отерял дед рукавичку. Вот бежит мышка. Влезла в ту рукавичку и сидит.

Тут скачет лягушка и говорит:

— Кто, кто в рукавичке?

— Мышка-поскребушка. А ты кто?

— Лягушка-квакушка. Пусти меня.

— Иди!

Вот бежит зайчик, да и говорит:

— Кто, кто в рукавичке?

— Мышка-поскребушка и лягушка-квакушка. А ты кто?

— Зайчик-побегайчик. Пустите и меня!

— Иди!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Бежит лисичка:

— Кто, кто в рукавичке?

— Мышка-поскребушка, лягушка-квакушка и зайчик-побегайчик. А ты кто?

— Лисичка-сестричка. Пустите и меня!

— Иди!

Вот сидят они; бежит волчишка и спрашивает:

— Кто, кто в рукавичке?

— Мышка-поскребушка, лягушка-квакушка, зайчик-побегайчик и сестричка-лисичка. А ты кто?

— Я — волчишка-братишка. Пустите и меня!

— Иди!

Идет медведь, ревет и спрашивает:

— А кто, кто в рукавичке?

— Мышка-поскребушка, лягушка-квакушка, зайчик-побегай-чик, лисичка-сестричка да волчишка-братишка. А ты кто?

— Я топтыга-медведь. Пустите и меня в рукавичку.

— Иди.

Вот и тот влез.

Бежит кабан:

— Хро-хро-хро! Кто, кто в рукавичке?

— Мышка-поскребушка, лягушка-квакушка, зайчик-побегай-чик, лисичка-сестричка, волчишка-братишка да топтыга-медведь. А ты кто?

— А я кабан-зубан. Пустите и меня в рукавичку!

— Иди!

Идет охотник, видит: рукавичка шевелится. Он как стрельнет — вот сколько шкур-то!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или дед и баба, была у них курочка ряба, петушок, семеро овечек и бычок-третьячок. Вот волк и лисичка узнали о том и говорят:

— Пойдем к тому богачу колядовать!

— Пойдем.

Пришли к хате и:

— Дед, благословите колядовать.

— Да нечего дать.

— Нам хоть бычка-третьячка.

— Ну, колядуйте!

Они и затянули:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Давай, дед, бычка-третьячка!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Вывел им дед бычка, они пошли и съели его.

— Пойдем, — говорят, — еще к тому богачу колядовать!

— Пойдем.

Так они ходили, пока всех овечек не забрали: и петушка, и курочку, и даже бабу.

Приходят напоследок.

— Благословите, дед, колядовать!

— Да нечего дать.

— А ты хоть сам выйди.

— Ну, колядуйте.

Пропели они ему про соломенный хлев и:

— Выходи, дед!

Дед вышел, они его и съели.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или-были дед да баба, и была у них курочка ряба, семеро овечек и песик Левонтович. Вот сидят они и говорят:

— Если б кто нам спел, отдали б мы ему овечку.

А волк подслушал, идет и поет:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Дадим ему, баба, овечку!

Вот отдал дед овечку, волк взял ее и пошел. Съел, приходит опять, поет, — дед ему и вторую отдал. Так волк ходил, пока всех овечек не перебрал, а как забрал всех, дед ему и курочку дал, а потом и песика.

Повадился волк, опять пришел. Дед думал-думал, да и бабу отдал. Съел волк и бабу, приходит, опять поет. Вышел сам дед к нему, он взял да и деда съел.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе дед да баба. Дед служил на смолокурне смолокуром, а баба дома сидела, пряжу пряла. И такие они бедные, ничего у них нет: что заработают, то и проедят. Вот и пристала баба к деду — сделай да сделай, дед, соломенного бычка и смолой его осмоли.

— И что ты, глупая, говоришь? На что тебе такой бычок?

— Сделай, я уж знаю на что.

Деду нечего делать, взял сделал соломенного бычка и осмолил его.

Ночь проспали. А наутро набрала баба пряжи и погнала соломенного бычка пастись, села сама у кургана, прядет пряжу, приговаривает:

— Пасись, пасись, бычок, на травушке, пока я пряжу спряду! Пасись, пасись, бычок, на травушке, пока я пряжу спряду!

Пряла, пряла, да и задремала. А тут из темного лесу, из дремучего бора медведь бежит. Наскочил на бычка.

— Кто ты таков? — спрашивает. — Скажи!

А бычок говорит:

— Я бычок-третьячок, из соломы сделан, смолой осмолен.

Медведь говорит:

— Коли ты соломенный, смолою осмоленный, дай мне смолы, ободранный бок залатать.

Бычок ничего, молчит. Тогда медведь цап его за бок и — давай смолу обдирать. Обдирал, обдирал и зубами увяз, никак не выдерет. Дергал, дергал и затащил бычка бог весть куда!

Вот просыпается баба, — негу бычка: «Ох, горюшко мне! Да, куда это мой бычок делся? Пожалуй, домой уж пошел».

И вмиг донце и гребень на плечи и — домой. Глядь — медведь по бору бычка таскает, она к деду:

— Дед, дед! А бычок-то нам медведя привел. Ступай да убей его!

Выскочил дед, оттащил медведя, взял и кинул его в погреб.

Вот на другой день, ни свет ни заря, набрала баба пряжи и погнала бычка на пастбище. Сама села у кургана, пряжу прядет и приговаривает:

— Пасись, пасись, бычок, на травушке, пока я пряжу спряду!

Пряла, пряла, да и задремала. А тут из темного лесу, из дремучего бора серый волк выбегает и — к бычку.

— Кто ты таков? Сказывай!

— Я бычок-третьячок, из соломы сделан, смолою осмолен!

— Коли ты смолой осмолен, — говорит волк, — дай мне смолы бок засмолить, а то вот проклятые собаки ободрали.

— Бери!

Волк мигом к бычку, хотел смолу отодрать. Драл, драл, да зубами и увяз, никак не вытащит: как ни тянет назад, ничего не поделает. Вот и возится с этим бычком.

Просыпается баба, а бычка уже не видать. Подумала: «Пожалуй, мой бычок домой побрел», — да и пошла.

Глядь, а бычка волк тащит. Побежала она, деду сказала. Дед и волчишку в погреб бросил.

Погнала баба и на третий день бычка пастись; села у кургана, да и заснула. Бежит лисичка.

— Кто ты таков? — спрашивает бычка.

— Я бычок-третьячок, из соломы сделан, смолой осмолен.

— Дай мне, голубчик, смолы, к боку приложить: проклятые борзые чуть с меня шкуру не сняли!

— Бери!

Завязла и лисица зубами в шкуре бычка, никак вырваться не может. Баба деду сказала, бросил дед в погреб и лисичку.

А потом и зайчика-побегайчика поймали.

Вот как пособралось их, уселся дед над лазом в погреб и давай нож точить. А медведь его и спрашивает:

— Дед, а зачем ты нож точишь?

— Шкуру с тебя хочу снять, да из той шкуры себе и бабе полушубки сшить.

— Ох, не режь меня, дедушка, лучше отпусти на волю: я тебе много меду принесу.

— Ну, смотри!

Взял и выпустил медведушку. Сел над лазом, опять нож точит.

А волк его и спрашивает:

— Дед, зачем ты нож точишь?

— Хочу с тебя шкуру снять, да на зиму теплую шапку сшить.

— Ой, не режь меня, дедушка, я тебе за это отару овец пригоню.

— Ну, смотри!

Отпустил дед и волка. Сидит, опять нож точит. Высунула лисичка мордочку, спрашивает:

— Скажи мне, дедушка, будь милостив, ты зачем нож точишь?

— У лисички, — говорит, — хороша шкурка на опушку да воротник, хочу снять.

— Ой, дедушка, не снимай с меня шкуру, я тебе и гусей и кур принесу!

— Ну, смотри!

Отпустил и лисичку. Остался один зайчик. Дед и на него нож точит. Зайчик спрашивает его зачем, а он говорит:

— У зайчика шкурка мягонькая, тепленькая — выйдут мне на зиму рукавички да шапка.

— Ох, не режь меня, дедушка, я тебе и сережек, и тесемок, и красивое монисто принесу, отпусти меня только на волю!

Отпустил и его.

Вот ночь проспали, а наутро, еще ни свет ни заря, вдруг — тук-тук! — кто-то к деду в двери. Проснулась баба:

— Дед, а дед! А к нам кто-то в двери скребется, выйди погляди!

Дед вышел, смотрит — а это медведь целый улей меду приволок.

Взял дед мед и только прилег, а в дверь снова: тук-тук!

Вышел, а волк полон двор овец пригнал. А тут скоро и лисичка кур, гусей и всякой птицы принесла.

Зайчик натащил и тесемок, и сережек, и монисто красивое. И дед рад, и баба рада. Взяли овец продали да волов накупили, и стал дед чумаковать^[2], да так разбогатели, что лучше и не надо.

А бычок, как не стал уже надобен, все на солнце стоял, пока не растаял.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ила-была лисичка и выстроила себе хатку. Наступили холода. Лисичка замерзла и побежала на село огня раздобыть, чтобы протопить.

Прибегает к одной старухе и говорит:

— Здравствуйте, бабуся! С праздничком! Дайте мне огоньку, я вам отслужу.

— Ладно, лисичка-сестричка. Садись погрейся маленько, пока я пирожки из печи выну.

А бабка маковые пирожки пекла. Вынула их, положила на стол, чтобы простыли.

А лисичка подглядела, да за пирожок и вон из хаты.

Выела из середины мак, напихала в него мусору, залепила — ну бежать.

Бежит, бежит, а хлопцы скотину на водопой гонят.

— Здорово, хлопцы!

— Здорово, лисичка-сестричка!

— Променяйте мне бычка-третьячка на маковый пирожок!

— Ладно! — говорят.

— Только смотрите не сразу ешьте, а когда я выбегу из села.

Поменялись.

Лисичка с бычком в лес. А хлопцы за пирожок, а там мусор. Прибежала лисичка к своей хате, срубила дерево, смастерила санки, запрягла бычка и едет.

А тут волк бежит.

— Здорово, лисичка-сестричка!

— Здорово, волчишка-братишка!

— Где ты взяла бычка-третьячка и санки?

— Сделала.

— Так подвези меня, лисичка-сестричка!

— Да, как же я тебя возьму? Ты мне санки поломаешь.

— Нет, я только одну ножку поставлю.

— Ну, ставь.

Отъехали немного, а волк и говорит:

— Поставлю-ка я, лисичка-сестричка, и другую ножку.

— Э, волчишка-братишка, ты же мне санки поломаешь.

— Нет, не поломаю.

— Ну, ставь!

Волк и поставил.

Ехали, ехали, вдруг: тресь!

— Ой, волчишка-братишка, ты мне санки ломаешь.

— Нет, лисичка-сестричка, это я орешек раскусил.

— Ну, смотри!

Едут.

— Поставлю я, лисичка-сестричка, и третью ножку, — говорит волк.

— Да куда же ты ее поставишь? Ты мне санки поломаешь, на чем же я дровец привезу?

— Нет, — говорит, — не поломаю.

— Ну, ставь!

Волк поставил и третью ногу. Вдруг что-то: тресь!

— Ох, беда! — говорит лисичка. — Ступай себе прочь, волчишка. Ты мне совсем санки поломал!

— Нет, это я орешек раскусил.

— Дай же и мне.

— Нету, последний был.

Едут себе, едут. А волчишка и говорит:

— Сяду я совсем, лисичка.

— Да куда ж ты сядешь, волчишка-братишка? И санки разломаешь.

— Я легонечко.

— Ну, смотри!

Только волк сел, санки и развалились…

Лисичка давай волка ругать.

Ругала, ругала, да и говорит:

— Ступай, такой-сякой, в лес, дров наруби, на санки сруби дерево и притащи.

— Как же я срублю, если не знаю, какое дерево?

— А, такой-сякой! Как санки ломать знал, а дров нарубить не знаешь, — ругала, ругала, да и говорит: — Как войдешь в лес, скажи: «Рубись, дерево, кривое да прямое!»

Волк приходит в лес, да и говорит:

— Рубись, дерево, кривое да кривое, рубись, дерево, кривое да кривое!

Нарубил много. Кривые да суковатые, и на палицу не выберешь, не то что на полозья. Принес лисичке. Она посмотрела и давай его опять бранить:

— Ты, такой-сякой, видно, не так приговаривал, как я тебе велела.

— Нет, лисичка-сестричка, я стоял да все говорил: «Рубись дерево, кривое да кривое!»

— Ах, бесов сын, недотепа! Ну, сиди тут, я сама пойду нарублю.

Пошла. А волк сидит один, и есть ему очень хочется. Обыскал он всю Лисичкину хату — нет ничего. Думал, думал и надумал: «Съем-ка я бычка и убегу».

Проел у бычка дырку, выел, что было в середке, и напустил туда воробьев, а дырку соломой заткнул, а сам давай тягу.

Приходит лисичка, сколотила санки, села:

— Эй, бычок-третьячок!

А бычок не везет. Она его палкой. Как ударила — клок соломы и выпал, а воробьи — фыр-р-р-р.

— Ах ты, такой-сякой, волчище! Постой же! Будешь меня помнить!

И побежала. Легла на дороге и лежит.

Идет обоз чумаков с рыбой; она притворилась мертвой. Чумаки смотрят — лисица.

— Возьмем-ка, братцы, да продадим, будет на что хоть погреться.

Бросили ее на последний воз и поехали. Едут и едут.

А лисичка-сестричка видит, что чумаки на нее не оглядываются, да все бросает по рыбке на дорогу, все бросает. Набросала много и сама украдкой спрыгнула.

Чумаки едут себе дальше, а она собрала рыбу, уселась, ест. Бежит волк.

— Здорово, лисичка-сестричка!

— Здравствуй, волчишка-братишка!

— Что делаешь, лисичка-сестричка?

— Рыбу ем.

— Дай и мне!

— Ступай себе налови.

— Да как же я наловлю, если не умею?

— Ну как знаешь, а я не дам и косточки!

— Так хоть научи меня, как наловить?

«Постой же! — думает лисичка. — Ты моего бычка съел, уж я тебя за это отблагодарю».

— А так: ступай к проруби, опусти хвост в воду, потихонечку води и приказывай: «Ловись, рыбка большая и малая, ловись, рыбка большая и малая!» Вот она и наловится.

— Спасибо за науку, — молвил волк.

Прибегает к проруби, опустил хвост в воду:

— Ловись, рыбка большая и малая; ловись, рыбка большая да малая!

А лисичка с берега:

— Мерзни, мерзни, волчий хвост!

А мороз на дворе трещит!..

Волк все хвостом водит да:

— Ловись, рыбка большая и малая!

А лисичка:

— Мерзни, мерзни, волчий хвост!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

До тех пор ловил волк рыбу, пока хвост у него к проруби не примерз.

Тогда лисичка на село:

— Идите, люди, волка бить!

Как выскочили все с ухватами, с кочергами, с топорами, — убили волка. Тут ему, бедному, и конец. А лисичка и поныне живет в своей хатке.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе дед и баба, а детей у них не было. Всё горюют они; а потом дед и говорит бабе:

— Пойдем, старуха, в лес за грибами!

Пошли. Собирает баба грибы, глядь — в кустике гнездышко, а в гнездышке сидит уточка. Вот и говорит баба деду:

— Погляди-ка, дед, какая красивая уточка!

Говорит дед:

— Возьмем ее домой, пускай у нас живет.

Стали ее брать, видят — у нее ножка переломана. Они взяли ее осторожненько, принесли домой, сделали ей гнездышко, обложили его перышками, посадили в него уточку, а сами опять за грибами пошли.

Возвращаются, видят — все у них уже прибрано, хлеб напечен, борщ сварен. Они к соседям спрашивать:

— Кто это? Кто это?

Никто ничего не знает.

На другой день пошли дед с бабой опять за грибами. Приходят домой, глядь — а у них и варенички сварены и веретенце с пряжей на окошке стоит. Они опять у соседей спрашивать:

— Не видали ли кого?

— Видали, — говорят, — какую-то дивчину, воду из криницы^[3] несла. Такая, — говорят, — красивая, только немножко хроменькая.

Вот дед и баба думали-думали: «Кто бы это мог быть?» — никак не придумают.

А баба потом и говорит деду:

— Знаешь что, дед? Сделаем так: скажем, будто мы идем за грибами, а сами спрячемся и подглядим, кто это нам воду носит.

Так они и сделали.

Стоят за овином и вдруг видят — выходит из их хаты дивчина с коромыслом: такая красавица, такая красавица! Только что немного хроменькая. Пошла она к кринице, а дед с бабой в хату; глядь — нету в гнездышке уточки, только перьев полно. Взяли они тогда гнездышко и бросили в печь, там оно и сгорело.

А тут и дивчина с водою идет. Вошла в хату, увидела деда и бабу и сразу же к гнездышку, а гнездышка-то и нету. Как заплачет она тогда! Дед и баба к ней, утешают:

— Не плачь, галочка! Будешь нам вместо дочки. Будем мы тебя любить и холить, как свою родную.

А дивчина говорит:

— Я век бы у вас жила, если б вы не сожгли моего гнездышка да за мной не подглядывали. А теперь, — говорит, — не хочу! Сделайте мне, дедушка, прялочку и веретенце, я от вас уйду.

Плачут дед и баба, просят ее остаться — не соглашается.

Вот и сделал тогда ей дед прялку и веретенце. Села она на дворе и прядет. Вдруг летит стайка утят, увидали ее и запели:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

А дивчина им отказывает:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Сбросили они ей по перышку, а сами полетели дальше.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Вот летит вторая стайка. Эти тоже запели:

⠀⠀ ⠀⠀

Вон где наша дева, Вон где наша Ева, На метеном дворе Да на тесаном столбе. Самопрялка шумит, Веретенце звенит. Сбросим ей по перышку., С нами пусть летит!

⠀⠀ ⠀⠀

Дивчина и им тоже отказала, и они улетели, сбросив ей по перышку. А тут летит и третья стайка, увидели дивчину и враз запели:

⠀⠀ ⠀⠀

Вон где наша дева, Вон где наша Ева, На метеном на дворе Да на тесаном столбе. Самопрялка шумит, Веретенце звенит. Сбросим ей по перышку, С нами пусть летит!

⠀⠀ ⠀⠀

Сбросили они ей по перышку; обложилась дивчина перышками, сделалась уточкой и улетела вместе со стайкой. А дед с бабой опять остались одни.

Вот вам и сказочка и бубликов вязочка.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

хал мужик дорогою и потерял тыковку. Лежит она на ветру и гудит; глядь — а тут лисичка бежит.

— Ишь, — говорит, — ревет, еще напугать хочет! Вот я тебя утоплю!

Схватила ее за хвостик, закинула на шею и пустилась к речке. Стала тыковку топить, а та наберется воды и булькает.

— Ишь, — говорит, — еще и просится! И не просись, все одно не отпущу!

Вот уже тыковка налилась, да и тянет лисичку в воду.

— Ишь какая, — говорит, — то просилась, а теперь баловаться! Да пусти же! — Насилу от нее вырвалась.

Вот бежит она, глядь — лежит на дороге скрипка да на ветру гудит потихонечку.

— Ишь, — говорит лисичка, — голосок-то ангельский, а думы-то чертовы. — И обходит ее.

Бежит дальше, а тут мужик капканы расставил.

— Вишь, — говорит, — какие хитрости-мудрости! Неужто на них и сесть-то нельзя?

Только присела, а капкан ее хвать за хвост.

— Ишь какой, — говорит, — еще и держит!

А тут и хозяин к капканам идет.

— Смотри, может еще и бить будет!

А тот и взял ее.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

етит овод, по сторонам поглядывает, а под кустиком в холодке комар сидит. Овод и говорит ему:

— Полетим, брат, за компанию!

— Э, тебе-то хорошо, у тебя одни только ребра, а я человек толстый, солнца боюсь.

— Ну, если так, то прощай.

— Доброго здоровья, — ответил комар.

Только село солнышко, летит комар, песенку напевает, а сам думает: «Встречу коня либо человека, вот и съем!» Глядь — на сухой ветке сидит, надувшись, овод и подремывает.

— А, здорово, дружок! — говорит комар, толкнув овода ногой. — Ну, что?

— Здорово, — отвечает спросонок овод.

— Полетим, брат, теперь за компанию!

— Не полечу, холодно, да и боюсь жупан^[4] росой замочить.

— Ну, так прощай! Видно, овод комару не товарищ!

— Доброй ночи, — ответил овод, потер задние ножки одну о другую, да и захрапел.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ла однажды лиса, повстречала волка, а волк и спрашивает ее:

— Где ты была?

— Я всюду ходила, я, — говорит, — мяса наедалась, ведь завтра пятница.

Волк отвечает:

— Я бы тоже поел, хоть и пятница.

— Ну, — говорит, — пойдем, я знаю одно место, уж там мы наедимся.

— Пойдем, — говорит.

Приходят, а там был силок. Только волк сунул туда голову, а дубок и потянул его вверх. Прибежала лиса, схватила мясо, села, да и ест. Тогда он ей и говорит:

— Ты говорила, что пятница, а сама вот сидишь да ешь?

— Э-э, теперь тебе пятница, ведь ты пятами до земли не достанешь.

Снялась лиса и пошла лесом. Зашла в монастырь, где живут чернецы. Пришла, осмотрелась, можно туда пролезть. Влезла, задушила двух гусей, а гуси подняли громкий крик. Выскочил чернец с посохом сучковатым, да и начал лису постригать. Да так постригал, что курице негде и носом клюнуть.

Вырвалась она оттуда и в лес убежала. Встречает волка, а волк спрашивает:

— Где ты, сестричка, была?

— У чернецов, я там постригалась, теперь я — святая.

А волк и говорит:

— А где ж это? Пойду, может и я постригусь.

— Ступай, — говорит, — мне чернец давал двух гусей поесть, потом дал меду (а он ее бил, так это вот мед), а затем посохом постриг.

Приходит туда волк. Туда-то он влез, а назад выбраться ке может. Зарезал одного или двух гусей, — подняли гуси крик. Выходит чернец, как закричит!.. А волк испугался, вмиг в дырку залез и зацепился ушами за гвоздь, вот он уши себе и вытянул, и с той поры все волки ушастые.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе у одного крестьянина пес Серко, да больно состарился. Видит хозяин, что толку от него не будет, да и погнал со двора. Бродит Серко по полю. Подходит к нему волк, спрашивает:

— Ты чего тут ходишь?

Отвечает Серко:

— Что ж, братец, прогнал меня хозяин, вот я тут и брожу.

— Хочешь, — говорит ему волк, — я сделаю так, что хозяин тебя опять назад возьмет?

Серко говорит:

— Сделай, голубчик, уж я как-нибудь тебя отблагодарю.

Говорит волк:

— Ну, смотри: как выйдет твой хозяин с женой жать, положит хозяйка дитя под копной, а ты возле поля похаживай, чтоб мне знать, где оно; схвачу я дитя, а ты его у меня отымай, а я будто испугаюсь, да и брошу его.

Вышел в жнива хозяин с женой в поле жать. Положила жена свое дитятко под копной, а сама жнет рядом с мужем. Глядь — волк по житу бежит, ухватил дитя и несет его по полю.

Серко за волком.

Догнал кое-как, отнял дитя, принес хозяину, отдал ему.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Достал тогда хозяин из торбы хлеб да кусок сала и говорит:

— На, Серко, ешь, за то, что не дал волку дитя съесть!

Вот едут вечером с поля, берут и Серко. Вернулись домой, а хозяин и говорит:

— Навари-ка, жена, гречневых галушек побольше да хорошенько их салом приправь!

Только они сварились, усаживает он Серко за стол, сел сам с ним рядом и говорит:

— Ну, накладывай, жинка, галушек, ужинать будем.

Жена наложила. Кладет он и Серку в миску, уж так ему угождает, чтоб чего доброго горячим не обжегся!

А Серко и думает: «Надо будет волка отблагодарить за такую услугу».

А хозяин дождался мясоеда и выдает свою дочку замуж. Вышел Серко в поле, нашел там волка и говорит ему:

— Приходи в воскресенье вечером к нам на огород, я впущу тебя в хату и отблагодарю за то, что ты мне услужил.

Волк дождался воскресенья, пришел на то место, куда ему указал Серко. А в этот самый день у хозяина справляли свадьбу. Серко вышел к волку, повел в хату и усадил под столом. Вот взял Серко со стола бутылку горилки, большой кусок мяса и отнес под стол; хотели люди за это собаку побить. А хозяин говорит:

— Не бейте Серко, он мне услужил, и я ему буду весь век добром отплачивать.

Берет Серко, что лежит на столе лучшее, подает волку, накормил, напоил его так, что волк не утерпел и говорит:

— Я спою!

А Серко говорит:

— Не пой, а то беда тебе будет! Уж лучше я тебе еще бутылку горилки подам, да только молчи.

Выпил волк бутылку горилки и говорит:

— Ну, теперь уж спою!

И как завоет под столом!

Кто бросился из хаты, кто кинулся волка бить.

А Серко на волка навалился, будто задушить хочет. Хозяин говорит:

— Не бейте волка, а то вы мне и Серко убьете! Он и сам с ним управится.

Вывел тогда Серко волка в поле и говорит:

— Ты мне услужил, и я тебе добром отплатил.

На том и простились.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или-были дед да баба; жили они у моря, детей у них не было. Наловит, бывало, дед рыбы, баба нажарит, поедят, да еще и останется. Вот она и жалуется:

— Были бы у нас детки, остаточки бы и поели.

И пошли они к какой-то бабке, и помогла она им так, что оказалось у них двое деток. А как детки появились, почти перестала рыба ловиться; что дед ни поймает, баба нажарит, детей накормит, сами поедят остаточки, да и сидят голодные. Они опять жаловаться:

— Как не было детей, было что и поесть, а теперь сидим голодные.

Бог и прибрал детей. А когда прибрал, то и вовсе перестала рыба ловиться.

— Вот, господи, — жалуются, — как были дети, хоть возле них кормились, а как не стало детей — и рыбы не стало.

Вышел дед раз к морю, стал рыбачить, да и поймал рака. Принес домой.

— Разведи, — говорит, — огонь, хоть рака испечем.

А рак и говорит:

— Эй, дед, не пеки ты меня, а ступай к морю да окуни по локоть руки на том месте, где ты меня поймал.

Пошел дед и вытащил целый мешок денег. Накупил сразу, что ему было надобно, да скоро те деньги и прожил. Вот как прожился, опять за рака.

— Разведи, баба, огонь, будем рака печь.

А рак у него все время был где-то в чулане запрятан. Рак и просит:

— Не пеки меня, дед, а ступай на то место, где меня поймал, да стань по колени в воду.

Пошел дед, влез в воду и вытащил большой мешок денег. И так дед на те деньги разбогател, что и лавками обзавелся. Однажды рак ему и говорит:

— Ступай, дед, посватай за меня царевну.

— Как же я буду за тебя сватать, ежели ты рак?

— Да ступай, — говорит, — сватай!

Пошел дед к царю.

— Выдавайте, — говорит, — вашу царевну за моего рака замуж!

— За какого-такого рака?

— Да так-таки за простого рака.

— Как же за него, — говорит, — отдавать, если он рак? Ну, ладно, скажи своему раку, отдадим когда будут у него такие слуги, как у меня, и такой же дворец, да еще от его дворца к моему будет мост — одна доска серебряная, другая золотая, один столб золотой, а другой серебряный, один гвоздь серебряный, другой золотой, а по тому мосту как будет ехать, чтобы сады цвели, а когда возвращаться — чтобы уже и плоды поспели.

Приходит дед, да и рассказывает раку.

— Что ж, — говорит, — это можно.

Вот поднялся утром дед да так испугался: кровать у него и дворец еще получше царского. Садится он в карету и рака с собой кладет, едут по мосту — вдоль него сады цветут.

Что тут делать? Надо царевне идти за рака. Обвенчались они, а он днем за печкой живет, а ночью молодцем становится.

Вот и подглядела царевна, где он свою скорлупу прячет, взяла ее и сожгла.

Проснулся он утром, и к скорлупе. Ох, беда, — а ее нету.

— Ну, — говорит, — если ты не хотела меня ждать, пока сроки исполнятся, то не скоро теперь увидишь. Да вот возьми разве железные черевички, как порвутся они, то, может, я и вернусь. — Сказал и пошел.

Вот живет она и живет, уже о нем и забыла, вдруг видит — рвутся у ней черевички, тут и он возвращается.

И стали они жить с той поры счастливо.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе мужик, и была у него собака. Пока была собака молодая, стерегла она хозяина, а как состарилась, то прогнал хозяин ее со двора. Бродила она по степи, ловила мышей, что попадалось, то и ела.

Раз ночью повстречал собаку волк и говорит:

— Ты куда, собака, идешь?

— Да вот пока была я молодая, хозяин меня любил, ведь я хозяйство его стерегла, а как состарилась, он меня и прогнал со двора.

Волк спрашивает:

— Собака, а может, ты есть хочешь?

— Хочу, — говорит.

Волк говорит:

— Пойдем, я тебя накормлю.

Пошли. Идут степью; высмотрел волк овец, посылает собаку:

— Ступай, — говорит, — погляди, что это там пасется?

Собака пошла, возвращается и говорит:

— Овцы.

— Чтоб они подохли. Только понабьем в зубы шерсти и не наедимся, голодные останемся. Пойдем дальше.

Идут. Увидел волк гусей.

— А ступай, — говорит, — погляди-ка, собака, что там пасется?

Собака пошла, посмотрела, возвращается, говорит:

— Гуси.

— Чтоб они подохли. Понабьем в зубы перьев и не наедимся. Пойдем, — говорит, — дальше.

Идут дальше. Видит волк — коняга пасется.

— А ступай, — говорит, — собака, погляди, что там пасется?

Собака прибегает, говорит:

— Коняга.

— Ну, это наша будет, — говорит волк.

Подошли к этой коняге. Волк так землю и роет, в ярость себя приводит. Потом говорит:

— А погляди-ка, собака, что, хвост у меня трясется?

Посмотрела собака.

— Трясется, — говорит.

— А теперь погляди, — говорит волк, — глаза у меня осоловели?

— Осоловели, — говорит собака.

Тогда волк как бросится, как ухватит конягу за гриву, разорвал, и едят вместе с собакой. Волк молодой, тот скоро наелся, а собака старая — грызет, грызет и не съест ничего. Сбежались собаки и прогнали волка.

Идет собака и нашла по дороге такого же старого кота, как и она, — ловит мышей в степи.

— Здравствуй, — говорит, — кот! Ты куда идешь?

— Да так вот брожу себе. Пока был я молодой, у хозяина работал — мышей ловил, а теперь стар уже стал, мышей не вижу, невзлюбил меня хозяин, не дает мне есть, прогнал меня со двора, вот я и брожу.

Говорит собака:

— Ну, пойдем, брат котик, я тебя накормлю.

(Уже и собака хочет сделать так, как волк.)

Идут они вдвоем; увидала собака овец, посылает кота:

— Беги, — говорит, — братец, погляди, кто там пасется?

Кот побежал, посмотрел и говорит:

— Овцы.

— Да черт бы их побрал! Понабьем в зубы шерсти и не наедимся. Пойдем дальше.

Идут. Увидела собака гусей.

— Ступай, — говорит, — братуха, посмотри, кто пасется? Побежал кот, посмотрел, говорит:

— Гуси.

— Да ну их к бесу! Понабьем в зубы перьев и не наедимся.

Пошли они дальше. Идут. Увидала собака конягу.

— Беги, братишка, — говорит собака коту, — погляди, кто пасется?

Пошел кот, посмотрел, говорит:

— Коняга.

— Ну, это наша будет, — говорит собака, — наедимся вдоволь.

Начала собака есть землю, ярится и говорит:

— А погляди-ка, кот, хвост у меня трясется?

— Нет, — отвечает кот.

Собака опять землю гребет, чтобы рассердиться, опять спрашивает:

— Ну, что, трясется уже? Скажи, что трясется.

Посмотрел кот и говорит:

— Начал маленько трястись.

— Трепанем теперь чертову конягу! — говорит собака.

И давай собака разгребать землю, спрашивает кота:

— А погляди, братец, глаза у меня осоловели?

А кот говорит:

— Нет.

— Э, врешь! Скажи: осоловели! — просит собака.

Тут собака как рассердится да как вскочит на конягу! А коняга как даст ей копытом по голове! Упала собака и глаза вылупила. А котик подбежал и говорит:

— Ой, братец, как у тебя глаза-то посоловели!..

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

етал орел до полудня повыше облаков, а потом спустился вниз и сел на овин. Он собирался схватить что-нибудь себе на обед и всё по сторонам озирался. Не высмотрев ничего подходящего, орел перелетел на другой овин. А куры издали заметили, что орел к ним спускается, и попрятались под сани, а другие в сени вскочили.

С овина орел перелетел на плетень и сел там. Тогда куры завели меж собой беседу:

— И за что его царем птиц величают? Велика ли штука перелететь с одного овина на другой? Так летать и мы сможем!

Услыхал это орел и говорит:

— Что же тут удивительного, что я низко летаю? Я могу еще пониже курицы летать, а вы вот попробуйте подняться ввысь до самых облаков, как я!

Тут куры прикусили язык, замолчали. Только орел снялся и улетел из села в поле, начали куры волноваться:

— Нашел чем хвастаться, что он может высоко подняться! Да много ли в том корысти? Летает-то он высоко, а как есть захочет, на землю садится, нашего брата хватает. Если б не мы, то он там под облаками с голоду бы подох!..

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

злетел воробей на былинку и говорит:

— Покачай воробья, добра молодца!

Отвечает:

— Не хочу!

— Сходите за козой, пусть коза придет былинку грызть, не хочет былинка покачать воробья, добра молодца.

И коза говорит:

— Не хочу!

— Сходите за зверем. Ступай, волк, козу есть, не хочет коза былинку грызть, а былинка не хочет покачать воробья, добра молодца.

Волк говорит:

— Не хочу!

— Ступайте, люди, волка бить, волк не хочет резать козу, а коза — былинку грызть, а былинка не хочет покачать воробья, добра молодца.

Люди говорят:

— Не хотим!

— Сходите, — говорит, — тогда за татарами. Татары, татары! Ступайте людей рубить, люди не хотят волка бить, а волк не хочет резать козу, коза — былинку грызть, а былинка покачать воробья, добра молодца.

Да и татары говорят:

— Не хотим людей рубить!

А люди говорят — не хотим волка бить; а волк говорит — не хочу козу резать; а коза говорит — не хочу я былинку грызть; а былинка говорит — не хочу я качать воробья, добра молодца.

— Сходите, — говорит воробей, — за огнем! Ведь татары не хотят людей рубить, не хотят люди волка бить, а волк не хочет резать козу, а коза не хочет былинку грызть, а былинка не хочет покачать воробья, добра молодца.

Да и огонь говорит:

— Не хочу!

А воробей говорит (смотрите, всё своим прислужникам приказывает):

— Идите по воду! Ступай, вода, огонь тушить, ведь огонь не хочет татар палить, а татары не хотят людей рубить, а люди не хотят волка бить, а волк не хочет резать козу, а коза не хочет былинку грызть, а былинка не хочет покачать воробья, добра молодца!

Да и вода говорит:

— Не хочу!

— Сходите за волами! Волы, волы! Идите, волы, воду пить, не хочет вода огонь тушить, не хочет огонь татар палить, не хотят татары людей рубить, не хотят люди волка бить, а волк не хочет резать козу, а коза не хочет былинку грызть, а былинка не хочет покачать воробья, добра молодца.

Так и волы не хотят!

Вот воробей и говорит:

— Сходите за долбнёй! Пусть идет волов бить, ведь волы не хотят воду пить, не хочет вода огня тушить, а огонь не хочет татар палить, не хотят татары людей рубить, не хотят люди волка бить, волк не хочет резать козу, а коза не хочет былинку грызть, а былинка не хочет покачать воробья, добра молодца.

Долбня говорит:

— Не хочу!

— Ступайте, черви, долбню точить, ведь не хочет долбня волов бить, не хотят волы воду пить, а вода не хочет огонь тушить, не хочет огонь татар палить, а татары не хотят рубить людей, а люди не хотят волка бить, а волк не хочет резать козу, а коза не хочет былинку грызть, а былинка не хочет покачать воробья, добра молодца.

Черви не хотят.

— Сходите, — говорит, — за курами! Ступайте, куры, червей клевать, не хотят черви долбню точить, не хочет долбня волов бить, не хотят волы воду пить, не хочет вода огонь тушить, а огонь не хочет татар палить, не хотят татары людей рубить, а люди не хотят волка бить, волк не хочет резать козу, а коза не хочет былинку грызть, а былинка не хочет покачать воробья, добра молодца.

Да и куры говорят:

— Не хотим.

— Сходите, — говорит, — к коршуну! Ступай ты, коршун, кур хватать, ведь куры не хотят червей клевать, а черви не хотят долбню точить, а долбня не хочет волов бить, а волы не хотят воду пить, а вода не хочет огня тушить, не хочет огонь татар палить, не хотят татары людей рубить, а люди не хотят волка бить, а волки не хотят козу резать, а коза не хочет былинку грызть, а былинка не хочет покачать воробья, добра молодца!

Коршун за кур, куры за червей, черви за долбню, долбня за волов, а волы за воду, а вода за огонь, огонь на татар, а татары на людей, люди на волка, а волк за козу, коза за былинку, а былинка тогда:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыл у попа портной. Пошел он на село работать, а на ту пору не послал бог корму несчастному волку.

Взобрался волк на гору, да и просит бога:

— Дай, господи, поесть, а то помру!

— Ох, ступай, — говорит, — волк, что встретишь попово, то и будет тебе в пищу готово.

Идет волк, ходит кобыла.

— Здорово, кобыла, а ты чья?

— Ох, волк, я попова!

— Вот ты мне в пищу и готова!

— Ох, да посмотри, — говорит, — волк! Я была в городе, принесла бумаги.

Стал волк, разглядывает бумаги. А кобыла как скакнет, оглянулась — не видать уже волка.

Идет волк, думает: «И дурак же я однако! И не пан я и неграмотный, и зачем мне было какие-то бумаги разглядывать?»

Идет волк, а тут баран ходит.

— Здорово, баран! Ты чей будешь?

— Попов.

— Вот ты мне для пищи и готов!

— Ой, становись ты, волк, внизу, а я на горку взойду. Раскрой рот, а я сам к тебе и влечу.

Разогнался баран, как дал ему в лоб, так волку чуть конец не пришел.

Вот идет волк и думает: «И какой я дурак! Да разве я пан какой, что захотел легкого хлеба?»

Повстречал волк свиней.

— Здорово, свиньи! Вы чьи?

— Поповы!

— Вот для пищи вы мне и готовы.

— Ох, братец волк! Дозволь нам хоть песенку спеть.

Пока свиньи волка манили, крестьяне заметили его и прогнали.

Идет волк, встречает портного.

— Здорово, портной! А ты чей?

— Попов!

— A-а, так ты мне для пищи готов!

— О-ох, братец волк! Дозволь мне тогда перед смертью хотя бы умыться. Дай мне твоим хвостом утереться.

Вот обкрутил портной руку волчьим хвостом и как всыпал ему трижды аршином^[7], так волк чуть на месте и не остался…

Смекнул портной, побежал да на дубе и спрятался. Стал волк думать-гадать, как бы ему портного догнать. Собрал молодцов, подошел к самому дубу.

— Вон, братцы, сидит на дубе портной. А давайте-ка, братцы, достанем его оттуда…

Вот лег бесхвостый внизу, а остальные на него и взобрались; уже одному волку встать и портного достать.

А портной и говорит:

— Хотя бы понюхать перед смертью табаку.

Понюхал:

— Апчхи!..

А волк подумал, что тот кричит: «Аршин». И как махнет оттуда, — волки посыпались, схватили того волка и разорвали. И пропал бедняга.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыло это на одной полонине^[8]. Долгое время кто-то воровал из кошары^[9] сыр, а как стало невтерпеж, вот и говорит сыровар: «Надо бы нам что-то придумать!» Пошли, вырыли перед кошарой яму и прикрыли ее пихтовыми ветками. Приходит ночью медведь сыр воровать — и бух в яму. Сел в углу и сидит себе тихо. Вдруг приходит гуцул с другой полонины тоже воровать, и тоже — бух в яму. Увидал медведя, и сердце у него от страха захолонуло. Стал и ждет, когда его медведь раздерет. Но медведь мудрый: подошел к нему и тянет его к стене. Подвел, схватил за плечи, да прыг ему на голову и выскочил из ямы. «Ну, слава богу, что не съел!» — подумал гуцул.

А медведь пошел в лес, выломал пихту, очистил ее от веток, потом воротился к гуцулу и сует ему верхушку в яму.

Решил было гуцул, что тот хочет его заколоть, но медведь начал урчать и лапой, показывать, чтобы тот, дескать, ухватился за пихту. Гуцул понял, схватился покрепче за нее, тут медведь и вытащил его. И пошли они каждый своею дорогой.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

оймал раз человек соловья и хотел его съесть. А соловушка ему и говорит:

— Не наешься ты мной, человече! Отпусти меня, я тебе три добрых совета дам, они в большой беде тебе пригодятся.

Человек и посулил отпустить соловья, если он дело скажет.

И дает соловейко первый совет:

— Не ешь никогда того, что в пищу негоже.

А второй совет:

— Никогда не жалей о том, чего не воротишь.

И третий:

— Не верь речам неразумным.

Услыхал человек три совета, отпустил соловья. А соловей захотел проверить, понял ли его человек. Взлетел вверх и говорит ему:

— Эх! Плохо ты сделал, что меня отпустил! Кабы ты знал, какое богатство у меня внутри, ты никогда бы меня не отпустил. Есть во мне дорогая, большая жемчужина, как достал бы ты ее, враз богачом бы сделался.

Услыхал это человек, сильно пригорюнился, подскочил вверх, просит соловья вернуться.

А соловейка:

— Теперь я понял, что ты человек глупый. Чему я тебя учил, ты к тому не прислушался. И жалеешь о том, что вернуть невозможно. И глупым речам, — говорит, — поверил! Ты погляди: какой я маленький! Как же может во мне большая жемчужина поместиться?

И полетел себе прочь.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе муж и жена, и были у них козел и баран. Вот и говорит муж жене:

— Ох, жинка, давай мы прогоним козла да барана, а то они у нас только даром хлеб едят. А ну убирайтесь, козел да баран, прочь, чтоб и ноги вашей здесь не было.

Сшили козел да баран торбу и пошли.

Идут и идут, вдруг видят — лежит среди поля волчья голова. Баран здоровый да бестолковый, а козел хоть и смелый, да не очень-то силен.

— Бери, баран, голову. Ты посильней.

— Ох, бери ты, козел, ты ведь посмелей.

Взяли вдвоем и бросили в торбу. Идут и идут, вдруг видят — костер горит.

— Пойдем и мы туда! Там и заночуем, чтобы нас волки не съели. Подходят, а это волки кашу варят.

— А здорово, молодцы!

— Здравствуйте, братцы, здравствуйте! Еще каша не кипит, как раз вашего мяса положить.

Тут-то и баран испугался, а козел давно уже перепуган.

Козел надумал.

— А подай, — говорит он барану, — волчью голову.

Баран приносит.

— Да не эту, а покрупней.

Баран снова несет, ту же самую.

— Да подай еще покрупней!

Тут уж волки испугались, стали думать и гадать, как бы удрать отсюда.

— Славная, братцы, компания, и каша кипит, да нечем ее долить; схожу-ка я по воду. — И пошел волк. — Да ну вас к бесу, пропади вы пропадом с вашей компанией!

Стал второй думать-гадать, как бы удрать:

— Вот вражий сын! Пошел, да и сидит, кашу долить нечем. Возьму-ка я корягу да пригоню его, как собаку.

Убежал и тоже не вернулся. А третий сидел-сидел:

— Вот я уж пойду, так их обоих, проклятых, пригоню-ю!

Побежал, только его и видели.

— Ох, братец-баран, скорей за кашу примемся, съедим да из куреня уберемся.

А волки сошлись в поле, да и одумались.

— Э, да что нам троим козла и барана бояться? Вот пойдем мы их, вражьих сынов, съедим.

Пришли, а те быстро управились, уже из куреня убрались, побежали да на дуб взобрались.

Стали волки думать-гадать, как бы им догнать козла да барана.

Пустились следом и нашли их на дубе. Козел небоязливый, взобрался на самый верх, а баран трусливый — так пониже его.

— Ложись, — говорят волки старшому, — ты старшой, вот и поколдуй, как нам добить их.

Лег волк и начал колдовать. Баран на ветке сидит, так и дрожит, да как упадет на волка. А козел посмелей, не растерялся, да как закричит:

— Подай мне колдуна!

Волки перепугались, насилу ноги унесли.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ахотелось лисичке медом полакомиться. Всё она мясцо одно ест, а сладенького-то и нет.

— Пойти бы, — говорит, — к пчелам, что ли, похозяйничать.

Пришла на пасеку, да так это удобненько перед ульем уселась и лапу туда засунула, чтобы медку достать. А пчелам это не понравилось: как вылетят они из улья, как нападут на лисичку!.. Ух, как бросится она с пасеки! Бежит, только носом крутит да на пчел жалуется:

— Ой, боже мой! какой мед сладенький, а пчелы какие ж горькие!

Прибежала домой. Вся морда распухла, лежит. Лежала-лежала, думала-думала, а меду так хочется.

— Пойду, — говорит, — к медведю. Попрошусь к нему жить, у него меду много.

Приходит.

— Братец-медведь, а что я тебе скажу?

А тот только урчит. А лисичка:

— Да не урчи ты так страшно, братец-медведь, а то я еше испугаюсь… Давай жить вместе, я тебе за хозяйку буду.

— Давай! — говорит медведь.

Вот и стали они жить вместе.

Медведь пойдет на добычу, принесет говядинки — и себе хватает и лисичке. А той все меду хочется.

— Сходи да сходи, старик, на пасеку, принеси меду!

Нечего делать, принес медведь меду, целых два улья приволок.

— Вот, — говорит, — из одного съедим, а другой на зиму спрячем.

Ели-ели и спустя некоторое время весь мед и съели. А другой улей на чердак спрятали. Медведь не торопится, а лисичке очень уж хочется. Думала-думала, как бы это из второго улья полакомиться. Пошла бы, да медведь тотчас спросит — куда да зачем. Вот лежит она и стук-стук хвостом по стене. Медведь спрашивает:

— Что там стучит?

— Да это стучат, в кумы меня приглашают.

— Ну и ступай, а я посплю.

Пошла она и сразу на чердак, да к тому улью, и наелась, сколько хотелось. Потом возвращается.

Проснулся медведь:

— Ну, как твоего крестника назвали?

— Да Починочком.

— Какое чудное имя!

— Да уж какое поп дал. Какое ж там чудное!

— Ну, ладно.

На другой день опять лежит и стук-стук по стене хвостом.

Медведь спрашивает:

— Что это стучит?

— Да это меня в кумы приглашают.

— Ну так ступай, а я посплю.

Пошла она и опять к тому улью, а в нем мало осталось. Возвращается, а медведь проснулся и спрашивает:

— Ну, как же твоего крестника назвали?

— Да Серединкою.

А медведь:

— Вот какие ж у твоих крестников всё имена чудные!

А лисица:

— Да что ты, старик, придумываешь? Как же так чудные, ежели и святая Середа имеется.

— Может, и правда, — говорит медведь.

На третий день опять лежит она и стук-стук хвостом по стене. А медведь:

— Кто это стучит да стучит?

— Да это меня в кумы зовут.

— Ой да как же тебя часто в кумы зовут! — говорит медведь.

— Э-э, старик, меня ведь люди-то любят.

— Ну так ступай!

Пошла, весь мед съела, еще и улей опрокинула и вылизала. Потом прибежала, легла и лежит. Медведь спрашивает:

— Ну, как же твоего крестника звать?

— Да как? Переверни да вылижи.

— Во-от, да такого имени еще и на свете не бывало!

— Что ты, старичина, выдумываешь? Ты поп разве, что знаешь?

— Ну, пускай будет по-твоему!

Вот немного погодя медведь и говорит:

— А пора бы уж и медком полакомиться! — Полез на чердак, а улей порожний.

— Лисичка-сестричка, это ты съела?

— Нет, не я!

— Нет, ты!

— Да чтоб мне и вчерашнего дня не прожить, коли я съела!

— Врешь, лисичка, это ты не крестников крестила, а мед ела. Теперь я тебя съем!

И к ней, а она от него в лес, да и убежала.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ервым старшим среди птиц был Кук. Велела ему жена собрать всех птиц и сделать из их костей гнездо. Все послетались, только ворона нету. Кук вышел и спрашивает:

— Все птицы налицо?

Отвечают:

— Ворона нету.

Нет его день, нету второй — сидят птицы два дня не евши. На третий день прилетает ворон.

— Где ты был? — спрашивает его Кук.

— По свету летал, разглядывал, чего больше: гор или долин.

— Чего ж больше?

— Долин.

— Врешь! — говорит. — Должно быть поровну.

— Нет, долин больше, ведь я ту гору долиной считаю, где вода стоит.

Отпустил Кук птиц покормиться и велел на другой день всем собраться.

Слетелись на другой день все птицы, одного ворона нету. Кук вышел и спрашивает:

— Все птицы налицо?

— Ворона, — говорят, — нету.

Нет его день, и второй нету. Сидят уже птицы два дня не евши. На третий день прилетает ворон. Кук вышел и спрашивает:

— Где ты был?

— Деревья считал: каких больше — сухих иль зеленых?

— А каких же больше?

— Сухих, — говорит.

— Врешь! Зеленых больше.

— Нет, — говорит, — сухих больше. Ведь я то дерево сухим считаю, на каком хоть одна ветка сухая.

Отпустил Кук птиц покормиться и велел всем на другой день собраться.

На другой день слетелись опять все птицы, а ворона нету. Ждут его день, ждут второй — нет ворона. На третий день прилетает ворон. Кук его спрашивает:

— Ты где был?

— По свету летал.

— Что ж ты делал?

— Считал, кого больше: женщин или мужчин.

— Кого же больше? Женщин или мужчин?

— Женщин, — говорит, — больше.

— Врешь, — говорит.

— Нет, женщин больше. Я ведь того мужчину женщиной считаю, который женщину слушается.

Кук и задумался: «Плохо, что хотел я жену послушаться!» — и сказал ей, что больше ее уже не будет слушаться.

Взбунтовались птицы и решили выбрать старшего. Испугался Кук, спрятался в нору. Сокол говорит:

— Я его убью, только покличьте его наружу!

А стоял над той норою дуб. Начала кукушка дразнить Кука. Подлетела к норе и все:

— Куку! Куку!

Кук рассердился, вылез из норы. Она на дерево. Он в нору. Слетела кукушка с дерева, подлетела к норе:

— Куку! Куку!

Рассердился Кук, опять вылез из норы. Она на дерево. Кук опять спрятался в нору. А она снова:

— Куку! Куку!

Кук и в третий раз погнался за нею и сел на сук. Тут сокол и убил его. Кук упал. Не знают птицы, что он убитый. Кукушка все ниже подлетает и все:

— Куку! Куку!

Он молчит. Уселась кукушка возле него, а потом и на него:

— Куку!

Он молчит. Она тогда:

— Хи, хи! Ку-ку-к у по Куку.

И стал сокол на место Кука. А кукушка еще как летела Кука дразнить, то яичко снесла. Взялись другие птицы его высидеть. Вот с той поры она на своих яйцах и не сидит.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ежит из села кот, а лисичка из лесу, и повстречались. Говорит лисичка:

— Здравствуй!

— Здравствуй! — говорит кот.

— Как тебя звать? — спрашивает лисичка.

— Премудрый Соломон.

— А тебя?

— Лисица-вдовица.

— Так давай жить вместе.

— Давай!

Построили себе хату, живут.

Говорит лисичка:

— Премудрый Соломон! Я видела там дохлого барана ободрали, пойдем притащим его.

Пошли. Притащили и едят. Приходит волк:

— Открой! — кричит.

— Убегай, пан Козловский, — говорит лисичка, — а то вот премудрый Соломон уже пана Барановского ест, он и тебя съест.

Испугался волк, убежал. Приходит медведь:

— Открывай!

— Убегай, пан Кудлаш, — говорит лисичка, — вот уже пана Козловского доедаем, а тогда и тебя съедим!

Испугался медведь, убежал.

Приходит кабан:

— Отвори!

— Убегай, пан Рылач, мы уже Кудлаша доедаем, а тогда и тебя съедим!

Испугался кабан, убежал.

Вот собрались все вместе: волк, медведь и кабан, и говорят:

— Пойдем посмотрим на премудрого Соломона.

Подходят к хатке, а там кот мясо есть и мурчит:

— Мя-у! Мя-у! Ма-у!

— Гей, — говорят, — надо бежать, а то он говорит, что и нас будет мало.

Испугались, побежали дальше, а потом говорят:

— Пожалуй, — говорят, — в такой маленькой хатке и зверь-то должен быть маленький, — неужто он нас съест? Пойдем посмотрим на него все-таки. Зароемся в землю или ляжем под колодой и притаимся.

Зарылся кабан в землю, хвостиком машет, медведь на дуб забрался, волк под колодою лежит.

Вот лисичка и говорит коту:

— Пойдем, я гусочку поймаю, а мы и притащим ее.

Пошли. Лисичка впереди, а кот позади и все мурчит:

— Мя-у! Мя-у! Ма-у!

Увидал он вдруг кабаний хвостик.

И подумал, что это мышь, и как вцепится в хвост когтями. А кабан как кинется с перепугу да как ударит об дуб рылом… Кот испугался и на дуб, где сидел медведь. А медведь как грохнется на колоду, где сидел волк; все вскочили — и бежать.

Потом собрались, рассказывают. Говорит кабан:

— Вот было дело: как схватит он меня за хвост да об дуб головой…

А медведь говорит:

— А меня как схватит за шерсть, так с дуба и сбросил…

А волк говорит:

— Как подобрался он ко мне, а я под колодой лежал, взял он колоду да как грохнул меня по спине, и до сих пор еще спина болит!

Вот они и говорят:

— Пусть на него бес смотрит, а мы больше не пойдем!

А испуганный кот с лисичкой пошли, притащили гусочку, да и едят себе.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

овстречались журавль и лисичка в лесу. Говорит журавль:

— Прими меня, лисичка, к себе на зимовье, а я тебя летать научу.

Приняла его лисичка. Стали они жить вместе в лисичкиной норе.

Проведали охотники, что живут в одной норе журавль с лисичкой, стали они ту нору раскапывать. А лисичка и спрашивает журавля:

— А сколько у тебя думок?

— Десять, — говорит журавль. — А у тебя сколько?

— Одна.

Потом лисичка опять журавля спрашивает:

— А сколько у тебя думок?

— Девять. А у тебя сколько?

— Одна.

Лисичка опять спрашивает:

— Сколько у тебя думок?

— Восемь. А у тебя сколько?

— Одна.

Вот так лисичка все у журавля спрашивает, а тот все на одну уменьшает. А потом, как стали охотники ближе подкапываться, лисичка и говорит;

— Сколько у тебя думок?

— Одна, — ответил журавль. — А у тебя?

— Одна… А какая же думка у тебя?

А журавль говорит:

— Да вот такая: лягу я у норы и притаюсь будто неживой, они меня и возьмут в руки, станут разглядывать, а ты убегай; они к тебе кинутся — тогда и я полечу.

Докопались охотники до журавля, взяли его в руки и говорят:

— Вот тебе и на! Лиса задушила журавля… Бросим его, уж теперь-то он наш! Давайте еще до лисы докопаемся!

Только сказали, а лисичка из норы — фюить! — и ушла в лес… А журавль — поррх! — полетел.

Вот и начали они скликаться. Лисица говорит:

— Кум!

А журавль:

— Кума!

Лисица говорит:

— Кум!

А журавль:

— Кума!

Лисичка:

— Гов!

Так, перекликаючись, сошлись они вместе.

Говорит лисичка:

— Научи же меня летать за то, что я тебя на зимовье пустила, как у нас уговорено было.

— Ладно, — говорит журавль, — садись на меня.

Села лисичка на журавля, а журавль поднялся вверх на высоту хаты, пустил лисичку на землю и спрашивает:

— Ну что, хорошо летать?

— Хорошо!

Журавль спустился к ней и говорит:

— Садись на меня опять.

Взлетел журавль повыше хаты, пустил ее и спрашивает:

— Ну, хорошо летать?

— Хорошо!

— Так садись на меня еще!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Села лисичка, а журавль поднялся с ней высоко-высоко, так что и глазу не видно, пустил опять лисичку и спрашивает:

— Ну что, хорошо летать?

Глядь — лежат одни только косточки лисичкины.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

днажды щука захватила вьюна в таком уголке, что и податься ему было некуда. Вот видит он, что беда неминучая, и говорит:

— А вы, матушка-голубушка, уже исповедались?

— Нет.

— Так ступайте, я вас поисповедаю, а потом уж меня и съедите.

Она его спрашивает:

— А где ж ты меня исповедовать будешь?

— Да тут есть и церковка.

Вот она и послушала его, идут к церковке. А он подвел ее к верше и говорит:

— Идите за мной.

Влезли они в вершу, а ей уже назад и не выбраться, а для вьюна-то семнадцать дверей в той верше; вот вылез он быстро, бегает вокруг верши и говорит ей:

— Сиди, святоша, пока придет рыбак-мехоноша^[10]!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

обрались раз ястребы на большую сходку и завели меж собой сильное побоище. Старых ястребов в драке той не было, только одни молодые. Сошлось их много, надо им было выбирать себе войта^[11]. Посоветовались они между собой: есть, мол, среди нас один ястреб, да такой собою красивый и к тому же весьма грамотный, — и порешили они, что будет он хорошо ими управлять, раз человек он ученый.

Пока его войтом не ставили, был он ученый и мудрый, а как выбрали, начал он за богатеев стоять, а о бедных совсем не заботился.

Пока можно было, бедняки все терпели да терпели, а бедных-то было куда побольше, чем богачей. Вот и подали они прошение в суд, призывают его к ответу, хотят его сбросить. Суд и порешил: исправлять ему свою должность, пока годовой срок не выйдет.

А бедным невмоготу его больше терпеть, очень уж с ними не по правде поступает, а до года еще далеко. Пораздумали и порешили:

— Чего мы будем его терпеть? Коли мы его побьем, он и сам уйдет.

Поймали его, хорошенько избили, он и ушел.

Пока был слаб, сидел он тихо, а немного поправился, ушел подальше.

Прослышал он о том, что у ворон нету войта, начал к ним захаживать и пролез в войты. Поначалу, как только его выбрали, управлял он хорошо; что они ему говорили, он делал, и что он говорил, то и они выполняли.

В лесу с воронами поселились сорокопуты. Сорокопуты хоть птица и малая, да очень вредная, стали они воронам больно докучать, начали вороны жаловаться:

— Что нам с ними делать?

А войт и говорит:

— Раз они вам пакостят, вы и защищайтесь.

Рассердились вороны на него за такие слова, созвали совет, сбросили его и пригрозили ему:

— Коли сам не уйдешь, то убьем тебя!

Пришел он домой и рассказал о том жене; как услыхала жена, начала его бранить-укорять:

— Не добили тебя ястребы, так вороны добьют. Разве ты без того, чтобы быть войтом, никак не обойдешься?

Подумал он, подумал, страшно ему стало, и говорит:

— Коль поймают, убьют. И зачем это мне?

Взял да и ушел из войтов. А в свое село ему уже идти не хотелось. Сильно над ним там смеялись, а ему было стыдно. И говорит он:

— Надо мне опять войтом стать.

Вот летает он по свету, прислушивается, где нету войта в какой стае. Прослышал он откуда-то, что у скворцов нету. Думает: «Негоже мне самому к скворцам в войты напрашиваться, а мне их уж никак не задобрить». Стал он за ними подслеживать: куда они летают, он к ним и подберется и слушает.

Поспели ягоды, скворцы стали летать стаями и питаться ягодами по садам, по огородам да по вырубкам, где растут черешни. Людям это надоело, — начали они бить скворцов палками, а уж потом и стрелять в них. Невозможно скворцам такое терпеть, и слетелось их великое множество на сходку, чтобы выбрать себе войта. Собрались они в лесу, беседуют. Советуются они между собой, а он с дуба на дуб перелетает и все ближе к ним; он их видит хорошо, а они его не видят. Они про свое дело советуются, а ой все слушает, не зайдет ли вдруг речь о войте. Сел он возле них близко, а они начали говорить:

— Если б нам и чужой кто попался да хорошо бы правил, то выбрали бы мы и чужого.

Подлетел он тогда еще ближе, уселся рядом на дерево и спрашивает:

— А о чем вы тут, братцы, советуетесь?

— Ой, — говорят, — такая с нами беда приключилась! Всюду нас бьют, и нету никого, кто бы мог нас защитить!

— Плохо вы делаете, что нет у вас старшины, кто бы мог о вас позаботиться. Вы должны, — говорит, — выбрать войта, пусть он себе голову ломает, чтобы вам было хорошо. Коль поставите войтом кого-нибудь из своих, не будут его бояться, оттого что он маленький.

Пораздумали скворцы и говорят:

— А может, мы вас бы поставили, вас бы и боялись?

— Ну что ж, — говорит, — выбирайте совет, коли все советники на том согласятся, то я могу.

Выбрали они совет, и решает совет:

— Пускай будет ястреб!

А он говорит:

— Я войтом быть согласен, но только давайте мне каждый день по одному из вас для пропитания, а не будете давать, то явится человек с палкой и убьет вас целую сотню, а мне по одному, все же вас меньше погибнет.

Скворцы на это согласились. А как сделался он войтом, то и говорит:

— Коль хотите, чтобы вас не били, то сидите себе по домам.

Не понравился им такой войт с первого же разу, а что делать?

Вышел срок быть ему войтом, не сделал он скворцам ничего хорошего, а погубил их столько, что осталось в стае всего девяносто.

Что тут делать скворцам? Порешили скворцы его сбросить и говорят:

— Если он еще год пробудет, то ни одного из нас не останется.

Позвали они его, видят, что сбросить его не так-то легко.

Тогда подумали и решили:

— Если его не убить, то никак не сбросить.

Сошлись они все вместе, обступили его кругом, и хотя птицы они и малые, да клювы у них острые, и давай его долбить; стал он тут клясться-божиться, что войтом больше никогда не будет.

И конец.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

от загрустил раз кот, что подходит зима, а сапог-то и нет. Собрался он в город, идет покупать сапоги себе и жене. Прошел немалую часть дороги, повстречался с лисом.

Лис ему и говорит:

— Куда это вы, пан Котовский, идете?

Кот отвечает:

— Иду в город себе и жене сапоги покупать, а то вот подходит зима, босому ходить холодно.

А лис говорит:

— Тут есть хороший сапожник Волчок, ступай и купишь себе сапоги.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Идет лис впереди, а кот следом за ним, и завел лис кота в чащу. А кот глупый, не знает, что живут лисы в чащах, он-то ведь сельский, в лесу ему бывать не приходится. Только очутились они в чаще, а лис и говорит коту:

— Давай деньги, а не то тебе смерть!

А кот говорит:

— Смилуйся, уж я куплю сапоги и тебе, и жене, и детям, только отпусти ты меня отсюда живым.

Сговорились и идут вдвоем в город сапоги покупать.

Подошли уже к городу, а лис идет крадучись, говорит коту, что в самый-то город идти ему боязно. А кот все зовет лиса в город. Зашли они в одну узкую улицу, и оставил кот лиса у калитки, а сам пошел посмотреть, есть ли готовые сапоги. Увидели люди лиса на дорожке — окружили его, поймали, хвост оторвали да еще избили.

Вырвался лис и домой побежал, уж не стал и сапог дожидаться.

Вернулся кот, а лиса не застал, только кучка людей на этом месте.

Пошел кот в лавку, купил себе и жене сапоги и позвал с собою пса Брыська, чтобы тот домой его проводил, чтобы лис его не убил.

А лис вышел против кота с женой и двумя старшими сыновьями, чтобы убить кота за то, что пришлось домой без хвоста воротиться. Увидел кот лиса и говорит Брыську:

— Вот он меня уже дожидается!

Отвечает Брысько:

— Не бойся, постой, вот я с ним сейчас поздороваюсь.

Подходят они друг к другу поближе; как набросился пес на лиса и разорвал его; а старший сынок стал лиса защищать, пес и его убил, а остальные убежали.

Собрался Брысько домой возвращаться, а кот за добрую помощь пригласил его к себе в гости.

И жил себе с той поры кот привольно и беззаботно. А лисы, если встретятся где, бывало, в лесу с Брыськом, то уж его опасались. А котик с тех пор больше с вероломным лисом никогда не встречался.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

коро и совсем весна, зацветут цветы, вылетит шмель из своего гнезда и, когда наестся свежего меду с цветов, войдет в силу, вот тогда и разгуливает большим барином. Повстречал он пчелу, которая тоже вылетела в первый раз из улья и сильно ослабела оттого, что много у ней работы, она все старается и для хозяина своего и для себя на зимовку. А шмель старается только, чтобы день голодным не быть. Вот как повстречался он по весне со слабенькою пчелой, захотелось ему над ней посмеяться, и говорит он ей грубым голосом:

— Ж-ж-же-нимся!

А пчела от работы устала и отвечает:

— Погоди до осени, когда меду наносим!

Вот и осень пришла, пчела в силе, от трудов отдохнула, прилетает к шмелю и говорит ему:

— Же-нимся!

А он лег на репейник и отвечает:

— Не мо-гу-у, умира-а-ю-ю!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или дед да баба. Был у деда петух, а у бабы курица. Бабина курица несла яйца, а дедов петух — что ж, петух как петух, не было от него пользы. Раз просит дед у бабы яйцо, баба давать не хочет. Рассердился дед, что нет от петуха корысти, побил его и прогнал прочь. Идет петух по дороге, смотрит — лежит кошелек с деньгами. Взял кошелек в клюв и понес. Едет навстречу пан. Увидал петуха:

— Спрыгни-ка, — говорит кучеру, — да отбери у петуха кошелек.

Кучер за петухом, поймал его, отобрал кошелек и подал пану. Сел потом в бричку, ударил коней, и поехали. А петух за ними следом бежит и все кричит. Приехал пан домой, въехал во двор, а петух тут как тут: бегает по двору и все кричит:

— Куд-кудах, куд-кудах, куд-кудах!

— Поймайте этого петуха да бросьте в колодец! — велел пан слугам. Схватили слуги петуха, кинули в колодец. Петух напился хорошенько воды, выскочил из колодца и опять кричит.

— Разведите в печи огонь да сожгите этого петуха! — сказал пан.

Развели слуги в печи огонь и бросили петуха в печь.

Положил пан кошелек с деньгами на окно. А петух выпустил воду и залил весь огонь. Потом выскочил из печи — скок на окно! Поклевал все деньги, разбил стекло и наутек.

Приходит к дедовым воротам и:

— Ку-каре-ку-у! Отворяйте ворота!

Вышел дед, отворил ворота. А петух подошел к дверям хаты:

— Открывайте двери!

Открыл дед двери.

— Расстелите холстину!

Дед разостлал.

А петух: дррр! деньгами, да все золотыми.

Радуется дед, что богачом сделался.

Просит раз баба у деда червонец, а дед не хочет давать. Рассердилась баба, побила курочку и послала ее тоже деньги искать. Пошла курица на сорную яму, стала навоз разгребать и нашла кусочек перламутра.

Приходит к бабиным воротам:

— Куд-кудах, куд-кудах! Отворяйте ворота!

Баба вышла, отворила ворота. Пришла курица к дверям хаты:

— Открывайте двери!

Баба открыла.

— Расстилайте холстину!

Баба разостлала. И курица выбросила всего лишь кусочек перламутра.

Разгневалась баба и давай бить-колотить курицу, била-била, пока не убила.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

е раз лиса наведывалась к одному мужику в курятник, хотелось ей курятиной полакомиться, да все никак не удавалось. Петух как услышит шорох — и начнет кукарекать, а собаки сбегутся на петушиный крик и прогонят лису со двора!

Вот и придумала раз лиса, как петуха обмануть. Куры рылись на огороде по картошкам, искали там всяких букашек. Лиса нарядилась монашкой, взяла чётки из репьев и пошла к курам. Подошла и говорит:

— Здравствуйте, рабы божии!

— Здравствуй, матушка! — отозвались куры. — Откуда бог несет?

— Да вот иду из пустыни, из Пятницкого монастыря, держу путь на святые горы, иду святым мощам поклониться. Ступайте вы со мной.

— Нет, матушка, уж мы от своего дома никуда не пойдем, — ответил петух, — нам молиться нет нужды, у нас грехов нет.

— Ах ты, этакий греховодник, этакий безбожник, как ты смеешь говорить, что грехов у тебя нет? Ведь ты, петушок, большой грешник, тебя враг попутал. Ты подумай, у тебя столько грехов, что и в мешок не уберешь, и как только тебя господь бог терпит!.. Ведь по закону жить только с одной женой положено, а у тебя их больше десятка. За такой великий грех надо тебе все святые места обойти, и тогда ты от всех грехов не откупишься. И как тебе только не стыдно? Иди, я тебя поисповедаю, бог тебе половину грехов сбавит.

Не хотел петух к лисе подходить, остановился. А лиса и говорит:

— Ты чего ж, петушок, стесняешься? Я тебе добра желаю. Поисповедуйся, раб божий, а не то на том свете места себе не найдешь. В смоле будешь день и ночь кипеть, веки вечные оттуда не выберешься!

Устрашился петух вечных мучений, согласился поисповедаться. Подошел к лисе, наклонил голову, — а она его цап за крылышки и говорит:

— Не достоин ты, петушок, жить на белом свете. За твои грехи тяжкие я должна тебя смерти предать, а то никогда ты грехов не отмолишь, будешь только кур в грех вводить.

Видит петух, что попался в беду, и начал придумывать, как бы ему лису обмануть.

Куры одна за другой во двор убежали, а петух в неволе остался. Начал петух лису уговаривать:

— Отпусти меня, матушка, я больше грешить не буду.

— Да о чем ты, петушок, хлопочешь, не все ли равно тебе умирать, нынче или завтра?

— Да я знаю, один раз помирать, а вот видишь дело-то какое: все домашние птицы сговорились основать женский монастырь — куры, утки, гуси постригутся в монашки, а меня за мой звонкий голос дьяконом выбрали. Хотелось бы мне послужить богу, может он мне грехи и отпустит. Да, кроме того, поручили мне птицы найти игуменью: так не будешь ли так добра, может согласишься игуменьей стать?

— Отчего ж! Я по монастырям хаживала, монастырские порядки знаю.

— Ну вот и хорошо, ты побудь, матушка, тут, а я пойду своим объявлю, что нашлась, мол, игуменья, а за тобой тотчас ктитор придет и помощник ктитора, они с тобой сговорятся.

Лиса петуха отпустила и подумала про себя: «Вот уж когда я полакомлюсь, теперь вся птица от меня не уйдет!»

Пришел петух на свой двор, увидел собак и говорит:

— Бегите поскорей на огород, поглядите, что там за морока явилась? Пришла какая-то монашка, хотела меня задушить.

Собаки бросились на огород и прямо к лисе. Лиса испугалась, кинулась бежать, сбросила с себя рясу — и к реке. Добежала и пустилась вплавь по воде. Собаки за ней. Лиса, переправившись на другой берег, забежала на огуречные гряды, сняла с пугала шапку и свитку, поскорей надела на себя, выскочила из-за куста и науськивает:

— Куси! Куси! Держи ее! Держи!

Собаки спрашивают:

— Не видал ли ты, мужик, лисы?

— Видал, она только что пробежала, вон в тот лесок подалась.

Бросились собаки со всех ног вдогонку. А лиса тем временем в камышах спряталась. Забежали собаки в лесочек, понюхали-понюхали и домой воротились. Лиса, увидав лодку на берегу, села в нее и поплыла вниз по реке. Собаки, вернувшись с погони, уже переплыли реку. Увидала лиса собак и говорит:

— Ну что ж, вы догнали лису?

— Нет, не догнали, она где-то спряталась. Как в воду канула, проклятая, нигде не видать.

А переодетая лиса и говорит:

— Вы, собаки, не достойны лису разорвать. Она набожная, во всех монастырях побывала, все святые места обошла, и муж у ней есть, не то что у вас — вы сворами бегаете… Вас бы, грешников, утопить следовало!

Собаки послушали, послушали, что говорит фальшивый мужик, а потом дальше поплыли. А лиса погналась за ними на лодке и хотела утопить. Собаки видят, что до берега еще далеко, плыть нет сил, бросились к лодке, чтоб за нее уцепиться. А лиса собак по головам веслом стала бить и отогнала прочь. Барахтались-барахтались собаки в воде, пока не утонули. Лиса причалила к берегу, вылезла из лодки и домой направилась.

Дождавшись ночи, двинулась лиса опять к курятнику: теперь уже шла она посмелей, знала, что собак нет, утонули. Подошла к курятнику, посмотрела, видит — сидят куры высоко, не шелохнутся, крепко спят. Повертелась лиса у курятника до зари, пока петух проснулся и закричал:

— Ку-ка-реку!

Лиса в курятник не пошла, а говорит из-за угла:

— Ты разве, петушок, не спишь?

— Нет.

— Так слети ко мне, я тебе расскажу, как мы вчера твоего ворога наказывали. Ты, видно, думал, что это монашка была, ан нет. Иди, я тебе все расскажу.

Показалось петуху спросонок, что с ним говорит собака, и он смело слетел с насеста, а потом выскочил из курятника. А за курятником вместо собаки лиса оказалась. Попал петух лисе в зубы. Крепко-накрепко лиса ухватила петуха зубами за горло и бросилась со двора на огороды и дальше.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе дед да баба, и повадился к ним хорь цыплят таскать. Перетаскал всех, а потом пришел, забрал и курочку.

Вот дед и говорит:

— Пойду-ка я, старуха, хоря убью.

И пошел.

Идет, идет, глядь — лежит кизячок.

— Куда, дед, бредешь?

— Хоря бить.

— Пойдем вместе!

— Пойдем.

Пошли вместе; глядь — лежит веревочка.

— Куда, дед, идешь?

— Хоря бить.

— Пойдем вместе!

— Пойдем.

Пошли втроем; глядь — лежит палочка.

— Куда, дед, идешь?

— Хоря бить.

— Пойдем вместе!

— Пойдем.

Пошли вчетвером; глядь — лежит желудь.

— Куда, дед, бредешь?

— Хоря бить.

— Пойдем вместе!

— Пойдем.

Пошли впятером; глядь — рак лезет.

— Куда, дед, бредешь?

— Хоря бить.

— И я с тобой!

— Идем.

Пошли вшестером; вдруг бежит петушок.

— Куда, дед, идешь?

— Хоря бить.

— И я с тобой.

— Идем.

Пошли, видят — стоит хорева хатка; они в хатку, а хоря самого нету. Они в ней и спрятались; желудь в печь залез, кизячок на пороге лег, веревочка у порога, палочка влезла на чердак, рак в помойный ушат вскочил, петушок на жердинку взлетел, а дед полез, да и лег на печь. Вот прибегает хорь, а желудь в печке распарился, и:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Хорь:

— Что, что такое?

А желудь опять за свое, распарился хорошенько и все: щелк да щелк. Как испугался хорь — и к помойному ушату, а рак его за ногу; он на жердинку, а петушок его тук в головку; он тогда к порогу, споткнулся о кизячок, упал, да в веревочке и запутался, а палочка с чердака и — убила его. Забрал тогда дед курочку, взял хорьковую шкурку, да и пошел себе домой.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

аспорили раз бык с конем, кто из них быстрей бегает. Конь говорит, что он быстрей, а бык:

— Я бы мог быстрей тебя побежать, да силы у меня больно много, вот я и боюсь, чтоб земля подо мной не провалилась.

Ну, а все-таки побежали они взапуски.

Вот бык бежал, бежал, подбежал к канаве, да и покатился в нее. Лежит и думает: «Вот уж и земля подо мной проваливается».

С той поры быки уже и не бегают, а бегают только тогда, когда их хворостиной ударишь.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе дед да баба, была у них курочка ряба. Три года они курочку кормили, со дня на день яичка от нее ожидали.

Ровно через три года снесла им курочка яичко, и было то яичко не простое, а золотое. Радуются дед и баба, не знают, что с этим яичком и делать, своим глазам не верят, что курица золотое яичко снесла.

Попробовали его разбить, а оно такое крепкое, не разбивается. Дед бил-бил, не разбил, баба била-била, не разбила. Положили яичко на полку; бежала мышь, хвостиком задела, упало на стол яичко и — разбилось. Дед плачет, баба плачет, а курочка кудахчет:

— Не плачь, дед, не плачь, баба, я снесу вам другое, не простое, а золотое, только три года подождите.

Дед и баба подобрали золотые скорлупки и продали их евреям. Денег получили немного. Хотелось им поставить новую хату, да денег не хватило, надо было еще три года ждать, чтобы на хату достало. Прождали они неделю, прождали вторую, прождали и третью, больно долго им казалось, ждать надоело.

Вот и говорит дед бабе:

— Знаешь что, старуха? Чем нам ждать целых три года, давай мы сразу зарежем курицу и достанем из нее золотое яйцо. Да там оно, видно, не одно, может их там штуки три, а то и четыре. Вот и заживем тогда, будет у нас новая хата, земельки купим и кланяться никому не будем.

— Ох, и правда, дедусь, давай зарежем!

Зарезали курочку, но ни одного не оказалось в середке яичка. Стали опять дед с бабою плакать.

Высунула мышка голову из норы и говорит:

— Не плачь, дед, не плачь, баба, схороните вашу курочку в садике, на перекрестке, подождите три года, а потом откопаете на том месте клад. Да зарубите себе на носу, чтоб помнить до самой смерти, что все, чего вы пожелаете, не сразу получается.

Закопала баба курицу возле сада на перекрестке, как раз возле поросли, воткнула для приметы палку. Ждут год, ждут второй, — не хватает терпенья, захотелось им поскорей выкопать клад. Уже наступил и третий год, а они все ждут. Вот баба и говорит деду:

— А давай мы, дедусь, посмотрим.

— Не спеши, старуха, обождем маленько, тут уже немного осталось. Дольше ждали, теперь меньше осталось ждать.

— Да нет, старый, мы ничего и трогать не будем! Мы только посмотрим, наклевывается ли там наш клад.

— Гляди, старуха, чтоб не испортить все дело.

— Не бойся, дедусь, ничего худого не будет.

Пошли они с заступом в сад. Копали-копали и выкопали целую кучу золотых жуков. Загудели жуки и разлетелись вовсе стороны.

Так и остались дед с бабою жить в старой хате, не довелось им новой поставить.

А мышка высунула из норы голову и говорит:

— Вы вот старые уже, а глупые. Чего не подождали, пока три года исполнится? Была бы вам большая куча червонцев, а теперь они все разлетелись.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

й, кричала-голосила цапля на болоте, Кляла сильно, проклинала сову на колоде: — Ой, сова ты головастая, что ж ты учинила? Зачем деток мне когтями всех передушила? Ты летаешь да все стонешь каждой темной ночью, Только светятся огнем злые твои очи. Сова молвит: — Ой, не я — это воронище Побил твоих малых деток, такой злодеище. — Прибежала тут тетеря цаплю утешать, А за нею сойка с чайкой стали забавлять. — Оставь, цапля, лить ты слезы, плакать и рыдать, Полетим давай мы вместе злодейку искать. — Полетели и засели под дубом широким, Темным, толстым и дуплистым и к тому ж высоким. Сюда глянут, туда глянут, да все быстрым оком, Присмотрелись, сидит ворон высоко́-высо́ко. Цапля хвать его за бок, сойка за чупрыну^[12]: А тут чайка уж над ними: — A-а, превражий сыне! — Завели его в лесок, птиц туда созвали И всей сходкою над ним суд потом держали. А судьей орла избрали, сокол писарем вошел, И к такому вот решенью суд тогда пришел: «Ворона-злодея ныне даже птицей не считать, И всем птицам вон из леса ворона изгнать!»

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе дед да баба, а у них была курочка да петушок. Дед с бабой померли, а петушок и курочка все без них поели — и бобочки и все дочиста. Сели на насесте. Петушок: «Кукареку!» — схватил камешек, да и подавился. Вот курочка плакала-плакала, побежала потом к морю воды просить:

— Море, море, дай воды!

— Зачем воды?

— Петушку воды:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

А море говорит:

— Ступай к волу, пускай рог даст!

Она и пошла, просит:

— Вол, вол, дай рог!

— Зачем рог?

— Морю рог: море воды даст.

— А зачем вода?

— Петушку вода:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

А вол и говорит:

— Так ступай к кабану: пускай клык даст!

— Кабан, кабан, дай клык!

— Зачем клык?

— Волу клык: вол рог даст.

— Зачем рог?

— Морю рог: море воды даст.

— А зачем-вода?

— Петушку вода:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Так ступай к дубу: пускай желудь даст!

Вот курочка и пошла:

— Дуб, дуб, дай желудь!

— Зачем желудь?

— Кабану желудь: кабан клык даст.

— Зачем клык?

— Вол рог даст.

— Зачем рог?

— Море воды даст.

— А зачем вода?

— Петушку вода:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Так ступай к девке: пускай нитки даст!

Вот курочка пришла и говорит:

— Девка, девка, дай ниток!

— Зачем нитки?

— Дубу нитки: дуб желудь даст.

— Зачем желудь?

— Кабану желудь: кабан клык даст.

— Зачем клык?

— Волу клык: вол рог даст.

— Зачем рог?

— Морю рог: море воды даст.

— А зачем вода?

— Петушку вода:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Так ступай, — говорит, — к бабе: пускай масла даст!

— Баба! Баба, дай масла!

— Зачем масло?

— Девке масло: девка ниток даст.

— Зачем нитки?

— Дубу нитки: дуб желудь даст.

— Зачем желудь?

— Кабану желудь: кабан клык даст.

— Зачем клык?

— Волу клык: вол рог даст.

— Зачем рог?

— Морю рог: море воды даст.

— А зачем вода?

— Петушку вода:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Так ступай ты к липе: пускай липового цвету даст!

Она и пошла.

— Липа! Липа, дай цвету!

— Зачем тебе цвет?

— Бабе цвет: баба масла даст.

— Зачем масло?

— Девке масло: девка ниток даст.

— Зачем нитки?

— Дубу нитки: дуб желудь даст.

— Зачем желудь?

— Кабану желудь: кабан клык даст.

— Зачем клык?

— Вол рог даст.

— Зачем рог?

— Морю рог: море воды даст.

— Зачем вода?

— Петушку вода:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Дала ей липа липового цвету, баба за липовый цвет масла, девка ниток, дуб за нитки желудь, кабан за желудь клык, вол за клык рог, а море за рог воду дало.

Вот напоила курочка петушка, да и живут себе, хлеб жуют и, постолом^[13] добро возят.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀продай, бабуся, бычка!

— Какого?

— Да того вон, сивого.

— Он у меня сивый.

Он такой красивый.

Этого, не продам!

⠀⠀ ⠀⠀

— Да продай, бабуся, бычка!

— Какого?

— Да вон того, посветлей.

Он у меня посветлей-посветлей,

А накормит и кур и свиней.

Того не продам!

⠀⠀ ⠀⠀

— Да продай, бабуся, бычка!

— Какого?

— Да того вон, рябого!

— Он у меня рябой-рябой.

Он у меня плохой-плохой.

Этого не продам!

⠀⠀ ⠀⠀

— Да продай, бабуся, бычка!

— Какого?

— Да того вон, что серый.

— Он у меня серый-серый,

А подметает хату и сени.

Этого не продам!

⠀⠀ ⠀⠀

— Да продай, бабуся, бычка!

— Какого?

— Да того бычка, что с пятном!

— Он у меня с пятном, с пятном,

А перемоет все миски кругом.

Того не продам!

⠀⠀ ⠀⠀

— Да, продай, бабуся, бычка!

— Какого?

— Да того вон, что белый.

— Он у меня белый-белый,

А намолотит и перевеет.

Этого не продам.

⠀⠀ ⠀⠀

— Да продай, бабуся, бычка!

— Какого?

— Да того вон, что черный.

— Он у меня черный-черный,

Он у меня добрый-добрый.

И того не продам!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил когда-то на свете царь, и никто не мог подступиться к его принцессе.

И вот объявился тогда один принц из дальней земли. Он пустился в путь-дорогу, вышел, идет-идет, глядь — а на дороге лежит человек. Господи! Такое солнце греет, а он завернулся в тулуп и кричит, что замерз.

— Ты кто таков, человече?

— Я Мороз.

— А не нанялся бы ты ко мне?

— Чего ж, можно.

— Ну идем.

— Ладно!

Вот оба и пошли. Видят — лежит на дороге другой, хлебов возле него, а он вопит, что с голоду, мол, помирает. Спрашивает его принц:

— Кто ты таков?

— Я Голод.

— А не нанялся бы ты ко мне?

— Чего ж, наймусь.

Вот уже у него двое. Идут втроем. Идут, а тут человек у реки лежит и вопит:

— Не дайте, люди добрые, от жажды погибнуть!

— А кто ты таков?

— Я Засуха.

— Чего ж ты кричишь, а сам у реки лежишь?

Он отвечает:

— Эх-эх! Да мне этого мало, я бы всю реку выпил враз, и то бы воды не хватило.

Говорит ему принц:

— Нанимайся ко мне!

— Наймусь.

Вот у него уже трое. Пошли, идут и идут; пришли, наконец, в дальнюю землю, где правил тот царь.

Дали царю знать, что пришли, мол, такие и такие-то, принц какой-то за принцессой к царю. Говорит царь:

— Ладно, зовите его сюда.

Пригласили его туда; начал царь его угощать, — он понял, что это принц. Спрашивает его:

— Ты чего хочешь?

— Я, кавалер, пришел за принцессу свататься.

Тот ему на это отвечает:

— Что ж, я ее тебе отдам, коли выполнишь три работы, которые я тебе задам. Берешься их выполнить?

— Берусь.

— А как не выполнишь, будешь смертью наказан.

— А если, — говорит, — сделаю, то кто ж со мной за них расплатится?

— Возьмешь тогда мою принцессу.

Погостили там, как полагается, а потом царь велит своим слугам, чтобы зарезали принцу сто быков на обед. Те быстро исполнили и сварили, триста больших хлебов напекли и сто кадок воды наносили. Когда всё приготовили, позвали его:

— Ну ступай, если этот обед съешь, то мою принцессу возьмешь.

А тот спрашивает:

— Все ли готово, все ли в порядке?

Отвечает царь, что все готово. А он стоит, глядит на все это пригорюнившись и говорит Голоду:

— Что ж нам делать, кто же все это поест?

— Хе! хе! Мне этого и на один обед не хватит, тут и облизнуться-то нечем.

И как начал есть, как принялся за еду, все до крошки поел и кричит, чтоб ему еще подавали. Пошли к царю.

— Пресветлейший монарх! Так уплели, так поели, что лишь косточки оставили и кричат: давай, мол, еще.

— Давайте ему теперь питья, а уж тогда пускай берет принцессу мою.

Сильно опечалился принц.

— Брось, не тужи, — говорит ему Засуха, — я как начну своим ртом сосать, то и обручи поспадают, так осушу, все враз выдую!

Осушил одну за другой да еще кричит:

— Давайте воды, а не то от жажды пропаду!

Пришли к царю:

— Царь, он сто кадушек воды так выдул, что и обручи поспадали, так высохли.

Говорит царь:

— Раз эту воду выпил, то и всю из моря выпил бы! — И говорит царь своим слугам: — Есть у меня железная печь, распалите ее докрасна, чтобы кругом искры сыпались, пускай там переночуют, вот они и сгорят дотла.

Сильно пригорюнился принц.

— Что ж, — говорит своим слугам, — уж теперь нам конец!

— Тут мы вам и постель постелили, ложитесь себе да спите.

Сильно пригорюнился принц и двое слуг его, ведь они-то не знали, что с ними будет. Тогда говорит ему Мороз:

— Не печалься, принц, не тужи, я как холодом ударю, так придется тебе еще укрываться да укутываться, а не то замерзнешь.

И как подул он холодом, так вся печь инеем покрылась. Забрались все четверо в печь и кричат:

— Спасите!! Не дайте замерзнуть, а не то мы погибнем!

Тут уж царь сильно испугался, он понял, что ничего с ними теперь не поделать, ведь он условился с ним, что если этот выполнит три работы, то получит принцессу.

Говорит ему царь:

— Принц! Ты выиграл уже у меня принцессу, но выполни еще для меня одну работу, тогда я тебе подарю все свое царство.

А тот спрашивает:

— А что за работа?

Тот говорит:

— Есть у меня такой замок, что никто в нем не может ночевать, — вот если там переночуешь, то все царство тебе отпишу.

— Что ж, я согласен, — отвечает принц.

Условились они насчет царства, и ведет его царь показать замок, чтобы тот в нем три ночи переночевал. А было в том замке сто заклятых Вил^[14], была их целая ватага, и в полуночный час они в замке играли и плясали. Ну принц и пошел в тот замок, взял с собой четыре свечи и четыре новых колпачка; как только зажег он эти четыре свечки, сразу накрыл их колпачками, чтобы не гасли.

И вот в самую полночь слышит он, господи! Такая шайка идет, что замок весь ходуном ходит, словно на воде, — так играют, так пляшут. Вошли они в замок, а принц сидит за столиком и сильно их испугался. Спрашивают его заклятые Вилы:

— Кто ты таков и зачем к нам в поместье явился?

Он отвечает им так:

— Я из этого замка построю другой дворец — вам тут делать нечего.

А тот как ударит морозом, так все и начали лязгать зубами. Приглашают они его на танцы, ужинать и прочее, а он ничего не хочет, все сидит, перед ним свечка горит, а Мороз похаживает да холодом так и жмет, что даже стоять невозможно. Говорят ему Вилы:

— Светлейший принц! Чего ты от нас ни потребуешь, мы все тебе выполним, только не гони нас из этого замка.

— Нет, теперь вам ничего не поможет. Я вас всех уничтожу.

Тут как накинулись на него кучей сто чертей, а он начал их рубить, начал крушить вместе с Голодом и Засухой, — пятьдесят только осталось. Пробило уже двенадцать часов, и исчезли эти пятьдесят.

На другую полночь явилось их еще больше, чем прежде, все с шумной игрой и пеньем. И был среди них один хромой, дает ему трость.

— Возьми ее, да только меня не бей, а то они надо мной издеваются, ведь я у них в подчиненье, и только ты этой тростью ударишь, каждый тебе покорится.

А принц все сидит.

И как нашло их, как налезло столько, что и во дворце не про-толпиться, — собрались его убить.

А он как схватит трость эту да как начнет бить, как начнет лупить и уж так их бил, что некого было и бить больше, все должны были ему покориться.

— Светлейший принц! Чего ты от нас ни потребуешь, мы все тебе сделаем, только не отбирай ты у нас замок!

— Нет, теперь вам ничего не поможет, я должен его отобрать, я другой дворец из него построю!

Загасили одну свечу, а он снял с другой колпачок — осталось у него только две свечки; обступили его дьяволы, а хромой и просит:

— Светлейший принц! Ты только меня не бей, я тебе помогу; что хочешь, для тебя выполню, не бойся, я тебе ничего не сделаю, а этих ты всех прогонишь.

Пришли в замок на третью ночь; опять является толпа, да еще больше, только пришли, расселись на крыше, не могут договориться. И дал ему хромой такой арапник, что, кого ни ударит, того надвое рассечет.

Только влетели они и говорят:

— Принц, мы дадим тебе что угодно — серебра, золота, брильянтов, только уйди ты из этого замка; говорят, что за красным морем живет такая принцесса прекрасная, что весь свет обойдешь, а такой красавицы нигде не найдешь; если хочешь, мы ее тебе принесем.

Он согласился на это:

— Я оставлю вас всех в покое, если она мне полюбится, моя мне не нравится.

Вот взяли они ее и, как обещали, принесли. А у той девушки золотые волосы и золотые ступни, и сыпется жемчуг у нее из глаз, когда она плакать хочет. Он так утешился-обрадовался и говорит заклятым Вилам:

— Раз вы это мне сделали, я вам уступлю замок добровольно.

И говорит ему хромой опять:

— Есть тут такой палаш, что сколько глазом окинешь, столько войска и порубит; ты не уходи, пока они тебе не дадут этот палаш.

И вот как сошлись Вилы, принц им говорит:

— Я вам замок уступлю добровольно, только дайте мне тот палаш, что здесь спрятан.

А они давать не хотят; взял он тогда арапник и бьет их. И говорит хромой черт снова:

— Есть тут кадка с сильной водой; когда они слабеют, то, напившись ее, получают такую силу, что нету в мире сильней, весь свет одолеть можно.

И он пошел, подвел его к кадке, напился принц раз — стал сильнее, второй раз — еще посильней, а третий раз — и того сильнее. Говорит черт:

— Есть тут такая вода, что как захочешь, чтобы был у тебя товарищ, брызни позади себя и будет у тебя солдат. Ну вот, я все тебе выполнил, ведь они ж надо мной издеваются.

Стал принц возле кадки и как начал брызгать, как начал брызгать — столько наделал солдат, что и конца им не видно. И разное у них оружие, нужное для войны, все в том замке было.

Вот окружил он войском замок, как обложил его и как начал бить проклятых, как начал — всех проклятых прогнал, одного лишь хромого оставил. И говорит ему хромой черт:

— Если ты когда-нибудь погибнешь, я приду к тебе на помощь и тебя оживлю.

И вот пишет принц тому царю, который задал ему работу, чтобы завтра в седьмом часу выходил на бой.

— Э, дурак он! — говорит царь. — Что он мне сделает? У меня ведь войско, у меня всё, а он там в замке, и кто знает, в живых ли останется, а еще так пишет! — И отписал ему царь, что готов с ним тотчас сразиться.

Вышел царь в назначенный час на поле, куда он велел, со своим войском великим. Явился и принц и как стал возле кадки да как начал позади себя брызгать — явилось такое войско, такое надвинулось, что и конца и края ему не видать. Как увидел это царь, испугался такого войска, а все они в красных мундирах, таких, знаете, как кармазин^[15]. И так быстро окружил он царя, так насел на него, не дает ему пощады: «Ведь ты хотел меня в трех местах жизни лишить, а я тебя в одном месте». И не хотел уже брать его принцессу, завоевал его царство и стал в замке том править.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ел прохожий, увидел у дороги трех человек и говорит им:

— Добрый день! — и прошел мимо.

Стали те между собой спорить, которому из них он сказал, догоняют его, спрашивают:

— Кому ты из нас доброго дня пожелал?

А он спрашивает:

— А вы кто такие будете?

Один говорит:

— Я — Солнце.

Другой говорит:

— Я — Мороз.

А третий:

— А я, — говорит, — Ветер!

— Ну, так это я Ветру сказал.

Вот Солнце и говорит:

— Я тебя в жнива спалю.

Говорит Ветер:

— Не бойся: я подую холодом и буду тебя охлаждать.

А Мороз грозит:

— Я тебя зимой заморожу.

— А я как подую, то ты скоро и уйдешь, вот оно и потеплеет.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыла у мужика жена-ведьма. Только наступит глухая полночь, проснется он, а жены возле него и нету, оглядится он кругом, хата на крючок заперта, сенцы на задвижке, а ее нету. Он и думает себе: «Давай-ка выслежу».

Прикинулся раз спящим и дождался полночи. Жена встала, засветила каганец, достала с полки пузыречек с каким-то снадобьем, взяла черепочек, влила туда из пузырька того снадобья, насыпала сажи, размешала, положила серы и купоросу, сбросила с себя сорочку, положила на постель, накрыла ее рядном, а сама помазала себе мочалкой с черепочка подмышками, да и вылетела через устье печи в трубу.

Поднялся мужик, намазал и себе подмышками, сам тоже вылетел вслед за ней. Летит она, а он за ней. Пролетели они уже все села и города, стали к Киеву подлетать, как раз к Лысой горе. Смотрит мужик — а там церковь, возле церкви кладбище, а на кладбище ведьм с ведьмаками и не счесть, и каждая со свечкой, а свечки так и пылают.

Оглянулась ведьма, видит — за ней муж летит, она к нему и говорит:

— Чего ты летишь? Видишь, сколько тут ведьм, как увидят тебя и дохнуть тебе не дадут, так и разорвут тебя в клочья.

Потом дала она ему белого коня и говорит:

— На тебе этого коня, да скачи поскорее домой!

Сел он на коня и вмиг дома очутился. Поставил его у яслей, а сам вошел в хату и лег спать. Утром просыпается, глядь — и жена возле него лежит. Пошел он тогда к коню наведаться. Пришел, а на том месте, где коня привязывал, воткнута возле сена большая верба с ободранной корой. Вошел в хату и рассказывает жене, что вместо коняки стоит один лишь дрючок.

— Возьми, — говорит жена, — этот дрючок и спрячь его в сарай под навес, а то как увидят ведьмы, будет тебе горе, а ночью встань да выбрось его через порог, тогда ничего не будет.

Лег он на следующую ночь спать, а в полночь проснулся и пошел в сарай. И только выкинул вербу за порог, а из нее враз конь сделался и как загремит копытами, как загремит по улице, и кто его знает, куда он и скрылся.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил-был убогий мужик и пошел в батраки наниматься. И где его ни нанимали, какую плату ни давали, не берет он.

— Научите, — говорит, — понимать, что птицы и звери говорят, тогда наймусь.

Понятно, никто такого не знает. Вот раз и встречает его дед.

— Наймись, — говорит, — ко мне.

— А научите понимать, что какая птица и какой зверь говорят?

— Ладно, — говорит, — научу, только ты должен мне целый год ту работу делать, которую я задам. Как отработаешь, научу, а не отработаешь, не научу.

Вот и стал он на работу, и надо было ему неугасимую печь топить. Дает ему дед пару лошадей и говорит:

— Будешь на этих лошадях дрова подвозить, а кормить их будешь углями, но смотри, чтобы печь не угасала. А как чуть малость затухнет, вся работа твоя пропала.

Сказал это и исчез. Вот как взялся он возить, возит для той печи дрова, а никак не навозит, только кинет, уже и нету. Стал он раз лошадей кормить, а они ему и говорят:

— Не клади нам углей, а дай хоть сена немного, тогда мы и сами управимся.

Положил он им сена, — прежде возил рук не покладая, а теперь уже возит помаленьку, отдыхает, а печка все не угасает. Прослужил мужик год, пошел за расчетом.

— Ну, — говорит дед, — иди, теперь ты все будешь знать.

Ушел он, идет и идет, и виднеется на шляху трактир. «Вот, думает, там и заночую». Вдруг слышит — сидит ворон и каркает:

— Этот трактир ночью сгорит, и кто в нем заночует, тот в беду попадет!

Он все понял и не зашел в трактир. Идет дальше, глядь — едет извозчик.

— Здравствуй!

— Здравствуй!

Расспросили один другого, кто да откуда, а извозчик и говорит:

— Нанимайся ко мне.

— Хорошо, — говорит, — наймусь.

— А где ж, — спрашивает он хозяина, — нам ночевать?

— Да там вон в трактире, пожалуй.

— Нет, хозяин, лучше мы в степи остановимся.

Вот остановились, только легли спать, а батрак и слышит что собачка, которая за извозчиком всю дорогу бежала, лает:

— Эй, подымайтесь, трактир горит!

Разбудил он хозяина, тот благодарит его, что он ему отсоветовал в трактире этом ночевать. Еще больше начинает ему верить. Вот, не доезжая немного до дома, услыхал батрак, о чем воробьи меж собой щебечут, и говорит хозяину:

— У вас дома золотые и серебряные лавки обокрадены и хозяйка ваша так опечалилась, что все при себе нож носит: только вас увидит, так сама себя и порешит. А мы, — говорит, — оставим за столько-то верст свои фуры, а сами войдем в дом, а только выйдет она, мы сзади и отымем у нее нож.

Так и сделали. Пришли, и только хозяйка на перелаз, а они её за руки.

— Ничего, — говорит, — не тужи, было бы только семейство благополучно.

Вот сели работники ужинать, а тот знахарь между ними. Едят и косточки под стол бросают, а собака, что с хозяином в дороге была, и завела ссору с дворовым псом.

— Ты, — говорит, — тут хозяйского добра не устерег, а за косточкой, вишь, лезешь.

— А разве ж, — говорит пес, — от своего вора убережешься? Все золото и серебро вон там в навозной куче и до сих пор лежит закопано.

А знахарь все это понимает и после ужина приходити хозяину:

— Вон там-то, — говорит, — все ваше добро закопано.

С того времени хозяин так его полюбил, что вскоре выдал за него свою дочь и к себе в зятья взял. Вот живут они, а другие купцы и стали молодой выговаривать:

— Что ж это ты за батрака вышла? Ты разведай, как он все это узнает, вот мы его и уничтожим.

Она и начала:

— Скажи да скажи, как это ты все делаешь?

— Да ежели я скажу, тотчас и помру.

А ей нипочем, она все свое толкует.

— Ну, так обряжай меня, — говорит, — к смерти, давай чистую сорочку.

Вот обрядился, на лавку надо ложиться, а он говорит:

— Пойду хоть кур покормлю.

Взял корец проса, вышел на подворье. Подбегают куры, петуха нет. После подбегает и петух:

— Ах вы, такие-сякие, — кричит, — я как найду где зернышко, сам не ем, вас созываю, а вы вот меня и не позвали. Не надо вам, как дурак наш хозяин, жене своей доверяться, а надо вас за косы таскать.

Он и догадался тогда — и в хату, вмиг жену за косы.

— Вот, — говорит, — как я узнаю!

Оттаскал ее хорошенько, а потом стали они жить мирно.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыла в лесу хатка, и жила в этой хатке женщина с сыном. Земли у них не было, кругом был лес дремучий, и хлеб они покупали. Не стало у них хлеба, вот и посылает женщина своего сына за хлебом.

— На тебе, — говорит, — сынок, денег, поди хлеба купи.

Взял сын деньги и пошел. Идет и идет, вдруг смотрит — ведет человек собаку вешать.

— Здорово, дядько!

— Здорово!

— Куда это ты собаку ведешь?

— Отведу, — говорит, — в лес да повешу, а то она уже стара стала, ни на что не годится.

— Не вешай ее, лучше продай мне!

— Купи!

— Что же ты за нее хочешь?

— А что дашь?

Отдал он деньги, что дала ему мать на хлеб, взял собаку и повел домой. Приходит домой, а мать его и спрашивает:

— А что, сынок, купил хлеба?

— Нет, мама, не купил.

— Почему ж не купил?

— Да шел я, вдруг вижу, ведет человек собаку вешать, вот взял я да и купил ее.

Дала ему мать денег и послала опять за хлебом. Пошел он, вдруг видит — несет человек кота.

— Здорово, дядько!

— Здорово!

— Куда ты, дядько, идешь?

— Несу кота в лес.

— А зачем ты его в лес несешь?

— Повешу. Нельзя из-за него ничего в хате держать: что ни поставишь, ни положишь, все тащит.

— А ты бы, — говорит, — мне его продал!

— Купи!

— Что ж тебе за него дать?

— Я торговаться не стану: что дашь, за то и продам.

Отдал он деньги, что дала ему мать на хлеб, взял кота и пошел домой. Приходит, а мать его спрашивает:

— А куда ж ты хлеб девал?

— Да я и не покупал.

— Почему ж ты не купил? Куда ты деньги дел? Может, еще какого черта купил?

— Купил, — говорит.

— А зачем же ты купил?

— Нес мужик кота в лес, хотел его повесить, а мне жалко его стало, я взял да и купил.

— На тебе еще денег, да смотри ничего не покупай: в доме уже краюшки хлеба нету.

Пошел он. Идет и идет, вдруг видит: бьет человек змею.

— Зачем ты, — говорит, — змею бьешь? Ты лучше бы мне ее продал!

— Купи, — говорит, — я продам.

— Что ж тебе дать?

— Что дашь, то и будет.

Отдал он ему все деньги. Взял их мужик, пошел себе дальше, а змея и говорит:

— Спасибо тебе, добрый человек, что спас меня от смерти. На тебе перстень; если тебе что понадобится, перекинь его с руки на руку, и вмиг к тебе слуги прибегут. Что им прикажешь, все для тебя сделают.

Взял он этот перстень и пошел домой. Подходит к хате, перекинул с руки на руку — и явилось слуг такое множество, что прямо страшно.

— Чтобы мне, — говорит он им, — был хлеб.

Только он это сказал, а уж тут и нанесли ему хлеба столько, что прямо-таки страшно! Вошел он в хату и говорит:

— Ну, мама, уж теперь-то мы не будем ходить хлеб покупать; дала мне змея такой перстень, что стоит только его с руки на руку перекинуть, и вмиг прибегут слуги, и что бы я им ни сказал, что бы ни наказал — все сделают.

— За что ж она тебе дала его?

— За то, что я ее от смерти спас. Хотел ее мужик убить, а я ее у него и купил за те деньги, что вы мне на хлеб дали.

Вот так они и живут, и собачка и кот с ними. И только ему чего-нибудь захочется — перекинет он с руки на руку перстень, и вмиг прибегут слуги и сделают, что надо.

Вот захотелось ему жениться. Он и говорит своей матери:

— Ступайте, матушка, да посватайте за меня царевну.

Пошла она к царевне, рассказала, с чем пришла, а царевна и говорит:

— Коль сошьет твой сын такие черевички, что как раз по ноге мне придутся, то выйду за него замуж.

Пришла она домой и говорит сыну:

— Сказала царевна, что как сошьешь ей такие черевички, чтобы на ногу ей пришлись, то выйдет за тебя замуж.

— Ладно, — говорит, — сошью.

Вечером вышел он во двор, перекинул с руки на руку перстень — вмиг сбежались слуги. Вот он и говорит им:

— Чтоб были мне к утру черевички, золотом шитые, серебром подбитые и чтоб те черевички как раз пришлись царевне по ноге.

На другой день встает он — стоят уже черевички готовые. Взяла мать черевички, понесла царевне.

Та примерила — как раз впору. Вот она и говорит:

— Скажи своему сыну, чтобы сшил мне в одну ночь платье подвенечное, да чтобы платье было не длинно, не коротко, не тесно, не широко, чтобы как раз на меня пришлось.

Приходит женщина домой, да и говорит:

— Сказала царевна, чтобы ты за ночь сшил ей платье подвенечное и чтобы это платье было не длинно, не коротко, не тесно, не широко, чтобы в самый раз на нее пришлось.

— Хорошо, — говорит, — мама, ложитесь вы спать, я все выполню, что бы она мне ни загадала.

Легли спать; а он вышел во двор, перекинул с руки на руку перстень — вмиг явилось слуг столько, что прямо страшно.

— Чтобы мне, — говорит, — было к утру платье из такой материи, что сияет, как солнце, и чтобы платье это пришлось как раз впору царевне.

— Хорошо, все будет сделано.

Лег он спать. На другой день подымается и говорит матери:

— Ну, идите, мама, к царевне, несите ей платье. Что-то она еще скажет?

— Что же я, — спрашивает, — сынок, понесу? Где же это платье?

Подошел он к столу, поднял платок — так в хате и засияло, будто солнце взошло.

— Вот, мама, платье на столе лежит, под платочком, несите его.

Взяла она платье и понесла. Приходит к царевне, а та и спрашивает:

— Ну, что скажешь, голубушка?

— Принесла, — говорит, — вам платье к венцу.

Как развернула она платье, так в палатах все и засияло. Надела его царевна, стала перед зеркалом, погляделась — так и подскочила: уж так обрадовалась, что такой красавицей сделалась. Прошла она раз по светлице, прошла другой раз, ну прямо как солнышко: так от нее и сияет.

— Ну, — говорит, — голубушка, пускай он мне еще мост построит от дворца моего прямо к церкви, где будем венчаться, и чтобы был тот мост из серебра и золота сделан. Как будет мост готов, так и пойдем к венцу.

Приходит женщина домой, говорит сыну:

— Сказала царевна, чтоб был мост от дворца, где она живет, о церкви. И велела, чтобы мост тот был из золота да серебра сделан.

— Хорошо, — говорит, — а теперь ложитесь вы, мама, отдыхать.

Легли они вечером спать, а он вышел во двор, перекинул с руки на руку перстень — и такая их сила сбежалась, что и двор тесен. Вот он им и говорит:

— Чтобы к утру мне был сделан мост из серебра и золота от царевниного дворца до церкви, я там буду венчаться; да когда буду я туда с царевною ехать, чтобы по обеим сторонам цвели яблоньки, груши, вишни, черешни, а когда назад буду возвращаться, чтобы все уже поспевало.

— Хорошо, — говорят, — к утру будет все по вашему желанию.

На другой день встает он, вышел из хаты, видит — стоит мост, а по бокам сады растут. Вернулся он в хату и говорит матери:

— Ступайте, мама, да скажите царевне, что мост уже готов, пускай едет к венцу.

Пошла мать к царевне, сказала ей, а та и говорит:

— Я мост уже видела — очень красивый мост. Скажи своему сыну, пускай приезжает венчаться.

Пришла женщина домой, говорит сыну:

— Сказала царевна, чтобы ты завтра венчаться ехал.

Вот построил он себе за ночь дворец, а на другой день в церковь поехал; обвенчались с царевной и назад возвращаются, а на мосту уже все поспевает: яблоки и груши, вишни и черешни и всякие-всякие плоды, какие только на свете бывают.

Приехали они во дворец, отгуляли свадьбу, да и живут себе. И собачка и котик с ними. Прожили они так какое-то время, и вот однажды царевна спрашивает у своего мужа:

— Скажи, сердце мое, как ты мне черевички да платье сшил: ты ведь мерки с меня не снимал? Как ты за ночь такой мост построил и где ты столько золота и серебра набрал?

— Есть у меня, — говорит, — такой перстень; как перекину я его с руки на руку, вмиг сбежится ко мне слуг полон двор. И что я им ни загадаю — все сделают. Это они пошили и черевички, и платье, и мост построили, и этот дворец, где мы живем, — все они мне делают.

Вот дождалась она, пока он крепко уснул, сняла потихоньку у него перстень, перекинула с руки на руку, и явилось их такое множество, что прямо страшно и глянуть. Вот она и говорит им:

— Чтобы были немедля здесь кони и рыдван, — я поеду к себе во дворец, а из этого дворца сделайте такой столб, чтобы можно было моему мужу только стоять и лежать и чтобы перенесли этот столб немедля за море. Но смотрите, не разбудите его, чтобы он проснулся уже в столбе.

— Хорошо, — говорят, — будет все так, как велено.

Вышла она — стоит — рыдван. Села и поехала. А дворец вмиг столбом сделался, так его слуги и потащили через море.

На другой день просыпается утром царевнин муж, глядь — нет ни жены, ни дворца, ни перстня — ничего нету, только один столб стоит. Хотел выйти — дверей нету. Он пощупал одну стену, пощупал другую — нельзя выбраться, только маленькое оконце проделано. Живет он, бедный, там — никто ему есть не дает. Там бы он и пропал, если бы не собачка да кот, они в столбе остались, и можно им в это оконце вылезать. Вот побежит собачка в поле, украдет у какого-нибудь хлебороба из торбы кусок хлеба, да и притащит, а котик возьмет в зубы, пролезет в оконце и подаст ему. Вот собрали немного хлеба, а собачка и говорит коту:

— Что ж, — говорит, — у нашего хозяина хлеб теперь есть, пойдем мы за море, может как-нибудь и перстень добудем.

— Пойдем! — говорит кот.

Вот и пошли. Бегут и бегут, прибегают к морю. Сел котик собаке на спину, и поплыли. Долго они плыли, а все же добрались до берега. Вышли на берег, обсушились маленько на солнце, а котик и говорит:

— Ты, — говорит, — оставайся у моря, а я во дворец побегу. Если добуду перстень, побегу сюда изо всех сил, чтоб назад поскорее вернуться, а то как бы нас еще не догнали!

— Ладно, — говорит собачка. — Ступай во дворец!

Вот котик и побежал. Бежит и бежит, бежит и бежит, не отдыхает, а все бежит. Вдруг видит — стоит дворец и возле него стража. Прошмыгнул котик во двор и бегает. Подошла царевна к окну, смотрит, а кот по двору ходит. Она и впустила его в светлицу. Разгуливает котик по всем светлицам да все приглядывается, где царевна перстень прячет. А как высмотрел, дождался, пока все спать улеглись, схватил перстень и побежал. Прибегает к морю и уж так торопится — вскочил собаке на спину, бросилась собака в воду, поплыли.

Вот почти уже и море переплыли, скоро и берег, — и спрашивает собака котика:

— Ну что, держишь ты перстень?

Молчит кот, ведь перстень-то у него во рту. А собака все к нему пристает:

— Скажи, спрашиваю я тебя, держишь ты перстень? А не скажешь, так сброшу тебя в море.

Молчит кот, а собака как рассердилась:

— Ну, не скажешь, так бросаю!

Испугался кот и:

— Держу-у-у!

А перстень — бултых в море! Молчит тогда кот, ничего уже не говорит.

Переплыли через море, вышли, — и накинулся кот на собаку.

— Ах ты, такая-сякая! Из-за тебя я перстень упустил! Зачем меня спрашивала? Теперь лезь в море, ищи его! Как хочешь, а полезай!

Полезла собака, бродила-бродила, болталась-болталась — нету. Стали они с котиком больно ссориться. А потом и говорят:

— Давай у моря ходить да спрашивать, может найдется, кто нам его из моря достанет.

Вот погрелись они маленько на солнце, да и пошли. Кого ни встретят, кого ни увидят, все спрашивают, не может ли тот достать из моря перстень, или не знает ли кого, кто бы мог это сделать. Никого такого не находится. Кот и говорит:

— Знаешь что? Пойдем берегом да поспросим лягушек и раков.

— Хорошо, — говорит собачка, — пойдем!

Вот пошли они. Как найдут где лягушку, спрашивают:

— А не достанешь ли нам из моря перстень? Достань, а не то убьем.

Какую ни поймают, а та им отвечает:

— Я знаю, где перстень ваш. Пустите меня, я вам его и принесу.

Пустят ее, она и поплывет, а про перстень и не думает. Поначалу лягушки их боялись, а потом и бояться перестали. Какая ни попадется, сразу говорит: «Принесу, мол, перстень», они ее и отпустят. Вот идут они вечером вдоль берега моря, вдруг видят — лягушонок скачет. Поймали его, спрашивают:

— А не знаешь ли, где в море перстень лежит?

— Не знаю… ква-ква!

— А не знаешь, так мы тебя убьем!

И начали они лягушонка того душить. Увидала то старая лягушка, вылезла из воды, и такая она огромная, как ведро, и говорит:

— Не убивайте мое дитятко, я вам из моря перстень добуду!

— Ладно, — говорят, — а мы лягушонка будем держать, пока ты нам не принесешь; а как принесешь, пустим.

Нырнула лягушка в море, нашла перстень, отдала им.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Взяли они перстень, отпустили лягушонка и побежали к столбу. Пришли к своему хозяину, а он уже весь хлеб поел; два дня уже и крошки во рту не было, — такой худой сделался, как щепка. Полез котик поскорее в оконце, отдал ему перстень. Он перекинул его с руки на руку — и явились вмиг слуги. Он им и говорит:

— Перенесите этот столб назад туда, где он был, и чтоб стал он опять дворцом, а в нем — моя жена и мать.

Только он это сказал — так все и сделалось. А жену он прогнал и живет там один с матерью, с котиком и собачкой.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или два парубка, ткач и столяр, и ходили они к одной дивчине. Ходили они к ней, а она им сказала так:

— Я за вас обоих-то выйти не могу, — и говорит столяру: — Сделай ты мне такой сундук, чтобы по воздуху летал, а ткач пускай выткет такую сорочку, чтоб была вся цельная (как вяжутся чулки).

Сказала это она им, они и ушли.

Пришел ткач домой и задумался, как бы ему такую сорочку сделать. И вспомнил он, как делают евреи цельные чулки, и сделал себе из дерева такую фигуру, да и сплел сорочку.

А столяр сделал по заказу сундук, кузнец его оковал; если влезть в середину и закрутить, то он и полетит по воздуху. Оба принесли свои подарки, очень ей понравились. Посмотрела она на сорочку, что она цельная, и согласилась выйти за ткача замуж.

Поглядела на сундук, не знает, полетит ли она и вправду по воздуху.

Говорит ткач столяру:

— Полезай-ка ты!

А столяр говорит ткачу:

— Нет, ты полезай!

Не хотят ни тот, ни другой лезть в сундук. А ткач — глупый, влез в сундук, покрутил в середине ручку и поднялся вверх на целую милю. И назад к девушке совсем не вернулся. Вот как улетел он, то столяр на ней и женился. А когда ткач полетел, то летел он целую неделю и спустился на скирду сена. Когда наступил вечер, видит он, что в городе за две мили светится, покрутил еще ручку и полетел прямо на огоньки. Подлетает к свету, к окну, а был это дворец, где жил король; и была у того короля такая красавица дочка, что королю приходилось ее на ночь на третий ярус уводить, он все за нее боялся, чтоб она какой беды не наделала.

Вот подлетает ткач в сундуке к окошку, постучался, а она спрашивает:

— Кто там такой?

— Я, — говорит, — святой Петро. Это меня к тебе бог прислал для утехи.

Поговорил он с ней, посидел, а потом улетел. На другой вечер прилетел он опять к окошку. А она уже на другой вечер все как следует приготовила: дала Петру поесть и попить. Вот наелся Петро хорошенько и спрашивает у нее, не дозволит ли ее отец на ней жениться, поговорил с нею и улетел.

⠀⠀ ⠀

⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Подошло утро, отец и спрашивает:

— Ты чего это такая веселая? А не приходил ли к тебе кто-нибудь ночью?

А она говорит:

— Ходит ко мне святой Петро и спрашивает, не дозволит ли мне отец с Петром ожениться.

Отец ей и говорит:

— Как же я могу выдать тебя за него, если сын соседнего короля с тобой уже обручился? Как я тебя за него замуж выдам, он тотчас начнет со мной воевать. Спроси его, когда он на другую ночь прилетит, сможет он оказать мне совет и помощь, если женится? Ведь тот король меня посильнее.

Вот прилетает он ночью; она ему все и рассказала, а он говорит:

— Хорошо, я и посоветую и помощь окажу.

И выдал король ее замуж за Петра.

Как узнал соседний король, что она уже вышла замуж, начал тотчас войну.

Уже собираются и тот и другой король на войну, а тот был посильней, было у него войска куда больше, чем у этого; тогда меньшой король и говорит зятю:

— Ну, зять, как же быть?

— Не бойтесь, — говорит, — тату, выходите воевать.

А Петро дома остался, нагрел большие котлы с маслом и горячей водой и вылетел на неприятеля. И как начал он поливать сверху горячим маслом и горячей водой, тут король и признал:

— Видно, правда, что это святой Петро, он нас с неба карает.

Заключил мир, и война прекратилась.

В скором времени тот король говорит:

— Чего я буду такому дурню уступать?

И пошел снова войной.

Отец и спрашивает зятя:

— Ну, сын, что же нам теперь делать?

А этот Петро и говорит:

— Выходите опять на войну, я вам помогу.

Вышли они воевать, а Петро наложил полный сундук горящих углей и вылетел на неприятеля. И как начал его сверху жаром осыпать, пришлось им мир заключить. Говорят они:

— И правда, что это святой Петро!

Война опять прекратилась. Прошло так с полгода, а тот король, который посильней, и говорит:

— Я такому дурню не уступлю.

И пишет ему, что пойдет опять на него войной. А Петро, как узнал об этом, сильно опечалился, потому что как прилетел он с войны домой, то остался в сундуке большой кусок угля и обгорели от него крылья, на которых он летал. И когда оба короля вышли на войну, велел Петро привести ему коня без седла и уздечки. Он сел на коня и велел связать себе ноги снизу под конским животом и выехал в поле, думая, что конь его там убьет, — ведь ему нечем было в третьей войне обороняться. И гонялся конь с ним по полю, и хотелось Петру добраться до леса. Он думал: «Когда будет конь скакать мимо дерева, я ухвачусь за него руками, ведь ноги-то у меня к коню привязаны, ну, он меня и разорвет».

А конь поскакал прямо на войну, а к лесу не побежал. И когда мчался он полем, то стояло на дороге старое распятие; и когда летел конь мимо, Петро схватился за него руками, думая, что тут и смерть ему будет. Но распятие снизу подгнило и отломилось, и он ринулся с ним прямо на войско. И начал крушить неприятеля распятием — в одну сторону крестом, а в другую основанием и промчался несколько раз между неприятельских рядов и перебил больше половины войска. Видит неприятель, что дело пошло не на шутку, и пришлось ему заключить мир, так как не стало у него солдат, кем воевать. И сказал король:

— Это знак того, что зять у него и вправду святой Петро; ведь я трижды с ним начинал воевать, надеялся выиграть, но не мог, потому что он с неба меня карал.

И остался бедняк у короля зятем. Вот и все.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил-был мужичок убогий, снял он, значит, четверть под озимь. Вот подошла пора рожь сеять, а батраки и говорят: один — пять рублей давай, а другой — четверть горилки купи. Мужичок подумал-подумал.

— Что ж, — говорит, — пять рублей я дам или четверть куплю… Нет, дорого будет. — И пошел на ярмарку, купил лошадь, дал за нее три золотых и десять грошей.

Вот купил он себе, значит, лошаденку, сделал соху и пошел сам пахать. А четвертина-то его у самого леса была. Ну, вот начал он пахать, и стали на лошадь комары и оводы нападать, за бока кусают, пахать не дают; вот мужичок лошадь рядном и накрыл, а поднялся ветер и сбросил рядно. Схватил мужичок рядно, махнул по коню и убил тридцать оводов, а комаров и не счесть. Остановился он, смотрит и думает: «Чего ж мне теперь горевать, я и сам теперь такой богатырь, что одним махом тридцать богатырей положил, а мелкой силы и счету нет». Вот и надумал он себе: «Поеду-ка я странствовать по свету, дома сидеть на печи да сверчков слушать надокучило». Заложил он за пояс топор, накинул на свою лошаденку рядно, сел, да и поехал. Вот он себе и едет, подъезжает к распутью, а там столб стоит. Мужичок подумал, подумал, слез с коня, подошел к столбу и написал табличку (а был он мужичок грамотный). Написал, значит, вот что: «Проезжал, мол, мужик болтанский, богатырь басурманский — одним махом тридцать богатырей сразу положил, а мелкой силы и счету нет», — и дальше поехал.

Вот бежит Бова Королевич, наезжает на тот столб, смотрит и думает: «Что оно такое? Проезжал мужик болтанский, богатырь басурманский, что одним махом тридцать богатырей положил, а мелкой силы и счету нет. Против нас троих нету никого на свете сильней, а то вот посильнее нашелся». Ну, и давай он по той дороге гнаться. Гнался он, гнался, глядь — едет какой-то мужичок на такой клячонке, что только шкура болтается да кости гнутся. Бова Королевич и говорит:

— Здравствуй, мужичок!

Тот и говорит:

— Здорово!

— А не ты ли, — спрашивает, — мужик болтанский, богатырь басурманский, что одним махом тридцать богатырей положил, а мелкой силы и счету нет?

Мужичок отвечает:

— Я.

— Ну, не гневайся тогда, что мужичком назвал.

— А ты кто? — спрашивает мужичок.

— Бова Королевич.

— Ну, так становись рядом, поедем.

Вот бежит теперь Яруслан Лазаревич, поглядел на тот столб и говорит:

— Что оно такое? Против нас двоих нет никого сильнее, а выходит, что этот посильней будет, одним махом тридцать богатырей положил, а мелкой силы и счету нет.

Вот прочитал он эту надпись и ну гнать коня, потом догоняет.

— Здравствуй, — говорит, — Бова Королевич! Чего это ты с мужиком едешь?

А тот и говорит:

— Молчи!

Ну, он и догадался и спрашивает мужичка:

— А не вы ли, — говорит, — будете мужик болтанский, богатырь басурманский, что одним махом тридцать богатырей положил, а мелкой силы и счету нет?

А тот отвечает:

— Я.

— Ну, не гневайтесь, что мужиком назвал.

— А ты кто? — спрашивает мужичок.

— Я — Яруслан Лазаревич.

— Ну, вставай в ряду по правую руку, поедем!

И поехали.

Бежит теперь Илья Муромец, да на столбе и читает.

— Господи, — говорит, — нету против меня никого сильней, а этот посильнее будет — одним-то ведь махом тридцать богатырей положил, а мелкой силы и не счесть.

И давай коня гнать, богатырей догоняет.

— Что это вы, — спрашивает, — с мужичком едете?

А те говорят:

— Тише, помалкивай!

Вот он и догадался, мужичка спрашивает:

— Не вы ли мужик болтанский, богатырь басурманский, что одним махом тридцать богатырей положил, а мелкой силы и не счесть?

А тот отвечает:

— Я.

— Ну, так прощенья просим, что мужичком обозвал.

— А ты кто таков? — спрашивает мужичок.

— Я — Илья Муромец, сильней всех богатырей на свете.

— Ну, становись в середину!

И поехали. Вот задумали теперь три богатыря ехать в Дикое поле, где есть такая царевна, которая за того, кто к ней доедет, и замуж пойдет. Ехали они, ехали, приезжают в Дикие степи, ставят три куреня и три флага выкидывают. Мужичок снял с коня ряднышко, коня пустил пастись, а сам ряднышком прикрылся и лег спать.

Глянула царевна в подзорную трубу и говорит своим князьям:

— На мои степи выехали три богатыря, три флага подняли. Отрядите, — говорит, — мои милые князья, шестерых богатырей, шесть зверей, а мелкой силы чтоб и счету не было, и пускай они тех богатырей побьют, а мне головы их напоказ привезут.

Князья мигом войско снарядили и в степь выслали.

Бова Королевич посмотрел в трубу и говорит товарищам:

— Что делать? Выступает против нас шестеро богатырей, шесть зверей, а мелкой силы и не счесть!

Товарищи и говорят:

— Спросим у мужичка.

Приходит Бова Королевич к мужичку и просит:

— Мужик болтанский, богатырь басурманский, давайте совет нам: едет против нас шестеро богатырей, шесть зверей, а мелкой силы и не счесть, что нам теперь делать?

— Ты, — говорит мужичок, — славный богатырь, Бова Королевич, садись на своего коня и езжай им навстречу. Ты шестерых богатырей, словно шесть оводов, побьешь, а мелкую силу твой конь потопчет.

Сел на своего коня Бова Королевич, поехал и давай биться: шесть богатырей и шесть зверей порубил, а мелкую силу конем потоптал, одного только оставил, записку написал и царевне вестку подал. Вот выпускает тогда царевна на них девятерых богатырей, девять зверей, а мелкой силы и не счесть.

Яруслан Лазаревич глянул в подзорную трубу и говорит:

— А что будем делать: выступает против нас девять богатырей, девять зверей, а мелкой силы и счету нет?

Товарищи и говорят:

— Ступай да спроси у мужичка!

Пришел Яруслан Лазаревич к мужичку, спрашивает:

— Мужик болтанский, богатырь басурманский, давайте совет нам: выступает против нас девять богатырей, девять зверей, мелкой силы счету нет, что нам делать?

— Ты, — говорит мужичок, — славный богатырь, Яруслан Лазаревич, садись на своего коня и езжай им навстречу. Ты девять богатырей, словно девять оводов, побьешь, а мелкую силу твой конь потопчет.

Сел на своего коня Яруслан Лазаревич, поехал и давай биться: девять богатырей и девять зверей побил, а мелкую силу конем потоптал, одного только оставил, с вестями к царевне послал. Вот выпускает тогда она на них двенадцать богатырей, двенадцать зверей, а мелкой силы и счету нет.

Глянул в трубу Илья Муромец и говорит:

— А что будем делать: выступает против нас двенадцать богатырей, двенадцать зверей, а мелкой силы и счету нет?

Товарищи и говорят:

— Ступай да спроси у мужичка.

Пришел Илья Муромец к мужичку и спрашивает:

— Мужик болтанский, богатырь басурманский, давайте совет нам: выступает против нас двенадцать богатырей, двенадцать зверей, мелкой силы и счету нет, что нам делать?

— Ты, славный богатырь, — говорит мужичок, — Илья Муромец, садись на коня и езжай им навстречу: ты двенадцать богатырей, двенадцать зверей, как двенадцать оводов, побьешь, а мелкую силу твой конь потопчет.

Оседлал Илья Муромец коня, сел и поехал. Ну и давай с теми богатырями биться, давай биться: двенадцать богатырей, двенадцать зверей побил, а мелкую силу конь потоптал, одного лишь оставил, записку написал и царевне весть послал.

Вот царевна видит, что дело тут не пустяшное, зовет к себе своих князей и говорит:

— Что нам делать: три богатыря побили всех наших богатырей, всех зверей, а мелкой силы и не счесть?

А князья и говорят:

— Так выпустим на них двенадцатиглавого змея, что сидит на двенадцати цепях прикованный; если и он с ними не справится, придется нам их, как гостей, принимать.

Решили и спустили с цепей двенадцатиглавого змея. Летит змей, так земля и дрожит, зверь в лес прячется, а мелкая птица за море улетает.

Вот Илья Муромец поднялся раненько, в подзорную трубу глянул и говорит товарищам:

— Плохое дело, товарищи, на нас двенадцатиглавый змей летит, под ним аж земля дрожит, зверь в лес прячется, а мелкая птица за море улетает.

— Что ж, — говорят, — пойдем, товарищи, к мужичку.

Вот пришли к нему и говорят:

— Мужик болтанский, богатырь басурманский, мы свое отбыли, а теперь ваш черед подошел: летит на нас двенадцатиглавый змей, идите теперь вы с ним справляться.

Мужичок поднялся и думает: «Ну, конец моему лыцарству! Поездил я маленько по свету, людей повидал, а теперь приходится живьем змею отдаваться, уж тут, пожалуй, не выкрутишься».

Вот он встал, рядном своего коня накрыл, топорок за пояс заткнул, сел и едет. Богатыри и говорят ему:

— Возьмите у кого-нибудь из нас коня, ваш чуть дышит, пожалуй, и до змея-то не довезет.

— Не надо, — говорит, — ваши кони меня не выдержат.

Дернул за недоуздок и поковылял. Вот подъезжает он к змею.

Змей на него летит, так земля и дрожит, зверье в лес прячется, а мелкая птица за море улетает… Мужичок внимания на то не обращает, за недоуздок коня дергает, а конь помаленьку и плетется. Глянул змей на этого лыцаря, остановился и стоит.

— Это что такое, насмешка надо мной, что ли?

— Верно! — мужичок в ответ.

Спрыгнул с коня, топор из-за пояса вытащил и ударил зверя по голове, так одна голова и покатилась, потом по второй, и та упала.

Видят тогда три богатыря, что змея мужик болтанский, богатырь басурманский, побивает, у них славу отымает, сели на коней и бросились на змея с двух сторон, а третий за хвост схватил — побили его, порубили, на огне спалили и пепел по ветру пустили.

— Теперь, — говорит мужичок, — можно нам и к царевне ехать свататься; плохо только, что вы богатыри завистливые: я хотел змея топором порубить, а вы не дали; зачем вы не в свой черед в Дикое поле выступили?

И крикнул на них. Илья Муромец, как старший, говорит:

— Что ж, прощенья просим, наш славный мужик болтанский, богатырь басурманский, вы над нами теперь старшина: хотите идите с царевной венчаться и царство себе забирайте, а нет, поедем еще по свету силу свою показывать.

— Спасибо зачесть! — мужик болтанский ему. — Только царевне я не жених, ведь вы меня мужиком называли, а по свету свою силу показывать, людей удивлять да людской покой мутить тоже не приходится. А вы, как богатыри знатные, убранство у вас богатое, а кони дорогие, поезжайте к царевне свататься, а я позади поплетусь.

Вот оделись богатыри в лучшие свои одежды и вперед двинулись, а мужичок коня напоил, рядном его накрыл, сел на него, дернул за недоуздок и поехал за ними.

Царевна видит, что всех богатырей ее побили, двенадцатиглавого змея в пепел обратили, и думает: «Нечего делать, надо дорогих гостей встречать». Вот позвала она своих князей и велит:

— Отворяйте ворота, расстилайте к моему дворцу холстины да богатырей хлебом-солью встречайте!

Открыли ворота, хлебом-солью богатырей встречают, кланяются, а царевна на крыльцо вышла и двери им в свой дворец отворила; богатырей приветствует, за стол сажает, дорогим вином-медом потчует. А мужик болтанский, богатырь басурманский, подъехал ко дворцу, лошаденку у крыльца привязал, рядно с нее снял, у дворца разостлал, улегся себе и трубку покуривает.

Вот богатыри пьют-гуляют, каждый из них на царевну поглядывает, и думают: «Кого же она из нас троих удостоит?» Царевна видит, что все богатыри один другого краше, один другого милее, и сама не знает, за кого ей замуж идти. Пьют они, значит, гуляют, а к делу не подступают. Царевна тогда и говорит:

— Кто из вас, славные богатыри, моего двенадцатиглавого змея одолел, пусть тот со мной чарку вина выпьет.

Богатыри глянули один на другого: туда-сюда, а того богатыря, что двенадцатиглавого змея убил, и нету. Они тогда — нечего делать — и говорят:

— Есть еще с нами мужик болтанский, богатырь басурманский, что одним махом тридцать богатырей положил, а мелкой силы и не счесть; он сейчас у дворца лежит и трубку покуривает, пускай сюда явится; да только мужик он чудной, одежа на нем простая, на клячонке ездит, а как спит, то рядном укрывается.

— Раз так, то так, — говорит царевна, — пускай мои князья его, как должно, оденут и к столу приведут.

Одели князья мужика болтанского и за стол усадили.

Ну, вот царевна наливает всем по чарке и говорит:

— Кто из вас, славные богатыри, моего двенадцатиглавого змея одолел, пускай тот со мной чарку вина выпьет.

А мужичок не испугался, чарку поднял и говорит:

— Я!

Вот тогда царевна с ним повенчалась и его управлять своим царством поставила.

Я у него был, горилку с ним пил, да и к вам вот пришел, эту сказочку сказал, — может, и вы по чарке на стол мне поставите.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе пан, да такой богатый, что мог бы закупить с десяток сел, и было у того пана много земли, да только где уже он не искал, а никак не мог найти себе такого человека, чтобы знал хорошо хлебопашество. Вот приходит к нему раз крестьянин и говорит:

— Я хорошо умею землю пахать, хлеб сеять и служить буду исправно. Примите меня, пан!

Пан и принял. Служит хлебороб пятый год, и хлеб при нем такой родит, что лучшего, пожалуй, и не бывает. Вот на пятый год и говорит хлебороб пану:

— Поработал я на вас уже, пане, довольно, теперь давайте расчет: пойду я своей дорогой.

А пану такого крестьянина терять не хотелось. Пораздумал он, а потом и говорит:

— А что ж тебе, человече, за службу заплатить?

— Да дайте мне, пане, вон того белого коня.

Пан согласился. А тот конь был такой, что как начнет на войне скакать среди неприятеля, так всего и потопчет; и никакая пуля, ни сабля его не берет, только никто, кроме хлебороба, об этом не знал. Взял хлебороб коня, поблагодарил пана, да и поехал. Едет и едет и заехал в такой большой да темный лес, что господи ты мой! Видит — стоит маленькая хата. Зашел хлебороб в хатку, глядь — сидит там старая, желтая старуха; он спросил у нее, куда это он заехал. Покачала старуха головой и отвечает:

— Несчастный ты, что сюда заехал: сюда, что ни ночь, ведьмы слетаются, все меня со свету сжить собираются.

— Да уж, что бог даст, то и будет! — ответил крестьянин и остался в хате.

Дала ему старуха поужинать и просит:

— Помоги мне, добрый человек, переночуй в хате хотя бы три ночи, а я тебе за это хорошо заплачу и, как обороняться, научу.

— Что ж, научите, я переночую, — согласился хлебороб.

Говорит старуха:

— На тебе вот этот крест, ступай в ту комнату, обведи вокруг себя этим крестом кружок, потом возьми крест в руки и сиди; а если слетятся ведьмы, ты не бойся.

Взял хлебороб крест, пошел в другую комнату, сделал так, как сказала старуха, и сидит. Вдруг как загудит что-то над хатой, влетает в хату ведьма, потом вторая, третья — набралось их множество, так что и в хате не помещаются, танцуют, кричат, в ладоши хлопают, вокруг хлебороба бегают, да никак не могут через круг перейти. Вот разгонится какая-нибудь ведьма, добежит до круга, так назад и отскочит, а что уж ни делали — ничего не поделают. Вдруг петух на хате у старухи: «Ку-ка-ре-ку!» Ведьмы так и метнулись в окна, аж хата задрожала. Перекрестился хлебороб и пошел к старухе в комнату. Та увидала его и так обрадовалась:

— Ты человек счастливый, ты еще, видно, мало нагрешил, ведьмы тебя боятся.

— Да, я честно работал, сеял хлеб, а потом на пана работал, может чего и нагрешил, да пусть уж господь простит!

Переночевал хлебороб еще две ночи. Как переночевал третью, говорит старуха:

— Спасибо тебе, добрый человече, что меня из большой беды вызволил, мне-то ведь тут сидеть потрудней, я больше нагрешила. На тебе вот этот меч-самобоец; и коль случится тебе воевать, ты только скажи: «Меч-самобоец, берись!» — и он перебьет все войско. Еще даю я тебе совет: как женишься, то не доверяй жене ничего важного до семи лет и семи недель.

Поклонился хлебороб старухе, поблагодарил ее и поехал. Приехал он в город, где живет царь, а там тревога: наступает на город-большой враг, уже все царское войско побил, скоро и город возьмет. Хлебороб и говорит:

— А ну, ведите меня к царю!

Те повели.

— Что тебе надо? — спрашивает царь.

— Да вот сказывают, что на город большой враг наступает!

— Да.

— Я вам, коли бог поможет, его побью; только что вы мне за это дадите?

— Пол царства дам.

— Нет, мне царства не надо, а отдайте за меня свою дочку, я люблю ее!

Кликнул царь свою дочь и спросил ее, любит ли она и вправду хлебороба.

— Таточку, голубчик! Выдайте меня за него, я его люблю, выдайте, я за вас бога буду молить!

Царь и согласился. Тогда хлебороб говорит:

— Дайте коню три мерки овса, а мне ведро вина.

Царь дал все, что хлебороб просил. Сел он потом на коня и поехал. Выехал за город, видит — стоит войска большая сила, такая, что и не счесть. Как крикнул хлебороб:

— Меч-самобоец, берись!

Как взлетит меч-самобоец над головами и начал рубить одну за другой. А конь как скакнет промеж войска, так и бьет копытами. Все войско и перебили.

Вернулся хлебороб назад в город. Царь хорошо его поблагодарил. А враг не хотел-таки своего дела бросать — собрал войска еще больше. Опять поднялась тревога. Поехал опять хлебороб сражаться. Побил ворога и назад воротился. Позавидовали другие цари этому царю, собрали войска свои вместе и пошли войной. Царь испугался: думал, что этой уж силы хлеборобу не одолеть. Но разбил хлебороб и это войско.

Потом вернулся он в город и на царской дочке женился. Сильно любил он свою жену, и его любила жена. Прошло три года. Стала жена у хлебороба спрашивать, чем он так врага побивает. Не утерпел хлебороб и сказал. А враг своего не бросал, стал выпытывать да подкупать хлеборобову жену, чтобы та сказала, в чем сила ее мужа. Вот и польстилась она на большие деньги и выкрала меч-самобоец, отдала врагу, а мужу другой подложила, а коня украсть не смогла: хлебороб берег его как зеницу ока, даже спал с ним вместе.

Вот и начал враг войну снова.

Сел хлебороб на коня, взял меч и выехал навстречу врагу. И только туда приехал, сразу же крикнул:

— Меч-самобоец, берись!

Не берется.

— Меч-самобоец, берись!

Не берется. Удивился хлебороб, а потом как разглядел его, узнал, что это другой, тут и догадался, куда меч-самобоец делся, и горько заплакал. Да что было делать? Меч-самобоец уже рубил его войско. Вот подлетел меч к хлеборобу; и с одного маху отрубил ему голову. Тогда конь сильно рассердился, что убили его хозяина, начал лютовать, перебил все войско, а потом подошел к телу хлебороба, остановился и стоит. Царь перевез тело в город, собрался его хоронить, а тут является старая такая старуха с иконкой и говорит:

— Пустите меня к хлеборобову телу.

Ее пустили. Взяла старуха, погрузила иконку в воду и полила тою водой хлебороба. Ожил хлебороб. И молвит ему старуха:

— Ишь, не послушался меня: рассказал жене великую тайну и чуть было сам не погиб навеки. На, возьми опять меч, я его нашла, только не сказывай про великую тайну жене до семи лет и семи недель, а не то погибнешь!

Женился потом хлебороб на другой девушке, и живут они себе вместе. Живут, не горюют, не страдают, хлеба не покупают. Вот такая-то сказка.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

родил раз мужик по свету, невесту себе искал. Пришел к одной ворожее, а она ему и сказала:

— Ступай поищи золотоволосую Ялену!

И пошел он искать.

Искал, искал, а найти не мог. Пошел тогда к солнцу — спросить, не видало ли оно где золотоволосую Ялену? А солнце и говорит:

— Я освещаю горы и долы, но такой Ялены я не встречало!

Но дало ему солнце золотой клубочек и говорит:

— Как будет тебе что нужно, кинь тот клубочек позади себя.

Пошел он потом к месяцу. А месяц и говорит:

— Я свечу мало, только по ночам, и не везде досвечиваю, такой Ялены не находил я нигде!

Дал ему месяц щеточку и говорит:

— Коль случится с тобою какая беда, кинь ее позади себя.

Пошел он потом к ветру.

Говорит ветер:

— Ступай, твою золотоволосую Ялену тридцать баб с железными языками держат. Но ты ее, — говорит, — от тех баб не получишь. А поступи ты здесь к одной ворожее на работу, она даст тебе такого коня, что будет летать по воздуху, вот ты на нем с Яленой и умчишься!

И дал ему ветер метлу и сказал:

— Если случится какая беда, ты махни той метлой позади себя.

Пошел он тогда к ворожее, а она и говорит:

— Если выпасешь мою кобылу, я дам тебе такого коня!

И погнал он пасти кобылу в лес. Вдруг поднялся в ночи большой шум, и кобыла враз исчезла. Явилось тогда много лисиц, и пошли они с ним к ворожее. А сидела там в корзине наседка на яйцах, а лисы вытащили ее из корзины, яйца разбили, и вылетела из тех яиц кобыла с тремя жеребятами. Вот тогда дала ему ворожея одного жеребеночка и говорит:

— Золотоволосая Ялена у тех баб в стеклянном жбане находится, ты бери ее вместе со жбаном, но жбан не открывай, пока домой не доедешь!

И приехал он к тем тридцати бабам. Приезжает туда, а бабы все спят. Увидал он в большом жбане золотоволосую Ялену, схватил ее, сел на коня и умчался. А бабы с железными языками спали целых двадцать четыре часа; потом встают, а Ялены — нету. Бросились за молодцом в погоню. Слышит он шум — бабы за ним летят. Кинул он тогда позади себя щеточку, и вырос вмиг лес густой кругом на сто миль. Начали бабы лес грызть и перегрызли; погнались за ним дальше.;

Слышит он шум, бросил тогда позади себя золотой клубочек — выросла каменная гора. Но бабы ту гору прогрызли и опять за ним гонятся. А он уже к морю домчался. Ударил метлой по морю — расступилося перед ним море, проехал он посуху, а потом обернулся, ударил опять метлой по морю — и море сошлось снова, как было вначале. А бабы все в нем утонули.

Но ездил тоже по тем краям какой-то царь на коне, догнал он мужика и начал с ним бороться, отымать у него золотоволосую Ялену.

А конь у царя был от той же самой ворожеи, вот кони между собой о чем-то посоветовались, и сбросил конь царя наземь, и царь убился. А мужик с золотоволосой Яленой счастливо домой воротился.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе царь, и была у царя единственная дочка, да такая красавица, что и взглянуть нельзя. Вот и захворала она. Давай тогда царь со всего царства докторов да лекарей скликать, но никто не может помочь. Вот царь и объявил — не найдется ли где кто, пускай будет хоть нищий, хоть купец, хоть бабка какая, а ежели ей помогут, то он и не знаю как наградит. Нашелся один нищий и говорит:

— Сплетите за день сеть из таких ниток, чтобы за день и спрялись, и ссучились, и смотались, и забросьте эту сеть в такой-то пруд да поймайте двух вьюнов, а тех вьюнов зажарьте и дайте ей поесть.

Вот сплели сеть, закинули раз — ничего нету, закинули второй раз — нету, а на третий раз уже и поймали. А как поймали, то сразу же к кухарке; та сжарила их, принесла к царевне, а та слабая была, может какую рыбку и съела, и враз поправилась, и повеселела. А когда вьюнов кухарка прибирала, то и доела их. Как поели они, то вскоре и забрюхатели, а как подошел срок, родили обе по сыну. Как родили, тотчас завернули их там во что-то, в одежу кое-какую и в лес отнесли. А в лесу набрел на них дьячок, а был он бездетный. Забрал их, окрестил, и стали они расти не по дням, а по минутам. А как стали уж на возрасте, пошли себе счастья искать. И сразу же принялись коней добывать, но где ни ходили, где ни бывали, нет им коня по силе. Вдруг повстречали цыгана, ведет он пару лошадей. Они и давай их пробовать, и что ни положит руку Иван-царевич — стоит конь, а как положит Иван Кухаревич — конь так и подгибается.

— Ну, — говорит, — это наши будут!

Сели и поехали. Ехали-ехали и приехали на раздорожье, стоит там столб, а на том столбе написано:

«Кто направо поедет, тот будет царевым зятем, а кто налево, там змей людей пожирает и воды не дает и такая роса ложится, что на кого упадет хоть капля ее, враз того и разорвет».

Вот Иван Кухаревич и говорит:

— Езжай ты, брат, направо, а я налево поеду.

А была с ними охотничья свора. Когда они в лесу охотились, то дала им львица пару львят и медведица двух медвежат, а волчица двух волчат. Поделили они свору, воткнули в столб по ножу, и говорит Иван Кухаревич:

— Будем сюда наведываться; чей нож поржавеет и будет с него кровь капать, надо тогда другому ехать его искать, чтобы хоть похоронить.

А был Иван Кухаревич за старшого, оттого что был он сильнее, ведь мать его всех вьюнов поела, а царевна только рыбку одну. Вот условились, да и разъехались. И как доехал Иван Кухаревич до того царства, лег спать, а своре велел коня сторожить. Только он уснул, свора приставила к лошади от себя волка, а сама уснула; волк тоже заснул, а кобыла хватила росы, так враз ее и разорвало.

Тогда свора к волку, грызут его, ругают; он и проснулся.

— Ну, не беда, — говорит, — пойдем и пешком.

Наломал тут медведь веток, сделали вместе со львом носилки, посадили хозяина, понесли и доставили прямо в тот самый город, где их царь жил. Нашел он там себе гостиницу и стал жить.

А стоял в том царстве за городом столб каменный; кому надо было идти к змею на съедение, то посадят его на этот столб, а змей прилетит, ухватит и съест, а потом даст воды.

Вышел раз Иван Кухаревич на выгон, видит, на столб царевну посадили.

Взобрался он туда, снял ее, глядь — а тут и змей летит.

— Эге, — говорит, — да тут есть уже кто-то, никого я не боюсь, живет где-то Иван Кухаревич, но и костей его ворон сюда не занесет.

— Врешь, я здесь!

Как начали они биться, сразил Иван Кухаревич змея, раздавил и пепел по ветру развеял. Снял у царевны перстень и пошел в свою гостиницу. Как пришел, никто о том и не узнал, что это он змея убил, сказывают ему, будто какой-то богатырь царевну отвоевал. А только царевна вернулась, выискался сразу же какой-то:

— Я, — говорит, — ее спас.

— Ну раз ты, пускай и ты.

И как царевна ни отказывалась, что ни делала, а надо ей за него замуж идти.

А Иван Кухаревич как услыхал о том, сразу же во дворец, показал тот перстенек, она его мигом признала. А того повесили, а Иван Кухаревич взял и женился на ней; дал ему царь полцарства, и стали они себе жить.

Вот ездит он на охоту и заехал раз к столбу, куда они ножи воткнули. Посмотрел — ножи чистые.

— Ну, — говорит, — мой брат еще где-то поживает.

Ездил он так, ездил, да и заехал раз в лес. Смотрит — хатка стоит, а в той хатке змеиха жила трехглавая, того змея, что он истребил, мать. Вошел он в хатку, а там никого нет, а тут вскоре и она летит. Как увидела его, давай ему кланяться да просить, чтобы он ее не убивал. Он ей ничего, а свора его все рычит на нее. Только он зазевался, а она туда-сюда, рушничком махнула, и свора вся враз окаменела и он окаменел.

А Иван-царевич ездил-ездил, а потом и говорит:

— Поеду-ка я к тому столбу наведаться.

Приехал, посмотрел, глядь — а с одного ножа кровь капает, капает и тут же каменеет, и уже немало ее набежало. И бросилась мигом его свора по следу, как ехал тот от столба, привела его к тому месту, где кобыла лопнула, где тот и в гостинице жил, а там и к царю во дворец. А царевна как увидела его, так к нему и припала.

— Это, — говорит, — мой муж, мой!

А были они больно друг на друга похожи.

— Нет, — говорит, — я не твой муж, то брат мой, должно быть.

Попрощался он и поехал. Бежит свора по следу, и он за ней скачет. Объездил все царство, и где только не был Иван-царевич, и вот заехал к той змеихе. Как увидел, что Иван Кухаревич каменный сделался и свора каменная, уж плакал он, плакал, а тут и змеиха летит. Давай она и ему сразу же кланяться; он внимания на то не обращает, схватил ее за косы и бил-бил.

— Вези меня, — говорит, — где целящая и живящая вода.

Она и потащила его. Привозит к колодцу.

— Вот! — говорит.

Бросил он туда прутик вербы, так вербинка в пепел и рассыпалась. Он опять за змеихой. Притащила она его тогда к другому колодцу. Бросил он туда прутик вербы, так вербинка в пепел и рассыпалась. Он опять за змеихой. Притащила она его тогда к третьему колодцу. Бросил он щепку, а она и зацвела. Набрал он тогда этой воды, покропил ею брата и его свору, и все ожили. А змеиху тотчас убили, по ветру пепел ее пустили и стали себе жить да поживать.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе богатый мужик. Было у него три сына, двое — умные, третий — дурак. Самый меньшой — и вовсе-то он не дурак, а так прикидывался, напускал на себя, что, мол, из этого получится. Было у отца несколько пар волов, вот и послал он двух умных сыновей в степь пахать, а этот дома остался. Поехали они на три дня. Приезжают домой, а меньшой и говорит:

— Что ж, тату, они пахали, а я сеять поеду.

Отец и говорит:

— Ты, сын, еще и по свету ходить не способен, как же ты сможешь хлеб сеять?

А тот как пристал, как начал, вот и уговорил отца. Набрал себе три мешка пшеницы, поехал на то самое место сеять. Посеял. Едет домой, и попадается ему навстречу старик, спрашивает:

— Куда, земляк, едешь?

— Домой еду, — говорит.

— А где ты был?

— Ездил в степь пшеницу сеять.

А старик ему и говорит:

— Как приедешь домой, скажи отцу, матери и братьям, чтобы шли пшеницу жать.

Сел парубок на подводу и задумался: «Как же оно так, не успел я и посеять, а она уже и уродила? Дай-ка пойду погляжу».

Поехал назад, посмотрел. Сорвал несколько колосков напоказ домой, а пшеница-то уродилась такая, что лучше и не надо. Воротился домой, отцу ее показывает, чтобы жать ехал. А отец сидит за столом и думает.

— Что оно, — говорит, — сын, счастье ли нам такое, иль несчастье? Только ты поехал сеять, а уже и пшеница поспела?

Взяли они косы, поехали косить; а люди дивуются, — ведь только сеют, а они уже косят, а дело было осенью. Скосили они пшеницу, сложили, обмолотили и стали продавать. Жили они бедно, а как начали продавать пшеницу, вот и построили себе дом. Отец женил всех сыновей. Самого старшего женил на крестьянской дочке, среднего — на поповской, а самого меньшого — на генеральской.

Умерли отец с матерью, остались сыновья одни на хозяйстве и деток уже дождались. Родился у самого меньшого сын — ему уже семь лет, а он все в люльке лежит. Ходит дурень, гуляет, и начали его разные господа срамить, что богатый он, мол, это верно, а дитя такое, что семь лет ему уже, а все в люльке лежит! Идет он от стыда домой и плачет. Думает: «Господи боже ты мой, что оно такое — несчастный я, что ли, что дите у меня такое?»

Вдруг попадается ему навстречу старая старуха. (А он, мальчонка-то этот, прикидывается, на самом деле он — богатырь.)

— О чем, — окликает его, — ты, купеческий сын, плачешь? (А старуха эта, она тоже знает, о чем он плачет, да не признается.)

Начал он рассказывать:

— Да вот дитя у меня такое неудалое…

А она спрашивает:

— А ты хотел бы, купеческий сын, чтоб его на свете не было?

— Хотел бы, — говорит.

— Так ступай, — говорит она, — на базар, купи семь пудов канату да купи еще тележку железную. Как придешь домой, положишь в нее подушку и его положишь туда, возьмешь веревку потолще и отвезешь его, спящего, в лес.

И сказала она ему:

— Как придешь в лес, найдешь толстый дуб поразвесистей. Выберешь ветку, чтоб не обломалась, привяжешь в четыре ряда этот канат (как люльку веревкой подвязывают) и положишь на него доску, а на доску положишь подушку, потом положишь его и поколыхаешь (а был он сонный, он спал, залег спать на семеро суток); а как положишь его на подушку, то сразу поколыхай, а сам беги без оглядки.

Если б отец оглянулся, то Семилеток весь бы тот лес на нем обломал.

Спал он, не спал, а семеро суток проспал. Кабы эти семеро суток дома проспал, то было б ему, пожалуй, двадцать лет. И была бы у него вся сила богатырская.

Проснулся он и говорит:

— Что оно такое, то я дома спал, а теперь в лесу?

Вот встряхнулся он и упал наземь, да и загруз по самые колени в землю. Ходит теперь, раздумывает: «Дороги не знаю, летать не умею». Ходит, сам с собой разговаривает. Нашел он дуб толстый и высокий, потрогал, чтоб не обломался (а он уже хорошо знает, что есть у него сила, — так весь лес и зажал бы в обхват, но!..)

Взобрался он на дуб и начал осматриваться, не видать ли где какого села или слободы. Села не увидел, а заметил в лесу двухэтажный дом, черепицею крытый. «Ну, — думает себе, — коли слезу вниз — то дороги не найду. Летать — не умею». Начал он руками хвататься, на ветки опираться и пошел поверх дерев, как птица.

Прилетает он туда, к этому дому, а легко спуститься не может, и упал вниз, сильно зашибся. Входит туда в дом, а там нет никого, сидит только старая-престарая старуха и его спрашивает:

— Зачем, добрый молодец, сюда явился?

Он отвечает:

— Ты, старая ведьма, меня сперва напои, накорми, а потом спрашивай..

Встает она живо с печи, достает кувшин молока, ставит на стол и кладет ему булку. Он подымается и благодарит бабушку.

— Спасибо, — говорит, — тебе, бабушка, за добрый обед! Ну теперь, бабушка, спрашивай, зачем я к тебе пришел.

Она спрашивает:

— Какого ты роду и кто ты таков?

— Я, — говорит, — Сверхдуб (такое сам себе имя дал).

— Зачем же ты, — спрашивает, — сюда пришел?

— Да вот, — отвечает, — если бы где век мне дожить, наняться к кому-нибудь.

Она ему говорит:

— Есть у меня двое сыновей, они в чистое поле поехали. Я без них ничего не ведаю; вот приедут домой и дадут распоряжение.

А он ей и говорит:

— А мне тут ничего не будет, если я их дожидаться буду?

А она отвечает:

— Есть у меня такое место, где тебя спрятать. Они не узнают, а как станут догадываться и начнут на меня сердиться, я скажу им слово, они и уедут из дому, а я тебя выпущу.

(Дело известное, коль мужик голоден, то приедет домой, жену ругает, а корчмарь голоден, богу молится.)

Приезжают они домой; не успели и в двери войти, а она булок напекла, вот поразевали они рты, а она им булки сует (они — змеи). Кидает, пока досыта не наелись. Потом входят они в комнату, а самый старший и говорит:

— Фу-фу, руською^[17] костью смердит?

А она им отвечает:

— Вы, — говорит, — по свету летали, руськой кости нанюхались, вот вам оно и кажется.

А потом продолжает:

— Тут ко мне такой молодец приходил, что лучшего и не надо. Приходил наниматься, сказал, что служил бы, покамест не прогнали бы. (А сам-то он надеется, что долго не служил бы.)

Сыновья ей отвечают:

— А почему ты его нам не показала?

Вот подымает она тотчас подушку и одеяло и вытаскивает его. Ну встает он тогда, они с ним здороваются:

— Здорово, молодец!

А он не знает, как им и отвечать.

Потом они его спрашивают:

— Зачем ты, молодец, сюда зашел, волей-неволей или своею охотой?

А он отвечает:

— Была б моя воля, не пришел бы к вам, да вот неволя заставила, пришел наниматься.

Ну, они ему и говорят:

— Нам такого не надо; нас двое братьев, а ты будь третьим — младшим. Что? Согласен? А не согласен, так мы тебя враз съедим!

Он отвечает:

— Согласен!

Ну, теперь отдали они ему ключи от своего хозяйства — там, где лежит овес, где мука, где крупа, где одежа. И повели его по всем кладовым да амбарам, показали, где что лежит, повели его на конюшню, открыли ее, видит он — стоят двенадцать лошадей в стойле. Ну, самый старший Змей и говорит:

— Ухаживай, брат, за этими конями.

А была там под одной крышей еще конюшня. Змей ключей ему от нее не дал и говорит:

— Вот тебе, брат, и все хозяйство. Всюду ходи, пей, гуляй, на лошадях катайся, а сюда не заглядывай.

Побыли два брата дома, а потом и говорят младшему:

— Мы оставим тебя на хозяйстве, а сами к дядюшке в гости поедем.

Оседлали коней, поехали. Подождал он день, другой, пил себе, гулял, на лошадях катался, а па третий день дал лошадям поесть, накормил их хорошо, повел на водопой. Привел их с реки, поставил в конюшню, подстелил соломы, засыпал овса, а сам ходит по конюшне, рассуждает: «Что оно значит, что по всему хозяйству меня водил, а сюда не привел и ключей мне не дал?» И думает: «Что же я буду за молодец, ежели сюда не загляну?» Пошел в дом, лежит та баба, спит. Открывает он шкафчик, глядь — два ключика. Взял он эти два ключика, приходит туда, а они как раз туда и подходят. Отпер он конюшню, стоит там пара коней, один конь свежую пшеницу жует, а другой золото. Вот и думает он себе: «Что оно такое?

Тот молодую пшеницу жует, а этот — золото? Дай-ка я подложу этому золото, пускай поест». Засучил рукава по локти, всунул одну руку в золото — и вдруг стала рука золотая; всунул другую — и та золотой стала. Взялся он за голову, и голова стала золотою. Надел шапку, спустил рукава, входит в дом и сказывает:

— Ой, — говорит, — бабушка, больно я провинился. (А она уже давно о том знает, ведь она волшебница.)

Она ему и говорит:

— Ну, теперь, дитя мое милое, я б и рада была, чтобы ты живой остался, да вот как приедут, то съедят тебя по косточке. Теперь, — говорит, — сынок, бери себе коня да езжай, куда хочешь.

Он пошел, подковал коня, но не так, как куют все, а поставил подковы задом наперед, будто он ехал оттуда, чтобы след потерялся: туда следу нету, а сюда есть. Оседлал коня и поехал. Выходит бабушка и говорит:

— Погоди, дам я тебе на дорогу гостинец. (Она жалеет его потому, что он был собою очень красивый.)

Выносит она ему щетку, гребень, чем коноплю чешут, и платочек. Спрашивает он ее:

— А как этими вещами распоряжаться?

Она ему отвечает:

— Садись на коня, езжай да примечай: как будет ветер, буря шуметь, ты брось этот гребень позади себя, а сам мчись во всю прыть! Чтоб проскочил!

Выехал он со двора, а конь ему и говорит:

— Сойди, — говорит, — и полезай мне в правое ухо, а в левое вылезь, и станешь ты еще краше.

Выехал он со двора и сделал так, как сказал ему конь. Едет, а конь и говорит:

— Езжай, не зевай, бури не дожидайся, а поглядывай: будет тебе за тридевять земель видно, как ворона полетит, так скажи.

(Конь вставил ему такие зоркие очи.)

Едет он, видит — летит за тридевять земель ворона, а конь и спрашивает:

— Ну что, видать тебе что-нибудь?

— Вижу, за тридевять земель ворона летит.

А конь ему говорит:

— Бери гребень, бросай позади себя, а сам мчись во весь опор!

Бросил он гребень, сам проскочил, и вырос позади него такой лес, что ему и конца-края нет, и такой высокий, что в самое небо верхушками уперся. Змей мог бы его перескочить, да слишком высокий, а густой — не пролезешь, а большой — не объедешь! Отъехал Сверхдуб несколько верст, а Змей уже долетел до того леса.

— Ну, — говорит, — хитер, догадался.

Гонял Змей, гонял по всему свету, не нашел конца-края, и вверх прыгал, да не перескочит. Нанял он тогда пильщиков, дорогу ему прорезать. Пока нанимал, пока воротился, пока их к месту доставил, а тот все дальше и дальше уходил. Приходят пильщики, проложили ему просеку, а конь уже знает, что Змей будет опять за ним гнаться, и говорит хозяину:

— Езжай, не спи, не зевай да назад поглядывай. Могут еще две беды на пути случиться; как те две беды вынесем, все горе сбудем.

Едет, оглянулся — летит снова ворона. Конь его и спрашивает:

— Видишь что-нибудь?

— Вижу, — говорит, — можно ехать года четыре, пока та ворона нагонит.

А конь ему в ответ:

— Ты на четыре года не рассчитывай, а рассчитывай на четыре секунды. Оглядывайся, — говорит, — почаще.

Не успел конь пройти десять шагов, оглянулся Сверхдуб, а ворону стало уже за версту видно.

Говорит конь:

— Брось щетку позади себя, а сам мчись во всю прыть вперед.

Бросил он щетку, и не успел конь два шага ступить, как позади него курган на весь свет сделался, да такой вышины, что вершина в самое небо уперлась! Прибегает к кургану Змей:

— Эх, — говорит, — догадался!

Бегал-бегал Змей по всему свету, не нашел конца-края. Прыгал вверх — не перескочит! Воротился назад и пока грабарей нанимал, тот дальше умчался. Прокопали ему дорогу, опять Змей за ним гонится, а конь и спрашивает Сверхдуба:

— А ты, — говорит, — спать здорово хочешь?

— Хочу, — говорит, — очень.

— Претерпи, — говорит, — еще эту беду, езжай на мне, не дремли да чаще поглядывай!

Едет на коне, оглянулся назад, стало ему ворону видно, ну, как за три версты видать. Проезжает дальше, а конь и говорит:

— Махни назад платочком, вот он уже нас нагоняет.

Махнул Сверхдуб назад платочком — и разлилось позади него море на весь свет, нет ему ни конца, ни края, а глубиной — настоящая бездна!

Подъехал Змей к морю и молвит:

— Эге, хитрый какой!

Скакал, нельзя перескочить — широкое.

— А дай, — говорит, — может, я его выпью?

Начал пить, не успел два раза глотнуть и лопнул.

Вот и говорит конь Сверхдубу:

— Теперь я тебе вовсе не нужен. (Конь был не богатырский, а волшебный. А Сверхдубу богатырский конь надобен.)

— Теперь ты можешь себе идти куда знаешь, а меня, — говорит, — накорми, чтобы мог я домой добраться, а то я идти не в силах.

А Сверхдуб и спрашивает коня:

— Чем же мне тебя накормить?

Конь ему отвечает:

— Ступай вон в тот лес, нарви дубов, поломой их на куски и зажги, пусть они сгорят, я этого пепла поем.

Он и рад стараться: пошел скорым шагом, нарвал дубов, поломал их на куски и зажег. А горели куски не больше трех минут и потухли. Пошел Сверхдуб, нашел в степи вола, снял с него шкуру, сделал решето, просеял на решете угли (это он для коня так старался, негоже ведь было б коню такие угли есть). Дал ему, тот и наелся.

— А теперь, — говорит конь, — ступай куда знаешь, а я домой пойду.

Вот зашел Сверхдуб в дремучий лес и лег поспать, ведь долго не спал он. Спал, не спал, а двенадцать суток проспал. Проснулся и думает: «Куда же я теперь пойду?»

Шел и набрел на деревню. Смотрит Сверхдуб, а перед ним большая экономия, богатый помещик живет. Думает Сверхдуб: «Как бы это мне туда зайти?»

Входит он в усадьбу в летнее время в рукавицах и в зимней шапке (нельзя ему ни шапки, ни рукавиц снимать, а то увидят, что руки и голова у него золотые). Выходит к нему барин и говорит:

— Здорово, молодец! Чего ты пришел, молодец?

А он ему отвечает:

— Да вот хотел бы наняться.

Барин и говорит:

— У меня давеча свинопас рассчитался, коли хочешь, то нанимайся свиней пасти.

— Все одно — работать, а деньги плати.

Подрядился Сверхдуб у барина за пятьдесят рублей и на хозяйской одеже. Привел его барин в дом, дал пообедать и, не тратя времени, повел его в степь, где свиней пасти, ведь свиньи-то были голодные. Водил он его по своим степям всюду, указал все места и говорит:

— Вот моя земля, а за эту межу не пускай, то земля Змеева, а как пропустишь, Змей свиней съест и тебя заодно.

Поехал барин домой.

Пасет Сверхдуб свиней на указанном месте и боится, он ведь без всякого оружия. Пригоняет вечером свиней домой и говорит барину:

— Дай мне двадцать пудов прядева и десять пудов сапожного вару, я батог себе сделаю.

А барин смотрит на него. «Неужто, думает, он такой подымет?» И не долго думая (были у него свои конопляники) отвесил ему двадцать пудов прядева и десять пудов смолы. Начал Сверхдуб плесть батог и сплел его толщиной в самую толстую колесную ступицу, а длиной саженей этак с двадцать. Сплел он тот кнут, осмолил его, а барин все поглядывает.

— Ну, а теперь, — говорит, — отлей мне кнутовище чугунное, чтобы было в восемнадцать пудов весом.

Вот барин ему и отлил. Сел Сверхдуб, выставил колено и как ударил кнутовищем по колену, так кнутовище натрое и раскололось! (Вот удалец был! Если б палкой ударить, и то больно бы было.)

Как увидел это барин, удивился, что такой малый да удалый.

Говорит Сверхдуб:

— Жаль, пане, не годится оно. Сделайте мне в двадцать пять пудов да стальное.

Сделали они ему. Сел он так же, ноги расставил, ударил себя по колену — оно только зазвенело.

— Хорошее, самое в меру!

Прицепил он кнут и гонит в степь свиней на пастьбу, а барин думает: «Уж бери себе и свиней и все дочиста, только меня не трогай». Выгнал он свиней за ворота, как щелкнул батогом, будто из двух пушек грянуло! (Есть чем и щелкнуть!) Погнал он свиней пастись, да не на указанное место, а куда сам захотел. Знает он, где Змей, и погнал свиней прямо в Змеев сад. А Змей в доме спал, ничего не слыхал. Проснулся Змей, а в саду такое хрюканье, что весь сад так и дрожит. Рассердился тут Змей и прямо на него, думал, что Сверхдуб его испугается. А тот не долго думая как растянул свой кнутик и как хлестнет Змея по шее — так голова и отлетела!..

Вошел тогда Сверхдуб к нему в комнату: ходил-ходил, никого нету, — и не страшно ему там. Вышел из комнаты, ходит по саду, приглядывается, видит — лежит посреди сада большая скала каменная. Он и говорит: «Что я буду за молодец, коль не разгляжу, что оно такое? Тут непременно какой-то предмет запрятан!» Взял пальцем-мизинцем поднял скалу, глядь — а там яма большая, а в яме три богатыря. Стал он с ними здороваться, а они так ослабли, что и голоса подать не в силах. Сверхдуб им говорит:

— Вылазьте, братцы, оттуда!

А они ему отвечают:

— Мы хотя здесь с голоду и холоду пропадаем, да нам не привыкать стать, а ты чего сюда явился? Как прилетит Змей, он тебя съест и нас лютой смерти предаст.

А он говорит:

— Не бойтесь, братцы, этому не бывать!

Протянул им туда свой кнут, вытащил их. Ввел их в комнату, нашел кое-чего закусить, а то они совсем отощали. Закусили они, а он пошел, поймал самого жирного кабана, оборвал на нем щетину, внес его. А была в доме плита, он плиту накалил и кинул в нее кабана, хорошо ощипав. Потом вытащил, вылил воду, набрал в амбаре пшена и начал готовить ужин. Наварил хорошего кулеша^[18], сварил, как следует быть, поставил на стол, а сам пошел в подвал, достал водки бочонок. Вносит в дом, дает им по два стакана водки; выпили они и стали потом ужинать. Поужинали и благодарят его.

— Эх, — говорят, — благодарим мы тебя, братец, что ты нас из такой неволи освободил и накормил; а теперь будь что будет, большего горя не будет!..

Гонит Сверхдуб свиней домой, а богатыри ему говорят:

— Есть у нас драгоценное кольцо, так вот мы дарим его тебе за то, что нас хорошо угостил.

Прицепил он то кольцо сзади к кнуту и волочит. Стало уже темно. А барышни того барина с вечера гуляли, смотрят — по дороге будто звездочка катится. (Сказывают, что самоцвет вечером светится, но я не видал.) Выбегает самая младшая, самая красивая навстречу ему и спрашивает его:

— Что ты волочишь?

Он ей отвечает:

— Да это я свиней гнал, и по дороге его нашел, и сам не знаю, что оно такое.

Она просит его:

— Дай мне, — говорит, — эту штуку!

А он ей говорит:

— Нет, не дам. Коль пойдешь за меня замуж, тогда дам.

Смотрит она на него, и хлопец-то он красивый, да нет у него ничего: вся одежа, что на нем, а хлеба — что в нем. Да к тому же боится, он такой сильный.

— Ладно, — говорит, — будь что будет, а за тебя пойду.

Входит она в дом и говорит своему отцу:

— Пойду я замуж за работника, который у нас служит.

Отец говорит:

— Что ж, дело твое! Как хочешь, лишь бы меня он не трогал.

Вот через некоторое время и свадьбу справили.

Да не так-то дело делалось, как в сказке сказывалось. Через некоторое время присылает старший Змей барину приказ, чтобы выслал и он ему свою младшую дочь на съеденье. Послал тогда барин к самому государю, чтобы тот ему выслал несколько тысяч войска — одолеть этого Змея. А Сверхдуб сидит за столом, пьет чай, папиросу покуривает да усмехается, а барин сидит, слезами обливается, — жалко ему свою дочку. Спрашивает зять своего тестя:

— Чего вы плачете? Ежели я да и то не плачу, мне-то ведь с нею жить!

Тесть отвечает:

— Разве же мне своего дитя не жалко?

А Сверхдуб говорит:

— Будь что будет, а большего горя не будет!

Вот и пришло от самого государя в приказе, что «в таком-то, мол, месте, над таким-то морем, войско выставлено насчет того дела, что ты меня просил».

Присылает Змей во второй раз к барину, чтобы тот свою дочь высылал непременно да поскорей на съеденье. Горько заплакал отец и велел кучеру запрягать пару коней, чтобы отвезти ее в указанное место. Попрощалась она с отцом-матерью. Приходит к мужу прощаться, а тот и спрашивает:

— Неужто я тебя больше не увижу?

Та ничего не сказала, только заплакала и поехала к Змею на съедение. Вот тесть и говорит зятю:

— Возьми себе, сынок, лучшего коня, да поезжай посмотри на ее муку.

Пошел Сверхдуб на конюшню, выбрал наилучшего коня, вывел его за ворота и кличет:

— Сороки, вороны, слетайтесь на купецкое мясо!

Схватил коня за гриву, тряхнул — только шкура в руках осталась. Свистнул, гикнул богатырским посвистом! Бежит его конь, так земля и дрожит, из ноздрей пламя пышет. Привозит конь всю богатырскую справу и все доспехи богатырские — шапку, копье и ружье. Садится он на своего коня и выезжает на указанное место. Приезжает туда, видит — она на каком-то столбе, слезами умывается, рукавами утирается. Приезжает он туда таким молодцом, что она его не узнает. А он тогда говорит:

— Подымайся, душенька, поищи мне в голове.

Она тому сильно обрадовалась. Встала, ищет у него в голове, а он ей и говорит:.

— Как я задремлю, ты возьми вот этот молоточек и стукни меня по голове, я и встану.

Вот смотрит она, а на море такая волна подымается, даже по берегу волна скачет. Испугалась она, достает молоточек, но никак из кармана вытащить не может. Начала она тут плакать, и скатилась ее слеза ему на лицо. Он вскочил и говорит:

— Ах, душенька, как же ты меня больно обожгла!

— Я тебя, — говорит, — ничем не жгла, то моя слеза на лицо тебе капнула.

Вот плывет Змей. Доплыл до берега, говорит ей:

— Прыгай мне прямо в рот!

А она сидит, только усмехается. (А все-таки она не знает, что тут ее муж, думает, что это так себе, богатырь.) Змей рассердился за это:

— Что это за щеголь такой приехал ко мне? Эта девушка мне на ужин будет, а с тебя говядина послаже, на закуску будешь.

А Сверхдуб ему отвечает:

— Ты и одной ею подавишься.

Вылазит Змей из воды, кричит ему громким голосом, думает, что тот испугается, — говорит ему:

— Здорово, молодец!

— Здорово, здорово, Змей, нечистый дух!

А Змей говорит:

— Что ж, добрый молодец, биться приехал иль мириться?

Отвечает Сверхдуб:

— Не за тем добрый молодец едет, чтоб мириться, а затем, чтоб сразиться!

Тогда Змей говорит:

— Дуй, готовь ток!

(Когда богатыри собираются биться, то на сырой земле не удержатся и делают ток.)

Сверхдуб и говорит:

— Ах ты, Змей, нечистая сила, я к тебе в гости приехал, ты и дуй сначала!

Начал Змей дуть. Сделал он ток железный. Дунул Сверхдуб — сделался ток стальной. Дунул Змей — сделался ток чугунный. Дунул Сверхдуб — серебряный ток сделался. Змей дунул — сделался медный. Дунул богатырь — сделался золотой, и начали они сражаться. Бились до кровавого пота — друг друга не одолеют. Сверхдуб и говорит:

— Жена моя милая, отпусти мне моего коня на помощь!

Она без разговоров, видя, что ему так плохо, отпустила коня. Конь как разогнался и прямо Змея копытами по голове! Сверхдуб обрадовался, что есть ему подмога, еще поднатужился, а свою жену и не думает отдать Змею на съедение. Победил он Змея и пошел себе сторонкой, чтобы жена не заметила. Приезжает жена домой, а он лежит на подушках такой, как был.

Она и говорит ему:

— Довольно тебе, душенька, притворяться.

Упала перед ним на колени и поцеловала его. Встал он тогда, обнял, поцеловал ее. Пошли в комнату вдвоем с ней и стали в отцовских комнатах пировать. И не так это дело делалось, как сказка сказывается. Начали они жить, поживать да добра наживать. Я там, был, мед-горилку пил, по бороде текло, а в рот не попало.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀стародавние времена все было не так, как ныне, раньше всякие чудеса на свете творились, да и свет-то был не такой, как теперь. Нынче этого ничего нету… Расскажу я вам сказку про лесного царя Оха, какой он был.

Давным-давно, не на нашей памяти, а пожалуй, когда еще и отцов и дедов наших не было на свете, жил-был бедный мужик с женой, у них был всего один сын, да и тот не такой, как надо: уродился такой ленивец, что и не приведи господи! И за холодную воду не возьмется, все время на печи сидит, только просо пересыпает. Ему уже, пожалуй, лет двадцать, а он все без штанов на печи живет — никогда не слазит: как подадут поесть, поест, а не дадут, то и так обходится. Вот отец с матерью и горюют:

— Что нам с тобой, сынок, делать, что ты ни к чему не гожий! У других дети своим отцам помогают, а ты только даром у нас хлеб переводишь!

А ему хоть бы что: сидит да просо пересыпает… У других-то пойдет ребенку пятый, шестой год, а он уж отцу-матери в помощь; а этот вот вырос такой детина, что аж под самый потолок, а все без штанов ходит, делать ничего не умеет.

Горевали-горевали отец с матерью, а потом мать и говорит:

— Что ж ты, старик, думаешь с ним делать? Вишь какой он уже вырос, а такой дурень — ничего делать не умеет. Отдал бы ты его хотя бы внаймы, может чужие люди его чему-либо, дельному научат?

Пораздумали, и отдал его отец к портному в обученье. Вот побыл он там дня три, да и убежал; забрался на печку — опять просо пересыпает. Побил его отец хорошенько, выругал, отдал к сапожнику учиться. Так он и оттуда убежал. Отец опять его побил и отдал учиться кузнечному ремеслу. Но и там долго не пробыл он — убежал. Что делать отцу?

— Поведу, — говорит, — его, такого-сякого, в другое царство: уж куда ни отдам внаймы, то отдам, может оттуда и не убежит. — Взял и повел его.

Идут они и идут, долго ли, коротко ли, вошли в такой дремучий лес, что только небо да землю видать. Входят в лес, утомились немного; видят — стоит у дорожки обгорелый пенек, — старик и говорит:

— Притомился я, сяду, отдохну маленько.

Только стал он на пенек садиться и вымолвил:

— Ох! Как же я утомился! — как вдруг из пенька, откуда ни возьмись, вылазит маленький дедок, сам весь сморщенный, а борода зеленая, аж по колено.

— Что тебе, — говорит, — человече, от меня надобно?

Удивился старик: откуда такое диво взялось? И говорит ему:

— Я разве тебя звал? Отвяжись!

— Как же не звал, — говорит дедок, — когда звал!

— Кто же ты такой? — спрашивает старик.

— Я — лесной царь Ох. Ты зачем меня звал?

— Да чур тебя, я и не думал тебя звать! — говорит старик.

— Нет, звал: ты ведь сказал: «Ох!»

— Да это я устал, — говорит старик, — вот и сказал так.

— Куда ты идешь? — спрашивает Ох.

— Куда глаза глядят! — отвечает старик. — Веду своего дурня внаймы отдавать, может чужие люди его уму-разуму научат. А дома, куда его ни отдавал, он отовсюду убегал.

— Так отдай его мне, — говорит Ох, — я его выучу. Только с таким уговором: как год у меня пробудет, ты придешь за ним, и если его узнаешь, то бери, а не узнаешь — еще год у меня прослужит.

— Хорошо, — говорит старик.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Ударили по рукам, магарыч распили; пошел себе старик домой, а сынка Ох к себе повел.

Вот повел его Ох и ведет прямо на тот свет, под землю, привел к зеленой хатке, камышом крытой; и все в той хатке зеленое: и стены зеленые, и лавки зеленые, и жена Оха зеленая, и дети зеленые, — сказано все, все. А работницами у Оха Мавки^[19] — такие изумрудные, как рута^[20]…

— Ну, садись, — говорит Ох своему наймиту, — да маленько поешь.

Подают ему Мавки еду, а еда вся зеленая. Он поел.

— Ну, — говорит Ох, — коли взялся у меня работать, то дровец наруби да в хату принеси.

Пошел работник. Уж рубил или нет, а лег на дровах и — уснул. Приходит Ох, а тот спит. Взял он его, а своим работникам велел наносить дров, его связанного на дрова положил и поджег их, И сгорел работник! Взял тогда Ох и развеял пепел его по ветру, но выпал один уголек из пепла. Окропил его Ох живою водой — вдруг ожил работник и стал малость умней и проворней. Опять велел ему дров нарубить. А тот опять уснул. Ох поджег дрова, спалил работника снова, пепел по ветру развеял, уголек живою водой окропил — ожил работник и стал такой красивый, что лучше нету! Вот сжег его Ох и в третий раз и опять окропил уголек живою водой — и сделался из ленивого парубка такой проворный да красивый казак, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке рассказать.

Пробыл парубок у Оха год. Миновал год, приходит отец за сыном. Пришел в лес к тому обгорелому пеньку, сел и говорит:

— Ох!

Ох и вылез из пенька, говорит:

— Здорово, человече!

— Здорово, Ох!

— А что тебе, человече, надобно? — спрашивает.

— Пришел, — говорит, — за сыном..

— Ну, пойдем, коль узнаешь — бери его с собой, а не узнаешь — еще год у меня прослужит.

Пошел старик за Охом. Приходят к его хате. Ох вынес мерку проса, высыпал — и сбежалось петухов видимо-невидимо.

— Ну, узнавай, — говорит Ох, — где твой сын?

Смотрит старик — все петухи одинаковы: один в один, не узнал.

— Ну, — говорит Ох, — ступай домой, раз не узнал. Твой сын еще год у меня прослужит.

Пошел старик домой.

Проходит и второй год. Идет опять старик к Оху. Подошел к пеньку:

— Ох! — говорит.

Ох и вылез к нему.

— Иди, — говорит, — узнавай! — И повел его в овчарню, а там — бараны и все один в одного. Смотрел-смотрел старик, так и не узнал.

— Коли так, ступай домой: твой сын еще год у меня проживет.

Ушел старик пригорюнившись.

Проходит и третий год. Идет старик к Оху. Идет и идет, вдруг навстречу ему дед, весь белый, как кипень, и одежа на нем белая.

— Здорово, чел овече!

— Доброго здоровья, дед!

— Куда тебя бог несет?

— Иду, — говорит, — к Оху сына своего выручать.

— Как так?

— Да так, мол, и так, — говорит старик.

И рассказал белому деду, как отдал он Оху внаймы своего сына и с каким уговором.

— Э! — говорит дед. — Дело твое плохо! Долго он тебя будет водить.

— Да я, — говорит старик, — и сам уже вижу, что дело плохо, да не знаю, что мне теперь и делать. Может, вы, дедушка, знаете, как мне сына-то выручить?

— Знаю, — говорит дед.

— Так скажите мне, дедушка, миленький: я весь век за вас бога буду молить! Все-таки, какой бы там сын ни был, а родной мне, своя кровинка.

— Так слушай, — говорит дед. — Как придешь к Оху, он выпустит тебе голубей — будет их зерном кормить. Ни одного из тех голубей не бери, а возьми только того, который есть не станет, а будет сидеть под грушей да перышки чистить: это твой сын!

Поблагодарил старик деда и пошел.

Приходит к пеньку.

— Ох! — говорит.

Ох и вылез к нему и повел его в свое лесное царство. Вот высыпал Ох мерку пшеницы, созвал голубей. Слетелось их такое множество, что боже ты мой! И все один в одного.

— Ну, узнавай, — говорит Ох, — где твой сын. Коль узнаешь — твой будет, а не узнаешь — мой!

Вот все голуби клюют пшеницу, а один сидит под грушей, нахохлился и перья чистит. Старик говорит:

— Вот это мой сын!

— Ну, угадал! Бери, коли так.

Ох обратил голубя в такого красивого парубка, что лучшего во всем свете не найти. Сильно обрадовался отец, обнимает сына, целует, оба радуются.

— Пойдем, сын, домой.

Вот и пошли.

Идут по дороге, беседуют. Отец расспрашивает, как ему у Оха жилось. Сын все рассказывает, а отец жалуется, как бедствует он, а сын слушает. А потом отец говорит:

— Что же нам теперь, сыне, делать? Я бедняк, и ты бедняк. Прослужил ты три года, да ничего не заработал!

— Не горюйте, таточку, все устроится. Будут, — говорит, — в лесу панычи на лис охотиться; вот обернусь я борзою собакой, поймаю лису, и захотят панычи меня у вас купить, а вы меня за триста рублей и продайте, только продавайте без цепочки: будут у нас деньги, разживемся.

Идут они и идут; глядь — на опушке собаки за лисицей гонятся: никак лиса убежать не может, а борзая никак ее не нагонит. Вмиг обернулся сын борзою собакой, догнал лисицу и поймал. Выскочили из лесу панычи:

— Это твоя собака?

— Моя!

— Хорошая борзая! Продай ее нам.

— Купите.

— Что ж тебе за нее дать?

— Триста рублей без цепочки.

— На что нам твоя цепочка, мы ей золоченую сделаем. Бери сто!

— Нет.

— Ну, забирай деньги, давай собаку.

Отсчитали деньги, взяли борзую и стали опять за лисой гоняться. А она как погнала лису да прямо в лес: обернулась там парубком, и явился он снова к отцу.

Идут они и идут, а отец и говорит:

— Что нам, сын, этих вот денег? Только разве хозяйством обзавестись да хату подновить…

— Не горюйте, таточку, еще будут. Сейчас, — говорит, — будут панычи за перепелами с соколом охотиться. Вот обернусь я соколом, и станут они меня у вас покупать, а вы продайте меня опять за триста рублей, только без колпачка.

Идут они полем, глядь — спустили панычи на перепела сокола. Гонится сокол, а перепел убегает: сокол не догонит, перепел не убежит. Обернулся тогда сын соколом, вмиг насел на перепела. Увидали это панычи.

— Это твой сокол?

— Мой.

— Продай его нам.

— Купите.

— Что хочешь за него?

— Коль дадите триста рублей, то берите себе, да только без колпачка.

— Мы ему парчовый сделаем.

Сторговались, продал старик сокола за триста рублей. Вот пустили панычи сокола за перепелом, а он как полетел — и прямо в лес, обернулся парубком и опять к отцу воротился.

— Ну, теперь мы маленько разжились, — говорит старик.

— Подождите, таточку, еще будет. Как станем проходить мимо ярмарки, обернусь я конем, а вы меня и продайте. Дадут вам за меня тыщу рублей. Да только продавайте без уздечки.

Подходят к местечку, а там ярмарка большая или что-то вроде того. Обернулся сын конем, а конь такой, словно змей, что и подступить к нему страшно! Ведет отец коня за уздечку, а тот так и гарцует, копытами землю бьет. Посходились купцы, торгуются.

— За тыщу, — говорит, — без уздечки продам.

— Да зачем нам твоя уздечка! Мы ему серебряную, золоченую сделаем!

Дают пятьсот.

— Нет!

А тут цыган подходит, слепой на один глаз.

— Что тебе, старик, за коня?

— Тыщу без уздечки.

— Э, дорого, батя, бери пятьсот с уздечкой!

— Нет, не рука, — говорит отец.

— Ну, шестьсот… бери!

Как начал цыган торговаться, а старик и копейки не уступает.

— Ну, бери, батя, только с уздечкой.

— Э, нет, уздечка моя!

— Милый человек, да где ж это видано, чтоб продавали коня без узды? Как же его взять-то?..

— Как хочешь, а уздечка моя! — говорит старик.

— Ну, батя, я тебе еще пять рубликов накину, только с уздечкой.

Подумал старик: «Уздечка каких-нибудь три гривны стоит, а цыган дает пять рублей», — взял да и отдал.

Распили магарыч. Взял старик деньги и пошел домой, а цыган вскочил на коня и поехал. А был то не цыган, Ох цыганом обернулся.

Несет конь Оха выше дерева, ниже облака. Спустились в лесу, приехали к Оху. Поставил он коня в стойло, а сам в хату пошел.

— Не ушел-таки из моих рук, вражий сын, — говорит жене.

Вот в полдень берет Ох коня за узду, ведет к водопою, к реке. Только привел его к реке, а конь наклонился напиться, обернулся окунем и поплыл. Ох, не долго думая, обернулся щукой и давай за окунем гнаться. Вот-вот нагонит, окунь развернул плавники, махнул хвостом, а щука и не может его схватить. Вот догоняет его щука и говорит:

— Окунек, окунек! Повернись ко мне головой, давай с тобой побеседуем!

— Ежели ты, кумушка, беседовать хочешь, то я и так услышу!

Нагоняет щука окуня и говорит:

— Окунек, окунек, повернись ко мне головой, давай с тобой побеседуем!

А окунек расправил плавники:

— Коль ты, кумушка, беседовать хочешь, то я и так услышу.

Долго гонялась щука за окунем, а поймать не может.

Вот подплывает окунь к берегу, а там царевна белье полощет. Обернулся окунь гранатовым перстнем в золотой оправе, увидела его царевна и вытащила из воды. Приносит домой, похваляется:

— Ах, какой я, батюшка, красивый перстенек нашла!

Любуется отец, а царевна не знает, на какой его палец и надеть: такой он красивый!

А тут в скором времени царю докладывают, что явился, мол, какой-то купец. (А это Ох купцом обернулся.) Вышел царь:

— Что тебе, старичок, надо?

— Так, мол, и так: ехал я, — говорит Ох, — на корабле по морю, вез в родную землю своему царю перстень гранатовый, да уронил его в воду. Не нашел ли его кто из ваших?

— Да, — говорит царь, — дочка моя нашла.

Позвали ее. И как начал Ох ее просить, чтобы отдала, — а то мне, говорит, и на свете не жить, коль не привезу того перстня!

А она не отдает, да и все!

Тут уж и царь вмешался:

— Отдай, — говорит, — дочка, а то из-за нас будет беда старику!

А Ох так просит:

— Что хотите с меня берите, только перстень отдайте.

— Ну, коль так, — говорит царевна, — то пускай будет ни мне, ни тебе! — и кинула перстень обземь… и рассыпался он пшеном по всему дворцу. А Ох, не долго думая, обернулся петухом и давай то пшено клевать. Клевал, клевал, все поклевал; но одно пшенное зернышко закатилось царевне под ногу, вот он его не заметил. Только поклевал вмиг, вылетел в окно и полетел…

А из пшенного зернышка обернулся парубок, да такой красивый, что царевна, как глянула, так сразу ж в него и влюбилась, — просит царя и царицу, чтобы выдали ее за него замуж.

— Ни за кем, — говорит, — не буду я счастлива, только с ним мое счастье!

Долго не соглашался царь отдавать свою дочку за простого парубка, а потом согласился; благословили их, обвенчали да такую свадьбу сыграли, что весь мир на ней побывал.

И я там был, мед-вино пил; хоть во рту не было, а по бороде текло, потому она у меня и побелела.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или старик со старухою, было у них три сына: двое — умных, а третий — дурачок. Умных они и жалеют, каждую неделю старуха им чистые рубахи дает, а дурачка все ругают, смеются над ним, а он знай себе на печи в куче проса сидит в грязной рубашке, без штанов. Коль дадут — поест, а нет — то и голодает. И вот прошел на ту пору слух, так, мол, и так: прилетел царский наказ к царю на обед собираться, и кто построит такой корабль, чтоб летал, да на том корабле приедет, за того царь дочку выдаст.

Вот умные братья советуются:

— Пойти бы, пожалуй, и нам, может там наше счастье. Пораздумали, у отца-матери просятся:

— Пойдем мы, — говорят, — к царю на обед: потерять ничего не потеряем, а может, там наше счастье.

Отец их отговаривает, мать отговаривает — нет!

— Пойдем, да и все! Благословите нас в путь-дорогу.

Старики, нечего делать, благословили их в дорогу; надавала им старуха белых паляниц, зажарила поросенка, фляжку горилки дала, пошли они.

А дурень сидит на печи и тоже просится:

— Пойду, — говорит, — и я туда, куда братья пошли!

— Куда уж тебе, дурню, идти? — говорит мать. — Да тебя там волки съедят!

— Нет, — говорит, — не съедят; пойду!

Старики поначалу над ним смеялись, а потом и бранить начали. Так нет! Видят, что с дурнем ничего не поделаешь, и говорят:

— Ну, ступай, да чтоб назад не возвращался, нашим сыном не назывался.

Дала ему мать торбу, наложила туда черного черствого хлеба, фляжку воды дала и выпроводила его из дому. Он и пошел.

Идет и идет, вдруг встречает по дороге деда. Такой седой дедуня, борода вся белая, до самого пояса!

— Здравствуйте, дедушка!

— Здорово, сынок!

— Куда, дедушка, идете?

А тот и говорит:

— Хожу я по свету, людей из беды выручаю. А ты куда?

— К царю на обед.

— А ты разве умеешь такой корабль смастерить, чтобы сам летал? — спрашивает дед.

— Нет, — говорит, — не умею!

— Так чего ж ты идешь?

— А бог его знает, — говорит, — чего! Потерять ничего не потеряю, а может, где там мое счастье закатилось.

— Так садись, — говорит, — отдохни маленько, пополуднуем. Доставай-ка, что у тебя там в торбе.

— Эх, дедусь, нет у меня ничего, один только черствый хлеб, вы такой и не укусите.

— Ничего, доставай!

Вот дурень достает, глядь — а из того черного хлеба да такие белые паляницы сделались, что он отродясь таких не едал: прямо сказать, как у панов.

— Ну что ж, — говорит дед, — как же не выпивши полдничать? А нет ли там у тебя в торбе горилки?

— Да где ж она у меня возьмется! Есть только фляжка с водой.

— Доставай! — говорит.

Достал он, отведали, а там такая горилка сделалась!

— Ишь, — говорит дед, — как бог дураков-то жалует!

Вот разостлали они на траве свитки, уселись и давай полдничать. Закусили хорошенько, поблагодарил дед дурня за хлеб да за горилку и говорит:

— Ну, слушай, сынок, ступай теперь в лес, подойди к дереву и, трижды перекрестясь, ударь топором по стволу, а сам поскорей падай ниц и лежи, пока тебя не разбудят. Вот корабль тебе и построится, а ты садись на него и лети, куда тебе надо, и забирай по пути всякого встречного.

Поблагодарил дурень деда, распрощались они. Дед пошел своей дорогой, а дурень в лес направился.

Вот приходит в лес, подошел к дереву, стукнул топориком, упал ниц и уснул. Спал, спал. Вдруг спустя некоторое время слышит: кто-то будит его.

— Вставай, твое счастье уже поспело, подымайся!

Дурень проснулся, видит: стоит корабль, сам золотой, мачты серебряные, паруса шелковые, так и надуваются, только лететь!

Вот не долго думая сел он на корабль, снялся корабль и полетел… И полетел ниже неба, выше земли, что и глазом не видать.

Летел, летел, вдруг видит: на дороге припал человек к земле ухом и слушает. Он и крикнул ему:

— Здорово, дядько!

— Здорово, голубчик!

— Что ты делаешь?

— Да вот слушаю, — говорит, — собрались ли уже к царю на обед люди.

— А ты разве туда идешь?

— Туда.

— Садись со мной, я тебя подвезу.

Тот и сел. Полетели.

Летели, летели, глядь, идет человек по дороге — одна нога к уху привязана, а на другой скачет.

— Здорово, дядько!

— Здорово, милый!

— Чего ты на одной ноге скачешь?

— Да вот, если б я, — говорит, — отвязал другую, то за один шаг весь бы свет обошел. А я, — говорит, — не хочу.

— Куда ж ты идешь?

— К царю на обед.

— Так садись с нами.

— Добре.

Тот сел, опять полетели.

Летели, летели, глядь — стоит на дороге охотник, из лука нацеливается, а нигде ничего не видать — ни птицы, ни зверя.

Он крикнул:

— Здорово, дядько! Куда ты целишься, коль не видно ни птицы, ни зверя?

— Так что ж, что не видно? Это вам не видно, а мне-то видать!..

— Где ж ты ее видишь?

— Э, да там вон за сто миль, на сухой грушке сидит!

— Садись с нами!

Он и сел. Полетели.

Летели, летели, вдруг видят: идет человек, несет за спиной полный мешок хлеба.

— Здорово, дядько!

— Здорово!

— Куда ты идешь?

— Иду, — говорит, — хлеб на обед добывать.

— Да у тебя и так полон мешок!

— Да что этого хлеба! Мне и на один раз поесть не хватит.

— Садись с нами!

— Добре!

Сел и тот. Полетели.

Летели, летели, глядь — бродит у озера человек, будто что ищет.

— Здорово, дядько!

— Здорово!

— Чего ты тут ходишь?

— Пить, — говорит, — хочется, да вот никак воды не найду.

— Да перед тобой же целое озеро, — чего ж ты не пьешь?

— Эх, да что этой воды! Мне ее и на один глоток не хватит.

— Так садись с нами!

— Добре.

Сел он. Полетели.

Летели, летели, вдруг видят: идет в село мужик и несет мешок соломы.

— Здорово, дядько! Куда ты солому несешь?

— В село, — говорит.

— Вот так-так! Да неужто в селе соломы нету?

— Есть, — говорит, — да не такая!

— А это какая ж?

— Да такая, — говорит, — что какое бы жаркое лето ни было, а разбросай ее — и вмиг откуда ни возьмись мороз и снег будут.

— Садись с нами!

Тот сел, и полетели дальше.

Летели, летели, вдруг видят: идет мужик в лес и вязанку дров за плечами тащит.

— Здорово, дядько!

— Здорово!

— Куда ты дрова несешь?

— В лес.

— Вот так-так! Неужто в лесу дров нету?

— Как нету? Есть, — говорит, — да не такие.

— А это какие ж?

— Там простые, а это такие, что только их разбросать — и враз откуда ни возьмись войско перед тобой явится!

— Садись с нами!

Согласился и этот, сел, и полетели.

Долго ли, коротко ли летели, прилетают к царю на обед. А там посреди двора столы понаставлены, понакрыты, бочки с медом, вином стоят: пей, душа, ешь, душа, чего пожелаешь! А людей, прямо сказать, с полцарства сошлось, старые и малые, паны и богачи и старцы убогие, как на ярмарку. Прилетел дурень с товарищами на том корабле, спустился у царя перед окнами, вышли они из корабля, обедать пошли.

Глянул царь в окно, а там на золотом корабле кто-то прилетел, — и говорит он слуге:

— Ступай да спроси, кто на золотом корабле прилетел?

Пошел слуга, посмотрел, приходит к царю:

— Какое-то, — говорит, — мужичье, оборванцы!

Царь не верит.

— Да как же это, — говорит, — возможно, чтоб мужики да на золотом корабле прилетели! Ты, наверное, плохо расспрашивал.

И пошел сам к людям.

— Кто тут, — спрашивает, — на этом корабле прилетел?

Выступил дурень:

— Я, — говорит, — ваше величество.

Царь как поглядел, что на нем свиточка — латка на латке, а на штанах колени повылезли, так за голову и схватился: «Как же я свою дочь да за такого холопа выдам!»

Что тут делать? И давай ему задачи задавать.

— Ступай, — говорит слуге, — да объяви ему, что хотя он и на корабле прилетел, а если не добудет воды целящей и живящей, пока гости пообедают, то не то что царевны не отдам, а вот меч, а ему голова с плеч!

Слуга и пошел.

А Слухало и подслушал, что царь говорил, и рассказал о том дурню. Сидит дурень на лавке (скамьи такие вокруг столов устроены) и печалится — не ест, не пьет. Увидал это Скороход:

— Почему, — спрашивает, — не ешь?

— Да где уж мне есть! И в рот не лезет.

И рассказал, так, мол, и так:

— Задал мне царь, чтобы я, пока гости отобедают, добыл воды живящей и целящей. А как я ее добуду?

— Не горюй! Я тебе достану!

— Ну, смотри!

Приходит слуга, дает ему царский наказ: а он уже давно знает, как и что.

— Скажи, — говорит, — что принесу!

Вот слуга ушел.

Скороход отвязал ногу от уха да как двинулся, так враз и набрал воды живящей и целящей.

Набрал, утомился. «Пока там, думает, обед, я успею еще вернуться, а сейчас посижу у мельницы да отдохну маленько».

Сел и уснул. Гости уж обед кончают, а его все нету. Сидит дурень ни жив ни мертв.

«Пропал!» — думает.

А Слухало приложил к земле ухо и давай слушать. Слушал, слушал:

— Не горюй, — говорит, — возле мельницы спит, собачий сын!

— Что ж нам теперь делать? — спрашивает дурень. — Как бы его разбудить?

А Стрелок и говорит:

— Не бойся: я разбужу!

И как натянул лук, как выстрелил — стрела прямиком в мельницу ударилась, так щепки и полетели… Проснулся Скороход — поскорей туда! Гости только обед кончают, а он уже воду несет.

Что тут делать царю? Давай другую задачу задавать.

— Ступай, — говорит слуге, — объяви ему: коли съест со своими товарищами за один присест шесть пар волов жареных да столько хлеба, сколько в сорока печах будет напечено, тогда, — говорит, — отдам за него дочь. А не съест, вот мой меч, а ему голова с плеч!

А Слухало и подслушал, да и рассказал о том дурню.

— Что ж мне теперь делать? Я и одного-то хлеба не съем! — говорит дурень и опять загрустил, чуть не плачет.

А Объедало и говорит:

— Не плачь! Я за всех вас поем, да еще и не хватит.

Приходит слуга: так, мол, и так.

— Ладно, — говорит, — пускай дают!

Вот зажарили двенадцать быков, напекли сорок печей хлеба. И как начал есть Объедало — все дочиста поел и еще просит:

— Эх, — говорит, — мало! Хоть бы еще немного дали!

Видит царь, что он такой, опять задачу задает, чтобы сорок сороковых бочек воды залпом выпил да сорок сороковых вина, а не выпьет: «Вот мой меч, а ему голова с плеч!»

Подслушал Слухало, рассказал. Плачет дурень.

— Не плачь! — говорит Опивало. — Я, — говорит, — один выпью, да еще маловато будет.

Вот выкатили им по сорок сороковых бочек воды и вина. И как начал пить Опивало, все дочиста выдул да еще посмеивается:

— Эх, — говорит, — маловато. Еще бы выпил!

Видит царь: ничего с ним не поделаешь, и думает: «Надо его, вражьего сына, со свету сжить, а то он моей дочерью завладеет!» И посылает к дурню слугу:

— Поди объяви, что велел-де царь, чтоб перед венцом в баню сходил.

А другому слуге наказывает пойти и сказать, чтобы баню чугунную натопили: «Уж теперь он, такой-сякой, сжарится!» Натопил истопник баню, так и пышет… самого черта можно зажарить!

Сказали дурню. Вот идет он в баню, а за ним Морозко следом идет с соломой. Только вошли в баню, а там такая жарища, что прямо невозможно! Разбросал Морозко солому — и враз стало так холодно, что дурень еле обмылся, да поскорей на печь, там и заснул, — намерзся-таки здорово! Отворяют утром баню, думают — от него один только пепел остался, а он лежит себе на печи; они его и разбудили.

— Ох, — говорит, — как крепко я спал! — да и вышел из бани.

Доложили царю, так, мол, и так: на печи спал, а в бане так холодно, будто целую зиму не топлено. Крепко опечалился царь: что тут делать? Думал-думал, думал-думал…

— Ну, — говорит, — коль выставит мне к завтраму целый полк войска, уж выдам тогда за него свою дочь, а не выставит: мой меч — ему голова с плеч!

А у самого на уме: «Где уж простому мужику полк войска добыть? Я царь, да и то!..»

Вот и отдал приказ.

А Слухало подслушал, да и рассказал о том дурню. Сидит опять дурень, плачет: «Что мне теперь делать на свете? Где мне столько войска добыть?»

Идет на корабль к товарищам:

— Ой, братцы, выручайте! Не раз из беды выручали и теперь выручите! А не то я пропал!

— Не плачь! — говорит тот, что дрова нес. — Я тебя выручу.

Приходит слуга:

— Наказал, — говорит, — царь, что коль выставишь целый полк войска завтра утром, тогда царевна твоя!

— Ладно, будет сделано! — говорит дурень. — Только скажи царю, коль не отдаст и теперь, то я на него войной пойду и силой царевну возьму.

Вывел товарищ ночью дурня в поле и понес с собою вязанку дров. И давай их в разные стороны раскидывать: что ни кинет — то и человек! И набралось столько войска, что боже ты мой!.. Просыпается наутро царь, слышит: играют. Спрашивает:

— Что это так рано играют?

— Да это, — говорят, — тот свое войско муштрует, что на золотом корабле прилетел.

Видит тогда царь, что ничего не поделаешь, велел позвать его к себе.

Приходит слуга, просит. А дурень сделался такой, что его и не узнать: одежа на нем так и сияет, шапочка казачья, золотая, а сам такой красавец, что боже ты мой! Ведет он свое войско, сам впереди на коне вороном, а за ним старшина.

Подступил ко дворцу.

— Стой! — крикнул.

Войско в ряды построилось — все как один.

Пошел во дворец. Царь его обнимает, целует:

— Садись, зятюшка мой любезный!

Вышла и царевна. Как увидала — так и засмеялась: какой у нее муж пригожий будет!

Вот их поскорей обвенчали да такой пир задали, что аж до самого неба дым взвился… да на облаке и остановился.

И я с того пира шел да как глянул на облако, так и упал. А упал, так и встал. Вы просите сказку сказать, вот я рассказал — ни длинную, ни короткую, а вот так, как от вас до меня. И еще б рассказал, да больше не умею.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыл у одной женщины сын парубок, да все сидел он на печи. Приготовит ему, бывало, мать на весь день горшок киселя да каравай хлеба, он поест себе там и — сидит. Вот надоело ей кормить его своим хлебом, достала она ему удочку и говорит:

— На тебе удочку, ступай налови себе рыбы, а то киселя тебе больше не дам.

Вот и пошел он. Пришел к речке, закинул удочку в речку, а сам опять улегся. Просыпается под вечер, видит — попалась такая большая-пребольшая рыба. Вытащил он ее на берег, а она начала его просить:

— Отпусти меня, я тебе великую службу сослужу!

Он и отпустил ее, а сам домой воротился, забрался на печь и сидит. А мать его спрашивает:

— Ну, что, сынок, поймал что-нибудь?

— Никак рыба не ловится, — говорит, — я взял да и леску порвал.

— Ну, с тем и оставайся, — говорит мать.

Вот сидит он голодный день, сидит и второй — не дает ему мать есть. Сидел-сидел, а потом и вспомнил, что рыба ему сказала: «Я тебе великую службу сослужу!»

И говорит он:

— По хозяйскому дозволению, по рыбьему велению, чтоб был мне горшище-киселище да каравай хлеба!

И вмиг явилось все, что он сказал, перед ним на печи. Наелся он, а потом и говорит:

— Мама, подайте воды попить!

А она ему отвечает:

— Не велик барин, сам встанешь и напьешься.

Он тогда и говорит:

— По хозяйскому дозволению, по рыбьему велению, чтоб стала эта печь возле криницы!

Только сказал — вмиг так оно и сделалось.

Напился он воды и говорит:

— Стань, печь, где была.

Печь стала на прежнее место.

А как ехал он от криницы, проезжала домой и царевна. Увидала, что едет он на печи, и начала над ним смеяться. Он видит, что царевна над ним потешается, и говорит:

— По хозяйскому дозволению, по рыбьему велению, когда царевна домой вернется, чтоб родила дитя!

Приехала царевна домой, а спустя год родила дитя. Царь плачет, царица плачет, — этакой срам на отцову да на материнскую голову. И стали ее допрашивать:

— С кем ты, такая-сякая, зналась, что у тебя дитя?

Она клянется: никого, мол, не знаю и не ведаю.

Вот царь — как тут быть? — совет созывает: сенаторов, советников, советчиков всяких.

— Что будем делать?

Те думали-гадали, советовались-советовались, а потом и отвечают.

— Что ж, — говорят, — царь, делать теперь уже нечего; пускай дитя маленько подрастет, а ты созови тогда к себе всяких людей и выпусти дитя к людям с яблоком: с кем оно заговорит и кому отдаст яблочко, тот, значит, его и отец!

Царь согласился.

Спустя несколько лет устроил царь богатый пир и рассылает по всему свету наказ созвать к нему на пир всех поселян, и евреев, и цыган, и нехристей разных. А тот лежит и слышит, что скликает-де царь людей на пир, да и говорит:

— По хозяйскому дозволению, по рыбьему велению, чтоб явилась эта печь к царю на обед!

Летит печь, и, как догонит кого-нибудь, кто едет в карете, он кричит:

— Эй, сворачивай! — И приходится тому сворачивать.

Приезжает он к царю, а там стоят в ряд коляски, брички, простые телеги: коляски отдельно, брички особо, а простые телеги поодаль стоят. Приехал он и стал со своею печью в ряд с колясками. И вот, когда все уже собрались, дает царь яблочко тому мальчику, что родился от царевны, и пускает его между людьми: кому отдаст он яблоко, а может, с кем и заговорит? А было мальчику так года три. Вот ходит он между колясками, увидел печь, подбегает, говорит ей:

— Здравствуйте, тату, — и бросил ему яблочко на печь.

Увидел царь, что назвал он такого отцом, тотчас велел сделать сундук, на две половины перегороженный, осмолить кругом, чтоб вода не протекала, и велел наготовить на семь лет хлеба и посадить в сундук — в одну половину царевну, а того, кто на печи приехал, в другую — и спустить их в море. Так и сделали — посадили их в сундук, наложили царевне хлеба, а тому ничего не положили и спустили сундук в море. Вот он и поплыл.

Плавают и плавают они по морю: уже шесть лет прожили и за шесть лет друг дружке и слова не молвили. А потом, как не стало уже у нее харчей, она его и окликает:

— Ты живой еще?

— Эге! — говорит.

— Как же ты, — спрашивает, — прожил эти шесть лет, ведь никто тебе и крошки хлеба не дал? У меня вот только три дня, как хлеба не стало, а я уже не знаю, как мне дальше и жить.

А он в ответ:

— А мне хоть лет пятьдесят жить, будет что есть!

Она его и спрашивает:

— А что же ты ешь? Дай и мне того.

— Ладно! — говорит и сразу — По хозяйскому дозволению, по рыбьему велению, чтобы было царевне горшище-киселище и каравай хлеба! — И только он это сказал, как вмиг все и сделалось.

Наелась она, а потом и говорит:

— А не мог бы ты так сделать, чтобы стенку эту убрать, жили бы мы тогда вместе.

— Могу, — говорит.

И только сказал он те слова, вывалилась стенка. Потом она говорит:

— Не мог бы ты так сделать, чтоб сундук пристал к берегу и чтоб мы из него вышли?

Промолвил он тотчас те слова, и вмиг так все и сделалось. А она ему опять:

— Не мог бы ты так сделать, чтоб тут на острове построился большой дом?

И сказал он опять:

— По хозяйскому дозволенью, по рыбьему веленью, чтоб на этом острове построился дом!

Вот и строится дом да так быстро, что вырос за день. И стали они в том доме жить.

Долго ли они там жили, или недолго, она однажды ему и говорит:

— Не мог бы ты так сделать, чтоб мое письмо лежало у моего отца на столе?

— Почему бы не мог? Могу.

Написала она отцу письмо, отдала. А он тотчас: «По хозяйскому дозволенью, по рыбьему веленью, чтобы было это письмо тотчас у царя на столе!» Так оно сразу и сделалось.

Прочитал царь письмо, скликает свое войско, садится в карету и едет к своей дочке. Вот подъехал он к морю, а дальше никак — ни моста, ничего нету. Раскинул он шатер у моря и думает: «Что теперь делать?» А она как раз на ту пору ходила по острову, видит — солдаты по берегу маршируют, и говорит она:

— Приехал мой отец ко мне в гости и стоит у моря; никак на остров не доберется. Не мог бы ты сделать мост с берега да прямо сюда?

— Почему бы не мог? Могу. — И тотчас — По хозяйскому дозволенью, по рыбьему веленью, чтобы был мне мост с берега прямо сюда!

Вдруг откуда и мост взялся! Едет царь по тому мосту, а за ним и все войско следует. Вот приехали они на остров — радуется царевна, пьют, гуляют!

Прогостили там целый месяц. А потом царь и говорит:

— Ну, погостевал я у вас, дети, а теперь ко мне поедем!

Кинулись, глядь, а моста и нету. А он тотчас:

— По хозяйскому дозволенью, по рыбьему веленью, чтобы был мост прямо до самого царского дома! — А моста и нету. Сказал он второй раз, опять нету. Сказал в третий раз — нету моста, да и все.

Перестала его рыба слушаться. Тогда они и говорят:

— Ну, оставайтесь, таточку, с нами. И хотя вы хотели нам зло причинить, да бог вам простит.

Вот царь — нечего делать — и остался, и живут себе да хлеб жуют.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе дед и баба, детей у них не было. Горюет дед, горюет баба:

— Кто ж за нами на старости лет присмотрит, коль детей у нас нету?

Вот баба и просит деда:

— Поезжай, да поезжай, дед, в лес, сруби мне деревцо, сделаем колыбельку, положу я чурочку в колыбельку и буду ее колыхать, будет мне хоть забавушка!

Дед и поехал, срубил деревцо, сделал колыбельку. Положила баба чурочку в колыбельку, качает и песню поет:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Колышет да поет, колышет и поет. Вечером спать улеглись. Утром встают, глядь — а из той чурочки сделался сыночек. Они так обрадовались, что боже ты мой! И назвали того сыночка Телесиком.

Растет сынок, подрастает и такой стал красивый, что ни вздумать ни взгадать, только в сказке рассказать.

Вот подрос он и говорит:

— Сделай мне, тату, золотой челнок, а веслышко серебряное, буду я рыбку ловить да вас кормить!

Вот и сделал дед золотой челночек и серебряное веслышко, спустили на речку, он и поплыл. Вот плавает он по речке, рыбку ловит, деда, бабу кормит; что наловит — отдаст, и опять поплывет. Так и живет на реке. А мать ему есть приносит. Вот она раз и говорит:

— Гляди, сынок, не ошибись, как стану я тебя кликать, плыви к бережку, а если кто чужой, то плыви дальше!

Вот мать сварила ему завтрак, принесла, на берег и кличет:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Услыхал Телесик.

— Это моя матушка мне завтрак принесла!

Плывет. Пристал к бережку, наелся, напился, оттолкнул золотой челнок серебряным веслышком и поплыл дальше рыбку ловить.

А змея и подслушала, как мать Телесика кликала, подошла к берегу и давай кричать толстым голосом:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

А он слышит.

— Нет, это не моей матушки голос.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Челнок и поплыл. А змея стояла-стояла и пошла от берега прочь.

Вот мать Телесика наварила ему обед, принесла к бережку и кличет:

⠀⠀ ⠀⠀

Телесик мой, Телесику! Наварила я кулешику, И с ручками и ножками, Хватит тебя накормить.

⠀⠀ ⠀⠀

Он услыхал.

— Это моя матушка мне обед принесла!

Приплыл он к бережку, наелся, напился, отдал матери рыбку, которую наловил, оттолкнул челнок и опять поплыл.

Приходит змея к берегу и опять толстым голосом:

⠀⠀ ⠀⠀

Телесик мой, Телесику! Наварила я кулешику, И с ручками и ножками, Хватит тебя накормить.

⠀⠀ ⠀⠀

Услыхал он, что это не материн голос, и махнул веслышком:

⠀⠀ ⠀⠀

Плыви, плыви, челночек, дальше! Плыви, плыви, челночек, дальше!

⠀⠀ ⠀⠀

И поплыл челночек вперед.

И вот так который раз: как мать принесет и позовет, он и пристанет к берегу, а как змея зовет — он махнет веслышком, челнок и поплывет дальше.

Видит змея, что ничего не поделает, и пошла к кузнецу:

— Кузнец, кузнец! Скуй мне такой тоненький голосок, как у матери Телесика!

Кузнец и сковал. Подошла она к бережку и начала кликать:

⠀⠀ ⠀⠀

Телесик мой, Телесику! Наварила я кулешику, И с ручками и ножками, Хватит тебя накормить!

⠀⠀ ⠀⠀

Он и подумал, что это мать:

— Это моя матушка мне есть принесла!

Да и подплыл к бережку. А змея выхватила его из челна и понесла к себе домой.

— Оленка, Оленка, отопри!

Оленка открыла, вошла она в хату.

— Оленка, Оленка, истопи-ка печь, да так, чтобы камни разваливались.

Натопила Оленка так, что камни разваливаются.

— Оленка, Оленка, испеки мне Телесика, пока я в гости схожу.

Оленка и говорит:

— Садись, Телесик, на лопату! Я попробую, ты тяжелый или нет.

А он говорит:

— А я не знаю, как садиться.

— Да садись! — говорит Оленка.

Он и положил на лопату голову.

— Да нет же, садись совсем!

Он положил одну руку.

— Вот так? — спрашивает.

— Нет, не так!

Он положил другую руку.

— Так, что ли?

— Да нет же, нет! Садись весь!

— А как же? Так, может? — да и положил ногу.

— Да нет же, — говорит Оленка. — Не так!

— Ну так сама покажи, — говорит Телесик, — а то я не знаю как.

Она только села, а он — за лопату, бросил Оленку в печь и заслонкой прикрыл, а сам запер хату, взобрался на явор, да и сидит. Вот прилетает змея.

— Оленка, Оленка, отвори!

Молчит Оленка.

— Оленка, Оленка, отвори!

Не слышно Оленки.

— Вот чертова Оленка, уже убежала с хлопцами играть.

Змея сама открыла хату. Открыла змея заслонку, вынула из печи и ест, — думает, что это Телесик. Наелась досыта, вышла на двор и катается по траве.

— Покатаюсь, поваляюсь, Телесикова мясца наевшись.

А Телесик с явора:

— Покатайся, поваляйся, Оленкиного мясца наевшись!

Она слушает. И опять:

— Покатаюсь, поваляюсь, Телесикова мясца наевшись!

А он снова:

— Покатайся, поваляйся, Оленкиного мясца наевшись.

Она смотрит и увидела Телесика. Кинулась к явору, начала его грызть. Грызла, грызла, все зубы поломала, а перегрызть никак не может. Кинулась к кузнецу:

— Кузнец, кузнец, скуй мне такие зубы, чтобы явор перегрызть и Телесика съесть!

Кузнец и сковал. Как начала она опять… Вот-вот уже перегрызет. И вдруг летит стадо гусей. Телесик их и просит:

⠀⠀ ⠀⠀

Гуси-гуси, гусенята! Возьмите меня на крылята> Понесите меня к батюшке, А у батюшки поесть, и попить, И хорошо походить!

⠀⠀ ⠀⠀

А гуси в ответ:

— Пускай тебя средние возьмут!

А змея грызет-грызет. Телесик сидит да плачет. Вдруг опять летит стадо гусей. Телесик и просит:

⠀⠀ ⠀⠀

Гуси — гуси, гусенята! Возьмите меня на крылята, Понесите меня к батюшке, А у батюшки поесть, и попить, И хорошо походить!

⠀⠀ ⠀⠀

А те ему говорят:

— Пускай тебя задние возьмут!

Телесик опять плачет. А явор так и трещит. Змея уже устала, пошла напилась воды и опять грызет. Вдруг летит еще стадо гусей. А Телесик обрадовался и просит:

⠀⠀ ⠀⠀

Гуси — гуси, гусенята! Возьмите меня на крылята, Понесите меня к батюшке, А у батюшки поесть, и попить, И хорошо походить!

⠀⠀ ⠀⠀

— Пускай тебя последний возьмет! — да и полетели. Телесик думает: «Пропал я теперь навек», да так горько плачет, весь слезами обливается, а змея вот-вот явор повалит. Вдруг летит себе один-одинешенек гусенок, отстал, еле летит. Телесик к нему:

⠀⠀ ⠀⠀

Гусёк, гусёк, гусенятко! Возьми меня на крылятко, Понеси ты к батюшке, А у батюшки и поесть, попить, Хорошо походить! Он и говорит:

⠀⠀ ⠀⠀

— Садись.

Телесик сел. Вот принес гусенок Телесика к батюшке и посадил его на завалинке, а сам полетел.

Вот сидит Телесик на завалинке. А баба напекла пирожков, вынимает из печки и говорит:

— Этот пирожок тебе, дед, а этот пирожок мне!

А Телесик со двора:

— А мне?

Вынимает она опять пирожки и:

— Это тебе пирожок, дедуся, а это мне!

А Телесик опять:

— А мне?

Они удивляются.

— Ты не знаешь, дед, кто это будто кричит: «А мне»?

— Нет, — говорит, — не знаю.

— Да наверное, дед, мне послышалось. — И опять пирожки из печи вынимает:

— Это вот тебе пирожок, дедуся, а это мне!

А Телесик сидит на завалинке.

— А мне? — спрашивает.

Выглянул дед в окошко — а это Телесик! Выбежали они, схватили его, внесли в хату да так радуются. Накормила его мать, напоила, голову ему помыла, в голове поискала и чистую рубашечку дала.

Вот и живут, хлеб жуют, постолом добро носят, коромыслом воду возят, и я там была, мед-вино пила, по бороде текло, а в рот не попало.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе царь, и был у него сын Иван. Вот выехал раз Иван-царевич на охоту. Заехал в дремучий лес и стал на коне разъезжать. Смотрит — летит пташка с золотыми крылышками. Только он собрался выстрелить, вдруг сзади него как зашелестит что-то. Он оглянулся, видит — бежит Железный волк и говорит:

— Давненько я по лесу гуляю, а царевича ни разу не видывал, уж теперь наемся царского мяса!

— Не ешь меня, — молвит царевич, — лучше возьми с меня все, что хочешь.

— Ну, — говорит волк, — тогда я тебя съем, как будешь жениться.

Долго Иван-царевич не женился, а потом отец и говорит:

— Женись, сын, пора уже.

— Нет, — отвечает царевич, — не хочу: как ездил я на охоту, сказал волк, что съест меня, когда буду жениться.

А отец и говорит ему:

— Ты не бойся, у меня войска достаточно, оно волка застрелит.

Вот и поехали они в другое царство сватать царевну. Засватали царевну, пошли в церковь, повенчались, а потом забрали царевну и приехали домой свадьбу справлять.

Велел царь войску окружить кругом дом, а молодых за стол усадили и начали горилку пить. Выпили по чарке, и только заиграли музыканты, а молодые начали танцевать, вдруг слышат — кричит войско:

— Волк бежит! Волк бежит!

Стал подбегать Железный волк к дому, а солдаты и давай в него стрелять. Стреляли, стреляли — ничего не поделают — бежит напролом и кусается. Видит царевич, что волк подбегает к окошку, скоро будет в доме, и кричит:

— Седлайте мне быстрого коня!

Солдаты оседлали. Сел Иван-царевич на коня и полетел на нем, как птица, а волк за ним. Мчится царевич степями, видит — стоит хата на курьей ножке. Вбежал царевич в хату, а там ведьма сидит с тремя дочками. Поздоровался царевич, а ведьма его и спрашивает:

— Чего сюда забрался, по доброй воле иль по неволе?

— Нет, — говорит царевич, — я казак не без доли, зашел сюда по неволе.

А ведьма спрашивает царевича:

— По какой же такой неволе?

— Да вот Железный волк хочет меня съесть.

А ведьма и говорит:

— Коль женишься на моей старшей дочке, тогда я волка съем.

Пообещался царевич взять ведьмину дочку замуж. Бежит волк да прямо в хату и вскочил. Ведьма тут же дала ему поесть, уселся волк за стол и говорит:

— Фу-фу, русской костью смердит.

Ведьма и спрашивает волка:

— Ты небось русского царевича съел?

— Нет, — говорит, — убежал.

— Ну, коль не станешь его есть, будет он нам зятем. (А была ведьма женой Железного волка.)

— Коли так, то так, — говорит волк, — все одно никакой бес в женихи не попадается.

Впустили царевича в дом, а волк и говорит:

— Коль удалось тебе убежать, будешь теперь жить с моей дочкой.

Стал царевич жить с его дочкою. Да заметили они, что царевич не сильно любит ведьмину дочку, и меж собою советуются, как бы его извести. Прикинулась ведьмина дочка больной, и посылают они его в лес за живящей и целящей водою. Пришел царевич к коню и плачет.

— Уж теперь, — говорит, — я пропал.

А конь говорит:

— Садись, поедем.

Едут лесом, глядь — лежат воронята; хотел царевич их забрать, а старая ворона летит и кричит:

— Кра-кра, слыхом слыхать, царевича воочью видать.

А потом спрашивает:

— По доброй воле иль по неволе пожаловал?

Отвечает царевич:

— Я казак не без доли, зашел сюда по неволе.

Ворона и говорит:

— Что хочешь забирай, да только моих воронят не трогай.

Говорит царевич:

— Я от тебя ничего не хочу, только достань мне живящей и целящей воды.

— Ладно, достану, я эту воду сама и стерегу.

Полетела ворона к мелкой пташке, велела достать воды и наказывает ей:

— Как влетишь в колодец и наберешь воды, то вверх не лети, а лети в сторону.

Вот набрала пташка воды и в сторону полетела. Залетела она далеко-далеко, а ворона и кричит на весь лес:

— Кра-кра-кра!

А стерегли воду змеи, услыхали, будто ворона говорит: «Крал, крал», вскочили с места и пустили из себя огонь. Видят, что вора не зажгли, и говорят вороне:

— Ты врешь, воду никто не крал!

А пташка уже к Ивану-царевичу долетела и отдала ему воду. Сел царевич на коня и поехал. Едет, глядит — хата стоит и сидит в хате дед. Царевич вошел в хату и говорит:

— Здорово, дед!

— Здорово, Иван-царевич!

— По доброй воле иль по неволе пожаловал? — спрашивает дед.

— Я казак не без доли, зашел сюда по неволе, — отвечает царевич.

Рассказал Иван-царевич деду, где бывал, что видал и куда теперь едет.

А у деда как раз тогда баба померла, и хотел он ее уже хоронить, а царевич и покропил бабу живящей и целящей водой. Она и ожила. Дает тогда дед царевичу платочек и научает, как волка истребить.

— Как приедешь, — говорит, — домой, то накинь волку на шею платочек, вот железо с него и спадет и станет он змеем с двенадцатью головами, тогда руби с правого боку, и враз шесть голов отпадет, а потом с левого боку руби, и остальные шесть голов срубишь.

Стал выходить царевич из хаты, и дал ему дед еще и рушничок:

— Возьми, — говорит, — этот рушничок, и как истребишь Железного волка и от ведьминой хаты отъедешь, то вернись назад, махни рушничком и сделайся котиком, потом вбежишь в хату и подслушаешь, что станут они говорить, чтоб тебя извести; а когда захочешь сделаться опять человеком, то выбеги на двор, махни рушничком — и станешь человеком.

Приехал царевич и дает воду. Стал волк брать, а он и накинул тут волку на шею платочек; поспадало с волка железо, и сделался он страшилищем-змеем о двенадцати головах. Царевич рубанул его с правого боку, так шесть голов и отлетело. Повернул он саблю, да с левого боку — остальные шесть голов так и отлетели. Повырезал он тогда языки, голову сжег, а прах змея по ветру развеял. Управился со змеем, помолился богу, оседлал коня и домой поехал. Выехал в степь и вспомнил, что ему дед приказывал. Вернулся он, коня привязал к дубу, а сам пошел к хате, махнул рушничком, обернулся котиком, вбежал в сени и кричит: «Мяу-мяу!»

Старая ведьма и говорит дочкам:

— Впустите котика в хату, а то вот проклятый царевич нашего хозяина убил, пожалуй и котика убьет.

Впустили котика в хату. Уселись втроем на печи и советуются, как бы это царевича извести. И говорит старшая дочка:

— Я пойду в степь и обернусь криницей, вот он напьется воды и сдохнет.

Средняя говорит:

— А я пойду да сделаюсь золотою яблоней, сорвет он золотое яблочко, съест, да и сдохнет.

Младшая говорит:

— Пойду я, сделаюсь горницей, и будет в горнице много яств и напитков, войдет он, наестся, напьется и лопнет.

Выслушал котик все, что они говорили, вышел на двор, махнул рушничком, стал человеком и пошел к коню; сел на коня и едет. Долго он ехал, и захотелось ему попить. Видит — криница, он слез с коня и хотел напиться, а конь ему молвит:

— Не пей, а то умрешь.

Подошел он к кринице, ударил по ней саблею накрест, а из нее кровь так и потекла. Поехал дальше. Видит — стоит яблоня, а на ней золотые яблочки. Подъехал он к ней, ударил по ней саблею накрест, а с нее кровь так и побежала. Едет он дальше, видит — стоит горница, а в той горнице всюду разные кушанья да напитки. Слез он с коня, вошел в горницу, ударил накрест саблею по стенам, а с них кровь так и зажурчала. Сел тогда Иван царевич на коня и айда домой. Приехал домой, вошел в дом, а ему все так рады, так рады. Уселись вокруг него — жена его, отец с матерью, и начал он им все свои похожденья да истории рассказывать. И живут они теперь с молодою женой да царствуют.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

тояла среди лесочка хатка. Жили там муж с женой, детей у них не было. Вот и пошли они на богомолье просить бога, чтобы послал им дитя. И дал им бог дочку. Подрастает она. А царевич приехал в ту пору на охоту, посылает своего слугу:

— Зайди, пожалуйста, в хату, попроси веды.

Пришел слуга просить воды, видит — дитя плачет, а жемчуг так из глаз у него и катится. Мать дитя позабавила; засмеялось оно — вдруг всякие цветы зацветают. Вышел слуга и говорит:

— Видел я там, царевич, дитя, как заплачет оно — жемчуг из глаз катится, а как засмеется — разные цветы расцветают.

Вошел тогда царевич в хату и нарочно дразнит дитя, чтобы заплакало. Плачет, а жемчуг так и катится. Просит он мать, чтобы позабавила. И как засмеется оно, видит царевич, что разные цветы зацветают.

Вот растет девочка, а царевич все туда заезжает, как на охоту едет. Выросла она. А царевич и говорит:

— Отдай, дед, за меня дочку.

А она уже и рушники^[22] «орлами» вышивает.

А царь говорит:

— Как же тебе, сын, мужичку брать!

Взял тогда царевич рушник, что она вышила, привез его отцу, царь так руками и всплеснул.

— Ну что ж? Женись, — говорит, — сынок, женись.

Вот он и женился. Везет ее домой, а с ним баба была, а у бабы дочка. Едучи, царевич встал, хотел что-то застрелить, а баба поснимала в это время с невесты все, выколола ей глаза, столкнула ее в яму, а дочку в ее одежу нарядила; вот царевич и повез ее вместо той, — не узнал.

А возле ямы много чернобыльнику росло; пришел какой-то дед собирать чернобыльник, видит — девка в ямке сидит, а перед ней вот такая куча жемчуга, — она, сидючи, наплакала, а глаз у ней нету.

— Возьми, — говорит, — меня, дедушка, и это монисточко забери.

Вот дед взял ее, и монисточко забрал, домой ее привел. У деда детей не было, а баба была. Вот дивчина и говорит:

— Положи, дедушка, это монисточко в торбу, отнеси его в город и продай; а как встретит тебя какая-нибудь баба, ты ей не продавай, а скажи: «Променяй на то, что у тебя есть».

Вот понес он, встречает какую-то бабу. Баба говорит:

— Продай монисто!

— Купи.

— А что за него?

— Давай то, что у тебя есть.

Вот она и дала ему один глаз. Тогда дивчина с одним глазом начала вышивать рушник.

Опять понес дед монисто.

А баба опять:

— Продай, дед, монисто.

— Купи.

— А что за него?

— Давай то, что у тебя есть.

Она и второй глаз отдала.

Тогда дивчина стала еще лучше вышивать.

Дед и говорит:

— А у царя пир будет.

А дивчина ему:

— Ступай, дед, на пир, возьми с собой кувшинчик, вот и мне ушицы принесешь.

Да и повязала рушник своего шитья деду на шею.

Увидал царевич у деда на шее рушник:

— Откуда ты, дед?

— Да я, царевич, с хутора. Там живет со мной дивчина, так дай и ей, будь милостив, чего-нибудь в этот кувшинчик.

— А рушник ты где, дед, взял?

— Да я в яме девку нашел, вот она и вышивает.

А царевич уже по вышивке ее узнал. И велел тотчас запрягать возок. Приехал, узнал ее:

— Это она, она самая.

А бабину дочку послал свиней пасти.

Вот и сказка вся. Живут они, хлеб жуют, и постолом добро возят.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

днажды шла женщина с ребенком на базар, скажем, так вот как в Житомир из Левкова ходят, и несла в корзинке дитя. Идет с базара, видит — прыгает перед ней красивая птичка. Поставила она корзинку с ребенком, а сама за птичкою побежала, хотела ее поймать, чтобы дитя позабавить. Отбежала от корзины гона три.

А птичка взлетела на дерево и говорит:

— Оглянись, женщина, где твое дитятко?

Та оглянулась, видит — нет дитяти, вернулась его искать. Искала-искала — не нашла. Потом заплакала и говорит:

— Бог дал, бог и взял! — да и пошла домой.

А жил в лесу дед — волшебник, который все знал, что на свете делается, поглядел он в свои волшебные книги и узнал, что сидит на такой-то дороге дитя в корзинке. Он пошел, взял его, принес к себе домой, нанял ему мамку, вырастил его и назвал его «Иван Найда».

Как исполнилось мальчику пятнадцать лет, стал он на охоту проситься; вышел, видит — большое болото, начал осматриваться — нет ли где какой дичи, а тут — летят три уточки. Он собрался их бить, глядь — спустились они вниз, сбросили с себя крылышки и обернулись девушками. Старшие красивые, а младшею нельзя и налюбоваться! Только он заметил, что они в воду полезли, схватил платье — и айда домой!

Вылезли они из воды, начали одеваться, а одна видит — нету ее платья и говорит:

— Это Найда украл, я уже знаю!

И кинулась за ним в погоню! Догнала, подошла; просила-просила — никак не отдает.

Рассердилась она на него, рванула свое белье и как ударит его по лицу. А он явором стал, да таким высоким, кучерявым, широким. А дед ждал-ждал — нету его. Посмотрел в свои книги:

— Э-э, вот оно где Найда! — Топор на плечи и пошел к нему. (Он уже знал, что тот явором сделался, и узнал, в каком он месте стоит.)

— Э-эх, — говорит, — и явор-то ты красивый: а ежели срубить, выйдет хорошая основа на хату. — Потом говорит: — А не ты ли это, сынок?

И стал перед ним Найда, как и был прежде.

— Я, — говорит, — тату!

— Вишь, — говорит, — я ж тебе, сынок, говорил: не трогай никого. — И привел его домой.

На другой день снова просится Найда на охоту, а дед не пускает:

— Да куда ты пойдешь, еще кого-нибудь затронешь?

— Нет, тату, пойду, без нее не могу жить, сильно мне она понравилась.

— Ну, сынок, раз ты так хочешь, то ступай, — и отпустил его. — Как подойдешь ты к озеру, сядь там под самый маленький ракитовый кустик; они прилетят, будут тебя искать. А когда они разденутся и будут в воду входить, ты хватай платье и беги во весь дух! Ежели она тебя по дороге нагонит, то пропал ты тогда; а если добежишь хотя бы до порога, то я поймаю вас обоих, когда она на тебя накинется, я буду за хатой дрова рубить.

Сел Найда под ракитовым кустиком, они прилетели, искали его — не нашли. Сбросили платья, полезли в воду. А он хвать за платье, за крылышки — и бегом!..

Купались они, купались, глядь — тех платья есть, а той нету. Она и говорит:

— Это опять Найда украл! — И опять за ним в погоню. Вот догоняет она его — ему уже и недалече до своей хаты — и просит его. Он сильно разгневался и упал как раз на пороге — она на него и накинулась. А дед вышел из-за дому, поймал их и поднял обоих.

— Ну, теперь, — говорит, — будешь его женою, а он тебе мужем!

Обвенчались они, справили свадьбу и живут у деда.

Спустя несколько лет дед и говорит:

— Ну, Иван Найда, езжай теперь к своей матери.

— Куда ж мне ехать — я не знаю, где я родился, где же мне ее искать?

Дал им дед пару коней, запряг в коляску и говорит:

— Помни: как минуешь две деревни и будешь въезжать в третью, то скажи первой женщине, которую встретишь: «Здравствуй, мама!» А она тебя спросит: «Какая ж я тебе мать?» А ты скажи ей: «А ты разве не помнишь, как на базар ходила да на дороге в корзине меня бросимши потеряла?» Она вспомнит тебя, но не узнает. И будет жена с тобой до той поры, пока кто-нибудь у нее крыльев не украдет, а ты их прицепи у себя подмышкой.

Поехали они с женою. Въезжают в третью деревню, и вправду идет навстречу им женщина — за водой вышла. Он ей и говорит:

— Здравствуй, мама!

Та стала и глаза вытаращила:

— Какая я тебе мать?

Тот и рассказал. Вернулась она с ними, больно уж обрадовалась. А потом, как бывало, уйдет сын куда, мать на невестку все смотрит, глаз с нее не сводит. Очень уж была она красивая.

Выехал раз Найда на охоту, а невестка и говорит:

— Чего вы, мама, все на меня смотрите?

— Да я, — говорит, — никак на тебя не нагляжусь, такая ты красавица!

А она говорит:

— Ох, мама, как надела бы на себя крылышки, стала бы еще краше. Они, мои крылышки, у Ивана слева подмышкой.

Вот приехал он с охоты; подходит время к ночи, стали ложиться спать, а мать все норовит, как бы это у него крылья отобрать, — хочет поглядеть, какая она будет в крыльях. Легли спать, а мать подкралась и отцепила у него, сонного, крылья.

Утром встали, а он и не заметил, что крыльев-то нету. Позавтракал и поехал на охоту.

Дала мать крылья невестке, та нацепила их на себя и выпорхнула в окошко! Да и села на гребне крыши.

Мать стоит, смотрит: «Что за наважденье такое? Только дала ей крылья, а она и улетела?!»

Выбежала мать на двор и все смотрит на невестку. А та и говорит:

— Мама, пускай меня Иван нигде не ищет, а пускай, — говорит, — найдет Воловью гору-Шелковую траву… — да и полетела.

Приехал Иван Найда с охоты и к жене, а жены-то и нету!.. Спрашивает у матери, а та говорит:

— Дала я ей крылья, а она у тебя то ли сатана, или что?.. Взяла да и улетела!..

— Эх, — говорит, — не была ты матерью и не будешь!..

А мать говорит:

— Когда твоя жена улетала, то сказала, чтоб ты ее нигде не искал, а искал бы Воловью гору-Шелковую траву, только там ее и найдешь.

Взял он себе хлеба на дорогу и пошел. Идет и идет, видит — лес дремучий, на опушке — хатка; смотрит — в хатке огонек мерцает. Заходит в хатку, а там одна только старушка. Он и говорит:

— Здравствуй, старушка!

— Здравствуй, Найда, — отвечает та. — Куда, — спрашивает, — идешь?

— Иду искать Воловью гору-Шелковую траву.

А она:

— Эх, и много я по свету полетала, да не знаю, где эта Воловья гора-Шелковая трава. Ступай, — говорит, — там среди лесу живет моя сестра помладше, может она знает.

И оставляет она его ночевать. Он ночевать не остался, а пошел.

Все идет да идет, видит — в лесу хатка, огонек мерцает. Заходит он, видит — там старуха сидит.

— Здравствуй, старушка!

— Здравствуй, — говорит, — Иван Найда. Куда идешь, Иван Найда?

— Иду искать Воловью гору-Шелковую траву.

— Эх, — говорит, — много я по свету полетала, но Воловьей горы-Шелковой травы не знаю, иди-ка ты дальше — там живет наша самая меньшая сестра: уж если она не скажет, то никто тебе не скажет.

Он ночевать не стал и пошел.

А лес такой густой — деревья разрослись и перепутались, ему и не видать: день ли теперь, или ночь. Ничего не видно!

Лезет рак и говорит:

— Здравствуй, Иван Найда!

Тот удивляется, что оно такое: где ни покажется что живое, всякое Найду знает?

Рак и говорит ему:

— Не сердись, Иван Найда, я тебя в беде выручу, — и дал ему свисточек.

— Возьми, — говорит, — ежели туго тебе придется, свистни в него.

Идет он дальше, встречает борзую, а та говорит:

— Здравствуй, Иван Найда!

— Здравствуй, борзая!

Дала ему борзая волосинку.

— На тебе, Иван Найда, коль плохо тебе придется, ты ее прижги.

Идет дальше, встречает волка, говорит ему волк:

— Здравствуй, Иван Найда, куда ты идешь?

— Иду искать Воловью гору-Шелковую траву.

— Ну, коль трудно тебе придется, свистни в свисточек, который дал тебе рак, я мигом явлюсь.

Пошел Иван Найда, видит — на опушке хатка виднеется. Заходит он в хатку, поздоровался со старушкою.

— Ну, Иван Найда, коль попасешь мне, — говорит, — три ночи трех кобылиц, дам я тебе такого коня, который вынесет тебя на ту гору, а не попасешь, я тебе голову отрублю. Вон висят у меня тридцать четыре головы тех, которые брались пасти, да не выпасли, а твоя тридцать пятая будет.

Испекла она ему пирожочек, снаряжает его на пастбище, а кошечка все ходит за ним, мяукает. Отломил он кусочек пирожка и дал кошечке. Взяла кошечка и говорит ему:

— Э, да это такой пирожок, что ты лучше его закинь, а то как съешь, так на двое суток и заснешь и будешь спать без просыпу.

Отдал он пирожок кошечке.

Кошечка съела и спать улеглась, а Найда погнал кобылиц пастись. Пас он всю ночь, глядел, глядел, а перед рассветом разбежались они, нет возле него ни одной. Вспомнил он про борзую, прижег волосинку — является к нему борзая, спрашивает:

— Зачем звал меня, Иван Найда?

Тот рассказал.

— Ну, смотри, как будешь гнать кобылиц, то лови переднюю, а не поймаешь — пропало твое дело.

Кликнула борзая свору собак, — и как начали всюду искать! Согнали кобылиц. А Найда стоит, переднюю дожидает. Ухватил ее за гриву и едет домой. Приезжает домой, а волшебница начала бить кобылиц за то, что они от него не спрятались.

Погнал он на другую ночь, глядел, глядел — перед рассветом разбежались они, ни одной нету. Как их загнать? Смекнул. Засвистел в свисток. Является волк.

— Чего тебе надо?

Рассказал Найда про свое горе.

Созвал волк всех волков и сказал, чтоб Найда ловил переднюю кобылу. Согнали. Он поймал, едет домой. А волшебница поймала кобылиц, да как начала их бить!.. И сказала им, чтоб на третью ночь они разбежались и спрятались в море, обернулись бы рыбами.

Пошел он на третью ночь пасти… Глядел, глядел, а они как кинутся (норовят хоть бы на третью ночь спрятаться, а не то беда будет!). Обернулись они рыбами и бросились в море.

Он видит, что беда, и засвистел в свисточек. Является к нему рак.

— Эх, — говорит, — братец, выручи, а то как не выпасу эту ночь кобылиц, отрубит мне волшебница голову!

Вот рак и полез назад в море. Созвал всех морских чудищ — морских свиней, котов морских — и приказывает:

— Лезьте, где какую рыбу увидите — кусайте ее, выгоняйте!

Кинулись они всюду, раки щиплют, а морские коты хвостами режут!

А Найда над морем стоит; поймал переднюю, сел на нее, едет домой, а она и говорит:

— Гляди, Иван Найда, как будет тебе волшебница давать какую-нибудь из нас, ты не бери, а скажи: «Дайте мне того жеребеночка, что у вас в конюшне, на котором шерсти нету…» И есть у нашей хозяйки под изголовьем сапоги-иноходцы и шапка-невидимка, такая, что тебя никто в ней не увидит.

Приехал. Она видит, что надо обещание выполнить, и говорит:

— Выбирай себе, какую хочешь!

А он говорит:

— Я ничего не хочу, дайте мне жеребеночка на конюшне, на котором и шерсти-то нету — такого паршивого.

Долго та не соглашалась, а потом отдала. Вскочил Иван Найда в хату, выхватил у нее из-под подушки сапоги-иноходцы и шапку-невидимку! Не успел Найда и оглянуться, стал конь такой, что кругом засияло.

Спрашивает конь:

— Как же тебя, Иван Найда, нести, повыше дерева или пониже?

— Неси повыше дерева.

Долетают они к Воловьей горе-Шелковой траве, глядь — а на горе дворец такой, что и сказать невозможно!

Слез Найда с коня, пустил его травушки пощипать, а сам пошел во дворец. Смотрит, кругом дворца львы на цепях, один от другого на четверть привязаны и зубами щелкают, никого не подпускают. Тут вспомнил Иван Найда про сапоги-иноходцы и шапку-невидимку и подумал: «Авось проскочу — может, жену увижу, а не проскочу — съедят меня львы».

Надел сапоги и шапку — так проскочил, что и не заметили. Вошел в комнаты, видит — она перед зеркалом причесывается. Он ее и окликнул. Она услыхала его голос, обернулась, а не видит его.

— Эх, — говорит, — отзовись, Иван Найда, больно я по тебе соскучилась.

Он снял шапку. Увидела она его, обняла за шею, поцеловала.

И живут они, поживают, хлеба и до сей поры не покупают.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

де-то было в некотором царстве, поспорил раз Змей с царем. Поспорил, да и украл с неба солнце, и месяц, и все звезды и спрятал у себя в подземном царстве. Вот горюет царь, что нигде не найдет такого богатыря, чтоб все назад у Змея отвоевал.

А жил в том царстве человек Костын, было у него трое сыновей, и все богатырского склада. Вот раз царь и посылает своих слуг:

— Ступайте, — говорит, — позовите мне младшего Костынина сына.

Тот приходит.

— Что, — говорит, — можешь мне отвоевать у Змея солнце и все, что было на небе?

— Нет, — говорит, — не могу, спросите среднего брата. Позвали и того.

— Нет, — говорит, — и я не могу, может старший брат сможет..

Кликнули старшего.

— Я, — говорит, — могу, только нужны нам три коня богатырских; пригоните три табуна, может и найдутся.

Вот пригнали ему три табуна, и на какого коня ни положит он руку, конь со всех четырех и валится. Глядь — ковыляет на трех ногах да с одним крылом худющая кляча. Положил он на нее руку — только на колени упала.

— Ну, — говорит, — эта будет младшему брату. Гоните еще три табуна.

Пригнали еще три табуна, он всех их повалил наземь и только самую заднюю с двумя ногами да с двумя крыльями отобрал.

— Эта, — говорит, — среднему брату будет. Гоните еще три табуна.

Пригнали еще, он и тех забраковал, выбрал себе самую поганую, одноногую да с четырьмя крыльями. И только он выбрал, а кони у него и просятся:

— Пусти нас, Костынин сын, на три зари в чистом поле свежей травы поесть.

Он пустил, а через три зари поправились они, вошли в тело, стали кони хоть куда.

Вот выехали они на курган и стали из лука стрелять: куда чья стрела упадет, тому туда и ехать. Только стрелы пустили, попрощались, да и двинулись их искать. Ехали-ехали, подъезжают к Змееву дворцу, глядь — а там младшего брата стрелка лежит. Вошли они во дворец, а там всякие пития да яства. Закусили они, отдохнули; черед идти самому младшему на караул, тот отказывается. Костынин сын и говорит:

— Вот вам, братцы, рукавички и плеточка, смотрите, как будет с них мыло падать, пускайте их, а если кровь, то и сами бегите и коня пускайте.

А были это такие рукавички, что сами хватают, сами и рвут, а плеточка сама и сечет, сама и режет.

Сказал, а сам пошел, да и сел под мостком. Вдруг о полночь стучит-громыхает, едет Змей с тремя головами. Въехал на мост, конь споткнулся.

— Ты чего, собачье мясо, спотыкаешься?

— Как же мне не спотыкаться, если под мостом Костынин сын сидит.

— Пускай сначала у мужика пять лет свиней попасет, тогда ворон сюда его кости и занесет.

— Брешешь! Добрый молодец и сам пришел!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Стали они биться, не дал ему Костынин сын и оглянуться, разбил вдребезги, языки повырезал и в карман спрятал. Входит во дворец, видит — братья спят; он разбудил их, посмотрел на рукавички и плеточку — сухие; ничего им не сказал, и поехали они искать стрелу второго брата.

Вот подъехали ко второму дворцу, нашли стрелу среднего брата, да и вошли во дворец, а там пития да кушанья еще лучше. Закусили, отдохнули. Черед среднему в караул идти. Он отказывается.

— Ну, тогда, — говорит Костынин сын, — я пойду.

Опять наказывает им, как и тот раз:

— Только, — говорит, — смотрите не проспите! Как будет мыло с рукавичек падать, скорей пускайте и их и коня, а если кровь, то и сами бегите.

Сказал, пошел под мосток, да и уселся. И вот о полночь стучит-громыхает, едет Змей с шестью головами, въехал на мост, а конь и споткнулся.

— Стой, — говорит, — собачье мясо, не спотыкайся!

— Как же мне не спотыкаться, если под мостком Костынин сын сидит.

— Пусть хоть и десять лет у мужика свиней пасет, и тогда ворон его костей сюда не занесет.

— Брешешь! Добрый молодец и сам пришел.

И как начали они биться, как начали биться!.. Уже с рукавичек и плеточки мыло так и падает, так и падает, а братья всё спят. Кое-как Змея побил, языки поотрезал, спрятал и пошел к ним. Сразу их разбудил.

— Так-то, — говорит, — вы меня стережете?

Ну, погуляли там еще маленько, да и поехали теперь за его стрелкой.

Подъезжают к третьему дворцу, а его стрела как упала, так половину дворца там и снесла. Вошли они во дворец, подкрепились.

— Теперь, — говорит, — елико возможно, не спите, и как станет кровь с рукавичек капать, бегите скорей ко мне! — сказал это и пошел, да и сел под мостком. Вот о полночь стучит-громыхает, едет Змей двенадцатиглавый. Въехал на мост, а конь и споткнулся.

— Стой, — говорит, — собачье мясо, не спотыкайся!

— Как же мне не спотыкаться, если под мостком Костынин сын сидит.

— Пусть хоть пятнадцать лет у мужика свиней пасет, то и тогда ворон его костей сюда не занесет.

— Нет, — говорит, — брешешь! Добрый молодец и сам явился.

И как начали они биться, как начали биться, то мыло с рукавичек падало, а то уже кровь бежит, а конь в стойле бьется, аж двор разваливается. Вот как услышали братья, проснулись, бросили все, а сами на коней — и к нему. И как прибежали, рвут рукавички, плеточка сечет, а конь так и ярится. Разбили в пух и прах и этого Змея, сожгли и пепел по ветру пустили, так что от него ничего и не осталось.

Потом пошли в подземное царство, достали там праведное солнце, месяц и звезды, радугу, да и выпустили их, а сами на коней и домой поехали. Только, может, полдороги проехали, а Костынин сын и говорит, что забыл-де свои рукавички и плеточку. «Жаль, говорит, что такое добро да такой погани достанется». Обернулся он ястребом и назад полетел. А после тех Змеев остались жены и дети. Как прилетел он туда, обернулся котиком и играет себе под окном, а дети увидели и говорят матери:

— Какой, — говорят, — красивый котик, возьмем его.

— Нет, погодите, это, может, наш ворог; дадим ему кусочек хлеба с медком, а другой с нашей отравою: как станет он есть хлеб с отравою, значит это наш приятель, а как с медом, то враг. — Кинули, а он мигом к кусочку с отравою, покатал, покатал его, да и загреб.

— Это, — говорят, — наш дружок, — и взяли его.

Вечером слетелись они все и советуются, как б им Костыниных сыновей погубить. А у наистаршего Змея осталась жена и три дочки.

— Ты, — обращается мать к старшей дочери, — перебеги им дорогу и обернись кроватью: они захотят отдохнуть, и какой из них ляжет, так кровью и зальется, а ты, — учит другую, — обернись по дороге криницей: только они напьются, тотчас и лопнут; а ты, — говорит третьей, — обернись яблоней: только по яблочку съедят, так их и разорвет.

А он все слушает и как выслушал, то к рукавичкам и плеточке, забавляется ими. Увидели они и говорят:

— Бросьте их: это такого-сякого, что нашего отца съел.

Выбросили, а он обернулся опять ястребом, забрал все, а там скоро и братьев нагнал.

Едут и едут, видят — пышная кровать стоит, над ней полог, а рядом травка зеленая. Кинулись братья к ней, а он их опередил и как рубанет по кровати, так она кровью и залилась. Поехали дальше, смотрят — яблоня красуется, яблочки сами так и падают. — Он снова опередил братьев, как рубанет ее, она так кровью и залилась. Отъехали еще немного, видят — криничка, да такая хорошая, а у них, может, уже сколько дней и росинки во рту не было, вот кинулись они к ней, а Костынин сын опять опередил их и как рубанет ее, так кровью она и подплыла.

Как услышала старая Змеиха, что дочки ее пропали, и в погоню за ними: одной губой достает до самого неба, а другою аж под землю, да так и летит за ними. Вот младший брат припал к земле ухом и говорит:

— Ой, братцы, гонится за нами старая Змея, скоро уже догонит и проглотит!

— Постой, может, еще подавится.

И как помчались они, как пустились бежать, нет — вот-вот догонит, так огнем и жжет. А стояла рядом железная кузница, они вскочили в нее и заперлись. Прибежала она:

— Эй, — говорит, — отворите, а не то вместе с кузницей проглочу!

А кузнецы говорят:

— Пролижи дверь, так мы тебе их и жареных подадим.

А сами клещи посильней раскалили. Вот лизнула она, сразу и пролизала и — туда языком, а кузнецы ее за язык, да давай тогда в плуг запрягать и овраги распахивать. Допахались до самого моря, а она и спрашивает:

— У тебя был отец?

— Был.

— А косарей нанимал?

— Нанимал.

— А отдыхать им давал?

— Давал.

— Дай же и мне отдохнуть и воды напиться.

Добралась она до моря, пила-пила, пока не лопнула.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил-был купец Иван Иванович, и все ездил он по морю. Вот набрал он раз харчей на семь лет и вышел со своими работниками в море. Плавал он по морю долго и заплыл в такое, что ни света, ни неба не видать. И хотя взял он харчей на семь лет, да и тех не стало. Работники на него кричат:

— Давай нам хлеба, а то мы тебя утопим!

Он им говорит:

— Поплывем дальше, может кого все же и встретим.

Вот плывут и плывут, вдруг видят — что-то горит. Он тогда и говорит:

— Поплывем туда.

Доплывают до того огня, может так саженей за десять, глядь — а это Змей двенадцатиглавый; спрашивает их Змей:

— А кто ты такой?

Иван Иванович ему отвечает:

— Я Иван Иванович.

Змей:

— Знаю тебя хорошо. А зачем ты здесь?

Иван Иванович:

— Заблудился, никак на свою дорогу не попаду.

Змей тогда ему говорит:

— А что ты мне дашь, если я выведу тебя из этих потемок?

Спрашивает его Иван Иванович:

— А что тебе дать?

Змей:

— А дашь мне то, что у тебя дома без тебя явилось?

Иван Иванович:

— Что ж там такое? Может, пара волов чумацких?

Змей:

— Я не скажу, а то ты не дашь.

И пораздумал Иван Иванович: что лучше — тут всем пропадать или отдать ему то?

— Отдам, — говорит.

Вот и молвит им Змей:

— Плывите за мной.

И бежит по воде, словно посуху, а они за ним плывут. Вывел их в такое море, где уже видно, и молвит им:

— Так вот туда и плывите, — и рукой показал.

Доплывают они до берега, глядь — а там солдаты воюют. Написал Иван Иванович письмо, привязал к лодке и отпихнул ее к берегу. Увидели солдаты на лодке письмо — перестали воевать. Прочитал там кто-то письмо, а в письме том пишется, чтобы они перестали воевать, пока он проедет. Отписали они ему тоже, пускай, мол, едет: они, дескать, перестанут.

Приезжает он оттуда домой, входит — а у него сын родился, когда не было его дома, и говорит:

— Вы меня, тату, черту отдали.

Сильно опечалился отец, а сын ему:

— Ничего, тату, как-нибудь да проживем!

А звали сына Иваном. Вот советуются они, как бы это ему туда добраться. А сын ему и говорит:

— Да вы, тату, достаньте веревку в сорок саженей.

Снарядили все, что надо, стали в дорогу собираться, а мать их спрашивает:

— Куда это вы едете? — Она ведь не знала, что отец отдал сына черту.

А сын говорит:

— Хотим прокатиться. — А потом: — Садитесь, и вы с нами поедете.

Подъезжают к глубокому колодцу, слезли с воза, а сын говорит:

— Опускайте меня сюда.

Мать как заплачет! А он утешает:

— Не горюйте, мама! Я, может, когда-нибудь к вам и приеду. — А потом говорит: — Как спустите меня в колодец, то веревку не бросайте. А как дерну я за веревку, то тащите меня назад.

Как стали его в колодец спускать, начала вода вверх прибывать, стал он на дно, а вода так через край и льется! Потом дернул он за веревку, вытащили они его. Распрощался он тут и говорит им:

— Как спустите меня в колодец, то держите веревку до той поры, пока я трижды не дерну ее, а тогда и бросьте.

Вот спускают они его вниз, а вода вверх подымается. Стал он на дно, трижды дернул веревку — отец с матерью и бросили ее вниз.

Идет сын, Иван Иванович, и вот он уже на том свете. Идет по большому-большому саду, подходит, видит — стоит там огромный дом; он подходит к нему, глядь — лежит у дверей Змей двенадцатиглавый и говорит ему:

— Слыхом слыхать, Ивана Ивановича воочью видать! — А потом: — Чего так замешкался?

А Иван Иванович ему отвечает:

— Что ж, пока снаряжали все необходимое, чтоб сюда отправиться.

А Змей ему:

— Ну, садись отдыхай.

Иван Иванович:

— Я, — говорит, — не утомился.

Дает ему Змей книжку и говорит:

— Возьми эту книжку да прочитай за десять дней, а если и за день прочитаешь, то будешь по этому саду гулять, только не ходи туда, где лыком завязано да дерьмом замазано, а я лягу на десять дней спать.

Иван Иванович прочитал эту книжку за день и пошел ходить по саду. Ест он там всякие плоды — и сделался от этого такой сильный; а туда не идет, куда ему Змей не велел ходить. Прошло десять дней, приходит Иван Иванович в дом. Змей ему говорит:

— А что, не был ты там?

Иван Иванович:

— Нет, — говорит.

Змей:

— Ну, гляди, а то как пойдешь, я тебя съем. — А потом говорит — На тебе книжку на двадцать дней, а если за два дня прочитаешь, то можешь опять по саду гулять, только приказываю: не ходи туда, где лыком завязано да дерьмом замазано; а я пойду на двадцать дней гулять.

Иван Иванович прочитал ее за два дня и пошел опять в сад. Ходил-ходил там, а потом пришел туда, где лыком завязано и дерьмом замазано, и думает: «Ну что ж с того, что я сильный? А там, может, двенадцать таких, они меня разорвут, нет, лучше я не пойду».

Прошел срок; заходит он в дом. Змей уже из гостей приехал и спрашивает его:

— Ну что, не был ты там?

— Нет, — говорит, — не был.

Дает ему Змей еще книжку на тридцать дней.

— А как прочтешь ее за три дня, то будешь всюду ходить, где тебе угодно, только не ходи туда, где лыком завязано и дерьмом замазано, а я на тридцать дней спать лягу.

Иван Иванович прочитал ее за три дня. Ходил по саду — и сделался такой сильный, что ему сорок пудов поднять нипочем; а все-таки туда не пошел. А уж тридцать дней вышло, входит он в дом. А Змей все его спрашивает:

— А не ходил ли ты туда?

И дает ему опять книжку на сорок дней и говорит:

— Коль прочтешь за четыре дня, то будешь всюду по саду ходить, только не ходи туда, где лыком завязано и дерьмом замазано.

А сам уехал на сорок дней.

Иван Иванович прочитал ее за четыре дня, пошел в сад. Ходил, там, может, дня три, а потом думает про себя: «Пойду-ка туда, куда не велел мне ходить».

Приходит, где лыком завязано. Взял и разорвал лыко; и вдруг видит — стоит за деревом большой дом и таким замком заперт, что, может, пудов во сто. Он замок рукою сорвал, отворяет двери. И стоит там конь — медная грива, к медному столбу медной уздечкой привязан и по колени в меди стоит, — и лежит возле него кусок мяса, а перед ним охапка сена. Говорит ему конь:

— Слыхом слыхать, Иван Ивановича воочью видать! Волей или неволей сюда пожаловал?

Отвечает ему Иван Иванович:

— Добрый молодец ходит только по доброй воле.

Потом Иван Иванович убирает сено, а мясо кладет перед ним. Конь ему и говорит:

— Нет, Иван Иванович, раз ты его не клал, то и не убирай, а лучше всунь ноги туда, где я в меди стою.

Говорит Иван Иванович:

— А вдруг я силу потеряю?

А конь ему на это:

— Не бойся, — говорит, — будешь еще сильней.

Всунул он — и враз стали ноги у него медные. Тогда говорит ему конь:

— Ступай вон туда! — и на стену показывает.

Ударил Иван Иванович кулаком по стене — так стена и провалилась, даром, что была толщиной с мужицкую хату. Входит туда, глядь — а там стоит конь с серебряной головой, серебряная на нем уздечка, к столбу серебряному привязан и сам по колена в серебре загруз. Говорит ему конь:

— Слыхом слыхать, Ивана Ивановича воочью видать! По доброй воле иль по неволе пожаловал?

Тот ему отвечает:

— Добрый молодец только по доброй воле ходит.

Потом убирает от него сено, а мясо кладет. Конь ему говорит:

— Ведь ты его, Иван Иванович, не клал, так и не убирай, а лучше всунь руки туда, где я ногами стою.

А он ему говорит:

— А что, не потеряю ли я свою силу?

Конь ему говорит:

— Будешь еще сильней, чем прежде.

Вот всунул он руки, вынимает и вдруг видит — они посеребрились. Говорит ему тогда конь:

— Ступай туда! — и на стену указывает.

Подходит он к стене, ударил по ней кулаком — она так и провалилась; глядь — стоит там конь с золотою гривой, золотая на нем уздечка, к золотому столбу привязан, по колена в золоте загруз, и лежит возле него булава в сорок пудов.

Говорит ему конь:

— Слыхом слыхать, Ивана Ивановича воочью видать! Волей или неволей пожаловал?

А тот отвечает:

— Добрый молодец ходит только по доброй воле.

Тогда убирает он сено, что лежит перед ним, а мясо кладет. А конь ему говорит:

— Нет, Иван Иванович! Раз ты его не клал, то и не убирай. Всунь сюда голову.

Он всунул голову, подымает, глядь — она позолоченная.

Конь ему говорит:

— Теперь ступай к первому коню, он даст тебе кой-чего попить.

Приходит Иван Иванович к коню с медной головой; дает ему конь бутылку воды, выпил, а Иван Иванович говорит:

— А что, не потеряю ль я силу?

А конь ему:

— Не бойся, только выпей.

Выпил он — и враз силы не стало. Испугался тут Иван Иванович, думает: «Вот уж теперь пропадать мне». А конь говорит:

— Ступай ко второму коню, там и поправишься.

Пошел он, дал тот ему бутылку воды выпить. Как выпил он, оказалась у него сила такая, как у простого человека. Говорит ему конь:

— Ступай еще к третьему.

Он видит, что ничего не поделаешь, думает про себя: «Пойду, может сделаюсь сильным, а может, там мне и смерть будет». Пошел к коню с золотой гривой. Дал ему тот бутылку воды и говорит:

— Возьми эту бутылку, как выпьешь полную, то будешь сильней, чем прежде.

И как выпил он, то не найти сильнее его на свете. Тогда конь ему говорит:

— Теперь садись на меня, бери тех коней, вырви столбы, забирай булаву, которая возле меня лежит, и скачи во всю прыть.

Забрал Иван Иванович все, сел на коня, привязал к нему остальных и взял булаву в руки. Конь ему говорит:

— Как тебя нести: повыше камыша, повыше ли дерева, иль по поднебесью?

Он:

— Неси меня по поднебесью.

Кони так и вынесли его на белый свет. Прибегают к цареву дому и остановились верст так, может, за пять. А лежал на том месте, где они остановились, камень величиной с большую хату. Говорят ему кони:

— Вырви у каждого из нас по три волосинки и, как кто из нас тебе понадобится, от того коня прижги волосинку. Уздечку, столбы и булаву положи под камнем, а нас отпусти в степь попастись. И сшей себе что-нибудь из кожи, чтобы было что тебе на голову надеть, а на ноги и на руки отдельно сшей, чтобы там у царя не заметили, что у тебя голова золотая, руки серебряные, а ноги медные. Явись к царю, и как будут тебя о чем спрашивать, отвечай: «Не знаю!» И о чем бы тебя ни спрашивали, ты все повторяй: «Не знаю!»

Сделал он все, как было ему указано. Приходит к царю в дом и отвечает: «Не знаю!» Те стали его спрашивать:

— Кто ты таков?

Отвечает:

— Не знаю!

Доложили о том царю. Призвал его царь к себе, начал расспрашивать:

— Кто ты таков и откуда?

Он говорит:

— Не знаю!

Тогда царь приказал, чтобы держали его на кухне: думает — может, из него что и выйдет.

Живет он себе на кухне. И прозвали его царские слуги Незнайкой. Вот посылают его раз за дровами и говорят:

— Ступай, Незнайко, да принеси нам дров!

А он говорит:

— Не знаю!

А как укажут ему, где дрова лежат, он и пойдет. И принесет им зараз целых три воза, а они его и спрашивают:

— Ты что ж нам, Незнайко, наделал?

А он говорит:

— Не знаю.

Или пошлют его за водой, и хоть скажет он: «Не знаю», а принесет целый колодец и поставит возле печи.

Раз варил повар царю борщ, сварил ему несоленый, а Незнайко взял да и посолил борщ, а повар того не заметил. Приносят царю борщ, стал царь обедать: пробует его, а он солененький да повкусней, чем прежде, и дал повару царь десять рублей. Радуется повар, а Незнайко думает про себя: «Погоди, погоди, я тебе еще не то сделаю!»

Вот на другой раз посолил Незнайко чуть больше. Царь опять дал повару двадцать рублей. Радуется повар еще больше. А в третий раз посолил Незнайко уже так, как следует. Дал тогда царь повару тридцать рублей за то, что борщ хороший сварил. На четвертый раз Незнайко, вместо того чтобы бросить в борщ соли, кинул горсть пепла. Приносит повар царю обед. Как отведал царь борщ, а он совсем невкусный! Бранит царь повара, а повар говорит:

— Это Незнайко так сделал.

Велел тогда царь отвести для Незнайки особую келью и там его кормить. А в те поры собирается царь другой земли завоевать у этого царя старшую дочку. (А было у царя три дочери.) Царь отправляет дочку на войну, а с ней войско. Узнал о том Незнайко, прижег медную волосинку возле того камня.

Прибегает к нему конь с медною гривой. Он садится на него, берет булаву. А конь его спрашивает:

— Как тебя нести: повыше камыша, повыше ли дерева, иль по поднебесью.

— Неси меня, — говорит, — повыше камыша.

Несет его конь выше камыша, до земли не касается.

Прибегает Незнайко туда, где воюют, вдруг видит — а у тех и нет никого из военачальников. Смотрит, а они за курганом в карты дуются. Он тогда им:

— Ах вы, подлецы! Это вы так государю служите?

Взял да и отрезал у каждого из них на ноге по мизинцу и в карман спрятал. Потом побил своей булавой все войско другого царя. А потом, кончив войну, поехал опять на свое место. Приехал к тому камню, пустил коня в степь, булаву, уздечку и свою одежду под камнем спрятал, а кожаное на голову надел, на руки и на ноги и опять в свою хату воротился. А те с войны приходят, а царь их спрашивает:

— Ну что, ребята, завоевали?

— Завоевали! — говорят. Вот царь их и похвалил.

Вдруг спустя этак полгода, а может, и больше, идет другой царь войной на этого самого царя, хочет отвоевать у него вторую дочку.

Царь опять на войну войско снаряжает. Услыхал о том Незнайко, собирается и он на войну. Приходит к тому камню, прижигает серебряную волосинку — прибегает к нему конь с серебряной головой. Достает Незнайко из-под камня серебряную булаву, сбрасывает с себя кожаное, что надевал на руки, на голову и на ноги, и садится на того коня. А конь спрашивает:

— Как тебя нести: повыше камыша, выше ли дерева, иль по поднебесью?

— Неси меня, — говорит, — повыше дерева.

Только он это сказал — так конь и понес его выше дерева.

Примчался туда, смотрит — одни только солдаты воюют, а тех, что командуют, и нету. Тогда он за курган, глядь — а те в карты дуются. Он тогда к ним:

— А, так-то вы государю служите? — взял и поотрезывал опять у каждого из них на левой руке по мизинцу, а потом булавой разбил неприятеля. И сделал после войны так, как и после первой. Возвращаются те с войны. Царь их спрашивает:

— Ну что, благополучно?

Те отвечают:

— Все хорошо!

А царевна, которая с ними ездила, говорит:

— Нет, папенька! Это не они победили, а Незнайко.

Да не поверил этому царь. И только война утихла, вдруг третий царь нападает на этого царя, хочет отвоевать младшую царевну — самую красивую. Как услыхала она о том, что Незнайко все побеждает, пошла к нему просить помощи. Только она подходит к окну, глядь — а там в хате у него что-то сияет. А он как приехал со второй войны, то и не надевал на руки, на голову и на ноги того кожаного. Только вошла она в хату, а он и проснулся. Вот царевна и начала его упрашивать, чтобы помог ей в войне. Он сказал ей:

— В тот день, когда будет война, придешь утром пораньше и разбудишь меня, а будить будешь так: уколешь меня иголкою в щеку.

Она в тот самый день так и сделала, как он сказал. Отправил царь войско на войну, и царевна поехала. А Незнайко подошел к тому камню, прижег там золотую волосинку — прибегает конь с золотой гривой. Берет Незнайко булаву, золотую уздечку, взнуздывает коня и едет на войну.

Несет его конь по поднебесью. Догоняет царевну, спускается конь на землю; он слазит с коня и садится с царевною в бричку. Посмотрела она на его голову и любуется, что золотые у него волосы.

Приезжают туда, видят — вот-вот войско неприятеля это войско одолеет, а тем хоть бы что…

Тут Незнайко враз и победил своей булавой неприятелей и поехал к тем, что в карты играли, поотрезывал им левые уши. Приходят они к царю; а царевна и рассказала, что это не они победили, а Незнайко. Посылает царь за Незнайкою слуг, а потом прислал и карету железную. Только Незнайко в нее сел, а она так и прогнулась. Он тогда и говорит:

— Уж лучше я на своих лошадках приеду.

И как прижег со всех трех коней по волосинке — прибегают три коня. Берет он столбы: один на плечо вместо ружья повесил, другой сбоку вместо сабли прицепил, а третий — словно пику, взял булаву в руки, сел на золотогривого коня, сбросил с себя кожаное и приехал к царю. Поставил коней у крыльца, а сам пошел по каменным ступеням с царем в дом. Входят в прихожую, глядь — а там те в карты играют. Говорит им Незнайко:

— Вы и теперь играете?

А потом спрашивает:

— А где ваши пальцы-мизинцы и левые уши?

Потом показал им, приложил каждому к руке и ноге, а уши к голове — они и приросли. Велел тогда царь их расстрелять, а Незнайко женился на младшей дочке царя. И объявил он тогда, что он не Незнайко вовсе, а Иван Иваныч.

И я на их свадьбе был, мед-вино пил, по бороде текло, а в рот не попало, и дали мне там соломенный посошок, я на тот посошок взобрался, а он поломался, вот я тут и оказался.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или-были дед и баба. У деда была дочка, и у бабы была дочка. Вот баба и пристала к деду:

— Купи да купи, дед, бычка, чтобы было что моим дочкам пасти.

Поехал дед на ярмарку и купил бычка.

Баба свою дочку все жалеет, ласкает, а дедову все ругает. А дедова дочка такая работящая, а бабина — ленивица: все только сложа руки сидит.

Вот и говорит баба дедовой дочке:

— Собачья дочь, гони бычка пастись! На тебе две мычки прядева, ссучи их, смотай и сотки, на лугу полотно выбели и домой принеси.

Взяла дедова дочка прядево и погнала бычка на пастбище. Пасется бычок, а она сидит и плачет.

Бычок ее и спрашивает:

— Скажи мне, девонька, о чем плачешь?

— Как же мне, — говорит, — не плакать, если мачеха велела мне эти мычки спрясть и смотать, полотно соткать, да выбелить, и домой принести!

— Не горюй, дивчинка, все хорошо будет, — говорит бычок. — Ложись да спи.

Дедова дочка легла и уснула. Просыпается она, видит — а прядево уже все спрялось, полотно соткано и выбелено, хоть бери и рубашку шей.

Пригоняет она вечером бычка домой, отдает бабе полотно.

А баба в сундук спрятала, чтоб никто не видел, что дедова дочка принесла.

На другой день посылает свою дочку.

— Гони, — говорит, — доченька, бычка пастись! Да вот тебе и прядево, коль спрядешь, хорошо, а нет, то и так принесешь.

Погнала бабина дочка бычка, и спать улеглась, и за холодную воду не взялась. А под вечер пригоняет бычка с поля и отдает прядево бабе.

— Так у меня, мама, целый день голова болела, что я и за веретено не бралась: солнце напекло.

— Ну, ничего, ложись да поспи, она и перестанет.

А наутро опять будит баба дедову дочку:

— Вставай, собачья дочь, бычка пасти! Вот тебе и два пуда прядева. Смотри, чтоб ты мне его и помяла и расчесала, напряла и наткала, и полотно выбелила и посушила, а вечером домой готовое принесла!

Погнала дивчина бычка пастись. Пасется бычок, а она стала под вербой, мнет прядево да так горько-горько плачет.

А бычок подходит и спрашивает:

— Скажи мне, девонька, ты чего плачешь?

— Да как же мне, — говорит, — не плакать, коли так, мол, и так. — И все рассказала.

— Не горюй, — говорит бычок, — все хорошо будет. Ложись да спи!

Она и прилегла. И откуда и сон-то у ней взялся! К вечеру видит — два пуда прядева уже и спрядены, и полотно наткано, и выбелено. Хоть бери да рубашечку шей. Пригнала вечером бычка, отдает бабе полотно.

Тут мачеха и догадалась. «Вот негодница! Это ей, наверно, все бычок помогает, а то бы ей с таксй большой работой не управиться. Постой же, чертова дочка, я ж тебе дам!»

И пристала к деду:

— Зарежь да зарежь, дед, бычка. Нет от твоей дочки никакого проку: как погонит его на пастбище, то весь день только спит, ничего не делает.

— Ладно, зарежу бычка!

А дедова дочка и услыхала, что собираются бычка зарезать, побежала на скотный двор и как заплачет, как зарыдает!

А бычок ее спрашивает:

— О чем ты, дивчина, плачешь?

— Да как же мне, — говорит, — не плакать, коли тебя резать собираются?

— Не горюй, — говорит бычок. — Все хорошо будет. Если и вправду меня зарежут, ты проси у мачехи, чтоб дала тебе мои кишки перемыть. И найдешь ты зернышко. Посади это зернышко, и вырастет из него ива. И когда тебе будет что надобно, ты беги к иве и проси у нее. Все тебе будет.

Зарезал дед бычка. А дедова дочка и просит у мачехи:

— Пойду я, — говорит, — мама, кишки мыть!

— Да уж кому их и мыть-то, как не тебе, негодница!

Она и пошла. Помыла и нашла в кишках зернышко, посадила его поодаль порога и полила. Наутро просыпается, глядь — из зернышка выросла ива всему селу на диво. А у ивы еще и криничка. И такая вода студеная и чистая в ней, как слеза.

Вот дождались они воскресенья. Принарядила баба свою дочку, повела ее в церковь. А дедовой дочке приказывает:

— Топи печь, лентяйка! Чтоб и вытопила и хату прибрала, обед наварила, да вот на тебе еще полотна, рубашку сшей, пока я из церкви вернусь! А если не сделаешь, то не жить тебе тогда на свете.

Вот пошла баба со своей дочкой в церковь. А дедова дочка поскорей печь вытопила, обед наварила, побежала к иве и говорит:

— Ива ярая! Отомкнись, отворись! Ганна-панна идет!

Вот раскрылась ива, и вмиг из нее двенадцать девиц выбежало.

— Милая панночка, наша панночка, какой же от тебя приказ будет?

Она и рассказала: так, мол, и так, давайте мне поскорей одеваться, пускай лошадей запрягают, поеду я в божий храм.

Те мигом кинулись. Обрядили ее в шелковое платье, золотые черевички обули, подъехала золоченая карета, поехала она в церковь.

Подъезжает к церкви. Все так и оторопели… только шу-шу-шу! Все на нее засматриваются. Кто ж это такая? Не княжна ль, не царевна ли? Такой красивой девушки никто еще ни разу не видывал.

А был в это время в церкви молодой царевич. Так его за сердце и взяло! Стоит и глаз с нее не сводит. Такая красавица. А тут генералы, царедворцы — все дивуются и любуются…

А она, только служба кончилась, перекрестилась, вышла из церкви, села в карету, поехала. Приехала домой, сняла платье шелковое, надела свое рубище, села у оконца, ждет.

Возвращается баба с дочкой из церкви.

— Ну что? Сварила обед?

— Сварила.

— А рубашку сшила?

— И рубашку сшила.

Сели обедать, рассказывают, какую они красивую панночку в церкви видели.

— А царевич-то, — говорит баба, — не богу молится, а все на нее заглядывается, такая красавица.

И говорит дедовой дочке:

— А ты, неряха, хоть бы чистую рубашку на себя надела да умылась, а то такая грязная, что и смотреть противно.

На другое воскресенье баба опять принарядила свою дочку и снова в церковь. А дедовой дочке:

— Топи печь, лентяйка! — И еще какую-то работу задала.

А дедова дочка поработала маленько и поскорей к иве бросилась:

— Отомкнись, отворись, ива ярая, Ганна-панна идет!

Ива раскрылась, а из нее еще больше девушек:

— Панна наша милая, панна дорогая, какой же нам от тебя приказ будет?

И задала она им, что надо, оделась, золотые черевички обула и в церковь поехала.

А царевич опять там. Стоит как вкопанный, глаз с нее не сводит. Стали всех расспрашивать, не знает ли, кто это. Никто не знает, что это за панночка, такая красавица. Начали людей расспрашивать: не знаете ли, мол, кто она такая? Нет, никто не знает, что она за панночка такая красивая. Начали советоваться, как бы это о ней узнать? А царевич и говорит:

— Кто разузнает, что она за панночка, дам тому мешок золота.

Вот советовались-советовались, узнавали-узнавали, так ничего и не доведались.

А был у царевича шут. Только царевич загрустит, он его и веселит.

Вот шут царевичу и говорит:

— А я знаю, как эту панночку разыскать!

— А как же?

— Атак, — говорит шут. — Там, где она стоит, надо смолы подлить, черевичек и пристынет, а она заторопится домой, да и не заметит, что черевичек остался.

Бросились царедворцы и все сделали.

Кончилась служба, она ушла из церкви, а черевичек ее остался.

Села она в карету и уехала, дорогие уборы поснимала, лохмотья свои надела, села и дожидается, когда из церкви приедут.

Вот пришли мачеха с дочкой из церкви, рассказывают, как царевич убивается из-за панночки, да не знает, как проведать, кто она. А баба еще пуще возненавидела дедову дочку за то, что она и эту работу всю выполнила.

Вот царевич горюет, расспрашивает по всему царству, кто золотой черевичек потерял? Никто ничего не знает.

Разослал царь своих советников по всему царству, чтобы нашли ее, а не найдется, — говорит царь, — вы мое дитя погубите, и вам не жить на свете.

Уж и по князьям ходили, и по помещикам, и по купцам — не находится такая, да и все. Либо мал черевичек, либо велик! Вот и давай они еще по мужикам ходить.

Однажды ходили они, ходили, примеряли-примеряли и так утомились, что еле ноги волочат.

— Дай, — говорят, — отдохнем в холодочке.

Вдруг видят — такая красивая ива возле хаты, а под ивой криничка. Они туда. Выходит из хаты баба. Они ее расспрашивают:

— Бабушка, есть у тебя дочка?

— А как же, есть!

— Одна или две? — спрашивают.

— Да есть и вторая. Но та не моя, а дедова. И такая она неряха, что и глянуть на нее противно!

— Ну, что ж, — говорят. — Будем примерять на нее золотой черевичек.

— Хорошо, — говорит, и к дочке: — Ступай, доченька, умойся, приоденься да ножки помой!

А дедову загнала на печь, неумытую, неодетую:

— Сиди там, собака!

— Давай, доченька, ножку!

Они примеряют, не подходит.

И говорят тогда:

— А где, бабушка, ваша вторая дочка?

— Да она у нас такая нечеса, неряха, уж куда ей!

— Ничего, — говорят, — давайте, какая есть!

Вот слезла Ганна с печи, а баба ее все толкает:

— Ты хотя бы принарядилась, что ли, негодница.

Примеряют ей черевичек, а он как раз ей впору.

Обрадовались царедворцы так, что боже ты мой!

— Ну, — говорят, — бабушка, это она самая и есть! Мы ее возьмем с собой.

— Да куда ж вы ее такую грязнуху возьмете? Над вами люди будут смеяться.

— Нет, возьмем, — говорят.

Баба кричит, не пускает.

— И где ж это видано, чтоб такая неряха да страшилище стала вдруг царской женой?

Жаль ей, что это не ее дочка.

А те и не слушают.

— Нет, — говорят, — одевайся, девка!

— Погодите, — говорит, — маленько, пойду приоденусь. Ганна подошла к иве: оделась, обулась и такая стала красавица, что, ни вздумать ни взгадать, только в сказке рассказать.

Как вошла в хату, так всю хату и осияла. А баба и слова не вымолвит.

Сели в карету и поехали.

Как увидел ее царевич — сам не свой.

— Скорее, — говорит, — отец, благословляйте.

Благословили их, обвенчались они с царевичем и задали пир на весь мир.

И живут теперь да хлеб жуют.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе дед да баба, и было у них много детей.

И был у деда богатый брат. А дед был очень бедный и ходил на работу к богатому брату. Проработал он у него три месяца, и заплатил ему брат всего-навсего три гроша. Приходит бедняк домой и рассказывает жене:

— Проработал я у брата три месяца, а он дал только три гроша. И самому есть нечего, и детей накормить нечем.

А был у этого бедняка хлопчик-трехлеток, вот подходит он к отцу, да и говорит:

— Тату, дай мне эти три гроша, я пойду на базар, хлеба куплю.

А отец на него еще и накричал:

— Как же ты, такой маленький, да пойдешь, деньги еще потеряешь и хлеба не купишь!..

Положил на полку свой кошель и кресало, три грошика туда кинул, а сам спать улегся.

А хлопчик не спит, думает: «Давай-ка я их украду у батьки!» А звали этого хлопчика Горошек.

Встал хлопчик на зорьке, схватил кошель и кресало. Отец и мать не слыхали, вот и пошел он в город. Повстречался ему метельщик, спрашивает он у старика:

— Что хочешь за веники?

— За пять штук три копейки!

Стал Горошек и думает: «И веники-то упускать жалко, да за три гроша их и не купишь». Стал он старика упрашивать:

— Дед, продай их мне за три гроша, денег-то у меня больше нету.

Отдал ему старик. Взял он веники на плечи, несет их, глядь — едет пан, смотрит на него, что дитя такое маленькое… Ну, и стал у него спрашивать:

— Что мальчик, продаешь веники?

— Продаю, — отвечает.

Дал ему пан двадцатку. Взял Горошек деньги и говорит:

— Вот теперь я и за дорогу выручил и барыш имею. Батько три месяца работал да всего три гроша заработал, а я вышел на два часа да семнадцать грошей заработал… — И думает: «Семнадцать грошей я спрячу, а три батьке положу, чтобы не бил меня».

Идет он дальше по городу, смотрит: земляк собачку ведет.

— Эй, — говорит, — дядько Грыцько!..

Остановился дядько Грыцько, оглядывается:

— Да убей меня бог, откуда ты знаешь, что зовут меня Грыцьком?

— А ты разве не знаешь, что я был у жинки твоей в кумовьях?.

— Ну, здорово, кум, раз мы с тобой кумовья!

— Что ж, зайдем к Гапке-шинкарке, выпьем, куме, по чарке!

Взял Горошек по чарке, а жена Грыцьку хлеба и сала в торбу положила, есть чем закусить.

Выпили они, закусили. Взял себе Горошек собачку.

— Ну, прощай пока, кум, да кланяйся куме Химе.

— Скажи ты мне, кум, я, ей-богу, не знаю, как вас звать-то?'

— Коль не знаешь, жену поспроси, она тебе скажет.

Приходит Грыцько домой и говорит:

— Жена Хима, а я собачку куму продал.

— А как его звать?

— Не сказал, — говорит, ты его будто знаешь.

— Да если б я знала, какой кум… был и Гордий и Матвий, это два… был Отецько и Грыцько… это будет четыре; еще как была я у сестры, за двадцать пять верст, есть у меня там кум Самийло, это, пожалуй, тот самый и есть. Ах, безголовый ты, чего ж ты его с собою домой не привел?

— Да я так и сделаю: возьму лошадь, оседлаю и назад за ним поскачу!

Лошадь загнал, а кума в городе не застал…

Вышел Горошек из города, идет себе домой, а тут чумаки едут.

— Здорово, земляк, — говорит ему атаман.

— Дай вам, боже, здоровья, дядько атаман!

— А ты откуда?

— Из Быстиева.

— Где ж ты бывал?

— В городе.

— Что ж ты там видал?

— Ничего не видал. Людей повидал, собаку себе купил.

— Сколько ж ты за нее дал?

— Двадцать злотых отдал.

Стал атаман и думает: «Такой малый, а так толково все рассказывает».

— Уступи нам ее!

— Можно. Давай двадцать пять злотых.

— Чего ж так дорого?

— Э, дядько атаман, ты рыбу-то покупаешь за столько, сколько сам знаешь, тебе заработать надо, ну и я тоже хочу заработать.

Атаман подумал: и правда.

— Знаешь что, — говорит он Горошку, — становись у меня погонычем на задних волах, буду платить тебе по три гроша в день и кормить тебя буду.

— Я, дяденька, с вами поехал бы, да вот взял у батьки кошель, и кресало да три гроша, хотел хлеба купить.

— Э, на что тебе этот хлеб, поедем с нами, да и все!

Пораздумал хлопчик и говорит:

— Что ж, поеду, дяденька, хоть свет повидаю маленько.

Сел хлопец на задних волах, собачка на возу. Вдруг собачка заскулила.

— Эй, — говорит Горошек, — плохо нам будет в дороге, мы везем рыбу из Крыма, заберут у нас всю рыбу.

Не отъехали и ста верст от Крыма, а уж всю рыбу и продали. Продали всю «валку», все возы. Набрали соли, вышли за город — всю продали.

Говорит атаман своим товарищам:

— Мне хлопчика сам бог послал. Сколько в дорогу ни езживал, а такой торговли у меня не бывало.

Возвращаются они домой, заезжают в то село, где отец Горошка у брата-богача работал.

Остаются они там ночевать. Вошли все в дядину хату, а Горошек на возу лежит.

Спрашивает дядя у атамана:

— Вы все уже собрались?

— Тут мы все, да вот един хлопчик на возу улегся.

— Ступай, — говорит, — Павлина (дочке своей), покличь его в хату.

Вышла Павлина из хаты и зовет:

— А иди, земляк, в хату, ужинать будем.

— А что у вас там, девка Павлина, хорошего на ужин?

— Да что, картошка с лушпайками.

— Э-э, спасибо вам за такой ужин. Скажи своему батьке, пускай курицу в масле зажарит, кварту горилки поставит.

Вот входит девка Павлина в хату, говорит:

— Э, да это хлопец не простой, какой-то он чудной.

Атаман слышит это и говорит:

— Нет, девка, он у нас не чудной хлопец, он простой, это тебе так почудилось.

— Э, да нет, не простой он, если сказал, чтобы была жаренная в масле курица и кварта горилки. И еще сказал он, чтобы его с воза сняли да за стол посадили.

— Постой, пойду-ка я сам, погляжу, что он там делает.

Выходит и говорит:

— Слышь, земляк, заходи-ка в хату, поужинаем.

— У дядьки ужин плохой, давно уж прокис. Вы что ж, хотите меня той же юшкой кормить, что своего брата кормили?

Остановился дядько и подумал: «Откуда он мог узнать, что давал я своему брату прокисший ужин? Неоткуда бы ему об этом знать».

— Кто ж это тебе сказал, что я кислым ужином своего брата родного кормил?

— Есть у меня собачка Знайка, она мне сказала.

— Ну, идем в хату, прошу тебя. Жена, зарежь курицу, мы от этого не обеднеем.

Бросилась жена, зарезала курицу, в масле зажарила, на стол поставила. Сел Горошек, усмехнулся, — у своего дяди ужинать никак не собирался.

А собачка: «Гав, гав!» — истину-правду сказала.

Дядя и спрашивает:

— Зачем ты возле себя собаку держишь?

— Нет, — говорит, — это не собачка, это — Знайка. Вот я вам, дядя, сказку скажу.

— Расскажи, милый.

— Вот, знаете, жили-были два брата, один богатой, другой бедный. Проработал бедный три месяца у богатого, и дал ему богатый три гроша, за три месяца-то.

— Ты откуда, милый, знаешь?

— У меня собачка Знайка, это она мне сказала, она все знает.

— Ну, если у тебя такая собачка Знайка, то скажи мне еще какую-нибудь новость.

— Какую же вам, дядя, новость сказать? О чем? Вот что скажу вам: у вас четыре вола хороших.

А собачка опять: «Гав, гав!»

— Чего это она лает?

— Это она, дядя, говорит, что у вас на прошлой неделе лошадей украли.

— О-о, правда, жена, умеет собачка угадывать! Скажи мне, что у меня еще случилось?

— Да, что ж, дядя, есть у вас деньги закопанные…

— Продай мне эту собачку. Что ты за нее, милый, хочешь?

— Да что ж! Давайте триста пятьдесят рублей, она ведь Знайка и служить умеет.

— Старуха, ступай, достань-ка кошель да заплати, ведь Знайка-то найдет, где деньги лежат, она нам еще больше принесет. Вот у Хомы Омелько больше, пожалуй, трех тысяч, она нам за две ночи тысячи две и притащит.

— Знаете, дядя, как будете Знайку за чужими деньгами посылать, то и свои привяжите, без ваших чужие не дадутся.

Чумаки поехали дальше, а хлопчик спрятался и дожидается, когда собака побежит.

Вот дядя вечером собрал все свои деньги, что у него были, — насобирал, может, тысяч пять, — и привязал Знайке на шею и выпустил ее за дверь. Выбежал Горошек, снял с собаки деньги, да и убежал вместе с собачкой.

Дядя ждал-ждал, не дождался. Говорит потом жене:

— Ступай, посторожи-ка ты еще, Знайка деньги скоро принесет, а то я уморился.

Послал бог день, стало светать, а Знайки нету!

Приходит хлопчик домой, назад к своему отцу, и стали они себе жить хозяевами.

Раз его отец и говорит матери:

— Ну, что, жинка, теперь лошади у нас есть, давай-ка к брату поедем.

Приехали они; тот вышел, смотрит на их лошадей и дивуется, где они таких взяли? И сразу сделался богатый брат добрым, послал жену за горилкой. Гостят, ведь бедный брат сделался уже богатым. Потом, когда выпили, разговорились, хозяин и говорит:

— Вот, брат, проезжали тут чумаки, был с ними хлопчик, и была у хлопчика такая собака Знайка, что я мало того что дал за нее триста пятьдесят рублей да еще ей на шею и свои пять тысяч привязал, надеялся, что с ними она чужие деньги добудет… да вот и до сей поры добывает… Теперь сделался я, брат, навеки бедняком. А всему виной жена — я привязал свои пять тысяч, а жена захотела положить и свои восемь грошей… Не ждала бы собака жениных восьми грошиков, может, и успела бы прибежать, а то выпустили со двора в такую минуту, что ее кто-то и поймал.

— Э-э, — говорит, — брат, знаешь, недаром пословица говорит: «Куда черта ни посылай, он всегда и бабу туда вмешает…» Зачем было жинкины восемь грошей цеплять?

— Э, а мне вот, шуряк, не так-то восьми грошей жалко, как жалко яиц… носила я в город восемь яиц, взяла я за них восемь грошей.

А хлопчик (он вместе с отцом приехал, да только теперь его дядя уже не узнает) и спрашивает:

— А разве та курица теперь яиц не несет?

— Э, да вот был у нас хлопчик какой-то, чтоб его черти побрали, попросил ему курицу зажарить… ну, я и велел жинке…

— Что ж, дядя, курицу-то ведь он съел, деньги забрал, Знайку забрал, ну чего ж вам на него жаловаться?

— Эй, хлопчик, не дури!..

— А знаете, дядя, когда наш батько три месяца у вас работал, то дали вы ему три грошика. А ребят у него много, надо ему нас прокормить; а у вас, кроме Павлины, — с ней одной вы и нянчитесь, — никого больше нету, то вам меньше и надо, пусть вам и будет три гроша на троих.

Взял он у отца три грошика и кинул дяде.

— Нате, наварите на них нынче обед и ужин и увидите, можно ли на них прожить… Не будет теперь наш батько к вам в наймы ходить, а будете вы к нам ходить… А когда я, дядя, разбогатею, еще вам три грошика проценту дам.

— Как же ты, хлопче, разбогатеешь?

— А так, видал я у чумаков такую собаку Знайку, которая все деньги собирает. Принесла она к пану-атаману какие-то деньги и говорит: «Гав!» А тот спрашивает: «Где ты деньги украла?» — «Нет, говорит, я не украла, а сам хозяин мне на шею привесил!» Ну, атаман тот и снял.

— Да это ж мои деньги!..

— А вы, дядя, садитесь на коня и догоняйте его.

— Где там его у черта догонишь, я уже догонял и коня загнал, а их не поймал… Да оно все ничего, тех пяти тысяч не жалко, а жаль тех восьми грошиков… А все жена виновата. Если б она их не цепляла, то и собака бы не попалась.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀

⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил когда-то мужик. Было у него шестеро сыновей и одна дочка. Вышли они в поле пахать, а сестре велели обед им принести. А она и спрашивает:

— А куда, я ведь не знаю.

Они говорят:

— Мы проведем борозду от самого дома и прямо до поля, где пахать будем, вот ты по той борозде и ступай.

Проложили борозду, а жил в лесу близ того поля Змей, отвернул тот пласт назад и протянул к своему дворцу новую борозду. Вот понесла она братьям обед, и пошла по борозде, и шла до тех пор, пока зашла в Змеев двор.

Возвращаются сыновья вечером домой и говорят матери:

— Весь день мы пахали, а вы нам и обедать-то не прислали.

— Как так не прислала? Ведь Оленка понесла и до сих пор не вернулась. Я думала, она с вами вернется. Не заблудилась ли?

А братья и говорят:

— Надо идти ее искать.

И пошли все шестеро по той борозде, которая до дома шла, и дошли до Змеева двора, где была их сестра. Приходят туда, а она там.

— Братики мои милые, куда ж я вас спрячу, когда Змей прилетит. Ведь он же вас съест.

А тут и Змей летит.

— У-у, — говорит, — человечьим духом пахнет! Ну что, хлопцы, биться или мириться?

— Нет, — говорят, — биться!

— Так идем на железный ток!

Пошли на железный ток биться. Недолго и бились: как ударил их Змей, так и вогнал в землю. Вытащил еле живых, да и бросил в глубокую темницу.

А мужик с бабой ждут-ждут сыновей, — нету. Вот пошла раз баба на речку белье мыть, глядь — катится по дороге горошинка… Взяла баба горошинку, да и съела.

И вскоре родился у нее сын. Назвали его Катигорошком.

Растет и растет этот сын, не по дням, а по часам, и лет-то ему немного, а уж большой вырос. Однажды копал отец с сыном колодец, докопались до большого камня. Отец побежал звать людей, чтобы помогли его вытащить. Пока отец ходил, а Катигорошек взял да и вытащил. Приходят люди, как глянули, так и оторопели, испугались, что у него такая сила, и хотели его убить. А он подбросил камень кверху и подходит, люди и разбежались.

Вот копают дальше и докопались до большого куска железа.

Вытащил его Катигорошек и забрал.

Спрашивает раз Катигорошек у отца-матери:

— А у меня, должно быть, есть где-то братья и сестры?

— Э-э, сынок, были у тебя, — говорят, — и сестра и шестеро братьев, да вот то-то и то-то с ними случилось.

— Ну, — говорит он, — если так, пойду я их искать.

Отец-мать его отговаривают:

— Не ходи, сын: шестеро ходили да погибли, а тебе одному и подавно не найти!

— Нет, пойду! Как же свою кровушку родную да не вызволить?

Взял он это железо, которое выкопал, и понес к кузнецу.

— Скуй, — говорит, — мне булаву, да побольше!

Взялся кузнец ковать и сковал такую, что еле из кузницы вынесли. Взял Катигорошек эту булаву, как размахнулся, как подбросил вверх… И говорит отцу:

— Лягу я спать, а вы меня спустя двенадцать суток разбудите, как будет она назад лететь.

И лег. На двенадцатые сутки летит назад булава. Разбудил его отец, он вскочил, подставил палец, а булава, как ударилась об него, так надвое и раскололась. Он и говорит:

— Нет, с такой булавой нельзя идти искать братьев и сестру, — надо сковать другую.

Понес он ее опять к кузнецу.

— На, — говорит, — перекуй, чтоб была по мне!

Выковал кузнец еще большую. Подкинул Катигорошек ее в воздух, а сам лег спать на двенадцать суток. На тринадцатые сутки летит булава назад и ревет, аж земля дрожит. Разбудили Катигорошка, вскочил он, подставил палец, а булава как ударилась об него — только слегка погнулась.

— Ну, с такой булавой можно сестру и братьев искать. Пеките, мама, мне буханки да сухари сушите, пойду я.

Взял булаву, наложил в торбу буханок да сухарей, попрощался, пошел. Пошел следом по той борозде, по давней, которая еще виднелась, и зашел в лес. Идет по лесу, идет и идет, вдруг подходит к большому-большому двору. Входит во двор, потом в дом, а Змея нету, одна только сестра Оленка дома.

— Здравствуй, дивчина! — говорит Катигорошек.

— Здравствуй, парубок! По какому делу зашел? Вот прилетит Змей, он тебя съест.

— А может, и не съест! А ты кто такая?

— Я была единственной дочкой у отца-матери, а меня Змей украл, шестеро братьев ходили меня спасать, да погибли.

— А где ж они? — спрашивает Катигорошек.

— Бросил их Змей в темницу, не знаю, живы ли они, или, может, уже и сгнили.

— А может, я тебя вызволю, — говорит Катигорошек.

— Да где уж тебе вызволить! Шестерым не удалось, а то тебе одному! — говорит Оленка.

— Ничего! — отвечает Катигорошек.

И сел на окне, дожидается. Вдруг летит Змей. Только прилетел в хату и сразу же:

— Э, — говорит, — человечьим духом пахнет!

— Да как же не пахнуть, — отвечает Катигорошек, — коли я пришел.

— Эй, хлопче, а что тебе тут надо? Биться или мириться?

— Где уж мириться, биться! — говорит Катигорошек.

— Так идем на железный ток!

— Идем!

Пришли. Змей говорит:

— Бей ты!

— Нет, — говорит Катигорошек, — бей ты поначалу!

Вот как ударил его Змей, так по щиколотку и вогнал в железный ток. Вытащил ноги Катигорошек и как замахнется булавой, как ударит Змея, вогнал его в железный ток по колени. Вырвался Змей, ударил Катигорошка и его по колени вогнал. Ударил Катигорошек второй раз, по пояс вогнал Змея в ток; ударил в третий раз — убил наповал.

Пошел тогда в ямы-темницы глубокие, освободил своих братьев, а они еле живые. Взял он их с собой и сестру Оленку, все золото и серебро, которое было у Змея, и пошли домой.

Идут, а он им не признается, что он их брат. Прошли они уже часть дороги, сели отдохнуть под дубком. А Катигорошек утомился после боя и крепко-крепко уснул. А шестеро братьев и советуются:

— Будут над нами люди смеяться, что мы вшестером Змея не одолели, а он один убил. Да и добро Змеево он все себе заберет.

Посоветовались, подумали и решили — он теперь спит, не услышит, — привяжем-ка его покрепче веревками к дубу, чтобы не вырвался, тут его зверь и разорвет. Сказано — сделано: привязали и пошли себе.

А Катигорошек ничего не слышит. Спал день, спал ночь, просыпается привязанный. Как повел он плечами, так дубок с корнем и вывернул. Взвалил дубок на плечи и домой пошел.

Подходит к хате, вдруг слышит: братья уже домой воротились, у матери спрашивают:

— А что, мама, были у вас еще дети?

— А как же! Был сын Катигорошек, да пошел вас выручать.

Они тогда:

— А мы-то его к дубу привязали, надо бежать да отвязать. А Катигорошек как постучится тем дубком в хату, чуть хату не развалил.

— Оставайтесь вы тут, если вы такие! — говорит. — Пойду я по свету бродить.

И пошел опять, булаву на плечи взявши.

Идет и идет, глядь — оттуда гора и отсюда гора, а меж ними человек руками и ногами в горы уперся и раздвигает их. Говорит Катигорошек ему:

— Бог на помочь!

— Дай, боже, здоровья!

— А что ты, человече, делаешь?

— Горы раздвигаю, чтобы дорога была.

— А куда идешь? — спрашивает Катигорошек.

— Счастья искать.

— Ну и я туда. А как тебя звать?

— Вернигора. А тебя?

— Катигорошек. Пойдем вместе!

— Пойдем!

Пошли. Идут, вдруг видят — человек посереди лесу, как махнет рукой, так дубы с корнем и выворачивает.

— Бог на помочь!

— Дай, боже, здоровья!

— А что ты, человече, делаешь?

— Деревья корчую, чтобы просторней было.

— А куда ты идешь?

— Счастья искать.

— Ну, и мы туда же. А как тебя звать?

— Вертидуб. А вас?

— Катигорошек и Вернигора. Пойдем вместе!

— Пойдем.

Пошли втроем. Идут, вдруг видят — человек над рекой с большими усищами. Как крутнул усом — так река и расступилась, по дну перейти можно. Они ему и говорят:

— Бог на помочь!

— Дай, боже, здоровья!

— А что ты, человече, делаешь?

— Да воду отвожу, чтобы реку перейти.

— А куда идешь?

— Счастье искать.

— Ну, и мы тоже туда. А как тебя звать?

— Крутиус. А вас?

— Катигорошек, Вернигора и Вертидуб. Пойдем вместе.

— Пойдем!

Пошли. И так легко им идти: где гора по пути — Вернигора перекинет; где лес — Вертидуб вывернет; где речка — Крутиус воду отведет. Вот зашли они в дремучий, дремучий лес, видят — хатка в лесу стоит. Зашли в хатку — никого нету. Катигорошек и говорит:

— Вот здесь мы и заночуем.

Переночевали. На другой день говорит Катигорошек:

— Ты, Вернигора, дома оставайся да обед свари, а мы пойдем на охоту.

Пошли, а Вернигора наварил обед и лег отдыхать.

Вдруг кто-то в дверь стучит:

— Открывай!

— Не велик пан, сам откроешь, — говорит Вернигора.

Открылись двери, и опять кто-то кричит:

— Пересади через порог!

— Не велик пан и сам перелезешь!

Вдруг влазит дедок, сам с перст, а борода на сажень волочится. Как схватил Вернигору за чуб и повесил его на гвозде на стену. А сам все жареное да вареное поел, попил, у Вернигоры из спины ремень кожи вырезал, да и ушел.

Крутился Вернигора, крутился, клочок чуба оторвал и ну скорей опять обед варить. Пока пришли товарищи, а он уже обед доваривает.

— Что это ты с обедом припоздал?

— Да вздремнул, — говорит, — маленько.

Наелись и спать улеглись. На другой день встают, а Катигорошек и говорит:

— Ну, теперь ты, Вертидуб, оставайся, а мы на охоту пойдем.

Пошли, а Вертидуб наварил еды, да и лег отдыхать. Вдруг кто-то в дверь стучится:

— Отворяй!

— Не велик пан и сам откроешь!

— Перенеси через порог!

— Не велик пан и сам перелезешь.

А тут дедок идет, сам с перст, а борода на сажень волочится. Как ухватит Вертидуба за чуб, да и повесил его на гвоздь. А сам, что было наварено, поел, попил, у Вертидуба из спины ремень кожи вырезал и ушел.

Вертидуб крутился, вертелся, уж как-то с гвоздя сорвался и ну скорей обед варить. А тут и товарищи приходят.

— А что это ты с обедом запоздал?

— Да задремал, — говорит, — малость.

А Вернигора уж молчит: догадался, что было.

На другой день остался Крутиус, и с ним то же самое. А Катигорошек и говорит:

— Ну и ленивы же вы обед варить! Уж завтра вы на охоту ступайте, а я дома останусь.

На другой день сказано — сделано: трое идут на охоту, а Катигорошек дома остался. Вот наварил он обед и лег отдыхать. Вдруг кто-то в дверь стучится:

— Открывай!

— Погоди, открою, — говорит Катигорошек.

Открыл дверь, глядь — дедок, сам с перст, а борода на сажень волочится.

— Пересади через порог!

Взял Катигорошек, пересадил. А тот все к нему подступает.

— А чего тебе? — спрашивает Катигорошек.

— А вот увидишь чего, — говорит дедок, дотянулся до чуба и только хотел было ухватить его, а Катигорошек:

— А, вот ты каков! — и цап его за бороду, схватил топор, потащил дедка к дубу, расколол дуб, заправил в трещину дедову бороду и зажал ее там.

— Если ты, дедусь, такой, — говорит, — что сразу за чуб берешься, то посиди-ка ты тут, пока я вернусь.

Приходит в хату, а уж и товарищи пришли.

— А что обед готов?

— Давно сварен.

Пообедали, а Катигорошек и говорит:

— Пойдемте-ка, покажу я вам диво дивное.

Подходят к дубу, глядь — нет ни дедка, ни дуба; вывернул дедок дуб с корнем и поволок за собой. Вот Катигорошек и рассказал товарищам, что с ним было, а потом и те признались, как дедок их за чуб цеплял да ремни со спины драл.

— Э, — говорит Катигорошек, — если он такой, то идем его искать.

А где дедок дуб волочил, там след и видать; они по следу и идут. И дошли так до глубокой ямы, что и дна не видно. Катигорошек и говорит:

— Полезай туда, Вернигора!

— Да ну его!

— Ну так ты, Вертидуб!

Не захотел и Вертидуб и Крутиус.

— Если так, — говорит Катигорошек, — полезу я сам. Давайте веревки вить!

Навили они веревок; обмотал Катигорошек концом руку и говорит:

— Спускайте!

Начали они его спускать, долго спускали, наконец добрался он до дна и прямо на тот свет. Начал там Катигорошек ходить-похаживать, глядь — стоит дворец большой. Он вошел во дворец, а там все золотом и самоцветами так и сияет. Идет он по палатам, вдруг выбегает ему навстречу королевна, такая красавица, такая красавица, что и на свете лучше не сыскать.

— Ой, — говорит, — добрый человече, чего ты сюда зашел?

— Да я, — говорит Катигорошек, — дедка ищу, сам он с перст, а борода на сажень волочится.

— Э, — говорит она, — дедок бороду из дубка вытаскивает. Не ходи ты к нему, он тебя убьет, уж немало людей убил.

— Небось не убьет! — говорит Катигорошек. — Ведь это ж я ему бороду и защемил. А ты чего здесь живешь?

— Да я, — говорит, — королевна, а этот дедок меня украл и в неволе держит.

— Ну, так я тебя выручу. Веди меня к нему!

Она и повела. И правда: сидит дедок и уже бороду из дубка вытащил. Увидал Катигорошка и говорит:

— А зачем ты пришел? Биться или мириться?

— Да где уж, — говорит Катигорошек, — мириться, — биться!

Начали они биться. Бились-бились, и убил-таки его Катигорошек своей булавой. Потом нагрузили они вместе с королевною все золото и самоцветы дорогие в три мешка и пошли к яме, где он спустился. Пришел и кличет:

— Го-го-го, братцы, вы еще тут?

— Тут!

Привязал он к веревке один мешок и дернул, чтоб тащили.

— Это ваше.

Вытащили, спустили опять веревку. Он привязал второй мешок:

— И это ваше.

Отдал им и третий — все, что добыл. Потом обвязал веревкой королевну:

— А это мое, — говорит.

Вытащили те трое королевну, вот и Катигорошка надо теперь тащить. Тут они и призадумались:

— Чего нам его тащить? Пускай нам лучше и королевна достанется. Потянем его наверх, а потом бросим, он упадет и разобьется.

А Катигорошек догадался, что они что-то задумали, взял да и привязал к веревке большой камень и кричит:

— Тащите меня!

Они подтянули высоко, а потом бросили, камень только загудел!

— Ну, — говорит Катигорошек, — добрые же вы!..

И пошел он по тому свету бредить. Идет и идет, вдруг надвинулись тучи и пошел дождь и град. Спрятался он под дубом. Вдруг слышит — пищат на дубе в гнезде птенцы грифовы. Он взобрался на дуб, прикрыл их свиткою. Пошел дождь, прилетает большая птица-гриф, тех птенцов отец. Увидел, что дети укрыты, и спрашивает:

— Кто это вас укрыл?

А дети и говорят:

— Коль не съешь его, скажем.

— Нет, — говорит, — не съем.

— Вон там сидит человек под деревом, это он нас укрыл.

Прилетел Гриф к Катигорошку и говорит:

— Скажи, что тебе надобно, я все тебе сделаю, это впервые, что дети мои остались живые, а то все, как улечу, дождь пойдет, их в гнезде и зальет.

— Вынеси меня, — говорит Катигорошек, — на белый свет.

— Ну, трудную ж ты мне задал задачу! Да что делать, надо лететь. Возьмем с собой шесть кадок мяса да шесть кадок воды, когда буду я лететь и поверну тебе голову направо, ты брось мне кусок мяса, а как поверну налево, дай немного воды напиться, а то не долечу, упаду.

Набрали они шесть кадок мяса и шесть кадок воды; сел Катигорошек на Грифа, полетели. Летят и летят: повернет Гриф голову направо, кинет ему Катигорошек в рот кусок мяса, повернет налево — даст ему немного воды напиться.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Долго они так летели, вот-вот уже долетают до этого света. А Гриф и поворачивает голову направо, а в кадках и куска мяса не осталось. Тогда вырезал Катигорошек у себя кусок мяса с бедра и кинул в пасть Грифу.

Вылетел Гриф наверх и спрашивает:

— Что это ты мне дал в последний раз такое вкусное?

И показал Катигорошек на свою ногу.

— Вот что, — говорит.

Тогда Гриф отрыгнул кусок бедра, полетел и принес живой воды; приложил кусок бедра и тою водой покропил, оно и приросло.

Вернулся тогда Гриф домой, а Катигорошек пошел своих товарищей искать. А они уже пришли к отцу королевны, там у него и живут, между собой ссорятся: каждый хочет на королевне жениться, и никак не помирятся.

Вдруг приходит Катигорошек. Они испугались. А он говорит:

— Родные братья, да и то изменили, а вас я должен наказать.

И наказал их.

А сам на королевне женился и живет себе, поживает.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил однажды бедный мужик; было у него много детей, и посеял он много проса, да не успел его скосить, — ударил осенью мороз и побил просо, не досталось мужику ничего, и как увидел он, что просо пропало, приходит к жене, а та спрашивает:

— Куда, муженек, собрался?

— Иду, — говорит, — Мороза искать.

— А на что тебе этот Мороз? — спрашивает жена.

— Да он побил, — говорит, — мне все просо.

— А что ж ты с ним поделаешь?

— Задушил бы его, — говорит.

Пошел, встречает Мороза; и говорит Мороз:

— Мужик, ты все равно Мороза не задушишь. Вот лучше возьми себе торбу, будет у тебя навек жизни и хлеба и соли из той торбы, пока жив будешь.

— А что мне с ней делать? — спрашивает он у Мороза.

— Приедешь домой, поставишь ее на стол и будешь всегда брать из нее, что тебе надобно.

Он обрадовался, что такая у него хорошая торба. А брат его был богач. Детей у богача не было. Вот приглашает он богатого брата к себе на пирушку к той торбе, чтоб поглядел он на эту штуку.

Вот богач и говорит:

— На тебе шесть ульев и плуг, и будет тебе чем пахать, у тебя ведь дети, а ты мне дай эту торбу… (А Мороз приказал никому не давать ее.)

Отдаст бедняк эту торбу.

Приходит бедняк утром к богачу, чтобы взять у него шесть ульев, а богач говорит:

— Брат, где ты видал, чтобы торба давала есть, если ты в нее ничего не клал?

Торбу взял, а ульев не дал.

Идет бедняк, идет снова к этому Морозу и плачет, что отобрал у него брат торбу, — рассказывает ему, что ульев не дал, а торбу забрал.

Говорит Мороз:

— Я же тебе говорил, чтоб ты никому не давал! На тебе буханку хлеба, кусок сала, детей хорошо накормишь, чтобы дети весело по улице бегали, а тебе на торбу серебряную, придешь домой, повесишь ее на стене и позовешь этого самого брата, вот он тебе и отдаст ту торбу за эту, а ты ему эту за ту отдашь.

Вот пригласил он брата; как глянул брат, что эта торба красивая, серебряная, обрадовался.

А бедный брат и говорит:

— Дай мне, брат, ту торбу, а я тебе дам эту, серебряную.

И поменялись они: дал тот серебряную, а взял ту, что кормит.

Берет старший брат серебряную, приходит домой и рассказывает жене: достал я, дескать, у брата торбу еще получше — серебряную, беги да зови гуменщика, присяжного, есаула и попа на пирушку!

Хочет пирушку задать.

Устроил большую пирушку; приходят в хату гости, а в хате не топлено… Усаживает их всех за стол, кладет на стол торбу, народ смотрит, а он и говорит:

— Торба, раскройся!..

Как раскрылась торба и как выскочило из нее семь чертей, как начали они гостей мучить!..

Ему надо было крикнуть: «Торба, закройся!», а он все кричит: «Торба, спрячься!» Повыбили тогда гости окна и но домам разбежались.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

огда-то был жаворонок-птица царем, а царицею мышь, и было у них свое поле. Посеяли они на поле пшеницу. Уродилась пшеница — стали они зерно делить. И оказалось одно зернышко лишнее. Говорит Мышь:

— Пускай оно будет мне!

А Жаворонок говорит:

— Нет, мне!

Стали они думать — как им быть? Пошли бы судиться, да нету никого старше их: не к кому им в суд обратиться. Мышь и говорит:

— Давай я лучше его надвое перекушу.

Царь на это согласился. А Мышь схватила зерно в зубы и убежала в нору. Собирает тогда царь-Жаворонок всех птиц, хочет идти войною на царицу-Мышь; а царица зверей всех созывает, и начали войну. Пошли в лес, и только вздумают звери какую-нибудь птицу разорвать, а она — на дерево; или птицы начнут, летая, зверей бить. Так бились они весь день напролет, а потом сели вечером отдыхать. Оглянулась царица-Мышь — нет на войне муравьев. И велела она, чтоб к вечеру были непременно и муравьи. Явились муравьи. Велела им царица взобраться ночью на деревья и пообкусывать за ночь перья на крыльях у птиц.

На другой день, только стало светать, кричит царица:

— А ну, подымайтесь воевать.

И какая из птиц ни подымется, то и упадет наземь, а зверь ее и разорвет. Вот и победила царица царя.

Видит один орел, что дело плохо, сидит на дереве, не слетает, вдруг идет мимо охотник; увидел на дереве орла и нацелился в него. Стал его орел просить:

— Не бей меня, голубчик, я тебе в большой беде пригожусь!

Нацелился охотник второй раз, а орел опять его просит:

— Возьми меня лучше да выкорми, увидишь, какую я тебе службу сослужу!

Нацелился охотник в третий раз, а орел его опять просит:

— Ой, братец-голубчик! Не бей меня, лучше возьми с собой: я тебе великую службу сослужу!

Охотник поверил ему: полез, снял его с дерева, да и несет домой.

А орел ему говорит:

— Отнеси меня к себе домой и корми меня мясом, пока у меня крылья отрастут.

А было у того хозяина две коровы, а третий бык. Вот и зарезал хозяин для него корову. Съел орел за год корову и говорит хозяину:

— Пусти меня полетать: я посмотрю, отросли ли у меня крылья.

Выпустил он орла из хаты. Полетал-полетал орел, прилетает в полдень к хозяину и говорит ему:

— У меня еще силы мало. Зарежь для меня яловую корову!

Послушал его хозяин, зарезал. И орел съел ее за год да как полетел опять… Летал чуть не целый день, прилетает к вечеру и говорит хозяину:

— Зарежь еще и быка!

Думает хозяин: «Что делать — резать или не резать?» А потом и говорит:

— Больше пропало, пускай и это пропадет!

Взял и зарезал ему быка. Съел орел быка за год, а потом как полетел и летал высоко-высоко, аж под самою тучею. Прилетает опять и говорит ему:

— Ну, спасибо тебе, хозяин, выкормил ты меня, а теперь садись на меня.

Хозяин спрашивает:

— А зачем?

— Садись! — говорит.

Вот он и сел.

Поднял его орел аж в самую тучу, а потом кинул вниз. Летит хозяин вниз, не дал орел ему долететь до земли, подхватил его и спрашивает:

— Ну, что тебе казалось?

А тот отвечает ему:

— Был я будто уже ни жив ни мертв.

А орел ему говорит:

— Вот так же было оно и со мной, когда ты в меня целился.

Потом говорит:

— Ну, садись еще.

Не хотелось хозяину на него садиться, да нечего делать, — сел все-таки. И понес его орел снова в самую тучу, сбросил его оттуда вниз, — а подхватил его так, может, сажени за две от земли, и спрашивает:

— Ну, что тебе казалось?

А тот отвечает:

— Казалось мне, будто совсем мои косточки уж рассыпались.

Тогда орел ему говорит:

— Вот так же было и со мной, когда ты во второй раз в меня целился. Ну, садись опять!

Тот сел. И как взмыл его аж за тучу, да как пустил вниз, и подхватил его у самой земли, а потом спрашивает:

— Ну, что тебе казалось, когда ты на землю падал?

А тот ему отвечает:

— Да будто меня и вовсе на свете не было.

Тогда орел ему говорит:

— Так же и со мной было, когда ты в третий раз в меня целился.

А потом и говорит:

— Ну, теперь никто из нас друг перед другом не виноват: ни ты передо мной, ни я перед тобой. Садись на меня, полетим ко мне в гости.

Вот летят они и летят, прилетают к его дядюшке. И говорит орел хозяину:

— Ступай в хату, а как спросят тебя: не видал ли, мол, где нашего племянника, ты ответь: «Коль дадите мне яйцо-райцо, то и его самого приведу».

Входит он в хату, а его спрашивают:

— По доброй воле иль по неволе пожаловал?

Он им отвечает:

— Добрый казак ходит только по доброй воле.

— А не слыхал ли ты что про нашего племянника? Уже третий год, как ушел он на войну, а о нем и вестей нет.

А он им говорит:

— Коль дадите мне яйцо-райцо, то и его самого приведу вам.

— Нет, уж лучше нам его никогда и не видать, чем тебе яйцо-райцо отдать.

Орел ему говорит:

— Полетим дальше.

Летят и летят. Прилетают к его брату; и тут он говорит то же самое, что и у дядюшки, а яйца-райца ему так и не дали.

Прилетают они к его отцу, а орел и говорит охотнику:

— Иди в хату, и как станут тебя обо мне расспрашивать, ты скажи, что видал, мол, его и могу его самого привести.

Входит он в хату, они его спрашивают:

— По воле иль по неволе пожаловал?

Он им отвечает:

— Добрый казак ходит только по доброй воле.

Стали его спрашивать:

— Не видал ли где нашего сына? Вот уже четвертое лето его нету, пошел воевать куда-то, пожалуй его там убили.

А охотник и говорит:

— Я его видел, и коль дадите мне яйцо-райцо, то приведу вам и его самого.

Вот орлиный отец и спрашивает:

— А зачем тебе оно? Лучше мы тебе дадим много денег.

— Денег я, — говорит, — не хочу, а дайте мне яйцо-райцо!

— Так ступай приведи его нам, тогда мы тебе и дадим.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Вводит он орла в хату. Как увидели его отец с матерью и так обрадовались, что дали яйцо-райцо, и говорят:

— Смотри ж, не разбивай его нигде по дороге, а как вернешься домой, сделай большой загон, там его и разобьешь.

Вот идет он, идет, и так захотелось ему пить. Набрел он на криничку. Только начал пить воду, и вдруг невзначай цокнул о ведро и разбил яйцо-райцо. И как начал вылазить из яйца скот… Все лезет и лезет. Гоняется он за скотом: то с одной стороны подгонит, а скот в другую сторону разбегается… Кричит бедняга: никак один не управится! Вдруг подползает к нему Змея и говорит ему:

— А что ты мне дашь, хозяин, ежели я загоню тебе скот назад в яйцо?

Он ей говорит:

— Да что же тебе дать?

Змея просит:

— Дашь мне то, что явилось без тебя дома?

— Дам, — говорит.

Вот загнала она ему весь скот назад в яйцо, залепила яйцо как следует, подала ему в руки.

Приходит он домой, а там сын без него народился. Он так за голову и схватился:

— Это ж я тебя, сын мой, Змее отдал!

Горюют они с женой вместе. А потом и говорят:

— Что ж делать? Слезами горю не поможешь! Надо как-то жить на свете.

Загородил он большие загоны, разбил яйцо, выпустил скот, — разбогател. Живут они поживают, а там и сын уже подрос, звали его Иваном.

И говорит он:

— Это вы меня, тату, Змее отдали. Ну что ж делать, как-нибудь да проживу!

И пошел он тогда к Змее.

Приходит к ней, а она ему и говорит:

— Коли выполнишь мне три дела, то домой вернешься, а не выполнишь, то я тебя съем!

А был вокруг ее дома, куда ни глянь, большой лес на болотах. Вот Змея ему и говорит:

— Выкорчуй мне этот лес за одну ночь да землю вспаши, пшеницу посей, сожни ее, в скирды сложи, и чтобы мне за ночь из той самой пшеницы паляницу б испек: пока я встану, чтобы она на столе лежала.

Вот идет он к пруду, пригорюнился. А стоял там недалече каменный столб, а в том столбе Змеева дочь была замурована. Подходит он туда и плачет.

А Змеева дочь его спрашивает:

— Чего ты плачешь?

— Да как же мне, — говорит, — не плакать, ежели мне Змея задала такое, что мне никогда и не выполнить, да еще говорит, чтобы за одну ночь.

— А что же такое?

Он ей рассказал.

Она ему говорит:

— Это еще цветочки, а ягодки будут впереди! — А потом говорит: — Коль возьмешь меня замуж, я для тебя все сделаю, что она велела.

— Хорошо, — говорит.

— А теперь, — говорит она, — можешь спать. Завтра подымайся пораньше, понесешь ей паляницу.

Вот вошла она в лес да как свистнет — так весь лес и заскрипел, затрещал и на месте том уже и пашется и пшеница сеется. Испекла она до зари паляницу, дала ему. Принес он ее Змее в дом и на стол положил.

Просыпается она, вышла во двор, смотрит на лес, а вместо него лишь жнивье да скирды стоят.

— Ну, справился! Смотри ж, чтоб и второе дело выполнил! — И сразу же ему приказывает: — Раскопай мне вон ту гору, да так, чтобы Днепр в ту сторону тек, и построй у Днепра амбары, будут байдаки^[24] к ним подходить и будешь ты торговать той пшеницей. Как встану я утром, чтобы все это было готово!

Идет он опять к столбу, плачет.

А та дивчина его спрашивает:

— Чего плачешь?

Рассказал он ей обо всем, что Змея ему загадала.

— Это еще цветочки, а ягодки впереди! Ложись спать, я все сделаю.

А сама как свистнет — так гора и раскапывается, течет туда Днепр, а рядом амбары строятся. Пришла она, разбудила его, велит пшеницу отпускать из амбаров купцам на байдаки.

Просыпается Змея, видит — все сделано, что было ему велено. Загадывает ему в третий раз:

— Поймай мне этой ночью золотого зайца и принеси его мне утром пораньше домой.

Идет он опять к каменному столбу, плачет. А дивчина его спрашивает:

— Ну, что она загадала?

— Велела поймать золотого зайца.

— Вот это уже ягодки: кто его знает, как его и поймать! Пойдем, однако, к скале, может поймаем.

Подошли к скале. И говорит она ему:

— Становись над норой; ты будешь ловить. А я пойду его из норы гнать. Но смотри: кто бы из норы ни выходил, хватай его — это и будет золотой заяц!

Вот пошла она, гонит. Вдруг выползает из норы гадюка и шипит. Он ее и пропустил. Выходит из норы дивчина и спрашивает его:

— Ну, что, ничего не вылазило?

— Да нет, — говорит, — гадюка вылазила, а я ее испугался, подумал, может укусит, да и пропустил ее.

Она ему говорит:

— А чтоб тебе! Ведь это ж и был золотой заяц! Ну смотри, я опять пойду; и если кто будет выходить и скажет тебе, что тут нет золотого зайца, ты не верь, а хватай его!

Забралась она в нору, опять гонит. Вдруг выходит старая-престарая бабка и спрашивает парубка:

— Что ты, сыночек, тут ищешь?

— Золотого зайца.

А она ему говорит:

— Да откуда ж ему взяться? Здесь его нету!

Сказала и ушла. А тут выходит дивчина, спрашивает его:

— Ну что, нет зайца? Никто не выходил?

— Да нет, — говорит, — выходила старая баба, спрашивала у меня, что я тут ищу. Я сказал ей, что золотого зайца, а она говорит, тут его нету, вот я ее и пропустил.

Тогда она говорит:

— Почему ж ты ее не схватил? Ведь это же и был золотой заяц! Ну, теперь уж тебе его больше никогда не поймать, разве что я сама обернусь зайцем, а ты принесешь меня и положишь ей на стул, но только не давай ей в руки, а если отдашь, она узнает и разорвет и тебя и меня.

Так она и сделала: обернулась золотым зайцем, а он взял принес того зайца, положил Змее на стул и говорит ей:

— Нате вам зайца, а я от вас уйду.

— Хорошо, — говорит, — уходи.

Вот он и пошел. И только вышла Змея из дому, обернулся заяц опять дивчиной и следом за ним. Бросились они бежать вместе. Бегут, бегут. А Змея посмотрела, видит — что то не заяц, а ее дочка, и давай бежать за ней в погоню, хочет ее разорвать. Но сама-то Змея не побежала, а послала своего мужа. Бежит он за ними, слышат они — уж земля глухо гудит… Вот она и говорит:

— Это за нами гонятся! Обернусь я пшеницей, а ты дедом, и будешь меня сторожить; а как спросит тебя кто-нибудь: «Не видал ли ты парубка с дивчиной, не проходили ли, мол, мимо?» — ты скажи: «Проходили, когда еще эту пшеницу сеяли».

А тут и Змей летит, спрашивает у деда:

— А не проходил ли здесь парубок с дивчиной?

— Проходили.

— А давно проходили? — спрашивает.

— Да еще как эту пшеницу сеяли.

А Змей и говорит:

— Эту пшеницу пора и косить, а они только вчера пропали. — И назад воротился.

Обернулась Змеева дочь опять дивчиной, а дед парубком, и давай бежать дальше.

Прилетает Змей домой. Змея его спрашивает:

— Ну, что, не догнал? Никого не встречал по дороге?

— Да нет, — говорит, — встречал: сторожил дед пшеницу; я спросил у него: не проходили ли, мол, тут парубок с дивчиной? А он говорит: проходили, когда еще пшеницу сеяли, а ту пшеницу впору и косить, вот я и вернулся.

Тогда Змея ему говорит:

— Почему ж ты этого деда и пшеницу не разорвал? Это ж они и были! Беги опять за ними, да чтобы непременно их разорвал!

Летит Змей. И слышат они, что летит он опять за ними, — аж земля стонет, и говорит она:

— Ой, снова летит! Обернусь я монастырем, таким старым, что вот-вот развалится, а ты — чернецом. И как спросит тебя кто: «Не видал ли, мол, таких-то?» — ты скажи: «Видел, когда еще монастырь этот строился».

А тут и Змей летит, спрашивает у чернеца:

— Не проходили ли здесь парубок с дивчиной?

— Проходили, — говорит, — когда еще монастырь этот строился.

А Змей говорит:

— Да они вчера пропали, а монастырь-то, пожалуй, лет сто, как строился.

Сказал и назад воротился.

Приходит домой, Змее рассказывает:

— Видел я одного чернеца, возле монастыря ходил он; спросил я у него, а он говорит, что проходили, мол, когда еще монастырь строился; но тому монастырю уже лет сто, а они-то ведь вчера только пропали.

Тогда Змея и говорит:

— Почему же ты не разорвал того чернеца, а монастырь не разрушил! Ведь это ж они и были! Ну, теперь я сама побегу, ты ни к чему не гож! — и побежала.

Вот бежит… Слышат те — так земля и стонет, загорается. Говорит ему дивчина:

— Ой, теперь мы пропали: уже сама за нами бежит! Ну, сделаю я тебя речкой, а сама обернусь рыбой-окунем.

Прибегает Змея, говорит реке:

— Ну что, убежали?

И вмиг обернулась она щукой и давай за рыбою-окунем гнаться: хочет ее поймать, а та повернется к ней своим колючим рыбьим пером, и не может схватить ее щука. Гонялась, гонялась, все-таки не поймала; задумала она тогда всю речку выпить. Стала пить, напилась, да и лопнула.

А дивчина, которая была рыбой, говорит тогда парубку, что был речкою:

— Теперь нам бояться уже нечего! Пойдем к тебе домой, но смотри, как войдешь в хату, всех можешь поцеловать, да только дядиного дитяти не целуй: а как поцелуешь, то и меня позабудешь. А я пойду в селе к кому-нибудь в наймычки.

Вот вошел он в хату, со всеми поздоровался и подумал про себя: «Как же мне с дядиным ребенком да не поцеловаться? Они еще обо мне дурное что-нибудь подумают». Поцеловал он ребенка и — вмиг позабыл про свою дивчину.

Пожил он с полгода и задумал жениться. Посоветовали ему за одну красивую дивчину свататься, и позабыл он про ту, что его от Змеи спасла, за другую посватался.

Вот вечером, перед самою свадьбой, зовут молодиц на «шишки»^[25]. Позвали и ту дивчину, с которой он вместе бегством спасался, хоть никто и не знал, что она за девка такая. Стали шишки лепить; и вылепила та дивчина из теста голубка и голубку, поставила их на пол, — и вдруг стали они живые. И голубка воркует голубю:

— Неужто ты позабыл, как я для тебя лес корчевала, пшеницу там сеяла, из пшеницы паляницу пекла, чтобы Змее ты отнес?

А голубь воркует:

— Позабыл, позабыл!

— А неужто ты забыл, как я за тебя гору раскапывала и Днепр пустила туда, чтобы байдаки по нему к амбарам ходили и чтоб ты ту пшеницу на байдаки продавал?

А он воркует:

— Позабыл, позабыл!

Голубка опять спрашивает:

— А неужто ты забыл, как мы вместе за золотым зайцем охотились? А ты меня и позабыл?

А голубь воркует:

— Забыл, забыл!

Вот парубок тут и вспомнил тогда про девушку, про эту самую, что голубков слепила, и бросил ту, а на этой женился. И живут они теперь хорошо.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе крестьянин с женой, и было у них три дочери.

И такие они были уродливые, что противно их и за щеку взять, а самая младшая — такая страшная, такая гадкая: сопливая, низенькая, бровастая, пучеглазая, губастая…

Пошли они раз все втроем на речку белье стирать. Видят — на реке царевич плавает. Вот одна и говорит:

— Это бог плавает.

— Да какой там бог? Это царь плавает, — говорит вторая. А третья:

— Ох, нет, сестрички! Это царевич плавает.

Говорит старшая:

— Кабы взял меня этот бог, то сколько бы людей у него ни было, а я бы их всех одной краюхой хлеба накормила.

— Кабы взял меня этот царь, — говорит вторая, — я бы все войско одним аршином сукна одела.

— А взял бы меня этот царевич, — молвит третья, — родила бы я ему двенадцать сыновей с золотыми кудрями.

Услыхал это царевич, подъехал и говорит:

— Здравствуйте, дивчата! Бог на помощь!

— Здравствуйте, спасибо на добром слове!

— А где ж вы, дивчата, живете, что сюда на речку пришли рубашки стирать?

— А мы, — говорят, — живем там, где зима с летом встречаются.

Он подумал, подумал и спрашивает:

— Как же это, — говорит, — так?

— Да так: зима по лету скользит, а лето катается.

Приехал он домой, сел и думает: «Где ж это зима с летом встретились? Поеду поищу!»

Оседлал он коня и поехал. Едет и едет, вдруг видит — стоит за хатой воз и сани рядом. «Вот это, видно, та зима с летом! — думает он. — А ну, зайду я в хату и погляжу и людей расспрошу».

Зашел в хату, а там две дивчины сидят. Он поздоровался, а дивчата увидели, узнали его и говорят одна другой:

— Это, сестричка, он, видно, свататься пришел. Услыхал, как мы разговаривали, когда рубашки стирали. Какую же он будет сватать?

А младшая сидит на печи, не слышит, не видит.

— А что, дядько, — спрашивает царевич, — где ж твои дочки? Я к тебе свататься приехал.

— Да как это так? Чтобы царь да пришел к мужику дочек сватать? Это вы, — говорит, — надо мной смеетесь.

— Нет, покажи, покажи!

— Вот, — говорит, — две да еще одна на печи. А ну, вставай, Маргарита!

Та слезла с печи.

— Вот эта, — говорит царевич, — моя будет! Будешь ты теперь моим тестем.

Взял он ее особою, привез домой, сразу и обвенчался. Прожили они вместе дней пятнадцать, и чувствует она, что будет ребенок. А ему надо на службу ехать, объезжать свое царство. Вот он, уезжая, и говорит своей бабке (там у него такая бабка служила):

— Смотри ж, — говорит, — чтоб ты мою жену доглядела.

Наказал бабке и поехал. Подошло время рожать ей дитя. А бабка завязала глаза царице, отобрала золотокудрого сына, бросила его в криничку, а ей песика подкинула.

Едет царевич, а бабка его встречает:

— Говорила ваша жена, что «рожу, мол, сыновей золотокудрых», а родила вон собачьего.

— Что ж, — говорит, — пусть будет!

Пожил он еще пятнадцать дней, и почувствовала она опять, что рожать ей. Выезжает царевич опять на службу и снова бабке наказывает:

— Смотри ж, — говорит, — что она теперь-то родит!

Поехал царевич на службу. Приходит ей время рожать — родила она; завязала ей бабка глаза, сына золотокудрого в криницу бросила, а лягушонка подкинула.

Приезжает царевич домой, а она и встречает:

— Говорила ваша жена, что «буду, мол, золотокудрых сыновей рожать», а вот родила жабьего.

— Что ж, пускай, — говорит, — и так будет!

Пожил он еще с нею немного, почувствовала она опять, что родит. Едет царевич опять свое царство осматривать и наказывает бабке:

— Смотри ж, бабка, что в третий-то раз будет!

Подошло время — родила она золотокудрявца-сына. Завязала ей бабка глаза, отобрала сына золотокудрого, бросила в криницу, а ей подкинула младенца сухопарого, тощего да уродливого.

Приезжает царевич, а бабка его встречает:

— Говорила ваша жена, что «буду, мол, сынов золотокудрых рожать», а родила вон одного собачьего, другого — жабьего, а третьего — сухопарого.

Пришел царевич, поглядел на ребенка, видит — сухопарый он, тощий да такой уродливый — прямо беда…

Собирает царевич всех своих начальников, советуются, что ей сделать за таких сыновей-золотокудрявцев. Один говорит: «Зарубим», другой говорит: «Повесим», третий говорит: «Застрелим», а четвертый говорит: «Нет, забьем их в смоляную бочку и пустим на воду».

Вот взяли они, сделали смоляную бочку, посадили ее туда вместе с сыновьями, забили и на море пустили. Плавала она по морю столько-то дней, проголодался собачий и стал ее сосать; уперся в дно бочки ногами — оно и выскочило. Выбрались они все на берег, — ну, что теперь делать? Давай строить себе дома, и сделали собачий, жабий и сухопарый стеклянный мост, прямо в другое царство.

Едут чумаки, а вдова и приглашает их к себе:

— Заезжайте, братцы, ко мне поесть и попить и на мое диво поглядеть.

Заехали чумаки. Она их накормила, напоила и говорит:

— Езжайте по этому мосту, куда вам надо, никакой беды с вами не приключится.

Поехали они по мосту, а собачий и бежит за ними вдали. Встречает их царь, спрашивает:

— Вы, братцы, далече езжали; какое же диво видали, расскажите и мне.

— Эх, — говорят, — видели мы диво! Повыше Лебедина да построила дома вдова; а у той вдовы целых три сына: один — собачий, другой — жабий, третий — сухопарый. Это они построили мост аж досюда.

— Это, наверно, моя жена, — говорит царевич.

Выходит его бабка-прислужница и говорит:

— Царевич! Есть где-то, да не здесь, яблонька такая: серебряное на ней яблочко, золотое яблочко. Как ударится яблочко об яблочко, словно органы заиграют.

А песик услышал это и как побежит, нашел, выкопал яблоньку, принес домой и у окна посадил.

Приехал царевич туда — нету яблоньки: наврала бабка.

Проезжают опять чумаки. А вдова и просит их к себе.

— Заезжайте, — говорит, — чумаченьки, ко мне напиться, наесться да на мое диво наглядеться; а кто спросит у вас, то и людям расскажете.

Наелись они, напились и поехали по тому мосту, а песик следом за ними побежал. Переехали они мост, встречает их царевич:

— Вы, братцы, далече езжали, какое же диво видали, расскажите и мне.

— Эх, — говорят, — видали мы диво! Повыше Лебедина построила дома вдова; а у той вдовы три сына: один — собачий, другой — жабий, а третий — сухопарый. Золотая яблонька под окошком растет — золотое яблочко, серебряное яблочко; как ударится яблочко об яблочко, будто в органы играют…

Вышла бабка-прислужница, да и говорит:

— Царевич! Есть где-то там такой кабан, что пашет клыками, сеет ушами, хвостом боронит, за ним дождь поливает, позади него жнется и в копны кладется, и готовое в клуню^[26] везут.

Услыхал песик, побежал к своему брату сухопарому; взял брата, пошли, поймали кабана, домой привезли. Пока царевич поехал, они уж его и приковали. Приехал царевич — нет кабана: наврала бабка.

Едут опять чумаки. А вдова опять их к себе просит:

— Заезжайте напиться, наесться да на диво мое наглядеться. Кто спросит, то и людям расскажете.

Они заехали, наелись, напились, провожает она и говорит:

— Езжайте по этому мосту: никакой беды с вами не случится, доедете вы, куда вам надо.

Едут они, а песик за ними следом бежит.

Встречает их царь.

— А что, — говорит, — братцы, вы далече езжали, какое же диво видали, расскажите мне.

— Э, — говорят, — видали мы диво так диво! Еще такого дива нигде не видали. Повыше Лебедина построила дома вдова; а у той вдовы три сына: один — собачий, другой — жабий, а третий — сухопарый. Золотая яблонька у окошка растет — серебряное яблочко, золотое яблочко; как ударится яблочко об яблочко, словно в органы играют. И такой кабан там стоит, что клыками пашет, ушами сеет, хвостом боронит, за ним дождь поливает, а позади жнется да в копны кладется, и готовое в клуню везут. Там, — говорят, — много таких скирд стоит! Уж сколько мы по свету езжали, а так много хлеба нигде не видали.

Выходит из дому бабка-прислужница и говорит:

— Царевич! Есть где-то такая криничка, а в той криничке три золотокудрые сына. Вот как бы вы, царевич, поехали да себе их доставили.

А песик услыхал и домой побежал, позвал своих братьев, и кинулись они к кринице. Прибежали; сел жабий под дверцей, а собачий и сухопарый сделали яблочко изо льда, да и катают. Вот выскакивают из криницы три хлопчика, телом беленькие, личиком румяненькие, и золотые кудри вьются; а жабий — хлоп! да и прихлопнул дверцу, ну золотокудрявцы и попались. Взяли они этих золотокудрявцев за руки и повели их к матери. Привели домой — обрадовалась мать, увидев их и узнав. Поехал царевич, уже не застал их. Обманула проклятая бабка.

Едут опять чумаки. А вдова и говорит им:

— Заезжайте ко мне, чумаченьки, напиться, наесться да на мое диво наглядеться! Кто спросит, то и людям расскажете.

Наелись они, напились и поехали по мосту. Вдруг встречает Их царевич и спрашивает:

— Вы, братцы, далече езжали, какое диво видали, расскажите и мне.

— Э, — говорят, — видали мы диво так диво! Сколько ни езжали, сколько ни хаживали, а такого еще дива нигде не видали. Наверху Лебедина построила дома вдова: а у той вдовы три сына: один — собачий, другой — жабий, а третий — сухопарый. И стоит возле хаты яблонька — серебряное яблочко, золотое яблочко; как ударится яблочко об яблочко, будто в органы играют. Стоит кабан на цепи, пашет клыками, сеет ушами, хвостом боронит, за ним дождь поливает, а позади него и жнется, и в копны кладется, готовое в клуню возят. Привели от кринички трех золотокудрых сыновей, телом беленьких, личиком румяненьких…

— Ох, — говорит царевич, — так это ж моя жена!

Выходит бабка, а он и говорит:

— Откуда бы тебе, бабка, и знать, если б ты их в криницу не кидала? Это ты собачьих, жабьих, сухопарых моей жене подкинула.

Видит тогда бабка, что не обмануть ей царевича, и призналась:

— Правда, царевич!

Велел тогда царевич привязать бабку к коню, и пустили его в чистое поле. А сам поехал по мосту к своей жене, да там и живет.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил один мельник-волшебник. И был у него помощник засыпка, который ему помогал в работе. Вот проработал этот засыпка три года и говорит:

— Мастер, дайте мне сколько-нибудь денег на дорогу, я домой пойду.

А мастер и говорит хлопцу:

— Денег у меня нету, а дам я тебе такие гусли, что как заиграешь на них, то разные чудеса увидишь.

Взял хлопец гусли и пошел. Идет и идет, а дорога шла через лес, и напали на него в лесу разбойники. Спрашивают его:

— Ты, мельник, куда торопишься?

— Домой, — говорит, — спешу.

— Давай деньги, а не дашь, — тут тебе и смерть!

— Нету у меня денег, а вот есть такие гусли, что как заиграть на них, то разные чудеса явятся.

— Ну, так сыграй.

Начал мельник играть, стали разбойники танцевать, никак остановиться не могут.

— Перестань, перестань, белый мельник, играть, дадим мы тебе мешок золота!

Перестал мельник играть, и принесли ему воры целый мешок золота. Взял мельник мешок золота и пошел себе домой. Приходит он домой. А разбойники между собой говорят:

— Эх, дураки мы, дураки, так танцевали, что чуть было богу душу не отдали, да еще мешок золота ему подарили.

Вот и собрался один из разбойников на поиски хлопца. Приходит разбойник в суд и обращается к судье:

— Такой-то вот мельник украл у меня мешок золота.

Судья не долго думая позвал судейских и велел им этого мельника поймать. Разбежались судейские в разные стороны и поймали белого мельника, привели его в суд.

— Ты украл, — спрашивает судья мельника, — мешок золота?

— Нет, — говорит, — мне разбойники сами его дали.

— Неправда, — говорит судья, — разбойники никому золота не дают, наоборот — они отнимают, тебя должно повесить!

Вот начали ставить среди села виселицу. Собрались люди поглазеть, как будут вешать мельника. А мельник и говорит:

— Люди добрые, дозвольте мне в последний раз заиграть на моих гуслях, а то потом уже не сыграю.

А разбойник кричит:

— Ой, ой, не велите ему играть!

— Нет, — говорит судья, — надо его последнее желание исполнить.

И только заиграл он на гуслях, как пустились все в пляс, заплясали даже кошки и собаки, а мельник всё играет и играет, и признался, наконец, разбойник, что он и вправду дал ему мешок золота.

Тогда мельника отпустили, а разбойника повесили.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе дед да баба. У деда была дочка, и у бабы была дочка. А был дед женат второй раз; от первой жены была у него дочка, а бабу он взял вдовушку, и была у нее дочка, выходит, что стали дети сводными сестрами. Росли себе девочки вместе, стали уже девушками. Да только невзлюбила мачеха дедову дочку, всё, бывало, на нее нападает, всё ее бьет и ругает. Уж известное дело — мачеха.

Собирается раз баба на ярмарку и дочку с собою берет. Нарядила ее, как панночку, усадила на возу, а дедовой дочке велит:

— Смотри ж, такая-сякая, пока я с ярмарки вернусь, чтоб ты прядево спряла, полотна наткала, выбелила да на стол положила.

Вот села она у оконца и плачет. А тут подходит к оконцу коровка, что от ее покойной матери осталась.

— Чего ты, девонька, плачешь? — спрашивает ее.

— Как же мне, коровка-матушка, не плакать? Велела мать, чтобы я, пока она с ярмарки вернется, и напряла, и наткала, и полотно бы выбелила.

— Не горюй, голубка моя! Влезь мне в правое ухо, а в левое вылезь и наберешь там полотна, сколько тебе надобно.

Влезла она вмиг коровке в правое ухо, а там — добра!.. Взяла она три штуки полотна белого да тонкого, вылезла в левое ухо, положила полотно на стол, сама у оконца села, мачеху дожидается. Приехала мачеха:

— Ну что, такая-сякая, готово полотно?

— Готово, — говорит, — вон на столе лежит.

— Где же ты его взяла? Должно быть, украла!

— Нет, — говорит, — я сама напряла.

Спустя неделю или около того снова собирается баба на ярмарку, опять берет дочку с собой, а дедовой велит, чтобы полотна наткала. Села девушка у окошка, плачет. Приходит корова.

— Чего ты, девонька, плачешь?

— Да как же мне, коровка-матушка, не плакать? Мать снова велела, чтобы было полотно.

— Не горюй, — говорит коровка. — Влезь мне в правое ухо, а в левое вылезь, да и набери, сколько тебе надобно.

Она полезла, взяла полотно, положила на стол, села у оконца и мачеху дожидается.

— Спасибо, — говорит, — тебе, коровка, что меня выручаешь!

Приехала мать, спрашивает:

— Ну что? Полотно готово?

— Вон на столе, — говорит.

— Да где ж ты его берешь, такая-сякая? Должно быть, воруешь?

Та божится, что нет, сама, мол, полотно наткала. Мачеха не верит.

Вот спустя несколько дней собирается опять баба на ярмарку и велит снова дедовой дочке, чтобы было полотно. Перед отъездом послала ее за чем-то к соседу, а сама с дочкой советуется, как бы это подглядеть, где она полотно берет.

— Знаешь что, мама? Полезу-ка я на печь, улягусь у трубы, а ты меня укроешь, вот она меня и не заметит, а я уж все высмотрю, что она делать будет.

— Ну, хорошо, дочка!

Забралась она на печку, а баба поскорей ее прикрыла, а сама оделась и поехала, пока еще дедова дочка не вернулась.

Вернулась дедова дочка, села у окошечка и плачет.

Приходит коровка:

— Чего ты, девонька, плачешь?

— Да как же мне не плакать, если мать снова велела мне полотна наткать.

— Не горюй, — говорит коровка, — все устроится. Влезь мне в правое ухо, а в левое вылезь.

Полезла она, взяла полотно, положила на стол, сама села у оконца, мачеху дожидается. А бабина дочка лежит на печи и все видит и слышит.

Приезжает баба.

— Ну что, такая-сякая, готово полотно?

— Готово, — говорит.

— Ну, ступай волов выпряги.

Только та из хаты, а дочка слезла с печки и давай матери рассказывать, что тут было. Начала тогда баба клясть-проклинать корову.

— Чтоб и духу ее не было, — говорит деду, — зарежь да зарежь!

— Да зачем же ее резать? Ведь корова такая хорошая, что ни год, то с теленочком.

— Чтоб не было ее! Душа моя ее не выносит!

Нечего делать деду.

— Что ж, — говорит, — завтра зарежу.

Как услыхала дедова дочка, что ее коровку зарезать собираются, плачет. Вышла ночью тихонько из хаты и пошла к коровке на скотный двор.

— Коровка-матушка, — говорит, — тебя зарезать собираются.

— Ничего, — молвит коровка, — ты, девонька, не горюй; как зарежут меня и станут разбирать мясо, ты себе ничего не бери, возьми только голову; а как дадут тебе голову, ты и закопай ее там-то и там-то на огороде и каждый день наведывайся.

Вот на другой день утром наточил дед нож и пошел за коровкой.

Зарезал ее, обмыл, внес мясо в хату и давай его делить.

— А тебе, — спрашивает, — дочка, что дать?

— Ничего мне не надо, только голову дайте.

— Вот глупая! И что от головы проку?

— Ничего, уж дайте мне голову!

Дали ей голову. Отнесла она ее сразу же на огород и закопала. На другой день поднялась раным-рано, тотчас пошла на огород к тому месту, где закопала голову. Пришла, глядь — а там выросла уже яблонька, да еще какая! Золотой на ней листочек, да листочек серебряный. Любуется она яблонькою. А пташки поют: соловьи, кукушки, райские птицы, — так всю яблоньку и укрыли и к ней, дедовой дочке, ну прямо так и садятся на плечи и на голову, так ее всю и прикрыли — щебечут. Постояла она, постояла, поглядела и вернулась опять в хату как ни в чем не бывало.

Прошло так, может, с месяц. Ходит дедова дочка, что ни день, к яблоньке, а яблонька выросла уже большая, зацвела золотыми и серебряными цветочками, а там и яблоки на ней поспели: одно золотое, а другое серебряное. А про яблоньку никто из домашних и не знает. На что бабина дочка проныра, да и та еще не доведалась.

Но проезжал раз мимо села какой-то пан, глянул на дедов огород, а там что-то, как солнце, сияет. Велел пан остановить лошадей и своего слугу посылает.

— Ступай, — говорит, — посмотри, что там за диво такое?

Подходит слуга поближе к яблоньке и как глянул…

— Ну, — говорит, — пане, я и отродясь такого дива не видывал.

А пан ему:

— Сорви мне яблочко!

Только протянул слуга руку, чтоб сорвать яблоко, а яблонька вверх — шугу-у! И зашумела, а за ней и все птички ввысь поднялись и поют-распевают. Стоит слуга и руки уже опустил. А пан ему говорит:

— Ступай позови сюда хозяина.

Пришел слуга к деду в хату:

— Здорово, дед!

— Здорово!

— Это твой огород?

— Мой.

— Расскажи, дедушка, что это у тебя там на огороде за диво?

— А что такое?

— Да ты разве не знаешь? А яблонька?!

— Какая-такая яблонька? У меня и сада-то нету.

— Ну пойдем со мной, посмотришь!

Накинул дед свитку и пошел. Как глянул на яблоньку… боже ты мой! Так глаза ему и ослепило! Остановился он, смотрит.

А пан из кареты кричит:

— Здравствуй, дедусь!

— Здравствуйте, паночек!

— Это что, твой огород?

— Мой.

— И яблонька твоя?

— Моя.

— А не можешь ли сорвать мне яблочко?

— Что ж, можно, добродию^[27]!

— Так сорви, пожалуйста, я за это тебе что хочешь заплачу. Но только протянул дед руку к яблочку, а яблонька — шугу-у! — так ввысь и взлетела! Дед руки и опустил. А пан говорит:

— Может, у тебя, дед, есть еще кто в хате, дочка или сын, так пусть выйдет. Если сорвет яблочко сын или баба — большую награду получишь, а если дочка — возьму ее в жены.

Пошел дед в хату, рассказал обо всем бабе. Как всполошилась баба и давай наряжать свою дочку. А дедова дочка сидит себе в уголочке, только посмеивается, думает про себя: «Куда вам его сорвать! Черта с два!»

Вот баба нарядила свою дочку и повела к пану:

— Здравствуй, бабуся!

— Здравствуйте, добродию!

— А не сможешь ли ты, или твоя дочка мне яблочко сорвать?

— Отчего ж, паночек, можно.

— Дочка, сорви-ка пану яблочко! Но только протянула дочка руку, а яблонька вверх — шугу-у!

Она так и покраснела и бегом в хату. Подошла потом баба. Да куда уж там — только стала она подходить, а яблонька и махнула вверх!

— Что за чудо! Может, у тебя, дед, есть еще кто в хате? — спрашивает пан. — Так пускай выйдет.

— Да есть еще, пан, дивчина.

А баба не утерпела:

— Да что ты там толкуешь? Это, паночек, у нас неряха такая, что и глянуть противно.

— Ничего, пускай выйдет! Позовите ее.

Пошел дед ее звать. Накинула она сермяжку — латка на латке, — да и вышла.

— А что, девушка, не сможешь ли сорвать мне яблочко?

— Хорошо, — говорит, — пан, сейчас.

Только стала она подходить, а яблоня так к ней и пригнулась, а птички ее так и прикрыли, поют-заливаются. Сорвала она яблочко, подала его пану.

— Коли так, — говорит пан, — будешь моей. Я объявил: кто из девушек сорвет мне яблоко, ту и возьму в жены.

Взял он ее за руку и усадил возле себя в карету. Поехали они, и яблонька за ними двинулась.

Вот приехали они домой, и ввел пан дедову дочку в свои хоромы.

— А теперь, — говорит, — будь хозяйкой и госпожой в моем доме.

И вмиг откуда и взялись служанки, принесли ей господскую одежду, нарядили ее, словно княгиню; а на другой день пан с ней обвенчался. А яблонька стала как раз у окна, перед их горницей; а пташки поют, щебечут, хорошо и весело жить молодым.

Так прожили они год; уже и ребеночек есть, радуются они.

Вот и говорит однажды баба деду:

— Как-то живет теперь твоя дочка? А давай, дед, поедем ее навестить.

Собрались и поехали. Баба взяла и свою дочку, а чтоб дед не заметил, положила ее на возу и епанчой укрыла.

Приехали туда. Хозяин с хозяйкою так им рады. И стала баба такая, что прямо не узнать: к дочке, к панночке, такая добрая да ласковая; возле ребеночка все суетится, по усадьбе пошла, всюду разглядывает.

— Я, — говорит, — поживу у тебя, дочка, может чем тебе и пригожусь.

А ее дочка все на возу лежит, и никто не знает, что она здесь. Пани о ней расспрашивает, жива ли, здорова ли, не выдали ли замуж.

— Нет, — говорит, — она дома по хозяйству осталась.

Гостят они там неделю и вторую, а баба всё не показывает свою дочку. Вот поехал раз пан на охоту и задержался. Все домашние уже спать улеглись. Взяла тогда баба свою дочку, повела ее в покои, нарядила ее в панскую одежду и в панскую постель уложила, а с пани сделала так, что та уплыла щукою в море.

Приехал пан; сразу пошел в горницу к пани, рассказывает ей, где бывал, почему задержался, а та все стонет:

— Я, — говорит, — больная.

А ребенок на другой день все плачет и плачет без матери.

— Чего он плачет? — спрашивает пан.

А один слуга видел все, что тут делалось, взял ребенка на руки и говорит пану:

— Понесу я его прогуляться.

Принес он его к берегу и кличет:

— Сестрица моя, Оленица! Выплынь, выплынь к берегу, дитя твое умирает.

Выплыла она на берег, взяла ребеночка, накормила, поглядела и назад слуге отдала, а сама — в воду. Вот так и ходил слуга к ней, может, с неделю, пока пан не заметил.

— Куда это ты все носишь ребенка?

— Да куда ж, пан, носить, как не в сад или на речку, чтоб не плакало.

— Ой, нет, врешь! Признавайся, а не то плохо тебе будет.

А слуга так-таки и не признался. Вот вынес он раз ребенка к речке, а пан, проследив за ним издали, спрятался за лозами. Стал слуга кликать пани, она и выплыла. Только она взяла ребенка, а пан из-за куста. А она — бух в воду!

Велел пан принести тогда сеть: закинули сеть, поймали ее. Принесли домой, внесли в горницу. Велел пан нарезать розог и давай ее сечь. Уж она, бедняжка, и в лягушку, и в гадюку, и в кукушку обращалась, а он все ее сечет, а потом взяла и обернулась под конец женой. Начала тут плакать и рассказывать:

— Как тебе, — говорит, — не совестно так надо мной издеваться! Да разве ж это я по своей воле — это мать со мной так сделала, а в постели у тебя лежит ее дочка.

Велел тогда пан вывести из конюшни самых быстрых, необъезженных жеребцов и привязать бабу вместе с дочкой к конским хвостам. Привязали их и пустили в чистое поле.

А пан и пани стали жить-поживать ладно да весело.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил когда-то богатый мужик, и был у него сынок Грыцько. Вот умерли вместе и отец и мать. А было Грыцьку только семнадцать лет от роду. Продал он все дочиста, перевел в деньги и землю, и огород, и скотину, купил себе коня, полторы тыщи дал, и седло и сбрую на коня, купил еще саблю, ружье-двустволку, попрощался со своей слободою и сказал:

— Прощайте, паны-слобожане!

И поехал себе за тридевять земель, в тридесятое царство, в иное государство.

Едет, вдруг видит — степь: была дорога, а то никакой нету, въехал в траву, едет по траве. Суток десять едет по травке, никак не выберется, пути не найдет. И просит бога, чтоб послал ему смерть, чтобы зверь его разорвал или что. Вдруг слышит — кто-то кричит, голос будто христианский. Слава богу, может то и вправду голос человечий. Подъезжает ближе, окликает, споткнулся конь, остановился. Стоит конь. И кричит змея из ямы:

— Вытащи меня, Грыцько, из провалины!

Встал он с коня, посмотрел и подумал, а не женщина ли то какая-нибудь, глядь — гадюка в яме.

— Как же я тебя вытащу, ежели я тебя боюсь?

— Подай мне конец нагайки: я схвачу, вот ты меня и вытащишь.

Спрыгнул он с коня, подал ей нагайку, схватила она ртом за конец, он испугался и рванул ее так, что она на полгона от него упала. И вдруг идет к нему навстречу панна такая, что, ни вздумать ни взгадать, только в сказке рассказать. Подошла.

— Здравствуй, — говорит, — Грыцько Иванович! — За руку поздоровалась, поцеловалась. — Слава богу, и откуда ж ты взялся, что вызволил меня из ямы? Ну, теперь, Грыцько, чего пожелаешь: чтоб я тебе была женой или сестрой?

Поразмыслил Грыцько своей головой: она-то змея, как мне женой будет?.. Пускай лучше будет сестрой.

— Будь мне сестрой, а я тебе братом!

Поцеловались.

— Ну, отрежь с правой руки мизинец — я пососу твоей крови, а ты моей, вот мы и породнимся.

— Как же, сестра, если я резать боюсь свой мизинец?

— Чего бояться? А ты немного надрежь.

Вот достает он ножик из кармана.

— Ну, брат, если хочешь, сам режь, а хочешь, я надрежу тебе.

— Режь, сестра, ты, а то я боюсь.

Отрезала она кусочек кожи с мизинца, положила себе в рот и сосет. Держала, держала его мизинец во рту.

— Ну, вынимай, брат, хватит.

— А теперь пососи и моей крови.

Ваял он в рот ее мизинец и начал сосать кровь. Пососал.

— Ну, брат, хватит. Теперь мы будем по крови родные, ты мне брат, а я тебе сестра.

Идут себе, на руки поводья накинули и про разное беседуют. Долго ли, коротко ли шли, а открылась дорога. Идут опять дорогой, долго ли, коротко ли, глядь — косяк коней виден; взором не окинешь, такой большой, нет ему ни конца, ни края.

— Чей это, сестра, такой большой<косяк коней виден?

— Это, — говорит, — брат, мой косяк.

Прошли тот косяк, идут и идут себе, про разные вещи разговаривают. Прошли версты две, опять такое стадо, что и взором не окинешь.

— Чье это стадо, сестра, такое большое?

— Это, — говорит, — стадо мое.

И думает Грыцько своей головой: «Лучше была бы она мне женой, чем сестрой, ведь она такая богатая». А потом спрашивает:

— Чьи это степи, что ехал я десятеро суток, а не нашел ни тропы, ни дороги, ничего, пока вдруг тебя не нашел?

— Это, брат, всё мои степи.

Ну, идут опять, беседуют себе. Миновали стадо версты в две. Открывается такая отара овец, что и взором не окинешь.

— Сестра, чья это отара? Она такая большая, что и взором не окинешь.

— У меня, — говорит, — таких отар пятьдесят тысяч.

Прошли отару, идут себе дальше. Виднеются вдали большие деревья.

— Что это там за большие деревья?

— Это, брат, мой сад, там за деревьями мои хоромы.

Вот недалеко, верст пять прошли.

Идут себе, беседуют; она расспрашивает, из какого он царства да как ехал и откуда он родом.

— Мой отец, — говорит, — был богач, я из такого-то царства. Да вот уехал я и попал прямо сюда.

Подходят они к ее дому, оградою дом окружен, а дома все в три яруса, красками разными покрашены, всякой резьбою украшены, зелеными, черными, разными красками. Подходят к воротам: отворяет ворота сестра. Отворила, вошли, затворила. Отвела коня на конюшню. А там конюхи, и говорит она им:

— Поставьте коня в стойло, кормите его хорошенько.

Берет брата за руку, пошли в комнаты. Входят, а там одиннадцать панночек за столом сидят пьют. Здороваются.

— Здравствуйте, панночки!

— Здравствуй, молодец!

— Нет, — говорит, — это не молодец, зовите его братом, он по мне и вам братом приходится.

Посадили его за стол, давай пить, гулять. Уж очень они ему рады, не знают, чем его и накормить, где его и усадить.

— Пойдем, — говорит, — брат, в мой сад на прогулку.

Пошли в сад на прогулку по первой дорожке. Прошли по первой дороге гона два, глядь — лежит поперек дороги железная кочерга. Переступила она через нее и просит брата:

— Возьми кочергу, убери с дороги, она мне надоела: как иду, то все спотыкаюсь.

Взялся он за кочергу, никак и с места не сдвинет, такая она тяжелая.

— Э-э, — говорит, — какая у тебя слабая сила! Как же это ты по свету ездил с такой слабой силой?

— Мне, сестра, ни с кем не случалось биться, вот у меня и сила такая. Такая, как бог дал.

Переступили через кочергу, пошли по саду, по всем дорожкам. Погостил он у сестры дней десять. Опять пошли в сад на прогулку по той дороге. Опять лежит кочерга.

— Прими, — говорит, — брат, кочергу, хотя бы с дороги.

Взялся он, да никак с места не сдвинет. Пошли по саду, погуляли, входят в комнаты. И стала она сестер просить, чтоб дали ихнему брату такую же силу, как у них.

И сели тотчас все двенадцать прясть чистый лен. Ссучили нитки по две, и давай сразу основу сновать, да на кросна накладывать и ткать. Наложили, выткали, и двенадцать цветов золотых на рубашку нашили. За одну ночь всё сделали: и напряли, и соткали, и сшили, двенадцать цветов золотых нашили — двенадцать сил богатырских ему дали. Разбудили его, надели на него рубашку эту. А тут и светать стало. Погуляли немного, давай чай пить. Попили, поели:

— А пойдем, брат, в мой сад еще на прогулку.

Идут все двенадцать. Дошли до той кочерги, — лежит кочерга поперек дорожки.

Берет он ее за конец. Как схватил, как бросил кочергу, так выше дерева и взлетела она.

— Спасибо тебе, брат, — говорит сестра, — что ты кочергу с дорожки убрал: мне она надоела, позабуду — и все об нее спотыкаюсь.

Побыл он еще дней десять.

— Ну, сестра, — говорит, — пора мне от вас уезжать.

— Куда же ты поедешь?

— Да куда бог пошлет.

— Хочешь, я тебя женю? У меня всего вдосталь — и земли много и скота хватит.

— Нет, — говорит, — спасибо, сестра, не хочу.

— Ну, что ж, ты уезжать от меня задумал, а у тебя и коня-то хорошего нету.

— Нет, конь мой очень хорош.

— А погоди-ка, брат, испытай своего коня.

Пошел он на конюшню и давай гладить коня. Погладил по спине ладонью, так на колени конь и присел; не выдержал руки его.

— Что ж, и вправду не годится мой конь, — говорит он сестре.

— А я ж тебе говорила, что он не годится.

— Ну, а где ж, сестра, добыть мне коня?

— Да ты ж видел у меня много коней, выбирай любого.

Тотчас вышла, свистнула богатырским посвистом — ревет земля, гудит, табун коней в две тысячи прямо в загон так и летит. Весь вошел в загон. Она взяла и закрыла ворота.

— Теперь, брат, иди выбирай себе коня, какого знаешь.

Пошел он в загон и давай коней выбирать: а они брыкаются; взял он за гриву — конь и упал, взял за ногу — конь упал; сколько коней перебрал, а всё ни один не годится. Выходит он и говорит:

— А плохие у тебя кони, сестра, никуда негожие.

— А негожие, так надо выпускать.

Взяли выпустили коней. Свистнула богатырским посвистом второй раз — бежит второй табун прямо в загон. Заперла она и тех.

— Ну, ступай, брат, еще коня себе выбирай.

Пошел опять выбирать, и сделалось в загоне топкое болото. Выбирал, выбирал, выходит:

— Сестра, утомился я, никак не найду себе коня.

— А ты, брат, не заметил того, что посреди загона в болоте стоит?

— Э, да это такой, что из болота не выберется.

— А ступай испытай-ка его.

Приходит он к коню, берет его за гриву. Как рванул он его из болота, как начал носить его конь по загону! Она смеется:

— Держи, брат, не поддавайся!

Удержал, подали ему уздечку, и обуздал коня, повели его на конюшню, поставили в станок. Продержали его месяц, почистили и кормили его хорошо.

— Ну, сестра, пора мне от вас уезжать.

— Как тебе, брат, угодно; раз не хочешь жить у меня, то собирайся с богом.

Попрощался он с сестрами. Вывели коня, оседлали.

— Ну, если женишься, брат, не доверяй жене и не говори, что у тебя есть, и рубашку эту не снимай, а как снимешь, то враз погибнешь.

И молвила она коню:

— Вот твой хозяин, ты ему доверяй. Если хозяина кто убьет и можно будет вырваться, то ты, конь мой добрый, явись ко мне.

Дали они брату саблю булатную, пику и сказали:

— Как ты, брат, велишь, так конь тебя и понесет — поверх дерева, или между деревьями, или поверх камней, или по земле, или как знаешь.

Снарядился он в дорогу и поехал за тридевять земель, в десятое царство, в иное государство. Доезжает до большого-пребольшого города. Слышит, в городе звон, аж земля гудит. Приближается — так сильно звонят, что он уши себе заткнул, а то, говорит, и голову разорвет. Въехал в город и глядит по обеим сторонам. Видит дома, а людей не видно. А колокола звонят, трезвонят вовсю. Проехал по городу с версту, смотрит — у двери дед ходит. Подъезжает к деду.

— Здравствуйте, — говорит.

— Здравствуйте, — говорит, — купец, или добродию, или как вас звать!

— Как, — говорит, — назовете, так и будет! А что оно значит, дед, проехал я с версту, а в городе никого не видно, только вас первого и вижу. И почему это у вас в колокола так звонят, что никак и проехать нельзя, уж я и уши заткнул.

— Это, — говорит, — пане купец, у нас людоед поселился и сожрал уже в нашем царстве два повета людей. И присудили, — говорит, — дать ему царевну на съедение, вот и звонят, может, господь бог нас помилует.

— Если б он мне в руки попался, я бы его накормил, не захотел бы он царевну есть!

А была у деда кобылка; вот оставил он молодца в доме со старухой, а сам вышел, сел на кобылку — и к царю.

— Так, мол, и так, ваша ясновельможность, принес бог из чужой земли такого молодца, что может людоеда погубить.

И велел тогда царь запрягать лошадей в коляску. Едут к деду. Примчались. Вбегает царь в дом. Кланяется, за руку здоровается.

— Из какого вы, пан, царства?

— Из такого-то и такого, белого или какого.

— Вы можете людоеда погубить?

— Могу, — говорит, — только бы он мне в руки попался.

— Просим, пане, в мой дом.

Сели, поехали, и взял он коня своего.

Говорит:

— Коня в стойло поставьте, чтоб были ему овес, сено, вода все время, как должно.

Поставили коня в стойло. Сами входят в комнату. А тут царица, дочка царева, сыновья. Здороваются.

— Ну, — говорит, — как погубишь ты людоеда, вот тебе дочка моя в жены, полцарства даю, пока жив, а помру, все твое будет. Ты, дочка, согласна?

— Как не согласна? Ужель лучше идти людоеду на съедение, чем выйти за христианина, которого бог в наше царство послал. Желаю и душою и телом.

Сели, хорошенько поели, выпили. Подходит пора, когда везти или не везти к людоеду.

— Собирайтесь все, кто есть, поглядеть, как буду я его уничтожать. И позовите мне попа, чтобы исповедовал меня и причастил.

Позвали попа. Потом выехали все горожане и остановились заполгона от пещеры. Берет он царевну за руку, подводит к пещере поближе.

— Выходи, — говорит, — людоед, вот царевна тебе на съедение!

Увидал людоед царевну и вмиг выскочил.

И только змей явился, ударил он его пикой, а тот и упал.

— Вот тебе, — говорит, — царевна!

Заревел людоед что есть мочи, и давай он его саблей булатной рубить так, что все горожане удивились, испугались. Снял с него голову. Убил его, на куски порубил, в кучу сложил, спиртом облил, поджег и пепел развеял.

— Гляди, — говорит, — жена моя, что я с людоедом сделал. Почитай меня мужем, ведь я тебя от смерти отмолил.

Вернулись они в город и давай пить, гулять, что послал господь из чужой земли такого богатыря, который людоеда погубил, и пьют за его здоровье, гуляют. Пили трое суток, веселились, а там и к попу, свадьбу отгуляли, живут. Полцарства отписал ему царь, вручил. Пожил царь года три и помер. Остался он царем над всем царством. И жили они лет двенадцать, а детей у них не было. А был у них в городе поп хороший, и остался после него сын хлопец, сирота лет пяти. Взяли они его вместо сына. Вот вырос он, и было ему уже лет восемнадцать. Обучили они его уму-разуму. И вырос он большой да такой красивый, что и во всех царствах лучшего приемыша не было. Вот и влюбилась царица в приемыша этого. И давай у царя допытываться: отчего, мол, ты рубашки с себя никогда не снимаешь?

— Я, — говорит, — так привык, она всегда белая, побелей тех, что ты даешь, так вот и не надо снимать ее.

— Мой отец, — говорит она, — по три раза на день рубашки снимал, а ты вот ни разу своей не снимешь.

Ну, не снимал он, не снимал, а она все за свое:

— Сними да сними, мы ее хоть постираем.

Вот взял он да и снял рубашку.

И только он снял, а она взяла и в другие двери передала рубашку приемышу, а тот вмиг на себя ее и надел. А как надел, сразу за саблю и входит к старому царю в комнату.

Вошел и говорит:

— Здравствуйте, батюшка, биться будем или мириться?

— А чего нам, сынок, биться?

Тот говорит:

— Вот чего!

И как ударил его саблей, так голову с него и снял. Потом порубил ее саблей на куски и велит:

— Сложите его, труп этот, в мешок, завяжите его и выведите его коня из конюшни, привяжите к хвосту и пустите, и чтоб не было ни его, ни коня его в моем царстве.

Привязали к хвосту, а конь между деревьями пошел, а он висит к хвосту привязанный. Как пробежал верст с полсотни, заржал конь, тут сестра и узнала, что ржет конь Добрян, и вбежала в комнаты.

— Нету, — говорит, — сёстры, нашего брата!

Все выбежали и смотрят — подбегает конь, опустился у крыльца, остановился. Взяли они мешок, от хвоста отвязали. Она понюхала:

— Это мой брат родной.

Потом отвели коня на конюшню, поставили в стойло. Вносят мешок в комнаты, расстилают драгоценный ковер и опорожняют мешок. Собрали кости, как полагается, потом сложили куски, отбирают и целящей водою смазывают. Часа три мазали: лежит человек как человек, только неживой. Давай они тогда ему живящую воду понемногу в рот вливать. Начал он немного шевелиться. Они вливают, а он двигается.

— Подымите, сестры, ему голову повыше!

Подняли, влили ему живящей воды побольше. Поднялся он тогда.

— Где это я? — спрашивает.

И давай тогда сестра причитать:

— Вот так бы ты, брат, и заснул навеки. Я ведь тебе, брат, приказывала, чтоб ты жене тайны своей не открывал, а ты не послушался, да и помер навеки. Как же ты умер, брат мой?

Он рассказал все, как было. Сели, поели, закусили. Они все ему рады.

— Пойдем в сад на прогулку.

Пошли в сад. И лежит та самая кочерга поперек дорожки. Он бросился ее убрать, но и с места не сдвинет.

— Ну что, брат, отдал силу свою, почему меня не послушался?

— Дайте мне, сестры, такое здоровье, какое тогда вы мне дали.

— Надо было беречь то, что тебе дается. Бог здоровья дважды не посылает. Если я или сестры отдадим тебе свое здоровье, то останемся сами без него. Мы тебе своего не дадим, а ты свое потерял! А наделю я тебя, брат, такой мудростью да хитростью, что ты весь свой век их не потеряешь.

— Уж что, сестра, ни дашь, то давай, лишь было бы хорошо!

Входят в комнату. Она берет скляночку, наливает в чарку, дает ему выпить.

— На, брат, выпей.

Он взял, выпил.

— Ну, теперь, — говорит, — брат, кем захочешь обернуться, конем иль птицей какою, тем и будешь ты.

Чем он сказал, тем и сделался. Пробыл он еще трое суток с сестрами. Попили, погуляли, порадовались.

— Ну, сестра, пора мне в свое царство собираться. Даст бог, может, и отвоюю его.

— Ну, смотри, чтоб сделал ты и ей так, как было тебе от нее; а если примешь ее, как жену, она опять тебя уложит.

И выводит ему коня. Простился он с сестрами, в путь-дорогу снарядился.

— Неси меня, конь Добрян, в мое царство!

Конь и понес его в то самое царство, в тот самый город, где жил царь.

Едет по городу главной улицей, видит — ходит по двору мещанин, дед старый. Поздоровался. Дед ввел его в комнаты. А бабка что-то на вид невеселая. Слезы текут у бабки. Ходил он, ходил по дому и спрашивает:

— Чего это вы, бабушка, такая невеселая! Не помер ли у вас сын или дочка?

— Я оттого, — говорит, — плачу, что беда у нас вышла: кобылка жеребенка скинула.

— А дайте, — говорит, — я пойду погляжу, может она приведет другого. Пойдем, дед, погляжу-ка я вашу кобылку.

Пошли, посмотрели.

— Не горюйте, дед, она, — говорит, — в эту же ночь будет с жеребенком, да с таким, какого вы еще и не видывали.

Вошли в дом. Дед рассказывает старухе:

— Вот, бабка, купец говорит, что наша кобыла в эту ночь с жеребенком будет.

— И вправду, бабушка, что будет!

Усадили они его за стол. Налили стакан винца, сели, выпили и ему предлагают. Выпил, поблагодарил, потом пошел на прогулку. Прогулялся, легли вечером спать. А коня своего пустил на луг. Спал ли, не спал, а поднялся.

— Спасибо вам, дед и бабушка, за приют!

И пошел себе.

Пошел он к кобыле, обернулся жеребенком — золотая шерстинка, серебряная шерстинка, золотое копытце, серебряное копытце, такого жеребенка и на картине не найдешь. Пошел было дед подложить кобыле поесть, глядь — уже жеребенок около нее скачет. Испугался дед, увидев его, и не донес того корму, бросил, побежал в хату и слова не вымолвит, бабу за руку тащит. Упирается баба:

— Куда ты меня, дед, тащишь?

А дед и слова не вымолвит. Спустя час очнулся, а потом и говорит:

— Ступай посмотри, какого жеребенка наша кобыла принесла, во всех царствах такого не найти!

Пошли с бабкой, поглядели на жеребенка, полюбовались.

— А теперь, дед, бери кобылу, и веди ее на базар, да продай за столько, сколько дадут, а не то царь и даром возьмет.

Повел дед кобылу на базар. Жеребенок впереди скачет. Доводит до базара, встречает его сам царь с жандармами, спрашивает:

— Где это ты, дед, взял такого жеребенка?

— Принесла, ваша ясновельможность, кобыла моя.

— А ты, дед, не продашь ли мне жеребенка?

— Продам, — говорит.

— Что ж тебе за него?

— Кабы с чужого царя, я бы знал, что спрашивать, а с вас пять тысяч давайте, и хватит.

Вынул царь пять тысяч, отсчитал, отдал деньги деду. Купили уздечку, надели на жеребенка.

Повел его жандарм, а царь идет и смотрит.

— Отведите его теперь в стойло на конюшню!

А сам царь пошел в комнаты жене рассказывать. А как раз на ту пору стояла у ворот первая служанка Олена; увидала жеребенка, и, только царь прошел из ворот в комнаты, она кинулась на конюшню. И только тот, что ввел жеребенка, вышел, а жеребенок у Олены и спрашивает:

— А ты знаешь, Олена, кто я таков?

— Нет, — говорит, — не знаю.

— А ты первого царя помнишь? Так вот это я и есть! Ты знаешь, мой приемыш меня зарубил и посек, вот я этот самый и есть. Так знай же, как будут меня убивать, ты возьми да омочи платочек в кровь, зарой платочек в землю, и вырастет там яблоня; а как будут яблоню рубить, ты возьми от нее щепку, отнеси на речку и кинь в воду. А потом беги отсюда, чтоб тебя никто не видел.

Вышла она в другие двери, а царь берет царицу за руку и ведет к жеребенку.

— Выведите его на волю, я на него погляжу.

Вывели его конюхи на подворье. Поглядела она издали и говорит:

— Это не жеребенок, а мой первый муж! Выкопайте среди двора столб, привяжите его к столбу, а потом разнесите его из пушек в прах.

Привязали его и из пушек разнесли. А служанка ходит себе там, обмочила платочек в кровь, в рукав его сунула, пошла в сад и закопала в саду. Облили потом жеребенка спиртом, подожгли и пепел развеяли.

— Ну, хорошо, что ты не дотронулся до этого жеребенка. А не то он убил бы тебя!

Переночевали, выспались, вышел царь в сад. Прошел немного, глядь — стоит яблоня, новая за ночь выросла, яблочко золотое, серебряное. Выбрал себе яблочко, хотел надкусить.

— Нет, — говорит, — лучше пойду спрошу у жены.

Приходит:

— Ступай, жена, посмотри, какая у нас яблоня явилась.

Она посмотрела:

— Это, — говорит, — не яблоня, а мой первый муж. Возьмите срубите ее и корни вырвите, сожгите ее, а пепел развейте.

Начали рубить; а та служанка ходит кругом, собрала щепок, пришла к речке и бросила их в воду. Яблоню срубили, спалили и пепел развеяли. Переночевали ночь, когда с яблоней покончили. Чаю попили. Взял царь ружье, пошел в сад к реке. Вдруг Олена воду оттуда несет.

— Ступайте, — говорит, — на берег, где мы воду берем, там такая птица, что я отродясь такой не видывала.

Повернул он туда, пришел к тому месту, нацелился, видит — она не улетает. Сбросил он чоботы, подоткнул халат и бредет, чтоб поймать ее прямо руками. Брел, а халат в воде, вот-вот царь до птицы дотянется, а рукой никак не удержит, — перья-то скользкие. Воротился.

— Сниму, — говорит, — рубашку и подштанники, пойду и поймаю.

И побрел он опять к птице. Как ступил, а вода уже по пояс: схватит, но не удержать ему никак. Заманила его птица в воду далеко и вдруг захлопала крыльями, ударилась о берег и обернулась человеком. И ту самую рубашку, что с двенадцатью цветами, которую царь снял, опять на себя надел.

Испугался царь, стоит в воде. А тот и говорит:

— Ну что, сынок, биться будем или мириться? Выходи на берег.

Стоял тот часа три в воде, раздумывал.

— Думай не думай, а из воды вылезай.

Он взял и вышел на берег. А человек его тотчас посек-порубил, входит в комнаты и как крикнет богатырским голосом:

— Здравия желаем!

Она его враз узнала, так и обмерла.

— А, вот ты где, моя душегубка! Поди-ка сюда!

Она не идет, тогда пошел он сам.

— Сколько ты раз меня со свету губила: и царя, и жеребенка, и яблоню? Ты видела, как я людоеда уничтожил, ты ведь рядом со мною стояла? Стояла и клялась, что будешь меня уважать, как мужа. Это ты так мне отблагодарила, что я тебя от смерти спас? Отведите ее в сад.

Вывели ее. Отрубил он ей голову, посек, на куски порубил, сжег, пепел развеял.

Одел Олену в царскую одежду. И к попу венчаться. Обвенчались, а на следующее воскресенье свадьба. Садится он на коня своего на Добряна.

— Неси меня, конь, к сестрам, буду звать их на свадьбу.

Сел, поскакал выше дерева на коне, на Добряне, к сестрам.

Приезжает, здоровается. Уж так рады сестры, и боже ты мой! Не знают, куда его и усадить. Он рассказывает:

— Покончил я с ним и с нею, а теперь со служанкой с первой свадьба. Благодарю тебя, сестра, за твои мудрости-хитрости, а то не вернулся бы я назад. А теперь силу свою, что дали вы мне, назад вернул.

Погуляли, попили у сестер двое суток. Оседлали они своего коня и поехали все в гости к брату на свадьбу. Начался свадебный пир. Всё, что из других царств — цари, короли да и своего какие-то князьки, спрашивают:

— Что это за панночки такие, что ни вздумать, ни взгадать, только в сказке рассказать?

— Это сестры мои, — говорит.

Справили свадьбу, все чужие поразъехались; сестры остались. Погостили еще трое суток одни только сестры. Пьют, гуляют.

— Что ж, Олена, может, и ты нашего брата так же прикончишь, как прикончила та, первая?

— Нет, я крестьянского роду, буду его уважать, как богом положено!

Уехали сестры, а они остались: живут, хлеб жуют и постолом добро возят.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил дед со старухой, и не было у них детей до семидесяти лет. Говорит деду старуха:

— Ты бы, старый, пошел в кузницу да сделал топор, пошел бы в лес да срубил дуб, вырубил бы чурбанчик и сделал дитятко — вот бы мы им и утешались, все одно как крещеным.

Срубил дед дуб, обтесал чурбан и сделал дитя. Положили его в люльку и утешаются им, как родным дитятком. Вот дед уколыхивает дитя, а старуха богу молится. А оно, дитя это, вдруг и отозвалось:

— Хватит вам богу молиться, пора уж меня крестить.

Они как стояли, так и остолбенели, думают себе: «Как это может быть, чтоб деревянное да вдруг отозвалось?» И давай они думу думать, что с ним делать — посылать ли им письмо куда и звать крестить, или в печке его спалить?..»

Взяли да окрестили, дали ему имя: Иван Белодрев.

А он, Иван этот, растет не по часам — по секундам. Рос Иван не больше шести недель. А потом говорит отцу:

— Начнем, тату, хату, пожалуй, строить, а то у нас плохонькая.

Отец и говорит:

— Что ж, давай будем, пожалуй, строить.

— Тату, ступайте в кузницу и закажите сделать цепь пудов двадцать, чтоб с одного конца было кольцо, а с другого крюк; закажите топор, пойдем в лес, будем деревья рубить на хату.

Пришли они в лес, начал дед топором дуб рубить, а Иван стоит да раздумывает своей головой: «Когда оно будет, пока он дуб этот срубит, на это и дня-то не хватит?» Взял да и окружил цепью дубов, может, с десять, а то и больше, накинул потом крюк на кольцо и рванул, да и вырвал все дубы с корнем!

Взвалил на плечи и понес домой. Принес домой, да как свистнет, как закричит! Как свистнет мужицким посвистом, бабьим покриком! Откуда и мастера взялись! И хату срубили, и посеребрили, и позолотили, и краешки назад заворотили.

Вышел Иган, как глянул — вся хата готова. Пошел тогда в лес к отцу, говорит ему:

— Хватит тебе, старик, клевать дуб тут, словно дятел носом, ступай-ка домой, я уж хату построил, погляди какая.

Пришел старик, смотрит и думает про себя: «Вот это, и вправду, сын!» А Иван Белодрев смотрит на него и говорит:

— Чего это вы, тату, так пригорюнились? Не тужите, веселитесь, ступайте да ложитесь спать в старой хате, а я в новой лягу, какой кому сон приснится, то завтра и пораздумаем.

Утром встали, собрались все уже в новую хату, и начал Иван говорить:

— Вот, тату, какой мне сон приснился: «Продай отца-мать, купи себе коня богатырского, тесьмовую уздечку да седло черкасское, а потом выезжай на охоту».

Пораздумали и так порешили. Отец и мать говорят:

— Ты, сын, нас продай и справь себе, что надо, а потом нас выкупишь.

Пошел Иван Белодрев к одному пану и предлагает ему:

— Купи у меня отца и мать.

Пан говорит:

— Что ж тебе за них дать?

— Что дадите, то и будет, я за отца-мать торговаться не стану, дай, — говорит, — сто рублей.

Пан вынул и дал. Взял он деньги, приходит домой, говорит:

— Идите, тату, и вы, мамо, я уже вас продал.

А они, старики, и думают: «Не хочется идти, а надо, ничего теперь не поделаешь».

Пошли старик со старухой к пану, а Иван взял деньги и пошел своим путем-дорогой, забрел в лес, а там, в лесу, нет ничего, одна только хатка на курьей ножке стоит… Куда ветер подует, туда она и крутится. Иван Белодрев и зашел в эту хатку, живет в ней одна лишь старуха; стала она его спрашивать:

— Откуда вас бог принес?

— Да шел я лесом и забрел к вам сюда, хочу вас спросить: не знаете ли, где бы купить мне коня, тесьмовую уздечку да седло черкасское?

— Нет, — говорит, — не знаю. А ты, — говорит, — знаешь, кто тебя крестил?

— Понятно, — говорит, — знаю.

— Вот ты и купишь у того попа, только не бери коня, который в стойле стоит, а который по двору ходит, вот того и покупай; что запросит, то и давай, это и будет твой конь.

Пошел он к попу, а поп говорит:

— Здорово, Иван, ты что, уже, — говорит, — ходишь?..

— Ступайте, — говорит, — поглядите, какую я хату себе поставил!

— Ты, — говорит, — видно, молодец!

— Видно, что молодец… Продайте коня мне.

— Какого же тебе коня продать?

— Да вон того, — говорит, — что по двору ходит, которому сороки-вороны и бока уже проклевали.

— Ну, покупай, — говорит. — Сколько ж ты дашь за него?

— А сколько вы хотите?

— Да давай, — говорит, — сколько у тебя есть, все, и отдам я тебе его даже с уздечкой и седлом.

Взял он да отдал ему все, что у него было. Сел на коня и поехал. Едет и говорит:

— Вот это мой конь!

А конь отвечает:

— Еще, пожалуй, и не твой, ты сперва выкопай яму три сажени глубиной да три шириной и нажги полную углей.

Выкопал Иван яму, нажег полным-полно углей. А конь как вскочил в этот жар и выскочил голый, как бубен. Вскочил опять туда и выскочил такой, что краше его и быть не может. Потом вскочил в третий раз в ту же яму и выскочил — вытащил для себя всю сбрую, а для Ивана снаряжение.

— Вот теперь, пожалуй, садись на меня, я твой, только держись покрепче.

И понесся по поднебесью, приехал к той старушке, опять в тот же лес. Входит Белодрев в хату.

— Дай мне, — говорит, — бабушка, воды напиться.

А та ему в ответ:

— У нас уже семь лет, как воды нету: разозлилась злая мачеха, согнала воду со всей округи и в один колодец слила, и кто идет за водой, то или дитя неси, иль самого съест.

Тогда Иван и говорит:

— Так дайте мне, бабушка, ведра, я пойду и сам напьюсь и вам принесу.

Она дала ему ведра, взял он… И только он вышел на подворье, как взмахнул ведрами, так клепки вверх, словно воробьи, и взлетели, а дужки в руках остались!.. Пошел он тогда, нашел стадо волов, взял одного вола за хвости как махнет! Все мясо послетело, а шкура в руках осталась! Тогда он и другого вот так же: «Вот будут ведра — сошью их». Сшил, сделал ведра. Взялся за дуб, вырвал его, такой кривой, как коромысло, и пошел к колодцу, набрал одну шкуру воды — напился; потом вторую набрал и третью… Третьей только половину успел вытащить, а тут змей к нему летит:

— Что же это ты, Иван, здесь так хозяйничаешь?!

— Я с тобой не хочу говорить, не только смотреть.

И как махнет коромыслом! Взял и сбил ему все три головы. Убил его, набрал в ведра воды и пошел к старушке. Принес, а та и говорит:

— Вот спасибо вам, и я напьюсь. Как же это вы набрали: вы его, — говорит, — победили или что?

— Да, пожалуй, — говорит, — что победил и воды набрал.

А она тогда:

— Да вы пошли бы к нашему царю: нашего царя дочка сидит у колодца другому змею на съедение, вот победили б вы и того еще.

Он сел и поехал к другому уже колодцу. Приезжает туда, сидит там девка и молвит ему:

— Ты зачем, молодой витязь, сюда приехал? Уж пусть я тут, — мне смерть неминучая…

— Не кручинься, — говорит, — оба останемся живы. На тебе, этот вот молоточек, а я спать лягу; и как зашумит море, разбуди меня, бей по кончику правого мизинца; а как не разбудишь, тогда ударь по носу, в край, только бей, не жалей, а не то пропадем вместе.

И как зашумела вода в море, как зашумела… Начала она будить — не разбудила. Тут склонилась она на него и как заплачет!.. И капнула ему слеза на щеку. Тогда он как вскочит и говорит:

— Как же ты меня обожгла, прекрасная государышня!

А она ему в ответ:

— Не я тебя обожгла, это слеза моя обожгла.

— Ну, ничего, я оттого порченый не буду.

А тут и змей явился. И начали они биться.

Змей говорит:

— Бей, Иван Белодрев.

— Нет, — говорит Иван Белодрев, — бей ты, злая мачеха, я у тебя в гостях.

И как ударит змей Ивана, только подошвы к току прилипли. Иван змея как ударил — вогнал его в землю по колена. Языки вынул, кости спалил, а пепел по ветру пустил. Тогда взял государышню и едет дорогою. А государь выслал рабочих труп тот прибрать, что после государышни остался, думает, что она уже мертва. Встречают их на дороге. Вот едут они домой уже. Рабочие тогда вернулись назад и говорят, что наша царевна жива, мол, и с каким-то молодым витязем.

Обрадовался тогда царь. Въехали они во двор, а царь как увидел дочку свою живою, так возликовал!..

И начали они свадьбу справлять, и я там был, мед-горилку пил, по бороде текло, а во рту не было.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыгнали раз мужика на панщину, а был мужик очень бедный, может и был у него один только хлеб отрубяный. Пошел мужик отбывать свою панщину в лес, собирать валежник. Проработал там, может, заполдень, захотелось ему есть, собрался он полдничать, взял хлеб отрубяной да подумал про себя: «Нет, лучше повешу его на сучок, пускай висит, а как управлюсь, то перед тем, как домой идти, и поем хлеба».

Наложил, сколько надо было, валежнику на дроги, подошел к хлебу — нету хлеба. Жалко, да делать нечего. Воротился домой голодный. А тут святой Юрий начал скликать к себе разное зверье да расспрашивать, кто что за день делал. Один говорит, что у мужика, мол, свинью задрал, другой — телушку съел… Каждый про свое рассказывает, подходит под конец волк и говорит:

— А я, святой Юрий, съел у мужика отрубяной хлеб, который на суку висел.

— Как же ты мог так бедного мужика обидеть? У него только один кусок отрубяного хлеба и был, а ты его съел! Ты нехорошо поступил, ты бедняка обидел, ступай теперь к тому мужику работать — и за то, что ты съел у него хлеб, иди да отслужи ему три года!..

Вот и пошел волк к мужику отслуживать: обернулся хлопцем, приходит и просит:

— Дядько, возьмите меня к себе в работники, вы мне ничего не платите, я буду у вас только за хлеб работать.

— Да у нас, сынок, нечего работать, нам и самим-то есть нечего.

— Да я уж у вас останусь, платы мне никакой не надо, а на хлеб кое-как и сам небось заработаю.

Вот баба и говорит мужу:.

— Что ж, муженек, хотя много он и не заработает, а хлеб-то все же отработает. Давай его возьмем.

Взяли они хлопца к себе. На другой день нашел хлопчик где-то три старых гвоздя, раскалил их в печи, взял у хозяина молоток (уж какой у такого хозяина молоток-то был!..), разогрел гвозди и ловко сковал три ножа.

— Нате, хозяйка, отнесите их на базар, сколько дадут, за столько и продадите, а все, может, на хлеб заработаете; да и железа кусок мне купите, я буду ковать.

Вынесла хозяйка и сразу же продала, — купили, никто и не торговался. Купила она хлеба, взяла и железа, и сделал он из него ножей уже больше. Продала она их, купила железа еще больше, и сковал он из него плуг, — продали его. Потом постарался, потрудился, выстроил себе кузницу, накупил инструменту, кует плуги, рала, все… Начал мужик богатеть, по ярмаркам разъезжает, продает то, что батрак сработает.

— Я ж тебе, муженек, говорила, возьмем хлопца, а ты все не хотел, а теперь сам видишь, какую он нам в нужде службу сослужил; этак с его помощью и век можно прожить.

Начал батрак уже и хозяина к работе кузнечной приучать, начал и тот плуги ковать. Завелось у них денег еще больше, чем было.

Вот увидел хлопец старую собаку, которая жила у хозяина, она уже и не лаяла, и говорит хлопец:

— Дядько, а знаете, я из Рябка молодую собаку сделаю, хотите?

— Сделай, — говорит и посмотрел на хлопца, пожал плечами, думает, что тот дурит.

Схватил хлопец пса за хвост и потащил в кузницу; кинул его в горн, прожег, положил на наковальню, ударил раз — и стал пес молодой, красивенький; бегает он по двору, лает, радуется. Приходит хлопец к хозяину и говорит:

— Ну, что, дядько, похож этот на вашего старого?

Тот посмотрел, видит — его Рябко молодой, и сильно удивился. Принялся тогда кузнец и за мать хозяина, а была она старая-престарая баба, — разогрел ее, ковал, нагревал, снова ковал — и сделалась из нее молодая дивчина, лет восемнадцати. Узнали тогда об этом люди, разошелся по всему свету слух, что есть-де такой кузнец, что из стариков молодых выковывает.

Начали к нему везти со всего свету стариков да старух; везет и король свою жену престарелую, чтобы сделать ее молодой; а там пан везет мать, а тот отца; и едет всяк, каждый хочет молодым сделаться.

Хлопец всех перековывал, никому не было отказа да только хозяина своего он не обучил, как из старых делать людей молодыми. Хозяин только кузнечную работу и знал. И немало-таки денег у него завелось, и тот дядько не бедовал уже.

Отбыл хлопец свой срок, полных три года, собирается домой уходить, а дядько его не пускает, просит, чтобы остался.

— Нет, — говорит, — мне нельзя уже у вас быть, пойду; хватит с вас, да только вот что, дядько, станут к вам разные люди приходить, когда меня не будет, станут просить, чтобы вы из старых делали молодых, но за это дело вы не беритесь, этого вы не сумеете. — И хлопец ушел.

Вот приходит раз к мужику пан, приводит отца, просит, чтобы из старика сделал отца молодым. Божится мужик, что не умеет, но такое уже мужицкое дело, — коли не послушает пана, то все одно голову снимут. А пан все пристает:

— Скуй мне молодого отца!

И пришлось все-таки тому ковать: понес его в кузницу, кинул в огонь — он весь и рассыпался пеплом. Пристают к мужику, таскают его. Начали судить и присудили мужика повесить. Вот поставили на площадь виселицу и повесили мужика; а когда мужик уже умер и все разошлись по домам, подходит тот хлопец к виселице и говорит:

— А ведь я же вам, дядько, говорил, чтобы не брались вы за то дело, которого не знаете!

Взял он, снял дядьку, послал его в кузницу, чтоб опять ковал, а вместо него куль соломы повесил. Пришли на другой день снимать мужика, а там вместо него — куль соломы висит. Они — к кузнице, а тот кует. Они опять его на виселице повесили, а тот хлопец пришел снова, снял мужика, отпустил его домой, заставил ковать, а на место его прицепил колоду. Пришли снимать мужика, а там — колода. Они к кузнице — мужик там кует. Забрали они его опять, потащили снова на виселицу, повесили; а хлопец пришел, снял опять своего хозяина, отпустил домой и сказал:

— Смотрите, как только кто на пороге кузницы покажется, то что бы у вас в руках ни было, бросайте прямо ему в рожу — ничего не будет, никто не подойдет, не тронут вас.

И пошел себе мужик домой, никто его с той поры больше не трогает, и я его видел — бричку у него вчера чинил.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе муж да жена. Вот вышли они раз в поле жать, а был у них маленький ребеночек; повесили, они его в люльке на лесной опушке. Откуда ни возьмись — орел, схватил ребеночка и потащил в свое гнездо.

А жили в лесу трое братьев. Вышел один брат, слышит — кто-то кричит. Входит в хату и говорит:

— Братья! Кто-то кричит, голос человечий слышно. Пойдем-ка поищем!

Пошли и нашли ребеночка — мальчика, понесли его к попу и думают, какое бы ему имя дать. Придумали так: «Нас ведь трое братьев, назовем его Трем-сын-Борис». Ну, взяли его и втроем воспитали.

Подрос мальчик и просит:

— Хочу я от вас, отцы, уйти.

А они его спрашивают:

— Что ж тебе дать за то, что ты работал у нас?

— Не хочу я, — говорит, — от вас ничего, дайте мне только жеребеночка.

— Что ж ты, сын, с жеребеночком будешь делать? Бери больше.

— Нет, — говорит, — не хочу, дайте мне маленького жеребеночка.

— Ну, бери!

Взял он и пошел. Идет по лесу, видит — что-то светится. Надо подойти узнать.

— Ах, кабы ты меня, жеребеночек, хоть бы малость подвез! (Он, вишь, все пешком шел, заморился, а жеребенок-то малый еще.)

— Э, Трем-сын-Борис, повремени маленько, — ответил жеребенок. — Я тогда сам тебе скажу, когда на меня садиться.

Подошли туда, где светилось, глядь — а там перо Жар-птицы. Вот Трем-сын-Борис и говорит:

— Возьму я это перо.

— Нет, — говорит жеребенок, — не бери, это перо не простое, а всем перьям перо, возьмешь — горе узнаешь.

А он все-таки взял его. Дошли до царского дворца — нанялся Трем-сын-Борис к царю в конюхи. А были там такие лошади, что на них только навоз возить, — вот его и назначили тех лошадей чистить. Вот он их тем пером и почистил, стали они сиять.

Все тому дивуются, а те лошади, что царю запрягали, стали ему неугодны, стали ему тех запрягать, что навоз возили. Сильно полюбил царь Трем-сын-Бориса и начал его допытывать.

— Какой, — говорит, — ты на коней счастливый! Слово, должно быть, знаешь, что они такие красивые стали?

А Трем-сын-Борис божится, что ничего-де не знает.

Вот конюхи стали за ним следить и донесли царю, что есть, мол, у него перо Жар-птицы.

— Он, — говорят, — может не только перо Жар-птицы достать, а и самую Жар-птицу добыть.

Вот царь и зовет его к себе:

— Что, Трем-сын-Борис, достал ты с Жар-птицы перо?

— Достал, — говорит.

— Так достань мне и Жар-птицу. А не достанешь — мой меч, а твоя голова с плеч!

Идет Трем-сын-Борис к своему коню и плачет.

— О чем, Трем-сын-Борис, плачешь? — спрашивает жеребенок.

— Да как же мне не плакать, если царь задрал мне загадку, что ни мне, ни тебе не отгадать.

— Ну что! — говорит. — Я ж тебе говорил: не бери пера, а ты меня не послушал. Ну, не тужи. Поди скажи царю, пускай даст четверть гороха да четверть первейшей водки.

Вот пошел он и сказал царю. Царь с радостью дал. Выехал Трем-сын-Борис в чистое поле и выкопал там глубокую яму — так ему конь посоветовал. Дал ему царь четырех людей в помощь. Насыпал он в яму гороху и водки налил. Прилетела Жар-птица, наелась гороху и водки напилась. Конь и говорит:

— Гляди, как только Жар-птица напьется, ножками вверх перевернется и задрожит, тут ты ее и хватай!

Он ее и поймал, а она говорит:

— Не тебе я, Трем-сын-Борис, назначалась, а тебе досталась.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Принес он ее царю, а царь так обрадовался, так обрадовался, что не знает, как и принимать Трем-сын-Бориса, куда его и усадить. Великой казной наградил его за это.

Сколько людей в том дворце было, а никого так царь не полюбил, как его. Вот и стали иные Трем-сын-Бориса поддевать, невзлюбили его, стали царю наговаривать:

— Он мог не только перо Жар-птицы и саму Жар-птицу достать, а может добыть из моря красавицу-девицу.

Зовет его царь к себе.

— Достал ты, — говорит, — перо Жар-птицы, достал и Жар-птицу, так добудь же мне и красавицу-девицу с моря. А не достанешь — мой меч, а твоя голова с плеч!

Идет Трем-сын-Борис к коню, плачет, а конь его спрашивает:

— О чем, Трем-сын-Борис, плачешь?

— Да как же мне не плакать, если царь загадал загадку такую, что ни мне, ни тебе не отгадать.

— Какую ж?

— Такую, чтоб добыл я красавицу-девицу с моря.

— Ну, что! Я тебе ж говорил: не бери пера Жар-птицы, горе наживешь. Ну, не кручинься. Ступай скажи царю, пускай даст сети с зеркалами, тысячу платьев да ящик побольше.

Пошел он к царю, царь и дал все. Поехал Трем-сын-Борис, расставил зеркала вокруг моря и платья развесил. Вот вышла из моря Настасья, красавица-девица. Одевалась, наряжалась в каждое платье да в каждое зеркало гляделась, сама себе дивовалась:

— Ах, какая же я красивая!

Надела последнее платье. Тут и схватил ее Трем-сын-Борис, а она как крикнет:

— Ах, Трем-сын-Борис, отпусти меня из неволи на волю, я тебя отблагодарю: дам тебе свое кольцо обручальное, и будешь ты с ним счастлив.

Не пустил он ее. Разорвала она тогда на себе двенадцать низок мониста и в море бросила. Потом привез он ее в царский дворец. Царь опять его наградил и очень обрадовался.

Стали опять ему все удивляться и завидовать, стали опять его поддевать, что может он, дескать, узнать все, что на свете делается; но царь никого не слушает. И говорит тут Настасья Трем-сын-Борису:

— Достал ты Жар-птицу, достал и меня, красавицу-девицу. Добудь же теперь из моря и мои двенадцать низок мониста.

А царь говорит:

— Не достанешь — мой меч, а твоя голова с плеч!

Идет он к коню, плачет. Спрашивает конь:

— О чем, Трем-сын-Борис, плачешь?

— Да как же мне не плакать? Загадал царь такую загадку, что ни мне, ни тебе не разгадать.

— Какую?

— Да чтоб достал я из моря двенадцать низок мониста, что Настасья разорвала.

— Ступай, — говорит конь, — к царю, да проси, чтобы дал сто бочек бычьего мяса да сто тысяч людей.

Царь дал. Вот конь и говорит:

— Как приедешь к морю — разложи бычье мясо вкруг моря, и как вылезут раки за мясом, ты хватай беленького: это их царь. Они будут у тебя его отпрашивать, а ты не давай, пока не принесут всего мониста.

Так он и сделал. Только вылезли раки, схватил он беленького. Плачут раки, кланяются:

— Что тебе надобно, то и представим, только его отпусти!

А Трем-сын-Борис и говорит:

— Достаньте мне монисто, в море рассыпанное, тогда отпущу.

Кинулись они в воду: один одну бусинку тащит, другой — две, так всё монисто и собрали. Хотел он отпустить беленького, а конь кричит:

— Не пускай, еще одной бусинки нету!

Как бросились раки на поиски, как метнулись, так и вытащили ему щуку, а в той щуке — бусинка. Распорол он щуку, нашел бусинку, отпустил беленького рака.

Привез Трем-сын-Борис монисто, все удивляются. А Настасья и говорит царю:

— Пошлите его разведать у солнца: отчего всходило оно прежде рано и красное, а теперь поздно и белое.

Идет Трем-сын-Борис к коню и плачет.

— О чем плачешь? — спрашивает конь. — Не горюй; царь и не такие загадки загадывал, и то мы знали, что делать!

Вот и пошел он. Видит — стоят возле сада сторожа, спрашивают его:

— Куда ты, Трем-сын-Борис, идешь?

— Иду, — говорит, — разведать у солнца, отчего оно всходило прежде рано да красное, а теперь поздно и белое.

— Поспроси же там, — говорят, — и о нас; этот вот сад прежде родил и весь свет кормил, а теперь и самих сторожей не прокормит.

— Хорошо, спрошу.

Идет он дальше, стоят два солдата спрашивают его:

— Куда, Трем-сын-Борис, идешь?

— Иду разведать у солнца, отчего всходило оно прежде рано и красное, а теперь поздно и белое.

— Поспроси там и про нас: до каких пор стоять нам прикованными?

Вот идет он, идет дальше, а там на дубу муж с женой пару голубей ловят и его спрашивают, куда, мол, идет он. Сказал он им.

— Так напомни, — говорят, — там и о нас: до каких же пор нам голубей ловить?

— Ладно, напомню.

Идет, идет дальше, видит — стоит шинкарка, переливает из колодца в колодец воду.

— Куда ты, Трем-сын-Борис?

Он сказал.

— Поспроси там и обо мне: долго ли мне еще переливать из колодца в колодец воду?

— Ладно, спрошу.

Идет, идет дальше, видит — лежит кит-рыба, по ней люди проезжают и такую дорогу проложили, что все ребра видать, ей пить хочется, а никто ей не дает, только ртом она чавкает. Вот и спрашивает кит-рыба:

— Куда ты, Трем-сын-Борис, идешь?

Он и ей сказал.

— Напомни там и обо мне: доколе же будут люди по мне ходить да ездить?

— Ладно, напомню.

Идет он, идет дальше, видит — хатка стоит. Уже под вечер подошел к хатке. Вошел в нее, а там старуха, старая-престарая, Солнцева мать.

— Куда ты, — говорит, — Трем-сын-Борис, идешь?

— Иду разведать у солнца, отчего оно прежде всходило рано и красное, а теперь поздно и белое.

— Да я ведь, — говорит, — сыночек, его мать!

Стал он ей рассказывать.

— Видел я, — говорит, — солдат цепями прикованных, видел я и сад большой: прежде он родил да весь свет кормил, а теперь и сторожей не прокормит. Видел я: муж с женой голубей на дубу ловят, да никак не поймают. И видал я: шинкарка воду из колодца в колодец переливает, никак не перельет. Видел: кит-рыба лежит, а по ней люди ездят, ходят, все уже ребра видать, а воды ей не дают.

Дала солнцева мать ему поужинать. Пришло Солнце — спрятала она Трем-сын-Бориса. Улеглись они спать.

Встали на зорьке. Вот и говорит она Солнцу:

— А что мне, сын, снилося!..

— А что, мама?

— Снилось мне, будто растет где-то сад большой: прежде он родил и весь свет кормил, а теперь и сторожей не прокормит.

— Да, мама, есть такой сад большой, а в нем закопаны деньги разбойничьи, и начнет он родить, как те деньги выкопают.

— А что мне, сын, еще снилось!

— А что, мама?

— Будто стоят два солдата, цепями прикованные.

— Верно, есть такие: вот если бы те деньги, что в саду закопаны, пожертвовали они бедным, то и пошли бы по домам.

— И еще мне, сынок, что снилось!..

— А что?

— Будто где-то муж с женою пару голубей ловят да никак поймать не могут.

— Что ж, и будут ловить, пока свет стоит: ведь когда были они молодыми, двух деток загубили.

— И еще что мне, сынок, снилось!

— Что?

— Будто шинкарка из колодца в колодец воду переливает, да никак не перельет.

— Э, есть такая. За шинкарство хуже всего приходится! И будет она переливать, пока свет стоит! Как была она помоложе, то одному перельет, а другому не дольет.

— И что мне еще, сынок, снилось!

— Что, мама?

— Будто где-то лежит кит-рыба, и по ней люди ездят.

— Э, есть и такая. Если б она выхаркнула корабль с людьми, то вернулась бы на свое место.

— И еще что мне, сынок, снилось!

— Что, мама?

— Что будто ты когда-то всходило рано и красное, а ныне поздно и белое.

— Э, было оно и так. Когда была моя любимая девушка в море, то выйдет она, бывало, а я и застыжусь, покраснею, взойду рано и красное; а теперь нет моей девушки, вот и всхожу я поздно и белое.

Вот Солнце ушло. Удивилось оно, что приснилось матери такое, что на свете делается. Тогда записало Солнце все, что оно рассказало, и дало своей матери записку. Ушло Солнце, и дала тогда Солнцева мать Трем-сын-Борису позавтракать и отдала ему записку.

Возвращается он назад. Лежит кит-рыба.

— Ну что, спрашивал?

— Спрашивал, — говорит. — Если бы ты из себя корабль выхаркнула, то и вернулась бы на свое место.

Тогда кит-рыба как кашлянула, так весь свет и встрепенулся.

Идет он дальше — стоит шинкарка.

— А что, спрашивал ты обо мне?

— Спрашивал. Сказано, что будешь переливать, пока свет стоит.

— Так я, — говорит, — и спешить тогда не буду.

Идет дальше, а там муж с женою голубей ловят.

— Ну что, спрашивал о нас?

— Спрашивал. Сказано, что будете ловить, пока свет стоит.

— Ну, раз так, мы и спешить-то не будем, а то все думаем — вот-вот поймаем.

Идет, видит — стоят два солдата, спрашивают:

— Ну что, о нас вспоминал?

— Вспоминал. Сказано, если пожертвуете на бедных деньги, что в саду закопаны, то по домам пойдете.

Они сказали, что пожертвуют, и сразу же пошли.

Идет он дальше. Спрашивают сторожа:

— Ты о нас допытывал?

— Допытывал. Сказано, коль выкопаете разбойничьи деньги, тут закопанные, то сад опять будет родить.

Они выкопали, и начал сад снова родить.

Воротился Трем-сын-Борис в царский дворец.

Обо всем разведал, и царю рассказал, и записку вручил Солнцеву.

Наградил его царь, полцарства отдал, у себя оставил и стал жить с ним, как с братом родным.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

рослужил солдат двадцать пять лет и идет домой по билету. Шел-шел и подумал: «Нет у меня ни отца, ни матери, чем же я похвалюсь, что двадцать пять лет прослужил, а царя и не видал. Дай-ка вернусь, царя в глаза увижу». Приходит к государеву дворцу, стоят там часовые, не пускают.

— Куда идешь? — спрашивают.

— Да вот, прослужил я двадцать пять лет, а государя и в глаза не видел, что ж я скажу, как домой вернусь. Вот я и пришел…

Ну, они и доложили государю. Тот велел его пропустить. Выходит государь и спрашивает:

— Зачем я тебе, солдат, нужен?

— Ваше величество, прослужил я двадцать пять лет, а государя и в глаза не видел, чем же я похвалюсь, как домой приду? Вот и пришел я на вас поглядеть…

Ну, тот и начал его расспрашивать:

— Есть у тебя отец, мать?

— Нет, — говорит, — никого.

— Ну, иди ко мне служить, за охотника будешь. Вот тебе двадцать пять рублей, квартира и прислуга; а будешь хорошим охотником, так буду каждый месяц тебе набавлять.

Пошел солдат на охоту, набил дичи, насилу довез. Государь набавил ему пять рублей. На другой день пошел солдат на охоту и за целый день не то чтобы дичь убить, а и воробья не встретил. Идет назад, видит — птица какая-то на кургане сидит. Он нацелился в нее стрелять, а она просит:

— Эх, солдат-охотник, не бей меня, лучше иди живую возьми.

Он взял ее и посадил в свою комнату. А тут государь посылает за ним слугу, чтобы тот пришел, — много ли дичи набил нынче.

— Нигде, ваше величество, и воробья не видал, как шел домой, то сидела какая-то птица на кургане — прицелился я, а птица и стала меня просить: «Не бей меня, солдат-охотник, а иди меня лучше живую возьми». Вот и посадил я ее в своей комнате.

Пошел государь поглядеть. Только открыл двери, глядь — сидит там такая красавица, что и сам государь залюбовался.

Съехались к государю разные короли, а он и давай хвалиться.

— Вот, — говорит, — есть у меня такой охотник, что ни загадано ему, то все выполнит.

Ну, один король и говорит:

— Вот я вашему охотнику загадаю одну загадку, как выполнит ее, то он — молодчина, а как не выполнит, то — мой меч, а его голова с плеч!

Призвали солдата-охотника, а тот король и говорит:

— Ну, вот что, молодчина, ступай туда, неведомо куда, принеси то, неведомо что…

Пришел солдат в свою комнату, опечалился, не знает, куда идти и что доставать. А та девица и спрашивает:

— Чего ты, солдат-охотник, так горюешь?

— Как же мне не горевать, если чужестранный король такую задачу задал, что я не могу ее и головой сообразить.

— Какую же задачу?

— Сказал: «Поди туда, неведомо куда, принеси то, неведомо что».

— Эх, это не служба, а только службочка, а потом будет тебе и служба. На тебе вот этот платочек, выйдешь на двор, махнешь вперед, поднимешься на воздух и полетишь — отнесет он тебя за тридевять земель, в тридесятое царство. Долетишь туда — будет дремучий лес, и кругом ничего, и только посреди леса дом высокий зеленый, без окон, без дверей, а сверху только труба. Как взлетишь на дом, кинь в трубу платочек, платочек полетит вниз, и ты за ним.

Вышел он, махнул платочком и полетел аж в десятое царство. Там лес густой и зеленый, непроглядный. А посреди лесу дом с трубой. Бросил он платочек в трубу и сам за ним спустился. Смотрит, а стены все золотые — свету нету и никого не видно, только золото и освещает комнаты, и столы такие же! Драгоценные каменья — все сияет!

Солдат нашел койку, залез под койку и улегся, шинелью прикрылся. Вдруг слышит: листья шумят и земля движется — Змей летит… Спускается, а у солдата так сама шинель и ворошится!

— Эй, — крикнул Змей, — Аптей!

— Что угодно? — отозвался кто-то.

— Чтоб были мне и напитки и кушанья, чтоб музыка заиграла, трубка набилась и дивчата песни бы пели…

Аптей как ударил — лампы загорелись! Напитки и кушанья… дивчата песни поют!..

Напился Змей, наелся и крикнул:

— Аптей, закрой!

Змей полетел, а Аптей ударил — потухли лампы, все убралось, и стало снова, как было.

Солдат лежал-лежал, есть ему захотелось, аж не выдержит, и думает: «Это жена моя волшебница сердится на меня за то, что хотел я ее застрелить, это она меня сюда и запроторила, чтоб я пропал». И вскрикнул он от ужаса:

— Аптей!

— Чего, служивый кавалер?

— Чтоб были у меня напитки и кушанья, трубка набита и девки песни бы пели.

А Аптей как стукнул: тут напитки и кушанья — что твоей душе угодно!

Вот сел солдат и говорит:

— Ну, садись и ты, Аптей.

А Аптея он и не видит.

Аптей и говорит:

— Вот сколько я Змею служу, ни разу не посадил он меня с собою, а ты посадил. Я вижу, что хороший ты человек, — давай убежим!

Солдат и говорит ему:

— Как же мы выберемся из этого дома?

— А ты этот платочек, что у тебя, подбрось вверх — мы за ним и вылетим.

Солдат крикнул:

— Аптей, закрой!

Тот как ударил, все так и исчезло!

Подбросил солдат платочек — и полетел. А Аптея при себе не видит. Вылетел на поле — идет и идет… Захотелось ему есть, думает, что Аптея при нем уже нету, сел и вздыхает бедняга:

— Ох-хо-хо-хо-о! Вот если б Аптей!

А тот враз и отозвался возле него.

— Чего, служивый кавалер?

— Чтоб были мне напитки да кушанья, музыканты б играли, девки песни бы пели!

Тут ему среди степи палатки разбились — напитки и кушанья, девки поют… цветы разные… птицы распевают…

А тут какой-то господин ехал из города в город, велел кучеру коней повернуть к гостинице, что в поле построилась.

Солдат наелся, напился, крикнул:

— Аптей, закрой! — тот закрыл; видит господин, что никакой гостиницы нету, только один солдат, подходит и спрашивает:

— Вот, — говорит, — солдат, тут гостиница была?

— Была, — говорит. И как крикнет: <— Эй, Аптей, сделай все! — И все сделалось.

И говорит господин:

— Вот, солдат, есть у меня такая табакерка — города, матросы… все в ней имеется…

А Аптей и толкает солдата в бок:

— Меняй, — говорит, — я от него убегу!

Он взял, поменялся. Раскрыл солдат табакерку — стали моря, города, войска, кавалерия… даже и конца не видать!

Разошлись, поменялись. Аптей его нагнал. Приходит солдат домой. Государь разослал слуг за королями, которые тогда у него гостевали. Все съехались, подзывают к себе солдата и спрашивают:

— Ну что, справился?

— Справился.

— Ну, покажи.

— Нет, я показывать здесь не стану, а пойдем в открытое поле, я там покажу.

Вышли на поле, а он как крикнул:

— Эй, Аптей, чтоб были дома почище да в три раза повыше, чем у государя… И чтоб были напитки и кушанья!

Аптей как стукнул три раза, так все и сделалось!

Открыл солдат табакерку — стали вдруг и моря…

Смотрят цари, да и короли, а они-то в воде стоят — и давай бежать!

Тогда царь похвалил его и женил на той девице, в которую солдат хотел стрелять. Назначил его наследником. Там они и до сих пор живут, и до сей поры он наследником там.

Эту сказку сказывал мне Петро Полтавец, когда мы плоты по Днепру сплавляли.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ы бы, дядько Осип, еще нам о правде спели!

— Эх, правду! Где уж эту правду найдешь! Она такая, эта правда, голубчик, что иной раз и кривдой обернется. Бог с ней! Да там про панов, знаешь, такое, что…

— Да ты, дядько, чего меня опасаешься? Ничего, пой себе на здоровье, я сам эту песню пою, она у меня ведь записана.

— Нет, нет, дядько, не бойся: они ничего, им говори, что хочешь, и пой… они и сами…

— Оно, конечно, если умные люди… А вот вышла у меня раз история с этою правдой… Да и я-то не промах! Был это я в Нежине, хожу утром по дворам: зайду то в один, то в другой, где сыграешь, где духовное споешь, а где только помолишься; известное дело, нашему брату с миру приходится жить подаянием.

Вот входим в один двор, слышу — крик такой, что и не приведи господи! Прислушался, да и малый тоже шепчет, — известно, он видит, а это барыня крестьянку свою муштрует (тогда крестьяне еще крепостными были и все такое), значит, барыня так, что и боже ты мой! Я оттуда. «Да ну вас», — думаю. Вдруг слышу — барыня хвать ту крестьянку по щеке, а потом второй раз и третий да все приговаривает: «Врешь, шельма, врешь!»

А та девка как заголосит.

— Вот такая, — говорит, — все у вас правда! Вон старец убогий на дворе (заметила меня, значит); вы ему скажите, чтоб он вам о правде спел, вот у него правда так правда, уж не такая, как ваша!

Барыня будто и успокоилась, давай меня звать:

— Иди спой правду. Какую ты там правду умеешь?

— Что ж, — говорю, — сударыня, песня эта важная, трудная, коль дадите три копеечки, то и спою.

— Ну, пой, — говорит, — еще торговаться будешь!

— Нет, пока не дадите, не запою. — А я знаю, значит, что как спою я все по правде, то уж и не получать мне денег, да еще и в шею вытолкает. Долго она приставала и бранилась, мужиком обзывала, а я — нет, да и нет; пришлось ей вынуть три копейки, дала мне. Я эти три копейки сразу же в карман, потом достал из-под полы лиру, уселся себе поудобней на крылечке.

— А ну-ну, — говорит барыня, — послушаем, какая там у тебя правда!

— И послушайте, — говорю. И начал я. Вот как пропел, что

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

да еще:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

и:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Тут моя барыня так и взбесилась, как раскричится на меня:

— Ах ты, такой-сякой, — говорит, — сын, как ты смеешь, грубиян, петь мне такое! Вон! Ишь ты, — говорит, — шельма, — это уже на ту бедную крестьянку, — сама собачья дочка и такого же собачьего сына нашла. Постой же, покажу я тебе правду.

И опять на меня:

— Вон, — говорит, — мерзавец, гоните его в шею!

А тут, значит, как заиграл я, вся дворня сошлась: лакеи, кучер. Я поскорей к калитке, ну вас к черту! А она все кричит:

— Гоните его, грубияна, в шею, в шею!

Ну, конечно, люди те видят, что я не виноват, за что ж им и бить-то меня? Один, правда, какой-то догнал меня у самой калитки да легонько за шиворот (это, вишь, барыня чтоб подумала, что он ее и вправду послушал), да и говорит мне:

— Ступай скорее с богом, старче: вишь, как стерва взбесилась, чуть не лопнет.

Так я благополучно и выбрался. Хорошо еще, что я человек уже битый, этих панов знаю хорошо, так вот три копейки и у меня, а то бы и копейки не дала. Вот какая была у меня история с этою правдой.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил разбойник, и ходил он двенадцать лет по свету, чтобы кто из попов наложил на него покаяние за грехи. А который не соглашается — того он и убьет. Так за двенадцать лет убил он двенадцать попов.

Пришел к тринадцатому, чтоб тот наложил покаяние, и похваляется, что столько попов убил. Перепугался поп и говорит:

— Ну наложу я на тебя покаяние. Ступай, — говорит, — ко мне в сад, растет там яблоня с семью отростками, ты сруби ее, поруби на мелкие куски, подожгли положи на огонь сверху руки по локти, а ноги по колена.

Разбойник так и сделал, и обгорели у него руки и ноги. Потом приносит ему поп медную бадейку и говорит:

— На тебе и носи в этой бадейке двенадцать лет воду и поливай яблоню, пока она не вырастет и не уродит.

И лазил разбойник двенадцать лет на карачках с бадейкой, все носил воду и яблоню поливал. Спустя двенадцать лет отросли у него руки и ноги.

Пришел разбойник к попу и рассказывает, что яблоня так уродила, что даже ветки пришлось подпирать. Поп ему говорит:

— Теперь ступай да тряхни ее двенадцать раз, чтоб все яблоки до одного попадали, тогда все грехи свои искупишь.

Тряхнул разбойник яблоню двенадцать раз, так яблоки и обсыпались, только два и осталось.

Спрашивает тогда разбойник у попа:

— Что оно за знак — все яблоки попадали, а два осталось?

Поп объясняет:

— То отцовы и материны грехи. Чтоб искупить грех отца-матери, ты наймись ко мне или берись год овец пасти.

Разбойник согласился. Вот идет он раз мимо кладбища, видит — ходит человек с палкой и тычет в могилки.

— Подымайтесь, — говорит, — собачьи дети, да ступайте на панщину!

Разбойник подошел и спрашивает:

— Ты что тут делаешь?

Тот молчит. Ударил он его раз герлыгой^[29], да и убил. Погнал тогда к попу овец и рассказывает, что убил человека.

— Какого? — спрашивает поп.

Разбойник рассказывает:

— Ходил человек по кладбищу, тыкал в могилы палкой да приговаривал: «Вставайте, собачьи дети, на панщину!»

— Ну, — говорит поп, — ты теперь совсем свои грехи искупил и безгрешным стал, ибо убил человека, которого и земля не принимает: тот человек был у помещика управителем и так сильно людей обижал да притеснял, что грешней его, видно, и на свете не было.

И отпустил поп разбойника.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или-были два брата: один богатый, другой бедный. Вот приходит бедный к богатею и просит:

— Дай, брат, хлеба!

А тот говорит:

— Дай выколю тебе глаза, тогда и дам.

Тот соглашается:

— Что ж, выкалывай, а хлеба все же давай!..

Выколол богач бедному глаза и дал ему поесть. Вот пока ходил бедняк просить есть, тот ему и глаза повыколол и уши обрезал, руки-ноги отрубил, а все за тот хлеб несчастный. Вот мужик, что без ушей и без всего, покатился безглазый, вкатился в лисью нору и лежит там. Вдруг ночью как зазвенит, как засвистит, — прибегает святой Юрий с волками, лисицами и со всяким зверем. Остановился у норы, где мужик лежал, и говорит:

— Только смотрите, никому о том не рассказывайте, что я скажу вам: завтра будет такая роса, что всякий больной вылечится. Есть у царя дочка больная, если б ее той росой помазать, она бы исцелилась. И воды у людей нету, а вот если поднять в таком-то месте камень, то и вода потекла бы.

Проснулся утром мужик и как начал по траве кататься, вдруг выросли у него руки и ноги. Помазал потом глаза — начали глаза видеть. Так мазал он себя, пока совсем не исцелился, а потом набрал этой росы, пошел к царю и вылечил его дочку; и наградил его царь за это щедро. Исцелив царевну, пошел он к людям, у которых воды не было, поднял камень, и вода потекла.

Радуются люди и наградили его тоже так щедро, что стал он богатый, а тот, что был богачом, стал убогий. Ходит и хлеба просит.

— Дай, — говорит, — хлеба да выколи мне глаза, отруби руки и ноги и отвези меня в ту нору, где ты лежал.

А брат, который был бедняком, говорит:

— Не надо, бери так!

— Нет, — говорит, — отруби мне руки и ноги и отвези меня!

Что ж, надо везти! Отвез его в ту нору.

Вот звенит, гремит во полуночи — бежит Юрий, так и спотыкается и кричит зверям:

— Ах вы, такие-сякие! Все рассказали: я вас за это повешу!

А кривая лисичка шасть в нору, а там человек. Она и говорит:

— A-а, вот кто сказал!

И как вцепятся звери в того богача, вмиг его и разорвали.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыл еще в крепостные времена такой пан, что жил одиноко, не женатый значит, а такой скупой, что и не приведи боже!..

Был у него приказчик, собака, понятно, никто его не любил — люди, значит, не любили, а пан этот души в нем не чаял. Потому что, говорю, был скупой очень, и на свете еще такого не было, а приказчик знал это хорошо, да как и не знать-то? Все о том знали! И делает, бывало, приказчик так: пошлет его пан купить что-нибудь, вот он заплатит злот^[30] или сколько там, и уже всякому видно, что злот оно стоит, и пану самому тоже, а он ему еще и сдачи копейки две-три даст, — и так во всем. Своим хозяйством пренебрегает, а ему угождает, — видно, что была уж у него какая-то думка. Ну, хорошо, проходит так, может, лет пятнадцать, а то и больше, а он все угождает, все угождает, а пан все больше его любит, больше ему доверяется; дошло до того, что все свое хозяйство в его руки передал, все ему вверил.

Вот и приходит раз приказчик к пану: так, мол, и так — рассказывает ему, это я сделал так, с тем так-то поступил, мол. А пану, как маслицем по душе, так это ему все слушать любо. Ну вот, выслушал он и говорит:

— Знаешь что, Иван или Петр? — , как там называл его. — Ты мне самый наиверный и самый родной человек, ведь родни-то у меня нету, а от знакомых добра не жди. Люди все норовят только для себя, ты один у меня лучше всех, я уже с тобою век не расстанусь и хочу теперь, чтоб ты со мною и чай пил и обедал.

А приказчик ему в пояс.

— Благодарю, — говорит, — за вашу великую милость, только спасибо, не могу я чай пить и обедать.

— Почему? — спрашивает пан.

— Не ем я, — говорит приказчик, — и не пью сроду.

Удивился пан, не верится ему. А приказчик все свое: «Не ем я и не пью сроду!»

Прошло некоторое время, думает пан о приказчике людей порасспросить, чтоб увериться, да знает, что никто правды ведь не скажет. Пробовал по дню, по два глаз с него не спускать, а приказчику хоть бы что: не ест, не пьет, а все старается. Уверился пан тогда в нем.

— Как же это ты так живешь? — спрашивает он однажды приказчика. — Ведь этак помереть можно.

— Чего ж тут помирать? — говорит приказчик. — Я такую штуку знаю, что всякий может пить и есть отвыкнуть.

— Правда? — обрадовался пан. — Так научи и меня, если можно. А то, как подумаю, сколько на эту еду уходит, чуть не карбованец^[31] в день, а как иной раз гостей принесет, то и тремя не обойдешься!.

— Что ж, — говорит приказчик, — я со всем моим удовольствием, лишь бы вы захотели.

— Да как же не хотеть, помилуй! — говорит пан. — Когда ж ты меня отучишь? — спрашивает.

— Да когда угодно, — говорит приказчик, — хоть и завтра начнем.

Дождались завтрашнего дня, запряг приказчик бричку, взял веревку и подъехал к крылечку.

— Как же ты меня отучишь? — спрашивает пан.

— Да вот так, — рассказывает приказчик, да и поехал с паном в бричке.

А там, знаете, было в верстах трех-четырех провалье да такое глубокое, что и дна не видать, выбраться из него без помощи никакими силами невозможно. Вот подъезжают они к этому провалью.

— Посидите, — говорит приказчик, — дня три или четыре в этом провалье, и уж есть никогда вам больше не захочется.

Радуется пан, что меньше расходу будет, и приказывает скорей его спустить, а если кто спросит: «Где, мол, пан?» — скажи, говорит, что поехал-де в Киев или куда-нибудь.

Спустил приказчик пана на веревке в провалье, да и поехал себе домой. На другой день только вечером приезжает к провалью.

— Ну что, пан, есть хотите? — спрашивает.

— Хочу, брат, — отвечает пан.

— Ничего, паночек, это оно так поначалу, — объяснил приказчик и поехал себе опять домой.

Приезжает опять на другой день.

— А что, паночек, есть хотите?

— Хочу, брат, сильно, — уже осердясь, промолвил пан.

— Ничего, ничего, паночек, — говорит приказчик, да и опять поехал.

Приезжает на третий день.

— А что, пан, есть хотите?

— Хочу, — кричит пан, — тащи назад скорей!

— Не волнуйтесь, не волнуйтесь, паночек, трудно этот день, а потом уже все равно будет, вот увидите! — да и поехал домой без пана.

Прошло после того два дня, приехал приказчик лишь на третий:

— А что, пан, есть хочется?

— Хочу, — еле вымолвил пан.

— Скоро и совсем не захотите, — промолвил приказчик и поехал прочь от провалья.

Прошло после того целых три дня. Приезжает приказчик опять:

— Ну что, пан, есть хочется?

А пан уже и слова не вымолвит, только рукой машет, не надо, мол, так или что.

Хорошо. Запряг тогда приказчик коня и приехал за ним ночью. Привез, уложил в постель, разослал к знакомым панам письма, что так, мол, и так: «Приехал-де из Киева пан и сильно ослаб, приезжайте с ним проститься».

Съехались паны, смотрят на него, спрашивают, а ему все равно, еле дышит.

— Что с вами? — спрашивают.

А пан только рукой на приказчика показывает. Все к приказчику:

— Расскажи нам о нем, ты все знаешь.

А приказчик всхлипывает, вытирая глаза.

— Ничего, — говорит, — не знаю, что с ним, бедненьким.

А пан на него опять пальцем показывает. Не разберут паны, да и все. Вдруг заметил один пан на столе бумаги и начал их читать всему панству, а в тех бумагах написано, что все движимое и недвижимое завещается дорогому приказчику. Все паны хорошо знали, что и правда приказчик его был такой, что и роднее не надо, и начали тогда успокаивать:

— Все по-вашему будет, не беспокойтесь!

А пан полежит, полежит и показывает снова на приказчика пальцем, а паны опять-таки свое:

— Не беспокойтесь, не беспокойтесь: все ему будет, все!

Полежал пан день, да и отдал богу душу. Плачет приказчик, схоронив пана, и угощает всех панов, которые съехались. Паны уже приказчика не чурались, что мужик он, а всё потому, что стал он таким же паном, а может, еще и побогаче.

Вот так-то!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыло это однажды осенью — пошла старуха Зозуля в лес за опенками. Собрала она их или, может, еще только собирать начала, осмотрелась по сторонам — а тут вдруг пан Каньовский с ружьем за плечами и собаки с ним рядом бегут. Как стояла, так и застыла на месте старуха, не шелохнется. А пан Каньовский, кого, бывало, ни встретит одного, то уж обязательно какую-нибудь пакость устроит; потому с ним и боялись встречаться.

Стоит это, значит, она, всем телом дрожит, словно в лихорадке.

— А что это ты тут, бабуся, делаешь? — спрашивает ее пан.

— О… пппен…ки сбираю, п…паночек, — насилу выговорила она.

— А как тебя звать?

— Зозуля, па…паночек.

— A-а, так ты зозуля, а я вот только ее и искал. Что ж, полезай на дерево и кукуй по-кукушечьи.

— Да я ведь старая, мне, паночек, не взобраться, — проговорила сквозь слезы баба.

— Полезай, я тебя, зозулька, подсажу.

Стала баба на дерево карабкаться, а он и давай ее арапником подсаживать. Влезла баба на дерево, стала на ветку и стоит, вся дрожит.

— Начинай куковать! — кричит пан.

— Ку-ку! Ку-ку! — закуковала баба.

А пан быстро нацелился из ружья и — бах!.. Так Зозуля с дерева и покатилась… Убил, вражий сын! Подъехал пан к бабе поближе, посмотрел, посмеялся над Зозулей и поехал себе дальше…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

елел раз пан Каньовский поставить среди пустого поля ворота, а около них — несколько гайдуков с плетьми. Вот они и следят: кто едет полем напрямик и думает: «Мне, мол, какое дело, что стоят там какие-то ворота, где нету дороги». И как закричат гайдуки:

— Сто-ой!

Бедняга останавливается, видит, что это гайдуки помещичьи. А те враз к нему:

— Ах ты, такой-сякой, куда едешь? Разве не видишь, что тут наш ясновельможный пан ворота поставил? Ты как думаешь, зачем он это сделал? Зачем средства на это тратил? А затем, чтоб такие вот дураки, как ты, не ездили бы куда попало, а чтоб ехали через ворота, как полагается!

И стаскивают раба божьего с воза, раскладывают его среди поля, отсчитывают ему двадцать пять плетей да еще приговаривают:

— Это, чтобы ты знал, как за воротами ездить.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀стародавние времена, еще в крепостное время, жил себе один крестьянин, звали его Иваном. Велел ему пан идти на панщину, но Ивану на пана работать не хотелось. Он бросил работу и пошел куда глаза глядят. Вот пришел он однажды к какой-то хате, она стояла нежилая в поле недалеко от села. Лег Иван в этой хате переночевать и крепко-крепко уснул. Около полуночи явились в хату черти, привели с собой какого-то музыканта и велели ему играть, а сами пошли танцевать. Музыкант играл-играл, а потом замучился, не хочется ему играть, и говорит:

— Пускай вам тот вон сыграет, что на печи отдыхает!

А был то Иван. Он уже давно проснулся и глядел ни жив ни мертв, как черти танцуют. Слыша, что музыкант указывает на него, он отозвался:

— Да я ведь играть не умею, отстаньте от меня!

Но черти как пристали к нему, прямо боже ты мой! Говорят ему:

— Не бойся! Хоть ты играть и не умеешь, а бери смычок и води, — скрипка сама заиграет.

Рад, не рад, взял Иван смычок и скрипку, начал водить, а скрипка как заиграет, вот черти и пошли в пляс дальше.

Долго ли они там танцевали, или нет, но только начали петухи на насестах крыльями хлопать, говорят черти Ивану:

— Довольно тебе, Иван, играть! А за то, что ты нас так сегодня развеселил, на тебе вот этот крючок. Стоит тебе только махнуть этим крючком, то какая бы птица ни летела в воздухе, она вмиг кинется к тебе в руки. А кроме того, возьми себе и эту скрипку.

Только сказали это черти, а тут и петухи запели — черти пропали. Переночевал Иван ночь и пошел утром дальше своей дорогой.

Встречается ему по дороге какой-то пан, но не хочет Иван уступить дорогу. Пан кричит на него с брички, а Иван говорит:

— Пан, не смей меня трогать, ты ведь не знаешь, какая у меня сила.

— А какая же у тебя сила?

— А вон посмотри — летит орел высоко-высоко, я его оттуда тотчас собью.

Вынул он свой крючок, махнул раз — орел вмиг и спустился к рукам Ивана. Видя это, пан перекрестился и уступил Ивану дорогу.

И пошел себе тогда Иван домой. Велит ему пан опять идти на панщину, кукурузу полоть и окучивать.

— Ладно, — говорит Иван, — пойду.

Пошел Иван вместе с людьми на поле. Поработали немного, а Иван потом и говорит:

— Погодите, давайте-ка немного отдохнем.

Взял он свою скрипку и как заиграл, тут все люди и ну танцевать. Скачут по кукурузе, прыгают, всю кукурузу повытоптали.

Подходит пан, спрашивает:

— Что это? Вы чего танцуете?

А Иван отвечает:

— Да я вот заиграл немного на скрипке, а люди маленько и поплясали.

Разгневался пан — и к Ивану, а тот как схватит скрипку да как заиграет, вот пан тоже в пляс. Танцует, танцует, а сам уже караул кричит, так измаялся. А Иван играет себе, играет, и что ему до того. И танцевал пан до тех пор, пока не пообещал Ивану освободить его совсем от панщины, дать ему землю, скотину, пчел и все, что для хозяйства надо. Так чертова скрипка помогла Ивану.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

хал раз богатый пан на четверке лошадей. Вот остановили его в лесу четверо волков и кричат пану:

— Мы хотим тебя съесть и пару твоих лошадей. А пан отвечает:

— Я дам вам съесть всю четверку, только оставьте меня в живых.

— А мы тебя не послушаем. Хоть и всех лошадей оставим, а тебя уж съедим!

— Ой, вельможные паны, уж я вас очень сильно прошу, оставьте меня на сей раз в живых: я обещаю кормить вас, буду возить вам один день коня, другой — вола, третий день корову, а на четвертый — осла и буду так вас все время кормить…

— Ну, на сей раз мы тебя милуем, но смотри, это в последний раз. А если нас обманешь, мы придем к тебе в дом и тебя съедим!

— Ну, хорошо, — говорит пан, — если я не буду вам ничего давать, то съедите меня.

Приехал пан домой и велел устроить в лесу на волков большую облаву.

Вот выехал пан на большую охоту, начал гикать, кричать и стрелять, а те четверо волков пошли тем временем к пану на скотный двор, подкрались к волам, к коровам, ну, скажем, к волам, но все разом в стойло они не пошли, решили идти поодиночке. Вскочил один волк в стойло и говорит волу:

— Я тебя сейчас съем!

А вол ему отвечает:

— А ты что ж, имеешь на то уговор, что можешь меня съесть?

А волк говорит:

— Понятно, имею. Мы с твоим паном уговорились, что тебя съедим.

Вол ему отвечает:

— Так ступай приведи сюда пана. Если пан дозволит, ты меня и съешь.

Повернулся волк, чтоб идти, а вол как ударит волка рогами и убил волка. А те трое волков как завыли, а тут и пан подъезжает.

— Вот теперь, пан, мы тебя и съедим: ты нас обманул, а больше уже не обманешь.

Вытащил пан карабин и говорит им:

— Вы думаете, что повстречали меня, как в тот раз? Нет, теперь я вас убью!

Сказал пан, выстрелил и убил волка, а те двое, один с одной стороны, а второй с другой стороны, как вцепились — и разорвали пана. А как съели пана, и говорит один волк другому:

— Уж теперь он больше не будет никого обманывать.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе пан и слыл человеком весьма умным: «Дай, думает, проверим, так ли уж умны да хитры мои мужички, как я?» Позвал себе двоих — одного бедняка, а другого богатея — и говорит:

— А ну-ка, ответьте мне, мужички, что на свете всего быстрей, слаще и мягче? Ступайте домой да подумайте, а завтра приходите сюда с ответом. А кто меня не послушается, тот будет три дня привязанный за ноги висеть.

Сгорбились мужички и назад пошли. Богатей воротился домой и сразу же надумал: «Быстрей всего у ценя конь Васька, слаще всего мед из моих ульев, а мягче всего — перины».

А бедняк думал-думал, да в заплакал. Как же! — три дня вверх ногами висеть. Видит дочка, что отец плачет, и спрашивает:

— Чего это вы, тату, пригорюнились?

— Да вот задал мне, дочка, злой пан такую задачу, что ломаю-ломаю себе голову, а никак ничего не надумаю. — И рассказал дочери, что задал ему пан.

Выслушала дочь и говорит:

— Да стоит ли, тату, плакать? Ступайте да скажите ему, что быстрей всего мысль, слаще всего сон, а мягче всего кулак, ведь на чем бы ты ни лежал, а все кулак под голову мостишь.

Явились на другой день мужички к пану.

— Ну что, — говорит, — отгадали?

Тут богатей и выскочил первым.

— Как же, паночек, чтобы я да не угадал! — И рассказал, что он вчера придумал.

— Дурак! — сказал пан. — Не будь ты богат, три дня висел бы. А ну, ты!

Бедняк рассказал.

Пан удивился.

— Раз ты такой хитрый, то на тебе этот горшок, залатай мне его.

Пошел бедняк голову понуря.

Опять приметила дочка отцову печаль, да и спрашивает:

— Чего, тату, грустный, невеселый?

Так и так говорит, дал, мол, пан горшок залатать. А дочь усмехается:

— Не тужите, тату. Пойдите да скажите ему, пускай пан сперва вывернет горшок наизнанку, а потом и даст латать.

Обрадовался бедняк, побежал к пану. Вот, думает, от напасти избавлюсь. Встречает его пан и спрашивает. Рассказал ему бедняк и это. Пан так и подскочил и спрашивает:

— Кто ты таков, что так уж хитер?

— Это не я, это дочка моя.

— Дочка? А! Ну, раз она такая разумная, то пускай явится ко мне в гости таким способом: приедет и не приедет, пусть голая и не голая, и с подарком и без подарка.

«Ой-ой-ой! — подумал испуганный бедняк. — Вот так задал задачу!» — И рассказал дочке.

А та не долго думая надевает на себя сеть, которой рыбу ловят, берет зайца и голубя, а сама на барана садится.

Увидал ее пан в окно, так руками и всплеснул — голая, и не голая, едет, и не едет.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Вышел на балкон и натравливает на нее собак.

Но бедняцкая дочка не растерялась. Она пустила зайца, а собаки за ним. Потом сует пану под нос голубя. Только протянул пан руку, а голубь и улетел.

И стало пану так завидно: чтоб какая-то простая мужичка да была умнее его! И решил он ее повесить. Привязал на сухой ветке петлю, да и говорит:

— Говори, чего хочешь, а то сейчас помрешь.

— Хочу я, пан, чтоб веревку лучше привязали, а то, чего доброго, оборвется, и я сразу не задушусь. Подцепитесь вы, паночек, — если вас выдержит, значит хороша.

«А и правда, — думает пан, — это мне ничего не стоит, а перед смертью женщине я уважу, и после греха мне не будет!» И всунул он в петлю голову. А девка — хвать и вздернула. Повис пан и язык высунул.

Вот какая хитрая была дочь бедняка!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ила в одном селе работящая баба. Пошла она раз по селу и набрала прясть на семь мотков пряжи. Получила за каждый моток по миске муки. Принесла семь мисок муки, испекла семь хлебов и оставила дома хлебы и дочку, а сама на село пошла:

— Помни, дочка, хлеба ешь понемножку, чтоб хватило тебе семь хлебов на семь дней.

А девка ходила по селу к другим девкам прясть. Там и давали ей все полудничать. А потом созвала она всех девок, обещая им полудник, и съели все семь хлебов сразу. Воротилась мать из села, начала дочку бить. И так начала дочка кричать, что было слышно далеко. А стояла их хата у дороги. Проезжал на ту пору пан и услышал крик. Говорит кучеру:

— Ступай будто воды напиться да разведай, что там за крик.

Входит кучер в хату:

— Что тут за драка в хате?

— Да набрала я на селе пряжи на семь мотков прясть и сказала дочке своей: «Пряди по мотку, чтоб было тебе на целую неделю», — а она меня не послушала и перепряла все за день.

Пошел кучер и рассказал пану. Не поверил пан. Входит сам в хату.

— Нету ли у тебя, баба, серников? А что это у тебя такой крик?

Баба и говорит пану:

— Да вот набрала я на селе семь мотков пряжи и сказала дочке: «Ты пряди так, чтобы на семь дней хватило», — а она взяла за один день все и перепряла.

Приехал пан домой, заглянул во все свои коморы, и всюду было полно прядева, льна и шерсти. «А кто бы мне все это так быстро перепрял? Пойду-ка я посватаюсь за эту девку, что пряла по семь мотков за день, вот она мне живо и перепрядет».

Посватал он девку и женился на ней. Вот зашли с ней в комору, а там большой паук на стене. Как увидела бабина девка, что пряжи так много, не знает, как ей и быть, и заплакала.

А пан спрашивает:

— Ты чего, жена, плачешь?

— А ты видишь эту паучиху, что по стене лезет. Это ведь тетка моя. Она вот до семи лет пряла, а на седьмой паучихой обернулась. Как буду я прясть, и меня ждет то же.

Говорит пан:

— Успокойся, не пряди, люди спрядут.

Взяли паука с собой в горницу, давали ему есть и пить, пока он не подох.

Так вот избавилась бабина дочка от пряденья.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ужик, побойся бога, спаси меня! — кричал утопая злой пан.

Увидел его мужик с того берега, пораздумал и говорит:

— Как же я вас, пан, спасать буду, ежели вас за волосья тащить надо, а вы ведь наш пан?

— Тащи, как хочешь, лишь бы от смерти спастись.

Мужик думает, думает, а тут сбежалось много народу, говорят:

— Да разве можно пана за чупрыну хватать? Что ж он за пан будет, ежели его мужик станет за чупрыну таскать!

— Эге ж, — отозвался кто-то, — это не годится, чупрына панская не для того; это, пожалуй, только мужицкая чупрына, чтоб таскали ее паны, как хотят и куда хотят!

Так люди думали, гадали да на берегу разговоры вели, что делать. А пан все кричал:

— Кто в бога верует, спасайте! — Кричал, да так и утонул.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ила-была барыня, да такая… такая… Ну, вот сами увидите какая!

Пришел к ней раз дед-старец, милостыню просить. Подошел к дверям, молится и приговаривает:

— Подайте, Христа ради! Подайте бедному ради души спасения, милостивая барыня!

Услыхала барыня и думает: «А что ж! Дам я ему что-нибудь, ну хотя бы это яичко-сносочек! Чего жалеть? Ведь это для души своей спасения!» Позвала деда в дом, подала ему яичко и говорит:

— На тебе, дедушка, яичко, скушай, старенький, да богу за меня помолись.

Взял дед яичко, благодарит:

— Спасибо вам, барыня! Да воздаст вам господь за вашу доброту!

Пошел дед, а барыня и думает: «Вот и хорошо, что подала ему яичко, — и чего жалеть! Да только бы он меня не забыл!» И зовет деда назад:

— Дед! Дед! Вернись!

Возвращается дед (думает, может барыня даст еще что-нибудь), кланяется. А барыня его спрашивает:

— Дед! Дед! А дала я тебе яичко?

— Дали, барыня, дали, да спасет господь вашу душу! Пошлет вам счастья и здоровьица и вам и деточкам вашим.

— Ну, ступай, ступай, — говорит барыня, а сама думает: «Нет, помнит-таки о моем подаянии».

Подумала-подумала барыня и зовет опять деда:

— Дед! Дед! Вернись!

«Что там такое опять?» — думает дед возвращаясь. А барыня его опять спрашивает:

— Дед, дед! А дала я тебе яичко?

— Дали, барыня, дай бог вам здравствовать да хозяйствовать! Да исполнит господь ваши желания!

«Ну, вот и хорошо! — думает барыня. — Пускай молит бога, пускай не забывает!»

Видит барыня, что дед уже за воротами, да так быстро идет. «Ой, забудет, ей-богу забудет!» И давай звать во весь голос::

— Дед! Дед! Вернись!

Возвращается дед снова. «Что это, боже мой, — думает дед, — не дает мне и со двора уйти!» Подошел, а барыня опять его спрашивает:

— А дала я тебе, дед, яичко?

Уж тут взяла старика досада.

— Да дали, — говорит, — чтоб вам пропасть! Подарили несчастное какое-то яичко и все глаза мне выбиваете! Нате его вам! — И бросил дед барыне яичко.

«Ой, беда мне! — думает барыня. — Из-за деда и души спасение пропало и яичко разбилось!»

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀

⠀⠀ ⠀⠀

дна вдова, простая женщина, выдала дочку замуж за плохонького панка. Вот раз и приехал зять этот в гости к теще. Да и говорит своему работнику:

— Я буду беседовать с тещей не по-нашему. Коли спросит она тебя, почему я так разговариваю, то скажи ей, что забыл уж на своем родном языке говорить, а умею-де только на немецком. А если я что скажу на немецком, то ты ей по-нашему пересказывай.

Тот говорит:

— Ладно!

Вот приехали. Теща так рада, что зять приехал, приветствует его, а он:

— Вухры мохры! Вухры мохры!

Испугалась она и спрашивает парня:

— Что ж оно с паном приключилось, может у него язык отняло?

А парень и говорит:

— Да это он забыл на своем языке разговаривать, а научился на немецком.

Вот стала теща про дочку свою расспрашивать и про внуков, а он все:

— Вухры мохры! Вухры мохры!

Стало ей прямо-таки страшно. Пошла она тогда расспросить у работника.

А потом и спрашивает у зятя:

— Может, пора обедать?

А он:

— Вухры мохры! Вухры мохры!

А работник говорит:

— Да он говорит, что не хочет, мол, обедать.

Пан сердится, что работник не так говорит, и кричит уже:

— Вухры мохры! — Есть-то сильно хочется.

А работник:

— Оставьте его, — говорит, — сударыня, а то видите, как он сердится, что вы ему с обедом докучаете.

Теща с работником пообедали, а пан остался не евши. Вот вечером теща опять спрашивает зятя:

— Может, ужинать будем?

А он:

— Вухры мохры! Вухры мохры!

Работник говорит:

— Не хочет он ужинать, говорит, чтобы дали только кусок хлеба да кружку воды.

Вот и дала ему теща кусок хлеба да кружку воды, а сама с работником поужинала. Зять так уже сердится на работника, а все-таки не хочет на родном языке разговаривать.

Вот легли спать. А теща и подумала ночью: «А не рехнулся ли зять чего доброго? Как бы еще ночью не задушил меня?»

Взяла она да и засунула дверь в ту половину, где зять спал. А ему ночью на двор приспичило. Он к дверям, а они заперты. Он туда-сюда, никак не выйти. Пришлось ему уже в комнате… Потом взял да и бросил в печку.

Вот утром собирается он уезжать. Теща несет ему и того и сего в коляску — дочке да внукам гостинцы. А он рад, что так много и:

— Вухры мохры! Вухры мохры!

А работник:

— Не несите ничего! Пан брать не хочет, говорит, чтоб назад взяли.

Ну, теща все назад и унесла.

Вот только выехали за слободу, как начал тут пан работника ругать:

— Я, — говорит, — из-за тебя и голодный сидел и домой ничего не везу. Коли так, то зачем же я сюда и приезжал-то?

А работник говорит:

— А я разве знаю немецкий? Я ж думал, что я верно передаю. Ну, спустя некоторое время едет опять зять к теще. «Ведь тогда я ничего не получил, так теперь уж, думает, буду говорить на родном языке, оно выгодней будет».

Въезжает он в слободу, а дети на улице играют. Он и спрашивает:

— А жива ли такая-то и такая-то вдова?

А те говорят:

— Жива.

— А давно у ней зять был?

— Да, — говорят, — был тогда, как печь испоганил.

Повернул он лошадь и домой воротился, а к теще больше уже никогда и не ездил.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

хал пан со своим кучером Иваном в дальнюю дорогу.

Ехали они молча, скучно стало пану. Пан и надумал побеседовать. А в это время выскочил заяц. Пан и повел разговор о зайцах.

— Вот в лесу у меня водятся зайцы, только не такие, как этот поскакал, маленький, а большие. Я их из-за границы привез на расплод. Собрался я раз на охоту, взял с собой человек десять загонщиков. Нагнали они на меня зайцев, а я их только — бац да бац. Набил я их этак десятка три. А одного убил, да такого большущего, величиной с барана! Ну, как снял я с него шкуру, а на нем больше полпуда сала. Вот какие у меня зайцы.

Кучер слушал-слушал, а потом и говорит:

— Но-о, гнедые, скоро уже и тот мостик, что под брехунами проваливается.

Услыхал это пан и говорит:

— Слышь, Иван, какие зайцы бывают. Правда, полпуда сала на нем и не было, а так фунтов с десять наверняка.

— Известно, заяц как заяц, — говорит Иван.

Ну, едут дальше, а пан снова Ивану:

— Ну что, Иван, а скоро ли будет тот мостик, про который ты говорил?

— Да, скоро уж, пан, — отвечает Иван.

— Так вот, знаешь, Иван, — продолжал пан, — пожалуй, что на том зайце и десяти фунтов сала не было, так фунта три-четыре, не больше.

— Да мне что, — говорит Иван, — пусть будет и так.

Проехали еще немного; пан ерзал-ерзал на месте и опять:

— А скоро ли, Иван, тот мост?

— Да скоро, пан, вот-вот только в ложок спустимся.

— Хм, — говорит пан, — а знаешь, Иван, на том зайце и вовсе сала-то не было, сам знаешь, какое же там на зайце сало.

— Да известно, — говорит Иван, — заяц как заяц.

Спустились в ложок, а пан и спрашивает:

— А где же, Иван, мост, о котором ты говорил?

— Да он, пане, — отвечает Иван, — растаял, как и то заячье сало, про которое вы сказывали.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ли брехач и подбрехач. Идет брехач через какое-то село. Встречает его пан и спрашивает:

— Ты откуда, мужик?

Он говорит:

— Я из такого-то села.

— Если ты из этого села, то расскажи, что ваш пан делает, как хлеб уродился у него?

Говорит брехач:

— У нашего пана уродилась такая капуста, что одним листом всю крышу накрыли.

А пан:

— Да разве это может быть?

— Может, прошу пана.

Дал ему пан два цента^[33] и пошел.

Идет вскоре после того подбрехач, встречает опять того пана. Спрашивает его пан:

— Ты откуда, мужик?

— Оттуда-то и оттуда.

— Если ты оттуда, то правда ли, что у вашего пана такая уродилась капуста, что одним листом крышу накрыли?

— Той капусты я сам не видал, но встречал, везли качан на мельницу, вал с него обрабатывать.

Идут дальше. Встречает опять брехач пана.

— А откуда ты, мужик?

— Оттуда-то и оттуда.

— Что ж там у вашего пана слыхать?

— Да что ж, пан, уродилась у нашего пана такая гречка, что поехал он на охоту, да и заблудился в той гречке. Уже третий день, как нету.

— Что ты говоришь?!

— Ей-бо, правда!

И получил он опять от пана два цента.

Идет подбрехач, встречает опять этого самого пана. Пан опять спрашивает:

— Ты откуда?

— Оттуда и оттуда-то.

— А правда, что у вашего пана такая уродилась гречка, что поехал пан на охоту, да и заблудился в ней три дня, как уж нету?

— Я вам, пан, не скажу, той гречки я не видал, а вот видел, как цыгане с той гречки пни на угли корчуют.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

крали раз у пана кучер и дворник деньги. Вот и советуются:

— Надо нам, — говорят, — эти деньги, что мы у пана украли, там-то запрятать.

А какая-то ветхая старуха подслушала — и к пану.

— Я, — говорит, — пан, знаю, где ваши деньги.

— Откуда ж ты знаешь?

— Да я, — говорит, — ворожея.

— Ну, раз ворожея, то и угадай.

Побормотала, побормотала баба себе под нос, да и говорит:

— Вот там-то деньги ваши.

Пошли туда, а там деньги и нашлись.

— Что ж ты, — говорит пан, — такая хорошая ворожея, а таишься, тебе бы надо людям помогать.

А баба уже и нос дерет:

— Я, — говорит, — все могу узнать.

Пан и думает: «Дай-ка дознаюсь, и вправду ли она все может, что говорит». Взял да кинул в колодец косу и камень, позвал ее и спрашивает:

— Ну, угадай, что в этом колодце?

Баба посмотрела, посмотрела, нечего ей сказать, и будто про себя говорит:

— Вот наскочила коса на камень!

И подумал пан, что она на эту косу и камень намекает, которые он бросил, и говорит:

— Да, баба, ты угадала.

Дает ей тогда повозку и лошадь, наложил ей в повозку всякого добра, благодарит ее, а потом подумал: «Дай-ка я ее еще разок испытаю». Да и поставил там, где ей самой сидеть, кошелку с яйцами. «Уж, думает, если угадает, то и вправду она ворожея». Вот и спрашивает ее, когда она уже уселась:

— А на чем ты, баба, сидишь?

— Да на чем бы там, пан, ни сидела, а уж как наседка на яйцах расселась.

«Да, — думает пан, — и на этот раз она угадала».

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ошли двое воров к пану лошадей красть. А у пана были такие злые собаки, что никак к конюшне не подступить. Вот обмотались они соломой, обвязались — и катятся по двору. Докатились до корыта, налили водки, замешали отрубей, собаки поели, напились и уснули. Забрали они тогда лошадей, а один вор и говорит:

— Пойду-ка я у пана еще деньги украду.

А пан тот любил сказки слушать: вот просыпается он ночью, — слуга и должен ему что-нибудь набрехать. В эту ночь только пан уснул, а слуга куда-то и отлучился. Выставил тогда вор окно, влез в горницу, а денег-то найти никак не может. А тут как раз пан просыпается, думает, что это его слуга, и говорит:

— Сказывай сказку.

Тот и завел:

— Жил себе пан, и был у него слуга, вот хотя бы и я. Да не знал тот слуга, где у пана деньги лежат, ну вот так, как и у вас…

— А ты разве не знаешь?

— Да не знаю, пан.

— А вон там, где золотая сабля стоит. — Сказал это и опять заснул.

А вор хвать деньги и золотую саблю и — был таков.

Вот деньгами-то они поделились, а из-за сабли спор у них вышел.

— Обожди, — говорит тот, который саблю украл. — Я пойду к пану, спрошу, кому она достаться должна.

Забрался опять в горницу, а тут как раз и пан просыпается:

— Сказывай сказку!

— Так вот, — начинает тот плести, — украли раз воры у пана деньги и золотую саблю. Деньги-то они поделили, а из-за сабли поспорили; так вот, кому она, по-вашему, достаться должна?

— Да уж тому, — говорит, — кто украл. — Сказал и уснул.

Воротился вор к товарищу:

— Сказал, — говорит, — пан, что тому-де сабля, кто ее украл.

Поделились они и ушли.

А пан утром, как увидел, что он из-за этих-то сказок наделал, и пожаловался попу.

Поднял поп его на смех. Рассердился пан и объявил:

— Кто попа так обмануть сумеет, что можно будет над ним посмеяться, я бы тому, — говорит, — большие деньги заплатил.

Вот те двое и объявились. Дал им пан денег. Нарядились они чернецами, накупили два больших мешка раков и восковых свечек и пришли ночью к попу на подворье.

Вот каждую свечечку прилепят к раку, да и пустят к попу на подворье. Выпустили они всех раков, а потом и кричат под окошком:

— Подымайтесь, батюшка, вас бог к себе требует.

Видит поп, что у него на подворье делается — всюду свечки горят, быстренько оделся и вышел во двор. А воры ему:

— Ведь вам, — говорят, — нельзя на гору подыматься, так полезайте в мешок, а мы вас повесим на палке, положим на плечи, сами подымемся и вас понесем.

Поп сдуру в мешок. Они завязали его там, понесли и возле церкви на дверях и повесили, да еще и надпись сделали: «Кто будет мимо проходить и не ударит по этому мешку, тот истинный черт».

Вот кто ни идет, прочитает и тотчас попа — ба-бах! А тут и пан идет, прочитал и тоже за палку… Все, кто ни проходил, били попа, а потом как развязали…

И с той поры поп над паном уже не смеялся.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или-были в одном селе поп с попадьей, а рядом с ними жила бабуся одна-одинешенька. Была эта бабуся бедная, только и было у нее добра, что курочки.

А попадья повадилась этих курочек воровать. Что ни утро, выйдет бабуся и не досчитается.

А бабуся тихая, смирная была. Она-то знала, кто курочек крадет, а никогда никого не попрекала, все бывало: «Бог с ним! Пускай берет, ему, видно, больше надо!»

А попадья ворует и ворует курочек: дошло уже до того, что один только петушок остался.

На другой день вышла бабуся утречком петушка покормить, глядь — уже и петушка нету. Она опять:

— Бог с ним! Пускай себе берет, ему, видно, больше надо.

Вот дождались пасхи, пошел поп к заутрене, отслужил заутреню, а пока опять к службе зазвонят, вернулся домой.

Приходит домой, а попадьи и не узнать — вся перьями обросла. Испугался он, спрашивает ее:

— Что с тобой приключилось?

Вот она тогда ему и призналась.

— Так, мол, и так, — говорит, — покрала я курочек у бабуси, ну, видно, бог меня за это и наказал.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Поп тогда к бабусе:

— Христос воскресе, бабуся!

— Воистину воскресе!

— А у вас тут кражи не случалось?

— Нет, бог миловал, у меня все цело.

— Да как так? Слыхал я, будто курочки у вас пропали.

— Да забрал кто-то, батюшка, да уж бог с ним, ему, может, больше надо.

— Как же так, бабуся? Вас обидели, а вы и молчите.

— Да бог с ним, батюшка, я, даст бог, дождусь лета и куплю курочку, вот и опять разведу.

— Да как же так можно, бабуся, вы уж его за это хоть выругайте!

— Да бог с ним, батюшка!

Не хочет бабуся и выругать.

Вот отзвонили уже к утрене, а поп все просит бабусю, чтобы как-нибудь да выбранила своего вора, и заставил-таки сказать: «Да ну его к бесу!»

Поблагодарил ее поп за это и домой пошел. Приходит, глядь — а попадья стала опять такая же, как надо, без перьев. Уж так радуется поп и бабусю благодарит, а после службы послал ей поесть всякой всячины: крашенок, колбас, сала и прочее.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе мужик Омелько, ходил к морю на заработки и заработал за лето сорок грошей. Пришел домой, справил себе и детям одежу и говорит:

— Ну, за это лето хорошо пришлось, вот кабы на зиму еще грошей пятнадцать заработать. Пойду, может еще где достану. — Взял на дорогу пять грошей и пошел; и в какой он шинок ни зайдет, выпьет чарку, полгроша заплатит, а полгроша, говорит, пускай за вами останется, как буду назад идти, то и допью.

Вот походил он, походил, никто не нанимает. Вдруг встречают его попы из их же села.

— Здравствуй, Омелько!

— Здравствуйте, батюшка!

— Что это ты тут ходишь?

— Да ищу, где бы наняться. Да никто не нанимает, думаю уже домой возвращаться.

— Садись с нами, будешь за лошадьми смотреть.

Вот куда они в шинок ни зайдут, по стакану выпьют, деньги заплатят, а Омелько, когда выходит из хаты, снимет шапчонку:

— Ну, что, хозяин, расплатился?

— Расплатился, ступай с богом!

Так раз, другой, ну попы и давай его допытывать:

— Что ж это мы, — говорят, — деньги платим, а ты только шапочку снимешь — и уже расплатился.

— Да это у меня такая шапочка, только сниму — и уже расплатился.

— Продай ее нам!

— Что ж, купите, давайте тыщу рублей.

Сторговались, забрал он деньги и пошел.

А попы, как приехали, сразу же лавки принялись строить; поехал поп набирать товару, набрал всякой всячины, выходит из лавки, снял шапочку:

— Ну, что, хозяин, расплатился?

— Нет-с, пожалуйте деньги!

Он опять:

— Что, хозяин, расплатился?

— Какой черт расплатился, деньги давай!

Поп туда-сюда, бросился по попам, занял где-то, привез домой и помалкивает. Поехал потом дьякон, — с ним тоже самое: занял где-то, расплатился, привез и молчит. Поехал потом еще и дьячок, но тому занимать было негде, и воротился он ни с чем.

— Что ж вы, — говорит, — товару задаром набрали, а со мной вон что вышло?

— Э, брат, оно и с нами то же было.

— Пойдем, — говорят, — убьем его.

А Омелько о том и прослышал; наточил косу и стал под окном.

Вот полез поп, а Омелько и снял ему голову.

— Ты что, скоро? — спрашивают, а Омелько за них отвечает:

— Да лезьте побыстрей, а то одному ведь боязно.

Только попы туда, а он головы им и поснимал. Положил одного на лавку, а тех спрятал. А тут солдат идет:

— Слушай-ка, служивый, снеси этого попа в прорву, я тебе десять рублей за это дам.

Взвалил солдат попа на плечи, потащил. Идет мимо часового, а часовой спрашивает:

— Кто идет?

— Черт.

— Что несет?

— Попа.

— Неси с богом!

Отнес и бросил.

— Ну, хозяин, давай деньги!

— За что? Да ведь он вон там лежит, — а Омелько второго уже вытащил.

— Ах, ты опять вылез, уж я тебя! — потащил и того. Приходит, глядь — на лавке третий лежит.

— Ах ты, такой-сякой! — И начал его дубасить, бил, бил, отнес под плотину и привязал: «Уж теперь не уйдешь!»

Наутро возвращается назад, а тут и поп идет.

Солдат к нему:

— Ах ты, патлатый, так ты опять убежал, даром я, что ль, деньги буду получать? — и за патлы его да и в воду, а народ кто куда врассыпную.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ак вы из Киева? Ну, так расскажу я вам про киевские чудеса, которые видела тетка Хроська еще в старину стародавнюю.

Жила в нашем селе страх какая богомольная Хроська. Было ей лет пятьдесят, а может, и больше. Вот перед жнивами собирается она, бывало, ко святым местам в Киев. Обойдет все село, ни одной хаты не пропустит. Только зайдет она к кому-нибудь в хату и начнет канючить: «Жертвуйте, жертвуйте, иду я ко святым местам на поклонение и за вас помолюсь». Глядь — тот даст пять рублей, другой и десятку, а то и двадцать. Обойдет все село, и наберется у нее в кармане каких-нибудь рублей шестьсот. Значит, можно и в Киев двигаться.

А доходила ли она до Киева, или не доходила, леший ее знает. Может, до Красного маяка и добиралась (что на той вон стороне Днепра), правда тогда его не Красным звали, а был там просто монастырь. С мощами или без мощей, уж этого я вам не скажу, никогда богомольным я не был и в таких местах не бывал. Продолжалось Хроськино моление месяца полтора. А потом, увешанная торбами и кошелками, она возвращалась в село. Полна торба маленькими иконками разных святых, а в кошелке всё крестики — и серебряные и медные, разные там.

Как услышат в селе, что Хроська вернулась, все к ней (те, что жертвовали), а она всех и наделяет:

— Вы сколько давали, пять? Так вот вам святая Варвара и крестик медненький. Наденьте и носите его себе на здоровье, а господу богу в угождение.

— Вы десять давали? Вот вам святой Пантелеймон и крестик маленький серебряный.

— А кто давал двадцать? Подходите сюда, вот вам большой крест серебряный и Николай-чудотворец. Поминала я всех ваших за упокой и за здравие тоже подавала.

Вот такими иконками да крестами задурит она, бывало, людям головы, а они рады, будто освятились. А сама Хроська рубликов шестьсот и подработает. И устраивает под сорокоуст гулянку. Созовет всех своих жертвователей и начнет за чаркой разводить всякую брехню про Киев.

— Ну, братия, выпьем еще, да расскажу я вам про Киев.

Они все рты пораскрывают, а она и начинает, подвыпивши:

— А уж святых-то этих в Киеве, боже ты мой! И танцу… ют, и такое вытворяют… А на самой высокой колокольне стоит плечистый святой, а рот у него, аж страшно глянуть. И так дышит он сильно, что как дохнет: «Дху, дху» — враз ветер во все стороны и подует. Оттого, православные, и ветер-то у нас бывает.

Вот один слушал-слушал и спрашивает:

— Ну, я, предположим, согласен, что ветер, это он делает, а ежели тихо, то это он вовсе перестает, значит, дышать или как?

А Хроська будто не понимает:

— Да чего ему переставать? Напротив него, как ты вот напротив меня, стоит второй святой, такой рукастый, как сожмет кулаки, аж страшно… И ежели надо, чтоб стало тихо, то, когда тот плечистый хочет дохнуть, этот и всунет ему в рот два кулака. Вот и становится тихо.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил напротив попова подворья один крестьянин, и была у него красивая жена. Поп все на нее заглядывался, а она на него и вниманья не обращала. И он начал к ней так приставать, что она решила его проучить. Приезжает вечером муж с поля, а она и рассказывает ему обо всем, а потом и говорит:

— Муженек, запряги завтра вечером лошадь и поезжай будто бы в город, а поп увидит, что тебя нет дома, и явится ко мне.

Муж согласился. Запряг он на другой вечер лошадь и поехал будто бы в город. Только стемнело, а поп в окошко: стук-стук! Жена впустила его в хату. А к тому времени и муж вернулся. Начал стучать в дверь, а жена и говорит попу:

— Вы, батюшка, ступайте в другую комнату и толките там в ступе пшено, а я скажу мужу, что это кума, мол, пришла себе пшена натолочь.

Так и сделали. Входит муж в хату, спрашивает:

— Что это там постукивает?

А жена громко ему отвечает, чтобы поп слышал:

— Да это пришла кума пшена себе натолочь.

И просидели муж с женой, беседуя, целую ночь напролет, а поп все время пшено толок. На другой день встречает жена попа и говорит ему:

— Приходите, батюшка, вечерком опять, а то мы уже все то пшено поели, что вы натолкли!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе мужик богатый, И был он маленько умом слабоватый: Женился на молодой да румяной, А сам был и старый и поганый; Вот живут себе год, то ли два… А он себе у бедняга ничего и не знает, Что жинка с попом давно уж гуляет. Уйдет в поле мужик на работу, А поп уже к бабе стучится в ворота. Сидят себе вместе, любуются! Целуются да милуются, Едят посытней И пьют повкусней.

⠀⠀ ⠀⠀

А жена все привередничает, все ей будто неможется, все привередничает. А муж своей милой женушке угождает, все ей доставляет. И задумал раз муж на ярмарку ехать. Жена ему и говорит:

— Ой, неможется мне! Поезжай ты в город, достань мне лекарство.

Страдает жена. А ему ее жалко.

— Привезу, — говорит.

Вот собрался он, едет. Встречает попа. Дает ему поп деньги, чтоб купил ему того да сего, а было у него на уме, чтобы только задержать его в городе, чтоб было вольготней с его женой погулять.

Только управился с попом, вдруг встречается ему на дороге попов работник и начал его стращать, чтоб не ездил-де в город и не покупал бы попу ничего. Говорит:

— Ты лучше где-нибудь спрячься, пока ночь наступит, а я тебе что-то скажу, такой секрет, что ты мне и магарыч поставишь!

Послушался мужик работника, пошел и забрался к попу в овин, там и передневал.

Вдруг видит, бежит под вечер работник, выпроводив уже попа в дорогу.

Прибежал и говорит:

— Скорей одевайся, подъедем к твоему дому — там поп с твоей женой гуляет и меня дожидается.

Приехали они туда. Говорит работник ему:

— Садись в мешок, а я тебя завяжу.

— А зачем? — спрашивает тот.

— А затем, что ты, нерадивый, не умеешь за женой доглядеть. Садись и молчи.

Завязал его и поставил, а сам пошел к жене мужика, где они гуляли, и спрашивает:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Она соглашается:

— Ставь.

Вышел он во двор и говорит мужику:

— Слушайте, сват, как поставлю я тебя в хате, ты примечай, как буду я петь. Первый раз и второй запою — ты молчи и слушай, что я буду говорить, а как запою в третий раз, ты делай то, что я тебе скажу.

Затем принес он мешок и поставил его в уголок среди ухватов, а сам сел и сидит — ждет, что ему будут приказывать. И думает про себя: «Что ж, погляжу-ка и я, как будет чужая жена попа угощать!»

А тут вскоре развеселились поп с женой и запели. Жена:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

А поп:

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Работник слушал, слушал, а потом и говорит:

— Дозвольте, хозяйка, и мне запеть!

— Пой, — говорит.

А поп начал ругаться:

— Как ты смеешь к нашей компании приставать?

— Да пускай уж запоет, — говорит жена, — может, он знает какую веселую.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Засмеялась жена, говорит попу:

— Что ж оно, батюшка, так-то! Меня раз, а вас два… Ха-ха-ха! Экой шутник. Выдумал песню.

А поп:

— Как ты смеешь такую песню петь?

— Да ничего, — говорит жена, — а ну-ка еще: может, и я запомню.

Запел он второй раз. И она за ним. Запел он и в третий раз… А как затянул в третий раз, развязал мужик мешок да как выскочит, схватил с шестка толкач и ну их дубасить, жену — раз, попа — два. Да еще приговаривает:

— Это тебе, батюшка, за чужих жен — гоца-дра, гоца-дра!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ел раз крестьянин из села в село, нес на плечах малое дитя, а подмышками двух куриц, и это было все его добро. Подходит к лесу. А надо было ему через этот лес проходить, а тут откуда ни возьмись разбойник и к нему:

— Давай кур!

Говорит крестьянин:

— Да неужто у тебя совести нету отбирать у меня все добро мое? Ведь это ж и земля моя и корова моя. Я смогу дитя накормить, коли курица яйцо снесет.

Выслушал это разбойник и отпустил крестьянина. Не взял кур.

Приходит крестьянин на село, идет к попу, чтобы тот окрестил у него дитя. Поп окрестил, а потом и говорит крестьянину:

— Давай мне за это две курицы.

А крестьянин ему говорит:

— Так, мол, и так, я бедный, этих кур у меня даже и разбойник не взял.

— А мне что до того? Давай кур!

Пришлось крестьянину отдать. И забрал поп то, чего даже и разбойник не стал отнимать.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

абрался раз к одному мужику в хату вор. Залез он в красный угол, а там была занавеска, вот он и забрался под ту занавеску. Входит в хату мужик богу помолиться, стал на колени, молится богу и просит:

— Господи, очисти душу мою!

А тот за занавеской и говорит:

— Очи-ищу!

Обрадовался мужик, просит опять:

— И жену мою очисти!

— Очи-ищу!

— Очисти и зятька моего!

— Да не успею!

Вот помолился мужик богу и пошел в другую комнату, рассказывает жене:

— Вот, жинка, видно, господь нас любит, беседует со мной, говорил, что очистит, мол, души наши, и твою и мою, и деток наших.

А жена и спрашивает:

— А зятька?

— Да говорит, что не успею.

Вот легли они спать, а в ту комнату никто не пошел ночевать. Когда все уснули, вылез вор из-за занавески и забрал все добро. Просыпаются они, видят: и вправду так оно и есть — очистил их. Тогда мужик и говорит:

— Вот говорил же, что очищу, ну, и очистил. А зятька-то не успел.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыло у мужика трое сыновей. И были они очень ленивые. Если отец наварит им что-нибудь поесть, едят они. Вот старший рассердился и говорит:

— Я, отец, тебе докажу, что деньги я заработаю.

Собрался и пошел бродить по свету. Приходит в одно село. А стоял у ворот поп и глазел на улицу. Подошел старший сын к попу и кланяется:

— Доброе утро!

— Доброго здоровья! Куда, хлопец, идешь?

— Иду работу искать.

— Так иди служить у меня.

Зашли во двор, стали рядиться. Поп говорит:

— Слушай, хлопец, будешь ты у меня служить, но с условием, что если ты на меня рассердишься, я вырежу тебе ремень кожи со спины. А если я рассержусь, то ты тогда мне.

Хлопец согласился. Переспал у попа ночь, утром встает и спрашивает, за какую ему работу приняться.

— Ступай с гусями на пастбище.

Погнал хлопец гусей на лужок да проголодался, а есть-то ему не несут. А обещал поп, что принесут.

Хлопец ждет-ждет, не несут завтрака. Только к шести часам явился поп, спрашивает его:

— Не голоден ли ты, голубчик?

— Да какой черт не голоден!

— Ты, верно, на меня рассердился?

— Да как же мне не сердиться, если вы надо мной издеваетесь?

— Ну так ложись, я вырежу тебе ремень кожи со спины.

И вырезал поп у хлопца ремень кожи со спины и прогнал его домой. Воротился хлопец домой грустный. Тогда собрался средний сын:

— Вот увидите, тату, я деньги вам заработаю.

И попал он служить к тому же попу; и пришлось среднему плохо — вырезал и ему поп со спины кожи ремень. Ударил себя в грудь меньшой брат Иван и говорит:

— Я, отец, деньги на всех заработаю!

Собрался и пошел. И попал он в то же самое село и нанялся к тому же попу. Низко поклонился ему. Спрашивает поп:

— Куда ты, хлопец, идешь?

— Работу искать.

— Так ступай работать ко мне.

Зашли на подворье, стали рядиться.

— Ну, так слушай, хлопец, если ты на меня рассердишься, я вырежу у тебя со спины кожи ремень, а если я на тебя, то ты мне. Согласен на это?

— Согласен. Только скажите, какой вам срок служить и какую плату вы мне положите?

— Будешь ты у меня служить до той поры, пока закукует кукушка, а плата пятьсот злотых.

— Ладно, но давайте мне такую же пищу, которую сами едите.

Поп согласился. И нанялся Иван служить у попа. Проснулся пораньше и спрашивает, что ему делать.

— Пойдешь с гусями на выгон. А есть я тебе принесу.

Собрался Иван вместе с гусями на выгон и ждет завтрака. Солнце уже высоко, а попа все не видно. Иван голоден. И надумал он, что делать, — вырубил жердину и всех гусей перебил. Одного выпотрошил, развел костер, жарит гуся. А остальных гусей вокруг себя положил. Наелся, напился, лег среди гусей и уснул.

Приносит поп Ивану поесть.

— Иван, что ты наделал? Это ты всех гусей перебил?

— Что вы, отче! Гуси хорошо пасутся. А вы на меня не сердитесь?

— Нет, не сержусь.

Собрался поп домой. Рассказывает дома попадье:

— Скверное дело, а Иван-то всех гусей перебил! Какую ж теперь мы на завтра ему работу поручим?

— Может, кур пасти? — говорит попадья.

Вечером вернулся Иван, а поп ему говорит:

— Ну, Иван, завтра подымайся пораньше, будешь кур мне пасти. Это работа легкая.

Поднялся Иван пораньше, кормит кур зерном. Подходит то одна, то другая. А Иван думает себе: «Вот беда, одна курица ест после другой». Взял прут и перебил всех пятьдесят кур и сложил их возле зерна.

Приходит поп, видит — Иван всех кур перебил.

— Что ты, Иван, наделал?

— Да что ж, отче, я правильно поступил, видишь, теперь куры хорошо едят, а то прежде ели одна за другой. А может, вы, отче, на меня сердитесь?

— Да нет, совсем не сержусь.

Вернулся поп в дом и говорит:

— Плохо дело, жена! Иван всех кур перебил. Что нам с ним делать?

— Пусть завтра идет пахать.

Запрягли четырех волов и пошли пахать. Завел поп волов на поле и говорит:

— Паши, Иван, сам, а я пойду за обедом.

Обошел Иван поле раза два, потом стал и ждет, не идет ли поп с обедом. А поп не идет и не идет. А Иван подумал-подумал, убил серого вола, развел костер и жарит мясо. Наелся, остаток в землю закопал, а хвост всунул другому волу в рот. Возвращается поп с обедом на пашню.

— Что ты, Иван, наделал?

— Да что ж я наделал? Волы проголодались, вот один другого и съел. Может, вы, отче, на меня сердитесь?

— Нет, не сержусь.

Приходит поп домой, говорит попадье:

— Плохо дело! Зарезал Иван вола, большой нам убыток нанес.

— Знаешь что, — говорит попадья, — разбуди матушку завтра пораньше, пусть она взберется на орешник и кукует кукушкой.

Так и сделали. Разбудил поп Ивана чуть свет и говорит:

— Подымайся, Иван, слышишь — кукушка кукует. Ты свой срок уже отработал.

Поднялся Иван, вышел на подворье и слышит голос кукушки. Потом он догадался, вытащил пистолет, да и выстрелил в эту кукушку. Не сказал попу ничего, вернулся в дом и лег спать.

Выходит поп на подворье, видит под орешником мертвую мать. И сильно он опечалился.

— Иван маму убил! Что нам с ним теперь делать?

— Гони его спать на оборог^[34], а сено подожги.

Приходит поп к Ивану и говорит:

— Ступай вечером спать на оборог.

Но Иван лег не на тот, который указал поп.

Ночью поджег поп оборог, и загорелись от него все четыре и сгорели. Вернулся поп в дом спокойный, думая, что Иван сгорел.

А Иван приходит утром и здоровается:

— С добрым утром, отче!

— Ты где спал, Иван?

— Я спал в хлеву.

— А вечером где будешь спать?

— В хлеву.

Ночью поджег поп и хлев. Сгорели и скот и весь двор. Утром ііриходит Иван, здоровается:

— С добрым утром, отче!

— Ты где, Иван, спал?

— Спал я в приходской школе.

— А где будешь вечером спать?

— Там же.

Стал поп с попадьей советоваться, что им делать.

— Знаешь что, жена? Я придумал, надо будет школу нефтью облить, а потом поджечь, а книги взять и убежать.

Собрал поп книги в мешок, а школу поджег. Но Иван догадался, что поп затевает. Выбросил Иван поскорей книги из мешка, одну книгу оставил на дне, влез в мешок, а другую книгу положил себе на голову. Когда школа загорелась, поп схватил мешок на плечи и давай бежать. Когда поп с попадьей выбрались из села и добежали до речки, говорит поп попадье:

— Ой, какие ж тяжелые божьи книги!

Когда они переходили речку, и было глубоко, и надо было брести, говорит Иван тихо попу из мешка:

— А ну, подымай повыше, повыше! А то ноги мне замочишь.

Говорит тогда поп попадье:

— Слышишь? Божьи слова глаголят…

Вышли на другой берег, покрытый галькой, и улеглись себе спать. Развязал поп мешок, берет книгу, собирается молиться. А тут и Иван из мешка вылазит:

— Добрый вечер, отче!

Удивляется поп:

— Так ты здесь, Иван?

— Ой, я здесь, кукушка-то ведь еще не куковала, срок мой еще не вышел.

— Так скажи мне, Иван, где же ты нынче спать будешь?

— Где спать буду? Да уж, видно, с вами на бережку. Я к берегу поближе, вы в середке, а матушка подальше от берега.

Отозвал поп попадью за бук, стали они советоваться и решили, что, когда Иван уснет, надо сбросить его в реку.

Ночью, когда все уснули, переложил Иван попадью поближе к берегу, а сам лег на ее место. Будит попа:

— Вставайте, отче, Иван уже спит! Сбросим его в воду.

Взял поп за ноги, а Иван за голову, размахнулись попадьей и кинули ее в воду.

Тут-то и узнал поп Ивана, говорит ему:

— Ловко ты меня, однако, Иван, обманул! Лишился я теперь и жены.

— Может, вы, отче, на меня сердитесь?

— Ой, нет, не сержусь! Ну, Иван, если ты меня до того довел, то пойду я с тобой по свету странствовать.

Вот идут они и встречают по дороге цыгана. Спрашивает их цыган:

— Куда вы идете?

— Идем странствовать.

— Возьмите с собой и меня.

— Что ж, иди с нами, цыган, — говорит Иван.

Идут они дальше, встречают нищего.

— Куда вы, люди, идете?

— Мы идем странствовать.

— Возьмите и меня с собой.

Принял Иван и нищего. Идут вчетвером. А тут дело к ночи подходит. Зашли они к одной молодице, низко ей поклонились, и просится Иван:

— Невестушка, а нельзя ли у вас будет переспать?

Опустила женщина голову, подумала, что ей ответить.

— Люди, переспать-то у меня вы могли бы, да вот может ко мне подойти нынче сильный паводок, уж я за вас тогда не отвечаю, коли вас затопит.

Говорит поп, что плавать он не умеет, и стало ему страшно здесь ночевать.

— А ты плавать умеешь? — спросил Иван нищего.

— Да, плаваю немного.

— А я как топор.

А был Иван хитрый и понял, что молодица говорит про своего парубка, а не о паводке. Что ж, уложил Иван нищего спать на печи, цыгана в углу, а попа на печке в корыте, чтоб не утонул. Когда он всех уложил, потушили огонь, и все уснули.

Но Иван-то не спит. Лежит на лавке под окном и ждет полюбовника-парубка. Ночью что-то шелестит возле хаты. Слышит — кто-то стукнул в окошко и тихим голосом шепчет:

— Марийка, ты спишь? Скорей подымайся.

А Иван Марийкиным голосом:

— Ступай прочь, у меня прохожие люди ночуют. Не могу я тебя пустить.

— А я тебе, Мариечка, бутылочку водки принес, колбасу и калач, что ж мне назад их нести, что ли.

А Иван был голодный, открыл окно и все взял. Положил на стул и принялся за еду. Просыпается нищий, спрашивает:

— Ты что, Иван, ешь? Дай-ка и мне немножко, а то я сильно проголодался.

Пошел Иван в сени, нашел початок кукурузы и подает его нищему (в хате было темно). Попробовал нищий укусить, не может. Спрашивает Ивана:

— Да ты что, Иван, ешь?

— Колбасу. Если ты не можешь ее есть сырой, то ступай зажарь.

В углу лежал цыган, и сверкали у него зубы в темноте, как угли. Подошел нищий к печи, и сунул цыгану в зубы початок, и держит. Немного погодя говорит:

— Иван, никак колбаса не жарится.

— Ну, раз не жарится, то набери воды и залей огонь.

Зачерпнул нищий воды и налил цыгану полный рот. Испугался цыган, закричал:

— Ой, ой, люди! Вода! Потоп!

Услыхал это поп и начал в корыте раскачиваться и так раскачивался, что свалился с печки наземь и сильно ушибся. А Иван открыл окошко и убежал. Идет и раздумывает: «Хотя денег я и не заработал, а зато попа обманул».

И пошел себе дальше бродить по свету, может бродит он и сейчас.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыл у попа работник Иван. Попы, известное дело, плохо работников кормили. Хлеб давали всегда черствый, а то и совсем сухой.

Как-то вечером привез один богатей ребенка крестить. А Иван и подглядел, куда служанка спрятала хлеб, привезенный богатеем. Вечером Иван забрал эту хлебину и принес к себе в конурку. И думает Иван: «Что я за дурак, один только хлеб ем! Стой! Схожу-ка я в погреб за сметаной».

А прислуга замешкалась чего-то в хате, вот Иван и спускается в погреб. Сел у сметаны и ест. Наелся и пошел. Но второпях накапал он сметану наземь. Наутро открывает попадья погребицу, видит — кто-то сметану поел. Жалуется попадья попу:

— Иван у нас начинает шкодить.

Поп призывает Ивана и говорит:

— Иван, что ж это ты начинаешь шкодить?

— Я ни разу, — говорит, — батюшка, не шкодил.

А поп и говорит:

— Что ж, святые там были, что ли?

Иван отвечает на это:

— А почем знать, может и святые.

На другой день Иван так и сделал. Взял церковный ключ, горшок сметаны и пошел в церковь. Приходит в церковь, открывает и начинает святых в церкви сметаной мазать. Понамазывал всех по одному разу, а Николаю-угоднику — он-то ведь старше всех — вымазал и бороду. Запер церковь и пошел.

Наутро кинулась матушка в погреб, а там и горшка-то нет. Она и докладывает попу:

— Опять Иван ворует, утащил весь горшок.

Призывает поп Ивана:

— Иван, это ты сделал?

Иван говорит:

— Нет!

А поп ему:

— Как же нет? Что ж, там святые были?

— Да, видно, святые, — отвечает Иван.

А попу как раз надо было идти к утрене. Сторож уже зазвонил. Входит поп в церковь, глядь — все святые в сметане. Запирает поп церковь, говорит сторожу:

— Не звони, тут дело не в этом. Сейчас не надо!

Прибегает домой, попадье жалуется:

— Дело плохо, святые сметану поели.

Идут поп с попадьей и Иваном в церковь. Говорит попадья:

— Стой, Иван, бери кнут!

Берет Иван кнут, подходит к церкви, открывает поп церковь. Вошли в церковь. Попадья и говорит:

— Пори, Иван, всех святых по разу, а Николая-угодника бей дважды. Это он подговорил их всех.

Порет Иван всех святых по разу, а Николаю-угоднику три раза всыпал. Вернулись домой.

На другую ночь Иван пришел, взял от церкви ключи, пошел туда, отпер, поснимал всех святых и на чердак запрятал. Утром просыпается поп — как раз был праздник, — входит в церковь: нет ни одного святого, все из церкви убрались. Прибегает домой, кричит:

— Иван, ты не видал?

— Чего? — спрашивает Иван.

— Да святые убежали.

— Видел, — говорит Иван. — Они зашли во двор, шумели-шумели, хотели было вас повидать, да вы спите, и не стали будить; обиделись и ушли.

Поп мигом из церкви на улицу, глядь — идет женщина за водой.

— Слушай, ты не видала?

— Видела, вон они на горку пошли, — отвечает женщина.

А на горку шли крестьяне землю делить, а женщина не знала, про кого поп спрашивает.

Вскакивает поп во двор и кричит:

— Иван, садись скорей на лошадь, догоняй святых, дам, что захотят, лишь бы только вернулись!

Садится Иван на лошадь и едет за бугор. Заехал Иван за бугор, видит — а там собрались крестьяне землю делить. Посидел Иван с ними, перекурил, едет назад.

— Ну, что? — спрашивает поп.

— Да они, батюшка, обижаются. Сказали так: «Не вернемся, пока нам поп не заплатит за каждого три рубля, а за Николая-угодника шесть, да еще четверть горилки и миску вареников со сметаной». Сказали, что придут только к ночи, чтоб никто не видал, а то совестно будет.

Поп говорит:

— Ладно! Погоняй живей да скажи, что все сделаю, пускай только возвращаются.

Поехал Иван за бугор, поговорил с крестьянами, воротился назад и говорит:

— Сказали, вернемся только к ночи. Пусть готовит горилку и закуску во дворе.

Поп все наготовил. Приготовил и деньги, дожидается. А попадья, кроме того, поставила и миску вареников. Ждут, полночь уже, а святых-то все нету и нету. Поп и говорит:

— Иван, я пойду посплю, а ты, как придут, разбуди меня!

Поп и захрапел. Иван со сторожем повечеряли сметаной, достали святых с чердака, обмыли, поразвешивали их опять в церкви, а сами улеглись отдыхать.

Просыпается поп, спохватился:

— Что такое, что Иван меня не будит?

Видит поп, что Иван спит, а сметана вся съедена. Будит Ивана.

— Иван, Иван, подымайся!

Иван просыпается. А поп спрашивает:

— Где же святые?

— Э, да они уж тут были, попили-поели и меня угостили, да и пошли в церковь.

Поп:

— А чего ты меня не разбудил?

— Да я хотел было будить, а Николай-угодник и говорит: «Не буди батюшку, они так крепко уснули, будут еще обижаться!»

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

мерло у бедняка дитя — а дело было на Украине, — и нечем было мужику ксендзу заплатить. Пришел он к ксендзу:

— Похороните мне, ваше преподобие, ребенка.

А ксендз говорит:

— Заплати.

— Мне нечем.

— Так ступай и сам хорони!

Пошел бедняк на кладбище копать яму, да и нашел в той яме сундучок с деньгами, принес его домой, заплатил ксендзу и устроил богатые поминки. Прошло некоторое время; пришел мужик на исповедь, и спрашивает его ксендз:

— Ты откуда деньги взял?

Вот и рассказал он ксендзу, что нашел, мол, на кладбище. А ксендз и говорит:

— Принеси мне, это деньги мои!

А мужик нести не хочет. Доведалась о том ксендзова жена, нарядила ксендза в черную воловью шкуру, на лоб приладила большие воловьи рога и отправила к мужику в самую полночь.

Подошел ксендз к окошку и бормочет. Кричит, словно человек:

— Выноси деньги, Иване, а не вынесешь, то сам войду в хату!

Испугался мужик и выкинул деньги через порог прямо на двор. Взял ксендз деньги в руки, приносит домой. Выкладывает деньги — не хотят деньги от руки отставать. Начинает жена с него шкуру воловью сдирать, а она никак не снимается. Взяла она нож, режет, а он кричит: «Кара-у-ул!» — ведь больно. Уж что она ни делала, никак не снимается. Собрались тогда двадцать четыре ксендза, дали ему двадцать четыре плети, тут шкура и отстала.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе мужики богатые, Пили в корчме, гуляли, О своем попе разговор поднимали: «Нету священника, как наш священник! У кого погребенье, молитвы, крестины, То убогому он помогает. Он нас всегда таким способом спасает». А мужик Гаврила в ответ: «За что Вы, люди, его восхваляете? Нет глупее, чем поп наш Иван, Нету болвана, как он болван». «Мужик Гаврила! Ты что говоришь? Великий ты грех творишь!» Идет мужик Гаврила домой, рассуждает, Берет рябую собаку, рядном укрывает. Берет карбованцев копу^[35], И — к своему попу. «Ты зачем и чего?» — «Зачем я и чего? Была у меня, батюшка, рябая собака, Хорошо она дом стерегла, Да вот взяла и померла. Прошу я вас Схоронить собаку у нас». — «Ты что, Гаврила, с ума спятил Или безмозглый?» А тот подступает к попу, Позвякивает карбованцами по столу, Говорит поп: «Ступай, Гаврила, домой, А я потолкую с дьячком». Потолковал поп с дьячком И бросился бегом Поскорее к Гавриле в дом. Забирают рябую собаку из хаты И несут на кладбище хоронить. А уж вскоре или не вскоре Мужики все богатые Пили в корчме, гуляли, О своем попе разговор затевали: «Нету священника, как наш священник! У кого погребенье, молитвы, крестины, То убогому он помогает. И всегда таким способом нас спасает». А мужик Гаврила в ответ: «И чего хвалите вы его? Нет глупее, чем поп наш Иван, Нету болвана, как он болван! Где схоронены дети да наши родные, Схоронил он рябую собаку ныне». — «Ой, кум Гаврила, ты что говоришь? Великий ты грех творишь! Не может этого быть! Надо тебя на людях побить». А мужик Гаврила в ответ: «Коли верить мне не хотите, То ступайте моих слуг спросите». Пошли — узнали. «Правда», — слуги сказали. Идут мужики в шинок помаленьку, Берут водки целый бочонок за деньги. И прямо к дьячку, чтоб узнать, Согласен ли он жалобу архиерею написать. Дьячок жалобу написал, Крестиками поотмечал, Архиерею послал. А поп услыхал, Губы сжал, Трясет бородой: Жена и дети ему уж не милы… Бежит по селу второпях Искать бесчестного Гаврилу… «Гаврила бесчестный! Сам ты меня подбил рябого пса схоронить. Почто тебе было людям о том говорить?» — «Батюшка! Знают меня близкие соседи и разные люди, Коль захочу, ничего от того не будет». Он знает, что ему эта штука удастся, Мужик он богатый — может всегда постараться. Идет Гаврила домой, рассуждает, Потом сто карбованцев вынимает, На козла узду надевает, Рябую кобылу седлает, Ехать к архиерею решает. Приехал к архиерею: «Ты зачем и чего?» — «Я зачем и чего? Да я из села, Где нет ни дьячка, ни попа. Живем, как в поле былина. Какая тут, отче, причина?» Стал архиерей тут думать — не знает, Кого б поскорее в попы им поставить? А мужик Гаврила ему намекает: «Есть у меня, батюшка, козел рогатый, Вот и поставьте попом у нас кстати…» Говорит архиерей: «Гаврила, Ты с ума, что ли, спятил Или безмозглый? Посвящать в попы козла чего это ради?» Мужик Гаврила помаленьку к архиерею подступает, По столу карбованцами ударяет. Архиерей денежки озирает, Берет ножницы и козла постригает, А потом за бороду его хватает, Берет и в попы посвящает. Был свидетелем попик седой. И сказали: «Ступай себе к черту домой!» Идет мужик Гаврила домой, Глядь — сидит там ведьма старая, Трудились вчера мы и нынче задаром. Идет он домой, а поп руками рябого пса отгребает, Увидал Гаврилу и вопрошает: «Гаврила бесчестный, куда ты козла своего ведешь?» — «А что? Он разве не там, где и ты посвящался? Не там, где и ты попом нарекался?» Поп догадался, а Гаврила на то Махнул рукою,— Прощайся теперь с колядою. Идет он скорее к Гавриле домой, Тащит Гаврилу с Гаврилихой за собой. «Пей, Гаврила, чай, Да на дне не оставляй. Ты куришь трубку, а я нюхну табаку. Поставил архиерей козла попом, А я схоронил рябую собаку. Вот мы и квиты на том!»

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или когда-то поп и дьячок, и порешили они сотворить какое-нибудь чудо, а то люди что-то в церковь перестали захаживать. Вот и говорит поп дьяку:

— В праздник сошествия святого духа, ежели соберется в церкви много народу, ты возьми с собой голубя и взойди на хоры. Я буду рассказывать людям о том, что ежели будут они усердно молиться, то увидят сегодня чудо. Как начну я петь по евангелию: «Святой дух, возне-е-еси-с-ся», — ты тотчас и сбрось голубя в церковь, чтоб летал над людьми.

Сказано — сделано.

Взобрался дьячок на хоры и ждет. И затянул поп:

— «Святой дух, возне-е-еси-с-ся!», а дьячок р-раз в карман, вытащил голубя, глядь — а он неживой, — задохнулся в кармане. Что тут делать? Отвечает протяжно попу:

— Нету духа, задо-о-хнул-ся-я!

А поп не слышит и снова:

— «Святой дух, вознеси-и-ся-я!»

А дьячок опять ему в ответ:

— Нету духа, задо-о-хнул-ся-я!

Поп не слышит и опять за свое:

— «Святой дух, вознеси-и-ся-я!»

Рассердился тут дьячок да как гаркнет во всю глотку:

— Коль не веришь, погляди-и-ка! — И шварк голубя посередь церкви.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ывало, покойный Охрим как начнет что рассказывать — царство ему небесное, — так волосы дыбом и становятся.

— А какой это Охрим?

— Как какой? Да разве вы не знаете Охрима? Вот так-так!.. Охрим-музыкант, который жил когда-то у Сухой Вербы… кто его не знает! Это был такой, на все мастер! Лопату или что другое — все, бывало, сработает! Бывало, что ни приметит, так враз и сделает. А уж на свадьбе или в какой другой компании — только его и слушай. Как начнет, бывало, рассказывать, господи твоя воля!.. Откуда что и берется, будто из рукава сыплет. Да и то сказать, не то что наш брат, а уж всякому нос утрет. Ему ведьмы эти — плевое дело! Он, говорят, на них не раз и домой верхом езживал, а то не будь в доме помянут, так и с чертяками не раз компанию водил.

А уж в парубках любил-таки маленько зашибать, а под старость, говорят, почти и в рот не брал. А как, бывало, под хмельком, то такое порасскажет, что наш брат в сумерках и нос боится за порог высунуть; а ему нипочем — пойдет хоть куда в полночь, уж известное дело, что музыкант, что мирошник самому нечистому, прости господи, словно родичи.

Раз шел, говорят, со свадьбы, дело было уже к полночи, вдруг слышит — тарахтит что-то сзади с колокольцами да бубенчиками; только хотел было с дороги свернуть, а кони и остановились возле него… Видит — паны на повозке.

— Здравствуйте, — говорят, — Охрим!

— Здравствуйте, панове!

— Садись, — говорят, — скорей, поедем с нами.

— Куда?

— К нам на свадьбу играть. Мы уж у тебя были, да сказали нам, будто ты на свадьбе; мы сюда — говорят: только что вышел, насилу догнали!.. Садись, пожалуйста!.. Вот тебе и задаток.

Охрим взял кошелек, пощупал: изрядно, кажись! Он и сел… а спросить — кто, да еще с похмелья и на радостях, что кошелек в кармане, и позабыл.

Вот приезжает; дома такие, что господи твоя воля!.. А в них панов, панов, панов, а на столах кушаний и напитков — душ на сто. «Где это я? — думает Охрим, — Таких панов поблизости и нету!» А они, знай, чарку за чаркой. Охрим не долго думая за скрипку да как навернет гопака, а паны и ну гарцевать, одни, говорит, в присядку, а кто на столах, кто на стенах, а другие один на другом… Смотрит Охрим и дивуется, что панство выкрутасы такие выделывает. А потом уселись, говорит, за стол ужинать, и ему тоже дали кусок чего-то; отведал Охрим — вкусное… «Пусть, говорит, детям вместо гостинца будет». — И за пазуху. А тут — петух. Ку-ка-ре-ку! — и все тотчас затарахтело, загромыхало. И Охрим будто проснулся. Смотрит — темно, огляделся — в болоте стоит. Стал вылазить — вылез, а выбраться нельзя; строения какие-то кругом, а ночь, хоть глаза выколи!.. Дал бог, светать стало. Пригляделся Охрим, а он в пустой винокурне, что когда-то была напротив волости. Перекрестился Охрим, и оттуда!.. А на дороге думает: «Не беда, что завели бесовы чертяки в пустую винокурню, а все же заплатили неплохо… Э! Да нет, не на таких, пожалуй, наскочил, — не разживешься!» Он за кошелек, а там портянка какая-то, а в ней угли; он за пазуху, а там, с позволения сказать, черт знает что!..

А то вот еще рассказывал: играл он раз у кого-то на свадьбе, да к полуночи, когда все уже подвыпили, не потрафили там чем-то Охриму, он за шапку — и был таков… Идет глядит — дома какие-то, а людей в них видимо-невидимо! Свечи сияют, паны суетятся, и музыкант пиликает, да уж так, говорит, старается.

«Да куда тебе к черту играть, — думает Охрим, — мы не так бы ее сыграли!.. Дай-ко зайду, — тут, видно, свадьба, а музыкант на свадьбе никогда лишним не будет». Только он это надумал, вдруг выбегают паны к Охриму, в пояс кланяются.

— Заходи, — говорят, — будь ласка к нам!

Охрим туда и сразу — «клим, клим»… настроил скрипку да как ударит — паны чуть его на руках не носят…

А тут немного погодя — «динь-динь-динь».

— О, — говорят, — это же к нам еще гости едут, — играй, Охрим, получше: этот пан, что едет, на выпивку даст.

И вправду, пан с бубенцами подъезжает. Охрим играет что мочи…

— Кто там играет? — спрашивает пан.

А Охрим думает: «Войдешь — увидишь», — и начал другую да повеселей.

— Ты что за человек? — спрашивает пан.

— Охрим-музыкант!

— А зачем ты тут ночью играешь?

— У панов на свадьбе, — говорит.

— Ты пьян, что ли?

— Да пока нет, — говорит Охрим, — а если ваша милость на горилку даст, то, может, и захмелею.

— Садись же, — говорит пан, — на телегу, уж я тебе поиграю!

Привезли, положили. Охрим уснул. А то пан со становым ночью ехал, а Охрим в пустой хате у дороги играет. Вот привеали его — и в «холодную». А наутро, говорит, так ему наиграли, что уж он скакал, скакал, лежачи, гопака…

А то вот еще какая диковина была… да что и рассказывать! И за день всего не перескажешь, что рассказывает, бывало, Охрим… Вот какие бывали с ним чудеса, господи твоя воля, что иному и во сне такое не приснится!.. Верно он говорил, что не случись бы один случай, то не умереть бы ему своей смертью.

Лет этак примерно за десять до его смерти пришла, говорит, из Хлапеников баба насчет свадьбы договариваться — дочку, что ли, замуж выдавала.

— Меньше двух с полтиной, — говорит Охрим, — не возьму, а то и разговаривать нечего!..

— Денег у меня нету, — отвечает баба, — дам я тебе кое-что другое, то будет получше двух с полтиной! — Да и начала ему что-то на ухо нашептывать. Охрим и магарыч от себя поставил и на свадьбе даром играл. А баба та, изволите знать, была знахаркой; так вот после свадьбы той Охрим совсем другим человеком сделался — и во дворе и в поле, и сам и скотинка, все стало — ну прямо поглядеть любо! Бывало, на свадьбе, известное дело, Охрим-музыкант — то что уж говорить, и на выдумки да на присказки равного ему не найти; а на свадьбе, понятно, всякие люди попадаются, и с совестью разной и с мыслями разными. Ни одна свадьба не проходила для него без уроков. Такое, бывало, затеет, такое придумает, а потом недели две, бедняга, охает да охает! А то разве нет! Охрима от всякого наваждения словно кружило.

— А горилку Охрим все-таки пил?

— Да в том-то и дело, что горилки уже не употреблял; чертова баба и от этого зелья его отвадила.

— А не рассказывал ли когда-нибудь Охрим, что ему знахарка говорила?

— Да нет; а спасибо-таки ему, добрый на старости сделался, не захотел всего с собой в гроб уносить. Я, вишь, и родичем ему немного доводился: теща моя у его сына детей принимала, и как идешь, бывало, в Рыхлое или в Короп, завернешь к нему по дороге. Вот так зашел я раз, а он больной был; рассказывал про то да про ее, а потом я-таки и говорю:

— Охрим, может тебе скоро и помирать придется, — скажи, пускай бы тебя и я и дети мои поминали: расскажи мне, как тебя господь от беды на ум наставил, от злых людей и напастей избавил?

Он, правда, долго не соглашался, а потом уж — да будет земля ему пухом! — и мне кое-что рассказал. Сначала я думал, что оно бог знает что, ан нет!..

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀ ⠀⠀

авным-давно, когда люди были еще крепостными, служил у одного пана мужик, и пан очень любил этого мужика, потому что был он исправный. Вот раз пан ему и говорит:

— Дай мне две горсти серебра либо из болота чертей прогони, и я отпущу тебя на волю.

Думает про себя мужик: «Серебро достать трудно, а чертей-то выжить можно».

И пошел к кузнецу, чтобы тот сделал ему из проволоки нагайку. Кузнец ему и сделал. Пошел он с этой нагайкой к озеру. Пришел туда и начал лепить из грязи столбики. Вдруг выходит из озера черт, спрашивает его:

— Что это ты здесь, человече, делаешь?

— Да вот, — отвечает мужик, — думаю на этом озере монастырь строить, вишь, уже и столбы заложил, — и показывает на столбики, что из грязи слепил.

А черт ему говорит:

— Не построишь ты здесь святыни, мы тебя задушим!

И только он это сказал, вмиг бросился в озеро и доложил самому главному черту, а этот старшой посылает высокого черта и говорит ему:

— Объяви мужику, который думает на этом месте святыню строить: ежели он тебя одолеет, то уйдем мы из озера, а ежели ты его одолеешь, он должен уйти.

Выходит черт из озера и говорит ему:

— Сказал наш старшой так: кто кого одолеет, тому и озеро достанется.

А мужик говорит:

— Я знаю, ты меня не одолеешь, а вот лучше поборись ты с моим дедом, он такой старый, что весь мохом оброс, он тут в лесу и лежит.

А был поблизости от озера лес. Вот черт и послушал. Приходят в лес, глядь — лежит под кустом медведь. Говорит мужик черту:

— Вот это тот самый дед и лежит, — ступай с ним поборись: коль поборешь его, то и со мной поборешься.

Черт подходит к нему, толкает его лапой:

— Эй, вставай, будем бороться!

А медведь как вскочит, как ухватит его лапами и давай его мять да кусать, еле черт вырвался. Прибегает в озеро и говорит главному черту:

— Беда! Никак его не одолеешь, — когда я боролся с его дедом, и то не поборол, а он такой старый, весь мохом оброс, — а если б я с ним самим поборолся, не отпустил бы он меня живым!

Посылает тогда главный другого черта, уже горбатого, к тому самому мужику. Выходит этот горбатый и говорит ему:

— А ну, кто сильней свистнет, того и озеро будет.

— Ладно! — говорит мужик. — Да только ты свистни сначала, а потом я уже свистну.

И как свистнул черт, так листья с дерева все и пооблетели. Тогда говорит мужик:

— А ну-ко, я свистну, только ты завяжи глаза платком, а то я как свистну, они чего доброго выскочат.

Черт и завязал глаза платком. А мужик как свистнул его нагайкой по шее, так тот в озеро и покатился; говорит тогда главному черту:

— Ничего с ним не поделаешь: как свистнул я ему ничего не было, а как свистнул он, чуть было у меня глаза не повылезли.

Вот посылает он третьего черта, жирного, как откормленный кабан, дает ему свою булаву, такую, что весом пудов, может, в пятнадцать, и говорит ему:

— Пускай кто выше подбросит.

Подносит черт булаву к мужику и говорит ему:

— Велел наш начальник: кто выше подбросит эту булаву на воздух, того озеро и будет.

А тот главный черт как давал ему свою булаву, то сказал:

— Смотри, не потеряй ее; ежели где погубишь, тогда все мы пропали.

Вот черт как подкинул ее вверх еще утром, то упала она на землю только вечером; мужику поднять ее не под силу, только с одного конца, а всю никак не может. Взял он ее за один конец и смотрит на небо, а черт его спрашивает:

— Ты чего вверх смотришь?

— Да вот жду, — говорит, — пока набежит облачко, хочу на него забросить булаву, чтоб тебе ее больше никогда не видать.

Тогда черт хвать поскорей булаву, да и нырнул в озеро, а потом говорит черту самому главному:

— Он хотел было ее на небо закинуть, а я не дал!

Посылает начальник к мужику другого черта спросить у него — не хочет ли, мол, отступного деньгами, чтобы только их не выгонял. Приходит черт к мужику и говорит ему:

— Что ж тебе дать, чтобы ты нас из этого озера не выгонял? Озеро ведь это еще от наших дедов-прадедов.

Говорит ему мужик:

— Я много с тебя не спрошу, дай мне всего лишь полный брыль^[36] серебра. — И показывает на свой войлочный брыль.

А черт ему говорит:

— Тебе сейчас деньги давать?

— Нет, принесешь мне ночью в овин.

Вот черт и говорит:

— Ну-ну, ладно, принесу, только нас не беспокой!

Пришел мужик домой, выкопал в овине большую яму, сверху ее заложил, так что только брыль над ней поместился, а потом вырезал в брыле дно, положил его на дырку. И вдруг ночью несет ему черт мешок серебра. Принес, высыпал в брыль, смотрит, а он порожний; принес потом еще три мешка серебра, а брыль все никак не наполнится. А черт-то и не приметил, что была под брылем яма, и все носит деньги, пока не наносил полный брыль. Забрал тогда мужик деньги, дал две горсти серебра пану и выкупился от панщины.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ил себе кузнец, очень большой пьяница и все, что у него было, пропил уже. Видит, что не на что уже и пить, вот и пошел он к нечистому свою душу отписывать. А нечистый и говорит:

— Хорошо! А что же ты за свою душу хочешь?

— Хочу, — говорит, — чтоб была у меня полная кубышка денег и чтоб целый год, сколько бы я их не брал, они не убывали бы.

Лукавый и говорит:

— Ладно, будут у тебя деньги, а спустя год я приду по твою душу.

Принес кузнец полную кубышку денег, спрятал их в свою кадку, немного в карман положил, а там и в корчму. Пьет день и ночь, уже и про кузницу забыл, а тут глядь — вскоре и год проходит.

Вот идет раз кузнец в корчму, а лукавый прыг ему на плечи, да и говорит:

— А! Теперь ты мой!

А кузнец отвечает:

— Твой-то я твой, да погоди-ка, пока я до дому дойду, мне кое-что жинке сказать надо.

— Ладно, — говорит черт.

Вошел кузнец в хату, да и усадил лукавого на лавку, а никто его не видит, и сам-то кузнец не видит; потом вышел он из хаты в сенцы, а там и в корчму, да и пьет своим порядком.

Вот лукавый ждал-ждал, и захотелось ему с лавки подняться и идти за ним. Рванулся черт, а встать никак не может. Вот и давай он с лавки рваться, тормошиться, дергается, так глина и летит, вот-вот хата развалится. Испугалась кузнецова жена, бежит за мужем в корчму и говорит:

— Что же это ты такое посадил на лавку, что хату чуть не развалит? Ступай да убери его оттуда!

Пришел кузнец и говорит черту:

— Ну, коли будут опять деньги в кубышке, то пущу!

Говорит лукавый:

— Будут!

Взял кузнец его и отпустил. И снова денег у него вдосталь. Опять пьет он, гуляет, а тут и год скоро выходит.

Идет кузнец по дороге, а лукавый прыг ему на плечи и говорит:

— Теперь ты мой!

— Посиди здесь на моем огороде на груше, а я домой схожу и возьму нож.

— Ну, ступай, да не мешкай.

Посадил его кузнец на грушу, а сам пошел в кормчу — пьянствовать.

Вдруг бежит опять жена и говорит:

— Что это ты посадил в огороде на груше? Была у нас всего одна только грушка хорошая, да и то теперь совсем пропадает, так всю ее и трясет: уже и груши осыпались, и листья облетели, и ветки поломались, вот уже и корни выворачивает!

Пришел кузнец, да и говорит черту:

— Ну, коли будут опять у меня целый год деньги, то пущу.

Отвечает ему лукавый:

— Будут, будут, только пусти!

Вот он и отпустил. Опять завелись деньги, опять кузнец пьет-гуляет. А тут и год выходит.

Явился лукавый снова и говорит:

— Ну, теперь ты мой!

— Ладно, твой, — говорит кузнец. — Что ж, двинемся в путь-дорогу.

— Пойдем, — говорит.

Подходят они к запруде, а был вечер, на небе светил месяц — вот и видна от кузнеца тень на земле, а бес и спрашивает:

— Кто это с тобой идет?

— Да это мой брат, — отвечает кузнец.

— А он не схватит меня?

— Схватит, пожалуй, — отвечает тот.

— Ну, смилуйся, спрячь меня!

— Да куда ж я тебя спрячу?

— Да хотя бы в кошелек.

— Ну, что ж, полезай в кошелек, — и развязывает его. Вот бес там и спрятался. А кузнец завязал его потуже, да и бросил в воду. И сидит там черт и теперь, а кузнец домой воротился и живет себе до сих пор.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

авным-давно жил в одном селе бедный мужик, был он весьма разумный и работник хороший, да только никто его не слушал: что ни скажет, бывало, громаде^[37] умное, все говорят: «Да что он понимает? Что знает? Врет он, кто ему поверит?..»

Но вот дал бог тому мужику разбогатеть, сделался тот очень богатым, ну, тогда вот и поставили его головой. Собрал раз голова громаду; долго они там разговаривали о том да о сем, а потом голова и говорит:

— А знаете, добрые люди, какой забавный случай у меня вышел?..

— А какой? — спрашивают.

— Да вот ездил я в город, купил себе новый лемех. Хоть и есть у меня дома еще хороший, да попался мне этот задешево, думаю — запас беды не чинит. Купил, привез домой и положил в амбаре. Пускай, думаю, себе лежит, пока понадобится. Лежал он неделю, а может, и две. Я на него и не гляжу, пускай себе лежит. Вдруг захожу это я вчера в амбар, смотрю, а лемех мой погрызен. Я к нему… А там мыши… Весь изгрызен, да так, что лежит теперь никуда не годный, хоть вон выкинь. Этакая, беда!..

— Да, — говорят одни, — бывает, бывает, есть такие мыши: она хоть и маленькая, а зубки-то у ней такие, что ничего не клади, погрызут.

А другие:

— Верно, верно!

Вот слушал голова, слушал, а потом и говорит:

— Вот какая она правда на свете: был я мужиком бедным, хоть и говорил вам правду, вы говорили, что вру, мол, а как сделался теперь богачом, то хотя и вру, а вы говорите, что правду говорю. Да где же видано, чтобы мыши лемех съели? Разве это возможно? Он ведь железный…

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

тоял в одной пустоши небольшой хуторок, всюду кругом было пустое поле, а местами такие большие и глубокие овраги, что боже ты мой! И только кое-где стояло одинокое дерево — груша или какое другое.

Жила на хуторе одна небольшая семья: старый-престарый дед и его женатый сын, звали его Нечипором, да еще подросток-сын от Нечипора.

Дед был совсем уже дряхлый: ходючи, он сильно горбился, так его старость, беднягу, одолела. Голова у него была белая-белая, будто молоком облитая, и работать ему, бедному, было совсем не под силу. Было это Нечипору больно не по нутру. Ему все хотелось, чтобы отец что-нибудь делал. И эта думка, как ведьма, навалилась ему на душу: не спит он ночь, не спит другую, все думает и гадает, куда бы это ему сбыть своего отца?.. Вот и надумал непутевый… Бес его и подтолкнул.

Чертяка, знаешь, куда захочешь подкрадется, так подобьет человека на зло и на горе! Что и говорить, коли не было бы на свете сатаны, может были бы люди добрые и все в царстве небесном бы оказались!..

Пораздумал Нечипор, да и говорит: «Сгублю я отца. Довольно он пожил на свете! Мне и так тяжко приходится жить и хлеб добывать!» Вынашивает Нечипор свою думку и день и ночь у себя на сердце, словно мать дитя родное. А тут и зима подошла, погнало снег по полю. Мороз трещит, как в кузнице у кузнеца… Достал Нечипор с чердака длинный и широкий лубок, взял своего сына и говорит старику отцу:

— Пойдем, тату, в поле, довольно тебе жить на свете: и сам не будешь мучиться и нас мучить не будешь.

И повел старика отца.

Услыхал это старик и только горькими слезами залился, больше ничего.

Довел Нечипор деда до глубокого-глубокого оврага, посадил его, старенького, на лубок, который принес с собой, спустил на нем отца на самый низ и говорит:

— Прощай теперь, тату, не поминай нас лихом!

И уже собрался идти домой, а сынишка и говорит отцу:

— Тату! А лубок-то возьмем с собой.

— А на что он? — спрашивает отец сына. — Пускай там останется.

— Как на что? А ты, как и дед мой, состаришься, вот я и посажу тебя на лубок и спущу, а то на чем же я тебя спущу — надо будет другой добывать.

Схватился тогда Нечипор за голову:

— Дурак я, дурак! Что ж я наделал? Спасибо тебе, сынок, что ты дурака-отца на ум наставил.

И бросился поскорей в овраг, взял с собой старика отца, попросил у него прощенья и стал его кормить до самой смерти, чтобы дети и его не бросили, а кормили бы до той поры, пока примет господь его грешную душу.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ила одна баба, и было у нее двое сыновей, Грыць и Иван. Вот померли оба. А ей жалко, все плачет она. Тут приходит нищий, подходит к ее хате. Она и спрашивает:

— Вы, человече, откуда?

— Со всего свету.

— Откуда, откуда? С того свету?

— Эге, с того.

— А не знаете ли, как там мои хлопцы, Грыць да Иван?

— Знаю.

— А как им там живется?

— О, Грыць, Грыць, тот еще ничего, а вот Иван играл раз с богом в карты да так проигрался, что и порток теперь нету. Совсем голый остался.

— Ой, родименькие мои, да это ж вас сам господь бог послал! Нате вам кусок холста, да возьмите солонины полпуда, да вот собрала с сотню рублей на быка, так возьмите, я уж как-нибудь перебьюсь, и передайте им, пускай себе там что-нибудь сошьют, хоть какое время перебудут. А может, господь пошлет еще когда-нибудь человека такого, то я с ним еще пришлю. Так и скажите вы ему, будь ласка.

— Ладно, ладно.

Проводила она его, и пошел тот посмеиваясь, — теперь было у него что и поесть и во что одеться, и деньги у него были.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

стался хлопец у отца сиротой. Отец пошел в бродяги, а он ходит, хлеба просит.

«Пойду на базар, — думает, — попрошусь, к кому-нибудь в работники».

Нанимает его крестьянин и спрашивает:

— Что ж ты за год возьмешь?

— Ничего не хочу брать, только один обед мне хороший за год поставьте.

А жена крестьянина видит, что хлопец он хороший, и говорит мужу:

— Набавим ему пять рублей за год, а то будет ему так больно обидно.

Хлопец и говорит:

— Я от вас больше ничего не хочу.

Пробыл он у хозяина год. Наварили ему обед, хороший обед поставили. Идет хлопец с этим обедом, а навстречу ему идет Смерть и спрашивает:

— Что ты, хлопче, несешь?

— Обед, — отвечает он ей.

А она говорит:

— Так давай пообедаем вместе.

— Давайте, — говорит, — мне нравится вдвоем с тобой обедать.

Вот пообедал он и говорит:

— Господи, господи, где же мне жить, нету у меня ни хаты, ничего.

А Смерть говорит:

— Будем жить вместе.

Вырыли они себе вдвоем под горою землянку. И говорит Смерть:

— Надо тебя, хлопче, научить лекарскому ремеслу.

Пошли они в город, где больные лежат, и сказала ему Смерть:

— Я буду стоять у стены, и они меня не увидят. И как махну красным (они не заметят), то хворый в живых останется, как черным махну — помрет. А ты будешь угадывать, и будут тебе за это деньги платить.

Вот и признал он, что один через полчаса помрет. А больной и говорит:

— Дам пятьсот рублей, а докажу, что не помру, чувствую, что я крепок.

А спустя какую-нибудь минуту и помер, и взял сирота пятьсот рублей, да и пошел себе, деньги-то были даны ему наперед.

Вот так и зарабатывает он по сие время. Живут-то ведь они в одной землянке со Смертью.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

де-то в одном селе жил себе крестьянин с женой.

Была у них единственная дочка, дивчина-подросточек, да такая на язык острая, насмешница, а к тому ж и умница — никому спуску не дает, хоть кому нос утрет. Звали ее все в деревне за это бедовой. Исполнилось ей восемнадцать лет — вот уже девка на возрасте. Отец с матерью и сватов уже дожидаются. И случись раз так, что стариков не было дома, а приходят к ней сваты. Вот поздоровались они с девкой, положили хлеб на стол, а сами сели на лавки. Начали с девкой беседовать и рассказали ей, зачем пришли.

— Что ж, — говорит девка, — сейчас ни отца, ни матери дома нету, я не могу вам ответить ни так, ни этак. Приходите лучше в другое время, когда будут старики дома.

Помялись сваты, помялись, а из хаты не идут, будто чего-то дожидаются. А девка и спрашивает:

— Вы, люди добрые, пожалуй, с дороги голодные, может чего-нибудь немного перекусили бы?

— От хлеба-соли отказываться не станем, — сказал один из сватов.

— Дашь — закусим и спасибо скажем, а не дашь — воля твоя.

— Вот и хорошо! — говорит девка. — А что же вам подать — убылого или прибылого, или того, что вверх смотрит?

Переглянулись сваты с молодым и не знают, что и отвечать. А сват потом и говорит:

— Давай уже хотя бы то, что вверх смотрит.

Нарезала девка наскоро паляницу, накрошила луку в миску, поставила на стол и приглашает сватов покушать. Покрутили сваты носами, опять переглянулись с женихом, сидят, а еды никто и в рот не взял. В диковинку показалась им эта загадка, а еще диковинней сама девка. Опять зашел разговор с девкою: хотелось, видите, сватам поймать ее на слове. Да куда уж там, — кто из них что ни скажет или спросит, чуть ли не начиная от Адама, она так разумно, остро и впопад ему ответит, что тот хлопает глазами и от стыда краснеет. Вот сват и говорит:

— Ну, хватит нам лясы точить. Ты нам лучше, дивчина, растолкуй, что оно значит — прибылое, убылое и что вверх смотрит?

— А вот что, — отвечает девка. — Сало — это убылое, с салом всякая нужда убывает; молоко — это прибылое, с ним хоть и всякая нужда убывает, а оно все же в хозяйстве прибавляется, ежели, конечно, у кого в хозяйстве дойные коровы. А то, что вверх смотрит, — это лук; ведь когда он на грядках осенью торчит, похоже, будто кто с земли вверх смотрит.

Посмеялись сваты, поудивлялись, что не разгадали такой будто и не слишком мудреной загадки, и собрались по домам. Вылезли сваты из-за стола, а девка подходит к ним и спрашивает:

— А скажите, кто вы такие, чьи вы будете? А то как вернутся отец с матерью, я и не знаю, что о вас и сказать.

— Меня, — говорит сват, — Кустом прозывают, подстаросту — Лопухом, а молодого — Хворостиной, да старики про нас, кажись, знают, слыхали.

— Э, ежели так, то я всех вас троих знаю, — говорит девка. — Под кустом я не раз спала, лопухом себя от солнца прикрывала, а хворостиной свиней в стаде гоняла. Знаю вас, всех знаю!

Словно огнем вражья девка сватов и жениха прижгла, стало им стыдно, рассердились они на хозяйскую девку за такой ответ, да задевать ее больше уже не посмели, чтоб еще, чего доброго, получше им не ответила. Отдала девка сватам хлеб, попрощались они с нею и пошли в свое село, всю дорогу удивляясь бедовой девке.

Воротился жених домой и отцу рассказывает, что и как вышло у сватов с девкою. Насмеялся вволю старик и говорит:

— Выходит, что вы все втроем в дураках очутились, а она умная. Знай, сынок, что вот так всегда умные дураков узнают.

— Нет, тату, мы не дураки, — говорит сын, — но с нею-то и сам водяной не столкуется.

— Ну что ж, — говорит старик, — коли ты и вправду умен, то возьми сивого барана, погони на ярмарку, продай не продай, а соли купи, выпей да закуси и домой назад барана приведи. Коль сделаешь все, как следует, будешь, значит, умный и будет девка твоя, а нет, то дурак ты, и не тебе она суждена.

Вот гонит парубок продавать барана на ярмарку и все раздумывает, как бы его так продать, чтоб упасть и не ушибиться, чтоб и козы были сыты и сено было цело, как отцу хочется.

И пришлось ему гнать своего барана как раз через то село, где жила бедовая девка. Вспомнил он про девку и думает: «Вот если б она отгадала отцову загадку». Только он это подумал, вдруг слышит — кто-то кашлянул: «Эй, чернявый, оглянись-ка, сзади тебя лукавый!»

Оглянулся парубок, смотрит — это бедовая девка стоит у криницы, воду берет.

— Чего ты, парубок, так опечалился?

— Эх, чего… Ты бы тоже, псжалуй, опечалилась, ежели бы тебе такую загадку загадали, как мне. Барана продать не продать, соли купить, да еще и целого барана домой пригнать — никак я своим умом не надумаю, как это сделать! — говорит парубок.

— А ты послушай меня, глупую, — говорит девка, — может, ума и наберешься! Как пригонишь этого барана на ярмарку, одолжи у кого-нибудь ножницы поострей, остриги с него шерсть, продай ее, а на те деньги выпей, закуси, соли купи, а стриженого барана отцу домой пригонишь.

Обрадовался парубок, засмеялся, даже в ладоши хлопнул, а девку за совет и не поблагодарил, погнал поскорей барана на ярмарку. Пригнал барана на ярмарку, сделал все, как было указано, и воротился домой веселый, что барана продал не продал, выпил, закусил, соли купил да еще целого барана назад пригнал. Входит в хату, а отец и спрашивает:

— Ну что, сынок, поторговал на ярмарке как следует?

— Поторговал, тату, и все сделал, как вы велели, — отвечает сын.

— А кто же тебя научил так сделать? — спрашивает старик.

— Хм! Да кто ж? Я сам! Есть голова на плечах, вот и додумался, как и что.

— Ну, хорошо, коли так, — говорит отец, — но сдается мне, что тут не без чужого ума обошлось, я ведь тебя хорошо знаю!

На другой день вечером заходит к старику, то есть к отцу жениха, их сосед, который был сватом, и спрашивает:

— Ну что, продал наш князь барана?

— Нет, не продал, да я и не велел его продавать, а только такую задачу ему загадывал, ума выведывал: продать не продать, а выпить, закусить, соли купить и барана назад пригнать. Ну, он, как бы не сглазить, так и сделал, а что? — спрашивает старик.

— Да вишь, сват, пришлось мне, на ярмарку идучи, в одном селе отдыхать, под вербой у криницы. Вижу, гонит наш князь на ярмарку барана. Ну, думаю: «Ладно, поеду я вместе с ним, веселей будет». Вдруг слышу, девка, которая воду брала, окликает-таки нашего князя и спрашивает: «Чего ты так опечалился?» А он ей отвечает: «Эх, чего! Да ты б разве не опечалилась, кабы загадали тебе такую задачу, как мне вот: барана продать не продать, а выпить и закусить, соли купить да еще целого барана домой пригнать, а я никак своим умом не дойду, как это сделать». Вот и советует ему девка, чтобы он, пригнав барана на ярмарку, обстриг его ножницами, которые у кого-нибудь одолжил бы, продал бы шерсть, а за те деньги выпил, закусил, соли купил, а стриженого барана домой пригнал. Присматриваюсь я к этой девке получше, глядь — а это та самая, к которой водили мы свататься вашего парубка. Вот что довелось мне видеть и слышать, ну и забежал я узнать, что у вас тут и как?

— Так вот оно что! Сынок, а сынок, поди-ка сюда! — кликнул старик парубка.

Вошел парубок в хату.

— Так вот оно как, сынок! Красивое дело, красивое! А ты ведь мне говорил, что своим-де умом дошел-додумался? Дурак же ты, дурак, а к тому же и брехун большой. Разве ты, сын, забыл, что в пословице говорится: «Ложью весь свет обойдешь, да назад не вернешься». Но чтобы таким дураком и брехуном тебе не пропасть, бери опять поскорей сватов и ступай к той самой девке и добивайся от нее слова. Девка, вижу, она разумная и, говорят, работящая: будет тебя уму-разуму наставлять по хозяйству, и все будет хорошо, проживешь свой век по-людски, а возьмешь такую же, как сам, овечку-то, и куры тебя, как помру, заклюют.

И послал опять старик сватов к бедовой девке, даже и сам туда не поленился пойти, чтобы помочь наладить дело как следует, вот и взяли разумную дивчину.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

е хватило у Охрима сена дозимовать лошаденке. «Что тут делать? — думает Охрим. — Пропадет лошаденка, и пойдет тогда прахом и все хозяйство мое. Постой, брат, надумал, только не знаю, удастся ли. Пойду-ка я к свату Самийле, не одолжит ли он мне хотя бы вязанку сена, у него-то есть, уж я это наверняка знаю», — соображает Охрим. И побежал к свату Самийле.

— Здравствуйте, сват!

— Здорово. А что скажете, сват?

— Выручайте, голубчик-сватушка, если бога в сердце имеете. Лошаденка-то подыхает, нечем дозимовать, одолжите хоть вязанку сена… пастбища еще не видать… я уж вам…

— А как сваха Хотына поживает? — перебил Самийло.

— Да дома. Так, пожалуйста ж…

— А что ж она там делает?

— Да так; то то, то се, известное дело по хозяйству… Так вот я и говорю, такая беда у меня с проклятой-то лошаденкой.

— А что ж это у вас, сват, нос как пампушка сделался да еще поцарапан? Видно, где-то, хм, того?.. — опять перебил Самийло.

— Да то… то потом, сват, о том после поговорим. Сперва про сено, а то вот говорю…

— Так чего ж это вы, — говорит, — пришли ко мне, сват?

— Да сена ж, говорю… Лошаденка ведь с ног валится, а дозимовать-то и немного остается, с неделю еще, — хоть пропадай, а нечем. Дайте, будьте милостивы, в долг, я вам за то, может, и отработаю, хотя бы вязанку.

— Э, сват, уж это никак! Я думал, чего вы хотите… Тут и себе как кот наплакал; не дам, сват, не дам, — говорит Самийло.

— Вот, боже ты мой! Что ж мне теперь-то на белом свете делать? Вы уж хоть посоветуйте, сватушка, или что, — плачется Охрим.

— Что ж я вам, сват, посоветую? Ей-богу, никак и ума не приложу. Ступайте разве к Грыцьку Скукуну, тот хоть и не поможет, а добрый совет подаст, — ответил Самийло.

А был тот Грыцько на все село первый мастак и затейник: придумать или что смастерить, это он вмиг.

Вот приходит Охрим к Грыцьку на двор, а тот как раз во дворе что-то делает.

— Здравствуйте, Грыцько! Бог на помочь!

— Здорово, спасибо, Охрим! А что скажешь?

— Да тут, видите, такое, мол, и такое дело… — и рассказал ему про свою беду. — Помогите, ради бога, или хоть что присоветуйте, пожалуйста, что делать, а то прямо голову теряю, не знаю, как и быть, что и делать; подохнет, пожалуй, не сегодня-завтра бедное тягло без сена. Я бы…

— Дать взаймы не берусь, и сам бог весть как до пастбища дотяну, а присоветовать могу.

Побежал Грыцько в амбар, выносит оттуда зеленые очки.

— Видал когда-нибудь такую штуку?

— Нет.

— И я бы не видал, если б не добрые люди. А знаешь, зачем она?

— Нет, не знаю.

— И я бы не знал, да добрые люди научили, а теперь вот я и тебя научу. Это, вишь, как снаряжали нас (еще как был я в солдатах), конницу, значит, это, в поход на турка, то начальство и выдало на каждого коня эти очки и так приказало: «Вот вам, ребята, дается на случай, ежели сена в действии коням не хватит; надевай тогда, значит, на коня эти очки, клади ему соломы, крапивы, колючек, даже тряпок, и все будет есть, потому, значит, будет думать, что перед ним лежит зеленое сено». И что ты думаешь? — так оно и вышло. Не хватило у нас сена, а мы зеленые очки лошадям на глаза — и пошли наши кони есть все, что бы ты им ни положил в ясли. Вот какое чудо сделали эти очки! Так бери их с собой, и сделай так, и поверь, что коняка твоя до пастбища дотянет.

— Эге, оно и правда твоя, а я и не догадался, зачем они, эти очки. Вот оно что значит человек бывалый — все знает. Вот спасибо уж вам, Грыцько, может, еще и на ту зиму, как доживем, пригодится.

И скорей за очки и — айда домой. Надел коняге на глаза те очки, наложил в ясли всякой всячины и пошел в хату. Томилась, томилась бедная коняга над тем месивом и начала уплетать вовсю, так за ушами и трещит. Поела он все, что было на дворе, даже истоптанные сапоги и драную свитку и ту сжевала. А там скоро и снег растаял, пошла травка молоденькая. Сказывают иные люди, что клячонку ту видели, как она на лугу выбрыкивала, а другие говорят, да и я так соображаю, что кляча та давно уже попала к живодерам в обмен на перстни да иголки. А паны, видно, и чаю уж с тех косточек понапились (сахар-то ведь из костей). Вот такая-то история вышла у Охрима с конягой.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или три брата: двое умных, а третий дурак. Вышли они раз на улицу гулять, глядь — ведет человек козу. Дурак и говорит:

— Коль захочу, у этого мужика сейчас козу украду.

— Дурень ты! — говорят умные. — Как же ты ее украдешь, если она у него в руках.

— Нет, украду!

Перегнал дурак мужика, забежал подальше наперед, снял с себя один сапог, загадил его, да и кинул. А потом опять побежал. Отбежал подальше к леску, что над речкою рос, снял с себя второй сапог, да и бросил, а сам взобрался на дуб и сидит. Довел мужик козу до загаженного сапога и думает: «На что он мне нужен загаженный?» — и повел козу дальше. Довел до чистого сапога, думает: «Надо бы мне было взять загаженный, я обмыл бы его, вот и была б пара».

Сказав это, завел он козу в лес, привязал к дубу, а сам за сапогом побежал. Слез дурак с дуба, взял козу и повел ее домой.

— Ну что, братья, вы говорили, что козы не украду, а я вот украл.

Смотрят братья, что дурак босой, и говорят:

— Э, Да это ты ее на сапоги выменял!

— Берите, — говорит дурак, — поскорей режьте ее, а мне только голову дайте, а я вам не то что сапоги, и одежу с мужика принесу.

Зарезали братья козу, а ему голову отдали. Обстругал дурень палку, насадил на нее козью голову, побежал к реке и воткнул палку в дно так, что голова наверху торчала, будто коза по уши забрела в воду, а сам взобрался на дуб и смотрит. Ходит мужик, ищет козу и кричит: «Козе, козе, козе!» А дурак с дуба как закричит: «Мэ-кэ-кэ-ээ!» Оглянулся мужик, посмотрел на речку, увидел козью голову и говорит: «Моя козонька, видно, водицы захотела, полезла пить, да и загрузла по самые уши, бедняжка». Звал ее, звал, стоя на берегу, — не идет. Он снял тогда с себя сапоги, штаны и рубашку да за козой в воду. А дурак с дуба и — за одежу и во весь дух домой. Так и остался мужик голый да с козьею головой.

Принес дурак братьям одежу и говорит:

— Вы говорите, будто променял я козу на сапоги, а вот вам две пары сапог, да еще и одежа.

Недолго братья пожили вместе, все трое женились и разделились: каждый стал хозяйствовать отдельно. Вот выменял дурак за одежу горшок, взял и пошел в лес. Выкресал огню, разложил костер и наварил каши; потом обложил горшок землей, сидит себе и ест кашу. Идут лесом трое разбойников, заметили дурака, и говорит один другому:

— Погляди-ка, братец, без огня горшок кашу варит.

Подошли к дураку и говорят:

— Здорово!

— Здорово!

— Продай нам этот горшок.

— Купите.

— Что за него хочешь?

— Как насыплете полный деньгами, ваш будет.

Насыпали они ему полный горшок денег. Высыпал дурак деньги в подол, отдал им горшок, а сам пошел своею дорогой. Вот старший разбойник и говорит:

— Вы, братья, ступайте на промысел, а я каши наварю и вас позову.

Ушли братья, а он налил воды, наложил пшена, обложил горшок песком, да и сидит. Долго сидел, а каша все не варится. Он рассердился, схватил горшок, да и вывернул, а сам пошел догонять братьев. Догнал, а они спрашивают:

— Ну что, варит кашу?

— О братцы, да как еще варит! (Разбойники были такие, что, бывало, один другому правды иной раз не скажет.) Да такая вкусная, что ел-ел и не наелся.

— Дай и мы себе сварим.

— Варите, — говорит старший брат, — я на разбой пойду.

Младшие братья приготовили кашу, обложили горшок песком, да и сидят. Долго сидели, а он все каши не варит. Они рассердились, вылили из него воду с пшеном и пошли искать брата. Сошлись в лесу. Вот старший брат, смеясь, и спрашивает:

— Ну что, наелись каши?

— Нет, никак не варит горшок.

— И у меня не варил.

Постояли они, посоветовались и говорят:

— Пойдем убьем собачьего сына, что нас обманул, черт знает каким горшком наделил.

Пошли. Идут лесом и только стали из лесу на гору подыматься, видят — сделал дурак возок, да и спускается себе с горы.

Подошли к нему и говорят:

— Вишь ты! Без волов, без коней возок едет. Давайте купим его! Что за возок хочешь? — спрашивают у дурака.

— Давайте мешок денег.

Дали они ему мешок денег и взяли возок. Вот старший разбойник и говорит:

— Ступайте вы, братья, вперед, а я сяду в возок и вас догоню.

Отошли те версты две, а старший сел тогда в возок, толкал его, толкал, — никак не едет. Выскочил тогда из возка, взял его за дышло и побежал догонять братьев. Догнал, а они спрашивают:

— Ну что, катится возок?

— Катится, — говорит.

— Ну, дай и мы прокатимся.

Отдал он возок, а сам пошел вперед. Уселись они в возок, толкали, толкали, а он и с места не сдвинулся. Взяли они возок за дышло, догнали брата и спрашивают:

— Ну что, и у тебя не катился?

— Не катился, — говорит, — это я вас обманул, чтоб всем нам не стыдно было, что мы, дураки, деньги на черт знает что потратили.

Рассердились они на дурака и говорят:

— Пойдем его убьем!

Пошли. А дурак заколол свинью, надул из нее пузырь, напустил полный крови, привязал жене к боку, сплел батожок и наказывает жене:

— Смотри, когда явятся ко мне разбойники, я ударю тебя в пузырь, будто ножом в бок, а ты и упади, будто заколотая; а как ударю батожком, подымайся.

Зашли разбойники к дураку в хату и сели на лавке. А дурак как схватит нож, как ударит жену в бок, она так и упала неживая и кровью залилась. Он как схватит тогда батожок да как ударит и говорит:

— Шушка-Марушка, встань ты, живушка!

Она вскочила как ошпаренная и подала им обедать. Пообедали разбойники, видят, что после битья стала жена дурака проворней, и говорят:

— Продай нам этот батожок.

— Э-э, — говорит дурак, — это батожок дорогой, ведь стоит только им ударить убитого человека, как тот оживет.

— Так продай! — говорят разбойники. — Что хочешь, то и дадим.

— Давайте, — говорит дурак, — два мешка денег.

Дали ему два мешка денег, взяли батожок и пошли в лес. А самый старший брат-разбойник и говорит:

— Ступайте вы, братья, по домам, а я возьму батожок и побью свою жинку, чтобы была проворней.

Разошлись братья по домам. Пришел старший, кричит жене: «Давай, такая-сякая, обедать!» А потом как схватит нож, как ударит ее в бок — она упала и затрепетала. Как схватит он тогда батожок, ударил им и как закричит: «Шушка-Марушка, встань ты, живушка!» Не встает жена, уже и дух из нее вон. Бросил он ее тогда в подполье и пошел к среднему брату.

— Ну что, — спрашивает средний, — стала у тебя жинка после битья проворней?

— Теперь проворная, — говорит, а не признается, что ее уже и на свете нету.

— Ну, дай и мне батожок, я и свою проучу.

Отдал старший брат батожок, а сам пошел к меньшому. Вот и говорит средний своей жене: «Давай, сякая-такая, обедать!» Потом как схватит нож, как саданет ее в бок — она упала, затрепетала и кровью залилась. Схватил он батожок и давай ее стегать да приговаривать: «Шушка-Марушка, встань ты, живушка!» Не встает жена, уже и дух из нее вон. Бросил он ее в подполье, а сам пошел к самому меньшому брату — батожок отнести.

Пришел, а меньшой и спрашивает:

— Ну что, стала твоя жинка после битья проворней?

— Проворная теперь, — говорит.

Оставил батожок, а сам пошел домой голову понурив. Остался меньшой брат с женой в хате и говорит ей: «Давай, сякая-такая, обедать!», да как схватит нож, как саданет ее в бок — упала она, затрепетала и кровью залилась. Схватил он батожок и начал ее стегать да приговаривать: «Шушка-Марушка, встань ты, живушка!» Не встает жена и не дышит уже. Бросил он ее в подполье. Сошлись братья вместе и рассказывают: тот говорит — моя жена мертвая, другой говорит — мертвая, и третий говорит, что мертвая.

— Ну, — грозят братья, — теперь пойдем да убьем его, вражьего сына.

Пришли к дураку, поймали его, завязали в мешок, положили на берегу речки и говорят:

— Ну, пускай полежит до завтра, а завтра, как будем идти мимо на ярмарку, бросим его в реку, а теперь пускай маленько в мешке помучается. — Сказали и домой пошли.

Долго лежал дурак, вдруг слышит — едет на лошади шинкарь и что-то про себя напевает. Начал дурак кричать из метпка:

— Эй, люди добрые! Кто идет, развяжите меня!

Соскочил шинкарь, развязал его. Ухватил дурак шинкаря, бросил его в мешок, завязал, положил на том месте, где лежал сам, сел на повозку, да и поехал на ярмарку. На другой день едут разбойники на ярмарку, подошли к мешку, взяли да и бросили его с шинкарем вместе в речку на самую глубину. Пошел шинкарь на дно, так и забулькал.

Ходят разбойники по ярмарке, глядь — а тут и дурак. Они к нему:

— Здорово!

— Здорово!

— Откуда ты взялся?

— Из речки вылез. Спасибо вам, что в речку бросили, — там все одни только купцы ходят, а товару столько, что хоть даром бери.

— Поведи и нас, — просят разбойники.

— Пойдемте.

Привел их дурак к речке и побросал по одному. И живет себе дурак с женой да хлеб жует.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀

ахворал раз какой-то царь и дает указ всем дворянам, всем крестьянам, всем мещанам — к нему собираться, и его забавлять, и брехней развлекать, да такой, чтобы в ней и словечка правды не было. Вот дворяне что ни соврут, то из зависти один другому и говорят: «Да какая ж это, мол, брехня, это сущая правда». Вот и объявился один мужик.

— Я, — говорит, — могу.

— Ну, бреши!

— Вот как жили мы, — говорит, — еще с батькой да хозяйством занимались, так было у нас поле за тридцать верст от села, и уродилась один год пшеница, да такая хорошая, сразу же поспела и осыпается. А было нас у отца семеро братьев; как пошли мы косить, а хлеба-то и забыли взять и косили без передышки семь дней и семь ночей, не евши и не пивши; а как подошло воскресенье, мы домой — ужинать. Пришли, а мать и подала нам горячих галушек. Уселись мы у порога, а лежал там камень. Как сел я на тот камень, как схватил галушку, а она сквозь меня так и проскочила, да еще и сквозь камень прошла, да еще на семь саженей в землю вошла!

Тут паны и говорят:

— Что ж, — говорят, — это может случиться: семь дней не евши мужик выживет, а что галушка камень пробила, так, может, то мельничный камень был; это, — говорят, — еще не брехня!

Вот зовут его опять назавтра небылицы рассказывать.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

— Я, — говорит мужик, — как стал сам хозяйничать, все на охоту ходил, а была у меня такая гончая, что я никогда ее не кормил. Вот поехал я раз с ней на охоту, поднял зайца, натравил гончую, а она за ним; догнала его и проглотила, только задние ножки видать. Слез я тогда с коня и — к гончей, как засунул ей руку в рот, так и вывернул ее, как рукавицу, а после того еще семь лет с этой гончей охотился.

А паны опять:

— Э, — говорят, — это еще не брехня: все может статься.

Известно, панов зависть берет, как, мол, так — простой мужик, а перед царем их кроет. Начали царя так и этак заговаривать и уверили, что это, мол, правда.

Вот приходит мужик и на третий день к царю. Царь сидит, а вокруг него все чины, генералы, сенаторы, все. Вот мужик говорит:

— Как хозяйничали мы с батькой, так вот этот пан взял взаймы у нас сто тысяч, а этот вот — пятьдесят, а этот — десять, — да так всех по именам и называет и деньги подсчитывает. Царь и спрашивает:

— Ну что, правда?

А панам стыдно признаться, что мужик лучше их соврал, и:

— Правда, правда!

— А коли правда, то и заплатите.

Пришлось им платить. Забрал мужик деньги. Да еще и царь ему кое-что дал, и пошел себе мужик домой.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

или себе муж и жена, и была у них пара волов, а у соседей повозка. Вот как подойдет, бывало, воскресенье или праздник какой, то и берет себе кто-нибудь из них волов и повозку и едет в церковь или в гости, а на следующее воскресенье — другой, так между собой и делились.

Вот раз баба и говорит старику, чьи волы были:

— Отведи волов на базар и продай, а мы себе купим лошадей и повозку, будем сами по воскресеньям в церковь и к родичам ездить. Да и то сказать — ведь сосед свою повозку не кормит, а нам приходится кормить..

Накинул старик веревку волам на рога и повел.

Ведет по дороге, догоняет его человек на коне.

— Здорово!

— Здорово!

— А куда ты волов ведешь?

— Продавать.

— Променяй мне волов на коня.

— Давай.

Променял он волов на коня, едет на коне. А тут навстречу ему ведет человек на ярмарку корову.

— Здорово!

— Здорово!

— А куда это ты едешь?

— Вел я на ярмарку волов продавать, да на коня променял.

— Променяй мне коня на корову!

— Давай!

Поменялись. Ведет он корову, а тут человек свинью гонит.

— Здорово!

— Здорово!

— А куда это ты ведешь?

— Да вел я на ярмарку волов, да на коня променял, а коня на корову.

— Променяй мне корову на свинью.

— Давай!

Гонит он свинью, а тут человек везет овцу.

Расспросили друг друга.

— Променяй свинью на овцу.

— Давай.

Гонит уже дед овцу, а тут человек несет продавать гуся. Расспросили друг друга.

— Променяй овцу на гусыню.

— Давай!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

Прошел дед немного с гусыней, несет человек петуха. Разговорились.

— Променяй гусыню на петуха!

— Давай!

Несет дед петуха, а тут нашел человек на дороге пустой кошелечек. Разговорились.

— Вот нашел я кошелек, променяй петуха на кошелечек!

— Давай!

Спрятал дед кошелек, идет себе на ярмарку. Подходит к городу — надо переезжать реку на пароме, а ему за перевоз заплатить нечем. Перевозчики ему говорят:

— Дашь хоть этот кошелек, то перевезем.

Отдал он.

А стоял там чумацкий обоз. Как узнали у него чумаки, за что он выменял кошелечек, стали над ним смеяться.

— Что тебе, — говорят, — жинка за это сделает?

— Да ничего! Скажет: «Слава богу, что хоть сам живой воротился».

Вот и побились они об заклад: коли скажет жена так, отдадут ему чумаки все двенадцать груженых возов да еще с батогами впридачу. Выбрали одного из обоза и послали к его старухе.

Вот приходит он.

— Здравствуйте!

— А ты про своего старика слыхала?

— Нет, не слыхала.

— Да он волов на коня променял.

— Вот хорошо! Возок недорого стоит, как-нибудь и соберемся купить.

— Да и коня променял на корову.

— Это еще лучше: будет у нас молоко.

— Да и корову на свинью променял.

— И то хорошо: будут у нас поросяточки, а то как заговенья или разговляться, все покупать приходится.

— Да и свинью на овцу променял.

— И то хорошо: будут у нас ягняточки да шерсточка, будет мне что в спасовку прясть.

— Да и овцу променял на гусыню.

— И то хорошо: будут у нас крашенки^[38] и перья.

— Да и гусыню на петуха променял.

— О, это еще лучше! Будет петушок по утрам петь, нас на работу будить.

— Да и петуха на кошелек променял.

— И это хорошо. Как кто что заработает — он, или я, или дети, — в кошелек складывать будем.

— Да он и кошелек-то за перевоз отдал.

— Ну что ж, слава богу, что хоть сам живой воротился.

Вот чумакам и нечего делать — отдали они ему все двенадцать возов.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

стались трое братьев сиротами — ни отца, ни матери. И ничего нету — ни хозяйства, ни хаты. Вот и пошли они все втроем наниматься. Идут и думают: «Вот если б бог послал нам хорошего хозяина!» Глядь — идет старый-престарый дед, борода седая.

— Куда это вы, детки, собрались?

Они говорят:

— Наниматься.

— А разве у вас своего хозяйства нету?

— Нету, — говорят. — Вот если бы к какому доброму человеку наняться, мы бы ему на совесть работали, слушались бы его и за родного отца почитали.

Тогда дед и говорит:

— Ладно! Раз так, то возьму я вас в сыновья и вам вместо отца родного буду. Слушайтесь меня, а я из вас людей сделаю, научу, как жить, от правды не отставая.

Согласились они и пошли с тем дедом. Идут темными лесами, широкими полями. Идут и идут, вдруг видят — стоит хатка такая нарядная, беленькая, в вишневом саду, цветами обсаженная. Выбегает из хаты дивчина, такая красивая, сама как цветок.

Глянул на нее старший брат и говорит:

— Вот если бы мне эту дивчину посватать, да еще чтобы были у меня волы и коровы!

А дед-отец и говорит:

— Ладно, идем сватать! Будет тебе и дивчина, будут тебе и волы и коровы. Живи счастливо, да только правды не забывай!

Вот пошли они сватать дивчину эту. Высватали ее, свадьбу справили, и вот уже старший брат хозяином сделался и остался жить в этой хате.

Идут они дальше, уж втроем. Глядь — стоит опять красивая хатка, а рядом ней водяная мельница, и прудок, и красивая дивчина что-то делает возле хаты — такая работящая. Вот глянул средний брат, да и говорит:

— Кабы мне на такой дивчине жениться, да чтоб была у меня и мельница и прудок и сидел бы я на мельнице, вот и был бы я хлебом на всю жизнь обеспечен.

А дед-отец и говорит:

— Хорошо, сынок, так и будет!

Пошли они в ту хату, посватали дивчину; уже средний брат к той дивчине в приймы идет. Вот справили свадьбу, а дед-отец тогда и говорит:

— Ну, сынок, живи теперь счастливо да смотри правды никогда не забывай!

И пошли себе дальше уже вдвоем: дед-отец и младший сын.

Идут, вдруг видят — стоит бедная хатка, и выходит из хаты дивчина, такая собой красавица, как звездочка ясная, а такая бедная, что латка на латке. Вот младший брат и говорит:

— Кабы мне на дивчине этой жениться, то мы бы работали, и хлеб бы у нас был, и не забыли бы мы и про бедных людей — и сами бы ели и людям уделяли б.

А дед-отец и говорит:

— Ладно, сынок, так и будет. Смотри ж только, правды не забывай!

Женил и этого и пошел себе по свету странствовать.

А три брата живут. Старший брат так разбогател, что и каменные дома себе построил, и червонцы копит, да только о том и думает, как бы ему побольше денег нажить, а о том, чтоб бедному человеку помочь, и не вспоминает, очень скупой был. Средний брат тоже разбогател. Стали за него батраки работать, а сам он только лежит, ест, пьет да за порядком следит. Младший так себе живет: если дома что есть, то и с людьми поделится, а как нету, то и так себе проживет.

Вот пошел дед-отец по свету… Пошел, а потом возвращается — посмотреть, как там его сыновья живут да от правды не отстают ли. Приходит к старшему странником убогим… Тот по двору ходит… Он кланяется, говорит:

— Коли милость ваша, подайте милостыньку!

А тот говорит:

— Хе, не такой ты уж старый, захочешь — заработаешь, я сам недавно на ноги встал.

А у него богатства всякого, что прямо-таки страх: дома каменные, стога, амбары, скота полные загоны, магазины добром полные, деньги… А милостыни не подал!

Пошел дед. Отошел, может, так с версту, остановился, оглянулся на хозяйство да на это добро — так все добро вдруг и запылало.

Пошел он тогда к среднему брату. Приходит, а у того и мельница, и прудок, и хозяйство крепкое, и сам он на мельнице сидит. Вот поклонился дед низко-низко и говорит:

— Дай, добрый человек, хоть малость мучицы: я человек бедный, есть мне нечего.

— Жаль, — говорит, — я еще и себе-то не намолол. Много вас тут таких шляется!

Пошел дед, отошел немного, оглянулся — так мельницу пламя и охватило.

Приходит дед к третьему брату. А тот живет бедно, хатенка маленькая, только чистенькая. Пришел, да такой сделался оборванный, весь в лохмотьях.

— Дайте, — говорит, — ради Христа, хоть хлеба кусочек!

А тот мужик и говорит:

— Ступайте, — говорит, — дедушка, в хату, там вас накормят и дадут.

Входит он в хату; жена как глянула на него, что такой он оборванный, и пожалела его, пошла в клеть, принесла штаны, рубашку принесла, дала ему. Надел он… А когда надевал, глянула она, а у него на груди такая рана большая, такая страшная!.. Усадили они его за стол, накормили, напоили. А мужик потом и спрашивает:

— Скажите мне, дедушка, отчего это у вас на груди рана?

— А это, — говорит, — такая рана у меня, что от нее скоро мне помирать придется. Только день мне и остался жить.

— Вот горе, — говорит жена, — а лекарства-то разве от нее никакого нету?

— Есть, — говорит дед, — да только никто того лекарства не даст, хотя каждый и может.

Тогда мужик:

— А чего бы не дать? Если б мог я! Скажите, какое?

— Да такое, — говорит дед, — что если б хозяин взял сам да и сжег свою хату и сгорело бы вместе с ней и все добро его, а потом взять того пеплу и засыпать мне рану, то она и зажила бы. Да разве ж найдется такой человек на свете, чтоб сделал это?

Призадумался младший брат, долго думал, а потом и спрашивает жену:

— Ну как, жена, думаешь?

— Да так, — говорит жена, — хату мы второй раз наживем, а как умрет добрый человек, то уж второй жизни у него не будет.

— Ну, если так, — говорит муж, — то выноси детей из хаты.

Вынесли они детей, сами вышли… Посмотрел мужик на хату — жалко ему своего добра!.. А человека еще жальче! Взял да и подпалил. Так она пламенем враз и взялась — куда и делась. А вместо нее другая хата явилась, такая красивая да богатая.

А дед стоит да только улыбается.

— Вижу, — говорит, — сын, что из вас троих только ты с правдой не разминулся. Живи ж себе счастливо.

Тут и узнал мужик сразу своего отца. Кинулся к нему, а его уже и нету.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

ыла у одного хозяина глупая жена. Вот послал он ее раз на базар в город. Она взяла гусей и понесла их продавать. Пришла она на базар, но не знала, по скольку за гусей платят. Остановила она какого-то крестьянина и говорит:

— Постойте-ка вы здесь да присмотрите за моими гусями, а я пойду узнаю, сколько за гусей платят. Но, — говорит, — чтобы я вас узнала, когда вернусь, нате вам мой кожух, держите его!

Дала она ему кожух, оставила гусей, да и пошла. Вернулась назад, а того крестьянина уже нету, ушел с гусями и с кожухом. Пришла она домой и рассказала о том мужу. А муж разъярился, да и говорит:

— Раз ты такая глупая, то уйду я от тебя куда глаза глядят. Если найду где еще такую глупую, как ты, то вернусь к тебе, а нет, то прощай!

Собрался и пошел. Приходит в одно село, смотрит — какая-то женщина за курицей гоняется и так курицу бьет. Он ее и спрашивает:

— Что это ты, хозяйка, делаешь?

А она в ответ:

— Да вот цыплята у курицы, а она им не хочет дать пососать!

— А что ты мне дашь, — говорит, — коли я тебя научу, как цыплят кормить?

— Дам тебе пятьдесят рынских^[39]!

Говорит он тогда:

— Дай-ка мне сюда муку!

Принесла она ему муку; он замесил тесто и покрошил курице на землю, а курица что ни схватит кусок, то зовет цыплят — кормит их. Успокоилась тогда женщина, дала ему денег, и пошел он себе дальше.

Идет он, идет по селу, смотрит, а там баба приставила лестницу к крыше, и тащит корову по лестнице на крышу, и бьет ее. Вот он и спрашивает:

— А что это вы, хозяйка, делаете?

— Да вот, — говорит, — выросла на крыше трава такая хорошая, я и гоню корову пастись, вот не хочет шельма лезть!

Он ей и говорит:

— Что вы мне дадите, если я вас научу?

— Дам, что хотите, только научите!

Взял он тогда серп, взобрался на крышу и скосил траву, дал корове, та и съела. Дала ему женщина пятьдесят рынских, он и пошел.

Идет он по селу дальше. А там на краю села бегает женщина по двору с решетом и все им в сторону дверей размахивает.

— А что это вы, хозяйка, делаете?

— Да вот, — говорит, — хочу загнать солнце в хату, а то темно, да никак не могу!

— Что вы мне дадите за это, хозяйка? Я его вам враз загоню.

— Дам, — говорит, — сто рынских.

Взял он тогда топор и пилу, прорубил в стене дыру, вставил раму, и засветило солнце в хату. Взял он у бабы сто рынских и пошел домой — к жене своей. Пришел и говорит:

— Есть еще на свете такие глупые бабы, как ты, да и поглупей, пожалуй, тебя!

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

огда дед родился, я женился, а батьки еще на свете не было, вот как с дедом мы разживались! Было у нас десять пар волов — шесть не наших, а четыре чужих. А земли было у нас — прямо не обойдешь! Вот, бывало, прямо в хате пашем, а под лавками землю людям сдаем — с копны. А уж там никак не обойдешь, разве только что пролезешь.

Вот как посеяли мы раз просо, уродило же то просо прямо-таки на диво, так мы с дедом три стога на печи в ряд наложили. И завелись в нашем просе черви, а кот за мышами в него и забрался и как махнет раз хвостом, так все наши стога в помойницу и свалил. Мы давай тогда просо из помойницы выбирать, да в лесу на суках развешивать и сушить. И было у нас три овина: в одном мак, в другом — так, а в третьем — жердина, на чем цепы вешают. Вот как обмолотили мы просо и как вывезли его на базар, то набрали денег такой кошель большой, что прямо с мышиный хвост, да еще на четверть неполный. Что тут делать? Люди барышуют, давай и мы. Вот дед и говорит: «Купим яйца», а я говорю: «Сметану, сметана послаже будет». Накупили мы сметаны, домой возвращаемся, въехали на плотину. Глядь — чека потерялась, колесо загорелось. А я деду и говорю: «Вы тут за товаром присмотрите, а я сбегаю да чеку поищу», — мы ведь с дедом такие ловкие мастера были, что он, бывало, и чеки не вытешет, а я и готовой не вставлю. Вот кинулся я, добежал до речки, смотрю — мужик на волах едет.

— Перевезите меня, дядько.

— Садись, — говорит.

И как стали волы на другой берег выезжать, а тут беда, никак на сухое место волы не выберутся. Мужик и говорит:

— Полезай, хлопче, на дышло, а там спрыгнешь на берег, гейкнешь на волов, они и выберутся.

Я сразу же полез, выскочил на берег, вытащил из ярма приты́ку^[40], а потом уже на волов: «Гей!» Они и вышли, а мужик так в реке с возом и остался. Взял я тогда притыку и побежал. Вот, думаю, чека мне будет. Подбегаю я к деду, вижу — бежит пан и на деда: «Эй, сворачивай!» — кричит. А дед сворачивал, сворачивал, пока всю сметану в пруд не вывернул, так наша сметана, словно масло, и расплылась по воде. Давай мы тогда ее собирать, раскладывать, да на солнце сушить и как просушили сметану, то сначала было полных три кадушки, а то вышла одна, да и то неполная. Повезли мы ее на базар. Стали в одном ряду, а люди там все: «Как да как», — да и накаркали нам и третью кадушку до самого верху полную. Переехали мы в другой ряд, а там люди: «Што да што?» — да так деду полную бочку выше носа и наштокали!.. С тем мы и домой поехали. Приезжаем, а тут как раз батько родился, еще некупаный бегает. Как схвачу я тогда ведро без дна да как побегу в шинок гостям за горилкой. Пока дед гостей скликал, я и горилку принес. Окрестили мы батьку, и не на кого его нам дома оставить, и как едем в степь, то и его берем. Вот взяли его раз и остались в степи ночевать, а ночь холодная, развели мы костер, да все и уснули, а батько в середине. Просыпаемся наутро, смотрим — лежит батько недвижимо. Разглядели, видим — а ему уголек в рот вскочил, да и спалил все нутро: одно только туловище осталось.

И говорит дед:

— Вот хорошая посудина будет для засыпки зерна, мерки три влезет.

А я говорю:

— Хорошая кадушка для закваски получится.

Да и наквасили в ней свеклы.

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀

⠀⠀ ⠀⠀