мечтать, так о приятном!..). Ах, — говорила я, — представляю, какой поднялся бы шум, сделай я такое! Скандал, несколько клипов, несколько незабываемых фотографий, а позже — мое имя в школьных учебниках… да, тогда бы и я сама была смешана с грязью». Эти произведения, так же как и готовящаяся биография Сары Бернар, — проекты, при помощи которых она хотела бы заставить забыть о своем сенсационном возвращении из Боготы за счет государства. Но слухи упорно ходят, и ее жизнь, несмотря ни на что, представляется многим бесконечным скандалом… Едва выйдя из комы, Франсуаза Саган тут же попала на страницы светской хроники.

Январь 1986 года: новое приключение. Поскольку Саган не могла больше пить, она, очевидно, принимала наркотики. И это несмотря на то что сама неоднократно предупреждала своих друзей об их разрушительном действии! «Я попробовала наркотики, но я против их употребления, — заявляла она пятнадцать лет тому назад — Я больше доверяю смеси гашиша и героина. А героин — это потеря свободы. Думаю, что те, кто употребляет вещества, вызывающие галлюцинации, хотят защититься от жизненных невзгод. Если бы я выносила приговор в области нравственности, то единственное, в чем могла бы упрекнуть этих людей, так это в том, что они слишком замыкаются в себе. Они во власти своих мелких желаний и совсем не обращают внимания на своих ближних. Алкоголь же воздействует совсем по-другому. Мне он кажется успокаивающим». В номере от 31 января еженедельник «Минют» опубликовал статью о Саган, носившую явно оскорбительный характер. Слепленная на скорую руку со слов полицейской службы, статья рассказывала о слежке за тремя дилерами, проводимой бригадой по борьбе с наркотиками. Речь шла о подозрительных личностях, которые якобы проникли в квартиру романистки на улице Шерш-Миди. В отделении по борьбе с наркотиками были задержаны три торговца. Что касается Саган, то ее тотчас отпустили, после того как она созналась, что покупала наркотики для личной необходимости. Тем не менее дело получило настолько широкую огласку, что адвокат романистки мэтр Жан-Клод Зильберштейн счел необходимым послать в редакцию газеты «Монд» официальное сообщение: «20 января 1986 года, выходя из своего дома в сопровождении секретарши, мадам Бартоли, Франсуаза Саган была остановлена бригадой по борьбе с наркотиками… Она добровольно пригласила полицию в свой дом и позволила, также добровольно, осмотреть свою сумку и чемодан». По словам адвоката, поиски ничего не дали. В то же время 3 февраля адвокат потребовал от вице-председателя суда верхней инстанции Парижа мадам Ле Фуайе де Костиль конфискации в срочном порядке всего тиража еженедельника «Минют» от 31 января. Причина: его клиентка считает, что данная статья — это наглый выпад против ее личности и посягательство на ее личную жизнь.

Редакция еженедельника возражала на том основании, что в данной статье были использованы материалы ведущегося следствия. К тому же требование явно запоздало. Судья потребовал исполнения приговора с завтрашнего дня. 4 февраля он заявил: «Если и можно поставить в вину редакции название статьи, которая имеет целью нанести ущерб, а также посягает на личную жизнь Франсуазы Саган, то, ввиду сущности и обстоятельств данного события, оно не представляет собой агрессивных намерений, которые должны повлечь за собой требуемую конфискацию». Судья отказал в конфискации, так же как и в возмещении морального ущерба в 100 тысяч франков, на котором настаивал истец. Итак, дело было проиграно, что только раззадорило распространителей слухов.

В издании от 7 февраля «Минют» опубликовала вторую статью с явно недвусмысленным заголовком на первой странице. На этот раз романистка официально вызвала в суд Компанию ассоциированных парижских издательств (КАПИ), которая выпускает газету «Минют», и потребовала составления акта судебным представителем от 28 апреля 1986 года. Она настаивала на выдаче ей миллиона франков в качестве возмещения-ущерба. Магистр Клод Польмье, адвокат КАПИ, выдвинул свой довод, подчеркнув, что данная статья интересует прежде всего общественное мнение и государственные власти. К тому же он отметил, что Франсуаза Саган сама спровоцировала появление второй статьи как ответ на свое официальное сообщение, опубликованное в газете «Монд». Публичное слушания дела началось 11 июня, а решение было вынесено 9 июля 1986 года судом высшей инстанции Парижа. Суд постановил следующее: «Ознакомившись с вышеуказанными статьями прессы, где говорится, что Франсуаза Саган принимает наркотики, и где выставлено на обозрение публики ее патронимическое имя и адрес проживания, суд считает, что газета «Минют» нанесла ущерб личной жизни истца, так же как и заголовком первой статьи… более того: название второй статьи «Скандал по имени Франсуаза Саган», помещенной на первой странице, стиль представления фактов и протокол о задержании Франсуазы Саган явно представляют собой намерение нанести вред и обесчестить писательницу, причем без необходимости информировать читателей подобным образом, следовательно: газета «Минют» совершила несправедливость, за которую ей придется отвечать».

Для Франсуазы Саган и ее адвоката это лишь неполная победа. Суд приговорил КАПИ выплатить Франсуазе Саган скромную сумму в 25 тысяч франков в качестве возмещения морального ущерба.

Прошел целый год, а имя Франсуазы Саган так и не появилось ни в судебной, ни в. литературной хронике. Уединившись в своей квартире на улице Шерш-Миди, она работала над второй книгой, посвященной военной тематике. Это объемный роман «Рыбья кровь», который в феврале 1987 года должен был выйти в издательстве «Галлимар». Роман повествует об истории одного постановщика немецкого происхождения, Константина фон Мекка, работающего в Голливуде; Он показан в романе хрупким гигантом.

В 1937 году, когда карьера-этого человека, ровесника века, была на самом пике, его жена Ванда Блессен, шведская суперзвезда, потребовала развода. «Ванда! — почти простонал он. — Ванда, ты права, что не хочешь меня; я жалкий кретин, в моих жилах течет не кровь, а вода, я человек с рыбьей кровью»[31].

Опустошенный, он решается на необдуманный поступок — уехать из Америки в нацистскую Германию. В тихой музыке Саган начинают звучать вагнеровские нотки. Под покровительством Геббельса Константин Мекк снимает множество скучных фильмов. Несмотря на внешние проявления, он не в ладах с этим режимом, который хочет завладеть его именем и репутацией. Многочисленные разочарования и воспоминания приводят к тому, что он начинает ненавидеть гитлеровскую Германию. В Париже, где он снимает всякую халтуру, два еврея, члены его съемочной группы, арестованы гестапо. Чтобы спасти их, он посещает салоны, где часто бывают немцы и коллаборационисты из столицы. Здесь он и встречает некую Бубу Браганс. Несколько месяцев спустя, во время съемок фильма «Пармская обитель», в одном из селений на юге Франции он находит остатки хижины, подожженной солдатами вермахта. Он должен сделать свой выбор. В это время он узнает, что два самых дорогих ему существа в мире, его бывшая жена Ванда и его верный секретарь, цыган, загримированный под арийца, Романо, вступили в движение Сопротивления. Константин не чувствует, что может стать героем. И он выбирает смерть для искупления своих грехов.

«Я полностью погрузилась в этот роман, — сознается Франсуаза Саган Матье Линдону в статье, напечатанной в газете «Либерасьон». — Обычно автор несколько отдален, у него своя точка зрения, он несколько снисходителен к своим персонажам, чей интеллект не всегда на высоте. Здесь я так занялась образом Константина, что мне не хочется с ним расставаться. Это умный герой во всех отношениях. Такого у меня еще не было. У него те же проблемы, что и у меня. Он не верит больше ни в свои недостатки, ни в свои достоинства. Но он хочет, чтобы все уладилось».

По случаю выхода романа «Рыбья кровь» Франсуаза Галлимар устроила небольшой прием для автора книги и ее друзей в своей парижской квартире на улице Лиль. Прежде чем пойти на Книжный салон, Бернар Франк, Жак Шазо, член академии Жак Лоран, Франсуаза Верни, которой посвящен роман, Серж Ленц, лауреат премии «Интералье» за 1985 год, и Анник Жей отметили выход романа «Рыбья кровь» с бокалами шампанского. Критика была довольна. Патрик Гренвиль из «Фигаро литтерэр» написал, что последний роман Саган «читается с большим удовольствием и на одном дыхании». «Невольно привязываешься к этому трагическому образу Константина, который под видом простоватого парня, неравнодушного к водке, старается скрыть свое одиночество и который в нужный момент может нанести удар. Он вновь обретет достоинство, отдавая жизнь за своего друга цыгана». В экстремальной ситуации этот безответственный весельчак и бонвиван обнажает свою истинную душу и зрелое самосознание, которое проявляет с некоторой бравадой, блестяще, в духе персонажей Стендаля. «Надо обязательно любить Саган», — добавляет критик. «Что стало с Франсуазой Саган? — вопрошает, в свою очередь, Жан-Жак Альби из журнала «Экспресс». — У нее больше нет комплексов перед подвалами Макса Галло. Ее последний новорожденный имеет значительный вес».

25 февраля 1987 года, когда открываются двери Книжного салона, оглашается приговор по делу Франсуазы Саган и Жан-Жака Повера. Дело началось еще в 1980 году: в то время Саган уступила ему свои авторские права на издание, перевод на все языки и экранизацию в любой форме на свои пять будущих романов. Тогда отношения между романисткой и издателем были превосходными. Она клялась ему в своей дружбе и тут же доверила авторские права на романы «Женщина в гриме» и «Нависшая гроза». Но их сотрудничество на этом закончилось, так как Франсуаза Верни, в то время литературный директор «Галлимара», предложила ей более выгодный контракт. Еще до появления в книжных магазинах произведения «В память о лучшем» Саган лишь позвонила по телефону Жан-Жаку По-веру и объявила ему, что вопреки их договоренности она считает возможным принять предложение издательства «Галлимар» и пусть он позвонит своему руководству на улицу Себастьяна Боттена, предупредив, что оно не может выступать от его имени. Издатель оказался уважительным и миролюбивым. Такова его натура. Он ожидал целых два года, прежде чем вызвать романистку в суд. В течение двух лет он пытался прийти к соглашению с автором и издательством «Галлимар». Напрасно! Каждый раз вместо ответа Франсуаза Саган заявляла, что их контракт не имеет никакой силы, потому что речь идет о передаче только будущих произведений, а это запрещено законом от 1957 года. Суд отверг этот аргумент, так как в соглашении четко оговорено количество книг и их жанр. Он вынес решение в пользу издателя и назначил эксперта для оценки причиненного ущерба, который самим Жан-Жаком устанавливается в размере 8 миллионов 900 тысяч франков. «Мне очень тяжело возбуждать судебный процесс против Франсуазы Саган, очень милого человека, которая может отказаться от своих слов из-за пустяка, но которая всегда сохраняет чувство собственного достоинства, — сожалеет издатель. — Очевидно, она подаст на апелляцию, но, если решение суда будет подтверждено, я плохо себе представляю, как бы я мог заблокировать все ее авторские права во всех издательствах, где она печаталась, и тем самым способствовать ее разорению». И действительно, суд обязал Франсуазу Саган выплатить колоссальную сумму в 8 миллионов франков в качестве возмещения ущерба.

По иронии судьбы в тот же момент она рассталась с издательством «Галлимар». Ей не удалось где-либо закрепиться. В сентябре 1987 года она создала коллекцию «Жила-была она» («Elle était une fois») в издательстве Робера Лаф-фона, опубликовав биографию под названием «Сара Бернар, несломленный смех». Чтобы отпраздновать это событие, Робер Лаффон увез Саган на вертолете посмотреть, как печатается ее книга в издательстве «Фирмен-Дидо» в Мениль-сюр-л’Эстре в департаменте Эр. Франсуаза Саган очень внимательно прослушала объяснения генерального директора Поля-Арно Эриссе. «Это очень волнующе!» — заявила она, увидев, как из монументального печатного станка «Камерун» появляется ее произведение вместе с фотографией великой актрисы… Говорят, что Патрик Бодри и Анри Амуру еще раньше Франсуазы Саган присутствовали при подобной церемонии, равно как и Симона Синьоре, которая была настолько потрясена, что расплакалась, держа в руках первый экземпляр своего романа «Прощай, Володя». Здесь же романистка объяснила, почему она стала писать о Саре Бернар. «Больше всего мне в ней нравится чувство юмора, которое она сохранила до конца своих дней, — говорит Саган. — У нее была веселая и счастливая жизнь, и она не была наказана за то, что у нее было много любовников». В действительности эту мысль подала ей Франсуаза Верни, убедив писательницу указать на то, что объединяет ее и актрису. Чтобы написать эту книгу, Саган изучила великое множество документов, она даже посетила форт имени Сары Бернар в Белль-Иль. Речь идет о «биографии-зеркале» в форме вымышленной переписки. Губительное упражнение для ума. «Оттого, что я все время говорила и спорила сама с собой, я чуть было не попала в Сент-Анн», — рассказывает Саган.

Через несколько лет, по подсказке Жака Шазо, она поставила биографию Сары Бернар в театре. Жанна Моро могла бы замечательно сыграть эту роль, но из-за отсутствия продюсера пьеса никогда так и не была показана.

После такой трудной работы Франсуаза Саган решила сделать передышку. Она вновь появилась в театре после восьми лет отсутствия. «Я только что написала биографию Сары Бернар. И перо мое еще не остыло». После прочтения пьесы у Робера Ирша возникла оригинальная идея свести романистку и Доминик Лаванан, одну из ведущих актрис из труппы театра «Спландид». К концу ужина автор решила, что юная актриса прекрасно подходит для того, чтобы сыграть роль персонажа, вышедшего из-под ее пера. Со своей стороны, Доминик Лаванан уже хотела сыграть эту роль и была полна решимости ее заполучить. На следующий день они созвонились, и Доминик заявила, что, если эту роль отдадут кому-то еще, она покончит с собой. Тогда Саган и Лаванан встретились вновь, и актриса представила Мишеля Блана, которого выбрала в качестве постановщика. Это был смешной, умный и изысканный человек. Одним словом, бесподобный мужчина. Доминик Лаванан находилась под его обаянием. «Абсолютно подходит для пьесы Саган! — восклицала она. — Чувствуешь себя совсем маленькой девочкой перед этим феноменальным человеком с потрясающим самообладанием». Пьеса, написанная всего лишь за полгода до генеральной репетиции, вначале называлась «Молочная лошадь», потом «Венская волчица», позже «Вальс в амазонке». В конце концов, она получит название «Обратный эксцесс» («L’Excès contraire»), По объяснению Франсуазы Саган, «эксцесс» иля «крайность» — это проявление вкуса или какого-нибудь чувства. Им пользуешься всю жизнь, и вся прелесть существования состоит в том, что жизнь всегда находит возможность для проявления этих эксцессов».

Все лето романистка делала правку биографии Сары Бернар и каждый день приходила в театр «Буфф-Паризьен» под руководством Жаклин Кормье, чтобы присутствовать на репетициях, как в то время, когда она писала для Мари Белль. Сидя в зале рядом с Мишелем Бланом, который получил награду в Каннах за постановку пьесы «Вечерний туалет» («Tenue de soiree»), она не переставая корректировала текст. Репетиции проходили превосходно, в атмосфере взаимного уважения именитой романистки и начинающего режиссера. «Мишель Блан мог поставить Шекспира, Брехта, Мольера — абсолютно все. Это редкий режиссер; он знает, куда надо прийти, в то время как другие понимают это очень смутно», — говорила Франсуаза Саган. Со своей стороны, Мишель Блан также находился под большим впечатлением. «Мне нравится ее пьянящая легкость, за которой скрывается некий цинизм, совсем в духе XVIII века», — заявлял он. Пьеса, действие которой разворачивалось в 1900 году в Вене на фоне впечатляющих декораций Александра Тронера и с костюмами от Ивонн Сассино де Нель, была завершена 8 сентября. Ханаё (Доминик Лаванан), богатая австрийская аристократка, по характеру амазонка, любимым занятием которой является охота на волков и медведей. Она почти ни во что не ставит мужчин, которых считает трусами, делая исключение лишь для своего брата Корнелиуса. Он стреляет из пистолета по всем любовникам, которых находит в постели своей жены. И случается это ежедневно. Ханаё выходит замуж за Фредерика де Комбура, чудесного юношу, у которого одна странная слабость: падать в обморок по любому поводу. Конечно, он теряет сознание, когда жена на его глазах убивает крупную волчицу. Но это не имеет значения — впечатлительный супруг открыл для нее прелесть физической любви: вот поистине настоящее откровение. Отныне Ханаё убивает только самцов, бродящих вокруг ее замка.

Доминик Лаванан — гвоздь вечерней программы. На генеральной репетиции зрители (среди которых Катрин Денев, Мью-Мью, Режин, Жан Пуаре, Лино Вентура, Франсис Перрен и Филипп де Виллье) умирали от смеха, к удовольствию Франсуазы Саган, которой удалось найти такую изумительную исполнительницу. «В ней есть что-то сумасбродное, что так подходит для моей героини!» — восклицает писательница.

Только критики сидели поджав губы. По мнению Мишеля Курно из газеты «Монд», «Обратный эксцесс» — это нечто вроде антитезы иллюзорному водевилю. Это бульварная пьеса, грубо и абсурдно преподнесенная. Это даже не театр, не марионетки. Один только ветер, резкий, беззастенчивый и, возможно, с небольшой долей горечи. Светская манера игры, воплощаемая скептиками, которая порой доходит до крайней глупости и чрезвычайной тривиальности, хотя полностью не впадает ни в то, ни в другое». Жан-Пьер Трибода из газеты «Либерасьон» опубликовал статью, насквозь пропитанную иронией: «Франсуаза, вечная девушка в искусстве и литературе, останавливается посередине брода, предпочитает юношеский прыщ гною, что, конечно, более презентабельно, но и более нудно». Однако пьеса имела успех у публики: у Франсуазы Саган, как и у всей труппы театра «Спландид», был свой зритель.

В ходе судебного разбирательства между Франсуазой Саган и Гарри Янковичи Марк Франселе обнаружил, что последний платил романистке «натурой», то есть поставлял ей кокаин. Эта информация была проверена в 1988 году. И Саган, и ее «издатель-дилер» предстали перед судом, и на них были наложены серьезные санкции.

Следствие началось три года назад. В августе 1985 года служба уголовной полиции города Лиона получила сведения о существовании крупного источника, осуществляющего торговлю наркотиками. Информация прозвучала в кабинете старшего следователя Жиля Ракена, считающегося человеком честным и скрупулезным. Тут же организовали прослушивание телефонных разговоров подозреваемых. Затем их арестовали. Один из пойманных продавцов все свои сделки и адреса клиентов записывал в блокнот, то есть имел полный каталог. Здесь и обнаружились имена известных деятелей литературы, журналистики и парижской золотой молодежи. Обвиняемые полны благородства: всеобщим любимцам уже за пятьдесят, а старейшим — за семьдесят лет! Есть даже кавалер ордена Почетного Легиона. Это бывшие члены «Френч коннекшен», которые необязательно сами являлись наркоманами, скорее посредниками, что позволяло мелким торговцам снабжать кокаином некоторых «модных» представителей интеллигенции в столице, из тех, что посещали престижные ночные клубы.

Следствие продолжилось в Париже. Теперь необходимо было отыскать другого торговца, знакомого уже международной полиции, который организовал провоз наркотиков через Таиланд и Лаос. Это бывший военный французской армии, один из членов «Френч коннекшен», огромной сети наркоторговли, раскрытой в Марселе в 70-х годах. Он организовывал доставку героина во Францию из Бангкока. Прослушивание телефонных разговоров и обыски помогали вновь предъявить обвинение многочисленным поставщикам героина золотой молодежи.

15 февраля 1988 года эта информация попала на экраны телевизоров через агентство Франс Пресс. Полиция напала на след крупной сети распространения наркотиков в Париже в результате захвата в августе 1987 года группы торговцев, орудующих в Лионе. Было конфисковано 500 килограммов кокаина и арестовано около двадцати распространителей в рамках расследования, проводимого Центральной службой по борьбе с нелегальной продажей наркотиков. Следствие выявило, что парижские дилеры снабжали в основном театральных деятелей, журналистов, писателей. Вызванные полицией в качестве свидетелей, некоторые из них подверглись наказанию за передачу наркотиков третьему лицу.

80-е годы окончились для Франсуазы Саган болью и слезами. Жак Куарез, ее старший брат, ее верный товарищ, скончался в четверг, 21 сентября 1989 года, в возрасте шестидесяти двух лет и был похоронен, как и отец, в семейном склепе в Сезаке. Начало 90-х годов также ознаменовалось настоящей трагедией. В результате длительной болезни скончался Роберт Вестхофф, бывший муж романистки и отец ее сына. Он умер у себя на родине, в Америке, и был перезахоронен в Сезаке. Вскоре за ним последовали Мари Куарез, мать Франсуазы Саган, и Пегги Рош, которая всегда была рядом с ней в последние годы. Кроме того, Франсуазе Саган придется отныне научиться жить без юмора и нежной привязанности Жака Шазо. Его не стало в июле 1993 года. Череда этих драматических событий закончится 8 января 1996 года, вдень национального траура: Франсуа Миттеран покинул этот мир в возрасте семидесяти девяти лет. «Это был глава государства, сильный и скрытный, надежный и недосягаемый, — писала Франсуаза Саган. — Это был замечательный человек, к тому же чувствительный к несчастьям и радостям других. Я бесконечно сожалею о нем и не перестану сожалеть». Оставшись без близких людей, которые заботились о ней, как о ребенке, романистка почувствовала, что уязвима, как никогда. Она ловила себя на мысли, что заезжает на бульвар Малерб и останавливается на несколько минут перед домом, в котором жила вместе с родителями, где проходило ее счастливое детство. В трудные минуты ее поддерживали сестра, Сюзанна Деффоре, живущая в Брюсселе, сын Дени и старые друзья, те немногие, кто еще остался от «клана Саган»: Николь Висняк, Флоранс Мальро, Бернар Франк и Массимо Гаржиа. И физически Франсуаза Саган также ослаблена, но она — и это верно — так мало заботилась о себе в течение всех этих лет… Сейчас она страдает от остеопороза, при малейшем резком движении у нее перелом, и каждый раз необходимо хирургическое вмешательство, после которого она обречена, на неподвижность в течение нескольких утомительно долгих недель.

Новое десятилетие началось трагикомическим конфликтом. Действительно ли нехватка денег или настоящее возмущение заставило Франсуазу Саган возбудить судебный процесс против телеканала «Каналь+»? С января 1990 года каждую неделю в «Новостях», передаваемых в 20.00, в рубрике «Вторники Франсуазы Саган» появилась карикатура романистки. Кукла из двойного латекса казалась отвратительной из-за грубых слов, которые хотя и не произносились, но появлялись в субтитрах. Марионетка Франсуазы Саган была создана во время открытия судебного процесса в Лионе в 1988 году; уже тогда она выглядела «ненормальной», словно находилась под воздействием наркотиков. В соответствии с принципом презумпции невиновности Франсуаза Саган тотчас атаковала «Каналь+». Телеканал предложил убрать кадры, намекающие на употребление романисткой наркотиков, но такой компромисс казался, по мнению Франсуазы Саган, недостаточным. Она потребовала — но напрасно — навсегда убрать марионетку с экрана. В июле 1990 года, устав от намеков на «Вторники Франсуазы Саган», романистка, по-прежнему заботящаяся о своей репутации, добыла кассеты с записью передач и решила повторно вызвать в суд «Каналь+» из-за невосполнимого ущерба, нанесенного ее имиджу, имени и личности. Ее адвокат Жан-Клод Зильберштейн пояснил: «В передаче ясно идет речь о марионетке, сделанной с Франсуазы Саган, которая в рубрике «Вторники Франсуазы Саган» изображает персонаж с дебильной речью, с некоординированными движениями, с идиотским поведением, то есть создается совершенно отвратительный образ. Кроме того, у марионетки постоянно течет из носа, и она выражается только вульгарными словами, которые постоянно требуют субтитров». Со своей стороны, ответственный работник «Каналь+» возражал: это и есть сущность сатирической передачи — заставлять смеяться людей, изображая в карикатурном виде известных личностей. Говорят, что Франсуаза Саган вроде бы даже обращалась к Франсуа Миттерану с просьбой переговорить с Андре Русселе, директором этого кодированного телеканала. Что он и сделал, но безрезультатно: директор телеканала ответил, что ее репутация и так «основательно подмочена». 18 июля мэтр Жан-Клод Зильберштейн потребовал 1 миллион 500 тысяч франков от «Каналь+» за нанесение морального ущерба имиджу, имени, а также личности романистки. Дело было заслушано 17 октября перед судом верхней инстанции Парижа.

В августе, отдыхая, как обычно, в Экмовиле, Франсуаза Саган не могла успокоиться, тем более что она узнала: марионетка вновь появится на экране после летних отпусков. «Есть все же какой-то предел вульгарности, — негодовала писательница. — Мне кажется, у «Канал ь+» есть другие дела, нежели опускаться до таких низостей. Я же все больше начинаю ценить хорошие манеры, любезность, приветливость».

16 января 1991 года суд вынес решение. Он счел, что «знаменитая писательница не может претендовать на принципиальное, всеобщее и абсолютное запрещение показа ее изображения. С другой стороны, она имеет право протестовать против использования ее личности, если установлено, что ее высокому имиджу нанесен ущерб в условиях, не позволяющих более компании «Каналь+» ссылаться на свободу слова. Однако в сознании телезрителей не должна создаваться никакая ассоциация между личностью Франсуазы Саган, всемирно известной писательницы, и этой марионеткой, которая передает ее внешнее сходство, ее поведение и даже манеру говорить. Из этого следует, что вопреки всем преувеличениям, деформациям и неэстетичному виду марионетки компания «Каналь+» не является виновной в использовании личности Франсуазы Саган в корыстных целях». В заключение, учитывая моральный ущерб, нанесенный имиджу и личности, романистка получила лишь 90 тысяч франков «за то, что ее имя было использовано в названии передачи, которая, хотя и называется юмористической, дает о ней превратное представление». Таким образом, Франсуазе Саган пришлось смириться с поражением.

Находясь под глубоким впечатлением от недавнего процесса, крайне подавленная кончиной своих родных и близких, обреченная на девять месяцев неподвижности из-за перелома шейки бедра, Франсуаза Саган погрузилась в писательское творчество. И что парадоксально — она чувствовала желание заставить людей смеяться. Роман «Окольные пути», который выпустило издательство «Жюльяр» 25 апреля 1991 года, явился последней книгой военной трилогии после произведений «И переполнилась чаша» и «Рыбья кровь». Пожалуй, это самый смешной в ее творчестве роман, несмотря на то что финал его трагичен.

Это история четырех развеселых персонажей: Дианы Лессинг, Лоика Лермита, Люса Адера и Брюно Делора. Во время войны, когда французы потерпели поражение, эти парижане, парижане до мозга костей — миллиардерша, дипломат-гомосексуалист, супруга банкира, не пропускающего ни одной юбки, и жиголо с дурными манерами, — поспешно покидают Париж на роскошном автомобиле от Шенара и Волкера. Но очень скоро их водитель погибает, и им приходится оставить шикарную машину на обочине дороги. Читатель находит героев в доме у одного крестьянина. Жизнь в деревне кажется им верхом экзотики. Крестьянин, молодой парень, довольно симпатичный, живет со своей матерью, женщиной с несговорчивым нравом, которая вскоре получает прозвище Мемлинг. В глубине дома скрывается беззубый дед, говорящий «здраву» вместо «здравствуйте». Но после косых взглядов и различных стычек эти люди, представляющие парижский бомонд, в конце концов привыкнут и полюбят деревенское окружение. Миллиардерша станет подружкой Мемлинг, а супруга банкира попадет в объятия крепкого крестьянина…

Однако Франсуаза Саган настолько была неудовлетворена этим романом, что даже сомневалась, стоит ли его публиковать. «Потребовались усилия моей подруги Флоранс Мальро, потом Кристиана Буржуа и Элизабет Жиль, литературного директора издательства «Жюльяр», которые убедили меня опубликовать, а не уничтожать рукопись».

Пресса оценила этот роман с некоторой небрежностью, Франсуаза Жиру на страницах газеты «Журналь де Пари» писала: «Нужно воспринимать эту книгу такой, какая она есть: это ироничный, развлекательный, бьющий прямо в цель роман, направленный против высших слоев парижского общества, очень своеобразного народа, живущего у берегов Сены, существующего уже давно, но, однако, имеющего тенденцию к деградации». Рено Матиньон отмечал в колонках «Фигаро»: «Саган не дает себе труда узнать, к чему пришла эта разноликая обеспеченная компания: то здесь, то там ее перо замедляет ход, она, словно меланхоличный психолог, заставляет скрипеть его, как в застойные времена той трагикомической эпопеи. То же самое происходит и с ее стилем: она не заботится ни об эффектах, ни о хороших и изящных манерах; книгу надо читать в ее романтической длительности; у Саган такое же чувство времени, как у других чувство языка». «Великая книга? — вопрошал Жером Гарсэн из «Эвен-ман дю жёди». — Нет, — отвечал он, — это лишь искорка, гамма, сыгранная на пианино в траве, пенистость молодого сидра, немного солнца в изгнании». Роман «Окольные пути» имел очень сдержанный успех. В октябре ему удалось промелькнуть среди самых продаваемых книг, однако он так и не достиг рейтинга романов «Оница» («Onitsha») Жан-Мари Ле Клезио, «Любовник из северного Китая» Маргерит Дюрас и «История бродячего еврея» Жана д’Ормессона.

Следующая авантюра оказалась менее занятной. Саган вновь была втянута в темное дело с наркотиками, словно актриса детективного фильма, от роли в котором она бы охотно отказалась. 17 сентября 1992 года сотрудники 1-й полицейской дивизии узнали о продаже крупной партии наркотиков в квартире на бульваре Дидро в XII округе. В ходе прослушивания телефонных переговоров выяснилось, что жильцы были связаны с неким С., который жил у В. в Сен-Манде. Список телефонных переговоров С., который проводил свои сделки на кодированном языке, позволил выявить его многочисленных клиентов и доказать, что это представители писательского мира, средств массовой информации, любители ночной жизни Парижа, — люди, имеющие репутацию очень состоятельных. 24 ноября С. и его подруга были арестованы. Они торговали такими наркотиками, как кокаин, экстази, ЛСД. Среди потребителей оказался сотрудник телеканала «Каналь+», который объяснил, что неоднократно встречал С. на вечере, организованном телеканалом по поводу выхода какой-то передачи. Ассистент продюсера также подтвердил, что видел этого человека на праздниках телеканала и в ночных кафе «Ньелс» и «Шахерезад». Он подозревался в покупке кокаина для своего начальника.

В конце концов следствие вышло на некоего Д., человека, который утверждал, что покупал кокаин для Франсуазы Саган, которую знает уже почти сорок лет. Романистку допросили у нее дома 26 ноября 1992 года. Обвиняемый С. заявил: «Я знаю Д. уже два года. За это время я ему продавал кокаин, возможно, раз двадцать. Чаще всего по пять граммов. Я думаю, он делился с Франсуазой Саган». Романистка протестовала, заявляя, что пользовалась кокаином лишь «чуть-чуть и всегда одна». Тем не менее ее вина была установлена. Ее подозревали в потреблении наркотиков и в том, что она помогала их приобретать другим. Приговор был суровым еще и потому, что это преступление рассматривалось как рецидив. К тому же Франсуаза Саган заняла поистине жалкую позицию. «Оценивая проступок, на этот раз квалифицированный как случай меньшей тяжести, — отмечает прокурор республики, — необходимо принять во внимание позицию, занятую обвиняемой во время следствия.

Она не только не признала свои ошибки и не заплатила штраф, но и многократно выступала через прессу против судей и следствия. Вот почему в ее случае исключительное освещение дела в средствах массовой информации не сможет смягчить приговора».

28 ноября 1992 года Франсуазу Саган действительно обвинили в нарушении законодательства о наркотиках. Дело вела мадам Сабина Фулон, старший следователь парижского суда. Романистка не спешила делать заявление, она предоставила слово мэтру Жан-Клоду Зильберштейну. «Решение о вынесении данного обвинения, очевидно, было принято следственным судьей, — сказал он, — в большей степени по необходимости, касающейся всего процесса следствия, которое обязывает его пролить свет на всякое дело, нежели желание персонально обидеть Франсуазу Саган, предъявив ей мелкие обвинения, которые вменяют ей в вину». В октябре 1994 года следователь Робер Ташальян вызвал романистку и еще двадцать семь обвиняемых в исправительный суд Парижа. Здесь собрались: бывший директор по кастингу на «Канал ь+», потребляющий кокаин, чтобы «повысить свою производительность»; ассистент продюсера на «Каналь+» — ему нужен наркотик, чтобы «расслабиться в выходные»; ответственный по связям с общественностью из телепередачи «Нигде больше», который пытался таким образом «похудеть»; бывший сутенер, продающий автомобили. Кроме того, стюард компании «Тат», для которого наркотики — средство самоутверждения, а также вышибалы из ночных клубов, один из которых уже был осужден за убийство; один декоратор, один бразилец и X., подруга Франсуазы Саган. В четверг, 9 февраля 1995 года, все они предстали перед шестнадцатой палатой исправительного суда Парижа.

15 февраля романистке был вынесен приговор: полтора года тюрьмы условно, взятие под наблюдение, 50 тысяч франков штрафа. В этот день, элегантная, в блейзере голубого цвета, в полосатой блузке, с тросточкой в руках, она в первый раз появляется во Дворце правосудия, хотя раньше отказывалась являться туда. «Мне приходится платить более 350 тысяч франков таможенных пошлин каждый месяц, это незабываемое впечатление», — иронизировала обвиняемая. Франсуаза Саган сообщила, что больше не употребляет кокаин, но действительно когда-то пользовалась им в «период нескончаемых смертей», когда была просто в нокауте. Председатель суда осталась равнодушной к подобным высказываниям. В ответ на обвинения Саган возразила, что свободна в разрушении своего собственного здоровья. Она уточнила: «Если я требовала и требую права окончить свои дни, как я пожелаю, это не означает, что я пример для подражания». «Вы демонстрируете неповиновение закону, который одинаков как для вас, так и для всех других?» — поинтересовалась председатель. «Есть статья о правах человека, в которой говорится, что свобода кончается там, где начинается вмешательство в чужую жизнь, — парировала писательница. Я имею право умереть по своему желанию. Ведь Монтескье сказал: «Законы созданы для людей, а не наоборот». Она уверяла, что Д. покупал себе кокаин на свои деньги: «Я никому на свете не советовала принимать кокаин. И публично, через прессу, предостерегала от этого других».

В газете «Монд» от 9 января 1993 года в рубрике «Точка зрения» Франсуаза Саган опубликовала большую статью под заголовком «Еще один раз». «Я всегда отказывалась видеть малейшую связь между выборами в стране и моими личными стычками с законом. Мне казалось, что это — настоящая паранойя. Однако сегодня уже не в первый раз мой обвинительный приговор появляется за два месяца до выборов — и пусть меня услышат средства массовой информации — уже в четвертый раз. Считаю, что это уже слишком, тем более что прилагается все меньше и меньше усилий, чтобы превратить досадное повторение в правдоподобное совпадение».

В ходе судебного разбирательства все обвиняемые утверждали, что перестали потреблять запрещенные вещества. С., которому предстояло провести четыре года своей жизни в тюрьме, окидывал зал подозрительным взглядом: «Получается, что я являюсь единственным и главным виновным в этом деле, поскольку облегчил доступ к кокаину этим людям. Надеюсь, что после моего заключения они прекратят подобную практику и у них все будет хорошо». Суд вынес свое решение 24 февраля: Франсуазу Саган приговорили к одному году тюрьмы условно, к взятию под наблюдение в течение полутора лет и к 40 тысячам франков штрафа из-за потребления и передачи кокаина. Она должна была пройти принудительный курс лечения. Для писательницы — это еще один политический маневр, направленный на дестабилизацию государственной власти в стране. В 1994 году романистка заявит журналу «Нувель обсерватер»: «Сегодня все кончено, потому что левые больше не у власти, — это значит, речь шла о самой настоящей комедии. Хотя формально меня заставили два раза в неделю ходить в институт медицинской экспертизы сдавать анализ мочи. Но поскольку я отказалась, ко мне послали двух мужчин, которые хотели взять мой волос для определения токсикологического состояния. Я им сказала: «Ничего вы не получите, ни волоска, мой парикмахер — против». Что касается наркотиков, то я никогда не отрицала, что принимаю их. Потому что у меня есть на это право. Я действую по Конституции. Я всегда была свободна, свободна, как может быть свободна женщина: свободна не влюбиться в кретина, свободна жить, как ей хочется».

Мир меняется. Но Франсуаза Саган не замечала этих изменений: появляются вагоны для курящих и некурящих, обязательный ремень безопасности, разграничительные линии на дороге, писатели в своей деятельности начинают использовать цветной принтер. В ее квартире на улице Университе, 170, на 270 квадратных метрах в пастельных тонах, с уголком африканского искусства и картинами на стенах время остановилось. Дени, которому исполнилось тридцать лет, периодически возвращался жить к матери. «Он появляется здесь в перерыве между двумя невестами, — говорит романистка журналу «Пари-матч». — Иногда мы обожаем друг друга, а иногда не выносим. Мы ведем пространные беседы об обществе, о психологии, о каких-то общих вещах, вот так! О нашей личной жизни мы почти не говорим». Та, что отказалась от наград Французской академии, потому что зеленый цвет ей не к лицу, возобновила свое давнее знакомство. Ги Шёллер опубликовал в своей знаменитой коллекции «Букен» четырнадцать ее романов и первую пьесу «Замок в Швеции». Бывшая мадам Шёллер расценила это «как последний супружеский акт». Ее книги переиздаются, о стиле Саган пишут в школьных учебниках во всех частях света (во Франции в знаменитом «Лагард и Мишар», в последнем томе, посвященном XX веку). «Это довольно странно, — говорит она, — что русские студенты учат французский язык по моим текстам, а американские студенты защищают дипломы по моим книгам. Во Франции меня по-прежнему воспринимают как страшную сумасбродку, к которой посылают конную полицию, за то, что она приняла немного кокаина. Есть особая прелесть в том, чтобы одновременно получать повестку к следователю и слышать, что академики желали бы, чтобы я была в их числе. Однако будут ли мне доставлять столько хлопот, если я стану «бессмертной»[34]?»

В июне 1993 года, через девять лет после выхода романа «В память о лучшем», неутомимая Саган опубликовала в издательстве «Жюльяр» «От всей души», еще одно произведение, обращенное в прошлое. Романистка собрала тринадцать хроник, в основном неизданных. Это книга о людях, которыми она восхищается. «Я люблю многих людей, но не так много тех, кем я восхищаюсь», — говорила она. Здесь рассказывается о съемках Феллини в Чинечитте, о встречах с Катрин Денев. Романистка говорит о любимых лошадях, вспоминает Кажарк. Они рисует портреты Авы Гарднер и Горбачева. По поводу ее симпатии к советскому лидеру Франсуа Миттеран заметил: «Если бы он жил в вашем квартале, то наверняка стал бы вашим другом».

Жером Гарсэн отмечал в газете «Эвенман дю жеди»: «Никогда еще Франсуаза Саган не жила так ощутимо в компании с ушедшими или потерявшимися из виду, никогда она так нежно не соприкасалась с воспоминаниями, никогда не ощущала настолько вкус к жизни, доказав, что смерть — это сплошной обман». Клер Деварье из газеты «Либерасьон»: «У Саган талант говорить о людях хорошее, что, насколько известно, труднее, чем говорить о них плохое. Это последнее произведение, несомненно, далось ей нелегко, но она предпочитает либо сама создавать себе проблемы, либо их создают ей другие, однако она всегда вызывает к себе искреннее восхищение, перемежающееся с нежностью». Пьер Лепап писал в газете «Монд»: «Когда речь идет о жизни, о счастье, она может ошибаться во всем и быть обманутой. Может путать настоящих и мнимых друзей. Но употребление верных слов приводит Саган к ее правде, к восхитительной проницательности, нежной и глубокой. Мы предстаем перед антиподом «очаровательного маленького монстра», который так взволновал Мориака». В начале лета произведение «От всей души» оставалось в течение нескольких недель одной из самых продаваемых книг наряду с «Открытым письмом «собаки» Франсуа Миттерану во имя свободы лаять» Жана Монтальло, романом «Мужчины и женщины» Франсуазы Жиру и Бернара-Анри Леви, произведением «Господь и люди» аббата Пьера и Бернара Кушнера и «Verbatim»[35] Жака Аттали.

Между двумя визитами в полицию, заездом в исправительный суд Парижа и несколькими рискованными посланиями главе государства, которые еще создадут ей немало неприятностей, Франсуаза Саган работала над романом, который думала назвать «Шаг назад» или «Флюгер в трауре» — выражение, позаимствованное из поэмы Альфреда де Виньи. В конце концов она остановилась на названии «Прощай, печаль». Этот небольшой роман появился на книжных полках в сентябре 1994 года, его выпустило совместное издательство «Плон-Жюльяр». Саган сочинила фабулу романа еще в 1988 году; она сотни раз ее откладывала, но однажды вынула из ящиков стола и написала роман всего за несколько месяцев. Его тема? Один день из жизни обреченного. Сорокалетний Матье Казавель живет полноценной жизнью, курсируя между своим кабинетом архитектора, женой, любовницей и друзьями. Визит к врачу полностью перечеркивает всю его жизнь. Он узнает, что болен раком легких и ему осталось жить от силы шесть месяцев. «Это состояние незащищенности, внутренней хрупкости, сама мысль о том, что костяк непрочен и может сломаться под тяжестью собственного веса, ощущение массы собственного тела и приход в себя (одновременно сопровождаемые паникой и ностальгией) вынести было невозможно»[36], — пишет автор. Он поддается панике и начинает искать Соню, свою жену, которую больше не любит, потом Элен, свою любовницу, глупость которой выводит его из равновесия. Поскольку ему не удается найти ни ту, ни другую, он бродит по Парижу, как обычно, обедает в знакомом ресторане и вдруг понимает, что одна лишь Матильда, его потерянная любовь, могла бы ему помочь. Не найдя ее, он отправляется к Элен, которая разражается слезами, проклиная эту болезнь, которая уже унесла ее мать и лучшую подругу. Матье задет этим проявлением эгоизма. Что до его жены, то она клянется поддерживать его до конца, но не может сдержать слова больше двадцати четырех часов. На следующий день вечером у нее ужин, который невозможно отменить. Единственной женщиной, произносящей правильные слова, оказывается Матильда. «По прошествии десяти лет никто, кроме Матильды, не мог засвидетельствовать, до какой степени Матье был привлекательным, до какой степени он привлекателен сейчас и как она будет скорбеть о нем»[37], — объясняет автор. В конце этого ужасного дня звонит телефон. Врачи ошиблись в диагнозе. Жизнь Матье Казавеля вне опасности. Это была лишь мимолетная печаль.

Похожее чувство испытала и сама Франсуаза Саган, когда у нее была операция на поджелудочной железе: специалист ты боялись карциномы. «Я была в этом убеждена, и врачи тоже, — вспоминала она. — Это было как удар наотмашь. Под грузом неминуемой смерти мне было так плохо, что я кусала туфли медсестры». Она даже попросила персонал не будить ее после анестезии, если у нее обнаружится рак. Что касается романа «Прощай, печаль», то критики еще никогда не высказывали столь разноречивых мнений. Так, Рено Матиньон из «Фигаро» писал: «Это новость: мадам Саган растеряла все изящество письма. Можно было бы даже говорить — временно или окончательно, это уже другое дело — о полной неудаче. Это настоящий маленький подвиг — постоянно сводить воедино трудолюбие и халтуру. Раньше мадам Саган писала. Теперь она марает бумагу». Франсуаза Жиру думает совсем по-другому: «Франсуаза Саган написала действительно трагическую историю, экономно используя средства, что наводит на мысль о бедности языка. Она халтурит, это ее милый грех. Но она идет по другому, еще не исхоженному ей самой пути, держась на расстоянии, она идет вперед, тонкая, проницательная и нежная. Но на этот раз ее тихая музыка звучит словно траурный марщ. Саган вполне могла бы получить Гонкуровскую премию. Но она ее не получит». Жозиан Совиньо, журналистка из газеты «Монд», кажется любезной, даже снисходительной: «Закрывая книгу «Прощай, печаль», мы должны сказать Франсуазе Саган, что восхищаемся ее непринужденным стилем в литературе вот уже в течение сорока лет, и хотелось бы вновь увидеть типичный для нее роман, где настоящие снобы рассказывают о своих безумствах, путешествиях, скоротечных любовных приключениях и обо всех других, несколько преувеличенных вещах». «Ни одного раза мадам Саган, которая уже не знает, что бы ей придумать, не может проникнуть в духовный мир своего Матье. Кажется, что она отдает команды со скучающим видом;.. Мадам Саган, разрекламированная издательством, блестящая частица парижского декора, является никудышной писательницей с бедным языком», — писал Анжело Ринальди в журнале «Экспресс». Как бы там ни было, с начала сентября роман «Прощай, печаль» возглавит список наиболее продаваемых книг во Франции.

Сразу после выхода этой книги та, что заявляла, будто ей стыдно за свою лень, начала делать наброски к следующему роману. Он появляется два года спустя в издательстве «Плон». Роман «В туманном зеркале» — последний в творчестве Саган на этот период. В промежутке она отпраздновала свое шестидесятилетие, которое было забавно анонсировано в телеграмме агентства Франс Пресс и подхвачено многими газетами. В большинстве случаев ее поклонникам столько же лет, что и романистке. Когда они встречают ее на улице, то рассказывают, как были наказаны родителями, узнавшими, что их дети прочитали роман «Здравствуй, грусть!». Но Франсуаза Саган встречает все меньше и меньше знакомых, настолько она отдалилась от светской жизни. В политике она больше не участвует. В 1995 году во время президентских выборов она даже не удосужилась съездить в Кажарк, чтобы опустить свой бюллетень в урну. Ни один из кандидатов не вызвал у нее симпатии: ни Жак Ширак, ни Лионель Жоспен. «Не могу ничего сказать дурного о Шираке, но он не с нами, он где-то далеко, — утверждала она. — Думаю, он неплохой малый, но у него дурное окружение. Вокруг него слишком много выпускников Национальной школы администрации, то есть людей, которые не имеют ни малейшего понятия о том, как на самом деле живут люди». Она была полностью поглощена романом «В туманном зеркале», это одно из самых классических ее произведений. Сибиль Дельси, переводчик и журналистка, и ее любовник Франсуа Россе, работающий в издательском доме, перевели пьесу чешского автора, а теперь им хочется ее поставить. Для этого они обращаются к заместителю директора театра, некой Муной Фогель, которая полностью расстраивает их любовные отношения и срывает их совместный проект. «Остается ли Саган по-прежнему сама собой? — вопрошает Марк Ламброн в журнале «Пуэн» после прочтения романа «В туманном зеркале». И отвечает: — Когда появляется новый роман Саган, публика приходит в восторг. Напиши она любую чепуху, никто вам ничего не скажет, и это истинная правда». Он прав: по словам Франсуазы Саган, постепенно «капитал симпатии» распространился и на критиков. Теперь они воспринимают с нежностью, отмеченной ностальгией, каждое ее новое произведение. Рено Матиньон писал в газете «Фигаро»: «Последний роман Саган — это ослепление. Оно вызывает боль и очаровывает. Уже известно, что любовь не бывает веселой, особенно это видно в ее последнем произведении. Никогда прежде Франсуаза Саган с таким мастерством не показывала, насколько близко встречаются чудесное и драматическое, как в романе «В туманном зеркале». Здесь она дарит нам восхитительное путешествие в облаках и в буре». С этой критической статьей перекликалась публикация Жозиан Совиньо из газеты «Монд» под названием «Обретенная Саган»: «Роман «В туманном зеркале» — типичен для Саган. Мы узнаем ее манеру моментально создать атмосферу, что сближает ее с творчеством Карсон Маккалерс, несмотря на то что их романтические миры полностью противоположны. История, театр, пьеса, трио, ловушки любви — все это определяется правильностью тона, выбранного Саган». Что касается Филиппа Лансона, то на последней странице газеты «Либерасьон» он описал незнакомую Франсуазу Саган, прихрамывающую, курящую ментоловые сигареты, попивающую лишь ликер «Контрекс». Когда речь заходит о ее романах, часто называемых халтурными, она восклицает: «Вздор! Я ленивая, но я сделала, что смогла. Портить себе жизнь, чтобы писать немного лучше? Нет, игра не стоила свеч».

Сейчас Франсуаза Саган больше не живет в Париже. Приезжая в столицу, она снимает номер в гостинице «Лютеция». В остальное время писательница живет одна в Ка-жарке, в арендованном доме на Тур-де-Виль, улице, на которой она жила в детстве.

Здесь она с большими трудностями работала над романом «Страницы моей жизни», так как по иронии судьбы у нее не было ни одного экземпляра своих собственных произведений. Ей нужно было их доставать одно за другим и перечитывать, чтобы потом дать комментарии. Отсюда и оригинальный замысел этой книги: вторичное прочтение произведения его автором. Для Франсуазы Саган весь интерес состоял в поиске объективности: не впасть в самоуспокоение и не заниматься мазохизмом, а стараться приблизиться к реальности. Она решила абстрагироваться от театральных пьес, сборников рассказов и трех последних романов, считая, что для этого прошло еще не много времени. От этого приключения у нее осталось смутное чувство, что все ее романы никак не являются творчеством. «В творчестве есть развитие, общая идея, — объясняла она. — Конечно, каждая из моих книг содержит свою собственную идею, у меня нет впечатления, что я развила какую-то общую идею. И у меня нет больше желания доказывать что бы то ни было». В октябре 1998 года в гостиной «Лютеции», когда выходила ее книга «Страницы моей жизни», она встретилась с писателем Филиппом Соллерсом для совместного интервью, которое было опубликовано в приложении «Фигаро-магазин». Последний удивился, узнав, что, несмотря на стычки с правосудием и налоговой инспекцией, Франсуазе Саган удалось написать роман «Женщина в гриме».

«Процесс писательского творчества — это безумие, это болезнь без чувства вины. И вы тоже никогда не будете чувствовать себя виноватой…» «Нет, я не виновата — что я сделала плохого?. В течение десяти или двадцати лет я не принадлежала самой себе, потому что задавалась вопросом: «Кто прав, они или я? Мы же не животные». Одно время писатели работали на чердаке. Их никто не знал в лицо.

Они писали гораздо более пристойно, чем сейчас, когда каждый, кто умеет писать, ждет передачу «Пиво».

Они также упомянули культовых авторов молодого поколения: Мишеля Уэльбека («Элементарные частицы») и Виржини Депант «Поцелуй меня» («Baise-moi»). «В наше время приносили хорошие новости, Уэльбек и Депант приносят дурные», — считает Франсуаза Саган.

Что касается «Страниц моей жизни», этой смеси впечатлений, комментариев и воспоминаний, связанных с определенными романами писателя, то у критики сложилось самое высокое мнение об этом произведении. Саган теперь внушает только бесконечное уважение. Жорж Сэмпрен отмечал в газете «Журналь дю диманш»: «Перечитывая свои романы, иногда мимолетно, иногда более детально, однако без всякой снисходительности, с восхитительной скромностью и с правильно взятым, довольно бодрым тоном Франсуаза Саган воссоздает целую эпоху и одновременно преподает урок литературы». «Саган-ретро» — так озаглавила свою статью Клер Деварьё в газете «Либерасьон»: «Идея не такая уж и плохая. «Страницы моей жизни», как и сборник рассказов «В память о лучшем», хорошо продуманы, динамичны и лишены всякого самовосхваления. Автора закалил успех еще в молодые годы». «Вы неисправимы… — восклицал Жером Гарсэн в журнале «Нувель обсерватер». — Вы убегаете от мифа, он мчится за вами. Вы подошли к своему произведению с серьезностью ваших «дядюшек» (Анрио, Кемп, Руссо, Кантер), но это сильнее вас: вы вспоминаете о вечере, проведенном с Жаком Шазо в Сен-Тропезе, о победе рысака Хасти Флэга в Отейе или о том, как оказались среди бунтующих студентов в мае 68-го на своем «мазерати». Вы неисправимы. «Мое детство было таким долгим, — пишете вы, — и я не уверена, что вышла из него». Оставайтесь в нем!» Пьер Лепап высказал свое мнение в газете «Монд»:

«Урок ясен, он слишком прозрачен, чтобы отказаться от мысли следовать его примеру, даже если и есть некая странность в том, что приходится играть в добрых фей, когда младенцу уже шестьдесят лет. Тем хуже для странностей: есть ведь столько злых волшебников, завистливых ведьм и пророков, предвещающих истощение таланта после каждой книги, так что особое счастье состоит в опровержении их слов. Франсуаза Саган по-прежнему остается одним из лучших французских писателей». «Пора заметить, что среди нас не напрасно живет великий писатель, — отмечал Фредерик Бегбедер в газете «Вуаси». — Некая дама с растрепанными волосами, с еле слышным голосом, поскольку она предпочитает говорить лишь посредством пера. Ее миф не сводится к нескольким амурным и/или гестаповским историям. Обезумевшая и потерявшаяся сумасбродка, непокорная буржуазна, звезда в течение сорока лет… Ladies and Gentelmen, please welkome… это — Франсуаза Саган». Появляются вопросы, не опубликовала ли Франсуаза Саган свое литературное завещание? «Это скорее книга-констатация, — возражала она. — Я не даю никаких советов. Мне нечего передать другим».

В то же время в конце 1998 года издательство «Плон» выпустило таинственную книгу, озаглавленную «Давний друг», Жанны Дотен. Это вымышленное лицо. В действительности такой женщины, называвшей себя любовницей Франсуа Миттерана, не существует. Но кто скрывается за этим псевдонимом? В литературном мире началась охота за автором этого романа. Всплыли имена Мишель Котта, Мадлен Шапсаль, Эрик Нехофф и Франсуазы Саган. Женский журнал «Эль» опубликовал сенсационный материал, добившись по факсу интервью с таинственной Жанной Дотен, которая ответила на задаваемые вопросы весьма двусмысленно. По некоторым признакам можно было догадаться, что это Франсуаза Саган произвела то, что назвали «переворотом в издательском деле».

«Почему тридцать два года спустя вы рассказываете о своей связи с Франсуа Миттераном? У вас финансовые проблемы?» — спрашивала журналистка. «Да, они у меня есть всегда», — отвечала Жанна Дотен.

И это правда. В течение нескольких лет Франсуаза Саган пыталась добиться получения авторских прав. Другой показатель — книга вышла в издательстве «Плон», где обычно печатается Саган. Некоторые выражения рассказчицы заставляют задуматься. Например, это бесконечное «Здравствуйте, мадам» — так обращается президент к романистке в общественных местах, что звучит на манер «Здравствуй, грусть!». Как и Франсуаза Саган, Жанна Дотен выступает против войны в Алжире. У таинственной рассказчицы, кажется, тоже один ребенок. «Книги рождались во мне так же, как однажды родился ребенок», — писала она. Конечно же, Жанна Дотен рассказала о своей первой встрече с Франсуа Миттераном: «Какой-то человек повернулся ко мне. На его лице была печать истории. Он узнал и меня. По правде говоря, мы уже встречались». Нельзя не вспомнить о первом разговоре, состоявшемся между Франсуазой Саган и Франсуа Миттераном в аэропорту на юго-западе Франции. Кроме того, литературные ссылки Жанны Дотен очень похожи на те, что упоминаются Франсуазой Саган в последней главе книги «В память о лучшем»: «Я часто думала о некоторых книгах, которые буквально зажигали меня страстью, когда я была молода, хотя они и не являлись самым лучшим образцом художественной литературы. Одна из новелл Клода Фаррьера, какой-то роман Кронина…» Она цитирует Марселя Пруста из последнего тома «В поисках утраченного времени», Жака Лакретеля, Мальро и Сартра, о котором говорит: «Шесть или семь лет назад я слышала, как Сартр в большом возбуждении объяснял, что бунт зарождается из-за диалектических диспропорций: нужно было научиться смотреть на себя глазами порабощенного». Тайна Жанны Дотен так никогда и не была раскрыта. Интерес к этому событию резко пропал через несколько недель после выхода книги. Что до Франсуазы Саган, то, по ее словам, она не способна писать две книги одновременно. Хотя она начала писать роман «Нависшая гроза», еще не закончив «Женщину в гриме»…

В конце 90-х годов пресса активно проявляла интерес к Франсуазе Саган, но, к сожалению, не в связи с литературой. Устав от постоянных визитов судебных исполнителей, романистка поддалась искушению попробовать свои силы в бизнесе, области, в которой никогда до того не достигала блестящих успехов. И на этот раз ей тоже не хватило рассудительности. Как вышло, что Франсуаза Саган, подруга Теннесси Уильямса и Жан-Поля Сартра, та, что вызывала восхищение Франсуа Мориака, оказалась каким-то образом замешанной в политическом и финансовом скандале, называемом делом «Эльф»[38]?

Она сама ничего в этом не поняла или делала вид, что ничего не слышала в тот момент, когда начались неприятности.

Контракт был очень выгодным, мужчина с густыми светлыми волосами сулил всякие чудеса. Необходимо лишь, чтобы Саган сказала несколько слов своему другу Франсуа Миттерану, и черное золото потечет рекой, причем она первой получит от этого выгоду. Мужчину со светлыми волосами звали Андре Гельфи. Он родился в 1919 году в Мазагане (Марокко). Этот восьмидесятилетний господин, казалось, прожил не одну жизнь. Сын командующего портом в Мазагане, который позже, после получения независимости, будет назван Эль-Жадида, молодой Андре Гельфи слыл разбивателем сердец; говорят, он был помолвлен двадцать семь раз и два раза женат. Блистательный бизнесмен, он начал карьеру весьма удачно. В семнадцать лет, не сумев сдать экзамен на получение аттестата, Гельфи поступил на работу в банк курьером. Однако эта должность очень скоро стала казаться ему слишком незначительной. Когда молодой человек увидел папки с досье с грифом «непокрытые кредиты», ему пришла в голову мысль обеспечить эти фонды, получив в обмен 15 процентов комиссионных. Директор банка согласился на эту сделку при условии, что она не будет мешать основной работе. Вскоре Андре стал зарабатывать больше, чем его патрон. Позже он взял в дело одного из своих родственников, владельца рыботоргового судна. В 1939 году ему исполнилось двадцать лет. Он был призван в армию во 2-й полк марокканских стрелков. В 1943 году Гельфи начал сотрудничать с разведывательной службой, созданной де Голлем в Алжире. Позже он сколотил состояние в Индокитае, а затем вернулся в Марокко, где женился на знакомой девушке. Этот господин увлекался спортивными и гоночными автомобилями, что сблизило его с Франсуазой Саган. Его тут же признали молодой надеждой гонщиков Гордини, и в этом качестве он участвовал в шести соревнованиях по «Формуле-1». Он вспоминал, что однажды Амеде Гордини попросил его научить одну молодую особу езде на гоночных автомобилях. Девушка со встрепанными волосами при знакомстве произнесла: «Франсуаза Саган, «Здравствуй, грусть!». У Андре Гельфи не было времени прочитать роман, и он ничего не знал о литературном феномене, что стоял перед ним. В тот день их судьбы пересеклись на автомобильной трассе, откуда гонщик ушел, бросив на ходу романистке, что она водит машину очень плохо.

«Это все не так, — возмущался Марк Франселе. — Он никогда не говорил об этом раньше, а значит, выдумал эту историю, когда дело начало усложняться. У Гельфи есть привычка присваивать себе чужих друзей в интересах своего бизнеса, особенно если это известные и уважаемые имена». В 60-х годах у Гельфи все ладилось, пока одно его рыболовецкое судно, перевозившее сотни тонн замороженных сардин, не потерпело крушение у берегов Мавритании. Его, дело тоже дало течь, и ко всему он получил смешное прозвище Деде-сардинка.

С течением лет Андре Гельфи стал бизнесменом международного уровня. Его контакты, особенно в области спорта (он стал владельцем торговой марки «Кок спортиф»), снискали ему доверие лидеров советского государства. В 80-х годах, имея такой солидный багаж за плечами, он без труда завязал контакты с Лоиком Ле Флош-Прижаном, владельцем нефтяной компании «Эльф». Конечно же, у нефтяной французской компании существовали огромные трудности в сотрудничестве со странами Восточной Европы. Гульфи взялся восстановить диалог, естественно, за соответствующие комиссионные. Гельфи решил добиться для компании «Эльф» разрешения на приоритетные разведывательные работы по добыче нефти на узбекской территории. Для этого необходимы были связи. «Случилось так, что я подружился с одним геологом, у которого находились секретные карты всех газовых и нефтяных месторождений на территории всех советских республик. Этот человек являлся советником Ислама Каримова, президента Узбекистана», — рассказывал Гельфи в своих «Мемуарах». «И это тоже неверно, — опять возмущался Марк Франселе. — История такова: Гельфи являлся соседом президента Олимпийского комитета Самаранча в Лозанне. Последнего вызвали к Исламу Каримову на переговоры. Узбекский президент хотел предложить свою республику для проведения Олимпийских игр. Каримов говорил, что у него есть тайные запасы нефти. Деньги от ее продажи могли бы пойти на строительство гостиничных комплексов, стадионов, короче, на всю инфраструктуру, необходимую для проведения Олимпийских игр. Гельфи получил поручение найти нефтяную компанию. Он начал переговоры с Лоиком Ле Флош-Прижаном».

«Ле Флош-Прижан внушал мне доверие, — рассказывал Андре Гельфи. — У меня были поручение и определенная цель. Поручение: пусть Ле Флош как можно дольше остается во главе нефтяной кампании «Эльф». Цель: организовать официальный визит Каримова во Францию». В 1991 году для успешного выполнения этой миссии Андре Гельфи возобновил контакты с Марком Франселе, своим давним знакомым. Через Франселе Деде-сардинка, очевидно, надеялся выйти на Саган. С помощью романистки он, конечно, хотел добраться до главы государства Франсуа Миттерана. Он говорил: «Марк, надо открыть этот замок. Это у нас получится. Если все пойдет по плану и «Эльф» попадет туда, тебе никогда не придется работать, а Франсуазе тем более». Обещание казалось очень заманчивым, искушение было велико. К тому же в этой сделке не было ничего нелегального. Таким образом, Франсуаза Саган и ее друг Франселе оказались втянутыми в это дело.

2 марта 1993 года Андре Гельфи направил романистке письмо, где было указано, что он берет на себя обязательство разделить с ней свои комиссионные, передав ей 50 процентов, оставляя за ней свободу действий в отношении Марка Франселе. Еще до посредничества Франсуазы Саган Андре Гельфи направил письмо Франсуа Миттерану с просьбой походатайствовать о том, чтобы компания «Эльф» получила разрешение на проведение разведывательных работ в Узбекистане. Он уточнял, что одновременно помогает Ле Флош-Прижану заключить контракт с Венесуэлой. С другой стороны, Франсуаза Саган настаивала на своей просьбе. Ее влияние на президента было столь велико, что он согласился встретиться с главой Венесуэлы без помощи Гельфи. Таким же образом 27 мая 1993 года Франсуаза Саган направила письмо в президентский дворец: «Дорогой Франсуа Миттеран, извините за беспокойство, но я знаю, что господин Улугбек Ештаев, премьер-министр Узбекистана, вот уже две недели ожидает в Париже возможности передать вам личное послание от президента Каримова и подарок для Франции. Если он уедет, так и не повидав Вас, это будет унижением и, возможно, повлечет за собой разрыв замечательного контракта, которым Шарль Паскуа уже начал хвастаться по радио. Не знаю, в курсе ли вы, и на всякий случай беру на себя смелость Вас побеспокоить». И вот уже Франсуаза Саган представляет Франселе Франсуа Миттерану на обеде, состоявшемся в июле 1993 года.

7 сентября романистка направила своему другу-президенту другое послание, в котором описывала мучения Франселе: «Он тоже рвет на себе волосы, так как некто Каримов, личность темная и завистливая, поклялся, что все контракты, заключенные с французскими компаниями, будут аннулированы de facto, если вы его опередите и встретитесь с главой Казахстана, хотя предварительной договоренности относительно возможной встречи нет. «И это при том, что я все отдал Франции», — жалуется он. В действительности после двух лет бурной деятельности было бы обидно, если бы Гельмут Коль или американцы воспользовались промышленными результатами всех этих усилий. Заверяю Вас в моей искренней дружбе и примите извинения за мое последнее послание в духе Маты Хари. Франсуаза Саган». После получения этого письма осенью 1993 года Франсуа Миттеран вылетел в Ташкент, столицу Узбекистана.

Дела Гельфи начали осложняться, когда Эдуар Балла-дюр стал премьер-министром, а Шарль Паскуа — министром внутренних дел. Лоик Ле Флош-Прижан вряд ли надолго задержится на своем посту, но для Гельфи это не важно. Однако то, чего он опасался, стало неизбежным. 26 июля 1993 года, за несколько дней до назначения Филиппа Жаф-фре на пост главы компании «Эльф», Миттеран рассказал об этом Франсуазе Саган. Деде-сардинка был вне себя. Через Шарля Паскуа, с которым у него сложились особые отношения, он добился встречи с Николя Базиром, директором кабинета Эдуара Балладюра. Николя Базир пообещал ему, что встреча с Исламом Каримовым состоится через год. Тем временем результаты разведывательных работ оказались не такими оптимистичными. Действительно, Нефть была, но почти не было воды! Добывать ее в таких условиях чрезвычайно сложно — нужны колоссальные средства. Переговоры приостановились. К тому же Филипп Жаффре свернул все свои текущие дела в Узбекистане, так как получил информацию, что страна стоит на пороге превращения в исламскую диктатуру. Франсуаза Саган не получила ни сантима из тех 9 миллионов, о которых говорил Гельфи. Более того, она оказалась виновата в том, что приняла «подарок»: ремонт своего дома в Нормандии. Андре Гельфи написал в «Мемуарах», что Франсуаза Саган якобы получила умопомрачительную сумму: «Я выписал чек на 3 с половиной миллиона франков, полтора миллиона франков я передал наличными Марку Франселе, ее поверенному, при свидетелях».

29 января 2002 года исправительный суд Парижа вынес решение по этому делу: тюремное заключение условно и штраф в 50 тысяч евро за неуплату налога с суммы в 838 тысяч 469 евро (приблизительно 5 с половиной миллионов франков). «Я не понимаю, на каком основании вы не можете приговорить ее к тюремному заключению. Хотя из-за ее хрупкого здоровья вы можете добавить к приговору слово «с отсрочкой»», — заявил заместитель прокурора Поль Пьерсон. Находясь в ужасном состоянии, Саган не присутствовала на слушании дела. По словам ее адвоката, мэтра Пьера Айка, она не смогла предстать перед судом по состоянию здоровья. Две медицинские экспертизы удостоверили невозможность ее присутствия на суде. Еще одно обстоятельство вынудило романистку побывать в суде — последствия «дела «Эльф» и ее стычки с Андре Гельфи: речь шла о ремонтных работах в ее доме в Экмовиле, осуществленных на средства Гельфи, и о «займе» в полтора миллиона франков, который не был задекларирован. Выдвинув не одну версию, Франсуаза Саган упомянула о «серьезных финансовых трудностях». Что до ее адвоката, то он заявил суду следующее: «На сегодняшний день для Франсуазы Саган нет разницы между 100 франками и тысячей франков». Он уверял, что писательница никогда не старалась скрыть эти суммы от налоговой инспекции — просто она ошиблась в расчетах. Ошибка — реальна, забывчивость — очевидна, отсутствие памяти — налицо.

В день, когда о решении суда сообщило с телеэкранов агентство Франс Пресс, Марк Франселе снова протестовал: «Это неправда, журналисты иногда пишут всякую чушь! Бывший председатель компании СДИ, филиала «Женераль дез О», спрашивал меня: «Что мы можем сделать для Саган после тех услуг, которые она оказала нам в связи с Узбекистаном?» На самом деле Гельфи продал компании СДИ эксклюзивные права на строительство ряда гостиниц в четырех крупных городах Узбекистана — это огромный рынок. И я, Марк Франселе, беру на себя ответственность утверждать, что дом Франсуазы Саган в Нормандии разваливался, и я предложил в качестве благодарности отремонтировать его. И вот здесь началось мошенничество. В начале ремонтных работ поместье Брей загорелось по вине одного из рабочих. А ремонтные работы были в действительности оплачены местной страховой компанией. На них была выделена смета в 5,2 миллиона франков, которые, по утверждению Гельфи, он сам и заплатил. Однако когда Франсуаза Саган выставила свой дом на продажу, чтобы оплатить долги, она нашла покупателя лишь за полтора миллиона франков. Экспертиза, проведенная по настоянию адвоката, показала, что стоимость дома действительно не превышает полутора миллионов франков…» И он добавил: «Сожалею, что втянул Саган в это темное дело. Но мне и в голову не приходило, что Гельфи может нас провести. Я ошибался!

Меня вызвали в финансовое управление (Шато де Рантье). Я явился по повестке в 9 часов 30 минут, и меня в течение двух часов слушал капитан Дюран. Я вышел с облегчением в 12 часов 30 минут, поскольку мне дали объясниться: чек на один миллион франков, который я получил в качестве гонорара от компании «Франселе коммюникасьон», о чем я, кстати, заявил, был оплатой счета в пользу рекламной кампании фирмы «Эльф».

В конце десятилетия Саган нашла себе защитницу. После того как романистка покинула свою квартиру на улице Лиль, она переехала в ее шикарные апартаменты.

Две эти женщины встретились благодаря Массимо Гаржиа, который остался чуть ли не единственным верным другом молодости. Он постоянно общался с романисткой в начале 2000 года. «Франсуаза почти ни с кем не встречается, — рассказывал он, — потому что больна: она перенесла несколько операций на бедре. Кажется, первая была неудачной, потом ее оперировали во второй, потом в третий раз… Ей не очень хочется выходить в свет, и она принимает только своих близких: Бернара Франка, Флоранс Мальро и еще одну подругу, которую я ей представил и у которой она живет. Эта дама всегда очень любила литературу и мечтала встретиться с Саган. Она сразу стала о ней заботиться. Можно сказать, она появилась в удачный момент».

По случаю выхода в 1998 году последнего произведения, «Страницы моей жизни», Франсуаза Саган подвела итог своему творчеству. Она говорила о том, насколько важную роль в ее жизни играли слова: «Литература заставляла меня всегда оставаться в трезвом состоянии духа, сохранять стройность мысли, которую я по небрежности могла бы легко разрушить, еще проще это было при помощи напитков и вот таких трюков. Я всегда любила литературу. Она всегда помогала мне. Это единственный ответ земле, которая меня родила. Я никогда не думала, что отвечу ей на эту любезность».

Почему эта фраза Франсуазы Саган о месте литературы в ее жизни звучит как откровение? Потому что миф о Франсуазе Саган предвосхитил ее творчество. Но разве она не вызывала восхищения своих учителей: Сартра, Блондена, Соллерса и других… Ее творчество сегодня изучается в классах — во Франции и за границей. Вот многоплановый писатель, способный заставить смеяться зрителей в театре и заинтересовать продюсеров Голливуда, которые рассматривают ее романы как символ французского образа жизни. Вот автор, чьи песни были подхвачены хором во время концерта Джонни Холидея на лужайке Марсового поля в начале 2000 года.

Но не только писательским творчеством Саган привлекала внимание прессы. Ее имя постоянно повторялось вплоть до января 2002 года: средства массовой информации комментировали ее стычки с правосудием. По всем этим причинам ее образ затуманился, Франсуаза Саган вышла за рамки своего портрета. Ей выделили место, обычно занимаемое поп-дивами, рок-звездами или непокорными принцессами.

Кажется, выражение «жить опасно» было изобретено для нее или ею самой. Имя Франсуазы Саган присутствует не во всех литературных энциклопедиях, но оно появилось в справочнике видных представителей аристократии. Задумывается ли она о своей посмертной славе? На этот вопрос романистка с большим изяществом и хладнокровием ответила в 1989 году, когда Жером Гарсэн попросил ее написать посвящение для его «Словаря»: «Появилась в литературе в 1954 году с небольшим романом «Здравствуй, грусть!», который вызвал мировой скандал. Ее исчезновение после такой приятной и никчемной жизни было скандалом лишь для нее самой».

Январь 2002 года

• «Здравствуй, грусть!», роман, 1954

•«Смутная улыбка», роман, 1956 «Нью-Йорк», иллюстрированная книга с комментариями Ф. Саган, изд. 1956

• «Через месяц, через год», роман, 1956

• «Любите ли вы Брамса..», роман, 1959

• «Замок в Швеции», пьеса, 1960

• «Волшебные облака», роман, 1961

• «Скрипки, звучащие иногда», пьеса, 1962

• «Сиреневое платье Валентины», пьеса, 1963

• «Ландрю», сценарий, 1963, рассказ, 1964

• «Счастье, чет и нечет», пьеса, 1964

• «Сигнал к капитуляции», роман, 1965

• «Загнанная лошадь», «Заноза» — пьесы, 1966

• «Ангел-хранитель», роман, 1968

• «Немного солнца в холодной воде», роман, 1969

• «Пианино в траве», пьеса, 1970

• «Синяки на душе», роман, 1972

• «Есть ароматы…», роман, 1972

• «Ответы», интервью, 1974

• «Неясный профиль», роман, 1974

• «Шелковый взгляд», новеллы, 1975

• «Брижит Бардо», 1975

• «Смятая постель», роман, 1977

• «Хорошая погода днем и ночью», пьеса, 1978

• «Приблуда», роман, 1981

• «Женщина в гриме», роман, 1980

• «Музыка к сиенам», новеллы, 1981

• «Нависшая гроза», роман, 1983

• «В память о лучшем», 1984

• «И переполнилась чаша», роман, 1985

• «Санд и Мюссе»: Любовные письма, представленные Франсуазой Саган, 1985

• «Дом Ракель Веги», фантастический роман, 1985

• «Рыбья кровь», роман, 1987

• «Сара Бернар, несломленный смех», биография, 1987

• «Поводок», роман, 1989

• «Окольные пути», роман, 1991

• «Реплики», интервью, 1992

• «От всей души», портреты, 1993

• «Прощай, печаль», роман, 1994

• «В туманном зеркале», роман, 1996

• «Страницы моей жизни», 1998

Выражаю благодарность Ноэлю Адаму, Адасса Ажиону, Анн Бодуэн, Пьеру Берже, Аннабель Бюффе, Веронике Кампион-Венсан, магистру Франсису Шураки, Марилен Дечери, Сержу Дрэ, Ариэль Фай, магистру Марианн Феллу, Марку Франселе, Бернару Франку, Массимо Гаржиа, магистру Франсуа Жибо, Бет-тине, Жюльет Греко, Филиппу Лорану, Жан-Люку Мано, Жан-Клоду Ларни, Луи Нейтону, Жан-Жаку Поверу, Сержу Режьяни, Франсуазе Верни и документалистам журнала «Нувель обсерватер», газеты «Франс суар», а также издательству «Жюльяр».

Тысяча раз спасибо Дени, который постоянно сопровождал меня во время моего исследования и давал разъяснения.

Спасибо Филиппу Кифферу за советы и деликатное и внимательное прочтение моей рукописи.

Спасибо Бернару Мерлю (зоркий глаз) за помощь в моих изысканиях.

Спасибо Жерому Гарсэну за интерес, проявленный к моей книге. Спасибо Бертрану Диканю за придание бодрости и предоставление необходимых документов.

Спасибо Жаку Аттали за все, и особенно за прекрасную идею рассказать об этом проекте Клоду Дюрану. Спасибо, Джо, Марсель, Лионель, Флоран, Ив и дядюшка Челми…

С другой стороны, я не хочу благодарить И.Л. и Ж. И.Б., которые заставили меня потерять массу времени из-за сердечных проблем, достойных романа Саган.

Саган Ф. Страницы моей жизни. Москва, Эксмо-Пресс, 2001. С. 54–55.

Бугатти — итальянский инженер-конструктор, первым построивший завод по изготовлению гоночных автомобилей во Франции. — Здесь и далее примеч. пер.

Саган Ф. Страницы моей жизни. Москва, Эксмо-Пресс, 2001. С. 9, 30.

В память о лучшем // Прощай, печаль. Москва, Эксмо-Пресс, 1998. С. 343.

Там же. С. 344.

Саган Ф. Здравствуй, грусть! Москва, Прогресс, 1975. С. 17.

Там же. С. 94.

Перевод П. Борисова.

Саган Ф Здравствуй, грусть! // Немного солнца в холодной воде. Москва, Прогресс, 1974. С. 27.

Колетт Сидон и я-Габриель (1873–1954), французская писательница.

Национальный памятник в штатах Невада и Калифорния.

Саган Ф. Смутная улыбка. Москва, Эксмо-Пресс, 1997. С. 122.

Здравствуй (фр.).

До свидания (фр.)-

Сатан Ф. Страницы моей жизни. Москва. Эксмо-Пресс. 2001. С. 41.

Перевод И. Рыковой.

Саган Ф Смутная улыбка. Москва, Эксмо-Пресс, 1997. С. 10, 12.

Карточные игры.

Саган Ф. Любите ли вы Брамса… // Собр. соч. Т. 2. Москва, МП «Фирма Арт», 1992. С. 120.

Саган Ф. Страницы моей жизни. Москва, Эксмо-Пресс, 2001. С. 40.

Саган Ф. Сиреневое платье Валентины // Собр. соч. T. 1. Москва, Искусство, 1989. С. 241.

Там же. С. 260.

Саган Ф. От всей души // Прощай, печаль. Москва, Эксмо-Пресс, 1989. С. 596.

«Сигнал к капитуляции» по-французски звучит как «шамад», то есть так же, как название автомобиля — «рено-шамад».

Саган Ф. Смятая постель. Москва, Бук Транс, 1998. С. 177.

Саган Ф. Приблуда. Москва, Бук Транс, 1999. С. 6.

Саган Ф. Страницы моей жизни. Москва, Эксмо-Пресс, 2001 г. С. 109.

Роману «Здравствуй, грусть!» исполнилось тридцать лет.

Саган Ф. В память о лучшем // Прощай, печаль. Москва, Экс-мо-Пресс, 1998. С. 305.

Молодежное и феминистское движение во Франции в 1945—1968 гг.

Саган Ф. Рыбья кровь // Прощай, печаль. Москва, Эксмо-Пресс, 1999. С. 186.

Саган Ф. Поводок. Москва, Вагриус, 1997, С. 139.

Там же.

Т. е. членом Французской академии.

«Дословно» (лат.).

Саган Ф. Прощай, печаль. Москва, Эксмо-Пресс, 1999 г. С. 376.

Саган Ф. Прощай, печаль. Москва, Эксмо-Пресс, 1999 г. С. 376.

Крупнейшая нефтяная компания Франции.